Новгородские былины

Издание подготовили Ю. И. Смирнов и В. Г. Смолицкий

БЫЛИНЫ О ВАСИЛИИ БУСЛАЕВИЧЕ

1. [ПРО] ВАСИЛЬЯ БУСЛАЕВА

В славном великом Нове-граде

А и жил Буслай до девяноста лет,

С Новым-городом жил, не перечился,

Со мужики новогородскими

5 Поперек словечка не говаривал.

Живучи Буслай состарелся,

Состарелся и переставился.

После ево веку долгова

Аставалася его житье-бытье

10 И все имение дворянское,

Асталася матера вдова,

Матера Амелфа Тимофевна,

И оставалася чадо милая,

Молодой сын Василей Буслаевич.

15 Будет Васинька семи годов,

Отдавала матушка родимая,

Матера вдова Амелфа Тимофеевна,

Учить ево во грамоте,

А грамота ему в наук пошла;

20 Присадила пером ево писать,

Письмо Василью в наук пошло;

Отдавала петью́ учить церковному,

Петьё Василью в наук пошло.

А и нет у нас такова́ певца́

25 Во славном Нове-городе

Супротив Василья Буслаева.

Поводился ведь Васька Буслаевич

Со пьяницы, со безумницы,

С веселыми удалами добрыми молодцы,

30 Допьяна уже стал напиватися,

А и ходя в городе, уродует:

Которова возьмет он за руку —

Из плеча тому руку выдернет;

Которова заденет за ногу —

35 То из гузна ногу выломит;

Которова хватит поперек хребта —

Тот кричит-ревет, окарачь ползет;

Пошла-та жалоба великая.

А и мужики новогородския,

40 Посадския, богатыя,

Приносили жалобу оне великую

Матерой вдове Амелфе Тимофевне

На тово на Василья Буслаева.

А и мать-та стала ево журить-бранить,

45 Журить-бранить, ево на ум учить.

Журьба Ваське не взлюбилася,

Пошел он, Васька, во высок терем,

Садился Васька на ременчетой стул,

Писал ерлыки скоропищеты,

50 О(т) мудрости слово поставлено:

«Кто хощет пить и есть из готовова,

Валися к Ваське на широкой двор,

Тот пей и ешь готовое

И носи платье розноцветное!»

55 Россылал те ерлыки со слугой своей

На те вулицы широкия

И на те частыя переулачки.

В то же время поставил Васька чан середи двора,

Наливал чан полон зелена вина,

60 Опущал он чару в полтара ведра.

Во славном было во Нове́-граде́,

Грамоты люди шли прочитали,

Те ерлыки скоропищеты,

Пошли ко Ваське на широкой двор,

65 К тому чану зелену вину.

Вначале был Костя Новоторженин,

Пришел он, Костя, на широкой двор,

Василей тут ево опробовал:

Стал ево бити червленым вязом,

70 В половине было налито

Тяжела свинцу чебурацкова,

Весом тот вяз был во двенадцать пуд;

А бьет он Костью по буйной голове,

Стоит тут Костя не шевел(ь)нится,

75 И на буйной голове кудри не тряхнутся.

Говорил Василей сын Буслаевич:

«Гой еси ты, Костя Новоторженин,

А и будь ты мне назва́ной брат

И паче мне брата родимова!»

80 А и мало время позамешкавши,

Пришли два брата боярченка,

Лука и Мосей, дети боярские,

Пришли ко Ваське на широкой двор.

Молоды Василей сын Буслаевич

85 Тем молодцам стал радошен и веселешонек.

Пришли тут мужики Залешена,

И не смел Василей показатися к ним,

Еще тут пришло семь брато́в Сбродо́вичи,

Собиралися-соходилися

90 Тридцать молодцов без единова,

Он сам, Василей, тридцатой стал.

Какой зайдет — убьют ево,

Убьют ево, за ворота бросят,

Послышел Васинька Буслаевич

95 У мужиков новгородскиех

Канун варен, пива яшныя, —

Пошел Василей со дружинею,

Пришел во братшину в Никол(ь)шину;

«Не малу мы тебе сып платим:

100 За всякова брата по пяти рублев!»

А за себе Василей дает пятьдесят рублев,

А и тот-та староста церковной

Принимал их во братшину в Никол(ь)шину,

А и зачали оне тут канун варен пить,

105 А и те-та пива ячныя.

Молоды Василей сын Буслаевич

Бросился на царев кабак

Со своею дружиною хорабраю,

Напилися оне тут зелена вина

110 И пришли во братшину в Никол(ь)шину.

А и будет день ко вечеру,

От малова до старова

Начали уж ребята боротися,

А в ином кругу в кулаки битися;

115 От тое борьбы от ребячия,

От тово бою от кулачнова

Началася драка великая.

Молоды Василей стал драку разнимать,

А иной дурак зашел с носка,

120 Ево по уху оплел,

А и тут Василей закричал громким голосом:

«Гой еси ты, Костя Новоторженин

И Лука, Моисей, дети боярския,

Уже Ваську меня бьют!»

125 Поскокали удалы добры молодцы,

Скоро оне улицу очистели,

Прибили уже много до́ смерти,

Вдвое-втрое перековеркали,

Руки, ноги переломали, —

130 Кричат-ревут мужики посадския.

Говорит тут Василей Буслаевич:

«Гой еси вы, мужики новогородския,

Бьюсь с вами о велик заклад:

Напущаюсь я на весь Нов-город битися-дратися

135 Со всею дружиною хоробраю —

Тако вы мене с дружиною побьете Новым-городом,

Буду вам платить дани-выходы по смерть свою,

На всякой год по́ три тысячи;

А буде же я вас побью и вы мне покоритися,

140 То вам платить мне такову же дань!»

И в том-та договору руки оне подписали,

Началась у них драка-бой великая,

А и мужики новогородския

И все купцы богатыя,

145 Все оне вместе сходилися,

На млада Васютку напущалися,

И дерутся оне день до вечера.

Молоды Василей сын Буслаевич

Со своею дружиною хороброю

150 Прибили оне во Наве́-граде́,

Прибили уже много до́ смерте;

А и мужики новгородские догадалися,

Пошли оне с дорогими подарки

К матерой вдове Амелфе Тимофевне:

155 «Матера вдова Амелфа Тимофевна!

Прими у нас дороги подарочки,

Уйми свое чадо милоя

Василья Буславича!»

Матера вдова Амелфа Тимофевна

160 Принимала у них дороги подарочки,

Посылала девушку-чернавушку

По тово Василья Буслаева.

Прибежала девушка-чернавушка,

Сохватала Ваську во белы́ руки́,

165 Потащила к матушке родимыя.

Притащила Ваську на широкой двор,

А и та старуха неразмышлена

Посадила в погребы глубокия

Молода Василья Буслаева,

170 Затворяла дверьми железными,

Запирала замки булатными.

А ево дружина хоробрая

Со темя́ мужики новгородскими

Дерутся-бьются день до вечера.

175 А и та-та девушка-чернавушка

На Вольх-реку ходила по воду,

А (в)змолятся ей тут добры молодцы:

«Гой еси ты, девушка-чернавушка!

Не подай нас у дела у ратнова,

180 У тово часу смертнова!»

И тут девушка-чернавушка

Бросала она ведро кленовоя,

Брала коромысла кипарисова,

Коромыслом тем стала она помахивати

185 По тем мужикам новогородскием,

Прибила уж много до́ смерте.

И тут девка запыша́лася,

Побежала ко Василью Буслаеву,

Срывала замки булатныя,

190 Отворяла двери железные:

«А и спишь ли, Василей, или так лежишь?

Твою дружину хоробраю

Мужики новогородския

Всех прибили-переранили,

195 Булавами буйны головы пробиваны».

Ото сна Василей пробужается,

Он выскочил на широкой двор,

Не попала палица железная,

Что попала ему ось тележная,

200 Побежал Василей по Нову-городу,

По тем по широким улицам.

Стоит тут старец-пилигримишша,

На могучих плечах держит колокол,

А весом тот колокол во триста пуд,

205 Кричит тот старец-пилигримишша:

«А стой ты, Васька, не попорхивай,

Молоды глуздырь, не полетывай!

Из Волхова воды не выпити,

Во Нове́-граде людей не выбити;

210 Есть молодцов сопротив тебе,

Стоим мы, молодцы, не хвастаем!»

Говорил Василей таково слово:

«А и гой еси, старец-пилигримишша,

А и бился я о велик заклад

215 Со мужики новгородскими,

Апричь почес(т)нова мона́стыря,

Опричь тебе, старца-пилигримишша,

Во задор войду — тебе убью!»

Ударил он старца во колокол

220 А и той-та осью тележную, —

Начается старец, не шевелнится,

Заглянул он, Василей, старца под колоколом —

А и во лбе глаз уж веку нету.

Пошел Василей по Волх-реке,

225 А идет Василей по Волх-реке,

По тои Волховой по улице,

Завидели добрыя молодцы,

А ево дружина хоробрая

Молода Василья Буслаева:

230 У ясных соколов крылья отросли,

У их-та, молодцов, думушки прибыло.

Молоды Василей Буслаевич

Пришел-та молодцам на выручку.

Со темя́ мужики новогородскими

235 Он дерется-бьется день до вечера,

А уж мужики покорилися,

Покорилися и помирилися,

Понесли оне записи крепкия

К матерой вдове Амелфе Тимофевне,

240 Насыпали чашу чистова се́ребра,

А другую чашу Краснова зо́лота,

Пришли ко двору дворянскому,

Бьют челом — поклоняются:

«А сударыня матушка!

245 Принимай ты дороги подарочки,

А уйми свое чадо милая,

Молода Василья со дружиною!

А и рады мы платить

На всякой год по три тысячи,

250 На всякой год будем тебе носить

С хлебников по хлебику,

С калачников по калачику,

С молодиц повенешное,

С девиц повалешное,

255 Со всех людей со ремесленых,

Опричь попов и дьяконов».

Втапоры матера вдова Амелфа Тимофевиа

Посылала девушку-чернавушку

Привести Василья со дружиною.

260 Пошла та девушка-чернавушка,

Бежавши-та девка запыша́лася,

Нельзя пройти девки по улице:

Что полтеи́ по улице валяются

Тех мужиков новогородскиех.

265 Прибежала девушка-чернавушка,

Сохватала Василья за белы руки,

А стала ему россказавати:

«Мужики пришли новогородския,

Принесли оне дороги подарочки,

270 И принесли записи заручныя

Ко твоей сударыне матушке,

К матерой вдове Амелфе Тимофевне».

Повела девка Василья со дружиною

На тот на широкой двор,

275 Привела-та их к зелену вину,

А сели оне, молодцы, во единой круг,

Выпили ведь по чарочке зелена вина

Со тово урасу молодецкова

От мужиков новгородских.

280 Скричат тут робята зычным голосом:

«У мота и у пьяницы,

У млада Васютки Буславича,

Не упита, не уедено,

В кра́сне хо́рошо не ухо́жено,

285 А цветнова платья не уно́шено,

А увечье на век зале́зено!»

И повел их Василей обедати

К матерой вдове Амелфе Тимофеевне.

Втапоры мужики новогородския

290 Приносили Василью подарочки

Вдруг сто тысячей,

И затем у них мирова́ пошла́,

А и мужики новогородския

Покорилися и сами поклонилися.

2. ВАСИЛИЙ БУСЛАЕВ

Во славном во Нове-городе

Жил Буслаев девяносто лет;

Живучись Буславьюшко не старился,

Поперек дорожки не ставился,

5 С каменной Москвой не перечился,

С Новым-городом спору не было;

Живучись Буславьюшко преставился.

Оставалося чадо милое,

Молодой Василий сын Буславьевич.

10 И стал Васильюшко по Нову-граду похаживать

И не легкия шуточки пошучивать:

Кого хватит за руку,

Рвет руку из плеча вон;

Кого хватит за ногу,

15 Рвет ногу из ходилов вон;

Кого хватит за головушку,

Головой вертит, будто пугвицей.

И стали жалобы происходить к родной его матушке,

Ко честной вдове Емельфе Тимофеевне:

20 — Ты честна вдова, Емельфа Тимофеевна!

Унимай-ка своего чада милого,

Молодого Василья Буслаева:

Что он ходит по Нову-граду — уродует,

Шутки шутит не маленькия;

25 Кого хватит за руку,

Руку рвет из плеча вон;

Кого хватит за ногу,

Ногу рвет из ходилов вон;

Кого хватит за голову —

30 Головой вертит, будто пугвицей.

А ты не уймешь, так мы уймем!

И дождалась честна вдова Емельфа Тимофеевна

Своего чада милого,

Молодого Василья Буслаева,

35 И сама жалобнешенько расплакалась:

— Ты мое дитя, чадо милое,

Молодой Василий сын Буславьевич!

Что́ по Нову-граду ходишь ты, уродуешь?

В твои-то годы отец без порток ходил,

40 Не имел в кармане он ведь ста рублей,

А имел дружину хоробрую:

А у тебя нету братий и дружины хоробрыя,

Не с кем тебе будет поправлятися!

За эти речи Василий принимается;

45 Взял как перо да со чернилами,

И взял лист бумаги гербовыя,

И написал он писемышко,

Что «Тати-воры-разбойники ко мне на двор,

Плут-мошенник к моему двору,

50 Не работы робить деревенския,

Пить зелена вина безденежно!»

И бросал писемышко на Волхов мост.

И пошли мужики новгородчане,

И нашли это писемышко,

55 И молодой Василий сын Буслаевич

Выкатил бочку зелена вина,

Зелена вина да сорока ведер;

Наливает чару зелена вина,

Зелена вина полтора ведра,

60 И берет себе в руки черняный вяз:

— Хто подоймет чару зелена вина

В полтора ведра единой рукой,

И кто выпьет чару на единый здох,

И стерпит черненый вяз в буйну голову, —

65 Попадает ко мне в дружину хоробрую.

И пришли мужики новгородчане,

И никто не мог поднять чары единой рукой.

Идет Иванище Сильное,

И поднимает чару единой рукой,

70 И выпивает чару на единой здох;

И ударяет Василий его, Иванища,

Черняным вязом в буйну голову:

И стоит Иванище — не трёхнется,

Не трёхнется и не воро́хнется,

75 И со буйной головы колпак не воро́тится.

И тот прошел, так иной пришел,

Пришел Потанюшко Хроменькой,

И принимается за чару единой рукой,

И выпивает чару на единой здох;

80 И ударил Василий Потанюшку

Черняным вязом в буйну голову:

И стоит Потанюшко — не трёхнется,

И не трёхнется, да не воро́хнется,

И со буйной головы колпак не воро́тится.

85 И тот прошел, да иной пришел,

И идет-то Васинька Маленькой,

И принимается за чару единой рукой;

И говорит-то Василий сын Буславьевич:

— Ой же ты, Васинька Маленькой!

90 Не поднять тебе чары единой рукой,

И не выпить тебе чары на единой здох,

И не стерпеть тебе чернена́ вяза́.

Чернена вяза да в буйну голову.

Этот Васинька Маленькой

95 Плюнул да и прочь пошел:

— Ты, молодой Василий сын Буславьевич!

Не узнал ты меня да обе́зчестил!

И тот молодой Василий сын Буславьевич

Как ударит Ваську черняным вязом,

100 Черняным вязом да в буйну голову, —

Идет-то Васинька — не трёхнется,

Не трёхнется, да и не воро́хнется,

Со буйной головы колпак не воро́тится.

Говорит Василий сын Буславьевич:

105 — Разве сила у меня да не по-старому,

Либо черняной вяз служит не по-прежнему?

Увидел тут бел-горючий камешек,

Как ударит в камешек черняным вязом, —

Камень тот рассыпался.

110 И тогда зазывает Ваську хлеба-соли кушати.

И набралося тридцать удалых-добрых молодцев.

И тогда мужики новгородчана

Заводили свой почестный пир

У того Викулы у Окулова.

115 И говорит молодой Василий сын Буславьевич!

— Пойдем-те-тка, братии, в почестный пир,

К тому к Викулы к Окулову.

И пошли-то они в почестный пир

К Викулы ко Окулову.

120 И увидели мужики новгородчана,

Что идет Василий сын Буславьевич,

И заложили ворота крепко-на́крепко.

И говорит Василий сын Буславьевич:

— Ай же ты, Васинька Маленькой!

125 Вскочи-тко ты в широкий двор,

Найди-тко ветрянку маненьку,

И подними-тко ты с широка двора,

Отвори-тко вороты-те на́ пяту.

И зазови-ка меня хлеба-соли кушати.

130 И Васинька Маленькой вскочил-то в широкий двор,

И нашел ветрянку маненьку,

И подынул он с широка двора,

И заскочил он на широкий двор,

И отворил вороты-те на́ пяту,

135 И зазывал хлеба-соли кушати.

И заходил Василий сын Буславьевич,

Ко тому Викуле ко Окулову,

И садился во большом углу.

И пьют-едят да проклажаются.

140 Пьяными глазами Василий сын Буславьевич расхвастался,

Биться-драться на весь Новгород;

И ударился он об велик заклад.

Тогда пошли они со честного пиру,

И приходят они к своей матушки;

145 И спрашивает у них родна матушка:

— Каково же вас, деточки,

Во честном пиру чествовали?

Говорят они таково слово:

— Родитель ты наша матушка!

150 Больший брат наш атаманище,

Василий сын Буславьевич,

Пьяными глазами ударился об велик заклад.

Взяла его родна матушка,

Заложила в погреба глубокие.

155 Потом за утра собралися новгородчана,

И его то дружину храбрую кушаками испере́вязали

И веревками запутали.

А спит молодой Василий сын Буславьевич,

Той невзгоды не сведает.

160 И ходила его служительница

Платье мыть на реченьку на Волхову;

И приходит она к погребу,

И кричит она громким голосом:

— Молодой Василий сын Буславьевич!

165 Что ты спишь да проклажаешься,

А невзгоды-то ты своей не ведаешь?

Твоя-то дружина хоробрая, —

Кушаками головы перевязаны,

Веревками перепутаны!

170 И выскочил молодой Василий сын Буславьевич

Из того ли погреба глубокого,

Ухватил как ось-то тележную,

Да зачал по Новграду похаживать,

Да зачал той осью помахивать, —

175 И много прибил мужиков новгородчанов,

Развязал свою братию, дружину хоробрую.

Тогда мужики новгородчана

Достали старца со монастыря преугрюмова.

Старец идет да на голове колокол несет,

180 Несет колокол в девяносто пуд,

И говорит он таково слово:

— Я иду, Василью смерть несу!

Ударил Василий по колоколу —

Колокол на три четверти рассыпался;

185 Молодой Василий Буславьевич хватил старца преугрюмища,

Сшиб его под вышиночку,

Стоючись-то он и раздумался:

— Старца убить — не спасенья зались,[1]

А греха себе на душу!

190 И подхватил старца на руки:

— Поди-тко ты, старец преугрюмище, на свое место,

А в наше дело ты не суйся!

И ходит Василий Буславьевич по Нову-граду,

И ходит да народ поколачивает.

195 И городничий Фома да Родионович

Наклал злата-серебра, скатного жемчуга подарками,

И приносит к его родной матушке:

— Честна вдова Емельфа Тимофеевна!

Уговори-тка свово чада милого,

200 Василья сына Буславьевича:

Не прибьет-то он да весь Новгород.

И пошла его родна матушка

Уговаривать свово чада милого,

Взяла его за ручки за белыя:

205 — Покинь-ко ты, чадо мое милое,

Молодой Василий Буславьевич,

Укроти-тко свое сердце богатырское!

Тогда приходит молодой Василий сын Буславьевич во свои домы

И говорит он таковы слова:

210 — Ай же вы, мои братьица!

Складемся мы на лодочку

И поедем мы ко граду Иерусалиму,

Ко святой гробнице Христовой приложитися,

Святой святыне помолитися.

215 И склались молодцы-те на лодочку,

И поехали ко граду к Иерусалиму,

Ко святой гробнице Христовой приложитися.

Тогда никакая погода молодцов не сдерживает,

Против ветра едут, как сокол летит.

220 И приезжали они ко граду к Иерусалиму,

Пошли во Иордань-реку купатися;

И все купаются братия в рубашечках,

А молодой Василий Буславьевич тело́м нагим.

Идет тут женщина престарелая,

225 И проговорит она таково слово:

— Ай же, молодой Василий сын Буславьевич!

Что́ же ты купаешься нагим тело́м?

Говорит Василий таково слово:

— Ай же ты, женщина престарелая!

230 Кабы ты была на сей стороне,

Я бы тебе сделал двух мальчиков,

Двух мальчиков — двух бога́тырей!

Эта женщина плюнула, да и прочь пошла.

И сходили ко святой святыне богу помолилися,

235 Ко Христовой гробнице приложилися,

И поехали они ко своим домам.

Приезжают они ко Фавор-горе.

И увидел Василий бел-горючий камешек,

И скочил он через камешек,

240 И о камень головушкою ударился,

И тут-то Василий Буславьевич помирать зачал,

И наказывает своей братии:

— Скажите-ко, братия, родной матушке,

Что сосватался Василий на Фавор-горе

245 И женился Василий на белом-горючем камешке.

Тут-то Василий и преставился.

И похоронили Василия Буславьевича,

И поехали братия к его матушке.

И встречает-то их родная матушка:

250 — А где у вас, братия, больший брат, отоманище,

Молодой Василий сын Буславьевич?

— Сосватался, матушка, Василий на Фавор-горе,

Женился Василий на белом-горючем на камешке.

Тут-то его матушка росплакалась,

255 И собрала она свое имение-богачество,

И роздала она по божьим церквам,

По божьим церквам, по мона́стырям.

3. ВАСИЛИЙ БУСЛАЕВИЧ

Перед былиной старик рассказал, что у Буслава долго не было детей. Стоснулся Буслав, садился на бел-горюч камень, повесил буйную головушку, утупил очушки во сыру землю, думал про себя, удумливал: как бы породить ему любимое детище. Объявилась ему бабища матерая и говорила таковы слова: «Эх ты, Буслав Сеславьевич! Не мог ты дотерпеть трех месяцев, износу детищу не было бы! Ступай-ка к Авдотье Васильевны, бери за груди за белыя,... зыигрывай. Понесет она детище любимое, сильного, могучего богатыря».

Жил Буславьюшка — не старился,

Живучись, Буславьюшка преставился.

Оставалось у Буслава чадо милое,

Милое чадо рожоное,

5 Молодой Васильюшка Буславьевич.

Стал Васинька на улочку похаживать,

Не легкия шуточки пошучивать:

За руку возьмет — рука прочь,

За ногу возьмет — нога прочь;

10 А которого ударит по горбу,

Тот пойдет — сам сутулится.

И говорят мужики новгородские:

— Ай же ты, Васильюшка Буславьевич!

Тебе с эстою удачей молодецкою

15 Наквасити река будет Волхова.

Идет Василий в широкия улочки,

Не весел домой идет, не радошен,

И стречает его желанная матушка,

Честна вдова Авдотья Васильевна:

20 — Ай же ты, мое чадо милое,

Милое чадо рожоное,

Молодой Васильюшка Буславьевич!

Что идешь не весел, не радошен?

Кто же ти на улушке прио́бидел?

25 — А никто меня на улушке не обидел,

Я кого возьму за руку — рука прочь,

За ногу кого возьму — нога прочь,

А которого ударю по́ горбу,

Тот пойдет — сам сутулится.

30 А говорили мужики новгородские,

Что мне с эстою удачей молодецкою

Наквасити река будет Волхова.

И говорит мать таковы слова:

— Ай же ты, Васильюшка Буславьевич!

35 Прибирай-ка себе дружину хоробрую,

Чтоб никто ти в Нове-граде не о́бидел.

И налил Василий чашу зелена вина,

Мерой чашу полтора ведра,

Становил чашу середи двора

40 И сам ко чаше приговаривал:

— Кто эту чашу примет одной рукой

И выпьет эту чашу за единый дух,

Тот моя будет дружина хоробрая!

И садился на ременчат стул,

45 Писал скорописчатые я́рлыки;

В ярлыках Васинька прописывал:

«Зовет-жалует на почестен пир»;

Ярлычки привязывал ко стрелочкам

И стрелочки стрелял по Новуграду.

50 И пошли мужики новогородские

Из тоя из церквы из соборныя,

Стали стрелочки нахаживать,

Господа стали стрелочки просматривать:

«Зовет-жалует Василий на почестен пир».

55 И собиралися мужики новогородские уваламы,

Уваламы собиралися, переваламы,

И пошли к Василью на почестен пир.

И будут у Василья на широком на дворе,

И сами говорят таковы слова:

60 — Ай же ты, Васильюшка Буславьевич!

Мы теперь стали на твоем дворе,

Всю мы у тя еству выедим

И все напиточки у тя выпьем,

Цветно платьице повыносим,

65 Красно золото повытащим.

Этыя речи ему не слюбилися.

Выскочил Василий на широкий двор,

Хватал-то Василий черленый вяз

И зачал Василий по́ двору похаживати,

70 И зачал он вязом помахивати:

Куды махнет — туды улочка,

Перемахнет — переулочек:

И лежат-то мужики уваламы,

Уваламы лежат, переваламы,

75 Набило мужиков как погодою.

И зашел Василий в терема златоверхие:

Мало тот идет, мало новой идет

Ко Васильюшке на широкий двор.

Идет-то Костя Новоторжанин

80 Ко той ко чары зелена вина,

И брал-то чару одной рукой,

Выпил эту чару за единый дух.

Как выскочит Василий со новых сеней,

Хватал-то Василий черленый вяз,

85 Как ударил Костю-то по горбу:

Стоит-то Костя — не крянется,

На буйной головы кудри не ворохнутся.[2]

— Ай же ты, Костя Новоторжанин!

Будь моя дружина хоробрая,

90 Поди в мои палаты белокаменны.

Мало тот идет, мало ново́й идет,

Идет-то Потанюшка Хроменький

Ко Василью на широкий двор,

Ко той ко чары зелена вина.

95 Брал тое чару одной рукой

И выпил чару за единый дух.

Как выскочит Василий со новых сеней,

Хватал-то Василий черленый вяз,

Ударит Потанюшку по хромым ногам:

100 Стоит Потанюшка — не крянется,

На буйной головы кудри не ворохнутся.

— Ай же, Потанюшка Хроменький!

Будь моя дружина хоробра,

Поди в мои палаты белокаменны.

105 Мало тот идет, мало новой идет,

Идет-то Хомушка Горбатенький

Ко той ко чары зелена вина,

Брал-то чару одной рукой

И выпил чару за единый дух.

110 Того и бить не шел со новых сеней:

— Ступай-ка в палаты белокаменны

Пить нам напитки сладкие,

Ества-то есть сахарния,

А бояться нам в Нове-граде некого!

115 И прибрал Василий три дружины в Нове-граде,

И завелся у князя Новогородского почестен пир

На многих князей, на бояр,

На сильных могучих богатырей,

А молодца Василья не почествовали.

120 Говорит матери таковы слова:

— Ай же ты, государыня матушка,

Честна вдова Авдотья Васильевна!

Я пойду к князьям на почестен пир.

Возговорит Авдотья Васильевна:

125 — Ай же ты, мое чадо милое,

Милое чадо рожоное!

Званому гостю место есть,

А незваному гостю места нет.

Он, Василий, матери не слушался,

130 И взял свою дружину хоробрую

И пошел к князю на почестен пир.

У ворот не спрашивал приворотников,

У дверей не спрашивал придверников,

Прямо шел во гридню столовую.

135 Он левой ногой во гридню столовую,

А правой ногой за дубовый стол,

За дубовый стол, в большой угол,[3]

И тронулся на лавочку к пестно́-углу,

И попехнул Василий правой рукой,

140 Правой рукой и правой ногой:

Все стали гости в пестно-углу;

И тронулся на лавочку к верно́-углу,

И попехнул левой рукой, левой ногой:

Все стали гости на новых сенях.

145 Другие гости перепалися,

От страху по домам разбежалися.

И зашел Василий за дубовый стол

Со своей дружиною хороброю.

Опять все на пир собиралися,

150 Все на пиру наедалися,

Все на почестном напивалися

И все на пиру порасхвастались.

Возговорил Костя Новоторжанин:[4]

— А нечем мне-ка, Косте, похвастати:

155 Я остался от батюшки малешенек,

Малешенек остался и зеленешенек.

Разве тым, мне Косте, похвастати:

Ударить с вами о велик заклад

О буйной головы на весь на Новгород,

160 Окроме трех мона́стырей —

Спаса Преображения,

Матушки Пресвятой Богородицы,

Да еще монастыря Смоленского.

Ударили они о велик заклад,

165 И записи написали,

И руки приложили,

И головы приклонили:

— Идти Василью с утра через Волхов мост;

Хоть свалят Василья до мосту,

170 Вести на казень на смертную,

Отрубить ему буйна голова;

Хоть свалят Василья у моста,

Вести на казень на смертную,

Отрубить ему буйна голова;

175 Хоть свалят Василья посеред моста,

Вести на казень на смертную,

Отрубить ему буйна голова.

А уж как пройдет третью за́ставу,

Тожно больше делать нечего.

180 И пошел Василий со пира домой,

Не весел идет домой, не радошен,

И встречает его желанная матушка,

Честна вдова Авдотья Васильевна:

— Ай же ты, мое чадо милое,

185 Милое чадо рожоное!

Что идешь не весел, не радошен?

Говорит Васильюшка Буславьевич:

— Я ударил с мужикамы о велик заклад —

Идти с утра на Волхов мост:

190 Хоть свалят меня до моста,

Хоть свалят меня у моста,

Хоть свалят мене посеред моста,

Вести меня на казень на смертную,

Отрубить мне буйна голова.

195 А уж как пройду третью заставу,

Тожно больше делать нечего.

Как услышала Авдотья Васильевна,

Запирала в клеточку железную,

Подперла двери железныя

200 Тым ли вязом черленыим.

И налила чашу красна золота,

Другую чашу чиста серебра,

Третью чашу скатна жемчуга,

И понесла в даровья князю Новогородскому,

205 Чтобы простил сына любимого.

Говорит князь Новогородский:

— Тожно прощу, когда голову срублю!

Пошла домой Авдотья Васильевна,

Закручинилась пошла, запечалилась,

210 Рессеяла красно золото и чисто серебро

И скатен жемчуг по чисту полю,

Сама говорит таковы слова:

— Не дорого мне ни золото, ни серебро, ни скатен жемчуг,

А дорога мне буйная головушка

215 Своего сына любимого,

Молода Васильюшка Буслаева.

И спит Василий, не пробудится.

Как собирались мужики уваламы,

Уваламы собирались, переваламы,

220 С тыма шалыгамы подорожныма,

Кричат оны во всю голову:

— Ступай-ка, Василий, через Волхов мост,

Рушай-ка заветы великие!

И выскочил Хомушка Горбатенький,

225 Убил-то он силы за цело сто,

И убил-то он силы за другое сто,

Убил-то он силы за третье сто,

Убил-то он силы до пяти сот.

На смену выскочил Потанюшка Хроменький

230 И выскочил Костя Новоторжанин.

И мыла служанка, Васильева портомойница,

Платьица на реке на Волхове,

И стало у девушки коромыселко поскакивать,

Стало коромыселко помахивать,

235 Убило силы-то за цело сто,

Убило силы-то за другое сто,

Убило силы-то за третье сто,

Убило силы-то до пяти сот.

И прискочила ко клеточке железныя,

240 Сама говорит таковы слова:

— Ай же ты, Васильюшка Буславьевич!

Ты спишь, Василий, не пробудишься,

А твоя-то дружина хоробрая

Во крови ходит, по колен бродит.

245 Со сна Василий пробуждается,

А сам говорит таковы слова:

— Ай же ты, любезная моя служаночка!

Отопри-ка дверцы железныя,

Как отперла ему двери железныя.

250 Хватал Василий свой черленый вяз

И пришел к мосту ко Волховскому,

Сам говорит таковы слова:

— Ай же, любезна моя дружина хоробрая!

Поди-тко теперь опочив держать,

255 А я теперь стану с ребятамы поигрывать.

И зачал Василий по мосту похаживать,

И зачал он вязом помахивать:

Куды махнет — туды улица,

Перемахнет — переулочек.

260 И лежат-то мужики уваламы,

Уваламы лежат, переваламы,

Набило мужиков, как погодою.

И встрету идет крестовый брат,

Во руках несет шалыгу девяносто пуд.

265 А сам говорит таковы слова:

— Ай же ты, мой крестовый брателко,

Молодой курень, не попархивай,

На своего крестового брата не наскакивай!

Помнишь, как учились мы с тобой в грамоты:

270 Я над тобой был в те поры больший брат,

И нынь-то я над тобой буду больший брат.

Говорит Василий таковы слова:

— Ай же ты, мой крестовый брателко!

Тебя ли черт несет на встрету мне?

275 А у нас-то ведь дело деется:

Головамы, братец, играемся.

И ладит крестовый его брателко

Шалыгой хватить Василья в буйну голову.

Василий хватил шалыгу правой рукой,

280 И бил-то брателка левой рукой,

И пинал-то он левой ногой,

Давно у брата и души нет;

И сам говорит таковы слова:

— Нет на друга на старого,

285 На того ли на брата крестового:

Как брат пришел, по плечу ружье принес.

И пошел Василий по мосту с шалыгою.

И на встрету Васильюшку Буслаеву

Идет крестовый батюшка, Старичище Пилигримище:

290 На буйной головы колокол пудов во тысячу,

Во правой руке язык во пятьсот пудов.

Говорит Старичище Пилигримище:

— Ай же ты, мое чаделко крестовое,

Молодой курень, не попархивай,

295 На своего крестоваго батюшка не наскакивай!

И возговорит Василий Буславьевич:

— Ай же ты, мой крестовый батюшка!

Тебя ли черт несет во той поры

На своего на любимого крестничка?

300 А у нас-то ведь дело деется.

Головамы, батюшка, играемся.

И здынул шалыгу девяноста пуд,

Как хлыснул своего батюшка в буйну голову,

Так рассыпался колокол на ножевыя черенья:

305 Стоит крестный — не кренется,

Желтыя кудри не ворохнутся.

Он скочил батютику против очей его

И хлеснул-то крестного батюшка

В буйну голову промеж ясны очи:

310 И выскочили ясны очи, как пивны чаши.

И напустился тут Василий на домы на каменные.

И вышла мать Пресвятая Богородица

С того монастыря Смоленского:

— Ай же ты, Авдотья Васильевна!

315 Закличь своего чада милого,

Милого чада рожоного,

Молода Васильюшка Буслаева:

Хоть бы оставил народу на семена.

Выходила Авдотья Васильевна со новых сеней,

320 Закликала своего чада милого.

4. ВАСИЛИЙ БУСЛАЕВ

Жил Буслав в Новегороде,

Жил Буслав девяносто лет,

С Новым городом не спаривал,

Со Опсковым он не вздоривал,

5 А со матушкой Москвой не перечился.

Живучись, Буславьюшка преставился,

Оставалось у Буславья чадо милое,

Молодой Васильюшка Буслаевич.

Будет Василий семи годов,

10 Стал он по городу похаживать,

На княженецкий двор он загуливать,

Стал шутить он, пошучивать,

Шутить-то шуточки недобрые

С боярскими детьмы, с княженецкима:

15 Которого дернет за руку — рука прочь,

Которого за ногу — нога прочь,

Двух-трех вместо столкнет, без души лежат.

Приходят с жалобой от князей Новгородскиих

К пречестной вдовы Мамельфы Тимофеевны:

20 — Ай же ты, честна вдова Мамелфа Тимофеевна!

Уйми ты свое детище любимое,

Молода Васильюшка Буславьева:

Ходит он по городу, похаживает,

На княженецкий двор он загуливает,

25 Шутит он шуточки нехорошие

Со тыма детьми с боярскима,

Со боярскима детьмы, княженецкима,

Побивает смертию напрасною.

Тут честна вдова Мамелфа Тимофеевна

30 Не спускает сына гулять во Новгород,

Шутить шуточек недобрыих.

Будет Василий семнадцати лет,

Обучился Василий всяких хитростей-мудростей,

Разных наук воинскиих и рыцарскиих,

35 Ощутил в себе силушку великую

И делал себе сбрую ратнюю,

Палицу воинскую и копье мурзамецкое,

Тугой лук разрывчатый и саблю вострую.

Заводил Василий у себя почестен пир,

40 Почестен пир на двенадцать дней.

И на пиру было народа множество великое.

Тут Василий вином напоил допьяна,

Хлебом кормил он досыта,

Выбирал себе дружину хоробрую,

45 Удалыих дородних добрых молодцев,

Избирал тридцать молодцев без единого,

И распустил весь почестен пир.

Был Васильюшка Буславьевич

У князей Новгородскиих на честном пиру,

50 Напился Василий Буславьевич допьяна,

Напился Василий, порасхвастался,

И ударил о велик заклад

Со трема князьямы Новгородскима —

Выходить на мостик на Волховский

55 И биться Василью с Новым городом,

Побить всех мужиков до единого.

Проведала его государыня матушка,

Честная вдова Мамелфа Тимофеевна,

Про своего сына про Васильюшку,

60 Что на том пиру ударил о велик заклад,

Выводила своего сына любимого

Со того ли пира княженецкого,

Засадила его во погреба глубокие.

Тогда мужики новгородские

65 Делали шалыги подорожныя,

Поутру выставали ранешенько,

Выступали на мостик на Волховский.

Васильева дружина хоробрая

Выступают сопротиву их.

70 Оны билися ровно три часа:

Тыи ль мужики новгородские

Попятили дружину Васильеву,

Была его дружина попячена,

Головки шалыгамы прощелканы,

75 Руки кушакамы перевязаны,

Стоит дружина по колен в крови.

С того ль двора со вдовиного,

От честной вдовы Мамелфы Тимофеевны,

Выбегает девка дворовая,

80 Дворовая девка чернявка,

На тую на реку на Волхову

Со своима коромысламы железныма,

И видит девка чернявка

Дружинушку Васильеву попячену,

85 Головки у них шалыгамы проколочены,

Руки кушакамы перевязаны,

Стоит дружина по колен в крови.

И хватила коромыселко железное,

И начала пощелкивать мужиков новогородскиих;

90 Убила мужиков пятьсот человек.

И потом девка чернявка побег чинит,

Прибежала девка к погребу глубокому,

Сама говорит таково слово:

— Ай же ты, Васильюшка Буславьевич!

95 Спишь ты, Василий, не пробудишься,

Над собой невзгодушки не ведаешь:

На том ли на мостике на Волховском

Попячена твоя дружина хоробрая,

Головки шалыгамы прощелканы,

100 Руки кушакамы перевязаны,

Стоит дружина по колен в крови.

Тут-то Васильюшко Буславьевич

Молился ей, девке чернявке:

— Ай же ты, девка чернявка!

105 Выпусти меня с погреба глубокого,

Дам я тебе золотой казны до люби.

Отпирала она дверь у погреба глубокого,

И выпускала Василья на белый свет.

Не попало у Василья сбруи ратния,

110 Палицы воинския и копья мурзамецкого:

У того у погреба глубокого

Лежала ось тележная железная,

Долиною в две сажени печатныих,

А на вес ось та сорока пуд:

115 Хватает он тую ось железную

На свое плечо богатырское.

Говорит девке чернявке не с упадкою:

— Благодарствуешь, девка чернявка,

Что выпустила со погреба глубокого,

120 Не погубила моей дружины хоробрыя:

Я с тобой опосля рассчитаюся,

А нонь мне недосуг с тобой проклаждатися.

Приходил он ко мостику ко Волховскому,

И видит дружину хоробрую попячену,

125 Стоит дружина по колен в крови,

Головки шалыгамы прощелканы,

Платкамы руки перевязаны

И ноги кушакамы переверчены.

Говорит Васильюшка Буславьевич:

130 — Ай моя дружина хоробрая!

Вы теперь позавтракали,

Мне-ка-ва дайте пообедати.

Становил дружину на сторону,

А сам начал по мужичкам похаживать

135 И начал мужичков пощелкивать,

Осью железною помахивать:

Махнет Васильюшка — улица,

Отмахнет назад — промежуточек,

И вперед просунет — переулочек.

140 Мужиков новгородских мало ставится,

Очень редко и мало их.

Видят князья беду неминучую,

Прибьет мужиков Василий Буславьевич,

Не оставит мужиков на семена;

145 Приходят князья Новгородские,

Воевода Николай Зиновьевич,

Старшина Фома Родионович,

Ко его государыне ко матушке,

Ко честной вдовы Мамелфы Тимофеевны,

150 Сами говорят таковы слова:

— Ай же ты, честна вдова Мамелфа Тимофеевна!

Уговори, уйми свое чадо милое,

Молода Василья Буслаевича:

Укротил бы свое сердце богатырское,

155 Оставил бы мужиков хоть на семена.

Говорит Мамелфа Тимофеевна:

— Не смею я, князья Новгородские,

Унять свое чадо милое,

Укротить его сердце богатырское:

160 Сделала я вину ему великую,

Засадила его во погреба глубокие,

Есть у моего чада милого

Во том во монастыре во Сергеевом

Крестовый его батюшка Старчище Пилигримище:

165 Имеет силу нарочитую.

Попросите, князья Новгородские,

Не может ли унять мое чадо милое.

И так князья Новгородские

Приезжают к монастырю ко Сергееву

170 И просят Старчище Пилигримище,

Со великим просят с унижением:

— Ай же ты, Старчище Пилигримище!

Послужи ты нам верой-правдою,

Сходи ты на мостик на Волховский

175 Ко своему ко сыну ко крестовому,

Молодому Васильюшке Буславьеву:

Уговори его сердце богатырское,

Чтобы он оставил побоище,

Не бил бы мужиков новгородскиих,

180 Оставил бы малую часть на семена.

Старчище Пилигримище сокручается,

Сокручается он, снаряжается

Ко своему ко крестнику любимому:

Одевает Старчище кафтан в сорок пуд,

185 Колпак на голову полагает в двадцать пуд,

Клюку в руки берет в десять пуд,

И пошел ко мостику ко Волховскому

Со тыма князьмы Новогородскима.

Приходит на мостик на Волховский,

190 Прямо к ему во ясны очи,

И говорит ему таковы слова:

— Ай же ты, мое чадо крестное!

Укроти свое сердце богатырское,

Оставь мужичков хоть на семена.

195 Богатырское сердце разъярилося:

— Ай же ты, мой крестный батюшка!

Не дал я ти яичка о Христовом дни,

Дам тебе яичка о Петровом дни!

Щелкнул как крестного батюшку

200 Тою осью железною,

Железною осью сорокапудовою:

От единого удара Васильева

Крестовому батюшке славу поют.

Тут-то два князя Новогородскиих,

205 Воевода Николай Зиновьевич,

Старшина Фома Родионович,

Приходят к его государыне матушке,

Честной вдовы Мамелфы Тимофеевны,

Сами говорят таковы слова:

210 — Ай же ты, честна вдова Мамелфа Тимофеевна!

Упроси свое чадо любимое,

Укротил бы свое сердце богатырское:

Мужичков в Нове-граде редко ставится,

Убил он крестового батюшку,

215 Честного Старчища Пилигримища.

Тогда государыня его матушка,

Честная вдова Мамелфа Тимофеевна,

Одевала платьица черныя,

Одевала шубу соболиную,

220 Полагала шелом на буйну голову,

И пошла Мамелфа Тимофеевна

Унимать своего чада любимого.

То выгодно собой старушка догадалася, —

Не зашла она спереди его,

225 А зашла она позади его,

И пала на плечи на могучия:

— Ай же ты, мое чадо милое,

Молодой Васильюшко Буславьевич!

Укроти свое сердце богатырское,

230 Не сердись на государыню на матушку,

Уброси свое смертное побоище,

Оставь мужичков хоть на семена.

Тут Васильюшко Буславьевич

Опускает свои руки к сырой земле,

235 Выпадает ось железная из белых рук

На тую на мать сыру землю,

И говорит Василий Буславьевич

Своей государыне матушке:

— Ай ты, свет сударыня матушка,

240 Тая ты старушка лукавая,

Лукавая старушка, толковая!

Умела унять мою силу великую,

Зайти догадалась позади меня,

А ежели б ты зашла впереди меня,

245 То не спустил бы тебе, государыне матушке,

Убил бы за место мужика новгородского.

И тогда Васильюшка Буславьевич

Оставил тое смертное побоище,

Оставил мужиков малу часть,

250 А набил тых мужиков, что пройти нельзя.

Тут приходят князья Новогородские,

Воевода Николай Зиновьевич,

Старшина Фома Родионович,

Ко тому Васильюшку Буславьеву,

255 Пали ко Василью в резвы ноги,

Просят Василья во гостебьице,

Сами говорят таковы слова:

— Ай же ты, Васильюшка Буславьевич!

Прикажи обрать тела убитыя,

260 Предать их матери сырой земле;

Во той ли во реченьке Волхове

На целую на версту на мерную

Вода с кровью смесилася:

Без числа пластина принарублена.

265 Тут-то Васильюшка Буславьевич

Приказал обрать тела убитыя,

Не пошел к им в гостебьице:

Знал де за собой замашку великую.

А пошел в свои палаты белокаменны

270 Ко своей государыне ко матушке

Со своей дружиною со хороброю.

И жил Васильюшка в праздности,

Излечил дружинушку хоробрую

От тыих от ран кровавыих,

275 И привел дружину в прежнее здравие.

5. ВАСИЛИЙ БУСЛАЕВИЧ

А молодой Васильюшко Буславьевич

Сделал он задернул свой почестный пир,

А чтобы тут еще да всяко званье-то

А шло бы да к Василью на почестный пир.

5 Как тут-то мужики-ты новгородскии

Приходят к Васильюшку Буславьеву

А на тот-то почестный пир.

Как тот этот Васильюшко Буславьевич

А начал их встречать да ухаживать,

10 А тыих мужиков да новгородскиих.

Как взял-то он, Васильюшко, черно́й-от вяз,

Как подскочил Васильюшко к малому к упавому Потанюшке,

Как ударил он, Васильюшко, Потанюшку,

Ударил он его тут черным вязом;

15 Стоит-то тот Потанюшко, не стряхнется,

А желтыи кудёрка не сворохнутся, —

А то моя дружинушка хоробрая!

Садил его, Потанюшку, в большой угол,

А во большой угол еще за большой-от стол,

20 Кормил, поил Потанюшку до досыти,

А досыти Потанюшку да до́пьяна.

Опять-то взял Васильюшко черно́й-от вяз,

Как тут скоро́ Васильюшко подскакивал,

Ударил-то Васильюшко да Фомушку,

25 Толстого Фо́му благоуродлива;

Стоит тут Фома, да ведь не стряхнется,

Желтыи кудерка не сворохнутся, —

А то моя дружинушка хоробрая!

Садил он и Фо́му за большой-от стол,

30 За большой его стол во большо́й угол,

Кормил, поил еще он Фомушку

А досыти его и допьяна.

Роздра́жил он мужиков новгородских-тых;

Как тут ты мужики да новгородскии

35 А тут-то ведь оны да приудумали:

— А сделамте, робята, свой почестной пир,

Не позовем-то мы Василья да Буславьева.

Как тут оны Васильюшка не по́звали,

Как этот-то Васильюшко Буславьевич

40 А скоро молодец он отправляется,

Скоро ён удалый снаряжается,

А со тыма дружинамы с хоробрыма,

С малыим с упавыим с Потанюшкой,

С толсты́м еще с Фомой благоуродливым.

45 Как приходит Василей на почестной пир

А к тыим мужикам да к новгородскиим,

Воспромолвят мужики тут таково слово:

— А незваному ведь гостю зде места нет.

Говорит Василей таково слово:

50 — А завному-то гостю много чести наб,

Незваному-то гостю как и бо́г пришле.

Садился тут Василей за большой-от стол,

За большой ведь стол да во большо́й угол,

А оны ели, пили тут и кушали.

55 Как тут-то мужикам да стало зарко-то.

Да наб-то мужикам ёго концать еще,

Да того Васильюшка Буславьева,

А говорят-промолвят таково слово:

— Ай же ты Васильюшко Буславьев был!

60 Попишем-ко с тобой мы да пописи,

Поположим-ко да с тобой еще заповедь,

А с утра нам да раным ранёшенько

На тот на мосточик на Волховой,

А будём станём драться мы, ратиться

65 А мы с тобой с удалыим со молодцом,

С толстым Фомой еще с благоуродливым,

С маленьким с упавеньким Потанюшкой.

Чтобы ты с утра да был ранёшенько,

Шел бы на мосточик на Волховой

70 А со тыма с дружинамы с хоробрыма.

Как тут оны наелиси, напилиси,

Как вси оны тут накушались,

Стали тут они да пьянёшеньки,

А сделали большо тут рукобитьицо;

75 Тут-то разошлись да у́тра бы.

Прознала это дело тут Васильёва матушка,

Пало тут еще к ей известьицо,

Наб-то драться Васильюшку Буславьеву

Со своима со дружинамы с хоробрыма

80 А на тоем мосточику на Волховом.

Ну приходил Васильюшко назад домой

Ко своей ко родной ко матушке,

Ко честной вдовы к Офимье к Олександровной.

Как тут эта Васи́льёва матушка

85 Положила спать во погребы глубокии,

Замнула молодца его во по́гребы.

Как тот этот Васильюшко спать-то лег,

Прошла-то тая ночка тут темная,

Приходит-то день тут да светлыи.

90 Как ты эты дружинушки хоробрыи

Ставают-то по утру ранешенько,

Умываются да белёшенько,

А трутся-то миткалиновым полотенушком,

А знают-то, что у их е поделано.

95 Как скоро шли на мосточик на Волховой,

Как начали оны тут биться-ратиться

С тыма́-то мужикамы с новгородскима.

Как день бьются они не едаючи,

А другой-то ёны не пиваючи,

100 Отдоху молодцам не даваючи,

И третий день нача́ли-то биться тут,

Как третий день оны тут, третью ночь.

Как тут-то у дружинушки хоробрыи,

Стали у их головушки были переломаны,

105 Переломаны головушки розбитыи,

Платками тут головки перевязаны,

А кушачкамы-то были переверчены.

Как тут этот Василей сын Буславьевич

Спит он, молодец, тут проклаждается,

110 А над собой незгодушки не ведает,

Как ёго были дружины-ты хоробрыи

Прибиты у его, головки переломаны.

У его-то девка-та была придворная,

Выходит-то на реченку Волхово,

115 Выходит за водой с водоносом-то,

А смотрит на дружин-тых хоробрыих,

На малого упавого Потанюшку,

А на толста́ еще Фому благоуродлива, —

А у их все головки переломаны,

120 Платкамы-то головки переверчены,

Кушачками-то были тут перевязаны.

Как скоро тут она да скоры́м скоро

Бежала тая девка тут ко погребу,

Ударила тут она еще водоносом-тым

125 А по тому замку по булатнему;

Отпал тут замок на сыру землю,

Растворила да она дверь тут дубовую.

Прошли-то ведь тут трои суточки.

Ото сну бога́тырь пробуждается,

130 Как тот этот Василий сын Буславьевич.

Крычит-то тут ведь девка громким голосом:

— Да ах ты сын Василий е Буслаев был!

Спишь ты молодец, сам проклаждаешься,

А над собой незгодушки не ведаешь,

135 Как у твоих дружин все у хоробрыих,

У их как головушки были переломаны,

Розбитыи, платкамы перевязаны.

Как тут ото сну богатырь пробуждается,

На улицу сам он помёта́ется,

140 Как выскочил он в тонких белыих чулочиках без чоботов,

В тонкии белыи рубашки сам без пояса,

А ухва́тил-то ось тележную железную,

Бежал он на мосточик на Волховой.

Как ино тут-то он воспро́говорит:

145 — Ай мо̀и дружинушки хоробрыи!

Ай укротите вы да сердце богатырское,

Я топерь за вас нунь пороботаю,

А подьте-тко вы братцы на отдо́х-то нунь.

Как тут пошли дружинушки хоробрыи,

150 Тут они пошли да на отдох-то е.

Как начал тут Васильюшко помахивать

Той-то осью да тележной железною,

Куды махнет — тут станут да улицы,

А перемахнет — туды да переулочки.

155 Как начал тут Васильюшко робо́тати,

Как видят тут мужики, что беда пришла,

Беда-то та пришла тут неминучая,

Как тут-то ведь оны да приудумали:

— Как бы нам еще да супротивиться?

160 Как тут-то ведь оны да еще пошли, —

А был там жил еще в мана́стыри

Старчищо там жил перегримищо.

Как приходят мужики-ты новгородскии,

Клонятся самы́ ёму, молятся:

165 — Ай ты старичищо есть перегримищо!

Послушай мужиков нас новгородских ты.

Дадим те мы чашу красна золота,

А другую дадим да скачна жемчугу,

Третьюю еще да чиста серебра.

170 На то-то ведь уж он да укидается,

Позвался-то он ведь да за их пошел

А ехать-то на мосточик-тот на Волховой,

А драться со Васильюшком Буславьевым.

Навалил он колокол да двенадцать пуд,

175 Навалил он к себе да на го́лову,

А садился тут он на добра коня,

Как ехал он ко риценки Волхову,

Ко тому мосточику ко Волховску,

А заезжает на мосточик он на Волховой,

180 Сам крычит он громким голосом:

— Да ах же ты Васильюшко Буславьевич!

Малолетно ты дитя не запурхивай,

Прямоезжеей дорожки не заваливай.

Как он-то тут Васильюшко ответ держит:

185 — Да ах же ты да мой крёстный батюшко,

А старчищо ты был есть перегримищо!

Не дал ти яичко о Христови дни, —

Дак дам я ти яичко о Петрови дни.

Как скоро тут Васильюшко подскакивал,

190 Ударил-то он осью в колоко́л-то был,

А розвалился тут колокол на дви стороны;

А в других переправил ёго й в голову,

Спихнул ёго в риченку во Волхово,

Со тыим спихнул да со добрым конём.

195 Как видят мужики, что тут беда пришла,

Беда-то та пришла да неминучая,

Как тут оны опять да скоро думали,

Бежали тут к Васильёвой да матушки,

Говорят-промолвят таково слово:

200 — Да ах же ты Васильева да родна матушка,

Честна вдова Офимья Олександровна!

Повыручи от смерти безнапрасныи.

Как тут честна вдова Офимья Олександровна

Скорым скоро, скоро да скорешенько,

205 Бежала на мосточик-то на Волховой

В тонкии белыи рубашечки без пояса,

В тонки́их белых чулочичках без чоботов.

Заходила на мосточик на Волхов тот,

Скочила сзади-то к Василью на могучи́ плеча,

210 Закрычала тут она во всю голову:

— Да ах же ты дитя моё ми́лоё,

Ай же ты да чадо любимоё,

А молодой Васильюшко Буславьевич!

Ах ты меня старушеньки послушай зде,

215 А укроти ты сердцо богатырское,

Полно бить те мужиков новгородскиих,

Остав ты мужиков хоть на си́мена.

— Ай же ты моя родна матушка,

Честна вдова Офимья Олександровна!

220 Ты была ведь матушка догадлива,

А ладно ты ведь матушка удумала,

Скочила ты на плечи да сза́ди мня.

А бы в торопях есть в озарности

Убил бы тя старушку не за что-то я.

225 Да нунь же, моя матушка, послушаю,

Когда просишь ты меня добра молодца,

Я ведь нуньчу матушку послушаю.

Да укротил тут сердце богатырское,

Пошел-то он со матушкой домой-то тут.

230 А молодой Васильюшко Буславьевич,

Он ходил гулял по чисту полю,[5]

А со тыма с дружинамы с хоробрыма,

С толстым Фомой еще с благоуродливым,

А с маленьким с упавеньким Потанюшкой.

235 Как приходит молодой Василий сын Буславьевич,

Лежит-то тут уж как ведь на чистом поли

Пустая голова человическая.

Как тут этот Василий сын Буславьевич

Скоро к головы он подскакивал,

240 А своим-то он чоботом подфатывал,

Пнул он эту голову Васильюшко.

Как улетела голова тут по подоблачью,

Пала голова тут на сыру землю,

Сама она ёму тут воспровещила:

245 — Да ах же ты Василий сын Буславьевич!

Почему ж меня заразил топерь?

Лежала голова я ведь тридцать лет,

Да никто-то меня ведь не пинывал,

Да никто же как меня тут не ранивал,

250 Как ты-то ведь уж нунь пинул, заразил меня.

Как будешь ты гулять во чистом поли,

А не забудь-ко ты этого помистьица,

Пойдешь сюды да ты назад обратно бы,

Посмотри ты на меня на бессчастну головушку.

255 Как тут гулял Васильюшко в чистом поле

А со тыма с дружинамы с хоробрыма,

Находился, нагулялся там Васильюшко,

Пошел назад туды да обратно бы

Этыим путем да дорогою.

260 Приходит он к уловному тому да поместьицу,

Где та голова тут лежала-то,

Как смотрит-то еще — ведь стала тут гора каменная.

Как смотрит тут Васильюшко Буславьевич,

Как на этой горы на каменной

265 Подпись-та была подписана:

«А кто-то тут через гору перескочит,

Перескочит через гору три́ разу,

Того-то тут да ведь господь простит;

Ах кто-то ведь есть не пере́скочит,

270 Тот будет трою проклят на веку-то был».

Как тут этот Васильюшко Буславьевич, —

Разгорелось ёго сердце богатырское,

Скочил-то он через гору каменну.

Как этыи дружинушки хоробрыи,

275 А маленькой упавенькой Потанюшка

И толстый Фома благоуродливый,

Скакали-то оны да е со ра́товьём.

Как тот этот Васильюшко Буславьевич

Да скочил назад еще через гору,

280 Да скочил он, Васильюшко, назад-пят был,

Как тут-то ведь Василей сын Буславьевич

Задел как своим чоботом сафьянныим,

За тую гору да за каменну,

Поворотило как Васильюшка Буславьева

285 Внич его ведь, молодца, головушкой,

Как пал тут Василей о сыру землю,

Пришла тут Васильюшку горька́я смерть.

Как этыи дружинушки хоробрыи

Скакали они три разу́ о ратовья.

290 Как тут эты дружинушки хоробрыи

Копали тут-то яму на чистом поли,

А распростилисе с Васильюшком Буславьевым,

Спустили как тут ёго во матушку сыру землю.

Только тут Васильюшку славы поют.

6. [ВАСИЛИЙ БУСЛАЕВИЧ]

Во том славном Новегороде

Да еще жил Буслав да сын Ивановиць,

Ён жил-то тут, да преставился,

А преставился да приготовился.

5 Оставалася честна́ вдова Намельфа Тимофеевна,

Оставался Василей сын Буславёвич.

Он стал ли в Новгород похаживать,

С новгородскима ребятамы пошучивать:

Кого за руку дёрнёт — рука прочь,

10 Кого под ногу подо́пнёт, дак ноги-то нет,

За ухо-то схватит — головы не стало.

Да приносили цестно́й вдове Намельфы Тимофеевны:

— Приуйми да ты рожоно дитятко божо́но.

— Ничёго и не могу я с ним поделати,

15 Не могу я никак его растити.

Да на том на болоте на Кули́ковом,

На побоище да великоём,

Новгородьски мужики да бьются-ранятся,

Со Васильевой дружинушкой не можутся:

20 Голова да вся приломана,

Руки-ноги кушаком перевязаны.

Походил-то Василий сын Буслаевич

Да на то на болото на Кули́ково,

А на тоё побоищё великоё,

25 А взял-то Василей ось тележную.

А бежит туды девушка чернавушка

(Ихняя служаночка!)

— Брось-ко, Василиё, ось тележную,

А возьми-тко, Василей, черня́вной вяз!

Бросил Василиё ось тележную,

30 А взял-то Василей чернявной вяз,

А пришел Василиё на болото на Кули́ково,

А на тоё побоищё великоё.

Новгородьски мужики бьются-ранятся,

Со Васильёвой дружинушкой не можутся:

35 Голова-то вся приломана,

А руки-ноги кушаком перевязаны.

Ён как в сторону махнет — будет улица,

А в другую отмахнет — там переулочек,

А народ-от валится, как трава с косы.

40 — А пойдемьте за старчищем Перегрюмищем,

Да за ёго за крестным батюшком.

— Пойди ты-ко, старчище Перегрюмище,

Ты уйми-ко, ты уйми крестно дитятко, —

Не оставит ён народу нам на си́мена.

45 Налагал-от старчище Перегрюмище

На головушку колокол дак ровно со́року,

Колокольним языком подпирается,

Да ище Волков-от мостик нагибается,

Приходил-то старчище Перегрюмище

50 А на это на болото на Кули́ково,

А на тоё побоищё великоё,

Он нанес колокольнёй язык

Да на Василия Буслаевиця.

Отводил-то Васильюшко да чернявной вяз,

55 Отводил-то ён в пол-силы

И в пол-силы да пол-поры —

Пал-то старчище во сыру землю,

Раскололо у старчища буйну голову.

— Ой же ты, крестный батюшко,

60 Тебе не́ дано яичко о Христово дня,

Я дал тебе яичко о Петров день!

А сходили за его цестно́й вдовы:

— Ты уйми-ко ты рожоно дитятко,

Не оставит он народу нам на си́мена.

65 Приходила цестна́ вдова Намельфа Тимофеевна,

Не зашла она с лицька-то белого,

А зашла она с плеча с резвого,

А захватила она сыночка за плечо за могучее:

— А брось-ко ты, Василей, чернявный вяз,

70 А оставь-ко ты народу на си́мена!

— Ай же ты, цестна́ вдова Намельфа Тимофеевна,

Была роду-то ведь умного,

Отца-матери была ты разумного —

Не зашла ты с лицька белого,

75 А зашла ты с плецька резвого.

Я, кажись, убил да крестно батюшку.

Но приходит Василей сын Буслаевич,

А просил-то у родители у матушки

Ай лошадушку могучую.

80 И выходил-то Василей на широкой двор

Да выбрал себе бурушка лошадушку,

И вовла́живал да окольчуживал

Со двенадцатью подпругами железными,

А тринадцатая подпругушка

85 Не ради красы-басы,

Ради крепости да богатырскоёй.

А ёны видели добра молодца сядучи,

А не видели удалого поедучи.

А стеной ли поехал он, али воротами,

90 А не прямо через стену городо́вую

Прошла и́скопоть да тут кониная,

Подороженка да лошадиная.

Приезжал-то Василей на Фору́нь-гору.

На Форунь-горы-то лежит голова,

95 Голова-то челови́цеска.

Спустился-ко Василей с лошадушки,

Стал головушку эту попихивать.

— Не пинай ты, Василей сын Буслаевич,

Еще кто сюда не езживал,

100 А никто да отсель да не вы́езжал.

Улетела голова да под Форунь-гору.

А увидел-то Васильюшко синён камень,

Стал-то Васильюшко поскакивать:

Ён ведь раз скоцил — ён перескоцил,

105 И другой-то ён скоцил — да перескоцил.

— Но не цесть, не фала молодецька

Те перед себя да поскакивать!

Дай-ко я скацю возьму назад себя.

Как скоцил-то Василей назад себя,

110 Ай задел ён своим да черным цёботом,

Пал-то Василей да о сыру землю,

Раскололо у Василья буйну голову.

И тут-то Василию славы поют.

7. ВАСИЛИЙ БУСЛАЕВИЧ

В славном было во Нови́городе,

Жил Буслав девяносто лет,

Жил Буслав целу тысящу,

Живучи Буслав не старился,

На достали Буслав переставился,

С Новым градом не перечился,

С каменной Москвой спору не было.

Оставалоси чадо милое,

Мо́лодый Василий сын Буславьевич.

10 Стал по улицкам похаживать,

С робятами шуточки пошучивать:

Кого за руку дернет — рука с плеча,

Кого за ногу дернет — нога с колен,

Кого за голову дернет — голова с плечи вон.

15 Собиралися мужики новгородскии,

Собрались к Васильевой матушки.

— Ай же Васильева матушка,

Молодая Фетьма Тимофеевна!

Уйми свое чадо милое,

20 Молода Василия Буславьева.

А не уймешь Васильюшка Буслаева,

Будем унимать всим Новым градом,

Згоним Васильюшка под Волхово,

Пихнем Васильюшка в Волхово.

25 Тут Васильева матушка,

Молода Фетьма Тимофеевна,

Чоботы надернула на босы́ ноги,

Шубу накинула на одно плече,

Хватила свое чадо милое,

30 Хватила под правую под пазуху.

— Ай ты, Василий сын Буслаевич!

Как жил Буслав девяносто лет,

Жил Буслав целу тысящу,

Живучи, Буслав не старелся,

35 На достали Буслав переставился,

Со Новым градом не перечился,

А с каменной Москвой спору не было.

Тут Василий сын Буславьев

Завел он свой почестен пир.

40 Наку́рил Василий зелена́ вина,

Наварил Василий пива пьяного,

На белой двор бочки выкатывал,

На бочках подписи подписывал,

На вёдрах подрези подрезывал.

45 Мерой чара полтора ведра,

Весом чара полтора пуда.

— Тот поди ко мне на почестен пир,

Кто выпьет эту чару зелена вина,

Кто истерпи мой черленой вяз.

50 Как идут мужики новгородские,

Скажут: «К черту Василья и с честным пиром!»

Идет встрету маленький Потанюшко,

На правую ножку припадывает,

Он на небо поглядывает.

55 Говорят мужики новгородские:

— Не ходи, Потаня, на почестен пир!

Не выпить тебе чары зелена вина,

И не́ стерпеть вяза черленого.

Пришел-то маленький Потанюшко,

60 Пришел Потаня на почестен пир,

Хватил ён чарочку одной рукой,

Пил он чарочку одним духом.

Хлопнул Василий сын Буслаевич,

Хлопнул вязом черленыим,

65 Стоит Потанюшко, не стряхнется,

Его желтыи кудри не сворохнутся,

Спрого́ворит Василий сын Буслаевич:

— Ай же ты, маленький Потанюшка!

Поди ко мне в дружинушки в хоробрыи.

70 Тут мужики новгородские,

Заводили они почестен пир,

Наку́рили они зелена вина,

Наварили пива пьянаго.

А всех-то они на́ пир по́звали.

75 А Василия Буславьева и не по́звали.

Спроговори Василий сын Буславьевич:

— Пойду я, матушка, на почестен пир!

Спроговорит матушка родимая,

Молодая Фетьма Тимофеевна:

80 — Не ходи, Василий, на поче́стен пир!

Вси придут на пир гости званыи,

Ты при́дешь на пир незваный гость.

Спроговорит Василий сын Буслаевич:

— Пойду я, матушка, на почестен пир!

85 Куда меня посадят, я там сижу.

Что могу достать, то я ем да пью.

Пошли со дружиною на почестен пир,

Приходит Василий на почестен пир,

Крест кладет по-писаному,

90 Поклон ведет по-ученому.

— Здравствуйте, мужики новгородскии!

— Поди, Василий сын Буславьевич!

Садись, Василий, во большом углу.

Кормили тут Васильюшка до̀сыта,

95 Поили Васильюшка до́пьяна.

— Бейся, Васильюшка, во велик заклад,

Завтра идти на Волхово!

Мы станем биться всим Новым градом,

А ты двоима со дружинушкой.

100 Пошел Василий со честна́-пиру,

Приходит к матушке родимоей

Прикручинивши, припечаливши.

Спроговори матушка родимая:

— Эй же, Василий сын Буслаевич!

105 Что ты, Василий, прикручинивши,

Что ты, Василий, припечаливши?

Ведь не чарой, Василий, тебя обнесли,

Либо пьяница собака обесчестила?

Спроговори маленькой Потанюшка,

110 Его дружинушка хоробрая:

— Чарой Василия не обнесли,

И пьяница собака не обесчестила:

Ен глупым умом, хмельным ро́зумом,

Бился Василий о велик заклад:

115 Что идти с-у́тра на Волхово,

Им биться всим Новым градом,

А нам двоима со дружинушкой.

Тут молода Фетьма Тимофеевна

Чоботы надернула на босы́ ноги,

120 Шубу накинула на одно плече,

На мистку положила красна золота,

На дру́гую чистого серебра,

На третью скатного жемчуга.

Пришла она на почестен пир,

125 Крест кладет по-писаному,

Поклоны ведет по-ученому.

— Здравствуйте, мужики новгородские!

Возьмите до́роги подарочки,

Простите Василия во той вины,

130 Говорят мужики новгородские:

— Мы не во́зьмем дороги подарочки

И не простим Василия во той вины.

Хоть повладеем Васильевыма ко́нями добрыма,

Павладеем платьями цветныма!

135 Тут молодая Фетьма Тимофеевна,

Крест на лицё, да с терема́ долой.

Ударила чоботом во ли́пину,

А улетела ли́пина во задний тын,

А у них задний тын весь и россыпался,

140 Вси крыльца, перильца покосилися.

Тут Василий сын Буслаевич,

Вставал по утру ранешенько,

Пошел на Дунай реку купатися.

Иде встрету девушка чернавушка.

145 — Ай же ты, Василий сын Буслаевич!

Знал загудки загадывать,

А не знаешь ноне отгадывать:

Прибили дружину во чисто́м поли.

Тут Василий сын Буслаевич

150 Чоботы надернул на босу́ ногу,

Шубу накинул на одно плече,

Колпак накинул на одно ухо.

Хватил Василий свой черленый вяз,

Побежал Василий во чисто́ поле.

155 Идет встречу старчищо Андронищо,

Его иде крёстный батюшко,

Надет на голову Софеин колокол.

— Ай же ты, крестный батюшко!

Зачем надел на голову Софеин колокол?

160 Хлопнул крестного батюшку,

Убил старчищо Андронищо.

Прибежал Васильюшко на Волхово,

Стал по Волхову поскакивать,

Черленым вязом помахивать.

165 Куды махнет — падут улицама,

А в перехват махнет — переу́лкама.

Кистенямы головы переломаны,

Кушакамы головы перевязаны.

Бежат к Васильевой матушке,

170 — Ай же, Васильева матушка,

Молодая Фетьма Тимофеевна!

Уйми свое чадо милое,

Оставь людей хоть и на семена.

Тут Васильева матушка

175 Чоботы надернула на босы́ ноги,

Шубу накинула на одно плече,

Прибежала она на Волхово,

Хватила свое чадо милое,

Хватила под правую под пазуху.

180 — Ай же ты, Василий сын Буслаевич!

Жил Буслав девяносто лет,

Жил Буслав целу тысящу.

Живучи, Буслав не старился,

На достали Буслав переставился,

185 Со Новым градом не перечился,

С каменной Москвой спору не было.

Принесла Василья со чиста поля.

Тут Василий сын Буслаевич

Говорит он матушке родимоей:

190 — Ай же ты, матушка родимая!

Утрось я не завтракал, вечор я и не ужинал,

Дай хоть сегодня пообедати.

Спусти меня молодца в Еро́солим град,

Во святую святыню помолитися,

195 Ко Христову гробу приложитися,

Во Ердан реку окупатися.

Сделал я велико прегрешение,

Прибил много мужиков новгородскиих!

Говорит Васильева матушка,

200 Молодая Фетьма Тимофеевна:

— Не спущу тебя, Василья, во Еросолим град,

Тебе мне-ка-ва больше жива не видать.

— Ай же, матушка родимая!

Спустишь — поеду, а не спустишь — пойду.

205 Оснастили суденушко дубовое,

Со своей со дружинушкой хороброю

Сели в суденушко, поехали.

Приехали к матушке Сиво́нь горы.

Пошли на матушку Сивонь гору,

210 Пошли по матушке Сиво́нь горе,

Лежит тут кость сухоялова,

Тут Василий сын Буслаевич

Стал этой костью попинывать,

Стал этой костью полягивать.

215 Спроговори кость сухоялова

Гласом яна человеческим:

— Ты бы хоть, Василий сын Буслаевич,

Меня бы, кости, не попинывал,

Меня бы, кости, не полягивал,

220 Тебе со мной лежать во товарищах.

Плюнул Васильюшко, да прочь пошел.

— Сама спала, себи сон вид’ла.

Сели в суденушко, поехали.

Приехали оны в Еросолим град,

225 Сходили в святую святыню помолилися,

Ко Христову гробу приложилися;

Пришел Василий сын Буслаевич,

Окупался в матушке Ердань реке.

Идет та девушка чернавушка,

230 Говорит Васильюшку Буславьеву:

— Ай, Василий сын Буслаевич!

Нагим телом в Ердань реки не купаются,

Нагим телом купался сам Иисус Христос!

А кто куплется, тот жи́в не бывает.

235 Сели в суденышко, с дружинушкой поехали.

Заболела у Васильюшка буйная головушка.

Спрого́вори Василий сын Буслаевич:

— Ай, же дружинушка хоробрая!

Болит у меня буйная головушка.

240 Вечор были мы на матушке Сивонь горе,

Пошли мы с костью разбранилися,

Пошли мы с костью не простилися.

Заедем-ко на матушку Сивонь гору,

Простимся у кости сухояловой.

245 Приехали на матушку Сивонь гору,

Где лежала кость сухоялова.

Тут лежит в том месте синь камень:

В долину камень сорок сажен,

В ширину камень двадцать сажен.

250 Спрого́вори Василий сын Буслаевич:

— Ты, дружинушка, скачи в поперек камня,

А я скачу вдоль каменя;

Перескочим чере́з камень!

Скочил Васильюшко вдоль каменя,

255 Пал Васильюшко о си́нь камень.

Речён язык в головке поворотится,

Говорит дружинушке хоробрые:

— Съедешь, дружинушка хоробрая,

К моей матушке роди́моей,

260 Вели поминать Васильюшка Буслаева.

8. ВАСИЛИЙ БУСЛАЕВИЧ

А как жил Буслав да девяносто лет,

Да и зуба во рти нет,

Он со городом со Киевым на брани не было,

Со матушкой каменной Москвой да век не спаривал.

5 Оставалось у него да чадо милое,

Чадо милое, дитё любимое,

Молодой Василий сын Буславьевич.

Как был во городе Киеве великий бал почестный пир

У того у князя у Владимира,

10 Он повыкатил, князь, зелена вина да девять бочечек,

Девять бочечек да сороковочек,

Пива пьяного да й девяносто пуд.

Были на пиру воры мужики городо-Кемские,

А й тут ели, пили, порасхвастались.

15 Да и тут повыхвастал молодой Василий сын Буславьевич,

Со своей дружиной со хороброей

Побороть Васильюшку весь Киев град,

Побороть ему вся матушка каменна Москва,

Со всеми пригородкамы и со малыма.

20 Тут сделали они ведь записи крепкии,

Что завтра идти на побоище на смертное,

Биться-ратиться да й ра́ком ставиться.

Пришел Василий к матушке с честна́ пира,

Садился на брусовую белу лавочку,

25 Повесил он буйную голову

Промеж ты свои плеча да и богатырския,

Утупил он очи ясны во калинов мост.

Подходит к нему родная матушка:

— Ай же ты, молодой Василий сын Буславьевич!

30 Что же ты теперь да закручинился,

Закручинился да й запечалился?

— А же ты родна матушка!

Как же мни-ка теперь не кручиниться,

Не кручиниться да не печалиться?

35 Как я был на пиру да на почестном у князя у Владимира,

Мы там ели досыти, пили допьяна,

А й тут-то мы порасхвастались,

Я повыхвастал, что побороть мне-ка-ва весь Киев град,

Побороть мне вся каменна Москва,

40 А й каменна Москва да й хоробра Литва,

С своёй дружиной той с хороброей.

Сделали мы записи крепкие

С мужиками городо-Кемскима,

Чтоб побороть мне весь Киев град,

45 Вся матушка каменна Москва,

Со всеми пригородкамы и со малыма.

Завтро идти мне, матушка, на побоище короткое,

Биться и ратиться,

На коне придется дыбом ставиться.

50 Тут Василья родна матушка

Поила питием да забудущиим,

Свела Василья в теплу ложню спать.

Да спит Василий, не прохватится,

Не прохватится да й не пробудится;

55 Там по записи да й дело делают,

Его вся дружина-то в крови стоит.

Тут была-то у Васильюшка девушка дворовая;

Ведеречько было у ней дубовое,

Коромысельцо было у ней кленовое,

60 Носила она Василью воду свежую,

Тут носила она Василью водушку,

Сама говорит да таковы слова:

— Ай же ты, молодец Василий Буславьевич!

Хорошо-то тебе было хвастать на пиру да на почестном,

65 Как нынче-то тебя в пору́ не знать,

Твоя вся дружина-та в крови стоит.

Как тут Васильюшко прохватится,

Схватился он за платьица та цветныи,

За все-то ты копья да долгомерные,

70 За сабли, за тесаки за лемтячныи,

Схватился-то ведь он да и за добра коня,

Тут все у матушки да приобряжено,

Да добрый конь-то ведь спущен на поле.

Ен в одных чулочках да шелковыих,

75 Повыскочил Василюшко да й на широкий двор,

Да й повыхватил Васильюшко тележну ось,

Тут пошел Васильюшко поскакивать,

На все стороны тележной осью-то помахивать:

Да й рукой махнет — падет улица,

80 Другой махнет — падет переулочек.

Тут скакал Васильюшко, поскакивал,

Да и махал Васильюшко, помахивал.

Тут видит его дядька, крестный батюшко,

Что силы уж стало мало ставиться,

85 Подскочил его дядька, крестный батюшко,

Ен на ту башну да й колокольнюю,

Ен сорвал колокол до девяносто пуд,

Надел он себе на головушку,

Идет-то он да на Обухов мост

90 Колокольным языком-то он подпирается,

Обухов мост да нагибается;

И он сам говорит да таковы слова:

— Пурха́л-то ясный сокол, ну да й до́пурхал,

Ходил-то добрый молодец, ну да й до́ходил!

95 Как был тот Васильюшко восте́р собой;

Подскочил он плечком под колокол,

Спихнул он дядьку крестного батюшку под Обухов мост;

Да й как был Васильюшко востер собой,

Вернулся тут Васильюшка да под Обухов мост,

100 Да там-то уж дядьки крестного батюшки и живого нет,

Да повыхватил он, Васильюшко, язык тот колокольный,

Он бьет-то дядьку крестного батюшку между уши:

— Вот-ти, вот теби яичко, крестный батюшко!

Не дано теби яичко о Христова дни,

105 Ты прими-тко мое яичко о Петрова дни!

Повыскочил Васильюшка да и на Обухов мост.

Тут еще пошел Васильюшко да поскакивать,

Сам он говорит да таковы слова:

— Тут-то Васильюшку червленый вяз,

110 Червленый вяз, копье долгомерное,

Тут-то и сабля острая и палица военная!

Пошел-то тут Васильюшко поскакивать,

На вси стороны языком колокольниим помахивать;

Скакал Васильюшко, поскакивал,

115 На все стороны языком тым помахивал,

Как силушка-то стала мала ставиться.

Владимир, князь столен-киевский,

Бежал-то к его родной матушке,

Перепро́сит он да е́го матушку,

120 Идет ли тут честна́ вдова,

Берет его за плечка за могучии,

Сама говорит да таковы слова:

— Ай же ты, рожоно мое дитятко,

Молодой Васильюшко сын Буславьевич!

125 Уходи-тко свои плечушка могучии,

Укрепи сердечушко ретивое!

— Спасибо тебе, родна матушка,

Что ты сзади́ пришла!

Как бы спереди пришла,

130 Так там же ты бы й была;

Расходились мои плечушки могучии,

Разгорелось-то сердечушко ретивое,

Белый свет в глазах да помятушился.

Берет его за ручки-ты за белыя

135 Ведет его в свои покои во любимыя,

Стала она его кормить-поить,

Да стали они жить да быть, да все добро творить.

9. [ВАСИЛИЙ БУСЛАЕВИЧ]

Во том-то во городи во Киеви

Жила-была честна́ вдова Мамельфа Тимофеевна,

У ней сын-то был Василей сын Буслафьевич.

Как стал-то он во Новгород поежживать,

5 С новгородскими ребятами поигрывать,

Кого за руку хватит — рука из плеч,

Кого под ногу пнет — нога-от прочь.

Говорят же мужики новгородские:

— Ай же ты, Василий сын Буслафьевич,

10 Да ты побьемся-ко с нами о велик залог:

Уж ты можь ли побить наш Новгород,

Не оставить народу нунь на си́мена?

Говорит же Василий сын Буслафьевич:

— Да уж вы дайте дружинушку храбрую

15 Да я возьмусь побить ваш весь Новгород!

Как узнала ето да ро́дна матушка,

Да приходила она да тут во Новгород,

Да захватила за рученьки за белые,

Провела его в полату белокаменну,

20 Да напоила напиточкамы пьяныма,

Повалила на кроваточку кисо́вую,

Да вот на тую периночку пухо́вую.

Да уж спит ли Василей, не пробудитсе,

От крепкого сну да не прохватитсе.

25 А на том же болоте на Кули́ковом,

А на том же побоище великоем,

Да новгородьськи мужики бьютсе-ранятсе,

А вси оны с дружинушкой хороброей.

Да уж как девушка была чернавушка,

30 Да чернавоцька девушка была служаноцька,

Говорит же она да таковы слова:

— Да уж ай же ты, Василей сын Буслафьевич,

Да что ты, Василей, не пробудишьсе,

Да уж от крепкого сну да не прохватишьсе?

35 А на том ли болоте да на Кули́ковом,

Да что на том побоище великоем,

Да новгородски мужики да бьютсе-ранятсе

Да со твоей ли дружинушкой хороброей.

Что у ваших да у дружинушки

40 А было-то головушка переломана,

А руки, ноги кушаками перевязаны.

Как скоцил Василей на резвы́ ноги́,

Как бросал, обувал чоботы на босу́ ногу́,

Кофтанишко, шляпочку одевал на одно ухо́,

45 Шубоньку одевал на одно плечо.

Воротцы дубовые выставил

Да железны решетки выломил,

Выходил же Васильюшко да на белой двор.

Да не попал ему свой червянный вяз,

50 А попала ему да ось и тележная,

Да как хватил Василей ось и тележную,

Побежал он на болото на Кули́ково,

Да что на тое побо́ищё великое.

Да девочка бежит чернавочка,

55 Что чернавочка-служаночка

Да несет она Василью свой червянной вяз.

— Уж ты на же свой червянной вяз,

Да уж ты брось-ко возьми ось и тележную.

Затреска́лась вся земля да и поселенная,

60 И побежал уж тут Васильюшко

Да что на то болото на Кули́ково,

Да на то побо́ищё великое.

Уж как стал же Василей попахивать,

Уж как он стал (по) народу — цела улиця,

65 Да в другу махнёт — дак переулочек,

А народ валит, как травы́ с косы́.

А говорят мужики да новгородские

А к его же идти к хрёстну батюшку,

Да все же оны цело́м да поклонялисы:

70 — Молодой же старчище Елизарище,

Да ты вуйми да своего да крёсно дитятка!

Да как справляетсе да одеваетсе

Молодой старчище Елизарище,

А на головку берет шляпку сорок пудов.

75 А колокольный-от язык да двадцати пяти.

А как идет-то старчище да нахмуряетсе,

А что о Волхов мост да нагибаетсе.

Как увидел Василей сын Буслафьевич

Да своего-то он да ро́дна хрёстнушка:

80 — Ай же ты, да хрёстной батюшко,

Да тебе не давал яицько о Христова дни,

Дам я тебе яицько о Петрова дни!

Замахнулся Василей да с полу́ силы́.

Да с полу́ силы́ да с молодецькою, —

85 Да колокол на голове не шатнетсе,

Да золоцёным кудёрышкам не стрязнутсе.

Посидел Василей сын Буслафьевич

Да замахнулсе да тут со всей силой,

Да он со всей поры, —

90 Колокол на голове рассыпалсе,

А буйна-то головка раскололасе.

Да как нацял-то Васильюшко помахивать,

Говорят-то мужики новгородские:

— Да он побьет да весь и наш Но́вый-горо́д.

95 Да не оставит народушку да на семена.

Да не наб ли идти да к его матушке,

Да к честной вдове Мамельфе Тимофеевне!

Все оны цело́м да поклонялисе:

— Да уж ты, матушка да ты добротушка,

100 Да ты уйми-ка ро́дна дитятка,

Да он побьет да наш и весь Но́вый-горо́д,

Да не оставит народу нам на си́мена!

Да что приходит его да ро́дна матушка,

Да что на то́е болото на Кули́ково,

105 Да что на то́е на болото великое,

Как не смела идти она спереди,

Да заходила она да его по́зади,

Да захватила за рученьки за белые,

Привела она в полаты белокаменны.

110 Выходил Васильюшка на белый двор,[6]

Да выбирал Василей сибе Бурушка,

Сибе Буруш(ы)ка, сибе Косматушка,

Да как стал же Бурушка обседлывать,

Как добра́ коня да он обтачивать.

115 Застегал он подпругамы двенадцатью,

Да что двенадцатью подпругами да продольныма.

Да как видли добра мо́лодца седучи,

Да как не видели его поедучи.

Он хоромамы ли ехал ли, воротами,

120 На ведь прямо через стену городо́вую,

Приежжал ведь Василей на Поло́нь-гору́,

Да там лежит голова да целовецеска,

Да говорит она Васе́лью таковы слова:

— Уж ты ай же, Василей сын Буслафьевич,

125 Ты приехал сюда вот не зачем-то,

Кто приежживал — да не уежживал,

А не уехать тибе да до́бру мо́лодцу!

Рассердил(ы)се Василей сын Буслафьевиць

Да уж как пнул Василей в эту голову,

130 Да покатилась голова да целовецеска...

Доехал до горючего камешка, стал он через камешек поскакивать, попрыгивать. Раз перескоцил — недоскоцил. Второй — перескоцил. «Лучше буду позад себя». Как тут скоцил и разбился. Тут же Василью и славы поют.

10. ВАСИЛИЙ БУСЛАЕВИЧ

И жил-то Буславьюшко сто годов,

И жил-то Буславьюшко, не старелся,

И теперь-то Буславьюшко преставился.

Оставалось у Буславья чадо милое,

5 И премладые Вася Буславьевич.

И стал-то ли Васенька конём владать,

Конём-то владать и копьем шурмовать.

И стал-то Вася по улки похаживать,

И нелёккие шутки пошучивать,

10 И нелёккие шутки непомерные:

Ково за руку хватит — ручку выдернё,

Ково под ногу пнё — ножку выпинывал,

Ково в голову ударит — и в смерть убьёт.

И тут ли новгородские староста

15 И приносит великие жалобы

И к той ли вдовы благочестивые,

И премлады Амельфы Тимофеевны:

— Ай же ты вдова благочестивая

И премлада Амельфа Тимофеевна!

20 Уйми своево чада милово,

И премладова Васю Буславьева,

И много обидушку делаё.

У тово ли новгородского старосты

И хорош был заведен почестной пир

25 И на сильни могучи богатыри,

И на все поляници удалые,

И да на все на добрые молодцы.

И как все на пиру напивалися,

И как все на пиру наедалися,

30 И все на пиру пьяны-веселы,

И все на пиру поросхвастались.

И которой-то хвастат добрым конем,

И которой-то хвастат золотой казной,

И безумной похвастал молодой женой.

35 И сидит-то Василий Буславьевич

И ничем-то Василий не хвастает.

И говорит-то новгородские староста:

— И что ты, Василей Буславьевич,

И что ты ничем не похвастаешь?

40 — И чем мне-ка, братцы, похвастати?

Да нету у меня ведь добрых коней,

И нету у мня золотой казны,

И нету у мня молодой жены;

И похвастаю силой могучие,

45 Идти-то ведь биться-драться на весь Новый град

И с тем ли новгородскием старостой.

И тут-то ли они записи записывали

И к записям белы ручки прикладали,

И заутра-то идти да на Волхов мост

50 И биться-то драться со Новым градом,

И с тем ли новгородскием старостой.

И приезжает Василей к своей матушки,

И премлады Амельфы Тимофеевны,

Он не весёл приезжает, не радошён.

55 Говорила ему родна матушка,

Премлада Амельфа Тимофеевна:

— И что ты ли Вася Буславьевич,

Али что ты не весел, не радошён?

Али место тебе было не по разуму,

60 Али цара тебе не рядо́м дошла,

Али безумьица тобой осмеяласе?

— Ай ты же ро́дная матушка!

И место-то было по разуму,

И цара та мне ведь рядом дошла,

65 И безумьица мной не осмеяласе.

И как все на пиру напивалисе,

И как все на пиру наедалисе,

И все на пиру поросхвастались:

Которой-то хвастат добрым конём,

70 А которой-то фастат золотой казной,

И безумной пофастал молодой женой.

Я похвастал-то силой могучие

Идти-то биться-драться на весь Новый град,

И с тем ли новгородскием старостой.

75 И повела ево да и во чисто полё,

И садила ево во темной погрёб,

И темной-от погрёб сорока сажон,

И навалила плиту ровно сто пудов,

И наклала кису злата серебра,

80 И другую наклала скатня жемчуга,

И понесла-то великие даровья

И тому ли новгородскому старосты.

— А й же новгорочкие староста!

И прими-ко великие даровья,

85 И отмени-ко моего чада милова,

И премладаго Васю Буславьева,

От тово ли побоища кровавого.

И говорил-то новгорочкие староста:

— А й же ты вдова благочестивая,

90 Премлада Амельфа Тимофеевна!

Не дорого ни злато, ни серебро,

И не дорого ни скатниё жемчуго,

Тольки до́рога похвальба молодецкая,

И были дружины хоробрые,

95 И были слуги, были верные,

Слуги верные и неизменные,

И пошли оны да и на Волхов мост

И биться-то драться с Новым-градом,

И с тем ли новгорочкием старостой.

100 Оны билися ровно три ведь дня,

И эта-то девка чернавушка

И выходила на Дунай-реку,

И увидала это побоищо кровавое,

И эте ево слуги верные,

105 И стоят оны и по колен в руды,

И буйны головки проломаны,

И платками головки повязаны.

И тут-то ли девка чернавушка,

И тут-то она слезно всплакала,

110 И приходила она да и во чисто полё,

И во чисто полё да и во темной погрёб,

И говорила она таково слово:

— А й же ты, Вася Буславьевич!

И спишь ли ты, Вася, просыпаешься,

115 И над собой ты незгодушки не ведаёшь,

И твои-то слуги верные,

И стоят оны да по колен в руды,

И буйны головки проломаны,

И платками головки повязаны.

120 И скидывала эту плиту ровно сто пудов,

И выпущала Василья на святую Русь.

И выходил-то ли Вася на святую Русь,

И не попало оружьицо звериноё,

И не попало копьё бурзомецкоё,

125 И ратовьё да девяти сажён,

И попала оси́ща тележная.

И пошел-то ли Вася на Волхов мост,

И на то ли кроваво побоищо,

И начал-то Вася помахивать.

130 А куды-то махнёт — улица́ падё,

И повымахнёт — дак переулочёк.

И прибил-то народу и сметы нет.

И тот ли новгорочкие староста

И наклал-то кису злата серебра,

135 И другую наклал скатня жемчуга,

И понёс-то великие да́ровья

И той ли вдовы благочестивые

И премлады Амельфы Тимофеевной.

— А й же ты вдова благочестивая!

140 И уйми своего чада милого,

И премладаго Васю Буславьева,

И оставь хошь народу на симена.

И говорила ему родна матушка,

И премлада Амельфа Тимофеевна:

145 — А й же ты Василей Буславьевич!

И окроти своё сердцо богатырскоё,

И оставь хошь народу на симена.

11. ВАСИЛИЙ БУСЛАЕВ

Жил-был Буславин девяносто лет,

А с Новым городом не спа́ривал.

Оставалось у Буслая едино́ чадо,

А премла́денький Вася Буслаевич.

5 Говорила Василью ро́дна матушка:

— Ай ты, Вася, Вася Буслаевич,

Я слыхала от людей, Вася, старыих,

А накупи, Вася, зелена вина,

Навари, Вася, пива пьяного,

10 Выкати две бочки посере́дь двора,

А напой мужиков, Вася, до́пьяна,

Чтобы жили мужики, лиха́ не думали.

А послушал Вася матушки,

А накупил Вася зелена вина,

15 Наварил Василий пива пьяного,

Еще выкатил две бочки посере́дь двора.

А берет Вася дубину черне́ныя,

А идет Вася по городу, покрыкиват:

— А слушайте, мужики новгородские,

20 А ступайте к Василью на поцесный пир,

А вина-то пить его безденежно!

А справлялись мужики скоро-наскоро,

А идут мужики, сами говорят:

— У Васьки у Буславьева

25 Все припьем да и прикушаем,

Золоту казну повытащим,

А еще цветно платьице повытаскам!

А захо́дя к Василью на широкий двор.

А берет Василий дубину черненыя,

30 А кого бьё Вася по́ боку,

А иного бьё да по́ уху,

Иного бьё по резвы́м ногам.

А какой со двора лёжко́м пловё,

А другой идё на кара́тышках,

35 И пошли мужики, сами говоря́:

— У Васьки у Буславьева,

А не спито у Василья, не съи́дёно,

Ай себе только уви́цьё зави́дёно!

Стоит один — не трё́хнется,

40 Один волос не воро́хнется:

— Одни грамоты учились,

Один тебя, Вася, оба́ивал...

12. ПРОСТОНАРОДНАЯ СКАЗКА

Василей-от да Буславьевиць,

И Фома-то биў да Радиовоновиць,

И Омельфа-та да Тимофиёвна;

Родила она да своего цяда,

5 Цяда милова Василья Буславьева.

У людей-ту девети годов,

У её мальцик девети недиль,

Зацяў на улоцку похаживать,

И с робятками поигрывать;

10 Ково за руку возмёт,

Руку оторвёт,

Ково за ногу ухватит,

Ногу выдернёт,

Ково за голову огребёт,

15 Голову отвернёт.

Это дело было в Нове-городе,

Мужики-ти все новогородскиё,

Все и старосты новогородскиё

С жалобам пошли

20 К ево матушке:

— Гой еси, наша матушка,

Омельфа да Тимофиёвна,

Унимай-ко ты свово цяда,

Цяда милова;

25 Он не ладно да дело делаёт,

Не в порядке жо он и шутки шутит;

Он играў жо бы с бородатыми

И с безбородыми.

Василью это слово полюбилося,

30 Он и стаў на улоцку похаживать,

Он с робятками нацяў поигрывать;

Ково за руку возмёт,

Руку оторвёт,

Ково за ногу возмёт,

35 Ногу отвернёт;

Ково за бороду сгребёт,

Бороду выдернёт.

Мужики-ти все новогородскиё,

Все и старосты новогородскиё

40 С жалобам пошли

К ево матушке:

— Уж ты гой еси, наша матушка!

Унимай-ко ты своево цяда,

Он не ладно жо депо делаёт,

45 Не в порядке и шутки шутит;

Как досюдова было досёлева еще

И жиў-то быў ево батюшко,

Он держаў-то пиво пьяноё,

Он сидеў жо вино зелёноё.

50 Василью это слово полюбилося,

Он и выкатиў цаны сороковиныё,

Он и клаў заветы не малыё,

Опустиў цашу сороковиную:

— Ужо хто эту одной рукой

55 Цашу выцерпнёт,

На один дух и выпиёт,

Ужо тот жо мой и друг и брат.

Как из улоцки да из Конероцки,

Выходили тут три молоцика;

60 Одно рукой цашу церпали,

На один дух и выпивали всё.

Говориў жо Василей Буславьевиць

Таковы слова:

— Стойтё, мои дружья-братья,

65 Ужо сможётё ли с мой цернельской вяз?

Как он хватит жо их

Да вязом по боку, —

Тут робятушки и повалилисё.

Как из улоцки да из Конероцки,

70 Выходило тут семь молоциков;

Оне одной рукой цяшу церпали,

На один дух и выпивали всё.

Говориў жо Василей Буславьевиць

Таковы слова:

75 — Стоитё-ко, мои дружья-братья,

Сможётё ли с мой цернельской вяз?

Как он ухватит их

Да вязом по боку, —

Тут стоят робятка, не ворохнуца.

80 Он и прибраў их трицать молоцёв.

Как у кнезя было у Кутусова,

Собираўся тут пир на веселе;

Зазываёт он кнезей, бояр,

Он господ, хрестьян

85 И купчей, мещан.

Он не позваў жо Василья Буславьёва.

Говориў жо Василей Буславьевиць

Таковы слова своёй матушке:

— Моя матушка, я безо зву пойду.

90 Пришёў жо Василей Буславьевиць,

Под окошецком он не стукавши,

Пришеў жо в избу, богу не моливши;

Ужо пир-от идёт да во полупире,

И стол-от идёт во полустоле.

95 Ево мистецком не обсадили,

Василья цяроцкой не обносили,

Посадили ево за передней стоў,

Все кнезья, бояра порасхвастались;

Кто похвастаёт молодой жёной,

100 Иной похвастаёт золотой казной,

Иной похвастаёт конями добрыми,

Иной похвастаёт слугами верными.

— Ужо що жо ты, Василей Буславьевиць,

Ты ницем жо да и не похвастаёшь?

105 У тебя ли нетотка золоты казны?

У тебя ли нетотка коней добрыих?

У тебя ли нетотка слуг верныих?

Василей сглупа это слово вымолвиў:

— Я похвастаю да на Поцять-реку,

110 На Поцять-реку я бится, дратися

Да с Новым-городом,

Окроме старца да Волотоманца.

И пришоў жо да Василей Буславьевиць

К своёй матушке,

115 Повисиў он свою буйну голову,

Он потупя жо да свои ясны оци.

— Ужо що жо ты, моё дитятко,

Припецялиўсё?

Тебя местецком-ту да видно обсадили,

120 Либо цяроцкой-ту тебя обносили?

— Уж ты гой еси, моя матушка!

Меня местом-ту не обсадили,

И цяроцкой-ту не обносили;

Я похвастаў да на Поцят-реку,

125 На Поцят-реку да битца, дратися

С Новым-городом,

Оприць старця да Волотоманця.

И взяла жо да ево матушка,

Заперла она да в погреба глубокиё,

130 За деветь дверей да за золезныих,

За деветь замков да за немецкиих.

Мужики-ти пришли новогородскиё

Да и старосты новогородскиё:

— Уж ты гой еси, наша матушка!

135 Ты подай-ко нам да своево цяда,

Цяда милово!

— Вы не троньте-ко да моево цяда,

Он сглупа это слово вымоўиў,

Да вы беритё-ко золоты казны

140 Сколько надобно.

— Не дорога нам твоя золота казна,

Дорога голоўка богатырская.

Как из улоцки да из Конероцки

Выходила тут девка Цернавка,

145 И идёт она мимо погребов глубокиих,

Говорит она таковы слова:

— Ужо що жо, Василей Буславьевиць,

Сидишь дома опочигаешься?

Как твои-то да веть и дружья-братья

150 Поколен оне во крове стоят,

Все головушки да испроломаны.

Как он хватит жо да двери о двери, —

Все он двери тут исприваляў,

Все замоцки да исприломаў;

155 Прибежаў он на Поцят-реку,

И забыў он дома свой цернельской вяз.

Тут стояла корета орлёная,

Он и выхватиў жо ось дубовую:

— Ужо стойтё-ко, да мои дружья-братья!

160 Ужо я за вас да поработаю!

Как он махнёт, так народу улиця,

Хоть размахнёт, так с переуўками.

Мужики-ти да новгородскиё

И пошли оне да по старця Волотоманця;

165 И ведут оне старця Волотоманця,

И несет старец Волотоманец

На головушке он колокоў соборно-ёт.

Говориў жо старец Волотоманец:

— Ужо що у вас да за багатырек?

170 Ужо прежде такиих не было

И после ево да не останеца;

Ужо жиў-то быў ево батюшко,

Да и всё мы на ём воду возили,

Воду возили, да как на мерине.

175 Василей удариў жо да старца в голову, —

И покатиўся старець да в Опоцять-реку,

И пришла жо тут ево матушка,

Да ухватила она за резвы ноги:

— Уж стой-ко, да моё дитятко!

180 Ты остаў людей да хоть на симяна,

Ты на симяна да хоть для разводу.

— Ужо ладно да ты, моя матушка,

Хоть ты сзади зашла!

Спереди зашла, так в азарях-то бы

185 И тебя убил невзначай.

Он стаў по бярежку похаживать,

Он богатырские головушки попинывать.

— Не пинай-ко да ты, Василей Буславьевиць,

Будешь этта-ка ты с нам лежать.

190 Он и стаў жо да Василей Буславьевиць

На камешёк да он поскакивать.

Он сзади скочил

Да он и сшиб свою буйну голову.

13. ВАСИЛИЙ БУСЛАЕВ В НОВГОРОДЕ

...Сидел Василей сын Буслаевич,

Они пили-де, ели потешалися,

О полу-де пира, да прирасспорили;

Ударилса Василей сын Буслаевич,

5 Ударилса Василей о велик заклад,

Битьсэ бы, драться с Новым-городом,

Оприч Онтоньева монастыря,

Задор возьмёт дак и с Онтоньевым.

Говорит ему матушка родимая:

10 — Ты ой моё цядо ныньче милое,

Ты бладой Василей сын Буслаевич!

Да жил-де Буслав да девяносто лет,

Не имел-де Буслав девяти другов,

Имел Буслав дак он три друга,

15 Да три-то друга, да три названныя,

У тя, моё цядо, не единого.

Втапоры Василей сын Буслаевич,

Устроил-то щан да середи двора,

Спустил он ведь чашу полтора ведра;

20 Да втапоры Василей сын Буслаевич,

Садилса Василей на ремещат стул,

Писал ерлыки, да скоры грамотки,

Метал по дорогам прямоезжиим;

Да шли бы, брели бы к Ваське на двор,

25 К молодому Ваське Буслаевичу,

Братчину пить бы медовую,

Деньги платить бы единому мне-ка-ва,

Ножики доржать-то переменныя

Из того из Нова-города,

30 Из того бою кулачного,

Идут-то шильники, мыльники, игольники,

Всякия люди недобрыя,

На пир они шли, дак уж радовались,

С пиру пошли, дак нынь заплакали:

35 — Да у вора у Васьки Буслаева,

Не упито было, не уедено,

Красно-хорошо было не ухожено,

Только на век увечья залезено.

Из того из Нова-города,

40 Из того бою кулацьного,

Идёт-то ведь Костя Новоторженин,

Да будёт-то Костя середи двора,

Говорит Василей сын Буслаевич:

— Не признеть тебе чаша единой рукой,

45 Не выпить тё мед да единым духом,

Не снести тебе удару богатырского.

Берёт-то ведь Костя единой рукой,

Выпиваёт-то мёд да единым духом;

Машот Василей черлёным везом

50 По его по буйной по головы;

Стоит молодеч, да не ворохнетче,

На го́ловы кудерцы не трехнутче,

Чело́м он ударил, да ведь вон пошел:

— Да будь ты мне, Васенькя, названой брат.

55 Говорит-то Василей сын Буслаевич:

— Да паче ты брата родимого.

Из того-де из Нова-города,

Как из того бою кулачного,

Да будёт тут нынь как Фома толстой,

60 Фома-то толстой, сам ремесленной,

Да будёт Фома и середи двора,

Берёт-то ведь чашу единой рукой,

Выпивает-то мёда единым духом;

Да машот Василей черленым везом

65 Да по его буйной по головы;

Стоит молодец, не ворохнетче,

На головы его кудерцы не трехнутче,

Челом он ударил, сам и вон пошел:

— Да будь ты мне, Васенька, названой брат.

70 Говорит-то Василей сын Буслаевич:

— Да паче ты брата мне родимого.

Из того-де из Нова-города,

Как из того бою кулачного

Идёт-то Потанюшка хроминькёй,

75 На одну ножку Потанюшка припадываёт,

На другу ножку Потанюшка прихрамываёт,

Костылём бы Потаня подпирается,

Ко двору-то Потаня приближаится,

Да будёт Потаня середи двора,

80 Берёт-то Потаня чашу единой рукой,

Выпиваёт-то мед да единым духом;

Да машот Василей черлёным везом,

По его по буйной по головы;

Стоит молодец, не ворохнетче,

85 На головы кудерцы не трехнутче,

Челом он ударил да и вон пошел:

— Да будь ты мне, Васенькя, названой брат

Говорит-то Василей сын Буслаевич:

— Да паче ты брата мне родимого.

90 На том бы пошли да вот во Новгород,

Пришли-то ко стены городовоей,

Говорит-то Василей сын Буслаевич:

— Ищэ хто из нас, братцы, на ножку легок?

Да Потанюшка у нас на ножку легок,

95 Скакал через стену городовую,

Роздергивал решеточки железныя,

Отворил ворота да городовыя;

Запустили свою дружинушку хоробрую,

Да Костя прошел да тысяцю убил,

100 Фома-то прошел, дак нынь другу-ту убил,

А Василей сын Буслаевич

Вперёд-де махнёт, дак лежит улича,

А назад отмахнёт — с переулками.

Кабы видят мужики да новгорожана,

105 Они видят себе да неминучую,

Побежали к Васильевой матушки:

— Ты ой есь, Васильева матушка,

Чесна вдова Омельфа Тимофеевна!

Уйми своя чада нонь любимого,

110 Оставь бы в Нове-городе хоть бы малого,

Хоть бы малого, да хоть бы старого.

Пошла-то Васильева матушка,

Пошла-то она да на побоищо,

Брала-то Василья за белыя руки,

115 Поводила Василья в тёплу ложню-ту,

Привела-то Василья в ложню тёплую,

Сковала в железа нынь тяжелыя,

В ножны и в руцьны, нынь в заплецныя;

Да спит-то Василей, не пробудитсе.

120 Да втапоры девушка чернавушка,

Пошла-то-де по воду на Волхову-реку,

Воротила к Василею Буслаевичу,

Как замкнут Василей ныньце в три замка,

Как в три-ти замка да ныньце крепкия;

125 Втапоры девушка чернавушка,

Она пнула-то двери правой ногой,

Отлетели-то двери с ободверинками,

Заходила-то девка в ложню тёплую,

Сама говорила таковы речи:

130 — Ты ой есь, Василей сын Буслаевич!

Ты спишь-то Василей, не пробудишьсе,

Как вся твоя дружинушка в крови ходит,

Кушаками у ей головы приверчены.

Пробудилса Василей сын Буслаевич,

135 Скакал-то Василей на резвы ноги,

Он выломал железа нынь тяжелыи,

Ножны и ручны, нынь заплечныи,

Побежал-то Василей на побоищо,

На сильнё, грозно́, на кровавоё,

140 На стрету старик идёт Антоний-от,

На главы несёт колокол девяносто пуд,

Язык в колоколе петьдисят пудов,

Сам говорит да таковы реци:

— Ты ой, Василей сын Буслаевич!

145 Да мо́лодо курё — не попа́рхивай,

Не выпить те воды да из Волховой-реки,

Не выбить те людей да из Нова-города.

Сызмалешиньки в едином училище училися,

Тогды мы с тобой боролисе,

150 Тогда я тебя частенькё побрасывал,

А ты меня — тогды-сегды.

То Васьки слово за беду стало,

За велику досаду показалосе,

Побежал-то Васька нынь за Волхову-реку,

155 Вырывал-то дубину он из корени,

Он машот дубиной нынь с кокорою,

По его по буйной по головы,

Покатилась голова с плечь как пуговица,

Поворотитсе у старика еще язык в головы:

160 — Топерь нету, Василей, тебе старого вожака.

Прибежал-то Василей на побоищо,

На сильнё, грозно на кроволитие,

Вперед-то махнул, дак лежит улича,

Назад отмахнёт — с переулками.

165 Да ведь видят мужики новгорожана,

Побежали к Васильевой матушки:

— Ты ой есь, Васильева матушка,

Чесна вдова Омельфа Тимофеевна!

Уйми своя чада любимого.

170 Говорит-то Васильева матушка:

— Вы ой есь, мужики новгорожана!

Да что вы над чадом насмехаитесь:

У меня спит-то Василей крепко-накрепко,

Он скован в железа во тяжелыи,

175 Во ножны, во ручны, во заплечныи.

Пошла-то Васильева нынь матушка,

Пошла-то она да в ложню тёплую,

Как нету Василья Буслаевиця;

Побежала она да на побоищо,

180 На сильно, грозно, на кроволитиё,

Пришла она да на побоищо,

На сильнё, грозно, на кроволитие;

Не можот уне́ть цядо родимое,

Схватила его за праву ногу,

185 Говорит-то Василей сын Буслаевич:

— Да што за трепича за ногой волочитче!

Да што за онуча привязаласе?

Говорят мужики новгорожана:

— Ты ой есь, Василей сын Буслаевич!

190 Уйми свое са́рцо ретивое:

Не трепича за тобой да волочитче,

Не онуча к тебе да привязаласе,

Как волочи́тче матушка родимая,

Чесна вдова Омельфа Тимофеевна. —

195 Умирилсэ Василей сын Буслаевич,

Да сам говорит-де таковы речи:

— Уж вы ой есь, мужики да новгорожана!

На то у нас был да право уговор:

Обсыпать бы мой да нынь черленой вяз,

200 Обсыпать бы мне да красным золотом.

14. ВАСИЛИЙ БУСЛАЕВ

...А во том-то было во Нове-городе,

Кабы был, заводилса тут почесен пир,

А тогда-то бы вси весьма придумали,

Как позвать-то дородня добра молодца,

5 А сильнёго могуця храбра воина,

Как по имени Василья сына Буслаева,

Со своей-то дружинушкой хороброей;

Как послали они тогды скора посла,

А просить его со матушкой с родимоей,

10 А просить-то во Нов-город на почесен пир.

Кабы скоро послы теперь поехали,

Попросили Василья сына Буслаева,

Со своей-то дружиной со хороброю;

А на то бы Василей не ётслышен был,

15 Со матушкой Василей снаряжается,

Со своей бы дружиной сподобляетсе,

А поехал Василей в славной Новгород,

Кабы в той бы карете золоченоей,

Кучеров молодцов очунь хорошиих,

20 Как стрецяют-то их да с чесью, с радосью,

Как проводят-то их да в грини свеглыя;

Они все на пиру да напивалисе,

Они все на чесном да пьяны-веселы,

На пиру бы молодцы да прирохвастались,

25 А один-от бы хвастат золотой казной,

А иной-от бы удачей молодецкоей,

А иной-от бы силой богатырскоей,

А иной-от бы несчатным скатным жемчугом,

Кабы умной бы хвастат старой матерью,

30 А безумной похвалятся молодой женой,

А тогды-то Василей не ётступчив был:

— Уж вы ой, молодцы новгорожаны!

Ищэ хто со мной бьётся о велик заклад:

Я возьму бы, побью да славной Новгород,

35 Не кому со мной во городе не выстоять.

Мужики новгородчана не отступицивы;

Унимала-то дружина его хоробрая:

— Уж ты ой есь, Василей сын Буслаевич!

Не серди ты удалых добрых молодцов,

40 Нам не чесь-то, хвала будёт молодецкая,

На пиру сидеть-спорить, теперь, здо́ритця.

Унимала его матушка родимая:

— Уж ты ой еси, Василей сын Буслаевич,

Полно-те спорить, полно здо́рити.

45 А Василей не на чё да не здаваитсе,

Не уступат им удалой доброй молодец;

Они бились тогды да о велик заклад,

Они сделали условьё промежу собой,

Ай когды открыть войну да на чистом поли,

50 А в коё бы то врмё, коѝ часы,

Кабы вся его дружина подписалася,

Как под ту бы бумагу, под условьё все.

Отходил бы круте́нько тут почесен пир,

Со пиру-то бы все да расходилисе,

55 По домам-то бы все да разбежалисе;

Поезжат бы Василей сын Буслаевич,

Со своей-то со матушкой родимоей,

Со своей бы дружинушкой хороброей,

Приезжал бы в полаты белокаменны.

60 Она тут-то тогды да думу думала,

Как бы как-то скротить да сына милого?

Она удумала бы сделать почесен пир,

Напоила бы его тут зеленым вином;

Он бы пьет, гостит со матушкой родимоей,

65 А то матери-то сам не оберегаится,

Не берегаитсе бы матери, не опасаитсе;

Он напился допьяна зелена вина,

Кабы где-как бы пал, да тут бы спать бы лёг.

То-то думала матушка родимая,

70 Созвала бы кузнечей да крепких мастеров,

Заковала бы вокруг окошечка косявчаты,

Заковала у его да руки белые,

Заковала у его да ноги резвые,

Занаплецны железа сделала десить пуд,

75 Кабы на руки железа были пять пудов,

Повалила на кроватоцьку тисовую,

А на ту бы перинушку пуховую,

Одевальницой закрыла че́рных соболей,

Ясны очи закрыла камкой хрущатой,

80 Как замкнула она тогды за́ три замка,

Ай за́ три бы замка, крепки весучие,

Тут поставило сторожов за караульниих.

Он бы спит молодец, да просыпаитсе,

Ото сну времё детине розбужатисе.

85 Как во ту-то бы пору, да во то времё,

Тогды шла-то девушка из Нова города,

Подбегали ко его высокому терему,

Ко тому бы ко окошечкю косявцету,

Ко его-то бы нонь да ложни тёплоей,

90 Говорит бы девушка таково слово:

— Уж ты ой еси, Василей сын Буслаевич!

Ты хорош был во славном Нове-городе,

Ты удал был, боёк битьсе, ратитьсе,

С мужиками новгородскими о велик заклад,

95 А тепере ты, Василей, сам запрятался.

Да твоей-то дружины мало можется,

Не может стоят да со Новым городом,

А у их-то вси головы приломаны,

Кушаками ихны головы поверчены.

100 Ото сну тогда Василей пробужаитсе,

От великой хмелины просыпаитсе,

Он учуюл на се железы злы — тежелые,

Его ясны-ти очи помутилисе,

Как горечи его слезы прокатилисе,

105 А могучие плечи расходилисе:

Он срывал тогды железы да со белых рук,

А спихал-то железы да со резвых ног,

Они лопнули железы, розлетелися,

Потенулся-то он да могуцьми плецьми,

110 Кабы сорвал железа занаплецные,

Тогды стал молодец на своей воли,

Кабы стал со кроватоцьки тисовоёй.

Он белешинькё Василей умыва̀итсе,

Тонким белым полотенцем утираитсе,

115 А накладывал на ся тогды кунью шубу,

Надевал сапоги тогды сафьянные,

Опояску опоясывал он шелкову,

Не того видно шелку, что российского,

Дорогого славна шелку шематинского,

120 Приходил ко дверям нонь ко железныим:

— Уж вы ой еси, стражи каравульныя!

Отмыкайте замки скоро весучия,

Выпускайте меня удала добра молодца,

Мне не времё-то жить теперь во комнаты,

125 Мне-ка времё-то итти на свою волю,

Как идти-то бежать во славной Нов-город.

От стражей-то Василью нынь ответу нет;

Как тогда-то Василью за беду стало,

За великую досаду показалосе,

130 Его ясные оци помутилисе,

Как могучи-то плеци расходилися,

Богатырско его сэрцо разъярилосе,

Он пинал-то бы двери всё железныя,

Розлетелися двери на середь двора,

135 Кабы сорвал замки все весуция,

А стражи-то бы все усторонилисе;

Выходил-то бы Василей вон из комнаты,

Да не хто бы не смет слова вымолвить,

Говорил-то девице душе красноей:

140 — Когда буду я, Василей, на своей воли,

Наделю-то тебя я золотой казной,

Я обсыплю тебя скатным жемчугом.

Не берёт-то Василей золотой казны,

А берёт толькё Василей свой черленой вяз,

145 По весу коя палица буёвая,

По весу она бы тенёт — девяносто пуд;

Побежал то Василей в славной Нов-город,

Ко своей-то дружинушке хороброей,

Он бежал-то Василей по чисту полю,

150 Ай не есен-то сокол перелёт летел,

Ай то бел-то бы кречет перепурх пустил.

Ой немного поры да миновалосе,

Тут бы стретилась им женщина снарядная,

Говорит-то она да таково слово:

155 — Уж ты ой еси, Василей сын Буслаевич!

Ты горазд был гостить да во Нове-городе,

А горазд ты был биться о велик заклад,

А теперь-то молодец да приюпряталсе,

Уж ты выдал дружинушку хороброю;

160 Как твоей-то дружине мало можется,

А не может стоять да с Новым городом,

У их вси-то головы испроломаны,

Кушаками ихны головы поверчены.

Ай Василью это слово за беду стало,

165 За великую досаду показалося,

Он срывал-то бы с женщины платьё цветное,

Обнажил-то женщину всю до́нага,

Отдавал-то бы платьё девице душе красноей:

— Ты прими-тко девица душа красная!

170 Когда буду-то я да на своей воли,

Награжу я тебя да золотой казной.

Он бежит-то бы Васька по чисту полю,

Ай не есен-то сокол перелёт летит,

Ак белой-то бы кречет перепу́рх пустил,

175 Он бы столь скоро бежит по чисту полю;

Повстречался ему калика перехожая,

Кабы тот старичище Перегримищо,

Ай несёт бы колокол да девяносто пуд,

На своей-то несёт да буйной головы:

180 — Уж ты молодо курё не попархивай,

Молодыя Василей не похвастывай:

Я ведь был богатырь, да не в твою пору,

Не в твою-то бы пору, не тебе ровня;

Уж ты выдал всю дружину хоробрую,

185 А твоей-то бы дружины мало можотся,

Все у их головы проломаны,

Кушаками их головы поверчены.

А Василью тогды да за беду стало,

За большу ему досаду показалосе,

190 Его ясны-ти оци помутилисе,

Как горяци его слёзы покатилисе,

Он выхватывал бы скоро свой червленой вяз,

Он махнул старику по буйной головы,

По тому колоколу всё великому;

200 А и стоит старичонко, не ворохнетсе,

Как на головы-то кудри всё не тряхнутся;

А тогды-то Василью за беду стало,

За большу бы досаду показалося,

Побежал-то бы Васька к речки Волховой,

205 А стоял под горой тут да сырой дуб,

О двенатцети он сажен был печатныих,

Вырывал-то бы сырой дуб из кореню,

Он хвостал бы о матушку сыру землю,

Розлетелси бы дуб да на три жеребья;

210 Он схватил бы то жеребей с кокорою,

Он бежал бы тогда да на круту гору,

Он махнул старика Перегри́мища,

Как из той бы из силы богатырской,

Разломил колокол да на три жеребья,

215 Он бы сорвал же голову с могущих плеч.

А ищэ у старика язык воротитсэ:

— Уж ты ой еси, Василей сын Буслаевич!

Ай не будёт тебе да поединщика.

А тогды шел бы Васенька во Нов-город,

220 Прибежал-то Василей в славной Нов-город,

А дружины-то стало да мало можится,

Ищэ все их бы головы проломаны,

Кушаками их головы все поверчены,

Говорит-то Василей сын Буслаевич:

225 — Уж вы ой, моя дружинушка хоробрая!

Вы отдальтесь-ко прочь да во чисто полё,

Уж вы дайте-ко мне-как розгулятисе,

С новгородцами мне-как поотведаться,

Поотведаться нонь, да поправитьсе.

230 Отшану́ла вся дружинушка хоробрая,

Он бы взял-то бы кру́то свой черленой вяз,

Он бы стал вязом Васька помахивать,

Как не хто-то не можот биться-ратиться;

Ай летал он по силы, силы армии,

235 Кабы бегат Василей как бы лютой зверь;

Ай увидели во городе как стрась таку,

Они думали бы думу промежду собой:

— Не стоять видно с удалым добрым молодцом.

Посылали они теперь скора посла,

240 Ко его-то бы матушки родимоёй,

Уняла чтобы своего чада милого.

Кабы скоро-де послы тогды поехали,

Приезжали они тогды к Омельфе Тимофеевны,

Кабы просят они тогда нижающо,

245 Как нижающо просят, со покорностью,

Уняла чтобы своего чада милого,

Ай бы милого бы сына, всё любимого;

Отвечат-то им она да таково слово:

— Уж вы ой, нонь еси да люди добрыя!

250 Уж вы что надо мной да посмехаитесь?

У мня спит-то бы чадо, не пробудитсе,

В крепких-то железах, во тяжелыих.

— Уж ты ой еси, Омельфа Тимофеевна!

Ты подлегчи, сходи да в гриню светлую.

255 Ай пошла бы она да в гриню светлую,

Его нету во грине, не случилосе,

Ай во грине лежит всё приломано,

Ай назад бы тогды да поворот даёт,

От стражей, караульщиков она спрашивает:

260 — Ай куды у мне ушел да любимой сын?

От стражей-то тогда да отчету нет,

А слезами-то стражи да уливаютсе,

А не хто-то бы не смет да слово вымолвить;

Ай пошла тогда Омельфа Тимофеевна,

265 Как пошла-то в свои да новы комнаты,

Призывала своих да добрых молодцов,

Ищэ тех бы нонь слуг да придворныих,

Приказала запречь тогда добра коня,

Ищэ в ту бы корету золочёную,

270 Ай проведать своего чада милого,

Ай любимого бы сына одинакого;

А на этой слуги не отслышились,

Запрегали бы в карету золоченую,

Повезли-то е да в славной Нов-город,

275 Привозили-то её да в славной Нов-город,

Как на то бы побоищо великое,

Как на то бы кроволитьё непомерное,

Как крычит она, зычит да громким голосом:

— Уж ты ой есь, ты мой ясён сокол!

280 Уж ти ой еси, моё ты чадо милоё!

Ай любимоё дитя ты одинокоё!

Умири ты свое да ретиво сэрцо,

Опусти ты свои да руки белыя.

А крычит вся дружинушка хоробрая,

285 Как ревут все, зычат за громким голосом,

Не чому-то бы Василей тут не бардуёт;

Побежала она к ему добру молодцу,

Захватилася ему да за праву ногу,

Волочилась бы она да по чисту полю,

290 Как крычит-то, зычит дружинушка хоробрая:

— Уж ты ой есь, удалой доброй молодец!

Умири свое серцо богатырское,

Опусти ты свои да руки белыя.

Говорит-то Василей сын Буслаевич:

295 — Ищэ што это да онуча привязалося?

Говорит-то дружина всё хоробрая:

— Привязалася-то к те родна матушка.

Как тогды-то бы удалой доброй молодец,

Опустил свои да руки белыя,

300 А поставил-то бы он своей черленой вяз,

Как во славну во матушку сыру землю.

А на то бы мужики были догадливы,

Да таскали тогды золото со всех сторон,

А осыпали бы вяз-от золотой казной,

305 Нонь не видно стало палицы боёвой;

Покорился-то весь да славный Нов-город;

Выдавали, отдавали золоты ключи.

15. ВАСИЛИЙ БУСЛАЕВИЧ

Уж как жил-де был Буслай до девяносто лет,

Девяносто лет, а зуба да во рту-ту нету ли.

С Новым городом Буслай нынче не споривал,

С мужиками-то ле со новгородскима.

5 Да состарилсе Буслай, дак всё преставилсе.

Оставалосе его дитя любимоё,

Молодой де Васильюшко Буслаевич,

Со своей де со родной со матушкой,

Да с Мамельфой де нынче да Тимофеёвной.

10 Стало Василею тепериче двенадцать лет,

Он по улочкам с ребятами побегивал,

Он ле шуточки-то шутил да нехорошия:

Кого хватит за руку, да руку выдернёт,

Кого дернет за ножку, да ногу вывернёт,

15 Голову-ту ударит, голова с плеча-то ле,

И бежит де ребёнок без головы домой.

Говорят тогда мужички новогородския:

— Не наполнить нам будет Новагорода дитями ли!

И приходили мужики ко Васильевой матушки:

20 — Ах ты го еси, Мамельфа да Тимофеёвна,

Уж как сын-от твой шутит шуточки нехорошия,

Бесповинно калечит наших малых деточёк,

Не наполнить будет нам нынче ведь Новгород.

И если не уймешь ты своего Ваську Буслаева,

25 То мы забросим ле Ваську да прямо в Волхово!

Дождалася его мамонька родимая,

Говорит ему она дак таково́ слово́:

— Уж ле что же ты, мой сын, бегашь да со ребятами?

Уж как шуточки ты шутишь да нехорошия,

30 Ай хотят де мужики бросить тебя в Волхово!

Ты бы лучше прибрал себе дружинушку,

А то долго ли тебя дак сбросить в Волхово!

Говорит ле тут ле Васенька Буслаевич:

— Я де мамонька тепериче послушаю.

35 И заваривал он пива, да пива пьяного,

Наварил он тепере да пива крепкого.

Наливаёт он бочки да сороковочки,

И как ставил он бочки да на круто крыльцо,

Сам садилсе за столы да за дубовыя,

40 И писал он ярлыки да скорописчаты,

И привязывал ко стрелочкам коленыим,

И стрелял де он стрелочки по Новугороду.

А как люди были теперь в церквах во божиих,

Да пошли де из церквей по Новугороду,

45 Находили они стрелочки каленыя,

Находили на стрелочках те ярлыки,

Там написано Васильевым-Буслаевым,

Всех зовет себе на пир; дак тут идут к нему,

А идут к нему на пир дак всё стары и малыя.

50 Ай увидал де Василий да сын Буслаевич,

Говорил себе ле он дак таково́ слово́:

— Не напоить мне будет весь дак Нов ле город-от!

Выходил Василий на круто крыльцо,

А и брал он ведь вяз дак во двенадцеть пуд,

55 Говорил-де ле сам дак таково слово:

— Если стерпит кто мой вяз дак буйну голову,

Тот ко мне зайдёт да и будет мой названой брат.

Говорят тогда мужики дак про себя собой:

— А не у́пито ле будёт, да не уезжано!

60 А на век-то ле увечье да будёт нажито!

Все пошли назад от Васеньки во Нов ле град.

А навстречу бежит им Костя Новоторжанин:

— Каково вы у Васьки упили, каково у́ели?

— Мы не у́пили у Васьки да не у́ели,

65 А на век только увечье да мы всё нажили.

Забегаёт тут Костя да на широкий двор,

Распахнул он тут бочку да с пивом крепкиим,

Да почерпнул он то пиво да полтора ведра,

Подносил-то к устам своим саха́рныим.

70 А и брал-де Васька да свой червленый вяз,

А и бил-то он Костю-то буйну голову.

Устоял-де детина, да не ворохнетце.

Во руках его ли чарушка не сплещетце.

Говорит Васька ле Кости да Новоторженину:

75 — А и будь же ты мне, Костя, дле е милой друг.

Заводил он во свои-ти да во палатушки,

Ай садил его за столы-ти да за дубовыя,

Ай поил кормил его да нынче досыта.

Прибегаёт ко Васьки Потаня да хроменькой.

80 Распахнул де он бочку да сороковочку,

Почерпнул он тут пива да полтора ведра.

Подскочил де к Потане и ли всё хроменьку,

А и стал-то бить его вязом да по хромым ногам.

Устоял тут детина, да не ворохнетце.

85 Полна чарочка-то пива, да всё не сплёщетце.

Заводил он Потаню да в свою све́тлицу,

Ай садил его за столы-то да за дубовыя.

И прибежал на двор ко Васьки Фома горбатенькой.

Не сошел больше Васька да со крута́ крыльца,

90 Только звал он Фому во свою во горницу.

И набрал Васька дружинушки двадцать деветь молодцов,

А ле сам-то стал над нима-ти тридцатыим.

Говорил Васька ле им нынче таково слово́:

— Нам теперече боятьце да будёт некого!

95 Цветно платьё они носят да с одного плеча,

Пьют-едят-де ле с ним дак с одного стола.

Услыхали мужики новогородския,

Что прибрал-де как Васенька дружинушку,

Собирались они дак /в/ место тайноё,

100 Стали думать они думу, да думу крепкую,

Говорят сами промежду собой дак таково слово́:

— Не задумал ли Васенька забрать под свои руки,

Под свои руки ле здесь да нынче Новгород?

Выходил ле тут на середь пола-то старчище,

105 А и стукнул он об пол трижды посохом.

Говорил сам ле слово, да слово мудроё:

— Накурить ведь надо нам да зелена вина,

И созвать нам надо ведь тепере Новгород.

А не будём только звать одного Ваську Буслаева,

110 Не придёт на пир, то Васька мыслит зло на нас,

А придет он к нам, то во хмелю дак он промолвитце.

Говорят тогда мужики новогородския:

— Что сказал старче, так и быть тому теперь.

Наварили они дак зелена вина,

115 Созывали на пир дак весь ле Новгород,

Не позвали только Васеньку Буслаева.

Услыхал Васька про пир мужиков новгородскиих

И пришел он ле к ним сам со дружиною.

— А и здравствуйте, мужички вы да новгородския.

120 Тут ответ держа́т ему: «званому честь большая здесь,

А незваному — тому дак всё ле места нет».

А и сами между собою да усмехнулися,

И садилсе Васька да со дружиною,

За столы ти садились да за дубовыи.

125 Наливали мужики дак зелено вино,

А и сами говорят да таково слово́:

— Кто дружит-де тепере да с Новым городом,

Тот пусть выпьет вина тепере да досуха.

И зашла о де ле хмель Василью да голову.

130 Говорил он мужичкам дак таково слово́:

— Ай и жили вы, мужики новгородския,

А за мною ведь быть всему дак Нову городу.

Ай ответ держа́т мужики дак таково слово́:

— Ай не быть-те за тобой дак Нову да городу,

135 Ты еще шибко младой, дак сын Буслаевич,

А теперече тебе нет у нас места в городи.

Тогда стал-де Василий да на резвы́ ноги́,

Да скричал сам Василий да громким голосом:

— Ай же вы, мужики теперь новогородския,

140 Уж я бьюся с вами дак о велик заклад:

Битьца-ратитьце со утра ле со раннёго.

И положили они заповедь великую

Ай сходитьце им заутро да на побоище.

И ушел-де ле Васинька с пиру домой,

145 Рассказал он своей мамоньки родимоей:

— Завтре битися я буду со всем Новогородом.

А взяла сына за белые за рученьки,

Отвела она Василья да во глубок погре́б,

И спит Васенька ле там, дак не пробудитце.

150 Уж идти надо ле им бы да на побоище,

Собралися мужики дак как на Волхов ли мост,

А всё Васенька ле спит, дак не пробудитце.

И дружинушка вступила да как в смертный бой с мужиками то,

С мужичками ступили новогородскими.

155 (Вот и) бьютце-дерутце они дак час-другой с ними,

А все нету Васильюшка Буслаева.

А мужички ти попетили дружинушку.

У дружинушки все головы прощёлканы,

Ай кушаками головы́ у них перевязаны.

160 Тут говорят де мужики новогородскии:

— Уж вы гой еси, дружинушка де Васькина!

Ай вас продал-то ведь Васька не за копеёчку,

Еще что же, братцы, Васька да за дурак такой.

В ето времё де Васькина служаночка,

165 За водой пошла она, да воду черпала,

Увидала побоище великое:

Мужики-ти де нынь новогородскии

Ай попятили Васькину дружинушку,

А дружина-та увидала да тут служаночку,

170 Говорят сами они ей дак таково слово́:

— Ты не выдай-ко ле нас дак на побоище,

Ты скажи-ко Василью, да пусть нас повыручит.

Ай побросала служанушка ведёрышка,

Побежала она скоро, да скоро-наскоро,

175 Прибегала к Василью тому де погребу,

Закричала сама дак зычным голосом:

— Ах ты гой еси, Василий, спишь, али так лежишь?

Ай твоя-то ле дружинушка бьетце ровно три часа,

А и головы-ти у них теперь прощёлканы,

180 Кушаками они да ле перевязаны.

Воспряну́л тогда от сна Васенька Буслаевич.

Он как выскочил тепере да вон на улицу,

Второпях-то ле не попала да сабля острая,

А попала ему-де ось тележная.

185 Побежал тогда на побоище великое,

Сам скричал-де Василий да громким голосом:

— А не я ведь вас выдал, мои всё ли братьица,

А как выдала моя родима мамонька!

Уж вы сядьте-ко на скамеёчки, отдохните-кось,

190 Я один за вас тепере да поработаю!

И заходила тут ось его тележная

Ай по тем ли мужикам новогородскиим.

Где махнет ле Василей, да там всё улица,

Отмахнет-де ле Васька, да тут переулочёк,

195 И уло́жил мужиков, дак ровно счету нет,

Приуныли мужики новогородскии,

И повесили они дак буйны головы:

— От беды бы-к нам тепериче избавитьце,

Насыпали они дак чашу жемчуга,

200 Ай втору ту ле чашу да красна золота.

Сами шли де ко тому дак ко Ондронищу,

Со подарочками ему дак со великими:

— Ты уйми-ко се своего любимого крестничка,

205 Ты оставь кось нас теперь-де здесь на се́мена!

Тогда брал от них подарочки немалыи,

И надел он на голову дак свою колокол,

И идет тут Ондронище на побоище.

Говорил ле сам таково ему слово-то:

210 — Уж ты стой-постой-ко се да ле всё детинушка,

Постоим мы еще, стоим, не хвастаём,

Ай воды тебе ле с Волхова не выпити,

В Новом городи тебе молодцов не выбити!

Отвечал ему тут Васенька Буслаевич:

215 — А и гой еси, любимый да крестной батюшка,

Знать несет тебя сюда дак как лиха судьба,

А я не дал тебе ле яица о Христова дни,

Так же дам же я тебе яица о Петрова дни!

И ударил по колоколу осищём,

220 Загудела-то ле медь, да вся потрескала,

Присежаёт Ондронище ко сырой земли,

Заглянул тогда Василей-от под колокол.

А у Ондронища во лбу глаз видно, век не было ли,

Насы́пали опять да чашу жемчуга,

225 А вторую-де чашу да красна золота,

Послали-де подарки да его матушки.

Говорили ей сами да таково слово:

— Ты Васильёва а де матушка, Мамельфа Тимофеевна!

Уж уйми ко се своёго сына́ любимого,

230 Ты оставь хошь нас тепериче на се́мена,

А и рады мы платить да вам со хлебника,

Ай на каждой год с него дак вам по хлебику,

Ай со колачника платить дак по калачику,

А еще бы платить дак вам ле дани-выплаты.

235 Побежала тогда она скоро да на побоище,

На побоище побежала, да все на Волхов мост.

Ай, сама то ле тут думат-да думу крепкую:

— Спереди зайти, так ему ле да все ль прилюбитце?

Уж зайду-ко я созади да добру ль молодцу!

240 И скочила назади на плечи молодецкия,

Говорила сама дак таково слово:

— Ты уйми-ко се, мой сын, дак ретиво́ сердцо́,

Упусти-ко свои дак как руки белыя,

А оставь-ко мужиков теперь на се́мена.

245 Опускались у Василья да руки белыя,

Выпадала да его нынче ось тележная,

Говорил-де сам своей мамоньки родимоей:

— Хорошо ты, моя мамушка, удумала,

Ты удумала, моя мамонька, сзади́ зашла,

250 Ай взялася за плечи́ да молодецкия.

Ай если бы спереди ты зашла, я второпях тебя,

Второпях бы да я тебя, в озо́рности,

И убил бы тебя за мужичка новогородския!

И мужики ти ле тут дак новогородскии

255 Ах с Василиём тепере да помирилися,

Помирилися с Васильём и покорилися,

А и стали платить ему со хлебника,

А и стали платить дак со колачника,

А еще платить ему стали да дани-выходы.

16. ВАСИЛИЙ БУСЛАВЬЕВИЧ

Во славном во городе в новгородскоём

Жил был Буславей девяноста лет.

Оставалась у Буславья любима́я семья́,

Любима семья да молода жона́;

5 Оставался у Буславья сын Буславьевиц.

И стал он на улицы похаживать,

Со малыма ребятамы поигрывать:

Кого за руку хватит — руку выдернёт,

За ногу хватит — ногу выдернёт,

10 За бок хватит — пополам он рвёт.

И стало на Васеньку много докашшиков

Тому генералу новгородскому.

Собирал енерал новгородския,

Новгородския да он посадския,

15 Всех князей собирал да всех бо́яров;

Призывал он как ведь Васильеву родну матушку,

Честну вдову Омельфу Олёксандровну.

— Ты ой еси, Омельфа Олёксандровна!

Еще много есть на твоего сына доказчиков:

20 Прибил-пригубил у мужиков новгородскиих

Всех маленьких детоцок;

Ты с добра не уймешь — та я с ровна уйму:

Посажу его да во глубок погреб,

Предам его холодной смерти и голодноей.

25 И все со пиру да росходилисе,

Все с честного розъезжалисе.

И все идут да пьяны-веселы;

Идёт как Васильева родная матушка

Со честна пиру невесела,

30 Повесила да буйную голову,

Потупила да очи ясныя

Во ту же во матушку сыру землю.

И как стречаёт её чадо милоё,

Чадо милоё любимоё,

35 Молодый Василий сын Буслаевиц:

— Уж ты ой еси, матушка родимая!

Со честна пиру идёшь невесела,

Повесила да буйную голову,

Потупила да очи ясныя

40 Во матушку да во сыру землю;

Стольнички тебя чарой обносили

Или пивна́я браты́ня до тебя не дохо́дила?

— Ой еси, чадышко милоё да любимоё!

Много на тебя да есть докашшиков

45 К тому енералу новгородскому;

И хочот енерал новгородския,

Новгородския да запосадския

Предать тебя холодной смерти и голодноей.

— Уж ты не тужи-ко, моя матушка родимая:

50 Уж я сам с мужиками приуправлюсе,

С енералом я да на суд пойду.

Собирал енерал новгородския почестен пир,

Призывал-то он Василия самого на бал.

Пошёл как Василий Буслаевич (со),

55 Принимал как ёго енерал новгородския

Василия самого на бал:

— Уж ты ой еси, Василий сын Буслаевич!

Ешшё много есть на тебя докашшиков:

Много ты прибил-пригубил да малых деточек.

60 И говорил как енерал новгородския

Василию-ту Буславьеву:

— Ты уймись-ко Василий сын Буславьевич,

Бить да малых деточок;

Я посажу тебя да во глубок погреб,

65 Я предам тебя холодной смерти и голодноей.

Розгорячилса тут Василей сын Буславьевич

На того енерала новогородского:

— Я убью твоих мужиков да новгородскиих.

Он ударилса Вася о велик заклад —

70 О свою он да буйну голову

Заутра идти битьсе-рубитьсе на Волхов мост,

На Волхов мост да ко Волхи реки́.

Собирал Василей Буславьевич

Он почестен пир;

75 Собирал он всех князей, полениц разудалыих.

Он выкатывал бочку сороковочку

И клал он чару да полтора ведра:

— Ишше кто хочот на свете хорошо пожи́ть,

Хорошо пожить да без печали жить, —

80 Тот бы шёл ведь к Василию на бал;

Кто выпьёт эту цару единой рукой,

Единой рукой да на единой дух,

Стерпит от Васеньки чернявой вяз,

Тот и Васеньки будет названой брат.

85 Много народу на почестен пир к Василью собиралосе;

Столовали-пировали день до вечера;

И все со честна пира пьяны-веселы росходилисе,

Росходилисе да розъезжалисе.

Настрету идёт Васенька Маленькой:

90 — Каково у Василья было на честном пиру угощеньицё?

— А будь он проклят: на веку увечья залезены,

Выкачена бочка да сороковочка

И положена чара полведра ведра;

Кто возьмёт чару единой рукой,

95 Выпьёт эту цару да на единой дух,

Тот и будёт Васеньки названой брат.

Приходит как к Василью Васенька Маленькой,

Берёт эту чару да единой рукой,

Выпиваёт он да на единой дух,

100 Стерпел от Васеньки чернявой вяз:

На головы у него кудри да не стряхнулисе,

Сказал тут Василей сын Буславьевич:

— Будь же ты мне как названой брат.

Подходит как Потанюшка Хроменькой,

105 Принимает ету чару единой рукой,

Выпиваёт ету чару на единой дух

И стерпел от Васеньки чернявой вяз:

На головы-то кудри не тряхнулисе,

— И будь же ты мне, Потанюшка, названой брат.

110 Напоила его да родна матушка

Напитками сладкима и горькима;

И повалила его спать во спальню да княженецкую,

Княженецкую да богатырскую;

И заперла за девять замочков крепкиих,

115 За десяту решеточку железную;

И запутала его путынями шелковыма:

— Уж ты спи, моё да чадо милоё

Василий сын Буславьевич.

И приходит тоё время идти на Волхов мост,

120 На Волхов мост да ко Волхи реки,

Битьсе-рубитьсе с мужиками новгородскима.

Ушли и тут Васенька Маленькой и Потанюшко Хроменькой

Битьсе-рубитьсе с мужиками на Волхов-от мост,

На Волхов мост да ко Волхи реки.

125 Они бьются-рубятся на Волхово́м мосту

С мужиками с новгородскима.

У Василья у Буславьевича

В услужении жила девушка чернавушка;

Она, взявши ведёрышко, за водой пошла;

130 Она, взявши коромыслицё с собой дубовоё,

И пошла на Волхов мост да ко Волхи реки.

Видит она на Волхом мосту да на Волхи реки:

Васильевым дружи(на)м много хочетсе,

Много хоцитьсе, да мало можетсе:

135 Кушаками у них головы да исповиваны,

Бумагами раны да испотыканы.

Она бросила коромыслицё да убила человек равно по́л-ста вдруг,

Почерпнувши ведёрышко да ключевой воды,

Побежала она ко спальни княженецкоей,

140 Ко княженецкоей да богатырскоей:

— Уж ты ой еси, Василей да сын Буславьевич!

Уж ты спишь и живёшь, ничего не ведаёшь;

Твоим-то дружинам много хочетсе, да мало можетсе:

Кушакамы головы да исповиваны,

145 Бумагами раны да испотыканы.

Пробудилса Василий сын Буславьевич

От богатырского сна от княженецького;

Он приломал все замочки крепкия, решеточки железныя,

Скочил с кроватушки, с перинушки пуховоей.

150 Не попала ему с собой да сабля вострая,

Попала ему с собой да подтелёжна ось;

И побежал он на Волхов мост да ко Волхи реки.

И пострецалса ему старишшо Макаришшо;

На главы несёт колокол полтораста пуд

155 И сам говорит да таковы речи́:

— Уж ты ой еси, Василей сын Буславьевиц!

И тебе Волхи реки всей не выпити,

У генерала всех мужиков да не выбити;

Ты послушай, да я тебе ведь отец крёстной ведь,

160 Я грамоты тебе учил, на добрыи дела наставлял.

— А когда ты грамоту учил, да с меня деньги брал.

Он взял да как ударил подтелёжной осью,

Росшиб у ёго колокол полтораста пуд.

Прибежал как Василей сын Буславьевич

165 Он как на Волхов мост да ко Волхи реки,

Розгорочилосе у его да ретиво сердцо,

Росходилисе у него могучии плечики,

Розмахалисе у него да белы ручушки:

Он в котору сторону махнёт — да валитсе народу улицей,

170 Назад отмахнёт — да переулоцьки.

Оставалось мужичко(в) редёхонько да малёхонько,

И пошли как они к Васильевой родной матушки,

Ко честной вдовы Омельфы Олёксандровны:

— Ты уйми-ко своего чада милого

175 Да Василья да сына Буславьевича,

Ты оставь-ко мужичков да малых деточок.

А-й как говорит честна вдова Омельфа да Олёксандровна:

— Когда я вас просила, дак вы меня не помиловали;

Я теперя не могу сходить да к моему цаду милом(у):

180 Ретивоё сердцо да розгоряцилосе,

Могучия плечи да росходилисе,

Белыя руки да розмахалисе,

Он в темня́х убьет и меня ведь тут.

Пожалела как честна вдова Омельфа Олёксандровна

185 Мужичков новгородскиих:

Как взяла ведь образ божьей матери

И пошла ведь она на Волхов мост да ко Волхи́ реки,

Взяла с собой образ божьей матери.

Могучия плечи да росходилисе,

190 Ретиво ёго сердцо да розгорячилосе,

Белыя руки да розмахалисе.

Приходит к ему матушка родимая,

Как честна вдова Олёксандровна,

Взяла его Василья сына Буславьева

195 Сзади за плеци за богатырскии.

Обворотилсе Василий сын Буславьевиц;

Увидал он свою да родну матушку,

Как честну вдову Омельфу Олёксандровну;

Сам говорит да таковы речи:

200 — Уж ты ой еси, моя матушка родимая,

Как честна вдова Омельфа Олёксандровна!

Ты ише да догадаласе:

Взяла с собой да образ божьей матери;

Без образа в темня(х) бы я и тебя бы убил.

205 Он просил у ей да бласловеньиця

Со буйной главы да вплоть до резвых ног;

— Уж ты ой еси, моя матенка родимая,

Честна вдова Омельфа Олёксандровна!

Дай-ко-сь мне-ка бласлов(е)ньицо

210 Со честной главы да вплоть до резвых ног

Съездить мне-ка на горы Сионскиё,

Посмотреть мне-ка сильних и храбрых богатырей,

Тех полениц да розудалыих

На горы ти на Сионския.

215 Как поехал Василий сын Буславьевич

На горы да на Сионския.

На горах-то на Сионскиих

Лежит тут ведь камень полтораста аршин.

Он ударил своего коня да доброго по крутым бедрам,

220 Хочот перескочить этот камень да полтораста аршин

На горах да на Сионскиих

И назад отскочить да на эфтом кони да доброём.

У ефтого коня да права ножечка да окатиласе,

Убилса тут Васильевой доброй комонь-он

225 О ефтот о камешок.

226 И тут Василью славы поют.

17. ВАСИЛИЙ БОГУСЛАЕВИЧ

Грозный царь Иван Васильевич

Завел пир про князей про бояр,

Про сильных могучих бога́тырей,

Про всю поляницу удалую.

5 Тут на пиру да напивалисе,

Тут на пиру да порасхвастались.

Еще кто-то хвалится своей силой могучею,

Еще кто-то хвалится да саблей вострою,

10 Еще кто-то хвалится палицей боёвою,

Еще кто-то хвалится своей силой могучею,

Еще кто-то хвалится да золотой казной,

Еще кто-то хвалится да молодой женой.

Как возго́ворил грозный царь Иван Васильевич:

15 — Еще кто-то из вас идет на мою силу на войскую?

Как тут князья, бояре,

Сильнии могучии богатыри,

Еще большей за ме́ньшово хоронится,

И меньшей за бо́льшово хоронится,

20 А середней-то не знае отвиту дать.

Как з-за тех столов да з-за дубовыих

Становился тут дороден добрый молодец

Василий Богуслаевич,

Ему от роду семнадцать лет.

25 — Уж как грозный царь Иван Васильевич,

Уж как я иду на всю силу на войскую,

Только прикажите мне со пиру со кумпаньицы

Себе выбрать двух товарищей.

Говорил Василий Богуслаевич:

30 — Еще кто со пиру да со кумпаньицы

А ко мни во товарищи?

Как выскакивал Поташенька сутул-горбат,

На одну ноженку припадывал.

— Еще кто второй да во товарищи?

35 Еще выскакивал Васька белозе́рянин:

— Как Василию Богуслаевичу

Я иду да во товарищи.

— Ступайте же ко мни в полаты белокаменны,

Ступайте же к моей матушки,

40 К Мамельфы Тимофеевны,

Садитесь за столы дубовыи,

За скатерти за браныи,

За ествы за сахарныи,

А за питья за медвяныи.

45 Тут Василий Богуслаевич

С грозным царём Иваном Васильевичем

Сделали она за́говор великии,

Уж как записи они записывали,

Уж как за́клики закликивали:

50 Ежели побьет да силу войскую,

Чтобы владеть да всим Новы́м-градом;

Ежели побьет да сила войская,

Так нет ни сыску, ни отыску.

Как пошел Василий Богуслаевич к своей матушке,

55 Садился за столы за дубовыи,

За скатерти за браныи,

А за ествы за сахарныи,

А за питья за медвяныи,

Сидит, буйну голову повесивши,

60 Очи ясны в зень поту́пивши.

Говорит его матушка:

— Что сидишь, мило мое дитятко,

Что сидишь, буйну голову повесивши,

Очи ясны в зень потупивши?

65 Аль тебя обесчестил грозный царь Иван Васильевич

Чарой зелена вина?

— Не обесчестил меня грозный царь Иван Васильевич

Чарой зелена вина,

А только я похвалился идти на силу войскую.

70 Еже побью силу войскую,

Дак чтоб мне владеть да всим Новым-градом;

Если побьет сила войская,

Так нет ни сыску, ни отыску.

Его матушка ро́дная

75 Напоила напиткам пьяныим,

Двенадцати дверям затворила,

Двенадцати замкам замнула все личинныим.

Как спит ён, не про́снется,

Народу к нему на двор вало́м-вали,

80 А палок к нему на двор возам везу’,

Дак выскакивал Поташенька суту́л-горбат,

На одну ноженку припадывал,

То сразу семьсот убил.

Дак народу не убавляется.

85 А народу прибавляется,

А палок возы возам везу’.

Как выскакивал Васька белозе́рянин,

А то сразу восемьсот убил.

А народу не убавляется

90 А народу прибавляется,

А палок возы возам везу’.

Выходила дивка служаночка,

Брала коромыселек желизненькой,

Ведёрочка дубовыи,

95 Видит, что его товарищам

Головушки да переломаны,

А платочикам да перевязаны.

Как брала коромыселёк,

Стала коромысельком помахивать.

100 Куды ма́хнет — туды улица,

А розмахнет — переулочек.

А народу не убавляется,

А народу прибавляется,

А палок возы возам везу’.

105 Как тут дивка уполо́халась,

Бросилась да на широкий двор,

Закричала громким голосом:

— Что же ты, Василий Богуслаевич,

Что ты спишь, не про́снешься,

110 А твоим товарищам

Головушки да переломаны,

Платочикам да перевязаны!

Как услыхал Василий Богуслаевич

Голос да богатырскии,

115 Без людей двери отворялисе,

Без ключей замки да отмыкалисе.

Как выскакивал Василий Богуслаевич,

Как выскакивал да на широкий двор,

Не сладилось палочки боёвыи,

120 Не сладилось да сабли острыи,

Ухватил да ось тележную,

Тележную да желизную.

Да куды размахнет — лежит сила войская.

Народу то убавляется,

125 Не оставляе́ народу на симена.

Ево дядюшка родныи

Жил в намастыри́ во Юрьеве,

И пришел ево да уговаривать:

— Ой же ты племянничек,

130 Не оставляешь себе народу на симена.

Я тебя досюль на борьбы побаривал,

Я тебя на кулачки поколачивал.

— Это дело было, дядюшка, да за робячества,

Это тебе спущается, что ты — дядюшка родныи.

135 Да уж как стал Василий Богуслаевич

Владеть да всим Новы́м-градом.

18. АЙ, КАК НАРО́ДИЛСЯ НА СВЯТОЙ РУСИ

1 Ай как наро́дился на святой-то Руси

Русский бо́гатырь,

Вот бы светлорусская да земелюшка

Она вся узрадовалась,

2 Ай светлорусская да земелюшка

Вся узрадовалась.

Ой да собиралися всё дядья, да братья,

Да сы родом-племенем.

3 Ай собиралися всё дядья, да братья

С родом-племенем —

Вот и нарекали ему славна имечка,

А и звать — Васильюшка.

4 Ай, нарекали ему вот — и имечка,

Звать — Васильюшка.

Ой да, как и был-то бы он, свет Васильюшка,

Вот и был малёшунек.

5 Ай, как и был-то бы он, свет Васильюшка,

Был малёшунек,

Вот и был малёнушек свет,

Ой да сам глупёшунек.

6 Ай, был малёшунек, свет Васильюшка,

Сам глупёшунек.

Ой да как таперича стал свет Васильюшка,

Теперь стал на возрасте.

7 Ой как таперича стал свет Васильюшка,

Стал на возрасте,

Ой да, ну и стал-то младец, свет Васильюшка,

Вот и стал на улицу ходить.

8 Ой, ну и стал-то младец, свет Васильюшка,

Стал на улицу ходить,

Ой да, ну и стал-то младец да с ребятами,

Стал он свои шуточки шутить.

9 Ай ну и стал-то младец да с ребятами

Свои шуточки шутить:

Кого за руку возьмет наш Васильюшка,

Тому руку прочь оторвет.

10 Ой кого за руку возьмет наш Васильюшка,

Руку прочь оторвет,

Кого за ногу возьмет наш Буслаевич,

Тому ногу выдернет.

11 Ай кого за ногу возьмет наш Васильюшка,

Ногу выдернет,

Кого в шею толканет наш Буслаевич,

Головушка с плеч испадет.

19. ВАСИЛЕЙ БУСЛАЕВ МОЛИТЬСЯ ЕЗДИЛ

Под славным великим Новым-городом,

По славному озеру по Ильменю

Плавает-поплавает сер селезень,

Как бы ярой гоголь поныривает,

5 А плавает-поплавает червлен карабль

Как бы молода Василья Буславьевича,

А и молода Василья со ево дружиною хоробраю,

Тридцать удалых молодцов:

Костя Никитин корму держит,

10 Малинькой Потаня на носу стоит,

А Василе-ет по караблю похаживает,

Таковы слова поговаривает:

«Свет, моя дружина хоробрая,

Тридцать удалых добрых молодцов!

15 Ставьте карабль поперек Ильменя,

Приставайте молодцы ко Нову-городу!»

А и тычками к берегу притыкалися,

Сходни бросали на крутой бережок,

Походил тут Василей

20 Ко своему он двору дворянскому,

И за ним идут дружинушка хоробрая,

Только караулы оставили.

Приходит Василей Буслаевич

Ко своему двору дворянскому,

25 Ко своей сударыне-матушке,

Матерой вдове Амелфе Тимофеевне.

Как вьюн, около ее убивается,

Просит благословение великое:

«А свет ты, моя сударыня-матушка,

30 Матера вдова Амелфа Тимофеевна!

Дай мне благословение великое —

Идти мне, Василью, в Ерусалим-град

Со своею дружиною хоробраю,

Мне-ка господу помолитися,

35 Святой святыни приложитися,

Во Ердане-реке искупатися».

Что взговорит матера Амелфа Тимофеевна:

«Гой еси ты, мое чадо милая,

Молоды Василей Буслаевич!

40 То коли ты пойдешь на добрыя дела,

Тебе дам благословение великое,

То коли ты, дитя, на розбой пойдешь,

И не дам благословение великова,

А и не носи Василья сыра земля!»

45 Камень от огня разгорается,

А булат от жару растопляется,

Материна сер(д)це распущается,

И дает она много свинцу-пороху,

И дает Василью запасы хлебныя,

50 И дает оружье долгомерное:

«Побереги ты, Василей, буйну голову свою!»

Скоро молодцы собираются

И с матерой вдовой прощаются.

Походили оне на червлен карабль,

55 Подымали тонки парусы полотняныя.

Побежали по озеру Ильменю.

Бегут оне уж сутки другия,

А бегут уже неделю другую,

Встречу им гости-карабельщики:

60 «Здравствуй, Василей Буслаевич!

Куда, молодец, поизволил погулять?»

Отвечает Василей Буслаевич:

«Гой еси вы, гости-карабельщики!

А мое-та ведь гулянье неохотное:

65 Смолода бита, много граблена,

Под старость надо душа спасти.

А скажите вы, молодцы, мне прямова пути́

Ко святому граду Иерусалиму».

Отвечают ему гости-карабельщики:

70 «А и гой еси, Василей Буслаевич!

Прямым путем в Ерусалим-град

Бежать семь недель,

А окольной дорогой — полтора года:

На славном море Каспицкием,

75 На том острову на Куминскием

Стоит застава крепкая,

Стоят атаманы казачия,

Не много не мало их — три тысячи;

Грабят бусы-галеры,

80 Разбивают червлены карабли».

Говорит тут Василей Буслаевич:

«А не верую я, Васюнька, ни в сон, ни в чох,

А и верую в свой червленой вяз.

А беги-ка-тя, ребята, вы прямым путем!»

85 И завидел Василей гору высокую,

Приставал скоро ко круту берегу,

Походил-су Василей сын Буслаевич

На ту ли гору Сорочинскую,

А за ним летят дружина хоробрая,

90 Будет Василей в полу́горе,

Тут лежит пуста голова,

Пуста голова — человечья кость.

Пнул Василей тое голову с дороги прочь,

Провещится пуста голова человеческая:

95 «Гой еси ты, Василей Буславьевич!

Ты к чему меня, голову, побрасоваешь?

Я, молодец, не хуже тебя был,

Умею я, молодец, волятися

А на той горе Сорочинския.

100 Где лежит пуста голова,

Пуста голова молодецкая,

И лежать будет голове Васильевой!»

Плюнул Василей, прочь пошел:

«Али, голова, в тебе враг говорит

105 Или нечистой дух!»

Пошел на гору высокую,

На самой сопки тут камень стоит,

В вышину три сажени печатныя,

А и через ево толька топор подать,

110 В далину́ три аршина с четвертью.

И в том-та подпись подписана:

«А кто-де станет у каменя тешиться,

А и тешиться-забавлятися,

Вдоль скокать по каменю, —

115 Сломить будет буйну голову».

Василей тому не верует,

Приходил со дружиною хороброю,

Стали молодцы забавлятися,

Поперек тово каменю поскакивати,

120 А вдоль-та ево не смеют скакать.

Пошли со горы Сорочинския,

Сходят оне на червлен карабль,

Подымали тонки парусы поло́тняны,

Побежали по морю Каспицкому,

125 На ту на заставу карабельную,

Где-та стоят казаки-разбойники,

А стары атаманы казачия.

На пристани их стоят сто человек,

А и молоды Василей на пристань стань,

130 Сходни бросали на крут бережок,

И скочил-та Буслай на крут бережок,

Червленым вязом попирается,

Тут караульщики, удалы добры молодцы,

Все на карауле испужалися,

135 Много ево не дожидаются,

Побежали с пристани карабельныя

К тем атаманам казачиям.

Атаманы сидят не дивуются,

Сами говорят таково слово:

140 «Стоим мы на острову тридцать лет,

Не видали страху великова,

Это-де идет Василей Буславьевич:

Знать-де полетка соколиная,

Видеть-де поступка молодецкая!»

145 Пошахал-та Василей со дружиною,

Где стоят атаманы казачия.

Пришли оне, стали во единой круг,

Тут Василей им поклоняется,

Сам говорит таково слова:

150 «Вздравствуйте, атаманы казачия!

А скажите вы мне прямова путя́

Ко святому граду Иерусалиму».

Говорят атаманы казачия:

«Гой еси, Василей Буслаевич!

155 Милости тебе просим за единой стол хлеба кушати!»

Втапоры Василей не ослушался,

Садился с ними за единой стол.

Наливали ему чару зелена вина в полтара ведра,

Принимает Василей единой рукой

160 И выпил чару единым духом,

И только атаманы тому дивуются,

А сами не могут и по полуведру пить.

И хлеба с солью откушали,

Собирается Василей Буслаевич

165 На свой червлен карабль,

Дают ему атаманы казачия подарки свои:

Первую мису чиста серебра

И другую — красна золота,

Третью — скатнова земчуга.

170 За то Василей благодарит и кланяется,

Просит у них до Ерусалима провожатова.

Тут атаманы Василью не отказовали,

Дали ему молодца провожатова,

И сами с ним прощалися.

175 Собрался Василей на свой червлен корабль

Со своею дружиною хоробраю,

Подымали тонки парусы полотняныя,

Побежали по морю Каспицкому.

Будут оне во Ердан-реке,

180 Бросали якори крепкия,

Сходни бросали на крут бережок,

Походил тут Василей Буслаевич

Со своею дружиною хороброю в Ерусалим-град,

Пришел во церкву соборную,

185 Служил обедни за здравие матушки

И за себя, Василья Буславьевича,

И обедню с панафидою служил

По родимом своем батюшке

И по всему роду своему.

190 На другой день служил обедни с молебнами

Про удалых добрых молодцов,

Что смолоду бито, много граблено.

И ко святой святыни приложился он,

И в Ердане-реке искупался,

195 И расплатился Василей с попами и с дьяконами,

И которыя старцы при церкви живут —

Дает золотой казны не считаючи,

И походит Василей ко дружине из Ерусалима

На свои червлен карабль.

200 Втапоры ево дружина хоробрая

Купалися во Ердане-реке,

Приходила к ним баба залесная,

Говорила таково слово:

«Почто вы купаетесь во Ердан-реке?

205 А некому купатися, опричь Василья Буславьевича,

Во Ердан-реке крестился

Сам господь Иисус Христос;

Потерять ево вам будет,

Большова атамана Василья Буславьевича».

210 И оне говорят таково слово:

«Наш Василей тому не верует,

Ни в сон, ни в чох».

И мало время по(и)зойдучи,

Пришел Василей ко дружине своей,

215 Приказал выводить карабль из ус(т)ья Ердань-реки.

Поднели тонки парусы полотняны,

Побежали по морю Каспицкому,

Приставали у острова Куминскова,

Приходили тут атаманы казачия

220 И стоят все на пристани карабельныя.

А и выскочил Василей Буслаевич

Из своего червленаго ка́рабля,

Поклонились ему атаманы казачия:

«Здравствуй, Василей Буслаевич!

225 Здорово ли съездил в Еруса́лим-град?»

Много Василей не ба̀ит с ними,

Подал письмо в руку им,

Что много трудов за их положил:

Служил обедни с молебнами за их, молодцов.

230 Втапоры атаманы казачия звали Василья обедати,

И он не пошел к ним,

Прощался со всеми теми атаманами казачими,

Подымали тонки парусы полотняныя,

Побежали по морю Каспицкому к Нову-городу.

235 А и едут неделю спо́ряду,

А и едут уже другую,

И завидел Василей гору высокую Сорочинскую,

Захотелось Василью на горе побывать.

Приставали к той Сорочинской горе,

240 Сходни бросали на ту гору,

Пошел Василей со дружиною,

И будет он в полгоры,

И на пути лежит пуста голова, человечья кость,

Пнул Василей тое голову с дороги прочь,

245 Провещится пуста голова:

«Гой еси ты, Василей Буслаевич!

К чему меня, голову, попиноваешь

И к чему побрасоваешь?

Я молодец, не хуже тебя был,

250 Да умею валятися на той горе Сорочинские.

Где лежит пуста голова,

Лежать будет и Васильевой голове!».

Плюнул Василей, прочь пошел.

Взашел на гору высокую,

255 На ту гору Сорочинскую,

Где стоит высокой камень,

В вышину три сажени печатныя,

А через ево только топором подать,

В долину — три аршина с четвертью.

260 И в том-та подпись подписана:

«А кто-де у камня станет тешиться,

А и тешиться-забавлятися,

Вдоль скакать по каменю, —

Сломить будет буйну голову».

265 Василей тому не верует,

Стал со дружиною тешиться и забавлятися,

Поперек каменю поскаковати,

Захотелось Василью вдоль скакать,

Разбежался, скочил вдоль по каменю —

270 И не доскочил только четверти

И тут убился под каменем.

Где лежит пуста голова,

Там Василья схоронили.

Побежали дружина с той Сорочинской горы

275 На свой червлен карабль,

Подымали тонки парусы полотняныя,

Побежали ко Нову-городу.

И будут у Нова-города,

Бросали с носу якорь и с кормы другой,

280 Чтобы крепко стоял и не шатался он,

Пошли к матерой вдове, к Амелфе Тимофеевне,

Пришли и поклонилися все,

Письмо в руки подали.

Прочитала письмо матера вдова, сама заплакала,

285 Говорила таковы слова:

«Гой вы еси, удалы добры молодцы!

У меня ныне вам делать нечево,

Подите в подвалы глубокия,

Берите золотой казны не считаючи».

290 Повела их девушка-чернавушка

К тем подвалам глубокиям,

Брали оне казны по малу числу,

Пришли оне к матерой вдове,

Взговорили таковы слова:

295 «Спасиба, матушка Амелфа Тимофеевна,

Что поила-кормила,

Обувала и одевала добрых молодцов!»

Втапоры матера вдова Амелфа Тимофеевна

Приказала наливать по чаре зелена вина,

300 Подносит девушка-чернавушка

Тем удалым добрым молодцам,

А и выпили оне, сами поклонилися,

И пошли добры молодцы, кому куды захотелося.

20. СМЕРТЬ ВАСИЛИЯ БУСЛАЕВА

Как у молода Васильюшки Буславьева

Богатырско его сердце пожаделося,

Пожаделося сердце и разгорелося

Съездить со дружиною хороброю

5 На тую на матушку Ердань ре́ку

Ко тому ко граду Еросо́лиму,

Господу богу помолитися,

Ко Господнему гробу приложитися,

И во Ердань реке окупатися,

10 А на Фавор горе осушитися,

Со своей дружиной со хороброей.

И вся его дружина хоробрая

Купались в Ердань реке во рубашечках,

А он же, Василий Буславьевич,

15 Купался Василий нагим телом.

А его свет государыня матушка,

Честная вдова Мамелфа Тимофеевна,

По поезде его давала родительско благословление:

— Ай же ты мое чадо милое!

20 Будешь ты у матушки Ердань реки,

Не куплись, Васильюшка, нагим телом:

Нагим телом купался сам Исус Христос.

А он, Васильюшка Буславьевич,

Нарушил родительско благословленьице,

25 Не послушал государыни матушки:

Окунался Василий нагим телом.

Скоро садились на добрых коней

И поехали на славну на Фавор гору,

Ко тому ко каменю ко Латырю

30 И ко той ко церкви соборния,

Которая стоит со двенадцатью престоламы,

У того у каменя у Латыря,

На котором камени преобразился сам Исус Христос.

Не доедучись до камени до Латыря,

35 На том на раздолье на широкоем

Увидел Васильюшка Буславьевич

Лежащую кость богатырскую,

И начал Васильюшка Буславьевич

Кость богатырскую попинывать,

40 Плеткой шелковою похлестывать.

Воспроговорит кость богатырская:

— Ай же ты, Васильюшка Буславьевич!

Ты почто меня ножкою попинываешь,

Почто меня плеткой похлестываешь?

45 Хотя едешь ты во церковь в соборнюю

Ко тому ко Латырю ко каменю,

Ко тому ко образу Преображенскому,

То не доехать ти до церкви соборния

И до того до каменя до Латыря

50 И до того образа Преображенского.

Плюнул Васильюшка Буславьевич

На тую на кость на богатырскую,

А сам говорил таковы слова:

— Сама ты себе спала, себе сон видела!

55 И так Васильюшка поезд держал

Ко той ко церкви ко соборния,

Ко тому ко каменю ко Латырю.

Не доедучись до церкви до соборния,

Увидел пред собою бел и велик камень,

60 И на камени подпись подписана:

«Кто перескочит трижды через бел камень,

Тот достигнет церкви соборния

И тому образу Преображенскому;

А кто не перескочит через бел камень,

65 Тот не достигнет церкви соборния

И тому образу Преображенскому».

Говорит Василий таково слово:

— Ай же ты, дружина моя хоробрая!

Скачите через бел горюч камень.

70 И вся его дружина хоробрая

Трожды перескочила через бел камень.

Тут-то Васильюшка Буславьевич

В след дружины свои хоробрыя

Начал через бел камень перескакивать.

75 Раз скочил, и другой скочил,

И на третий говорит дружины хоробрыя:

— Я на третий раз не передом, задом перескочу.

Скочил задом через бел горюч камень,

И задела за камень ножка правая,

80 И упал Васильюшка Буславьевич

О жесток камень своима плечмы богатырскима.

И тут Василью славы поют,

И во веки тая слава не минует.

21. ВАСИЛИЙ БУСЛАЕВ В ИЕРУСАЛИМ ЕЗДИЛ

Не бела березонька к земли клонитсе,

Не бумажное листьё ростилается,

Кабы кланялса Василей своей матушки,

Он бы кланялся е да во резвы ноги,

5 Да сам говорил да таковы реци:

— Ты свет, государына моя матушка,

Честна вдова Омельфа Тимофеевна!

Уж ты дай благословенье мне великое,

Мне велико благословенье, вековецьное,

10 Со буйной-то главы, да до сырой земли:

Мне ехать Василью в Ераса́лим град,

Свести положеньичо немалое,

Мне немало положеньё — сорок тысячей.

Говорит государына его матушка,

15 Честна вдова Омельфа Тимофеевна:

— Ты, свет моё цядо ноньце милоё,

Ты бладой Василей сын Буслаевич!

’Ерусалим-град дорожинькя не ближное:

Кривой ездой ехать ровно три́ годы,

20 Прямой ездой ехать нынь три месяца,

На прямоежжой дорожке есть субой быстёр,

Субой-от быстёр, дак есть розбой велик,

Говорит государына его матушка,

Честна вдова Омельфа Тимофеевна:

25 — Кому ду́мно спасаться, дак можно здесь спастись,

Туда много добрых молодцов ведь уж хаживало,

Назад молодцы не ворочались.

Он кланелса, Василей, ей во вто́рой раз:

— Ты свет государына, моя матушка,

30 Честна вдова Омельфа Тимофеевна!

Уж ты дай благословенье мне великое,

Великое благословеньичо, вековечное,

С буйноёй главы, да до сырой земли,

Мне ехать, Василью, в Ераса́лим град,

35 Святоей святыни помолитисе,

Ко Господней гробничи приложитисе;

У мня с молоду было бито-граблено,

Под старость-ту надо душа спасти;

Нас тридесять удалых добрых молодцов,

40 Субой-от быстёр дак мы пе́регребём,

Розбой-от велик дак мы поклонимсе.

Говорит-то Васильева матушка,

Честна вдова Омельфа Тимофеевна:

— Кому думно спастися, можно здесь спастись.

45 Он кланелся Василей во третий након:

— Ты свет государына, моя матушка,

Честна вдова Омельфа Тимофеевна!

Уж ты дашь, я поеду, и не дашь, я поеду,

Не отстать мне-ка ’дружинушки хоро́броей,

50 Мне ’тридесять удалых добрых молодцов.

Говорит государыня его матушка,

Чесна вдова Омельфа Тимофеевна:

— Как будь благословеньё великоё,

На бладом на чаде на Василие,

55 Тебе ехать Василью в Ероса́лим град,

Святоей святыни помолитисе,

Ко Господней горбницы приложитисе,

Свести положенье не малое,

Не мало положеньё — сорок тысячей.

60 Да стал-то Василей снаряжатисе,

Сын Буслаевич стал да сподоблетисе,

Испостроил Василей нов черле́н карабь,

Да нос-де корма да по звериному,

Да хоботы мецёт по змеиному,

65 Дерёва были у карабля кипарисныя,

Оснасточькя у ка́рабля бела-шелкова,

Не здешнего шелку шемашинского,

Паруса были у карабля белополо́тнены,

Как флюгароцька была на карабли позолочена,

70 Как чена этой флюгароцьке петьдесят рублей,

Якоря были у карабля булатныя,

Место оцей было у карабля положено

По тому жо по камешку самоцветному,

Место бровей было у карабля положено

75 По тому жо по соболю по чёрному,

Не по здешнему соболю, по сибирскому,

Место ресниц было у карабля положено

По тому по бобру да нынь по сизому,

Не по здешнему бобру, по закаменьскому.

80 Пошел-то Василей на черлен карабь,

Со всёй своей дружинушкой хороброю,

Обирали-то сходенки дубовыя,

Поклали-то сходенки вдоль по караблю,

Вынимали то якоря булатныя,

85 Подымали тонки парусы полотнены;

Фома-то толстой тот на кормы стоит,

А Костя Микитиць на носу стоит,

А Потанюшкя маленькёй окол парусов,

Потому-де Потаня окол парусов,

90 Горазд был Потаня по снастям ходить.

Они долго ли бежали, нынь коротко ли,

Подбежали под гору Сорочинскую,

Выходил-то Засилей на черлен карабь,

Он здрил-смотрел, Вася, на круту гору,

95 Уведал Василей нынь чуден крес,

Говорит-то Василей сын Буслаевич,

Говорит-то Василей таковы реци:

— Вы ой есь, дружинушка храбрая,

Вы тридесять удалых добрых молодцев!

100 Опускайте вы парусы полотнены,

Помеците-тко вы якори булатныя,

Кладите-тко сходни коньцём на берег,

Мы выйдем-ко, братцы, на круту гору,

Мы чудному кресту Богу помолимся.

105 Кабы вся его дружина не отслышалась,

Опускали-то парусы полотнены,

Пометали-то якори булатныя,

Поклали-то сходни концем на берег;

Кабы вышол Василей на крут бережок,

110 Пошел-то Василей по крутой горы

Не нашел-то Василей нынь чудна креста,

Нашел Василей только сухую кость,

Суху голову, кось человеческу,

Он пнул ей Василей правою ногой,

115 Говорит голова, кось человеческа:

— Не попинывай, Василей, меня, сухую кось,

Суху голову, кось человеческу:

Да был молодеч я не в твою пору,

Не в твою пору, да не в твою ровню,

120 Как убила Сорочина долгополая,

Как та-жо-ли Чудь да двоёглазая;

Не бывать тебе, Василью, на светой Руси,

Не видать тебе, Василей, своей матушки,

Честной вдовы Омельфы Тимофеевны.

125 Он ведь плюнул-то Василей, сам чурается:

— Себе ты спала, да себе видела,

Он пнул ей Василей во второй раз:

— Ужли голова в тебе враг мутит?

’тебе враг-от мутит, да в тебе бес говорит?

130 Говорит голова-то человеческа:

— Не враг-от мутит, мне не бес говорит,

Я себе-то спала да тебе видела:

Лежать тебе, Василью, со мной в едином гробу,

Во едином гробу, да по праву руку.

135 Пошел-то Василей на черлён карабь

Пришел-то Василей на черлен карабь.

Обирали-то сходенки дубовыя,

Вынимали-то якори булатныя,

Подымали-то парусы полотнены,

140 Побежали они да в Ероса́лим-град.

Заходили-то в галань карабельнюю,

Опушшали тонки парусы полотнены,

Пометали-то якори булатныя,

Поклали-то сходни концем на землю,

145 Пошли-то они да в Ероса́лим-град,

Заходили они во церковь Божию,

Да Господу Богу помолилисе,

Ко Господней гробничи приложилисе;

Положил Василей положеньичо,

150 Немало положеньё — сорок тысячей,

Пошел-то Василей ко Ердан-реки,

Скинывал-то Василей чветно платьичо,

Спускалса Василей во Ердан-реку;

Приходит жона да старома́тера,

155 Говорила сама да таковы речи:

— Ты ой есь, Василей сын Буслаевич!

У нас во Ердан-реки не купаютче,

Как толькё в Ердан-реки помоютче,

Купалса в Ердан-реки Сам ведь Сус Христос,

160 Не бывать тебе, Василей, на светой Руси,

Не видать тебе родимой своей матушки,

Честной вдовы Омельфы Тимофеевны.

Он ведь плюитче, Василей, сам чураитче:

— Себе же ты спала, да себе видела.

165 Говорит-то жона да староматера:

— Себе я спала, тебе видела.

Выходил-то Василей из Ердан-реки,

Надевал-то Василей чветно платьичо,

Пошел-то Василей на черлен карабь,

170 Зашел-то Василей на черлен карабь,

Со всёй своей дружинушкой хороброю,

Обирали-то сходенки дубовыя,

Поклали-то сходенки вдоль по караблю,

Выздымали-то якори булатныя,

175 Подымали тонки парусы полотнены,

Побежали-то они да во своё царство.

Они долго ли бежали, нынь коротко ли,

Подбегали под гору Сорочинскую,

Выходил-то Василей на черлен карабь,

180 Он здрит, смотрит на вси стороны,

Как увидел Василей нынь чуден крест,

Говорит-то Василей таковы реци:

— Вы ой есь, дружинушка хоробрая!

Уж мы выйдём-ко братцы, на круту гору,

185 Уж мы чудному кресту Богу помолимся.

Кабы вся его дружина не ослушалась,

Опускали тонки парусы полотнены,

Метали якоря они булатныя,

Они вышли нынь, братцы, на круту гору;

190 Пошли-то они да по крутой горы,

Подошли-то они да ко крутой горы,

Не нашли-то они да чудна креста,

Нашли-то они да сер-горючь камень,

В ширину-то камень тридцеть локот,

195 В долину-то камень да сорок локот,

Вышина его у камешка ведь трёх локот,

Говорит-то Василей сын Буслаевич:

— Вы ой, моя дружинушка хоробрая!

Мы станем скакать через камешок,

200 Вперед-от мы скочим, назад о́тскочим;

Один у нас Потанюшка есть маленькёй,

Кабы маленькёй Потанюшка, Хроменькёй,

Вперёд ему скочить, назад не о́тскочить.

Скакали они-де через камешок,

205 Вперёд-то скочили, назад отскочили,

Говорит-то Василей сын Буслаевич:

— Не чёсь-то хвала да молодецкая,

Не выслуга будёт богатырская,

Мы станём скакать да вдоль по камешку,

210 Мы вперёд скочим, назад отскочим;

Один у нас Потанюшка есь Хроминькёй,

Вперёд ему скочить, назад не о́тскочить.

Скакали они да вдоль по камешку,

Вперёд-от скочили, назад отскочили;

215 Скочил Василей сын Буслаевич,

Да пал-то Василей грудью белою,

Да пал, разломил-то да грудь свою белую,

Поворотитсе у Васлья ищэ язык в голове:

— Вы ой, моя дружинушка хоробрая!

220 Уж вы сделайте гроб да белодубовой,

Найдите суху кось человеческу,

Положте-тко кось со мной в единой гроб,

В единой-от гроб, да по праву руку.

Они сделали гроб да белодубовой,

225 Нашли кось-голову человеческу,

Завертели во камоцьку белу-хрущату,

Положили их да во белой гроб,

Закрыли-то их да гробовой доской,

Копали могилу им глубокую,

230 Спускали в могилу во глубокую,

Засыпали желтым песком сыпучиим,

Поставили во резвы ноги им чуден крест,

На кресте подписали подпись книжную:

«Лежат два удала добра молодца,

235 Два сильни могуци руськи богатыря,

Да один-от Василей сын Игнатьевич,

Другой-то Василей сын Буслаевич,

Их убила Сорочина долгополая

Да та же ли Чудь да двоеглазая».

240 Пошли-то дружина на черлен карабь,

Обирали-то сходенки дубовыя,

Поклали-то сходни вдоль по караблю.

Вы имали-то якори булатныя,

Они снели со дерева флюгароцьку,

245 Как вынели из карабля есны оци,

Как взели они да черны брови:

Не стало на карабле хозяина,

Того-же Василья Буслаевича;

Подымали тонки парусы полотнены,

250 Побежали они да во своё царство,

Да втапоры Васильева матушка,

Честна вдова Омельфа Тимофеевна,

Да ждёт-то Василея Буслаевича,

Как смотрит она в трубоцьку подзорную;

255 Как бежит из за́моря черлен карабь,

Не по-прежнему караблик, не по-старому,

Да нету на карабле флюгароцьки,

Как нету на карабле есных оцей,

Как нету на коробля черных бровей;

260 Как плацёт Омельфа Тимофеевна,

Она плацёт да горюцьми слезми:

«Видно нету на караблике хозяина,

Да блада-то Василея Буслаевича».

Пошла она, Васильева матушка,

265 Чесна вдова Омельфа Тимофеевна,

Пошла-то она да во Божью церковь,

Служить панафиды нынь почесныя,

По бладом Василье по Буслаевиче.

22. ВАСИЛИЙ БРУСЛАВЛЕВИЧ

(ПУТЕШЕСТВИЕ И СМЕРТЬ)

Не на Волхови зеленой нонь сад шатаицьсе,

Да по морской волны караблицёк похаживат.

По караблицьку Васильюшко погуливат.

Що не белая берёзка к земли клоницьсе,

5 Не кудрява до сырой да догибаицьсе,

Да ише сын-ле стоит да перед матерью.

Он низёшенько матушки поклоняицьсе

Да русыма кудрями вплоть до пояса,

А ище того пониже до сырой земли;

10 Да он ведь просит у матушки бласловле(н)ьицё,

Бласловленьиця просит он великого,

Да он весьнёго де просит до сырой земли,

От востоку он просит вплоть до запада.

Да как давала ему матушка бласловлень(и)це(ё),

15 Она с нёба давала до сырой земли

Да с буйной главы до и до резвых ног;

Да ище ёму матуш(к)а наговариват:

— Да уж ты ой еси, дитятко родимоё,

Уж ты молод Василей сын Бруславлевиць!

20 Да уж ты будёшь в Ерусалиме городи;

Во Ердани-то реки люди не купаюцьсе,

Да во Ердани-то реки люди омываюцьсе

Для того де для здравьи(ц)я очей ясныех;

Да на плакуне-траве люди да не катаюцьсе,

25 Да плаконом травой люди утираюцьсе

Да для того де для здравья тела белого.

Да ишше ёму матушка наговариват,

Да но(а)говариват матуш(к)а наказыват:

— Уж ты ой еси, дитятко родимоё,

30 Да уж ты молоды Василей сын Бруславлевиць!

Да на той на дорожки есь сулой быстёр

Да що солой-от быстёр, да есь розбой востёр.

Да как есь там ведь горы сорокиньские;

Да на тех горах да на сорокиньскиех

35 Да тут стоят-то кресты да Леванидовски.

Там есь сарачина нонь премудрая

Да що премудра сара́чина прехитрая:

Да нехто сарацины да не перехитривал,

Да що нехто долгополой не перемудривал.

40 Говорит тут Василей сын Бруславлевиць:

— Да уж ой еси, матуш(к)а родимая

Да честна вдова Омельфа Тимофеёвна!

Да как сулой-от быстёр да мы перегребём,

А разбой-от востёр да мы поклонимсе.

45 Да тут стал-де Василей снарежатисе

Да он ехать молицьсе в Ерусалим город.

Да он брал де дружину всё хоробрую:

Да он ведь брал Костю-Лостю Литурженина,

Ай да брал он Фому Толсторемянников(а),

50 Да ишшо брал де Потаню малого хромого;

Да брал он с собой да звоньчяты гусли.

Да шше заходили они да на черной корабь.

Становил он Костю-Лостю ноньце на корму,

Да Фому Толсторемянникова на нос же,

55 Ай Потаньку мала хрома около парусов.

Ай да выкатывали якори булатные,

Подымали они парусы поло́тняны,

Они з(д)равно пошли церез синё морё.

Да Васильюшко по караблицьку похаживат,

60 Да в звоньцяты гусли Васильюшко поигрыват.

Да пошли они здраво за синё морё.

Да шше пала им ти́шина способная.

Да завидели горы сорокинские

Да на горах-то кресты да Леванидовски.

65 Говорит тут Василей сын Бруславлевиць:

— Да уж ты ой еси, Костя сын Литуржени(н)!

Ты дёржи-тко-се на горы сорокиньские:

Да на горах-то да кресты оказуюцьсе,

Ливанидовски цесны да знамянуюцсе;

70 Да вот ведь нам крестам да помолитис(е),

Ливанидовским честным да приложитисе.

Да подъежджали де под горы сорокинские;

Опускали де парусы полотняны,

Да що выкатывали якори булатные,

75 Да вымётывали сходёнки дубовые,

Да соходили они да с черна карабля.

В пол горы лёжит голова да богатырьская,

В толщину голова да как пивной котёл.

Да тут де Василей сын Бруславлевиць

80 Да он как нацял головушку попинывать,

Он попинывать, головушку побрасывать.

Да говорит голова да богатырьская,

Говорит голова да таково слово:

— Да уж ты ой еси, Василей сын Бруславлевиць!

85 И нецёго тебе надо мной галицьсе.

Да уж я был богатырь да на своих ногах;

Да служил-то-ле я да сороким царям

Да сороким-то царям да я царевицям,

Королям-то я служил да коро(ле)вицям;

90 Да уж я дралса с сорочиной да ровно три года.

Ай да та де сорочина прехитрая

Да прехитра сорочина ведь премудрая

Накопала она перекопы глубокие

Да що наставила подрези ножовые.

95 У мня перв-от перекоп конь пере́скочил,

Да ище втор-от перекоп конь пере́скочил,

И в треть-ёт перекоп конь обрюшилсэ.

Тут опутала в опутиньки шелковые

Да потом отрубила буйну голову.

100 Да уж ты ой еси, Василей сын Бруславлевиць!

Да уж ты ой еси, Василей сын Бруславлевиць!

Да уж ты будёшь лёжать да со мной по ряду.

Да пошел тут Василей на чернен карабь.

Да выкатывали якори булатные

105 И сдергивали сходёнки дубовые

Да подымали-то парусы полотняны;

И пошли де они в Ерусалим город.

Да во Ердани-то реки да он купаицсэ.

На плакуне-то травы да катаицсэ;

110 Да шше тут де Василей поворот дёржит,

Заходил-де Васильюшко на чернен карабь.

Да що выкатывали якори булатные,

А сдергивали сходёнки дубовые

Да подымали белы парусы полотняны.

115 Подходили ведь под горы сорокинские,

Да как ведь тут карабь да остоялсэ у их.

Говорит тут Васильюшко Бруславлевиць:

— Да уж вы ой еси, дружья, братья, товарыщи!

Вы берите-ко щупы да долгомерные:

120 Да мы на кошецьку нашли, ле на камешок.

Да берут они щупы да долгомерные:

— Да не на кошечьку нашли мы, не на камешок.

Говорит тут Василей сын Бруславлевичь:

— Да уж вы ой еси, дружья, братья, товарыщи!

125 Мы вперёд шли, с головушкой россорились;

Да, видно, нать нам с головушкой поладицьсэ.

Вы дёржите на горы сорокинские.

Да у их сад-от пошел, да как сокол полетел.

Подходили под горы сорокинские

130 Да опускали-то парусы полотняны,

Ай выкатывали якори булатные

Да що вымётывали сходёнки дубовые;

Выходили они да на сыру землю,

Да подымалисе они да на круту гору.

135 Да на той на дорожки есь горюць камень,

Да що на етом на камешки подписано:

«Ище хто етот камешок не перескоцит, —

Да тому ле на свете живому не быть».

Говорит тут Василей сын Бруславлевиць:

140 — Да уж мы все этот камешок перескоцим;

У нас горё-беда Потаньки хромому,

Да как ёму этого камешка не перескоцитъ.

Да скакал тут Костя-Лостя Литурженин,

Да он ведь этот ле камешок перескоцил;

145 Да скакал тут Фома Толсторемянников,

Да уж тот ведь этот камешок перескоцил;

Да скакал тут Потанька малой хроменькой, —

Да он ведь етот камешок да перескоцил;

Он скоцил через камешок и назад отскоцил.

150 Да скакал тут Василей сын Бруславлевиць, —

Да он ведь этот камешок перескоцил,

Он перескоцил камешок и назад отскоцил,

Да на этом на камешки обрюшилсэ.

155 Ай тут те Васильюшку славы поют.

23. ВАСИЛИЙ БОГУСЛАВЬЕВИЧ

Ишше было в славном городе в Новиго́роде,

Ай там жил-то ведь был да всё богатой князь,

Ай богатой ведь князь всё Богусла́нушко.

Ай была у ево всё молода жона,

5 Ишше та ли кнегина да Овдотья-свет Васильёвна.

Ай не славилсэ князь, скоро́ представилсэ;

Оставалась у ево да всё мала́ семья,

Всё мала́ семья, Овдотья всё Васильёвна;

Оставалось у ево всё цядо милоё,

10 Цядо милоё Василей Богуславьёвич,

Ишше стал-то Василей Богуславьёвич,

Ишше стал у нас Васильюшко семи годов;

Отдала ёго родима ёво матушка,

Отдала ево во школу уцить грамоты;

15 Как ведь скоро Васильюшко да научилсэ-то.

Ишше стал он на улоцьку похаживать;

Он дворяньскима забавами да забавляитсе, —

Малых деточек на улки пооби́живат:

Он ведь голову возьмёт, да голова тут прочь;

20 Он ведь за́ руку, за́ ногу — нога тут проць.

Он ведь тут, Василей Богослаевич,

Он ведь много убивал да малых деточок.

Говорят-то всё многи́ да люди добрыя;

Тут ведь стали мужики-новогородцы собиратисе,

25 Они стали к Овдотьюшки ходить, ругать-ту всё.

Вот уходит Васильюшко опять на улочку;

Говорят-то мужики новогородския:

— Мы лишим-вершим тебя, Василей, с своей-то буйной го́ловой,

Отсекём у тя по пле́ць мы бу́йну голову!

30 Тут задумалсэ Василей Богуславьёвич;

Он пошел-то тут ведь скоро к ро́дной матушке,

Он повесил буйну голову с могучих плець.

Говорит-то тут ёму всё ро́дна матушка,

Ишше та ли всё вдова Овдотья-свет Васильёвна:

35 — Уж ты шьчо же, ты моё да цядо милоё,

Молодой ты мой Василей Богуславьёвич!

Ты неве́сёл-то идёшь, Васильюшко, ко мне, нерадосьнё?

— Уж ты гой еси, матушка родимая!

Тут хотят миня ’зымать-то мужики новогороцьския,

40 Отрубить они мою всё буйну голову.

Говорила ёму матушка родимая,

Ишше та вдова Овдотья-свет Васильёвна:

— Уж ты гой еси, моё да чадо милоё,

Цядо милоё моё да ты любимоё,

45 Молодой ты мой Василей Богуславьёвич!

Собирай себе дружиночку всё храбрую,

Выбирай себе дружиноцьку проти́в собя,

А против себя дужинушку, хоробрую.

Говорил-то ей Василий Богуславьевич:

50 — Соберу-ту я пир на широко́м двори,

Я налью-то ведь цяру зелёна́ вина́,

Зелёна́-та ви́на цяру полтора ведра.

Наливат скоро чарочку-ту зелёна́ вина,

Зелёна вина цяру полтора ведра;

55 Сам садитсе во полату белокамянну

Ай на тот ли он на стул всё рыта бархата,

Он ведь пишёт ёрлыцьки да скорописцяты,

Отсылаёт ёрлыки да всё по городу,

Собирались-то дружиноцька штобы хоробрая.

60 Тут приходит к ёму да на широкой двор,

Во первы́х-то приходит к ему Потанюшка всё Хроменькой;

Тут-то брал Потанюшка цярочку лево̀й рукой,

(Он (Василий) ищё сказал, шьтобы — лево́й рукой могут ли кто чару это зды́нять?)

Выпиваёт ету цярочку он на единой дух.

Тут ведь брал-то Василей Богуславьёвич,

65 Он ведь брал-то в свои руки богатырьския,

Он ведь брал-то тут да всё как чёрной вяз,

Он ведь хлопал-клёскал вязо́м Потанюшку да по резвы́м ногам;

Ай Потанюшка стоит, стоит, не тре́хнитсе,

Он не тре́хнитсе стоит да не зворо́нитсе.

70 Тут как брал его Василей Богуславьёвич

За праву́-ту его да всё за рученьку:

— Приходи-ко-се, Потанюшка ты Хроменькой.

Приходи в мои полаты белокамянны;

Уж ты будь мне-ка дружиночкой хороброю;

75 Ай садись ты за мои ти дубовы столы,

Ты за те садись за скатерьти за браныя,

Ты за те садись за есвы за саха́рныя,

Уж ты пей-ко, ты ешь да всё ты кушай-ко.

Сам пошел-то опять да на широкой двор,

80 Наливаёт опять цярку полтора ведра,

Полтора-та ведра да зелёна́ вина.

Тут идёт опять к ёму всё на широкой двор,

Тут идёт-то всё дружина к ёму храбрая,

Ай идёт-то по имени Косьтя новото́рженин;

85 Он берёт-то ету цярочку лево́й рукой,

Выпивал-то ету чарочку всё на единой дух.

Тут хватал-то Василей Богуславьёвич,

Он хватал-то в белы руки богатырьския

С широка-то двора да всё он чёрной вяз,

90 Он ударил Косьтю все по буйной ево го́ловы;

Ай стоит-то ведь Косьтя, не думаёт.

(Небо́лько кажет.)

Говорит-то Василей Богуславьеич:

— Уж ты гой еси, Косьтя новоторженин,

Уж ты будь мне-ка дружиночкой хороброю,

95 Проходи в мои полаты белокамянны,

Пей ты, ешь у меня садись-ко, кушай-ко,

За мои ти столы садись дубовыя,

Ты за скатерьти да всё за браныя,

Всё за есвы за мои да за саха́рныя.

100 Тут проходит Косьтя новоторженин;

Оставаитсе Василей на широко́м двори;

Наполняёт-наливаёт чарочку опеть он зелены́м вином.

Тут приходит опеть к ему дружиночка всё храбрая,

Ище тот ли Данилушко сутул, горбат,

105 Он сутул, он горбат, всё наперёд покляп,

Выпивал он цяроцьку всё на единой дух.

Он того Василей Богуславьёвич

Он не пробуёт ево всё могучо́й силы,

Он не бил, не пробовал да всё чорны́м вязом;

110 — Проходи ты ко мне, Данилушко, в полаты белокамянны,

Уж ты будь мне-ка дружиночкой хороброю,

Ты попей поди, поешь у мня, покушай-ко,

Ты садись-ко за мои-ти дубовы́ столы,

Шьчо за браны за мои-ти белы скатерти,

115 Уж ты пей-ко, ешь да у мня кушай-ко

Ты как те ли мои есвы саха́рныя.

Тут услышил Василей Богуславьёвич

Шьчо сбираитьсе у князя-та новгородцького,

Собираитсе пир да всё на весь ведь мир:

120 Шьчо на тех ли на князей всё на богатыих,

Да на тех ли мужиков повогородськиих,

Собирает пир да всё судить-то, да они всё присуживать

Ай того ли Васильюшка Богусла́вьёвича.

(Набил, вишь, ребят.)

Да услышал про это богатырь наш всё пресильнёй-от,

125 Да могуцёй богаты́рь наш доброй молодець,

Ешше тот ли свет-Васильюшко наш Богусла́вьёвич.

Всё на пир-то ведь Василья тут не по́звали,

Говорит-то Василей Богуславьёвич

Он своей-то всё родимой своей матушке,

130 Он ли той ли Овдотьи-свет Васи́льёвне;

— Уж ты гой еси, родима моя матушка,

Пожила вдова Овдотья-свет Васильёвна!

Я пойду разве ко князю на поче́сён лир,

Поведу-ту я свою дружинушку хоробрую.

135 Говорит-то Василью ро̀дна матушка:

— Уж ты гой еси, Василей Богуславьёвич!

Ишше как ты пойдёшь, да ты ведь не́зван-то:

Шьчо незва́ному, Васильюшко, скажу тебе, ведь госьтю всё ведь места нет.

Тут не слушат Василей Богуславьёвич,

140 Он не слушат родиму свою матушку;

Он ведь скоро тут да наряжаитсе

Со своей-то он дружиночкой со храброю,

Со трёма́-ти ведь со руськима могуцима бога́тырями:

Со перьвым-то со Потанюшкой со Хроменьким,

145 Со вторым-то со Косьтей с новоторженином,

Со третьи́м-то со Данилушком с Горбатеньким;

Они скоро пошли-то всё ко князю-ту новогородському.

(Имя тяжолое — не помню.)

Как ведь тут они пришли-то тут скорёхонько;

Он ведь не спрашиват Васильюшко всё Богославьёвич

150 Он у дверей-то да всё придверницьков,

У ворот-то да всё ведь приворотьницьков,

Он заходит во полаты княженеськия,

Он ведь кланяитсе князю всё новогородскому;

Он заносит свою-ту ножку правую

155 Церез ту ли скамейку белоду́бову,

Он садитсе-то скоро за дубовой стол,

Он садит свою дружиначку хоробрую;

Упеха́л-то из-за стола многих людей добрыих,

Ише тех ли мужиков новогороцькиих,

160 Он выпе́хивал их всё на новы́ сени.

Тут народ-от, люди до́бры испугалисе,

По домам-то ох ведь много разьбегалосе

Да назад опеть на пир да собиралисе;

Они стали сидеть, да всё посиживать,

165 Во сьмиреньици сидят да всё как пьют, едят.

Говорит-то тут князь новогородцькия:

— Уж вы шьто-то сидите́, да вы бога́тыри,

Вы не цим, сидите́, у мня не хвастаите.

Говорит-то тут Косьтя новоторженин:

170 — Уж и тем-то разьве я похвастаю:

Я осталсэ всё от батюшка родимого,

Я осталсэ от батюшка малёхонёк,

Я малёхонёк осталсэ, зеленёхонёк.

Воспрого́ворит Василей Богуславьёвиць:

175 — Я уж тем-то разьве я похвастаю:

О своей-то я буйной о головушке,

Я ударюсь с вами, мужики новогородьския,

Ай ударюсь я с вами о велик залог,

О велик-то я залог — свою богаты́рьску-ту ли я о буйну голову,

180 Пробиваю я свою вам буйну голову.

Говорят-то мужики новгородськия:

— Мы по у́тру-ту станём, утру ранному,

Привести тебя, Василей Богуславьёвич,

Привести тебя шьчобы нам ко Непре́-реки;

185 Приведём тебя да мы к Непре́-реки,

К тому-то мы мосту, мосту дубовому,

Отсекём у тя по плець-то богатырьску буйну голову.

Ты не будёшь убивать-то всё многи́х хоть людей добрыих.

Тут пошел-то скоро со пиру́ Васильюшко,

190 Ай ведь тот у нас Василей Богуславьёвич,

Он повесил-то свою-ту буйну голову,

Ай повесил головушку с могуцих плець,

Запечалилсэ, пошел, сам закручинилсэ.

Ай приходит к родимой своей матушке,

195 Ай ко той ли Авдотьи-свет Васильевны

Со своей-то с дружиноцькой с хороброю.

Говорит-то ёму всё ро́дна матушка:

— Уж ты шьто же, ты моё да цядо милоё,

Цядо милоё моё, цядо любимоё,

200 Молодой ты мой Василий Богуславьёвич!

Ты ведь шьчо у мня пришел всё запечалилсэ?

— Уж ты гой еси, матушка родимая

А по имени Овдотья-свет Васильёвна!

Ишше как то мне-ка не печалитьсе?

205 Я ударилсэ ведь на пиру-ту всё

Я с тима́-то с мужиками всё новогородьскима,

Я пробил-то им свою-ту богатырьску голову:

Увести хотят меня да ко Непре́-реки,

Ко тому ли всё миня мосту дубовому,

210 Отрубить хотят, отсекци всё мою-ту богатырьску буйну голову.

Посадила ёго матушка родимая

Да во ту ли ёго клетку во железную,

Шьчо за те ёво замки крепки заморьския.

За заморьския замоцьки за железныя,

215 Припирала-то ёго ишше черны́м вязом.

Как ведь тут-то пришло-то утро ранноё,

Приходили мужики новогородьския,

Тут ведь собирались мужики новогородьския

Ко Васильюшкову всё к широку̀ двору;

220 — Выходи-ко ты, Василей Богуславьёвиць!

Поведём мы тебя к матушке к Непре́-реки,

Ко тому мы тебя мосту ко дубовому:

Нам охвота всё отсекци-то твоя-та буйна голова.

Богатырьска-та твоя да всё головушка.

225 Тут Василей, сын Богуславьёвиць

Он ведь крепко спит своим сном богатырьскиим.

Шьчо пошло-то то ведь время на други́ сутки;

Тут ведь он всё спит, не пробужаитсе.

Тут ёго-то всё родима ёго матушка,

230 Ишше та вдова Овдотья-свет Васильёвна

Тут берёт-то, насыпает она мису красна золота,

Шьчо другу-ту насыпаёт циста се́ребра,

Да третью́-ту насыпает скатна жемцюгу,

Да пошла она ведь всё к князю с подарками.

235 Шьчо приходит ко князю-ту новогорочкому;

Не примает ведь князь от ей подарочёк:

— Не беру ведь у тебя я красна зо́лота,

Не возьму я у тебя да чи́сто се́ребро,

Мне ненадобно твой да всё скатно́й жемцюг;

240 Мне подай тольки своёго ты сына любимого,

Молодого мне Василья Богуславьёвича.

Как пошла-то бедна вдовушка, слезно́ росплакалась.

Как приходит она да на чисто́ полё,

Роскина́ла-розбросала злато, се́ребро,

245 Россыпа́ла она свой да дорогой женцю́г

По тому ли она по по́лю чистому,

Шьчо сама-та говорила таковы реци:

— Мне не дорого теперь да красно золото,

Мне не дорого теперь мне цисто се́ребро,

250 Не жалею я теперь да скатна́ жемцюга, —

Дорого́ у мня моё мне цядо милоё:

Мне-ка жаль ёго ухватки богатырьскою,

Мне-ка жаль его уда́лой буйной го́ловы,

Мне-ка жаль-то ведь рожо́ного мне дитятка,

255 Молодого всё Василья-та да Богуславьёвича!

Как приходит она всё на широкой двор, —

На широко́м-то двори ведь ходят по колен в крови.

Поступила тут ево дружиночка хоробрая,

Они бьют всё мужиков новогородскиих;

260 Тут нашло ведь мужиков всё перева́лами:

— Мы зайдём ведь ко Васильюшку да Богуславьёвичу!

Мы зайдём скоро́ к ёму мы на широкой двор,

Оберём мы у ево да злато, се́ребро,

Отсекём мы у ево да буйну голову.

265 Услыхали тут их красны девушки,

Молоды-ти ведь всё ихны кухароцьки,

Ише ти ли Васильёвы всё портомойници —

Полоскали Васильюшковы всё белы́, тонки́ рубашоцьки;

Как котора на Васильюшка стирала-то рубашоцьки

270 Как хватила она всё коромысло тут,

Она стала коромыслом всё пошалкивать,

Шьчо убила она силушки да целу сотьню-ту,

Ай Потанюшка убил да до пяти он сот,

Ише Косьтя новоторженин убил да до шести же сот,

275 Ай Данилушко убил да це́лу тысецю.

Ай бежит-то тут Васильюшкова портомойниця;

Тут откинула от две́рей она чёрной вяз,

Отомкнула-то замоцьки ти скоро́ заморьския,

Отпирала она клеть крепку железную,

280 Говорит она сама да сле́зно плачитсе:

— Уж ты сла́дка, ты снали́вна наша ягодка,

Молодой ты наш хозяин, свет-Василей Богуславьевиць!

Шьчо ты долго у нас спишь, ты не пробудисьсе, —

Уж ты спишь у нас, Василей, трои сутоцьки!

285 Шьчо твоя-та ведь дружиночка хоробрая

Они бродят на широко́м двори в крови-то до коленей все.

Тут ставал скоро́ Василей Богуславьевич

На свои-то он на ножицьки на богатырьския,

Тут хватал-то всё Василей Богуславьёвич

290 Во свои-ти белы руцюшки да в богатырьския,

Он хватал-то, всё ведь брал да тут ведь чёрной вяз,

Он ведь стал-то всё вязом да тем поигрывать,

Как народа, людей добрых стал вязом чёрным пошалкивать:

На на праву-ту руку махнёт — свалитсе улица,

295 Он на леву отмахнёт — всё переулками;

Он прибил-то силу всю новогородьскую.

Он приходит тут да ко Непре́, к реки;

Больше бить-то ведь Василью стало некого.

У Непре-то, у реки-то был да всё дубовой мост;

300 Тут стрецялсэ Василью на мосту-ту всё ему ведь тут,

Ишше тот ли стретилсэ-то ёму кресто́вой ёго бра́тёлко.

Говорит ёму Василей Богуславьёвич:

— Тебя цёрт ведь то несёт, брата крестового!

Ты идешь во ту пору, когды ненадобно;

305 Мы играм-то ведь севодьне головами всё,

Не жалем своих головушок мы богатырьскиих.

Говорит ёму крестовой ёго братёлко:

— Молодой ты знать Василей Богуславьёвич!

Ты порато со мной шибко зашибаисьсе.

310 Ты уцилсэ-то когда ты в школе грамоте,

Над тобой-то, кажись, был тогды больши́м ведь я,

Ты, Василей Богуславьевиць, ты был тогды да всё меньшим ты мне;

Я учил тебя ко грамоте господьнёю.

Во руках несёт крестовой его брателко

315 Ише ту ли шепалы́гу подорожную,

Шепалыга подорожна будёт всё ведь двесьти пуд;

Он ударил Василью в буйну голову

Он ведь той-ли шепалугой подорожною.

(На дорогу эдаку взял!)

Ай ведь тут-то богатырьское серьцо разгорелосе;

320 Как хватал-то ведь Василей Богуславьёвич

Шепалыгу у ево да всё лево́й рукой,

Вырывал из рук у брателка крестового;

Он ударил тут братёлка по буйной го̀ловы.

Тут славы-ти поют ведь брателку крестовому,

325 Шьчо славы ёму поют, во многих старина́х скажут.

(Врака, всё-таки в одной!)

Подошел опять по мосту по дубовому;

Тут идёт ёму настрету хрёсной ёго батюшко,

Хрёсной батюшко ево да свет-Дивя́нишшо,

Ай он го́ворит Василей Богуславьёвич:

330 — Тебя черт-от несёт, да хрёсной ты мой батюшко,

Водяной тебя несёт да всё не во́ время!

Говорил ёму крестовой ёго батюшко:

— Молодой, ишше Василей Богуславьёвич!

Не по себе-то ты теперь да дело делаешь. —

335 Говорит-то Василей Богославьёвич:

— Уж ты гой еси, родимой хрёсной батюшко!

Я севодьне играю головами всё мужицьима,

Всё мужицьима играю я, новогороцькима,

Не пропускаю головы и богатырьскою.

340 У ево-то всё у хрёсного да отца-батюшка

Ай на го́ловы надет наместо шляпы большой колокол,

А потянёт этот колокол пудов о тысецю.

Как в руки́-то язык да всё петьсот пудов.

Погледел-то тут Василей-от на крестового на батюшка;

345 Он ударил ёго шепалыгой-то по этому по колоколу, —

Розлетелсэ ведь колокол на мелкие дребезги,

Тут прошла-то шепалыга-та его всё буйну голову.

— Ай убил я ведь, верно, хрестового же отца, хрёсного!

Ай крестового-то братёлка-та ишше мёртвого попиныват.

350 Тут приходят к Овдотьи всё к Васильёвны

Ише ти ли женьшины новогородьския

Под косисцято к ей да под окошоцько.

Услыхал скоро́ Василей Богуславьёвич,

Он ведь скоро овраша́лсэ к ро́дной матушке,

355 Ише к той ли к Овдотьи-свет к Васильёвны.

Как налим-то круг ведь камешка всё овиваитьсе,

Как Василей Богославьевич к матушке ведь всё он ла́шшитсе;

Он ведь падат своей матушки в резвы́ ноги,

Он-то просит у ей родительска благословленьиця:

360 — Уж ты дай-ко мне-ка, матушка родимая,

Мне-ка дай-ко ты родительско благословленьицё

Мне-ка съездить-то, матушка, в Ерусалим всё град;

Я ведь нагрешил я много хоть со малых лет,

Убивал много народу православного,

365 Убивал много хресьяньских малых детушок,

Убил-то я своёго хрёсна батюшка,

Я убил-то крестового своёго брателка, —

Ише хрёсному моёму был родимой сын.

Мне-ка надобно в грехах да попрошшатисе,

370 Ко сьвятой-то мне святыни помолитисе,

Ко сьвятым мошшам нетленым приложитисе,

Во Ердан мне-ка реки́ да окупатисе;

Мне увидеть ведь надоть свято озёро

Откуль вышла матушка Ердань-река,

375 Мне сходить-то нать ведь, съезьдить на сьвяту гору,

Приобразилсэ, на гору́-ту, где Исус Христос,

Где Исус-от Христос да где небесной царь:

Там ведь есь-то, скажут, стоит церьква́ соборная,

Там соборная церьква́ всё Приображеньская,

380 А двенадцеть есь престолов тут двенадцеть крылосов;

Там ведь есь-то, скажут, камень Ла́тырь есь,

Ишше Латырь-от камень-от святой-от всё.

Установил-то наш Исус Христос, небесной царь,

Шьчо на том-то ка́мню веру православную,

385 Написал-то он на том камню́ всё книгу Голубинную

Со двенадцетью он всё ведь со апостолами.

Говорит ёму родима ёго матушка:

— Ты пойдёшь токо, моё ты цядо милоё,

Молодой же мой Василей Богуславьевич,

390 Ты пойдёшь токо на дело на хорошоё,

Я ведь дам тебе крепко́ родительско благословленьицё;

Изменишь токо, Василей Богуславьевиць,

Ты’зьмени́шь токо своё да слово крепкоё,

То́ко будёшь кого бить-то по дороги православного,

395 Бога́тыря ты, хоть и не бога́тыря,

Не неси-то тебя матушка тогда сыра земля!

Она скоро благословила своёго тут цяда милого;

Они скоро ведь поехали да на чернёных ка́раблях.

Они шли-то тут времени немало жо:

400 Ай ведь шли они времени около месеця.

Ай пришли-то они ко Ерусалиму-ту, к святу́ граду;

Да завидял-то Васильюшко всё силу бусурманьскую,

А стоит-то силушка под Ерусалимом всё под городом

Он не бил-то этой силушки да бусурманьскою.

405 Он доходит, доступает по своим делам,

По своим-то по делам — Богу молитисе,

Шьчо во тот-ли светой в Ерусалим он град;

Он святой-то всё сьвятыни-то всё мо́литьсе,

Во тяжки́х-то он грехах Богу прошшаитьсе,

410 Ко святым мошшам нетленным всё приложилсэ,

Заказны́ поёт обедьни с панафидами,

С панафидами, всё со молебнами:

Поминат своёго он родного батюшка,

Молит Бога за свою-ту родну матушку,

415 За себя-то он всё за Василья Богославьёвича,

Он дават-то всё отцам, попам соборныим,

Он несчётно-то дават да золоту казну;

Он ведь молит за дружинушку хоробрую,

Он несцётно же дават да золотой казны.

420 Ай отправились они всё ко Ердан-реки,

Ко Ердан-то ко реки, ко Льбину-ту святому озеру

Как ведь тут-то стали во Ердан-реки купатисе

Со своей-то он с хороброю дружиноцькой.

Говорила ёму-ту ро́дна матушка.

425 — Не купайся ты, Василей Богославьёвич

Не купйсе-ко нагим во матушке Ердан-реки:

Толко нагим-то купалсэ Исус Христос,

Сам Исус Христос купалсэ, наш небесной царь.

Не послушал он наказу ро́дной матушки,

430 Ишше той вдовы Овдотьи всё Васильёвны,

Окупалсэ он в Ердан-реки нагим-то всё,

Шьто нагим-то окупалсэ, без рубашоцьки.

Как ёго-то всё дружиночка хоробрая

Окупались-то да всё в рубашоцьках.

435 Ай поехали они ко каменю ко Ла́тырю, —

Ай лёжит-то голова всё богатырьская;

Он ведь брал-то эту голову попинывал,

Он ведь стал-то эту голову побрасывать;

Говорит-то голова всё богатырьская:

440 — Не пинай меня ты, Васильюшко всё Богуславьёвиць,

Не пинай ты мою голову всё богатырьскую!

А не переско́цить тебе будет церез Латы́нь-камень:

Ты перво́й-от раз, Василей Богославьёвич,

Переско́цишь через камень во перво́й након,

445 Перескоцишь через камень во второй након;

Не переско́цить тебе накону тре́тьёго, —

Ты убье́сьсе, Васильюшко, о этот ка́мешок;

Не бывать-то тебе будёт, Василей Богославьёвич,

Не бывати тебе будёт-то ведь на сьвятой горы,

450 Шьчо во той тебе во церьквы всё Преображеньскою,

Не видать тебе уж той будёт церквы соборною,

Тебе соборною церьквы, богомольнёю,

Не видать тебе будёт двенадцеть всё престолов всех,

Не видать будет, Василей ты да Богуславьёвич,

455 Ай двенадцеть-то тебе престолов-то, двенадцеть крылосов.

Говорит тут Василей таковы слова:

— Ай ты крепко спишь — тебе всё во снях видитсе!

Переско́цил первой раз Василей Богуславьёвиць,

Переско́цил Васильюшко церес камень во второй након,

460 Ай в трете́й-от након упал о этот Ла́тырь, всё о камень-от,

Он убилсэ тут да всё до смерти-то,

Ай убилсэ наш Василей Богославьёвич,

Ишше тут Васильюшку славы поют,

Шьчо славы́ ему поют да старины́ скажут.

24. ПРО ВАСИЛИЯ БУСЛАЕВИЦА

I

Жыл-то был Буслав да в Нове́-городе,

Да с каменно́й Москвой не спо́ровал,

С Новым городом не пере́цилса.

Жыл-то он девеносто годо́в,

5 Жыл-то он да не старилса,

Не старилса да сам преставилса.

Оставалась у Буслава молода́ жена,

Молода жена да нынче беременна,

Чесна вдова Омельфа Тимофеевна.

10 Родила она младо́го о́трока,

Да мла́дого Василья Буслаевиця.

Да стал-то Василий лет пяти-шести,

Отдавала его мать учителю,

Учиться ученье всяко мудроё,

15 Писать да читать скоро азбуке.

Да то всё ученье скоро в ум пошло,

Скоро в ум пошло, вкоренилосе,

Вкоренилосе Василью, заселилосе.

Да того Василью ученье мало можитце,

20 Отдавала его да мать то ведь учителю,

Учиться ученье всё-ко хитроё:

По поднебесью летать да ясным соколом,

По чисту́ полю́ рыска́ть да нонь серы́м волко́м,

Да в землю уходить горносталюшком,

25 Да в воду ходить да ноньце рыбою,

По воды́-то плавать ярым гоголем.

Да то Васе ученье скоро в ум пошло́,

Скоро в ум пошло, вкоренилосе.

Вкоренилосе Василию, заселилосе.

30 Да того Васе ученье мало можитця,

Отдавала-то его мать ведь учителю

Учиться ученьё всё-ко мудроё:

Подхватывать пулецки свинцовыя,

Уговаривать да свой червленой вяз,

35 Да то ученье скоро в ум пошло,

Скоро в ум пошло, вкоренилосе,

Вкоренилосе Василью, заселилосе.

Да стал-то Василий лет семнадцати,

Садилса-то он на ременцят стул,

40 Писал ярлыки да скорописцяты

Ко тем ко татья́м ко разбойникам,

Да к тем ведь нонь да не рабочим людя́м.

Да те ярлыки скорописцяты

Розносил по путям по дорожецькам,

45 Да те ярлыки находили мужики,

Да находили мужики новгородяне,

Находили они да нынце процитывали:

Да идти-то к Василью на широкий двор

Пить да исть да всё готовоё,

50 Носить-то у него да платье цве́тное,

Да пить-то вина да нонь всё безденежно.

(Он, видно, именитой был!)

Многи отказались, и житейцки пошли.

Да сидит-то Василий у окошецка,

Идут-то к Василью уж ведь по́ два вдруг,

55 Идут-то к Василью по́ три вдруг,

Идут-то к Василью по десятоцку,

Идут-то к Василью по другому вдруг,

Идут-то к Василью по полу́сотни.

Говорит-то тут Василий таково́ слово́:

60 — Не минуетця-то беда́ да привезалась ко двору.

Побежал-то ведь он да во глубо́к погрёб,

Да выкатил боцку зелена́ вина,

Выкатил боцёнок пива пьяного,

Выкатил боцёнок мёду сладкого,

65 Да вылил он да во дубовой чан,

Повесил чару́ да в полтора́ вёдра́.

Да взял-то он свой да червленой вяз,

Да сам говорит да таково́ слово́:

— Да ой еси, удалы добры молодци!

70 Идите-тко к чану смеле́шенько,

Берите чару́ да единой руко́й,

Выпивайте чару́ да к едному́ духу́,

Становитесь мне под черле́ной вяз,

Я которого ударю я в голову,

75 Тот поди-тко ко мне да в услужение,

Пей и ешь да всё готовоё,

Носи у меня платье цве́тное,

Пей вина у меня безденежно.

Тут-то вси да испужалисе,

80 Да все ему ведь да поклонилисе,

Поклонилисе да назад поворотилисе.

Да тут-то Василью за беду́ стало́,

За велику тут досаду показалосе.

Стал-то он по улице похаживать,

85 Черлены́м-то везо́м стал помахивать,

Да которого задержит, тот и о́корочь ползёт,

Да пошли ведь тут Василья побранивают,

Побранивают Василья, поругивают:

— Сукин сын Василий, б... сын Василь,

90 Не упито у тебя не уедено,

В красны́-хороши́ да не ухожёно,

А вековецьное увецье залезёно.

(Руки, ноги сломаны.)

Из той же толпы да молодечеськой

Идет-то удалый добрый молодец,

95 Идёт Фома сын Ременников.

Идёт-то он к чану смеле́шенько,

Берёт-то чару́ едино́й руко́й,

Выпиват-то чару́ к едному́ духу́

Да становитца к Василью под черленой вяз.

100 Ударил Василей его в голову —

Стоит-то Фома, да нонь и не ша́тьнёться.

Говорит-то Василей таково́ слово́:

— Дородной удалой доброй молодец

Ты Фома уж сын Ременников!

105 Поди-тко ко мне в услуженьице,

Пей и ешь всё готовоё,

Носи у меня платье цве́тное,

Да пей ты вина ноньце всё безденёжно.

Из той же толпы молодечеськой

110 Идёт тут Костя-Лостя Новоторщеник,

Идёт он к чану́ он смеле́шенько,

Берёт-то чару́ да едино́й рукой,

Выпиват-то чару́ да к едному́ духу́,

Становитса к Василью под черленой вяз.

115 Ударил Василий его в голову —

Да стоит-то Костя, не шатнитьси,

Кудерци на ём не трёхнутси.

Говорит-то Василий таково́ слово́:

— Дородной удалой доброй молодец,

120 Ты Костя-Лостя Новоторщеник!

Поди-тко ко мне в услуженьице,

Пей и ешь всё готовоё,

Носи у меня платье цве́тное,

Да пей ты вина ноньце всё безденёжно.

125 Из той же толпы молодечеськой

Идёт-то Потанюша Хроменькой,

Да хроменькой Потаня да нонь коротенькой.

На одну́-то ногу он прихрамыват.

На другу-то ногу́ да он припадыват,

130 На двух костылях да подпираетци.

Он идёт-то к чану́ смеле́шенько,

Берёт чару́ да едино́й рукой,

Выпиват-то чару́ к едному́ духу́,

Становитса к Василью под черленой вяз.

135 Говорит-то Василий таково́ слово́:

— Да ой еси ты, Потанюша Хроменькой,

Хроменькой Потаня ты коротенькой!

Да не́ по ком, Потаня, везо́м хвосну́ть.

Говорит-то Потаня таково́ слово́.

140 — Да ой еси, Василий сын Буславьевиц,

Не жалейсе ты моей ведь старости,

Хвосни́ ты везо́м со всей ярости!

Не жалелса Василий его старости,

Хвосну́л-то везо́м со всей ярости —

145 Стоит-то Потанюша ведь крепче всех.

Говорит-то Василий таково́ слово́:

— Ой еси, удалый доброй молодец,

Поди ты ко мне в услуженьице!

Пей и ешь да всё готовоё,

150 Носи у меня платье цве́тное,

Пей у меня вина безденежно.

Из той же толпы молодечеськой

Идёт тут девушка чернавушка,

Идёт-то она к чану смеле́шенько,

155 Берёт-то чару́ едино́й рукой,

Выпиват-то чару́ к едному́ духу́,

Становитса к Василью под черленой вяз.

Ударил Василий ей ведь в голову —

Стоит тут девушка, не ша́тьнется,

160 Да шо́лково платиё ей не трёхнетса.

Говорит тут Василий да таково́ слово̀:

— Ой еси, девушка чернавушка,

Поди-тко ко мне в услуженьицё!

Пей, ешь всё готовоё,

165 Носи-тко у меня платье шолково,

Да пей вина ноньце безденёжно.

(У него дружины шестьдесят человек было.)

Во здешном же да Новом городе

Да был тут Викула ведь староста,

Охотник солод собирать и братчину варить.

170 Васькин солод не берут и Ваську пить не зовут,

Говорит Василий таковы́ слова:

— Ой еси, дружина хоробрая,

Удалы дородны добры молодци,

Пойдёмте к Викулы мы на братчину!

175 Пошел-то Василий на братчину,

С той со дружиной со хороброй.

Заходит к Викуле на братчину,

Крест-от кладут по-писа́ному,

Поклоны вёдут по-учёному,

180 Молитву творят полно́ Исусову.

Да место-то они им не́ дали,

И пива-то они им не по́дали,

Да тем же Василью обесчестили.

Говорит тут Василий таково́ слово́:

185 — Да ой еси, Потанюша Хроменькой,

Да хроменькой Потаня ты коротенькой!

Да пойди же Потаня позади же их.

Откуда они носят зелено́ вино,

Откуда ведь они носят пиво пьяное.

190 Пошел-то Потаня позади же их,

Вышиб двери посреди двора,

Выкатил боцку зелена́ вина́,

Выкатил боцёнок пива пьяного,

Да пили они тут своей рукой.

195 Перву чару выпил Васька для здоровьиця,

Втору́-то чару́ выпил для весельиця,

Да тре́тью чару́ для похмельиця.

Да напилса он до́ хмелю великого,

Да опять вновь он зашел на братчину.

200 Да тут-то с Викулой он оспоровал,

Ударились с Викулой о вели́к заклад

Не о́ сти рублей да не о тысеце,

О своих о бу́йныи ноньце го́ловах:

Побитьса, подратьця у чудна́ креста́,

205 У чудна́ креста́, у жива́ моста́,

У матушки да реки Во́лхови,

Викула с Новым городом,

Василий с дружиной со хороброй,

Только одного Вася старца вы́ветил,

210 У которого Василий в ученьи был.

Пришел-то Василий к своей матушке,

Говорит-то он таково́ слово́:

— Да ой еси ты, мать да осподарына,

Чесна вдова Амельфа Тимофеёвна,

215 Да были ведь мы у Викулы на братчины,

Да ме́ста они ведь нам не́ дали,

Да пива ведь они нам не по́дали,

Да тем ли они нас обесчестили.

Да пили ведь мы ноньце своею рукой.

220 Перву-то чару́ выпил я для здоровьиця,

Втору-ту чару́ выпил я для весельиця,

Да третью чару́ для похмельиця.

Напилса я до́ хмелю великого

Да зашел к Викуле ведь на братчину.

225 Да тут-то я с Викулой оспоровал,

Да ударилса с Викулой о велик заклад,

Не о сти́ рублей и не о тысеци,

О своих о молодецких буйных го́ловах:

Я ли со дружиной со хоро́броей,

230 А Викула-то со всим Новым городом

Побиться, подраться у чудна́ креста́,

У чудна́ креста́, у жива́ моста́,

У матушки реки Волхови.

Говорила Васильева ведь матушка:

235 — Да еку беду вы наделали,

Да еку ту беду напроказили,

Розрушите весь великий заклад!

Ведь из Волхови тебе воды не выпить вся,

А Викулу с Новым городом не выбить всех.

240 Побежала к Викулы она на братчину,

Да крест-то кладёт по-писа́ному,

Поклоны ведёт да по-учёному,

Молитву творит полно Исусову.

— Ой еси, Викула ты староста,

245 Што вы с Васильем теперь наделали,

Да еку ту беду напроказили.

Разрушите с Васильем нонь велик заклад!

Ведь в Волхове воды не выпить вся,

А Василья с дружиной не выбить всех.

250 Вывел Викула вон ей за́ ворота

(Не принял слов.)

Прибежала Васильева матушка,

Уложила Василья в теплу ло́жнюцу,

Побежала по кузнечей и по новгороден,

Оковала двери железами,

255 Повесила замок полтора пуда.

На утре-то было нонь ране́шенько,

На светло́й зори на раноутрянной,

На выкате да солнышка красного

Да бьютця, дёрутця у чудна́ креста,

260 У чудна́ креста́, у жива́ моста́.

И у матушки да реки Волхови.

Спит-то Василий, не пробудитця,

Чернавушка ведёрушки взяла

Да в Волхов по́ воду пошла,

265 Коромыслицем махнёт, да тут и улица,

Поворотитса назад, да переулочки лёжат,

Да сама ли на го́ру убираитци,

Да стуцит-то да гремит у окошецька:

— Да ой еси, Василий сын Буслаевич,

270 Да што ты спишь не пробудишься?

Да бьютса-дерутса у чудна́ креста́,

У чудна́ креста́, у жива́ моста́,

У матушки реки Волхови.

Дружина ведь ноньце вся поби́вана,

275 Главы́ кушаками вси зави́ваны.

Пробуждался Василий от крепкого сну,

Ухватил-то он свой черленый вяз,

В одной-то рубашке нонь без пояса,

В одных-то чулоцках без садожецек,

280 Да кинулса он митюго́м в двери́,

Да вышиб двери середи́ двора

(Никаки́ оковы не помогли.)

Побежал ведь-то он ко чудну кресту,

Ко чудну кресту, ко живу мосту,

Ко матушки реки Волхови.

285 Навстрету ему идет Старчищё Мокарчищо,

На головы́ он несёт колоко́л девеносто пудов,

Колокольним езы́ком подпираитци,

Сам говорит таково́ слово:

— Молодой бобзун, не попорхивай,

290 Да ты же у меня в ученьи был.

Говорит тут Василий таково́ слово:

— Когда ты меня учил, ты тогда деньги брал,

А я тебе теперь с... не хочу.

Колокольным езыком отвёл его середи Волхов-реку,

(Василья-то.)

295 Обернулса Василий ярым гоголем,

Выплывал-то он на крутой берег.

Ухватил-то он да свой черленой вяз,

Догоняет старчище Макарчищё,

Ударил он его в голову,

300 Колокол раскололса и голова у старчища раскололась.

Прибежал-то Василий ко чудну́ кресту́.

Ко чудну кресту́, ко живу мосту́,

Ко матушки реки Волхови,

Да сам говорит таково́ слово:

305 — Ой еси, дружина хоро́брая,

Да удалы дородни, добры молодцы!

Седьте-тко, посидите-тко,

Седьте-тко да отдохните-тко,

Дайте мне упахать плеци могуции,

310 Сокротить-то мне ретиво серцё,

Добраться до Викулы до старосты.

Да стал-то Василий нонь похаживать,

Черлены́м-то везо́м стал помахивать.

В котору сторону махнёт, да тут и улиця,

315 Поворотитса назад, да переулочки лежат.

Новогородене вси испужалися:

— Всех убьёт у нас до единого,

Не оставит нас ни единаго,

Розорит у нас весь Новгород.

320 Отбиралась перва́ толпа молодечьская,

Пошли-то к Васильевой матушки,

Сами низко поклоняютца:

— Да ой еси, Васильёва матушка,

Чесна вдова Омельфа Тимофеёвна,

325 Уйми ты своё да дорого цядо́,

Да мла́дого Василия Буславлевиця.

Убьёт ведь всех нас до единаго,

Розорит у нас весь Новгород.

Говорит тут Васильёва матушка:

330 — Не смейтесь, мужики новогородяне,

Да спит у меня Василий во темно́й ложни́,

Да спит ведь он да не пробудитца.

Отбираласи втора́ толпа,

Пошли-то они к Васильевой матушки,

(Со стороны, что обещала платить на год по три тысячи)

335 Ещо того ниже поклоняютца:

— Ой еси, Васильева матушка,

Чесна вдова Амельфа Тимофеевна,

Уйми своё дорого цядо,

Младаго Василия Буслаевиця:

340 Убьёт он нас до единаго

И розорит у нас весь Новгород.

Отбираласи третья толпа,

Пошли-то они к Васильевой матушки,

Ещо того ниже поклоняютца:

345 — Ой еси, Васильева матушка,

Чесна вдова Амельфа Тимофеевна,

Уйми своё дорого цядо,

Младаго Василия Буслаевиця:

Убьёт он нас до единаго

350 И розорит у нас весь Новгород.

Побежала Васильёва матушка —

Вышиблены двери середи́ двора́.

Она голосом крычала — он не слышит нонь,

Она пла́тиком махала — не видит он

(Вроде сигнала.)

355 Побежяла она ко чудну́ кресту,

Ко чудну́ кресту́, ко живу́ мосту́,

Ко матушки к реке Волхови,

Унела свое дорого цядо́,

Младого Василья Буслаевиця.

II

(Второй отдел — «Носад Василия Буслаевича».)

360 На ре́ке, на ре́ке, на Во́лхови

Тут плавал-гулял черленный но̀сад.

У того ли у носада у лёкка́ струга

Да нос и корма по-звериному,

Крутая бедра́ по-лошадиному,

365 Да хобот мечет по-змеиному.

У того у носада у лёкка́ струга́,

Да па́руса были полотнены,

Да бе́цёвки были шо́лковы,

Того де ли шолку белого,

370 Да белого шолку шемахильского.

Да сделано место хозяйськоё,

Да сделана кровать слоновы́х костей,

Обита кровать да дорогим сукном,

Покрыта кровать да бе́лым бархатом,

375 Да два ли самоцветных камешка,

Да две ли лисицы две бурначеських,

Два ли сибирских соболя.

Да у того ли носада лёкка́ струга,

Флюгёр на деревце качаетце,

380 О свежую воду́ опираетця,

Флюгёр из красного золота.

На утри-то было ране́шенько,

На светлой зори раноутренной,

На выкати солнышка красного

385 Не бела берёзынька шатаетси

Да сучьям-лисьям до сырой земли́,

Стоял тут сын да перед матерью,

Да молодой Василий сын Буславьевиц.

— Ой еси, матушка осподарына,

390 Чесна вдова Амельфа Тимофеевна,

Дай ты мне благословение великое

Идти-бежать в Ерусалим го́род,

Да Господу богу помолитисе,

Господней гробнице приложитиси,

395 К адамовым мо́щам приклонитиси.

Да дай благословенье ты великое:

Да во здешном во Нове-городе

Да много старёт, мати, отцёв-матушок,

Да много вдовёт, мати, цужыих жон,

400 Да много сиротат, мати, малых детей,

Да всё для меня, мати, для грешного, —

Быват Господь меня во грехах простит.

Говорит его мать да осподарына:

— Ой еси, Василий сын Буславьевич,

405 Нельзя тебе дать благословеньицё

Идти бы бежать в Ерусалим го́род

Господу богу помолитися,

Господней гробнице приложитиси,

Адамовым мо́щам приклонитиси.

410 Из здешного Нова-города

Много бога́тырей ха́живало,

Да мало назад да приха́живали,

Да тебе ведь, Василий, не придти будёт.

Богатырьско сердце заплывцево,

415 Не знат сказал слово — ‘глупости,

Да не знат сказал слово с мудрости:

— Ой еси ты, мать да осподарына,

Чесна вдова Амельфа Тимофеевна!

Ты сама бы спала, себе видела —

420 Ото двора отошла и до другого не дошла,

Да тут бы родна матушка преставиласе.

Да ты говоришь, што не придти будёт,

Да дашь благословление — приду же я,

Не дашь благословление — приду же я.

425 Тебя я уж, матерь, не послушаю.

Дала тут ведь благословленьицё

С буйной главы́ да до ре́звых ног,

Да сама говорит таково́ слово:

— Да знаю дорогу очень дальнию,

430 Да та дорога тихосми́рная,

Вперёд идти будет три́ года,

И назад идти будет три́ года,

Пройдёт того времени шесть годо́в,

Да знаю дорогу премоеждную:

435 Да вперёд идти будет по́лгода,

И назад идти будет по́лгода,

Пройти тому времени будет и год поры.

Есть на дороги розбой большой,

Да есь на дороги караул крепко́й,

440 Да есь на дороги мелки за́ставы.

(Вот она дала благословление.)

А Василий пошел премым путе́м.

Как собрался Василий на черлен носад,

Да пошли с той же со дружиной со хороброй же,

С удалыми добрыми молодцами,

445 По той ли улицы широкой.

Идёт-то Василий, не шатнитьси,

Кудерци на ём не трёхнутси

(Он был молодой, красивой, белой!)

Стары старухи поахивают,

Молоды молодки посматривают,

450 А красные девицы поглядывают:

— Век мы живали, не видали такого молодца,

Как молода Василия Буслаевича.

— Пришел-то Василий на черлен носад,

Да стал-то Василий по носаду похаживать,

Да стал места всем ведь указывать:

— Да Костя ты Костя Новоторщеник,

Садись-ко ты опеть ноньче на́ корму,

Друга же то дружина о́кол парусов.

Сходни убрали с берегу,

460 Ототкнули притычины серебрены,

Подгнули па́руса поло́тнены,

Пошли рекой Волховой,

(Волхов реку проехали)

Вышли в море во Виранское

Виранское море произойдучись,

465 Вышли они на синё морё,

(Прежде не знали какие моря.)

На за́ставах там вопят:

— Ой еси, Василий, сын Буслаевич!

Почему ты идёшь, не привёртываешь,

Проезжей дорожецки не спрашиваешь?

470 — Да ведь я иду не с товарами,

А я иду со обетами,

Назад ворочусь — вам гостиничка принесу.

Идут оны по синю́ морю.

Синее морё произо́йдучись,

475 Усье реки Иордан казуетси,

Сороцински горы знаменуетси,

Чудны там кресты́ знаменуютси.

Потенула погода синемо́рская,

Рвёт-дерёт да тонки па́русы.

480 Стал Василий по носаду побегивать,

Стал па́руса сам поправливать,

А носад стоит на одном мести́.

Говорит Василий таково́ слово́.

— Ой еси, дружина хоробрая,

485 Удалы дородни добры молодци!

Берите щепы́ долгомерныя,

Щупайте вы во синё морё,

Мы на ко́шки стоим или на камени,

Не той ли луды́ на подводноей.

490 Брали щепы́ долгомерныя,

Щупали во синём мори,

Не на кошки стоят не на ка́мени,

А стоят-то они на морско́й воды́.

Говорит тут Василий таково́ слово́:

495 — Я иду не с товарами,

А я иду со обетами.

Костя-то Лостя Новоторщеник,

Правь ты под горы Сорочиньския,

Знать крестам сходить помолитися.

500 Стал Костя править, —

Носад побежал, как сокол полетел.

Спустили па́русы полотнены,

Приткнули притычины серебрены,

Сходни поклали концо́м на́ берег,

505 Пошли-то они на круто́й берег.

Идут-то на горы с ча́с поры́,

Идут-то на горы с другой поры́,

Идут-то на горы с третьей поры́, —

Не могут дойти до чудных крестов.

510 Говорит-то Василий таково́ слово́:

— Ой еси, дружина хоробрая,

Удалы дородни добры молодцы!

Идём мы на горы с час поры́,

Идём мы на горы с другой поры́,

515 Идём мы на горы с третей поры́,

А не можем дойти до чудны́х крестов.

Отселе крестам мы помолимся.

Да и все назад поворотимся.

Оттуда крестам богу помолилися,

520 Все назад поворотилися.

Стал по горам Вася похаживать,

Стал по горам Вася погуливать,

Да нашел голову́ костощёную,

Костощёну голову́ человеческу,

525 Стал голову́ Вася попинывать,

Лево́й ногой да в праву ногу́,

А правой ногой да во чисто́ полё,

Сам говорит да таково́ слово́:

— Кака ты лежишь, голова, русска иль неверна?

530 Русска лежишь — так прихороним тебя,

А неверна лежишь — то хоть пога́лимса.

Протащилась голова человеческа

Ру́сским язы́ком человечеським,

Громкой гово́рей богатырьской:

— Ты, Вася, меня не попинывай,

Ты, Василий, меня не пошевеливай,

Я ведь голова была не хуже тебя,

Тот же Василий, сын Хлебович

Из того же из Нового города,

540 Поехал рубить сорочи́ну злолукавую,

Та сорочи́на злолукавая

Заслышала побежку лошадиную,

Заслышала поездку богатырскую,

Подкопы копала глубокия,

545 Становила по́дрези железныя,

Затенула тенета́ми полотнеными,

Засыпа́ла хрещом мелким ка́меньем.

Меня первый-то подкоп меня бог пронёс,

Второй-то подкоп меня конь пронёс,

550 А на третьем-то подкопе конь обрю́шился.

Та сорочина злолукавая,

Она-то уж тут была,

Тут она меня и обневолила,

Свезали у меня руки белыя,

555 Сковали у меня ноги резвыя,

Стали приводить во свою́ веру,

Во свою́ ве́ру, сорочинскую.

Не пошел я в веру сорочинскую,

Отрубили у меня буйну го́лову,

560 Умею на горах лежать уже тридцеть лет,

Да всё про тебя, Вася, видится,

Да всё про тебя, Вася, грезится,

Да будешь лежать со мной во товарыщах.

Тут Василий с головой оспорывал:

565 — Ты сама говоришь или бес мутит?

— Я сама говорю, а не бес мутит,

И будешь лежать во товарыщах.

(Он ушел, она тут осталась.)

Пошел-то Василий на черлен корабль,

Ототкнули притычины серебрены,

570 Подогнули па́русы полотнены,

Пошли-то они по синю́ морю́.

Усье Иордан-реки казуетця,

Сорочински горы знаменуютця,

Чудны там кресты́ показуютця,

575 Зашли-то они во Иордан-реку́.

(Пришли да сдумали купаться.)

Остановили они свой черлен носад,

Опустили па́русы полотнены,

Сдумали в реке они купатися.

Розделса Василий до́нага,

580 Стал воду он купатися,

Безвременно в воды галиться.

Идёт тут бабушка старенька,

Сама говорит таково́ слово:

— Ой еси, Василий, сын Буславьевич,

585 Не велел господь в Иордан-реке босому-нагому купатися,

Как попадёшь на круто́й берег?

Говорит-то Василий таково́ слово:

— Сама бы спала, себе видела —

От двора прошла и до другого не дошла,

590 Тут бы стара бабушка представилась.

(А вот его и отнесло, он и не замог.)

Обернулса Василий ярым гоголем,

Выплывал-то он на круто́й берег,

Тут-то дружина его проздравила:

— Здрав ты шел, Василий, со синя моря,

595 И здрав ты пришел в Ерусалим город.

— Спасибо, дружина, хоть проздравили,

Едва я попал на крутой берег.

Воскресеньску обедню сослужил. Пошел он к обедни, молебен сослужил, господней гробнице, адамовым мощам приложился.

Подогнули па́русы полотнены,

Пошли-то они во синё морё.

600 Потенула погода синеморская,

Поровнялисе горами Сороцинскими,

Рвёт-дерёт тонки па́русы —

Носа́д стоит на одно́м мести́.

Стал Василий по носаду побегивать,

605 Стал паруса́ он поправливать,

Сам говорит таково́ слово́:

— Костя ты Лостя Новоторщеник,

Правь ты под горы Сорочинския:

Вперед-от шел — с головой спо́ровал,

610 Нать мне с головой проститися.

Носад подбежал как соко́л пролетел,

Опустили па́русы полотнены,

Приткнули притыцины серебрены,

Сходни покла́ли концом на́ берег,

615 Пошли-то они на крутой берег.

Идут-то на гору с ча́с поры́,

Идут-то на гору другой поры,

Идут-то на гору третей поры.

Стал Вася по горам похаживать,

620 Стал по горам голову поискивать,

Не может найти головы человечеськой.

Нашел-то он сер горюць камень,

В вышину-то камень тридцати локо́т,

В ширину-то камень сорока локо́т,

625 А в длину-то камень петьдесят локо́т.

На камешки подпись подписана,

Подписана подпись подрезана:

— Хто этот камень не́ пере́скочит,

Не быват во Новом городи.

630 Стоит-то Василий, призадумалса,

Сам говорит таково́ слово́:

— Теперь-то, Потанюша, тебя-то жаль,

(Старик хромой)

Тебе уж камень не пере́скочить,

Не бывать тебе в Новом городе.

635 Стала дружина скакать поперо́к камня́,

А Потанюша скочил — всех лехче перескочи́л.

Говорит тут Василий таково́ слово́:

— Скочить не́ скочить вдоль по ка́мешку.

Скочил-то Василий вдоль по ка́мешку,

640 Скоцил да лёкко пере́скоцил.

Богатырьско серце заплывциво.

— Кто эту подпись подписывал,

Да кто эту по́дрезь подрезывал?

Да кто этот ка́мень не пере́скочит?

645 Я назад петми́ скачу и опять перѐскочу!

Скоцил-то Василий назад петми́,

Задел-то он ногой правою,

Пал-то на леву́ руку́,

Обломилась у него рука левая,

650 Пал на сер горючь каме́нь,

Розломил-то себе буйну́ голову́

(Тут и смерть ему приключилася.)

Понесли его на черлен носад

Та ли дружина хоро́брая,

Положили на место на хозяйское.

655 Поднели парусы полотнены,

Рвёт-дерёт тонки па́русы.

(Пришлось опять на гору отнести.)

Понесли они его назад на гору́,

Несут-то на гору́ с час поры́,

Несут-то на гору другой поры́,

660 Несут-то на гору третей поры́.

Принесли, где камень, а там голова, и вместе с ним и похоронили. Тут Василий Буслаевич и кончился на Сорочинской горе. Потом пошли на черлен носад.

Пришли-то они на черлен носад,

Ототкнули притычины серебрены,

Подогнули па́русы полотнены,

Пошли-то они во синё морё.

665 Носад побежал, как соко́л полетел.

Синее море произойдучись,

Вышли в море во Виранское,

В устье реки Волхови.

Выходила Васильева матушка,

670 Чесна вдова Амельфа Тимофеевна,

Смотрела в подзорьную трубочку, —

Нет Василия на месте на хозяйском.

Та и дружина ро́зошлась.

25. ВАСИЛИЙ БУСЛАВИЧ

Жил-был Буслав девяносто годов, живучи Буслав переставился. Остается его любима молода жена Ванилфа Тимофеевна, остается у нее млад сын Василий Буславич. И стал этот сын Василий Буславич с малыми ребятками поигрывати: у кого руку оторвет, у кого голову ро́сколет. Отдала Ванилфа Тимофеевна своего сына любимого старику Угрумищу учить — во ли́сты писать; а выучился Василий Буславич не во ли́сты писать, а выучился соколом летать. Вот однажды у старика Угрумища сделались пир и беседа; он не позвал на него своего любимца Василья Буславича.

Пришел сам Василий Буславич на пир на беседу, из переднего угла гостей повыхватал, со скамеечки повыдергал, проводил на новы сени черным вязом. Старша́ Угрумища осерчал на него, на своего любимца, и сказал ему: «Ты не секчи́, молодой сектун! Тебе не выпить из Оби воды, не выбить из граду людей; выпьешь из Оби воду, выбьешь из граду людей — вот тебе пятьсот рублей!» Пришел наш Василий Буславич домой к своей матери и говорит: «Ах, матушка родимая! Я в молодых летах расхвастался, с старшо́м Угрумищей рассорился». Мать взяла его пьяного напоила и в темную темницу заложила.

Вот народ собрался с ним воевать, а он в темнице спит да спит, ничего не знат. Женщина по воду ходила и ему в окошко закричала: «Что, — говорит, — Василий Буславич, спишь, ничего не знашь; я, — говорит, — по воду ходила, сколько людей коромыслом прибила!» Василий Буславич, услыхав эти слова, вышиб каменную стену у темницы и пошел народ-силу бить. Старша́ Угрумища и возмо́лился ему: «Гой ли ты, Василий Буславич! Уходи, — говорит, — свое сердце ретивое, утоли плеча богатырские: я тебе пятьсот сулил, а теперь отдам всю тысячу!» Вот Василий Буславич смиловался и пошел к своей матери: «Ах, — говорит, — матушка родимая! Я сегодня много крови пролил, много народу побил!»

Вот мать на него осерчала, сделала ему корабль, набрала людей и отправила по́ морю; сказала ему, чтоб ехал он куды хочет и рукой вслед махнула. Василий Буславич приплыл на зеленые луга. Тут лежит морская пучина — вокруго́м глаза. Он вокруг нее похаживает, сапожком ее попинывает, а она ему и говорит: «Василий Буславич! Не пинай меня, и сам тут будешь». Вот после этого рабочие его расшутились меж собой и стали скакать через морскую пучину. Все перескочили, а он скакнул напоследке и задел ее только пальцем правой ноги, да тут и помер.

26. ВАСИЛИЙ БУСЛАЕВИЧ

Жил Буслай, жил и помер. Осталась у его жена беременна. Родила она сына. Этот сын рос не по годам, не по часам даже, по минутам значит. Матушка грамоты его выучила на разные науки. Этот сын ходит там в городе, грезит, ребят обиждяет, сил в ём играет. Не может сходить в город, чтоб там не напроказить. Матушке там приходят жаловаться, что ты там не отпускай сына в город, все ей поносят, смотрят, что вдова она.

Долго ли время он жил, стал он сильный, могучий. В одно время братчина там собралась, пива́ варили. Эта матушка евонна пошла на братчину, в складыню складываться, а ей там на братчине не принели, ей там и челом не бьют, как будто не почетна стала. Потом, значит, приходит к своёму сыну и рассказывает: «Вот меня на братчину не пускают, вы тут обиждяете детей боярских, а мне никто и челом не бьёт». Вот тогда его серце розгорелось: «Пойду, весь город разнесу на каменья, ничего не оставлю». Ну матушка стала его уговаривать, не спускат: «Не ходи, значит». Худо ли, нет, уговорила этот раз.

Тогда што же делать? Придумал дружину выбрать. Пива сварили, все там собрались, народ. У его были (вот как звали — не помню) Костя-Лостя, девка чернавка (и третий кто?), Потанюшка первый был. Палкой ударял. У него была палка. Если кто подходит к этому ведру и выпивает чару пива хмельного — и ударит палкой. Подходит Костя-Лостя. Он его ударил. Он и не шелохнулся. Подходит девка-чернавка. Он ее ударил — она и не шелохнулась.

(Кто ударяет, я не могу припомнить. Сам он ударяет — дружину по себе выбирает.)

Долго ли коротко ли гуляли, выпили, на город понеслись, всю публику розогнали. Ну он пьяный напился. Он заспа́л. В это время народ собрались и обошли весь дом, войцко значит. Тут речка, Волхов, и по этой речке дом. Дружина его не спала. Вышла и на мосту началась битва. А девушка чернавушка пошла по воду. Увидела, что дружина бьётся, едва отбилась, бросилась к Василию Буслаевичу: «Что же ты спишь? Твоя дружина по колена в крови».

А мать заложила все двери, чтобы Василий Буслаевич не вышел. Тогда Василий Буслаевич проснулся, спросонья все двери с крюков снял, бросился на улицу, схватил ось железную (ничего в руки не попало) и побежал на Волхов мост, где дружина евонна бьётся, из сил выбивается. Попадается ему навстречу старец Викула, крёстный его, и колокол на головы несёт. Езыком его отвёл, Василия Буслаевича, на Волхов реку — колдун был. Тогда выплыл Василий Буслаевич из реке и старосту Викулу ударил по колоколу этой осью и нараз его убил. И пошел он на Волхов мост и бьёт осью, кого в реку, кого куда, на обе стороны хлещет. Мало стало народу. Там матушке кто-то доложил: «Там твой сын, уйми, хоть на семена оставь». А матушка думает, что сын всё еще спит в горнице.

Матушка сейчас вскочила, побежала, посмотрела — все двери с крюками сняты. Тогда побежала на Волхов мост, где Василий с дружиной бьётця. Матушка прибежала, сзади бросилась, захватила плечи. «Ох ты, чадо, оставь в городе хоть на семена, не бей больше народ!» Тогда он руки опустил и больше народ не стал бить, ослаб, послушался.

И пришел он со своей дружиной. Трое суточек спал без просыпа. Когда он проспался, тогда и чувствует: «Много беды я нагрезил в своем городе. Поеду я в Ерусалим в своих грехах прощаться, со своей дружиной». У матушки стал прощенья просить: «Поеду я в Ерусалим-город молиться. Много я нагрезил, много детушек, много вдовушек осиротил, много крови пролил».

Матушка не дават благословенья, не спускат. «Один ты у меня сын, как ты оставишь, некому будет и похоронить меня». — «Дашь матушка — поеду, и не дашь — поеду. Серце моё бьётся, жить здесь не могу». Матушке делать нечего, дала благословенье. Стали корабль снарежать, итти в Ерусалим, итти далеко.

Вот значит средился и пошли на корабль. Все бегут сзади, девицы ревут (он красивый был такой, кудрявый), все ревут, не спускают. Он пошел на корабль, матушку носко́м несут, итти не может.

Вот они зашли на корабль, паруса подняли, от берега оттолкнулись, пошли. (Вот что тут на пути было — забыл.)

Долго ли коротко ли шли, год или два. Вот в Ерусалиме стали видать блестят кресты, маковки золочёные, далёко видать стало. Вот они пришли в Ерусалим, в церковь там сходили, к мощам прило́жились. Вышли из церкви. А тут святая вода, пьют воду, моются. Василий Буслаевич роз-делся и давай купаться в этой воды, ныряет, купается. Потом голос гласит: «Ах, Василий Буслаевич, неладно делаешь, здесь только помыться да воду брать. В пути-дороге насчастен будешь».

Василий Буслаевич на это не гледит, пуще прежнего га́литця-купаетця. Вот значит он вышел из этой воде. Снарядился и пошел с дружиной на корабль. (Потанюшка Хроменький, теперь вспомнил!) Вот они на пароход зашли и пошли в обратный путь.

Мало ли много ли времени они прошли. Пароход остановился, более ходу нет. Как они тут бились не бились — ходу нет, Василий Буслаевич приказал пароходу в берег идти. Что за чудо, что пароход не идёт? Вышли на берег и пошли по́ берегу. Потом увидали камень, очень огромной. И на том камню подпись подписана и подрезана: «Кто этот камень скочит да отскочит — тот будет в Ново-городе, а кто скочит да не перескочит — тот не будет». Тогда Василий Буслаевич сел на этот камень и заплакал: «Все мои дружина скочим и перескочим, только у нас Потанюшка Хроменькой останется здесь, не перескочит». Тогда значит Костя-Лостя скочил и отскочил обратно задом, не хватил никаким местом. Девка чернавка скочила и отскочила, никаким место не хватила. Потом дело пришло по Потани Хроменького. Потаня скочил и отскочил всех легче. Тогда дело пришло Василию Буслаевичу скочить, ему очередь. Василий Буслаевич скочил, вперёд легко перескочил, а обратно — каблуками о камень чирнул, ударился головой, тут и помер.

Тогда дружина закручинилась, запечалилась. Все поплакали: «Что тут делать? Предводитель у нас погиб». Тогда они взяли его тут похоронили и на корабль дошли, корабь шибко побежал. Бежит, не остановится. Пришли они в Новгород. Тут донесли матушке, что пришел Василий Буслаевич, с дружиной приехал. Матушка уж стара стала. Выбежала встречать сына своего.

Дружина с корабля вышла, тут смотрит, а Василия Буслаевича и нет. Потом, значит, сказали: твой сын похоронен, погиб, в каком месте, где и как.

У матушки серце раскололось, и она тут и померла на месте, на пристани. И ей похоронили. И всё тут кончилось. И дружина распалась.

ПРИЛОЖЕНИЕ I

ПОВЕСТЬ О СИЛЬНОМ БОГАТЫРЕ И СТАРОСЛАВЕНСКОМ КНЯЗЕ ВАСИЛЬИ БОГУСЛАЕВИЧЕ

Жил Богуслай девяносто лет, живучи, Богуслай переставился. Оставалось у него малое детище Василей Богуслаевич. Когда он достигнет пятнадцати лет, выходит он на улицу на Рогатицу, играет он не с малыми ребятами, с усатыми и бородатыми: которого из них схватит за руку — у того рука прочь, а кого за голову — головы нет.

От таких его наглых шуток чернь взволновалася. Собираются посадники новогородские, думают крепку думушку; они приходят к его родимой матери и говорят громким голосом: «Ты гой еси, честная жена Амелфа Тимофеевна! Уйми ты свое мило чадо Василья Богуслаевича, чтоб он не ходил на улицу на Рогатицу и не играл бы по-своему: уже наш великой град от его шуток людьми пореже стал». От таких речей честная жена Амелфа Тимофеевна прикручинилась, обещает им управу дать, отпускает она посадников с почестью и призывает к себе свое чадо Василья Богуслаевича. Призвав его, говорит такие речи: «Ох ты, мое чадо милое! Перестань ты ходить на улицу на Рогатицу, полно тебе играть с мужиками новогородскими! Вижу я в тебе силу богатырскую, но ты еще дитя младое; твои шутки неудалые: кого ты схватишь за руку, отрываешь из могучих плеч, а возьмешь за буйну голову, остается она в твоих руках. Скорбят на тебя посадники и мужики новогородские. Когда они на нас подымутся, на кого нам понадеяться? В сиротстве мы с тобой осталися. Хотя твоя сила велика, но стать ли тебе на тысячу? А побиешь ты и тысячу, за тысячью их и сметы нет. Послушай слова доброго: перестань ходить ты на улицу!»

Сие выслушав, Василей Богуслаевич поклоняется своей матушке, честной жене Амелфе Тимофеевне, до сырой земли; поклонившися, он ответ держит: «Государыня ты моя матушка! Не боюсь я посадников, не страшны мне мужики новогородские, а боюсь твоих речей родительских, мне страшно твое слово доброе. Не пойду я уже на улицу; но чем же мне позабавиться, с кем отведати могуча плеча? Не сидеть ты меня породила, недаром мне моя звезда счастливая дала силу богатырскую. Как придет моя пора, укрочу я всех посадников, мне поклонится земля Старославенская и княжество Русское. А теперь я во твоей воле; но прикажи ты мне потешиться: благослови выбрать товарищей, с кем бы было мне слово молвити, с кем отведати мне своей руки. Ты вели мне дать зелена вина и наварить пива пьянова: я дам почесть всему граду и найду чрез то товарищей, чтоб были они на мою руку».

Получа позволение от своей матушки, Василей Богуслаевич выставляет у своего дворца белакаменна, у своих широких ворот, чаны дубовые, наливает в них зелена вина и пива пьяного по края полны; он пускает в них золоты чары, с теми камнями самоцветными, в каждой чаре весу тридцать пуд. Посылает он бирючей (провозвестников) по всем улицам и велит им клич кликати: «Кто хочет пожить весело, кто хочет в красне в хороше походить, тот бы шел к Василью Богуслаевичу на широкой двор, не обсылаючи, но спросясь только с своей силой, понадеявшись на буйну голову!» Бирючи ходят день до вечера, они кличут громким голосом — никто им не вызывается. Сам Василей Богуслаевич смотрит с высока терема в окно косящетое: чаны стоят непочаты, никто к ним не появляется.

Тогда жил-был некто Фома Толстой сын Ременников. Он идет к широкому двору, не обсылаючи, подходит к чанам, не спрашиваючи; он берет золоту чашу: одной рукой поднимает, одним духом выпивает. Увидев то, Василий Богуслаевич бежит с высока терема, не одевшися, без чеботов, за собой он тащит стемляный вяз, и этот вяз свинцом налит сарочинским; он бьет вязом Фому по уху по правому: на Фоме головушка не тряхнется, черны кудри не ворохнутся. Богатырь тому удивляется, а ретиво сердце играет в нем от радости. Обнимает он Фому в белых руках и ведет его в свои теремы златоверхие. Приведши его в свой высок терем, целует во уста, и тут кладут они между собою слово крепкое богатырское, чтоб быть им братьями, не щадить друг за друга буйных голов, чтобы пити им из одной чары и ести им с одного блюда, носити платье цветное с одного плеча. Потом сажает его за столы дубовые, за скатерти браные, за ествы сахарные: пили-ели, прохлажалися, меж собой забавлялися.

Между тем Василью Богуслаевичу лежит на сердце дума крепкая; он поглядывает в окно косящетое и ждет, не придет ли кто к дубовым чанам, не спрошаючи. Появляется тут вдоль по улице новогородец Потанюшка: он мал собою, невеличек и на одну ногу прихрамывает. Приходит он к дубовым чанам, он бросает вон золоты чары, подымает чан зелена вина одной рукой, выпивает его одним духом досуха. Он, выпивши, разбивает чан о сыру землю, и того чана не осталось ни щепочки. Увидев то Василей Богуслаевич, вспрыгнул он из окна от радости, закричал громким голосом: «Ох, братец мой, Фома Толстой сын Ременников! Пойдем встретить молодца удалова: вон пришел к нам третий брат!» Они схватывают палицы булатные, в которых весу по пятидесяти пуд, бегут с высока терема в широки вороты, прибегают они к Потанюшке, они бьют его в буйну голову: палицы в части разлетаются, а на Потанюшке головушка не тряхнется. Тогда взяли богатыри Потанюшку под белы руки, повели его на широкой двор, на крыльцо красное, во теремы златоверхие. Там они поцеловалися и дали друг другу клятву крепкую, чтобы быти им всем братьями и быти их душам за единую.

Скоро прошел слух по всему граду, что Василей Богуслаевич выбрал богатырей сильных из всей земли Старославенския, что живут они с ним без выходу, что пьют-едят с одново стола, цветно платье с одново плеча. От молвы сей посадники взволновалися, собираются они во теремы тайницкие, начинают большой совет и думу крепкую. Когда все посадники по скамьям уселися, встает тут чуден стар-матер человек, выходит он на середину горницы, на все четыре стороны поклоняется, он поглаживает свою седую бороду, трижды ударяет о пол посохом и начинает слово мудрое: «Вы гой еси, мужи славенские и все посадники новогородские! Не стало князя в нашей области: Богуслай оставил нам мало детище; мы правим всею землею Русскою. Уповаем мы на это детище княженецкое: мы ждем в нем обороны крепкия и управы добрыя, ждем лишь в нем ума зрелого, чтобы поставить его во главу себе. Но сие детище неудалое, пропадает от него земля Славенская, опустеет княжество Русское: Василей Богуслаевич дошел едва ль лет пятинадесят, а уж замыслы его не робяцкие и забавы его не обычныя. Прежде он своими шутками осиротил людей — сметы нет, а теперь прибирает к себе богатырей из всея земли Русския. В чем будет его такова дума? Он хочет нас прибрать во свои руки и владеть нами своей волею. Пропадет наша вся слава добрая! Насмеется нам белой свет, что мы, мудрыя посадники, покорилися малому детищу! Оле нам стыда сего! О вы, посадники могучие! Соберите вы свое единодушие, призовите вы свой крепкой ум! Не детищу нами ругатися, подсечем мы зло в его корени, поколь оно не утолщено! Мы сделаем пир на целой мир: призовем мы на оной Василья Богуслаевича и учнем выпытывать; поднесем мы ему братину вина заморского; буде не станет пить, ин он зло мылит; буде выпьет, во хмелю он промолвится, и, что есть на сердце, он все выскажет. Коль приметим мы, что не кормилец он земли Славенския, мы сорвем ему голову с могучих плеч. Нас белой свет не осудит в том: не один он роду княжецкого на белой Руси, мы промыслим себе князя по сердцу. Буде ж нет, проживем мы, братцы, и своим умом!»

Сию мудру речь выслушав, посадники с мест своих поднималися, и до пояса они перед Чудином поклонялися. Все сказали они одним голосом: «Быть по-твоему, как придумала твоя голова умная!»

На заре потом на утренней, на восходе красна солнышка, в тех теремах тайницких становят столы дубовые, расстилают скатерти браные, готовят ествы сахарные, привозят бадьи зелена вина и пива сыченого, бросаются по гостям торговым, покупают вины заморские, что ни пьяные, и все посадники собираются. Приезжают они в старославенский дворец и приходят к княгине, честной жене Амелфе Тимофеевне с честию: они просят ее в великой Новгород на почестный пир. Им в ответ держит честна жена: «Не мое дело по пирам ходить: погуляла я и натешилась, когда жив был мое солнышко, государь Богуслай, ваш князь. Вы подите к моему чаду милому Василью Богуслаевичу: может он почтит ваш пир своею молодостью». Чего ждали, то и сделалось: идут мужики новогородские к своему княжичу, они просят его с великою честию на свой пир в великой Нов-город. Василей Богуслаевич идет к своей матушке спрошатися, благословляет его княгиня к ним на пир итить, благословляючи наказывает своему чаду милому: «Ты пей, мой друг, — не пропей ума! Мужики новогородские хитры-лихоратливы, обойдут тебя словом лестливым; но ты, когда до похвал дойдет, не хвались ничем у них, лета твои младые, не груби ты ни в чем посадникам». Сие выслушав, Василей Богуслаевич поклоняется своей матушке, что ево надоумила, и идет на пир во Нов-город один одинехонек; оставляет он в дому своих побратенников, Фому и Потанюшку.

Приходит он в Нов-город. Посадники ево встречают на улице, принимают под белы руки, ведут во палаты тайницкие. Там сажают его за столы дубовые в переднем углу. Василей Богуслаевич им за честь поклоняется и не хочет сесть во переднем углу. Посадники его нудят добрым словом: «Садись ты там, чадо княжее: там сиживал твой батюшко, Богуслай, наш князь». За слово сие доброе княжич их послушался: садится он в переднем углу. Ему подносят стопу вина заморскова, он пьет и ест — проклажается, он в полсыта наедается и в полпьяна напивается, он сидит как красная девушка, не молвит ни одного слова. Уже посадники навеселе, начинают они похвальбу держать. Иной хвалится добрым конем, иной хвалится молодой женой, иной силою и богатством, иной храбростью и мудростию, один лишь Василей Богуслаевич ничем не похваляется. Тут встают с скамьи первые посадники, Чудин да Сатко богатой гость, они громким вопят голосом: «Ты гой еси, наш батюшко, Василей Богуслаевич! Что ты так приуныв сидишь? Что ничем ты не похвалишься?» Им ответ держал молодой княжич: «Ох вы, люди почетные, посадники новогородские! Чем перед вами мне похвалитися? Я после государя моево батюшки сиротою остался малешенек, государыня моя матушка во вдовстве живет. Хотя есть у меня золота казна, именье и богатство, — то не я собрал, а мой батюшко. Когда буду я в поре-времени, тогда буду я похвалятися».

Таковым речам посадники удивилися, начали между собою перешептывать. Наливают они братину зелена вина, начинают пить, приговаривая: «Кто друг великому Нову-граду и всей земли Славенския, тот пей братину досуха!» Подают они братину Василью Богуслаевичу. Уже нельзя ему было отговоритися: он ее в белы руки принимает и досуха выпивает; и стал он от того навеселе. Тогда посадники опять начинают похвалятися, и опять приставать к своему княжичу, для чего он ничем не похвалится. Тогда заиграла в нем хмелинушка, закипела в нем кровь молодецкая, взговорил он им таковы речи: «Ой еси вы, посадники новогородские! Се похвала Василья Богуслаевича, что сидеть ему над землей Славенскою и княжить над Русскою; быть Нову-граду всему за ним; он будет брать пошлины датошныя со всея земли, с лову заячья и гоголиного; все посадники перед ним поклонятся, он принудит всех своею рукою богатырскою!» Выслушав таковы слова, все посадники взволновалися и кричали вопреки ему: «Не бывать за тобой Нову-граду, не сидеть тебе над землею Славенскою и не княжить над Русскою! Не дожив поры, ты похваляешься: не стерпеть того нам, посадникам! Млад еще, незрел твой ум, нам нечего от тебя дожидатися: на утро ты иди из земли нашей; не пойдешь, ин погоним тебя не с честию, потеряешь ты буйну голову!» Им в ответ держал Василей Богуслаевич: «Не боюсь я вас, посадников: собирайте вы всю силу новогородскую, я иду с ней переведаться; не изгнать вам меня из земли Славенския; таки быть за мной всему Нову-граду, а вам, посадникам, у ног моих!» Сказав сие, встает он из-за стола дубового, отдает поклон всем посадникам и идет к своей матушке. Посадники изумилися, дают ему широкой путь. Пропустя его, думу думают, похвальбе его насмехаются, посылают они собрати всю силу новогородскую на улицу на Рогатицу, чтоб убити им своего княжича, разметати его косточки по чисту полю. Они мнят: «Где ратовать с нами малу детищу!»

Ужь на вече бьют вбольшой колокол, волнуется вся страна Старославенская, собирается рать сильная на одного младого княжича. В то время дошла весть к честной жене Амелфе Тимофеевне, что похвалился ее мило чадо Василей Богуслаевич словами неудалыми, чтоб биться ему со всею силою новогородскою. От того честна жена ирикручинилась; она идет со крыльца красного к своему сыну во высок терем, она укоряет его за незрелой ум, что нагрубил он всем посадникам: «Где тебе, вещает она, биться одному противу силы новогородския? Погубил ты меня в старости!» Сказав сие, схватывает его в беремечко и мчит в погреба белы-каменные, задвигает двери засовами железными, засыпает их песками сыпучими, оставляет его тут хмель выспати; а сама идет в свою казнохранильницу, берет она золото блюдо, насыпает на него каменья самоцветного и едет в Великой Новгород ко посадникам. Она кланяется им до пояса, поставляет золото блюдо на дубовой стол, говорит им речи умильные, чтоб простили они ее мило чадо Василья Богуслаевича за слова, что он во хмелю сказал, что нельзя ему стоять противу силы новогородския, ибо леты его младые, чтоб, попомня они Богуслая, своего князя, пощадили его детище.

От сего посадники возгородилися, говорят они своей княгине невежливо: «Поди ты вон, баба старая! Не пойдешь, ин вышлем тебя с нечестию. Нам не надобно злата-серебра, ни каменья самоцветного, дорога нам похвальба Богуслайченкова, нам надобна его буйна голова!» За такое дурно честная жена припечалилась, залилась она горючьми слезы, возвратилась во свой дворец белой-каменной, велела запереть широки ворота, и засела в кручине великой.

На утрей день, лишь просиял белой день, не гуси и лебеди подымаются с великого Ирмера-озера, идет то сила новогородская на улицу на Рогатицу; не вешняя вода тут облелеила, окружили то посадники и мужики новогородские широкой двор Василья Богуслаевича: выбивают они широки ворота из пяты, валятся они на обширной двор.

Тут с ними встретилась девчоночка, чернешенька-малешенька: она шла из избы приспешныя в реку Волхов по воду, на плече у нее коромыслицо, не тяжело и не легкое — всего весу в нем триста пуд. Увидевши то невежество, вскричала она к мужикам и посадникам: «Ох б... вы дети неудалые! Сметь ли бы вам ходить на широкий двор, не спрошаючи? Почивает еще наш батюшко Василей Богуслаевич, а вы сюда греметь пришли! Погоню я вас с Широкова двора!» Не дали ей докончить слов, принялись ее колотить в дубины вязовые. За ту шутку девчонка осердилася, бросает она ведры дубовые, берет в руки свое коромыслицо, гонит она их с широка двора на улицу на Рогатицу. Где лишь раз махнет — само улица, а в другой хватит — с переулочками. Побивала девчонка тысячу, добивалася она до трех полков. Уже руки ее примахалися, коромыслицо изломалося: бежит она на широкой двор во теремы высокие. Прибежав туда, кричит громким голосом: «Вы гой еси, богатыри могучие! Что вы спите-почиваете? На вашего брата названого нападает вся сила новогородская, уже выломали ворота на широкой двор, приступают к погребам белым-каменным, где почивает Василей Богуслаевич». Ей в ответ сказали Фома Толстой сын Ременников, со Потанюшкой: «Не сила то новогородская нападает на нашего брата названого: налетели то комары из болот Каростанских; пусть пробудят они его жужжанием, а не честь будет богатырская нам боронить богатыря от болотных мух. Он прогонит их одним замахом». Сие молвивши, завернули они буйны головы во подушки пуховые.

Между тем Василей Богуслаевич от крика-вопля народного пробуждается: он вскакивает на резвы ноги и потряхается, от того в погребах стены белы-каменны распадаются, железные засовы ломаются, и желты пески рассыпаются; становится он середи двора. То увидев, сила новогородская бросается на него тысячьми. У молодого княжича нет оружия, ни сбруи ратныя. За своим стемляным вязом показалось ему далеко итти, ибо те вязы были у него в высоком тереме: он схватывает ось дубовую необделанную; ею гонит он силу на улицу Рогатицу; побивает он людей тысячи. Не успеют посадники подков наготовиться. Уже вся сила дрогнула, но он гонит их на чисто поле, пригоняет их к быстрой реке, не дает он им развернутися, не внимает он их покорности, молодецка кровь разогрелася, он хочет бить всех наголову.

Узревши то, посадники приуныли все, буйны головы повесили; они бросаются во Новгород, насыпают злата-серебра, каменья самоцветного на златы блюды; идут они в стар-славенск дворец ко честной жене Амелфе Тимофеевне. Они хочут на двор взойти, ан широки ворота заперты. Они выходят на улицу против широка терема, противу окон косящетых, преклоняют они буйны головы ко сырой земле и кричат громким голосом: «Ох ты мать наша, честна жена Амелфа Тимофеевна! Прогневали мы тебя, свою осударыню, и своего княжича, твоего мила чада Василея Богуслаевича: он побил ужь всю силу новогородскую. Упроси ты его словом родительским, чтобы оставил он людей хотя на семена!» Но княгиня, то услышавши, не показала им своих ясных очей, отослала их с нечестием. Она лишь велела им возвестить: «Как вы дело затеяли, так и оканчивайте; я — баба старая, не возьмусь за ваши дела ратные».

Посадники, услышавши свою опалу великую, видят беду неминучую, поспешают они в Новгород. Там жил Старчище Многолетище: воевал он при прежних князьях, побивал он силы ратные, разорял грады крепкие; но когда обуяли его леты древние, не выходил он из теремов своих ровно тридцать лет. К нему припадают посадники и молят его спасти свою отчизну и унять младого княжича. Долго Старчище не слушал их, однако на кручину их умиляется. Поднимается с дубовой скамьи, идет он на сборной двор; там снимает он с веча большой колокол, которой колокол шестисот пуд; надевает оной на буйну свою голову вместо шапочки. Оттоле шествует во чисто поле, к той быстрой реке, где Василей Богуслаевич остальную рать доколачивал. Он, подшед к нему, закричал громким голосом: «Ты гой еси, Богуслаев сын! Не за свои ты шутки принимаешься: перестань шалить при старом муже!» От таких речей молодой витязь прогневляется, набегает он на Старчища Многолетища, бьет рукой крепко во тяжел колокол. Красная медь рассыпается, присядает старой муж к сырой земле, он молит-просит пощады своей: «Ох ты, сильной-могуч богатырь! Не чаял я такой силы в твоей младости! Я живу на свете сто лет и двадесять, не видал я себе спорника и поборника: днесь пропала моя слава богатырская, победил меня младой юноша. Не убивай ты меня до смерти: много я служил Славенской земле, ты дай мне жизнь на вспокаянье». Убивать его Василей Богуслаевич не держал ни в уме в разуме, а хотел ему лишь острастку дать. Поднимет он его от сырой земли, обнимает ево в белых руках и отпустил домой с честию.

В ту пору, познав посадники свою беду неубежную и завидев гибель скорую, бросаются в Новгород, во теремы тайницкие, они пишут крепки записи, чтобы быть Василью Богуслаевичу князем над всем Новым-градом, землей Славенскою и Русскою, брать пошлины, каки он хочет, и владеть ему своею волею. Написав ту запись крепкую, идут они ко дворцу Василья Богуслаевича, умоляют его названых братьев Фому Ременникова со Потанею, чтобы шли они упросить своего князя перестать проливать кровь славенскую, пощадити своих подданных и оставити людей хотя на семена.

На просьбу их богатыри преклонилися, бросают они вязы стемляные, кои держали наготове в руках своих, буде бы ослабел в рати братень их. Они идут в поле со посадники; не дошед к месту побоища, кладут на голову запись крепкую и кричат громким голосом: «Здравствуй, батюшко наш, славенской князь Василей Богуслаевич! Перестань губить свою отчину: покорилась тебе земля Славенская и все княжество Русское! Преклонились к ногам твоим все посадники: вот их запись крепкая, чтобы владеть тебе по своей воле над всем Великим Новым-градом, со всеми землями и областьми!» Они, сказав сие, со всеми посадники у ног его повалилися.

Тут Василей Богуслаевич укротил свой сильной гнев. Он простил и пожаловал всех, кто остался от побоища. Он владел над Новым-градом с мудростью и милостью. Никто не смел на него поднятися, все соседи дальние присылали к нему мирных послов со дары многими. Вся чудь платила ему дани со верностью. Он не держал рати многия: его рать была в его братенниках Фоме и Потанюшке. Созывал он богатырей и витязей со всего света белого, с кем бы силы опроведати; но не выискалось ему спорника ни противоборника. Он княжил леты многие, проживал годы мирные. Не оставил он по себе роду-племени, лишь оставил он свой стемляной вяз на память Великому Нову-граду.

БЫЛИНЫ О САДКЕ

27. САДКЕ́

Во славном в Нове-граде

Как был Садке́ купец, богатый гость.

А прежде у Садка имущества не было,

Одни были гуселки яровчаты,

5 По пирам ходил-играл Садке́.

Садка день не зовут на почестен пир,

Другой не зовут на почестен пир

И третий не зовут на почестен пир.

По том Садке соскучился,

10 Как пошел Садке к Ильмень-озеру,

Садился на бел горюч камень

И начал играть в гуселки яровчаты.

Как тут-то в озере вода всколыбалася,

Тут-то Садке пере́пался,

15 Пошел прочь от озера во свой во Новгород.

Садка день не зовут на почестен пир,

Другой не зовут на почестен пир

И третий не зовут на почестен пир.

По том Садке соскучился,

20 Как пошел Садке к Ильмень-озеру,

Садился на бел горюч камень

И начал играть в гуселки яровчаты.

Как тут-то в озере вода всколыбалася,

Тут-то Садке перепался,

25 Пошел прочь от озера во свой во Новгород.

Садка день не зовут на почестен пир,

Другой не зовут на почестен пир

И третий не зовут на почестен пир.

Потом Садке соскучился,

30 Как пошел Садке к Ильмень-озеру,

Садился на бел горюч камень

И начал играть в гуселки яровчаты.

Как тут-то в озере вода всколыбалася,

Показался царь морской,

35 Вышел со Ильменя со озера,

Сам говорил таковы слова:

— Ай же ты, Садке новгородский,

Не знаю, чем буде тебя пожаловать

За твои за утехи за великие,

40 За твою-то игру нежную:

Аль бессчетной золотой казной?

А не то ступай во Новгород

И ударь о велик заклад,

Заложи свою буйну голову,

45 И выряжай с прочих купцов

Лавки товара красного,

И спорь, что в Ильмень-озере

Есть рыба — золоты перья.

Как ударишь о велик заклад,

50 И поди свяжи шелковой невод,

И приезжай ловить в Ильмень-озеро:

Дам три рыбины — золоты перья.

Тогда ты, Садке, счастлив будешь.

Пошел Садке от Ильменя от озера.

55 Как приходил Садке во свой во Новгород,

Позвали Садке на почестен пир.

Как тут Садке новгородскиий

Стал играть в гуселки яровчаты;

Как тут стали Садке попаивать,

60 Стали Садку поднашивать,

Как тут-то Садке стал похвастывать:

— Ай же вы, купцы новгородские,

Как знаю чудо чудное в Ильмень-озере,

А есть рыба — золоты перья в Ильмень-озере.

65 Как тут-то купцы новгородские

Говорят ему таковы слова:

— Не знаешь ты чуда чудного,

Не может быть в Ильмень-озере рыбы — золоты перья.

— Ай же вы, купцы новгородские!

70 О чем же бьете со мной о велик заклад?

Ударим-ка о велик заклад:

Я заложу свою буйну голову,

А вы залагайте лавки товара красного.

Три купца повыкинулись,

75 Заложили по три лавки товара красного.

Как тут-то связали невод шелковый

И поехали ловить в Ильмень-озеро:

Закинули тоньку в Ильмень-озеро,

Добыли рыбку — золоты перья;

80 Закинули другую тоньку в Ильмень-озеро,

Добыли другую рыбку — золоты перья;

Третью закинули тоньку в Ильмень-озеро,

Добыли третью рыбку — золоты перья.

Тут купцы новгородские

85 Отдали по три лавки товара красного.

Стал Садке поторговывать,

Стал получать барыши великие.

Во своих палатах белокаменных

Устроил Садке все по-небесному:

90 На небе солнце — и в палатах солнце,

На небе месяц — и в палатах месяц,

На небе звезды — и в палатах звезды.

Потом Садке-купец, богатый гость

Зазвал к себе на почестен пир

95 Тыих мужиков новгородскиих

И тыих настоятелей новгородскиих:

Фому Назарьева и Луку Зиновьева.

Все на пиру наедалися,

Все на пиру напивалися,

100 Похвальбамы все похвалялися:

Иный хвастает бессчетной золотой казной,

Другой хвастает силой-удачей молодецкою,

Который хвастает добрым конем,

Который хвастает славным отечеством,

105 Славным отечеством, молодым молодечеством,

Умный хвастает старым батюшком,

Безумный хвастает молодой женой.

Говорят настоятели новгородские:

— Все мы на пиру наедалися,

110 Все на почестном напивалися,

Похвальбамы все похвалялися.

Что же у нас Садке ничем не похвастает,

Что у нас Садке ничем не похваляется?

Говорит Садке-купец богатый гость:

115 — А чем мне, Садку, хвастаться,

Чем мне, Садку, похвалятися?

У меня ль золота казна не тощится,

Цветно платьице не носится,

Дружина хоробра не изменяется.

120 А похвастать — не похвастать бессчетной золотой казной —

На свою бессчетну золоту казну

Повыкуплю товары новгородские,

Худые товары и добрые!

Не успел он слова вымолвить,

125 Как настоятели новогородские

Ударили о велик заклад,

О бессчетной золотой казны,

О денежках тридцати тысячах:

Как повыкупить Садку товары новогородские,

130 Худые товары и добрые,

Чтоб в Нове-граде товаров в продаже боле не было.

Ставал Садке на дру́гой день раны́м рано́,

Будил свою дружину хоробрую,

Без счета давал золотой казны,

135 И распущал дружину по улицам торговыим,

А сам-то прямо тел в гостиный ряд,

Как повыкупил товары новогородские,

Худые товары и добрые

На свою бессчетну золоту казну.

140 На другой день ставал Садке раным рано,

Будил свою дружину хоробрую,

Без счета давал золотой казны,

И распущал дружину по улицам торговыим,

А сам-то прямо шел в гостиный ряд:

145 Вдвойне товаров принавезено,

Вдвойне товаров принаполнено

На тую на славу на великую новгородскую.

Опять выкупал товары новогородские,

Худые товары и добрые

150 На свою бессчетну золоту казну.

На третий день ставал Садке раным рано,

Будил свою дружину хоробрую,

Без счета давал золотой казны,

И распущал дружину по улицам торговыим,

155 А сам-то прямо шел в гостиный ряд:

Втройне товаров принавезено,

Втройне товаров принаполнено,

Подоспели товары московские

На тую на великую на славу новгородскую.

160 Как тут Садке пораздумался:

— Не выкупить товара со всего бела света:

Още повыкуплю товары московские,

Подоспеют товары заморские.

Не я, видно, купец богат новогородскиий, —

165 Побогаче меня славный Новгород.

Отдавал он настоятелям новогородскиим

Денежек он тридцать тысячей.

На свою бессчетну золоту казну

Построил Садке тридцать кораблей,

170 Тридцать кораблей, тридцать черленыих;

На ты на корабли на черленые

Свалил товары новогородские,

Поехал Садке по Волхову,

Со Волхова во Ладожско,

175 А со Ладожска во Неву-реку.

А со Невы-реки во сине море.

Как поехал он по синю морю,

Воротил он в Золоту орду,

Продавал товары новогородские,

180 Получал барыши великие,

Насыпал бочки сороковки красна золота, чиста серебра,

Поезжал назад во Новгород,

Поезжал он по синю морю.

На синем море сходилась погода сильная,

185 Застоялись черлены корабли на синем море:

А волной-то бьет, паруса рвет,

Ломает кораблики черленые;

А корабли нейдут с места на синем море.

Говорит Садке-купец, богатый гость

190 Ко своей дружины ко хоробрыя:

— Ай же ты, дружинушка хоробрая,

Как мы век по морю ездили,

А морскому царю дани не плачивали:

Видно царь морской от нас дани требует,

195 Требует дани во сине море.

Ай же, братцы, дружина хоробрая,

Взимайте бочку сороковку чиста серебра,

Спущайте бочку во сине море.

Дружина его хоробрая

200 Взимала бочку чиста серебра,

Спускала бочку во сине море:

А волной-то бьет, паруса рвет,

Ломает кораблики черленые,

А корабли нейдут с места на синем море.

205 Тут его дружина хоробрая

Брали бочку сороковку красна золота.

Спускали бочку во сине море:

А волной-то бьет, паруса рвет,

Ломает кораблики черленые,

210 А корабли все нейдут с места на синем море.

Говорит Садке-купец, богатый гость:

— Видно царь морской требует

Живой головы во сине море.

Делайте, братцы, жеребья вольжаны,

215 Я сам сделаю на красноем на золоте,

Всяк свои имена подписывайте,

Спущайте жеребья на сине море:

Чей жеребей ко дну пойдет,

Таковому идти в сине море.

220 Делали жеребья вольжаны,

А сам Садке делал на красноем на золоте,

Всяк свое имя подписывал,

Спущали жеребья на сине море:

Как у всей дружины хоробрыя

225 Жеребья гоголем по воды пловут,

А у Садка-купца ключом на дно.

Говорит Садке-купец, богатый гость;

— Ай же, братцы, дружина хоробрая,

Этыя жеребья не правильны!

230 Делайте жеребья на красноем на золоте,

А я сделаю жеребей вольжаный.

Делали жеребья на красноем на золоте,

А сам Садке делал жеребей вольжаный,

Всяк свое имя подписывал,

235 Спущали жеребья на сине море:

Как у всей дружины хоробрыя

Жеребья гоголем по воды пловут,

А у Садка-купца ключом на дно.

.....................

240 Говорит Садке-купец, богатый гость:

— Ай же, братцы, дружина хоробрая,

Видно, царь морской требует

Самого Садка богатого в сине море.

Несите мою чернильницу вальяжную,

245 Перо лебединое, лист бумаги (гербовый).

Несли ему чернильницу вальяжную,

Перо лебединое, лист бумаги (гербовый).

Он стал именьице отписывать:

Кое именье отписывал божьи́м церквам,

250 Иное именье нищей братии,

Иное именье молодой жены,

Остатнее именье дружины хоробрыя.

Говорил Садке-купец, богатый гость:

— Ай же, братцы, дружина хоробрая,

255 Давайте мне гуселки яровчаты,

Поиграть-то мне в остатнее,

Больше мне в гуселки не игрывати.

Али взять мне гусли с собой во сине море?

Взимает он гуселки яровчаты,

260 Сам говорит таковы слова:

— Свалите дощечку дубовую на воду!

Хоть я свалюсь на доску дубовую,

Не толь мне страшно принять смерть на синем море.

Свалили дощечку дубовую на воду,

265 Потом поезжали корабли по синю морю,

Полетели как черные вороны.

Остался Садке на синем море.

Со тоя со страсти со великия

Заснул на дощечке на дубовой.

270 Проснулся Садке во синем море,

Во синем море на самом дне.

Сквозь воду увидел пекучись красное солнышко,

Вечернюю зорю, зорю утреннюю.

Увидел Садке — во синем море

275 Стоит палата белокаменная,

Заходил Садке в палату белокаменну,

Сидит в палате царь морской,

Голова у царя как куча сенная,

Говорит царь таковы слова:

280 — Ай же ты, Садке-купец, богатый гость!

Век ты, Садке, по морю езживал,

Мне царю дани не плачивал,

А нонь весь пришел ко мне во подарочках.

Скажут, мастер играть в гуселки яровчаты:

285 Поиграй же мне в гуселки яровчаты.

Как начал играть Садке в гуселки яровчаты,

Как начал плясать царь морской во синем море,

Как расплясался царь морской.

Играл Садке сутки, играл и другие,

290 Да играл още́ Садке и третьи,

А все пляшет царь морской во синем море.

Во синем море вода всколыбалася,

Со желтым песком вода смутилася,

Стало разбивать много кораблей на синем море,

295 Стало много гинуть именьицев,

Стало много тонуть людей праведныих:

Как стал народ молиться Миколы Можайскому.

Как тронуло Садка в плечо во правое:

— Ай же ты, Садке новогородскиий,

300 Полно играть в гуселышки яровчаты!

Обернулся, глядит Садке новогородскиий:

Ажно стоит старик седатыий.

Говорил Садке новогородскиий:

— У меня воля не своя во синем море,

305 Приказано играть в гуселки яровчаты.

Говорит старик таковы слова:

— А ты струночки повырывай,

А ты шпенечки повыломай.

Скажи: «У меня струночек не случилося,

310 А шпенечков не пригодилося,

Не во что больше играть,

Приломалися гуселки яровчаты».

Скажет тебе царь морской:

«Не хочешь ли жениться во синем море

315 На душечке на красныя девушке?»

Говори ему таковы слова:

«У меня воля не своя во синем море».

Опять скажет царь морской:

«Ну, Садке, вставай поутру ранешенько,

320 Выбирай себе девицу-красавицу».

Как станешь выбирать девицу-красавицу,

Так перво триста девиц пропусти,

И друго триста девиц пропусти,

И третье триста девиц пропусти:

325 Позади идет девица-красавица,

Красавица-девица Чернавушка, —

Бери тую Чернаву за себя замуж.

Как ляжешь спать во перву ночь,

Не твори с женой блуда во синем море:

330 Останешься на веки во синем море.

А ежели не сотворишь блуда во синем море,

Ляжешь спать о девицу-красавицу,

Будешь, Садке, во Нове-граде.

А на свою бессчетну золоту казну

335 Построй церковь соборную Миколы Можайскому,

Садке струночки во гуселках повыдернул,

Шпенечки во яровчатых повыломал.

Говорит ему царь морской:

— Ай же ты, Садке новогородскиий!

340 Что же не играешь в гуселки яровчаты?

— У меня струночки во гуселках выдернулись,

А шпенечки во яровчатых повыломались,

А струночек запасных не случилося,

А шпенечков не пригодилося.

345 Говорит царь таковы слова:

— Не хочешь ли жениться во синем море

На душечке на красныя девушке? —

Говорит ему Садке новогородскиий:

— У меня воля не своя во синем море.

350 Опять говорит царь морской:

— Ну, Садке, вставай по утру ранешенько,

Выбирай себе девицу-красавицу.

Вставал Садке по утру ранешенько,

Поглядит — идет триста девушек красныих.

355 Он перво триста девиц пропустил,

И друго триста девиц пропустил,

И третье триста девиц пропустил;

Позади шла девица-красавица,

Красавица-девица Чернавушка,

360 Брал тую Чернаву за себя замуж.

Как прошел у них столованье почестен пир,

Как ложится спать Садке во перву ночь,

Не творил с женой блуда во синем море.

Как проснулся Садке во Нове-граде,

365 О реку Чернаву на крутом кряжу.

Как поглядит — ажно бежат

Свои черленые корабли по Волхову.

Поминает жена Садка со дружиной во синем море:

— Не бывать Садку со синя моря!

370 А дружина поминает одного Садка:

— Остался Садке во синем море!

А Садке стоит на крутом кряжу,

Встречает свою дружинушку со Волхова.

Тут его дружина сдивовалася:

375 — Остался Садке во синем море,

Очутился впереди нас во Нове-граде,

Встречает дружину со Волхова!

Встретил Садке дружину хоробрую

И повел в палаты белокаменны.

380 Тут его жена зрадовалася,

Брала Садка за белы руки,

Целовала во уста во сахарния.

Начал Садке выгружать со черленыих со кораблей

Именьице — бессчетну золоту казну.

385 Как повыгрузил со черленыих кораблей,

Состроил церкву соборнюю Миколы Можайскому.

Не стал больше ездить Садке на сине море,

Стал поживать Садке во Нове-граде.

28. САДКЕ

А как ведь во славноём в Новеграде,

А й как был Садке да гусельщик-от,

А й как не было много несчетной золотой казны,

А й как только ен ходил по честным пирам,

5 Спотешал как он да купцей, бояр,

Веселил как он их на́ честны́х пирах.

А й как тут на́д Садком топерь да случилосе,

Не зовут Садка́ уж целый день да на почестен пир,

А й не зовут как другой день на почестен пир,

10 А й как третий день не зовут да на почестен пир.

А й как Садку топерь да соскучилось,

А й пошел Садке да ко Ильме́нь он ко озеру,

А й садился он на синь на горюч камень,

А й как начал играть он во гусли во яровчаты,

15 А играл с утра как день топерь до вечера.

А й по вечеру́ как по поздному

А й волна уж в озере́ как сходиласе,

А как ведь вода с песком топерь смутиласе,

А й устрашился Садке топеречку да сидети он,

20 Одолел как Садка страх топерь великий,

А й пошел вон Садке да от озера,

А й пошел Садке как во Новгород.

А опять как прошла топерь тёмна ночь,

А й опять как на другой день

25 Не зовут Садка да на почестен пир,

А другой-то да не зовут его на почестен пир.

А й как третий-то день не зовут да на почестен пир.

А й как опять Садку топерь да соскучилось,

А пошел Садке ко Ильме́нь да он ко озеру,

30 А й садился он опять на синь да на горюч камень

У Ильме́нь да он у озера.

А й как начал играть он опять во гусли во яровчаты,

А играл уж как с утра день до вечера.

А й как по вечеру опять как по поздному

35 А й волна уж как в озере сходиласе,

А й как вода с песком топерь смутиласе,

А й устрашился опять Садке да новгородскии,

Одолел Садка уж как страх топерь великии.

А как пошел опять как от Ильмень да от озера,

40 А как он пошел во свой да он во Новгород.

А й как тут опять над ним да случилосе,

Не зовут Садка опять да на почестен пир,

Ай как тут опять другой день не зовут Садка да на почестен пир;

А й как третий день не зовут Садка да на почестен пир.

45 А й опять Садку топерь да соскучилось,

А й пошел Садке ко Ильмень да ко озеру,

А й как он садился на синь горюч камень да об озеро,

А й как начал играть во гусли во яровчаты,

А й как ведь опять играл он с утра до вечера,

50 А волна уж как в озере сходиласе,

А вода ли с песком да смутиласе;

А тут осмелился как Садке да новгородскии

А сидеть играть как он об озеро.

А й как тут вышел царь водяной топерь со озера,

55 А й как сам говорит царь водяной да таковы слова:

— Благодарим-ка, Садке да новгородскии!

А спотешил нас топерь да ты во озере,

А у мня было да как во озере,

А й как у мня столованье да почестен пир,

60 А й как всех розвеселил у мня да на честном пиру

А й как любезныих да гостей моих.

А й как я не знаю топерь, Садка, тебя да чем пожаловать:

А ступай, Садке, топеря да во свой во Новгород,

А й как завтра позовут тебя да на почестен пир,

65 А й как будет у купца столованье почестен пир,

А й как много будет купцей на пиру много новгородскиих,

А й как будут все на пиру да напиватисе,

Будут все на пиру да наедатисе,

А й как будут все пофальбами теперь да пофалятисе,

70 А й кто чим будет теперь да фастати,

А й кто чим будет топерь да похвалятисе;

А иной как будет фастати да несчетной золотой казной,

А как иной будет фастать добрым конем,

Иной буде фастать силой удачей молодецкою,

А иной буде фастать моло́дый молодечеством,

А как умной-разумной да буде фастати

Старым батюшком, старой матушкой,

А й безумный дурак да буде фастати

А й своей он как молодой женой.

80 А ты, Садке, да пофастай-ко:

«А я знаю, что во Ильмень да во озере

А что есте рыба-то перья золотые ведь».

А как будут купцы да богатые

А с тобой да будут споровать,

85 А что нету рыбы такою ведь,

А что топерь да золотые ведь,

А ты с нима бей о залог топерь великии,

Залагай свою буйную да голову,

А как с них выряжай топерь

90 А как лавки во ряду да во гостиноём

С дорогима да товарамы.

А потом свяжите невод да ше́лковой,

Приезжайте вы ловить да во Ильмень во озеро,

А закиньте три тони́ во Ильмень да во озере,

95 А я в кажну тоню дам топерь по рыбины,

Уж как перья золотые ведь.

А й получишь лавки во ряду да во гостиноём

С дорогима ведь товарамы;

А й потом будешь ты, купец Садке, как новгородскии,

100 А купец будешь богатыи.

А й пошел Садке во свой да как во Новгород.

А й как ведь да на другой день

А как по́звали Садка да на почестен пир

А й к купцю да богатому.

105 А й как тут да много сбиралосе

А й к купцю да на почестен пир

А купцей как богатыих новгородскиих.

А й как все топерь на пиру напивалиси,

А й как все на пиру да наедалисе,

110 А й пофальбами все пофалялисе.

А кто чем уж как теперь да фастает,

А кто чем на пиру да похваляется;

А и́ной фастае как несчетной золотой казной,

А и́ной фастае да добрым конём,

115 А и́ной фастае силой удачей молодецкою;

А й как умной топерь уж как фастает

А й старым батюшком, старой матушкой,

А й безумной дурак уж как фастает,

А й как фастае да как своей молодой женой.

120 А сидит Садке как ничи́м да он не фастает,

А сидит Садке как ничи́м он не похваляется.

А й как тут сидят купци богатые новгородские,

А й как говорят Садку таковы слова:

— А что же, Садке, сидишь, ничи́м же ты не фастаешь,

125 Что ничи́м, Садке, да ты не похваляешься?

А й говорит Садке таковы слова:

— Ай же вы купци богатые новгородские!

А й как чим мне Садку топерь фастати,

А как чем-то Садку похвалятися.

130 А нету у мня много несчетной золотой казны,

А нету у мня как прекрасной молодой жены,

А как мне Садку только есть одным да мне пофастати:

Во Ильмень да как во озере

А есте рыба как перья золотые ведь.

135 А й как тут купци богатые новгородские

А й начали с ним да оны споровать,

Во Ильмень да что во озере

А нету рыбы такою что,

Чтобы были перья золотые ведь.

140 А й как говорил Садке новгородскии:

— Дак заложу я свою буйную головушку,

Боле заложить да у мня нечего.

А оны говоря: — Мы заложим в ряду да в гостиноём

Шесть купцей, шесть богатыих.

145 А залагали ведь как по лавочки,

С дорогими да с товарами.

А й тут после этого

А связали невод шёлковой,

А й поехали ловить как в Ильмень да как во озеро,

150 А й закидывали тоню во Ильме́нь да ведь во озере,

А рыбу уж как добыли перья золотые ведь;

А й закинули другу тоню во Ильмень да ведь во озере,

А й как добыли другую рыбину перья золотые ведь;

А й закинули третью тоню во Ильмень да ведь во озере,

155 А й как добыли уж как рыбинку перья золотые ведь.

А топерь как купци да новгородские богатые

А й как видят — делать да нечего,

А й как вышло правильнё, как говорил Садке да новгородскии,

А й как отперлись ёны да от лавочок,

160 А в ряду да во гостиноём,

А й с дорогима ведь с товарамы.

А й как тут получил Садке да новгородскии

А й в ряду во гостиноём

А шесть уж как лавочок с дорогима он товарамы,

165 А й записался Садке в купци да в новгородские,

А й как стал топерь Садке купец богатыи.

А как стал торговать Садке да топеречку

В своём да он во городе,

А й как стал ездить Садке торговать да по всем местам,

170 А й по прочим городам да он по дальниим,

А й как стал получать барыши да он великие,

А й как тут да после этого

А женился как Садке купец новгородскии богатыи.

А еще как Садке после этого

175 А й как выстроил он полаты белокаменны,

А й как сделал Садке да в своих он полатушках,

А й как обделал в теремах всё да по-небесному:

А й как на нёбе пекет да красное уж солнышко, —

В теремах у его пекет да красное уж солнышко;

180 А й как на не́бе светит млад да светёл месяц, —

У его в теремах да млад светёл месяц;

А й как на́ небе пекут да звезды частые, —

А у его в теремах пекут да звезды частые.

А й как всем изукрасил Садке свои полаты белокаменны.

185 А й топерь как ведь после этого

А й сбирал Садке столованьё да почестен пир,

А й как всех своих купцей богатыих новгородскиих,

А й как всех-то господ он своих новгородскиих,

А й как он еще настоятелей своих да новгородскиих;

190 А й как были настоятели новгородские

А й Лука Зиновьев ведь да Фома да Назарьев ведь;

А еще как сбирал-то он всих мужиков новгородскиих,

А й как повел Садке столованьё почестен пир богатыи.

А топерь как все у Садка на честно́м пиру,

195 А й как все у Садка да напивалисе,

А й как все у Садка топерь да наедалисе,

А й похвальбами-то все да пофалялисе,

А й кто чем на пиру уж как фастает,

А й кто чем на пиру похваляется;

200 А и́ной как фастае несчетной золотой казной,

А и́ной фастае как добрым конём,

А и́ной фаста силой могучею богатырскою,

А и́ной фастае славным отечеством,

А иной фастат молодым да молодечеством;

205 А как умной-разумной как фастает

Старым батюшком да старой матушкой,

А й безумный дурак уж как фастает

А й своёй да молодой женой.

А й как ведь Садке по полатушкам он похаживат,

210 А й Садке ли-то сам да выговариват:

— Ай же вы купци новгородские вы богатые,

Ай же все господа новгородские,

Ай же все настоятели новгородские,

Мужики как вы да новгородские!

215 А у меня как вси вы на честном пиру

А вси вы у мня как пьяны веселы,

А как вси на пиру напивалисе,

А й как все на пиру да наедалисе,

А й похвальбами все вы похвалялисе.

220 А й кто чим у вас топерь хвастае:

А иной хвастае как былицею,

А иной фастае у вас да небылицею.

А как чем буде мне, Садку, топерь пофастати?

А й у мня, у Садка новгородского

225 А золота [казна] у мня топерь не тощится;

А цветное платьице у мня топерь не дёржится,

А й дружинушка хоробрая не изменяется;

А столько мне, Садку, буде пофастати

А й своёй мне несчётной золотой казной:

230 А й на свою я несчетну золоту казну

А й повыкуплю я как все товары новгородские,

А как все худы́ товары, я добрые,

А что не буде боле товаров в продаже во городе.

А й как ставали тут настоятели ведь новгородские,

235 А и Фома да Назарьев ведь,

А Лука да Зиновьев ведь,

А й как тут ставали да на резвы ноги,

А й как говорили самы ведь да таковы слова:

— Ай же ты, Садке, купец богатый новгородскии!

240 А о чем ли о многом бьешь с намы о велик заклад,

Ежели выкупишь товары новгородские,

А й худы товары, все добрые,

Чтобы не было в продаже товаров да во городе?

А й говорил Садке им наместо таковы слова:

245 — Ай же вы настоятели новгородские!

А сколько угодно у мня фатит заложить бессчетной золотой казны.

А й говоря настоятели наместо новгородские:

— Ай же ты Садке да новгородскии!

А хошь ударь с намы ты о тридцати о тысячах.

250 А ударил Садке о тридцати да ведь о тысячах.

А й как все со честного пиру розъезжалисе,

А й как все со честного пиру розбиралисе

А й как по своим домам, по своим местам.

А й как тут Садке, купец богатый новгородскиий,

255 А й как он на другой день вставал по утру да по ранному,

А й как ведь будил он свою ведь дружинушку хоробрую,

А й давал как он да дружинушке

А й как до́люби он бессчетныи золоты́ казны,

А как спущал он по улицам торговыим,

260 А й как сам прямо шел во гостиной ряд,

А й как тут повыкупил он товары новгородские,

А й худы товары, все добрые.

А й ставал как на дру́гой день

Садке, купец богатый новгородскиий,

265 А й как он будил дружинушку хоробрую,

А й давал уж как до́люби бессчетныи золоты́ казны,

А й как сам прямо шел во гостиный ряд, —

А й как тут много товаров принавезено,

А й как много товаров принаполнено

270 А й на ту на славу великую новгородскую.

Он повыкупил еще товары новгородские,

А й худы товары, все добрые.

А й на третий день ставал Садке, купец богатый новгородскиий,

А й будил как он дружинушку хоробрую,

275 А й давал уж как долюби дружинушке

А й как много несчетной золотой казны,

А й как роспущал он дружинушку по улицам торговыим,

А й как сам он прямо шел да в гостиный ряд, —

А й как тут на славу великую новгородскую

280 А й подоспели как товары ведь московские,

А й как тут принаполнился как гостиной ряд

А й дорогима товарамы ведь московскима.

А й как тут Садке топерь да пораздумался:

— А й как я повыкуплю еще товары все московские, —

285 А й на тую на славу великую новгородскую

А й подоспеют ведь как товары заморские,

А й как ведь топерь уж как мне Садку

А й не выкупить как товаров ведь

Со всёго да со бела свету.

290 А й как лучше пусть не я да богатее,

А Садке, купец да новгородскиий,

А й как пусть побогатее меня славный Новгород,

Что не мог не я да повыкупить

А й товаров новгородскиих,

295 Чтобы не было продажи да во городе;

А лучше отдам я денежок тридцать тысячей,

Залог свой великиий.

А отдавал уж как денежок тридцать тысячей,

Отпирался от залогу да великого.

300 А потом как построил тридцать ка́раблей,

Тридцать ка́раблей, тридцать че́рныих,

А й как ведь свалил он товары новгородские

А й не черные на ка́рабли,

А й поехал торговать купец богатый новгородскиий

305 А й как на своих на черных на ка́раблях.

А поехал он да по Волхову,

А й со Волхова он во Ладожско,

А со Ладожского выплывал да во Неву-реку,

А й как со Невы-реки как выехал на синё морё.

310 А й как ехал он по синю́ морю,

А й как тут воротил он в Золоту орду.

А й как там продавал он товары да ведь новгородские,

А й получал он барыши топерь великие,

А й как насыпал он бочки ведь сороковки-ты

315 А й как красного золота;

А й насыпал он много бочек да чистого серебра,

А еще насыпа́л он много бочек мелкого он, крупного скатнято жемчугу.

А как потом поехал он з-за Золотой орды,

А й как выехал топеречку опять да на синё морё,

320 А й как на синем море устоялисе да черны карабли,

А й как волной-то бьет и паруса-то рвет,

А й как ломат черны ка́рабли, —

А все с места не йдут черны ка́рабли.

А й воспроговорил Садке купец богатый новгородскиий

325 А й ко своей он дружинушки хоробрыи:

— Ай же ты дружина хоробрая!

А й как сколько ни по морю ездили,

А мы морскому царю дани да не плачивали.

А топерь-то дани требует морской-то царь в синё морё.

330 А й тут говорил Садке, купец богатый новгородскиий:

— Ай же ты дружина хоробрая!

А й возьмите-тко вы мечи-тко в синё море

А й как бочку сороковку красного золота,

А й как тут дружина да хоробрая

335 А й как брали бочку сороковку красного золота,

А мёта́ли бочку в синё морё.

А й как все волной-то бьет, паруса-то рвет,

А й ломат черны ка́рабли да на синём мори́, —

Все не йдут с места ка́рабли да на синём мори́.

340 А й опять воспроговорил Садке, купец богатый новгородскиий,

А й своей как дружинушки хоробрыи:

— Ай же ты дружинушка моя ты хоробрая!

А видно мало этой дани царю морскому в синё морё.

А й возьмите-тко вы мечи-тко в синё морё

345 А й как другую ведь бочку чистого серебра.

А й как тут дружинушка хоробрая

А кидали как дру́гую бочку в синё морё

А как чистого да серебра.

А й как все волной-то бьет, паруса-то рвет,

350 А й ломат черны карабли да на синём мори, —

А все не идут с места ка́рабли да на синём мори.

А й как тут говорил Садке, купец богатый новгородскиий,

А й как своей он дружинушки хоробрыи:

— Ай же ты дружина хоробрая!

355 А видно этой мало как дани в синё море.

А берите-тко третью бочку да крупного мелкого скатняго жемчугу,

А кидайте-тко бочку в синё морё.

А как тут дружина хоробрая

А й как брали бочку крупного мелкого скатняго жемчугу,

360 А кидали бочку в синё морё.

А й как все на синём мори стоят да черны ка́рабли,

А волной-то бьет, паруса-то рвет,

А й как все ломат черны ка́рабли, —

А й все с места не йдут да черны ка́рабли.

365 А й как тут говорил Садке, купец богатый новгородскиий,

А своей как дружинушки он хоробрыи:

— Ай же ты любезная как дружинушка да хоробрая!

А видно морской-то царь требуе как живой головы у нас в синё море.

Ай же ты дружина хоробрая!

370 А й возьмите-тко уж как делайте

А й да жеребья да себе волжаны,

А й как всяк свои и́мена вы пишите на же́ребьи,

А спущайте жеребья на синё морё;

А я сделаю себе-то я жеребей на красное-то на золото.

375 А й как спустим жеребья топерь мы на синё морё,

А й как чей у нас жеребей топерь да ко дну пойдет,

А тому идти как у нас да в сине море.

А у всёй как у дружины хоробрыи

А й жеребья топерь гоголём пловут,

380 А й у Садка, купца гостя богатого да ключом на дно.

А й говорил Садке таковы слова:

— А й как эты жеребьи есть неправильни;

А й вы сделайте жеребьи как на красное да золото,

А я сделаю жеребей да дубовыи,

385 А й как вы пишите всяк свои имена да на жеребьи,

А й спущайте-тко жеребьи на синё морё.

А й как чей у нас же́ребей да ко дну пойдет,

А тому как у нас идти да в синё морё.

А й как вся тут дружинушка хоробрая

390 А й спущали жеребья́ на синё морё,

А й у всей как у дружинушки хоробрыи

А й как все жеребья́ как топерь да гоголём пловут,

А Садков как же́ребей да топерь ключом на дно.

А й опять говорил Садке да таковы слова:

395 — А как эты жеребьи есть неправильни.

Ай же ты дружина хоробрая!

А й как делайте вы как жеребьи дубовые,

А й как сделаю я жеребей липовый,

А как будем писать мы имена все на жеребьи,

400 А спущать уж как будем жеребья мы на синё морё,

А топерь как в остатниих

Как чей топерь жеребей ко дну пойдет,

А й тому как идти у нас да в синё морё.

А й как тут вся дружина хоробрая

405 А й как делали жеребьи все дубовые,

А он делал уж как жеребей себе липовой.

А й как всяк свои имена да писали на жеребьи,

А й спущали жеребья́ на сине море.

А у всей дружинушки ведь хоробрыей

410 А й жеребья топерь гоголем плывут да на синём мори,

А й у Садка, купца богатого новгородского, ключом на дно.

А как тут говорил Садке таковы слова:

— А й как видно Садку да делать топерь нечего,

А й самого Садка требует царь морской да в синё морё.

415 Ай же ты, дружинушка моя да хоробрая любезная!

А й возьмите-тко вы несите-тко

А й мою как чернильницу вы вальячную,

А й неси-тко как перо лебединое,

А й несите-тко вы бумаги топерь вы мне гербовыи.

420 А й как тут дружинушка ведь хоробрая

А несли ему как чернильницу да вальячную,

А й несли как перо лебединое,

А й несли как лист-бумагу как гербовую.

А й как тут Садке, купец богатый новгородскиий,

425 А садился ен на ременчат стул

А к тому он к столику ко дубовому,

А й как начал он именьица своего да он отписывать,

А как отписывал он именья по божьим церквам,

А й как много отписывал он именья нищей братии,

430 А как ино именьицо он отписывал да молодой жены,

А й достальнёё именье отписывал дружины он хоробрыей.

А й как сам потом заплакал ен,

Говорил ен как дружинушке хоробрыей:

— Ай же ты дружина хоробрая да любезная!

435 А й полагайте вы доску дубовую на синё морё,

А что мне свалиться Садку мне-ка на доску,

А не то как страшно мне принять смерть во синём мори.

А й как тут он еще взимал с собой свои гусёлка яровчаты,

А й заплакал горько, прощался ен с дружинушкой хороброю,

440 А й прощался ен топеречку со всим да со белым светом,

А й как он топеречку как прощался ведь

А со своим он со Новы́м со городом;

А потом свалился на́ доску он на дубовую,

А й понесло как Садка на́ доски да по синю морю.

445 А й как тут побежали черны-ты ка́рабли,

А й как будто полетели черны во́роны.

А й как тут остался топерь Садке да на синем мори.

А й как ведь со страху великого

А заснул Садке на той доске на дубовыи.

450 А как ведь проснулся Садке, купец богатыи новгородскиий,

А и в окиян-мори да на самом дни,

А увидел — скрозь воду пекет красно солнышко,

А как ведь очудилась (так) возле полата белокаменна,

А заходил как он в полату белокаменну,

455 А й сидит топерь как во полатушках

А й как царь-то морской топерь на стуле ведь,

А й говорил царь-то морской таковы слова:

— А й как здравствуйте, купец богатыи,

Садке да новгородскиий!

460 А й как сколько ни по морю ездил ты,

А й как морскому царю дани не плачивал в синё морё,

А й топерь уж сам весь пришел ко мне да во подарочках.

Ах скажут: ты мастёр играть во гусли во яровчаты:

А поиграй-ко мне как в гусли во яровчаты.

465 А как тут Садке видит, — в синем море делать нечего,

Принужон он играть как во гусли во яровчаты.

А й как начал играть Садке как во гусли во яровчаты,

А как начал плясать царь морской топерь в синём мори.

А от него сколебалосе все сине море

470 А сходиласе волна да на синём мори,

А й как стал он розбивать много черных караблей да на синём мори,

А й как много стало ведь тонуть народу да в синё морё,

А й как много стало гинуть именьица да в синё море.

А как топерь на синём мори многи люди добрые,

475 А й как многи ведь да люди православные,

От желаньица как молятся Миколы да Можайскому,

А й чтобы повынес Микулай их угодник из синя́ моря.

А как тут Садка новгородского как чёснуло в плечо да во правое,

А и как обвернулся назад Садке, купец богатый новгородским, —

480 А стоит как топерь старичок да назади уж как белыи седатыи,

А й как говорил да старичок таковы слова:

— А й как полно те играть, Садке, во гусли во яровчаты в синём мори.

А й говорит Садке как наместо таковы слова:

— А й топерь у мня не своя воля да в синём мори,

485 Заставлят как играть ме́ня царь морской.

А й говорил опять старичок наместо таковы слова:

— А й как ты, Садке, купец богатый новгородскиий,

А й как ты струночки повырви-ко,

Как шпинёчики повыломай,

490 А й как ты скажи топерь царю морскому ведь:

А й у мня струн не случилосе,

Шпинёчиков у мня не пригодилосе,

А й как боле играть у мня не во что.

А тебе скаже как царь морской:

495 А й не угодно ли тебе, Садке, женитися в синем мори

А й на душечке как на красной на девушке?

А й как ты скажи ему топерь да в синем мори,

А й скажи: царь морской, как воля твоя топерь в синем мори,

А й как что ты знашь, то и делай-ко.

500 А й как он скажет тебе да топеречку:

А й за́утра ты приготовляйся-тко,

А й Садке купец богатый новгородскиий,

А й выбирай, как скажет, ты девицу себе по уму по разуму,

Так ты смотри, перво триста́ девиц ты стадо про̀пусти,

505 А ты другое триста́ девиц ты стадо про̀пусти,

А как третье триста́ девиц ты стадо про́пусти,

А в том стади на конци на остатнием

А й идет как девица красавица,

А по фамилии как Чернава-то;

510 Так ты эту Чернаву-то бери в замужество, —

А й тогда ты, Садке, да счастлив будешь.

А й как лягешь спать первой ночи ведь,

А смотри, не твори блуда́ никакого-то

С той девицей со Чернавою.

515 Как проснешься тут ты в синем мори,

Так будешь в Нове́граде на крутом кряжу,

А о ту риченку о Чернаву-ту.

А ежели сотворишь как блуд ты в синем мори,

Так ты останешься навеки да в синем мори.

520 А когда ты будешь ведь на святой Руси.

Да во своем да ты во городе,

А й тогда построй ты церковь соборную

Да Николы да Можайскому,

А й как есть я Микола Можайскиий.

525 А как тут потерялся топерь старичок да седатыий.

А й как тут Садке, купец богатый новгородскиий, в синем мори

А й как струночки он повы́рывал,

Шпинёчики у гусёлушек повыломал,

А не стал ведь он боле играти во гусли во яровчаты.

530 А й остоялся как царь морской,

Не стал плясать он топерь в синём мори.

А й как сам говорил уж царь таковы слова:

— А что же не играшь, Садке, купец богатый новгородскиий,

А й во гусли ведь да во яровчаты?

535 А й говорил Садке таковы слова:

— А й топерь струночки как я повы́рывал,

Шпинёчики я повыломал,

А у меня боле с собой ничего да не случилосе.

А й как говорил царь морской:

540 — Не угодно ли тебе женитися, Садке, в синём мори,

А й как ведь на душечке на красной да на девушке.

А й как он наместо ведь говорил ему:

— А й топерь как волюшка твоя надо мной в синём мори.

А й как тут говорил уж царь морской:

545 — Ай же ты, Садке, купец богатый новгородскиий!

А й за́утра выбирай себе девицу да красавицу

По уму себе да по разуму!

А й как дошло дело да утра ведь до ранного,

А й как стал Садке, купец богатый новгородскиий,

550 А й как пошел выбирать себе девици красавици,

А й посмотрит, стоит уж как царь морской.

А й как триста девиц повели мимо их-то ведь,

А он-то перво триста девиц да стадо про́пустил,

А друго он триста девиц да стадо про̀пустил,

555 А й третье он триста девиц да стадо про́пустил.

А посмотрит, позади идет девица красавица,

А й по фамилии что как зовут Чернавою,

А он ту Чернаву любовал, брал за себя во замужество.

А й как тут говорил царь морской таковы слова:

560 — А й как ты умел да женитися, Садке, в синём мори.

А топерь как пошло у них столованье да почестен пир в синем мори,

А й как тут прошло у них столованье да почестен пир,

А как тут ложился спать Садке, купец богатый новгородскиий,

А в синём мори он с девицею с красавицей,

565 А во спальней он да во теплоей;

А й не творил с нёй блуда́ никакова, да заснул в сон во крепкии.

А й как он проснулся Садке купец богатый новгородскиий,

Ажно очудился Садке во своем да во городе,

О реку о Чернаву на крутом кряжу.

570 А й как тут увидел, — бежат по Волхову

А свои да черные да карабли,

А как ведь дружинушка как хоробрая

А поминают ведь Садка в синём мори,

А й Садка купца богатого, да жена его

575 А поминат Садка со всей дружиною хороброю.

А как тут увидла дружинушка,

Что стоит Садке на крутом кряжу да о Волхово,

А й как тут дружинушка вся она росчудоваласе,

А й как тому чуду ведь сдивоваласе,

580 Что оставили мы Садка да на синем мори,

А Садке впереди нас да во своем во городе.

А й как встретил ведь Садке дружинушку хоробрую,

Вси черные тут ка́рабли,

А как топерь поздоровкались,

585 Пошли во полаты Садка купца богатого.

А как он топеречку здоровкался со своею с молодой женой.

А й топерь как он после этого

А й повыгрузил он со ка́раблей

А как все свое да он именьицо,

590 А й повыкатил как ен всю свою да несчетну золоту казну.

А й топерь как на свою он несчетну золоту казну

А й как сделал церковь соборную

Николы да Можайскому,

А й как другую церковь сделал пресвятыи богородицы.

595 А й топерь как ведь да после этого

А й начал господу богу он да молитися,

А й о своих грехах да он прощатися.

А как боле не стал выезжать да на синё морё,

А й как стал проживать во своем да он во городе,

600 А й топерь как ведь да после этого

А й тому да всему да славы поют.

29. СА́ДКА КУПЕЦ НОВГОРОДСКИЙ, БОГАТЫЙ ГОСТЬ

Это сказка была... Про Са́дку слыхала: купец новгородский, богатый гость ... И этот Садка ходил играть в одни гусе́лки яровчаты, на гуселках во синём мори́. И так расплясался царь морской, что нельзя ни кораблям, ни лодкам, — никому пройти по морю. Вдруг за плечами Садки объявился Микола Можаньский и сказал: «Хватит тебе играть на гуселках яровчатых. И так расплясался царь морской, что не унять.» Ну и Садка перестал играть в гуселки яровчаты. Он его унимает, Микола Можаньский.

Это сказка. И вот этот Садка поехал закупать за море тых товаров со своей дружиной крепкою. И закупил товары, и поехал домой на корабле, а корабль не идет, тонет ко дну. Садка дават дружине: «Дружья, сделаем мы по же́ребью: чей жеребей утонет на воды, тому и в море идти!» И так и сделали. Бросили жеребья на воду. Жеребья поплыли на воды, а Садков жеребей потонул ко дну. Он опять: «Давайте сделайте вы на простой доске, а я сделаю на красном золоте,» — еще второй раз, чей жеребий потонет. Бросили жеребья на воду́, и Садки жеребей потонул ко дну.

И так Садка распрощался со своима друзьями, взял доску и сел со своима гуселками яровчатыми на доску, и корабли поплыли, как и раньше плыли. И так Садковы корабли уплыли, не видно, а Садка остался на доске среди моря. И Садка ушел ко дну.

И там пришел царь морской и заставлят играть Садку на гуселках яровчатых. И Садка взял гусе́лки и стал играть. И так играт, и день играт, и ночь играт, — и всё царь морской пляшет. И другой день играт, и ночь играт, — и всё царь морской пляшет. И так трое суток проплясал царь морской, трое суток играл Садка. И он всё плясал в море, и даже стало заливать острова, деревни, берега. Так расплясался — волны расходилися. А корабли Садки плывут, как и бури нет на море.

И опять приходит Микола Можаньский, взял Садку за плецька: «Хватит играть, Садка, тебе на гуселках яровчатых! Царь пляшет морской безутышно и заливат острова, деревни, берега, тонут корабли, волны ходят. И перестанешь ты играть, и при́дет царь морской, и ты скажи́: «Я хочу жениться во синём морю́!» Как ты скажешь, что ты хочешь жениться во синём морю, ты и перво стадо сто девушек пропусти, и второе стадо сто девушек пропусти, и третье стадо девушек пропусти, а позади идет девиця-цернавоцька красавиця. И ты на этой девице женись, на цернавоцьке красавице.»

Перестал Садка играть. Приходит царь морской и Садку спрашивает: «Что не играшь, Садка, больше в гуселки яровчаты?» Садка отвечает: «Устал, не хочу.» — «Не хочешь ли жениться во синём морю?» — «Хочу жениться во синём морю.» — «Выбирай, какая тебе нравится. И вот я тебе дам три стада девушек.» И Садка сказал: «Ну давай, женюсь!».

Он выпустил стадо сто девушек. Эти сто девушек прошли, и Садка не выбрал себе невесты. Второе стадо — тоже Садка не выбрал себе невесты. Третье стадо прошли сто девушек — он не выбрал. А позади идет девиця-цернавоцька красавиця. И вот Садка эту невесту взял за руку и пришел к морскому царю: «И вот, царь морской, вот моя невеста.» Ну и царь сказал: «Ну, женись.»

Сыграли свадьбу, и он лег с этими гуселками с яровчатыми и с молодой женой, цернавицей красавицей, спать, и уснул. И проснулся на берегу моря о большое, большое толстое бревно — уж вместо девицы бревно толстое образовалось. И сел на это бревно, и взял свои гусе́лки и поминат свою дружину, что она уже потонула. Там волны ходили.

А жена Садки поминат Садку с дружиной, что потонул.

И [Садка] хотел играть в гуселки яровчаты, а сзади Микола Можаньский: «Не играй в гуселки яровчаты, иди встречай свою дружину с кораблями на пристани. И после этого выстрой церковь Миколы Можаньскому.»

И так Садка пошел встречать своёй дружины на пристань с кораблями. И его дружина удивилась, что Садка стоит на берегу, встречает уже их. И корабли причаливают. И пришли к Садке, вся дружина Садки в дом. И пришли, и жена даже обраде́ла, стри́тила, угостила.

И с тех пор выстроил Садка церковь Миколы Можаньскому, и больше не стал играть в гуселки яровчаты. И стали жить-поживать в своем тут городе да добра наживать. И так и нынь живут, не ста́реют.

30. САДКО

Было у старика досю́ль три сына. Один сын пошеў: «Батушка, поду я в Москву в каменьщики.» И снарядиўся, одеўся, пошеў. Шеў, шеў дорогой, неизвестно, далёко ль, близко ли шеў. Потом рецька через дорогу бежит, через речьку мост, на мостику сидит девка: «Што, — говорит, — молодець, куды пошеў? Не снесешь ли, — говорит, — братцю мому письма? Братец мой, — говорит, — в Москвы торгует». — «Можно», — говорит. Она опустилась, в воду скочила эта девка, потом приносит ёму письмо, с воды вы́стала, наказыват: «Вот, — говорит, — мой брат торгует, замечай: лева пола́ на ве́рьху, подай письмо ёму». Ну он и приходит в Москву и ищет ёго по рынку и замечаат всё, день ходит, другой ходит и третей ходит, все пристать не смеет к ёму, и видит, а не смеет, вишь. Ну потом этот видит, што он смотрит на ёго (брат-то), он и говорит: «Што же, молодец, ни купишь, ни продашь, а все ходишь». — «А есь, — говорит, — письмо послано, не знаю вам али нет». Подаў он ёму, он прочитаў адрес: «Мни, — говорит, — письмо». Прочитаў письмо это, да говорит: «Писано в письми у сёстры: кресьянии состроиў мельницю противо са́мого дому, так што с трубы дым вовсё не идёт. Што, — говорит, — тиби за это письмо?» Тот: «Ничего мни, — скаже, — не надо». — «Вот поди, — говорит, — найми вя́щиков (сетовя́зов)», — и дау ёму денёг: «Сделай не́вед». Он шеў, на́няў и связаў не́вед. «Деньги перестанут, так ко мни приходи». Ну он — деньги перестали — опеть к ёму пришеў. Ну он опеть ёму даў денёг. «Ну и найми ловьцёв нынь», — скаже ёму. — Ну и деньги как перестанут, опеть ко мни приди. Ну и лови, щепья́ попадут, клади о́ себе в куцю, и мусор попадет, клади опять в другую кучю, а деньги перестанут, опеть ко мни приходи». Опять ён и стаў ловить; щепки кладет о́ себе, мусор о́ себе и ловиў, ловиў и уж много наловиў этого места, большие кучья он наловиў. Опеть приходит к ёму — деньги перестали. Опеть он денёг ёму даў. «Сострой два амбара больших, ну и клади это все по о себе, щепки в амбар, мусор в другой. Ну и сам не ходи, шесть недель в эхтот амбар не ходи». Ну, потом к ёму приходит, шесть недель прошло. «Отвори нынь амбары», — скаже. Отворили амбары: там в одном золото, в другом серебро.

Потом он взяў, закупиў в Новигороде в три дня всю, весь товар, што было, на двенадцять караблей нагрузиў этот товар, и поехали за морё. Потом приехали сред моря, вси корабли постановилис, требует Садка́ самого на дно на́ морё. Ну он и скажет: «Дайте-тко дощечку мни-ка липову и гусёлушка ерушчаты» (так!). И он опустиўся на эту дощечку, и корабли и пошли вперед. Он сбыўся на дни́, не знаў, как и сбыўся на дни́. Там стоит полата большая, ёго стречают уж там, называют: «Садко́ сам богатый купець идет». Потом царь и вышеў, стретиў ёго и сделаў ен баў сиби, заставиў: «Садко сам богатый купець, поиграй в гусёлышка ерушчаты». Ну он играу три дни, а царь плясать стаў. Потом с небес глас гласит царю: «Время усмериться, триста ка́раблей потонуло, а мелких и сметы нету».

Потом царь ёму с радости: «Што тиби надо, тым тебя и награжу, и котору дивицю тиби надо заму́ж, и тую ты возьми». Ну, одна дивиця в си́нях (синя́х) ёму сказала: «Ты меня возьми, я роду хрещоного, проси». Ну он показаў на ю, што: «Эту мни-ка за́муж». Царь ю ёму и позволиў ю взять. Выставиў трицять дивиць и: «Выберай». Она ёму наказала, што: «Первый раз пойдешь, так у меня будет мушка лётать; а другой раз пойдешь, так я башмак буду на́ ноги перелаживать; третий раз пойдешь, так я только платком смахну, ту ты выведи». Тут он ю и взяў замуж, эту дивицю. Ну, и тут царь даў шестерку лошадей, их тут и вывезли на то устье, гди карабли прошли, тое место, там он и огвенчаўся, все свое получиў, и тут Садко сам богатый купець и торговать стаў.

31. САДКО-БОГАТОЙ ГОСТЬ

По славной матушке Волге-реке

А гулял Садко-молодец тут двенадцать лет,

Никакой над собой притки и скорби

Садко не видовал,

5 А все молодец во здоровье пребывал.

Захотелось молодцу побывать во Нове-городе,

Отрезал хлеба великой сукрой,

А и солью насолил,

Ево в Волгу опустил:

10 «А спасиба тебе, матушка Волга-река!

А гулял я по тебе двенадцать лет,

Никакой я прытки-скорби не видавал над собой

И в добром здоровье от тебя отошел,

А иду я, молодец, во Нов-город побывать».

15 Проговорит ему матка Волга-река:

«А и гой еси, удалой доброй молодец!

Когда придешь ты во Нов-город,

А стань ты под башню проезжую,

Поклонися от меня брату моему,

20 А славному озеру Ильменю».

Втапоры Садко-молодец, отошед, поклонился.

Подошел ко Нову-городу

И будет у тоя башни проезжия,

Подле славнова озера Ильменя,

25 Правит челобитья великое

От тоя-та матки Волги-реки,

Говорит таково слово:

«А и гой еси, славной Ильмень-озеро!

Сестра тебе, Волга, челобитья посылает».

30 Двою говорил сам и кланелся.

Малое время замешкавши,

Приходил тут от Ильмень-озера

Удалой доброй молодец,

Поклонился ему добру молодцу:

35 «Гой еси, с Волги удал молодец!

Как ты-де Волгу, сестру, знаешь мою?»

А и тот молодец Садко ответ держит:

«Что-де я гулял по Волге двенадцать лет,

Со вершины знаю и до ус(т)ья ее,

40 А и нижнея царства Астраханскова».

А стал тот молодец наказовати,

Которой послан от Ильмень-озера:

«Гой еси ты, с Волги удал молодец!

Проси бошлыков во Нове-городе

45 Их со тремя неводами

И с теми людьми со работными,

И заметовай ты неводы во Ильмень-озера,

Что будет тебе божья милость».

Походил он, молодец,

50 К тем бошлыкам новгородскием,

И пришел он, сам кланеится,

Сам говорит таково слово:

«Гой вы еси, башлыки, добры молодцы!

А и дайте мне те три невода

55 Со теми людьми со работными

Рыбы половити во Ильмени-озере,

Я вам, молодцам, за труды заплачу».

А и втапоры ему бошлыки не отказовалися.

Сами пошли, бошлыки, со работными людьми

60 И закинули три невода во Ильмень-озеро.

Первой невод к берегу пришел —

И тут в нем рыба белая,

Белая ведь рыба мелкая;

И другой-та ведь невод к берегу пришел —

65 В том-та рыба красная;

А и третий невод к берегу пришел —

А в том-та ведь рыба белая,

Белая рыба в три четверти.

Перевозился Садко-молодец на гостиной двор

70 Со тою рыбою ловленою,

А и первую рыбу перевозили,

Всю клали он рыбу в погребы;

Из другова же невода он в погреб же возил,

Та была рыба вся красная;

75 Из третьева невода возили оне

В те же погребы глубокия,

Запирали оне погребы накрепко,

Ставили караулы на гостином на дворе,

А и отдал тут молодец тем бошлыкам

80 За их труды сто рублев.

А не ходит Садко на тот на гостиной двор по три дни,

На четвертой день погулять захотелось,

А и первой в погреб заглянет он,

А насилу Садко тута двери отворил:

85 Котора была рыба мелкая,

Те-та ведь стали деньги дробныя,

И скора Садко опять запирает;

А в другом погребу заглянул он:

Где была рыба красная,

90 Очутилась у Садка червонцы лежат;

В третьем погребу загленул Садко:

Где была рыба белая,

А и тут у Садка всё монеты лежат.

Втапоры Садко-купец богатой гость,

95 Сходил Садко на Ильмень-озеро,

А бьет челом — поклоняется:

«Батюшко мой, Ильмень-озеро!

Поучи мене жить во Нове-граде!»

А и тут ему говорил Ильмень-озеро:

100 «А и гой еси, удалой доброй молодец!

Поводись ты со людьми со таможенными,

А и только про их ты обед доспей,

Позови молодцов, посадских людей,

А станут те знать и ведати».

105 Тут молодец догадается,

Сделал обед про томожных людей,

А стал он водиться со посадскими людьми.

И будет во Нове-граде

У тово ли Николы Можайскова,

110 Те мужики новогородские

Соходилися на братшину Никольшину,

Начинают пить канун, пива яшныя,

И пришел тут к нам удалой доброй молодец,

Удалой молодец был вол(ж)ской сур,

115 Бьет челом — поклоняется:

«А и гой еси, мужики новогородские!

Примите меня во братшину Никольшину,

А и я вам сыпь плачу немалую».

А и те мужики новогородские

120 Примали ево во братшину Никольшину,

Дал молодец им пятьдесят рублев,

А и за́чили пить пива яшныя.

Напивались молодцы уже допьяна,

А и с хмелю тут Садко захвастался:

125 «А и гой еси вы, молодцы славны купцы!

Припасите вы мне товаров во Нове-городе

По три дня и по три у́повода,

Я выкуплю те товары

По три дни по три уповода,

130 Не оставляю товаров не на денежку,

Ни на малу разну полушечку,

А то коли я тавары не выкуплю

Заплачу казны вам сто тысячей».

А и тут мужики новогородские

135 Те-та-де речи ево записавали,

А и выпили канун, пива яшные,

И заставили Садко ходить по Нову-городу,

Закупати товары во Нове-городе

Тою ли ценою повольною

140 А и ходит Садко по Нову-городу,

Закупает он товары повольной ценою,

Выкупил товары во Нове-городе

Не оставил товару не на денежку,

Ни на малу разну полушечку.

145 Влажи́л бог желанье в ретиво сер(д)це:

А и шод Садко божей храм сорудил

А и во имя Стефана-архидьякона,

Кресты, маковицы золотом золотил,

Он местны иконы изукрашевал,

150 Изукрашевал иконы, чистым земчугом усадил,

Царские двери вызолачевал.

А и ходит Садко по второй день по Нову-городу, —

Во Нове-граде товару больше старова.

Он выкупил товары и по второй день,

155 Не оставил товару не на денежку,

Ни на малу разну полушечку,

И влаживал ему бог желанье в ретиво сер(д)це:

Шед Садко, божей храм сорудил

И во имя Сафе́и Премудрыя,

160 Кресты, маковицы золотом золотил,

Местны иконы изукрашевал,

Изукрашевал иконы, чистым земчугом усадил.

Царские двери вызолачевал.

А и ходит Садко по третей день,

165 По третей день по Нову-городу, —

Во Нове-городе товару больше старова,

Всяких товаров заморскиех.

Он выкупил товары в половина дня,

Не оставил товару не на денежку,

170 Ми на малу разну полушечку.

Много у Садка казны осталося,

Вложил бог желанье в ретиво сер(д)це:

Шед Садко, божей храм сорудил

Во имя Николая Можайскова,

175 Кресты, маковицы золотом золотил,

Местны иконы вызукрашевал,

Изукрашевал иконы, чистым земчугом усадил,

Царские двери вызолочевал.

А и ходит Садко по четвертой день,

180 Ходил Садко по Нову-городу

А и целой день он до вечера,

Не нашел он товаров во Нове-городе

Ни на денежку, ни на малу разну полушечку,

Зайдет Садко он во темной ряд —

185 И стоят тут черепаны — гнилые горшки,

А все горшки уже битыя,

Он сам Садко усмехается,

Дает деньги за те горшки,

Сам говорит таково слово:

190 «Пригодятся ребятам черепками играть,

Поминать Садко-гостя богатова,

Что не я Садко богат,

Богат Нов-город всякими товарами заморскими

И теми черепанами — гнилыми горшки».

32. САДКО́

Ише был-жил Садко новогородцькия,

Он ведь сделал все гу́сельци яро́вцяты,

Он из хитрых же Садко да был хитёр-мудёр,

Ен ходил-то все играл да все ко озёру,

5 Он ведь день ходил играл, да он другой играл.

Выплывала царица Белорыбица:

— Уж ты гой еси, Садко новогородския!

Ты сходи-ко-се во лавочки торговые,

Ты купи-ко-се, купи да все разных шелков,

10 Извяжи-ко-се ты все да ты шолко́в нёво́д,

Замеци-ко-се ты в это цюдо-озёро;

Я пошлю-то золотых тебе три рыбинки.

Он ведь скоро сходил в лавки торговые,

Он ведь скоро мётал да все шолко́в нёвод,

15 Изловил-то он да эти рыбинки.

Говорит ему царица Белорыбица:

— Ты поди-тко-се тепере бейсе все с купце́ми о велик заклад,

Выбивай у них три лавоцьки с товарами заморьскима;

Ай скажи, што «изловлю-то золотых я вам три рыбинки».

20 Пробегали купци да в свои лавоцьки;

Обце́нили у его да перьву рыбинку,

Перьву рыбинку-ту обце́нили ведь во сто́ рублей,

Другу рыбинку-ту обце́нили целу тысецю,

Третью рыбинки тут ведь це́ны не́ было.

25 Ай пробили все ведь лавки с товаром разныим,

А пробили три цернёных своих ка́раблей, —

Оттого ли-то Садко купец богатой стал.

Он пошел-то на черных все на ка́раблях,

Торговать-то он пошел да все ведь в разны го́рода,

30 Торговал-то он ходил да все как с прибылью.

Он пошел-то опеть да во второй након.

Ишше вси-ти ка́рабли по морю как да соколы́ летят,

Ай Садко́ськой-от кара́бь как ведь на якорю́ стоит;

А пошли его цернёны многи ка́рабли.

35 Ай Садко купец по ка́раблю похаживат,

Он ведь беленькима ручками розмахиват,

Золотыма-ти персьнями принабрякиват,

Он белыма-ти пальцями принашшалкиват,

Он жолты́ма все кудрями принатрясыват,

40 Он ведь сам все говорил да таковы реци:

— Ишше кольки по синю́ морю не хаживал —

Я морьскому ця́рю дани-пошлины не плацивал,

Вы спускайте-ко, мои млады матросики,

Вы спускайте-тко-се боцьку с красным золотом,

45 А другу́ боцьку спускайте с цистым се́ребро́м.

Ишше эти боцьки-то все поверьх воды несет.

Да сказал-то Садко купец новогороцькия:

— Не берет у нас морской царь дани-пошлины.

Уж вы делайте, матросицьки, вы же́ребьи,

50 Ай собе-то делайте вы жеребьи дубовые,

Ай ведь мне-ка сделайте вы же́ребей да красна дерева.

Ишше вси ведь жеребьи поверьх воды плывут,

Ай Садкосько’ жеребей да ко́ дну ка́менём.

Уряжалсэ в дорого́ свое да в платьё цьветноё,

55 Он садилсэ-то во белу модну шлюпоцьку,

Он ведь брал-то себе да все ведь гусельци,

Он ведь гусельци собе да звоньцяты́ они,

Он садилса во ету скоро шлюпоцьку,

Ай он стал ведь во гусельци поигрывать:

60 — Вы прошшайте-тко, мои млады́ матросицьки!

Полетел у Садка червён кара́бь да как во крыльици,

Перестыг-то все цернёных цюжих ка́раблей.

Как Садко-то не поспел взглянуть да на цернён карабь, —

Утянула все ёго царица Белорыбица,

65 Ай приводила ево все к царю ко морьскому-ту:

— Ты бери-ко-се, бери же ты, морьской ведь царь,

Ты бери-ко-се Садка, купця новогороцького,

Ты бери-ко-се ево на трои сутоцьки,

Засади его играть да в звоньцяты́ гусли.

70 Говорит же цярь морьской да таковы реци:

— Я сижу-ту ведь, Садко новогороцькой же,

Уж я жду тебя ровно́ три годицька.

Поиграй-ко-се во гу́сельци звоньця́тые,

Ты утешь меня, царя, все со царицою.

75 Заиграл-то все Садко новогороцькия;

Заплясали-то же царь все со царицою,

Ведь плясали они все во синём мори́.

А играет ведь он да целы сутоцьки,

А играет-то он да все други́ сутки,

80 Да играет-то он да третьи сутоцьки.

Как ведь приходит к ему Микола все Можайськой-от:

— Тебе полно играть, Садко новогороцькия!

Ты прирви возьми свои да звоньцяты́ гусли:

На синём-то ведь мори сделалась больша́ погодушка

85 Да от той ли от пляски-то царя с царицою

Ище много изгубило людей добрыих,

Ище много ведь погибло черных ка́раблей

И того больше́ погибло все мелки́х судов.

Приломали-то взели звоньцеты́ гусли.

90 Говорил-то тут да ёму все ведь царь морьской:

— Я ведь цим тебя, Садка-купця, подарствую,

Я ведь цим-то все тебя дарить буду, ударивать?

Говорил ёму Садко новогороцькия:

— Покажи-тко мне своих да тридцеть красных девушок.

95 Россказал ёму Никола все Можайськия:

«Ты бери-тко-се Настасью все царевну-ту;

Он наре́дит-то тебе все тридцеть девушек,

Он наредит-то ведь в платьице всих в парноё,

Всех-то в па́рно-то их в платье, всех в однакоё,

100 Посади́т он все Настасью-ту царевну-ту,

Посадит-то ей да все в середки-то;

У Настасьи-то ведь оци ясна сокола,

Ишше брови-ти у ей да черна соболя.

Уж ты ту смотри, Садко, купець новогородския,

105 Уж ты ту бери да за себя замуж.

Хоть жалеть будет ведь царь да своей доцери,

Не бери ты больше некакой ново́й».

Приказал-то наредитьце все морьской ведь царь

Ишше всим-то им в одна́ко платье цветноё.

110 Замечает Садко новогороцькой-от:

«Што мне взеть будёт Настасью-то получше всех».

Они вси-то сидят будто парьнёхоньки,

А Настасья потянула руцьку правую

Да мигнула Сад-купцю да черным глазиком.

115 Он ведь тут-то скоро догадаитьце,

Говорит-то он скоро все цярю морьскому-ту:

— Мне вот та же моя да богом су́жона.

Тут ведь цярь-от стоит да испугаитце:

— Не своим ты, Садко, умом, верно, нака́заной,

120 Не отдам я за тебя свою-ту доць любимую:

Ай у мня-то Настасьюшки-то матушка была со святой Руси,

Со святой была Руси ведь матушка, из каменно́й Москвы.

Тут ставала Настасья на резвы́ ноги,

Говорила царю все таковы реци:

125 — Уж ты гой еси, батюшко любимой мой,

Не розлуци же ты меня с Садком, купцем богатыим,

Отдавай-ко-се меня ты с цести, с радости,

Дай ты мне-ка же приданым три-то ка́рабля чернёныих,

Нагрузи-ко товарами да дорогима все:

130 Ты один карапь грузи-ко красным золотом,

Ты другой карапь грузи-ко цистым се́ребром,

Ты трете́й карапь грузи каме́ньём драгоцеиныим.

Ишше тут царь просватывал свою любиму доць,

Нагрузил ёму ведь вси цернёны три-то карабля:

135 Ишше перьвой карабь да с красным золотом,

Да другой же карапь да с цистым се́ребром,

А трете́й карапь с каме́ньём драгоценныим;

Спроводил-то он Садка-купця да с цести, с радости.

Ай выходит Садко новогороцькия,

140 А выходит Садко да на синё морё,

На синё-то морё, морё Хвалыньское.

Ишше дал ему господь-бог поветерь способную,

Им способную поветерь, уносную.

Они скоро же приходят во Но́вой-град;

145 Он ведь скоро все обстыг вси цернёны свои ка́рабли,

Он ведь скоро выгружал товары-ти заморьские,

Он ведь скоро делал Миколы-то да все Можайському,

Делал он божью́ церьковь,

Он ведь бо́жью-ту церькву богомольнею

150 А тому ли-то Миколы все Можайському.

33. САДКЕ́

Ай, жил Садке купец, богатый гость.

Лег он спать на темную ночь,

Выставал по утру раны́м рано,

Говорил к дружине ко хороброей:

5 — Ай же ты, дружинушка хоробрая!

Берите-ка бессчетной золотой казны,

И выкупите весь товар в Нове́-граде:

Не оставьте товару ни на денежку.

А дружина его была послушлива,

10 Брала бессчетной золотой казны,

Выкупила весь товар в Нове-граде.

Спал Садке вторую ночь во крепкоем сне,

Выставал по утру раным рано,

Говорил к дружине ко хороброей:

15 — Ай же ты, дружинушка хоробрая!

Нет ли още́ товару в Нове-граде?

Берите-ка бессчетной золотой казны,

Выкупите весь товар в Нове-граде,

Не оставьте товару ни на денежку.

20 Дружина его была послушлива,

Брала бессчетной золотой казны,

Приходили они к Нову-граду,

А в Нове-граде товару больше того:

Повыкупили весь товар в Нове-граде.

25 Спал Садке третью ночь во крепкоем сне,

Выставал по утру раным рано,

Говорил дружинушке хороброей:

— Ай же ты, дружинушка хоробрая!

Нет ли още́ товару в Нове-граде?

30 Берите още́ бессчетной золотой казны,

Выкупите остатний товар в Нове-граде,

Не оставьте товару ни на денежку.

Дружина его была послушлива,

Брали бессчетной золотой казны,

35 Приходили к Нову-городу,

Так в погребах товару больше того:

Выкупали весь остатний товар,

Приносили к Садку, купцу богатому.

Тут его дружинушка хоробрая

40 Строила кораблики великие:

На корабликах снасточки шелковыя,

Кормы-то писаны по-звериному,

А нос-то писан по-змеиному;

На корабликах товары драгоценные.

45 И поехал он по славну синю морю

Со своей дружинушкой хороброю.

Становилися кораблики середь моря,

День стоят, и дру́гой стоят, и третий стоят.

Закручинились корабельщики, запечалились,

50 Стали бросать жеребья вольжана,

Кому-то из них идти на сине море.

Поискала судьбина Садке, купца богатого.

Спускали дощечку-то дубовую:

И он прощался со дружинушкой хороброей,

55 Берет с собой гуселышки яровчаты

И садится на тую дощечку на дубовую.

Пошла дощечка ко дну синя моря,

Объявилось на дне царство великое,

А во царстве пированьице, почестен пир.

60 Приводили Садке к царю Водянику;

Говорил Водяник таковы слова:

— Ай же ты, Садке купец, богатый гость!

Поиграй-поиграй в гуселышки яровчаты,

Потешь-потешь наш почестен пир:

65 Выдаю я дочи́ свою любимую

Во тыё во славно окиян-море.

Брал Садке гуселышки яровчаты,

Яровчаты гу́селки, звончаты:

Струночку ко струночке налаживал,

70 Стал он в гуселышки поигрывать,

Играет-то Садке в Нове-городе,

А выигрыш ведет от Царя-града.

Стал царь Водяник поскакивать,

А царица Водяница поплясывать,

75 Красныя девушки хоровод водят,

А мелкая четь в присядку пошла.

Играет Садке день с утра до вечера,

А царь Водяник все поскакивает,

80 А царица Водяница поплясывает.

Лег Садке спать на темную ночь,

Во снях ему не спалось, грозно виделось:

Приходило ста́рчище незнай собою́;

Говорил старчище таковы слова:

85 — Ай же ты, Садке купец, богатый гость!

Полно тебе играть во гуселки яровчаты,

Полно губить людей бесповинныих.

От твоих от игор от бесовскиих,

И от тыих от плясок иечестивыих,

90 Окиян сине море всколыбалося,

Кораблики все повыломало,

Людей-то всех повытопило. —

Приходил Садке к царю Водянику,

Сам-от говорит да таковы слова:

95 — Ай же ты, царь со царицею!

Не хочу играть во гуселки яровчаты:

От твоих от плясок от бесовскиих

Окиян сине море всколыбалося,

Кораблики все повыломало,

100 Людей-то всех повытопило.

Тут царь Водяник поставил Садке на его корабль и Садке воротился с дружиною домой. Дома его встретила молодая жена и говорила ему таковы слова:

— Ай же ты, любимая семеюшка!

Полно тебе ездить по синю морю,

Тосковать мое ретливое сердечушко

По твоей по буйной по головушке:

105 У нас много есть именьица-богачества,

И растет у нас малое детище.

34. САДКО КУПЕЦ, БОГАТЫЙ ГОСТЬ

Будучись Садко купец, богатый гость,

Под славным Новым городом,

Похвастал он с оныма своей буйной головой:

— Что я у вас повыкуплю товары все,

С Нова-города на свои корабли все повыгружу:

Если не могу товаров всех повыкупить,

Да на свои корабли повыгрузить, —

Отдам отсечь свою буйную голову!

И стал он в Новегороде гулять,

10 Стал он товаров покупать

И на свои корабли нагружать,

И все товары с Нова-города повыкупил,

И на свои черны корабли он повыгрузил.

И вскричал Садко купец, богатый гость:

15 — Дружги и братья корабельщики!

Катайте-ко якори с синя моря,

Распущайте-ко парусы полотняные!

И всех кораблей было тридцать три,

Единый корабль передом пошел,

20 На котором едет Садко купец, богатый гость.

И едет Садко купец, богатый гость, середи моря,

И остановился корабль Садки купца богатого.

И вскричал Садко купец, богатый гость,

Дружьям-братьям корабельщикам:

25 — Ай же, дружги-братья корабельщики!

Берите-ко щупы железные,

Щупайте во синем море:

Нет ли луды или каменя,

Нет ли отмели песочныя?

30 Тут скрычал Садко купец, богатый гость:

— Эй вы, дружги-братья корабельщики!

Вы спускайте во сине море якори мертвые

И становитесь все по поряди.

Оны кидали якори мертвые

35 И становились все по поряди,

И собиралися на один корабль.

И говорит Садко купец:

— Ай же вы, дружги-братья корабельщики!

Вы насыпьте одну мису чиста серебра,

40 Другую насыпьте красна золота,

А третью насыпьте скатна жемчуга,

Положите на дощечку золоту казну

И бросьте дощечку во сине море.

Я двенадцать лет по морю езживал,

45 А Поддонному царю пошлины не плачивал:

Верно пошлины он от меня требует!

Положили на дощечку золоту казну:

Тут дощечка не тонет, а гоголем плывет.

Тут говорит Садко купец, богатый гость:

50 — Ай же вы, дружги-братья корабельщики!

Верно не пошлины Поддонный царь требует,

А требует он голову человеческу!

Возьмите-тко дерево сосновое,

Нарежьте жеребьи поимянно всем,

55 Подпишите подпись по отечеству,

Бросьте жеребьи во сине море

Ко тому царю ко Поддонному.

Оны бросили жеребьи во сине море:

Все жеребья гоголем плывут,

60 А который жеребей Садки купца богатого

Тот пошел каменем ко дну.

Говорит Садко купец, богатый гость:

— Это есть дерево неправое,

Неправое дерево — сосновое!

65 А возьмите вы дерево еловое,

Нарежьте жеребьи поимянно всем

И подпишите подпись по отечеству,

Бросьте жеребьи во сине море

Ко тому царю ко Поддонному.

70 Оны бросили жеребьи во сине море:

Все жеребьи гоголем плывут,

А который жеребей Садки купца богатого,

Тот пошел каменем ко дну.

Говорит Садко купец, богатый гость:

75 — Это дерево есть неправое,

Неправое дерево — еловое!

Возьмите-ко дерево ольховое,

Вырежьте жеребьи поимянно всем

И подпишите подпись по отечеству:

80 Кому у нас, братцы, идти во сине море

Ко тому ко царю ко Поддонному?

Оны бросили жеребьи во сине море:

Все жеребьи гоголем плывут,

А который жеребей Садки купца богатого,

85 Тот пошел каменем ко дну.

Говорит Садко купец, богатый гость:

— Это есть дерево неправое!

А возьмите-ко дерево дубовое,

Вырежьте жеребьи поимянно всем,

90 Подпишите подпись по отечеству.

Подписали жеребьи поимянно всем

И бросили жеребьи во сине море:

Все жеребьи гоголем плывут,

А который жеребий Садки купца богатого,

95 Тот пошел каменем ко дну.

Говорит Садко купец, богатый гость:

— Это есть дерево неправое,

Неправое дерево — дубовое!

А возьмите-ко дерево кипарисное,

100 И вырежьте жеребьи поимянно всем,

И подпишите жеребьи по отечеству:

На том ведь дереве Христос распят есть,

Это есть дерево правое,

Правое дерево — кипарисное.

105 Оны брали дерево кипарисное,

Вырезали жеребьи поимянно всем,

Подписали подпись по отечеству

И бросали жеребьи во сине море:

Все жеребьи гоголем плывут,

110 А который жеребей Садки купца богатого,

Тот пошел каменем ко дну.

Говорит Садко купец, богатый гость:

— Видно беда пришла мне неминучая,

Самому Садку купцу богатому

115 Иттить будет во сине море.

Насыпьте-ко, братцы, мису чиста серебра,

Другу насыпьте красна золота,

А третью насыпьте скатна жемчуга.

Тут он взял во правую руку

120 Образ Миколы угодника,

А во левую гусли яровчаты,

Камочку сибирскую да заморскую,

В которой наигрыши есть нездешние,

А нездешние наигрыши, сибирские.

И приказал Садко купец, богатый гость,

125 Мисы класть на дощечечку,

И сам садился на тую же

И будто в сон заснул,

Ушел он каменем ко дну.

И приняло дощечку во синем море

130 Ко той палаты белокаменной,

А корабли его все в ход пошли.

А он пришел в палату белокаменну

Ко тому царю ко Поддонному,

Он ему с царицею бил челом,

135 Челом бил и низко кланялся.

Говорит Садко купец, богатый гость:

— Ай же ты, Поддонный царь,

Зачем ты меня сюда требовал?

Говорит Поддонный царь:

140 — Я затем тебя сюда требовал:

Ты скажи-скажи и поведай мне,

Что у вас на Руси есть дорого?

У нас с царицею разговор идет,

Злато или серебро на Руси есть дорого,

145 Пли булат-железо есть дорого?

Говорит ему Садко купец, богатый гость:

— Ай же ты, Поддонный царь,

Я скажу тебе и поведаю:

У нас злато-серебро на Руси дорого,

150 А булат-железо не дешевлея;

Потому оно дорого,

Что без злата-серебра сколько можно жить,

А без булату-железа жить-то неможно,

А неможно жить ведь никакому званию.

155 Говорит ему Поддонный царь:

— Что у тебя есть во правой руки

И что у тебя есть во левой руки?

Говорит Садко купец, богатый гость:

— Есть у меня во правой руки

160 Образ Миколы угодника,

А во левой руки гусли яровчаты.

Тут берет Садко купец, богатый гость,

Берет он гуселышки яровчаты:

Тут Поддонный царь распотешился

165 И начал плясать по палаты белокаменной,

Он полами бьет и шубой машет,

И шубой машет по белым стенам.

Проиграл Садко равно три часу.

Говорит ему царица Поддонная:

170 — Ай же ты, Садко купец, богатый гость,

Сломай-ко ты гусли яровчаты!

Тебе кажется, что скачет по палатам царь,

А скачет царь по крутым берегам;

От его от пляски тонут-гинут

175 Бесповинныя буйны головы.

Тут сломал Садко гусли яровчаты

И прирвал струны золоченые.

Тут Поддонный царь велит играть,

Белит играть друго три часу;

180 Тут ответ держит Садко купец, богатый гость:

— У меня сломались гусли яровчаты.

Говорит ему Поддонный царь:

— У нас есть слесаря и починят их.

Говорит Садко купец, богатый гость:

185 — Ай же ты, Поддонный царь!

Не починить здесь моих гуселышек яровчатых:

Надо починить — на Русь сходить.

Говорит ему Поддонный царь:

— Не хочешь ли ты здесь поженитися?

190 Говорит ему Садко купец, богатый гость:

— Надо бы жениться мне, да невесты нет.

Тут пошел Поддонный царь по хороших девиц.

Говорит ему царица Поддонная:

— Ай же ты, Садко купец, богатый гость!

195 Первую толпу девиц приведет Поддонный царь,

Так в той толпы княгини ты не выбери,

А скажи царю ты Поддонному,

Что в этой толпы мне княгини нет по разуму;

Так приведет царь толпу другую, —

200 И в другой толпы княгини ты не выбери;

А третью толпу приведет Поддонный царь, —

В третьей толпы княгину себе выбери,

Которая идет позади всех,

Поменьше она и почернее всех:

205 Тогда ты будешь на святой Руси,

Ты увидишь там белый свет,

Увидишь и солнце красное.

Тут привел царь хороших девиц

И потребовал Садко купца богатого

210 Выберать себе княгину по разуму.

Говорит Садко купец, богатый гость:

— В этой толпы нет княгини мне по разуму.

И привел тут Поддонный царь толпу другую,

И говорит он Садку купцу богатому:

215 — Выберай княгину ты по разуму.

Говорит Садко купец, богатый гость:

— И в этой толпы нет княгини мне по разуму.

И привел тут Поддонный царь

Толпу девиц третьюю

220 И говорит Садку купцу богатому:

— Ай же ты, Садко купец, богатый гость!

Выберай княгину ты по разуму.

В той толпы Садко купец, богатый гость,

Стал выберать себе княгину по разуму

225 И выбрал девицу по разуму,

Которая шла позади всех и чернее всех.

И говорит тут Садко купец, богатый гость:

— Ай же ты, Поддонный царь!

Эта мне девица полюбилася.

230 И тую девицу царь за его отдал,

И дал ему в приданыих

Одну бочку чиста серебра,

Другую бочку красна золота,

Третью бочку скатна жемчуга.

235 Отвезли Садка во ложню спать,

Заспал Садко купец богатый во крепкий сон.

Как проснулся он со сна крепкого,

И увидел он свет белый и солнце красное,

И увидел, что встает на крутом крежу,

240 На крутом крежу, у быстрой реки,

И бочки с имением лежат подле его,

А невесты его и в слыху нет.

И тут Садко купец, богатый гость,

С имением и домой пошел.

35. САДКЕ́

А как во той Инде́и богатые

А был ли Садке́-купець-то богатые.

А нагрузил он тридцять кораблей да златом-серебром,

А ведь приехал к купцям новгородскиим,

5 А привалил ко пристани корабельную.

А ведь зашел Садке-купець богатыи,

А ведь зашел в гостиницю да познакомитьсе

А ведь со ты́мима со купцям да новгородьскима.

А ведь закажут купци ты новгородьскии

10 А ведь своёй ли то ёны пароцькой, —

А ведь повыпьют-то пиво разное.

А ведь заказывал Садке-купець богатыи

А вдвоё заказывал, втроё да в единоё.

А ведь оны ли все понапилисе.

15 А ведь вси ли оны порасфалилисе.

А ведь говорил Садке-купець да богатыи:

— А я вси ваши товары новгородскии,

А вси ваши товары я повыкуплю!

А тут купци ли то новгородскии

20 А как товару на перьвой день да наставили

А по сторону другу да матушки да Волги-реки.

А ведь как отправил-то Садке-купець богатыи

А всех своих ли он закупшыков,

А ведь и вси-то товары повыкупил,

25 А нагру́зили на свои да на кораблики.

А на другой-то он день да на де́нецёк

А ведь наставили Садке да вдвоё, втроё-то, —

А вси товары-то повыкупил,

А у Садки́ ли денежок не убыло.

30 А ведь на третей день-то поставили

А ведь и вси ли-то тут да остатоцьки, —

А вси ли товары закупили-то,

А у Садки́ ли денег-то не убыло.

Ой ведь Садке-купець да богатые,

35 А ведь поехал Садке по синю́ морю́,

А по синю́ морю́-то с тридцяти он ко́раблям, —

А ведь корабли́-ты на мо́ри-ты да стали все,

А ведь ко́рабль никуда не двигаитсе.

А говорил ли Садке-купець да богатыи:

40 — А сколько я по морю да не ежживал,

А видно, царю морскому дани я не плацивал,

А видно, что дань с меня требуёт!

А ведь и кину ему боцьку с златом-се́ребром.

А ведь и кинул боцьку с златом-се́ребром, —

А ведь стоя́ кинул на одном месте-то, —

А никуда корабли́ не сдвигаютсе.

— А видно, просит цярь морьской, он и страх людской,

А ведь головушку-то просит целовецью-то!

А ведь спустили одного матроса-то, —

50 А всё кораблики не двигаются.

— А видно, просит самого мине!

А вы кладите ли́сницю,

А кладите мне-ко вы долгую!

А видно, просит цярь морьской, ён да страх людской,

55 А самого, видно, просит меня-то ведь!

А взял Садке гусёлыцько яро́вцято,

А ведь спустилсе ли Садке да со кораблика,

А приходил ли, — а цярь морьской да страх людской

А со царицей морьской да спорують:

60 — А ведь Садке-купець да богатыи

А разбери-тко ты, рассуди-тко ты, —

А для того твои кораблики поставили, —

А что на Руси дороже да ценитсе:

А ценитсе дороже злато и се́ребро

65 Али медь, булат-зелезо-то?

Ведь так судил Садке-купець бугатыи:

— А ведь дорого на Руси злато и се́ребро, —

А ведь другой злата-се́ребра да год не видит-то;

А как булат-то-зелезо есь надобно,

70 А отрубить-ко дару божьего рабоцьего

А цто да надо ножицёк!

А тут цяриця да плясала-то.

А говорила цяриця морьская-то,

А что булат-зелезо дороже злата-се́ребра.

75 А цярь морьской, что злато-се́ребро.

А тут и цяриця пораздорила:

— А ведь Садке-купець ты богатыи,

А ведь играй-ко в гусёлышка ты яровцяты!

А наця́ли танцевать — двенадцать сутоцек, —

80 А сине морюшко скулубалосе,

А сколько народу погинуло

А ведь мира ли православного.

А тут Микулай цюдотворець-то

А ведь явилсе им да в комнату,

85 А наця́л шоптать Садке богатому:

— А не играй в гусёлышка яровцяты,

А ведь не можно терпеть боле́, —

А ведь и столь по морям да погинуло,

А ведь заставляют мене отбити-то.

90 А волоци-ко по одной ты по струноцьке,

А ведь скажи: «Уж ты, царь морьской, ты страх людской,

А не́ во что играть во гусёлка самоигрыи.

А ведь спусти-тко изыти ты ми во Киёв-град

А ведь купить мне новых струноцек,

95 А мне-ко струноцек-то шолко́выих!»

А Микулай цюдотворець и ушел-то ведь.

А как Садке-купець да богатыи,

А наця́л ён по струноцьки выдергивать:

А не́ во что играть-то ведь;

100 А нельзя стало цярице таньцёвать-то ведь:

— А ведь ты, цярь морьской, ах ты, страх людской,

А ведь пусти ты меня ты во Киёв-град

А съездити мне за струнами за шолко́выма!

А ведь тут ли им дал волю-то.

105 А как объявилсе Садке-купець богатыи,

А ведь объявилсе у города у Киёва,

А у Софии у премудрые,

А кораблики-то пошли благополуцьно ведь.

36. САДКО́

И бился Садко купец да о велик заклад,

И не о ста рублях он бился, не о тысящи,

И о своёй он бился о буйной головушке,

И что из Нова́града товарушки повыкупить,

5 И как на желты пески товарушки повыкатить,

На че́рны ка́рабли товарушки повыгрузить.

И нача́л Садко, купец богатыи,

И нача́л товарушки выкупливать,

И на желты пески товарушки выкатывать,

10 И на че́рны ка́рабли товар повыгрузить.

И не мог Садко, купец богатыи

Столько откупить да одного молока пресна́,

Но и в кажный день на славушку привозят по́ два раз.

И видит Садко купец богатыя,

15 И видит да что беда пришла и неминуема.

И на́грузил Садко, купец богатыя,

И на́грузил все карабли черленые,

И отправляется Садко во сине море,

Во сине морё во соло́ноё.

20 Как услышал князь да новгородския,

Он в догон послал за Садком, купцом богатыим:

— Как догнать Садко, купца богатого,

Привести Садка да пред мое лицо

На то ль судбище да на страшное!

25 И скоро догоняли слуги верные,

Слуги верные и безизменные,

И хощут только схватить Садка, купца богатого.

А й видит Садко, купец богатыя,

Как беда пришла да неминуема,

30 И берет Садко, купец богатыи,

И берет гуселышка звончатые,

И бросился Садко, купец богатыи

Да во синё море да во солоное.

И там сыма́л поддонный князь Садка, купца богатого,

35 Ведет Садка во палаты белокаменны.

Испроговорит тут поддонный князь да таково слово:

— А гой же ты, Садко, купец богатыя,

И ты взыграй-ко во гуселышка звончатые,

И ты спотешь, спотешь меня князя поддонного.

40 И начал Садко, купец богатыя,

И начал он в гуселышки выигрывать.

И играл Садко, купец богатыя,

И он играл в гусе́лышка да трои суточки.

И тут поддонный князь да распотешился, —

45 Как синё-то море всколыбалося,

Черны ка́рабли ведь в мори все разрушились,

И много тут поги́нуло напрасных душ,

Напрасных душ да человеческих.

И на четвертые на суточки

50 Повалился спать Садко, купец богатыя,

И как во сни кажется Садку, купцу богатому,

Что ли пришла к нему да богородица,

Испроговорит ему да таково слово:

— Ты гой же, Садко, купец богатыи!

55 И ты почто играл в гусе́лышка звончатые,

И спотешал ведь ты, Садко, князя поддонного?

И как поддонный князь да воспотешился,

И в тое время синё море всколыбалоси,

И черны ка́рабли да разрушалися,

60 И много погибло тут напрасных душ,

Напрасных душ да человеческих.

И ты сорви, сорви струны да у гуселышков,

Ты, Садко что ли купец богатыи,

И за то дарить будет тебя да златом-серебром,

65 И дарить будет каменем да драгоценныим,

Не бери-тко, не бери да злата-серебра,

И не бери-тко каменьев да драгоценныих,

И попроси себе невёсту нарече́ную.

И приведет он сорок девиц да со девицею,

70 И выбирай себе, Садко, купец да ты богатые,

И выбирай себе которой хуже нет,

И которой хуже нет, кое́й чернее нет.

И воспряну́л Садко, купец богатыя,

И он от крепка сна да беспробудного.

75 И он во страхе бысть да во великоем,

И он сорвал да струночки звончатые.

Приходит тут к Садку поддонный князь

И повелет играть в гусе́лышка звончатые.

Испроговорит Садко, купец богатыя:

80 — А гой же ты, поддонный князь,

Как нельзя взыграть в гуселышка звончатые,

И как гуселышка у меня да потравились,

И сорвалися струночки звончатые.

Испроговорит поддонный князь да таково слово;

85 — Ай же ты, Садко, купец богатыи,

Ты за то бери с меня да злата-серебра,

И ты еще бери-тко каменьев да драгоценныих.

Испроговорит Садко да таково слово:

— А й же ты, поддонный князь да что ль великия,

90 А й не надо мне-ка-ва да злата-серебра,

И не надо мне-ка каменья да драгоценного,

И столько дай-ко-сь невёсту нареченую.

Я здесь у тебя хощу женитися.

И приводил поддонный князь сорок девиц со девицею.

95 И выбирал Садко, купец богатыя,

И выбирал себе невёсту нареченую.

И выбирает девицу, коей хуже нет,

И ко́ей хуже нет, ко́ей чернее нет.

И тут Садко, купец богатыи,

100 Начал Садко купец женитися.

Все прошли у него да столования,

И отвели Садка, купца богатого,

Со своёй ли со невёстой нареченою.

И повалился спать Садко, купец богатыя,

105 И охапи́л Садко, купец богатыи,

Он тую ли невёсту нареченую.

И увидал Садко, купец богатыи,

И увидел он тут, что я в воды лежу,

В воды лежу я на берегу да во своёй реки.

110 И увидал Садко, купец богатыи

И что ль свои полаты белокаменны,

И выходил Садко, купец богатыя,

И прославлял пречисту богородицу:

— И что избавила меня да от погибели,

115 И от погибели да от напрасныя!

37. СОТКО́

Да как хвалитце Сотко, похваляитце Сотко

Во ини́ гради товары вси повыкупить

Да на че́рлены на ка́рабли да повыставить.

Да пошел Сотко на двенадцети караблях,

5 Он приходит во гавань карабельнюю

Ай ко той жо ко при́стали лодейныя.

Да по перьвой день товары все повыкупил,

На черлёныя на карабли повыставил,

Да на вто́рой день товаров больше старого нашло.

10 Ай по вто́рой день товары все повыкупил,

А на че́рлены на ка́рабли повыставил,

Да на тре́тей день товаров больше старого пришло.

А по третей день товаров всех повыкупить не мог,

Да на черлёны на ка́рабли повыставить не мог.

15 Да пришел Сотко на двенадцеть карабля́х,

Да назад-ту он пошел на шести карабля́х.

Ишше вышел Сотко на синё́ё на морё.

Ишше все карабли как будто со́колы летят,

Ай Сотко́вой ведь карабль да некуды ведь нейде́т,

20 Некуды он нейдёт да на одном месте стоит.

Ай Сотко-купец по ка́раблю похаживаёт,

Он жолтыма кудерце́ми натряхиваёт,

Ишше сам он говорил да таковое слово:

— Уж вы ой еси, дружинушка хоробрая моя,

25 Ишше те же мои да водолашшички,

Вы скачите-тко вы скоро вы во синеё во морё,

Вы смотрите-тко вы скоро под черлёным караблём:

Ишше наш-от карабль не на ме́ли ли стоит,

Не на ме́ли ли стоит, не на лу́ду ли нашел,

30 Не на лу́ду ли нашел не на подводную?

Ай скакали как дружина во синё́ё во морё,

А смотрили они скоро под черлёным караблём,

Ишше сами говорили таково ёму слово:

— Ишше наш-от карабль не на ме́ли он стоит,

35 Не на мели он стоит, не на луду он нашел,

Не на луду он нашел не на подводную.

Да Сотко-купець по ка́раблю похаживаё,

Он и жолтыма куде́рьцеми натрясываё:

— Уж вы вой еси, дружинушка хоробрая моя,

40 Вы скачите-тко, дружинушка, во шлюпочку,

Поезжайте-тко, дружина, во темны́е во леса,

Вы срубите-тко по же́ребью по тава́лженому.

Верно, есь у нас на ка́рабли прегрешной человек:

Отсеките-ко по же́ребью тава́лженому.

45 Ишше в те́ поры дружинушка не ослышилась его;

Ай скакали они скоро ведь во шлюпочку.

Ай поехала дружина во темныя во леса,

Они секли как по же́ребью тава́лженому,

Ай метали они жеребьей во синё́ё во морё.

50 Ишше вси-ти жеребья́ да будто гоголи пловут,

Ай Сотковой-от же́ребь ко дну ка́менём пошел,

Ко дну каменем пошел да он нигде-то не выста́л.

Пришло Сотку да с карабля-та соходить,

С карабля-та соходить да на дошшо́чку соходить.

55 Соходил Сотко да на дошшочьку.

Сошел Сотко да на дошшочёчьку;

Ай карабель-от пошел, да будто со́кол полетел.

Заснул Сотко да на дошшочочки,

Пробудилсэ Сотко да у морского у царя.

60 Говорил-то ёму да ведь морской-от царь:

— Уж ты вой еси, Сотко-купец, богатой человек!

Уж ты ко́лико ты по́ морю не хаживал,

Ишше мне-то ведь, царю, дани не плачивал.

Ты бери-тко-се, Сотко, у мня су́жону собе,

65 У мня сужону собе, да собе ряжоную.

Ай сидела у царя за зы́бой бабушка,

Говорила де Сотку да таково ёму слово:

— Приведе́т тобе царь ишше полк девиц, —

Не бери-тко-се из того полку невесты себе;

70 Приведе́т тебе полк да второй-то девиц, —

Не бери-тко-се с полку да собе сужоную;

Приведе́т тебе полк-от трете́й девиц,

Идет сзади как девушка чернавушка,

Ай чернавушка идет да шолудья́вушка, —

75 Ты бери-тко-се да собе сужоную,

Собе сужоную да собе ряжоную.

Привел ёму царь верно полк ёму девиць.

— Ише нету мне-ка своей су́жоное́й.

Ише привел ёму полк да второй девиць.

80 — Ишше нет-то мне здесь да собе су́жоною́.

Да привел ёму полк да трете́й да девиць;

Идет сзади девушка, идет чернавушка,

А чернавушка идет да шолудьявушкая.

Говорил тогды Сотко-купець, богатой человек:

85 — Вот мне сужоная да моя ряжоная.

Ишше лег Сотко на кроваточку,

На кроваточку лег с девушкой с чернавушкою;

Заснул Сотко да на кроваточке,

Пробудилсэ Сотко у быстрой реченьки:

90 Ай стоят во реченьке черьлёны карабли,

Черьлёны карабли купця богатого, ёго.

38. САДКО́

Во славном-то было во Нове-городе,

У того-то у Садка, купца богатого,

Да было пиро́ваньё, почесен пир.

Да пир-от идет де о полупиру,

5 Да день-от идет да день ко вечеру,

Да сончё катитча ко западу.

Учал Садко, купець богатыя,

Он у́чал по середы пола похаживать,

Он белыми руками прирозмахиват,

10 Из речей бы Садко да выговариват:

— Уж кто у нас товары из Нова города,

Повывозит товары на край быстрой реки,

Повыгрузит товары во черлены карабли?

Нехто-то бы тем речам не вяжотча,

15 Говорит-то ведь поп отец духовныя:

— Ты не хвастай Садко, купец богатыя,

Я бьюся с тобой об велик заклад,

Не купить товары те из Нова-города,

Не вывозить товары на край быстрой реки,

20 Не выгрузить товары в черлены карабли,

За синёё море торговать не утти.

Ударились они с ним о велик заклад,

Не о сто рублей, не о тысяче,

О своих о буйныя о головы.

25 Пошел-то Садко, купец богатыя,

Да купит Садко да право день поры,

Да купит Садко да другой поры,

Да купит Садко да неделю всю,

Да купит Садко да месец поры.

30 Да втапоры поп, отец духовныя,

Садилса бы поп да на ремещат стул,

Писал ерлыки да скоры грамотки,

Метал по дорогам прямоезжиим —

Везли бы товары во Нов-город,

35 На ту жо на зо́ву на великую,

Того жо товару право шолкова.

Да купит Садко да право день поры,

Да купит Садко на другой поры,

Да купит Садко всю неделюшку,

40 Да купит Садко и месец поры.

В городе товару прибыло,

Пошел-то Садко в полату денежну —

У Садка бы казны да мало можотца.

Тут бы Садко да закручинилса,

45 Весьма-то Садко да запечалилса,

Пошел-то Садко да во божью церковь,

Он молитцэ Миколы Всеможойскому:

— Ты ой есь, Микола Всеможойския!

Пособи мне выкупить товары из Нова-города,

50 Повывозить товары на край быстрой реки,

Повыгрузить товары в черлены карабли,

За синёё морё торговать идти,

Я построю те церковь обыденную,

Кресты-маковичи да золоченыя.

55 Пошел-то Садко в полату денежну —

У Садка де казны да боле старого.

Да купит Садко да право день поры,

Да купит Садкой да другой поры,

Да купит Садко да и неделю всю,

60 Да купит Садко да и месеч поры.

Повыкупил товар весь из Нова-города,

Повывозил товары на край быстрой реки,

Повыгрузил товары в черлены карабли,

Пошел-то Садко да на черлены карабли

65 Со всей своей дружинушкой хороброю,

Обирали-то сходенки дубовые,

Вынимали-то якори булатные,

Подымали тонки парусы полотнены,

За синёё морё торговать пошли.

70 Они долго ли бежали, коротко ли,

Середи было моря, середь синёго

Остоёлись у Садка, купца богатого,

Остое́лись у его черлены карабли,

Выходил-то Садко да на черлен карапь,

75 Да сам говорил де таковы речи:

— Вы ой ли, мои да слуги верные!

Берите шшупы да долгомерные,

Мечите шшупы да во синё морё,

Да нет ли луды, да нет ли каменья,

80 Да нет ли кошки-злодейки ей подводноей,

На чем мои карабли остоелися?

Тут его слуги не отслышались,

Да брали шшупы да долгомерные,

Метали шшупы да во синё морё,

85 Не нашли-то луды, нынь не ка́менья,

Не кошки-злодейки ей подводноей.

Удумал Садко да думу крепкую:

— Вы ой, мои слуги ныньце верные!

Мы сделаём же́ребьи таво́лжены:

90 Кому нам идти да во синё морё.

Они делали жеребьи таволжены,

Метали-то жеребьи в синё морё,

Вси жеребьи лишь по верхю плывут,

Садков жеребей — тот каменём ко дну,

95 Поверх жеребью лишь ключи кипят.

Говорит Садко, купец богатыя:

— Я этому жеребью не верую,

Мы сделаём жеребьи бере́стены.

Они делали жеребьи берестены,

100 Метали-то жеребьи в синё морё,

Да вси-то жеребьи по верхю плывут

Садков жеребей — тот каменём ко дну.

Говорит Садко, купец богатыя:

— Я этому жеребью не верую,

105 Мы сделаем жеребьи нынь хлебные.

Они делали жеребьи нынь хлебные,

Метали-то жеребьи в синё морё,

Вси жеребьи по верхю плывут,

Садков жеребей — каменём ко дну.

110 Тут бы Садко да закручинилса,

Весьма-то Садко да запечалилса,

Заплакалса Садко да горючьми слезми,

Сам говорил де таковы речи:

— Вы ой ли, мои да слуги верные!

115 Посадите меня да на нашёсточькю,

Вы дайте-ко мне в руки весёлышко,

Ее столь бы мне страшно идти в синё морё.

Тут его слуги не отслышались,

Садили Садка да на нашестоцькю,

120 Да дали Садку в руки весёлышко.

Пришла ко Садку да и нерва волна,

Розлучила Садка да со нашестоцькёй.

Пришла ко Садку да и втора волна,

Розлучила Садка да со весёлышком.

125 Пришла ко Садку да и третья волна,

Розлучила Садка да со белым светом.

Подхватывает Садко царишшо Поддонишшо,

Да сам говорил да таковы реци:

— Ты ой есь, Садко, купец богатыя!

130 Ты веки, Садко, по морю хаживал,

А мне-то, царю, да дань не плачивал.

Да хошь ли, Садко, я живком сглону?

Да хошь ли, Садко, тебя огнем сожгу?

Да хошь ли, Садко, да я тебя жаню?

135 Положил-то Садка, купца богатого,

На ту жо кроватку на тисовую.

Да спит-то Садко, купец богатыя,

Привиделось Садку во сновиденьици —

Приходила жона да старома́тера,

140 Сама говорит де таковы реци:

— Приведет тебе царь да перву толпу,

Перву-то толпу да красных девушок,

Да в золоте, в серебре не со́гнутца,

Говори ты, Садко, купец богатыя:

145 «Во этой толпы да мне невесты нет».

Приведет-то тебе и втору толпу,

Они в золоте, в серебре не со́гнутця,

Говори ты, Садко, купец богатыя:

«Во этой толпы да мне невесты нет».

150 Приведет-то тебе и третью́ толпу,

Они в золоте, в серебре не согнутця,

Позади идет девушка чернавушка,

Говори ты, Садко, купец богатыя:

«Во этой толпы да мне невесты нет,

155 Позади идет девушка чернавушка,

Вот эта моя да богосужона».

Ты легешь, Садко, да с молодой женой,

На ту-то кроватку на тисовую

Не двинся, Садко, да к молодой жоны.

160 Пробудилса Садко, купец богатыя,

Привел ему царь и перву толпу,

Говорит Садко, купец богатыя:

— Во этой толпы да мне невесты нет.

Привел ему царь и втору толпу:

165 — И во этой толпы мне невесты нет.

Привел ему царь и третью толпу,

Третью-то толпу красных девушок,

Они в золоте, в серебре не согнутца,

Позаде идет девушка чернавушка.

170 Говорит-то Садко, купец богатыя:

— Вот эта моя да богосужона!

Уложили Садко на кроватоцьку тисовую,

Со той же его да с молодой жоной, —

Не двинетце Садко да к молодой жоны.

175 Пробудилса Садко, купець богатыя,

Лежит-то Садко да на крутом бережку,

Лежит-то Садко на край быстрой реки,

Пошел-то Садко во Нов-город,

Исполнил он заповедь великую,

180 Построил бы церковь обыдённую

Тому же Миколы Всеможойскому,

Кресты-маковичи да золоченые.

Тут его слуги ныньце верные,

Воротилисе слуги во обратну путь.

185 Тогды-то Садко, купець богатыя,

Пошел бы Садко да на черлены карабли,

Обирали-то сходенки дубовые,

Вынимали-то якори булатные,

Подымали тонки парусы полотнены,

190 Побежал-то Садко да за синё морё.

39. САДКО́

Как прежде Казань да слободой была,

Ищэ ныньце Казань да Новым-городом.

Как во той во Казани, в Новом-городе,

У Левонтея попа, отца Ростовского,

5 Кабы было ле пированьё-столованьё,

Кабы был у его тогда почесен пир,

Как на многих купцей людей торговыих,

На почетных попов, отцов духовныих,

Да на всих кресьян православныих.

10 Кабы вси-то на пиру тут напивалисе,

Кабы вси-то на чесном тут наедалисе,

Да сидел на пиру купец богатыя,

Да по имени Садко, купец богатыя;

Из ума-то Садко выпиваитце,

15 Из рецей-то Садко прошибаетце,

Говорит-то Садко таковы слова:

— Я в Новом-городе товары все повыкуплю,

Я на черныя на карабли все повыгружу,

Я на Волгу-реку тогда повыплавлю.

20 И нехто жо нынь бы к тем рецям не вяжотця,

Тольке вяжотця Левонтей-поп духовныя.

— В Новом-городе товары те не выкупить,

Да на черныя на карабли не выгрузить,

Да на Волгу-реку тебе не выплавить.

25 Да ударились они да о велик залог,

Да не ё ста рублей, не ё тысеце,

О своих-то ле бьютца буйных головах.

Да бы начал Садко купец просыпатисе,

Охватился Садко купец — дело неладноё;

30 Да берет три слуги с собой верные,

Да берет-то три ящычка ныньце с деньгами,

Да бы день-то купил весь до вечера,

Да накладывал товары все на возы нынь,

Кабы выдержал казну свою из ящычков,

35 Как товару привезли да больше старого.

Как де день де купил, да другой купил,

Как товару в городу да худо убыло,

Как купил-то Садко да ровно три дни нынь,

Как казны-то у Садка да мало можитце,

40 Как товару в городу да много множитце.

Да змолился Садко да господу богу,

Как тому-то нынь Миколы нынь святителю:

— Я построю тебе церковь соборную,

Да на-во́ имё Миколы тут святителя.

45 Кабы тут у Садка да казны прибыло,

В городу де товару мало можитця;

Россылал он указы ныньце скорые,

Подводил-то черлены больши карабли,

Погрузил-то товары вси-то разные.

50 Он пошел-то Садко-то да скоро за морё,

Он повез-то товары вси-ти разные,

Да ходил-то Садко да ныньце за морё,

Торговал-то товарами заморскима,

Да забыл тогда Миколу он святителя.

55 Кабы выпродал товары он заморские,

Как оттуль-то Садко стал поворот дёржать.

Как бежал-то Садко да по синю морю,

Середи моря карабли тут остоялися,

Опускали паруса белы полотнены;

60 Да метали они щупы долгомерные,

Да искали они кошоцьки подводныя.

Не находят они кошоцьки подводноей,

Кабы ходят по черленым большим караблям,

Увидали они цюдо право цюдное:

65 Как бежит-то к ним шлюпоцька-то легкая,

Кабы легкая шлюпоцька тут огненна,

Прибежала-то к черленым большим караблям,

Да сидят-то во шлюпке два гребца-то тут,

Как третей-то сидит да ныньце кормщицок,

70 Говорит-то им кормщик таково слово:

— Уж вы ой есь, молодцы да карабельщики!

Уж вы дайте человека виноватого.

Ищэ меньшие хоронятца за средниих,

Ищэ средние хоронятца за большиих;

75 Выходил-то Садко, купец богатыя,

Да на тот-то черленой большой карабель,

Кабы падало на юм да старопрежноё:

— Не исполнил я Миколы-то святителю,

Видно будёт мне идти да во синё морё,

80 Видно я жо нынь топере виноватой быть.

Распростилса со своими да он товарыщами,

Как спускалса во шлюпоцьку-то легкую,

Да берет-то с собой гусли зво́нчаты;

Как вернулася шлюпка тут [в] обратноё,

85 Побежала эта шлюпка по синю морю,

Прибежала эта шлюпка к столбу огненну,

Да ввернулась эта шлюпка во синё морё.

Да очюдились-то двери тут хрустальние,

Как зашел-то во двери он хрустальние,

90 Он идет, Садко, по новой тогда горницы,

Как лежит-то на лавке царь морской ле тут:

— Уж ты здраствуёшь, Садко, купец богатыя!

Я прошу-то тебя да поиграть со мной,

Да во те же во пешки, нынь во шахматы,

95 Ишь ле можь ле звеселить меня, морска царя?

Кабы ходит-то Садко, купец богатыя,

По тому ходит по дому по хрустальнёму,

Заиграл-то во свои да гусли звонцяты.

Кабы́ стал-то нынь морской царь нынь порипкивать,

100 Как руками-то стал да пошевеливать.

Кабы пушше играт Садко во свои гусли,

Как садилса-то царь да на ж... нынь.

Кабы стал-то играть Садко попуще же,

Кабы стал-то морской царь да поплясывать —

105 Сколыбалосе тогда да все синё морё,

Заходила-то пова́льня тогда сильняя.

Да подумал-то Садко, купец богатыя,

Во свое́м-то уме да крепком разуме:

— Я-то много потоплю караблей купеческих.

110 Он розорвал свои да гусли звонцяты,

Говорит ему топере нынь морской-от царь:

— Уж ты ой еси, Садко, купец богатыя!

Ты поцинь-ко свои да гусли звонцяты.

Говорит ему Садко, купец богатыя:

115 — Я уцилса играть да в гусли звонцяты,

Не уцилса я починить гусли звонцяты.

Кабы это царю не полюбилосе,

Он хватил-то Садка за длинну бороду,

Он-то бросил Садка да вон из терему.

120 Да очюдился Садко, купец богатыя,

Под своим-то тогда ли Новым-городом,

Как лёжит у воды да он на берегу.

Да ставал-то тогда Садко-то на ноги,

Отресал свою длинну большу бороду,

125 Приходил-то Садко да в Новой-город-от;

Да стрецяют его купци богатыя,

Да стрецяют нынь попы отцы духовные,

Да стрецяют хресьяна православные:

— Уж ты здраствуёшь, Садко, купец богатыя!

130 Кабы восемь лет тебя мы не видали нынь.

Да пошел-то Садко [к] своему терему,

Да бы раньше-то пришли его черны карабли.

Нанимал-то Садко да тогда плотничкок

Как строил соборну божью церковь нынь,

135 Как тому жо он Миколы все святителю.

40. САДО́К

Есь устроена в Нове-граде мать божья черковь,

Со всыма она со чудныма иконами,

Со всыма она со попами да со духовныма.

Как на ту же на славу да на великую,

5 Собиралосе народу да много множество,

Собиралисе купцы гости торговые,

Собиралисе попы отцы духовные,

Кабы был тут Садо́к, купець богатыя,

Как служили тут ёбедню да воскресэнскую.

10 Отходила ле ёбедня да воскресэнская,

Выходил ле народ да вон на юлицу,

Оставалисе купцы гости торговые,

Оставалисе попы отцы духовные,

Говорит тут Садок купець богатыя:

15 — Я в Нове-граде товары да все повыкуплю,

Да на матушку на Волхов да все повывожу,

Кабы тридцеть ле караблей понагружу.

Говорит ему поп отец духовныя:

— Те в Нове-граде товары все не выкупить,

20 Да на матушку на Волхов да все не вывозить.

Говорит ему Садок, купец богатыя:

— Уж я бьюсь нонь с тобой да о велик заклад,

Да не ё сто рублей, да не ё тысеце,

Уж я бьюсь о своей да буйной головы.

25 Они билися с попом да ё велик заклад,

Да не ё сто рублей да не ё тысяце.

Они бились о своих буйных головушках.

Выходил ле тут народ да вон на юлицу,

Выходили купцы гости торговые,

30 Выходили попы отцы духовные,

Как пошел ле как поп, да он домой пришел,

Он садился ле дома да на ременщат стул,

Он писал ерлыки да скоры грамоты,

Штобы скоро нынь везли товар во Нов-город.

35 Да скоро нынь везут товар во Нов-город,

Здорожали товары да во Нове-граде.

Начинает нынь Садок право товар купить,

Кабы брал-то Садок дак право день поры,

Кабы брал-то Садок дак и другой поры,

40 Кабы брал-то Садок дак всю неделюшку,

В Нове-граде товару да вного множество.

Как пошел-де Садок в мать божью церков,

А просил ю святитель золотой казны,

Обещалса он построить да мать божью церков

45 Со всема-де со чудныма со иконами,

Со всема со попами да со духовныма.

У Садка ле казны да вдвое прибыло.

Начинал-де Садок ноньце товар купить,

Он и брал-де Садок да право день поры,

50 Он и брал-де Садок да всю неделюшку,

Он повыкупил товары в Нове-городе,

Он на матушку на Волхов да повывозил,

Кабы тридцеть ли кораблей да все понагрузил.

Побежал тут Садок да за синё морё,

55 Выбегал тут Садок да на синё морё.

Середи-то ле моря да право синего,

Становилса у Садка право черлен караб,

Говорит тут Садок, купец богатыя:

— Ох вы ой еси, мои люди робочие,

60 Вы возьмите-ко щупалы предолгие,

Вы бросьте-ко щупалы в синё морё,

А нету ле кошоцьки подводноей.

Кабы брали они щупалы предолгие,

Да бросали они щупалы в синё морё,

65 Дак нету ведь кошочьки подводноей,

Да подводноей ведь тут кошочьки разбойноей.

Говорил тут Садок, купец богатыя:

— Ах вы ой еси, мои люди робочие,

Уж вы делайте-ко жеребьи калиновы.

70 Ёни делали ведь жеребьи калиновы,

Да метали ёни жеребьи калиновы,

Да кому же идти да во синё морё;

Как повыпал ноньце жеребей самому Садку,

Говорит-то Садок, купец богатыя:

75 — Кабы нам ле эти жеребьи не жеребьи,

Уж мы сделам-ко жеребьи малиновы.

Они сделали ведь жеребьи малиновы,

Да бросили они жеребьи в синё море,

Да повыпал ле жеребей самому Садку,

80 Змолилсе Садок да господу богу:

«Обещался я построить да мать божью черковь

Со всема ле я чудныма иконами».

Как наклал-то ле Садок да золотой казны,

Он спускал-то казну да во синё море:

85 «Понеси-ко, ты, Микола, да золоту казну!»

Как положил Садок да на синё море,

Понесло его сундук да по синю морю,

Побежал ле его да право черлен караб.

41. САДКО

Ишша был-то Садко, купець да богатая,

Ишша пил-то Садко да зелено вино

Да на том же на царевом да большом кабаке.

Ай во хмелинушке Садко да призахвасталса

5 В Новегороде товары все повыкупить

Да на це́рны на ка́рабли повыгрузить,

За сине море товары все повывозить.

Ишша билса Садко бы да о велик залог, —

Не о сто бы он рублей да не о тысяци,

10 О своей бы ведь ноньце бу́йной го́ловы.

Ишша тут-то Садко да просыпаицьсе,

Со великого похмельиця пробуждаицьсе,

Он свежой клюцевой водой омываицьсе,

Тонким белым полотенцем утираицьсе.

15 Да пошел тут Садко да по Новуграду,

Да по теем жа по улочкам торговыим,

Да по тем жа по лавоцькам купецеским

Закупать он товары на це́рны ка́рабли.

Он ведь день-от купил, да он другой купил,

20 Он другой-от купил да все третей купил.

Ишша в городе товару все не ме́ньшицьсе,

Все не меньшицьсе товару да боле старого,

Боле старого товару, боле прежного,

Боле прежного товару, все досельнего.

25 Ишша тут-то наш Садко купець запецялилса,

Запецялилса Садко за закручинилса:

Да идет-то Садко да по Нову́граду́,

Да повесил буйну голову со могущих плець,

Потупил оци ясны да в матушку сыру землю.

30 Да настрету ему да стар мате́р целовек,

Стар мате́р целовек да голова бела,

Голова бы бела да борода седа.

Говорил бы ему да стар мате́р целовек:

— Уж ты ой еси, Садко, купець да богатыя,

35 Уж ты что же идешь нонь не по старому,

Не по старому идешь да не по прежному?

Ты повесил буйну голову со могущих плець,

Потупил оци ясные в матушку сыру землю.

О цем жа ты нонь да запецялилса,

40 Запецялилса, Садко, да закруцинилса?

Отвецял ему Садко, купець богатыя:

— Ишша был я на царе́вом да бо́льшом ка́баке,

Ишша пил-то бы я да зелено вино,

Во хмелинушке-то я да призахвасталса,

45 Хотел во городе товары да все повыкупить,

Да на це́рные на ка́рабли да повыгрузить,

За сине море товары все повывозить.

Уж я день-от купил, да я другой купил,

Я другой-от купил да третей купил, —

50 Во Новеграде товару да все не меньшицьсе,

Да не меньшицьсе товару, боле старого,

Боле старого товару, боле прежного,

Боле прежного товару, все досельнего.

Говорил бы ему да стар мате́р целовек:

55 — Уж ты ой еси, Садко, купець богатыя,

Обешшайсе-ко ты Спасу да все прецистому,

Обешшайсе Миколы да святителю

Да поставить ты им церковь-то ведь божьюю.

Ты бери-ко своих да слуг верныих,

60 Ты поди-ко-се ты да все во кузницы,

Уж ты куй-ко-се шшупы да все жалезные,

Уж ты шшупай-ко клады подземельные.

Наковал он ведь шшупов все жалезныих,

Да вышшупывал клады да подземельные.

65 Ай откупил бы он товары все во городе,

Погрузил он на це́рные на ка́рабли,

Да о[т]правилса Садко да сине море.

Ведь он продал товары все заморские

Да со той же он с пользой со великою.

70 Приезжал бы Садко да он в обратной путь,

Становил бы ведь он да церковь божию,

Да во той же во церкви во божией

Ишша сделал два престола соборные:

Ишша первой-от Миколы святителю,

75 Да второй-от Спасу все пречистому.

42. САДКОВ КОРАБЛЬ СТАЛ НА МОРЕ

Как по морю, морю по синему

Бегут-побегут тридцать кораблей,

Тридцать кораблей — един сокол-корабль

Самово Садка, гостя богатова.

5 А все карабли, что соколы летят,

Сокол-карабль на море стоит.

Говорит Садко-купец, богатой гость:

«А ярыжки вы, люди наемные,

А наемны люди, подначальныя!

10 А вместо все вы собирайтеся,

А и режьтя жеребья вы валжены,

А и всяк-та пиши на имена

И бросайте вы их на сине море».

Садко покинул хмелево перо,

15 И на ем-та подпись подписано.

А и сам Садко приговариват:

«А ярыжки, люди вы наемныя!

А слушай речи праведных,

А бросим мы их на сипе море,

20 Которые бы по́верху пловут,

А и те бы душеньки правыя,

Что которые-то во море тонут,

А мы тех спихнем во сине море».

А все жеребья поверху плывут,

25 Кабы яры гоголи по заводям,

Един жеребей во море тонет,

Во море тонет хмелево перо

Самово Садка, гостя богатова.

Говорил Садко-купец, богатой гость:

30 «Вы ярыжки, люди наемныя,

А наемны люди, подначальныя!

А вы режьтя жеребья ветляныя,

А пишите всяк себе на имена,

А и сами к ним приговаривай:

35 А которы жеребьи во море тонут, —

А и то бы душеньки правыя».

А и Садко покинул жеребей булатной,

Синева булату ведь заморскова,

Весом-то жеребей в десеть пуд.

40 И все жеребьи во море тонут, —

Един же́ребей поверху пловет,

Самово Садка, гостя богатова.

Говорит тут Садко-купец, богатой гость:

«Вы ярыжки, люди наемныя,

45 А наемны люди, подначальныя!

Я са(м), Садко, знаю-ведаю:

Бегаю по́ марю двенадцать лет,

Тому царю заморскому

Не платил я дани-пошлины,

50 И во то сине море Хвалынское

Хлеба с солью не опу́сковал, —

По меня, Садка, смерть пришла,

И вы, купцы-гости богатыя,

А вы, целовальники любимыя,

55 А и все приказчики хорошия,

Принесите шубу соболиную!»

И скоро Садко нарежается,

Берет он гусли звончаты

Со хороши струны золоты,

60 И берет он ша́хмотницу дорогу

Со золоты тавлеями,

Со темя́ дороги вольящеты.

И спущали сходню ведь серебрену

Под красным золотом.

65 Походил Садко-купец, богатой гость,

Спущался он на сине море,

Садился на ша́хмотницу золоту.

А и ярыжки, люди наемныя,

А наемны люди, подначальныя

70 Утащили сходню серебрену

И серебрену под красным золотом ее на сокол-корабль,

А Садка остался на синем море.

А сокол-карабль по морю пошел,

А все карабли, как соколы, летят,

75 А един карабль по морю бежит, как бел кречет, —

Самово Садка, гостя богатова.

Отца-матери молитвы великия,

Самово Садка, гостя богатова:

Подымался погода тихая,

80 Понесло Садка, гостя богатова.

Не видал Садко-купец, богатой гость,

Ни горы, не берегу,

Понесло ево, Садка, к берегу,

Он и сам, Садко, тута дивуется.

85 Выходил Садко на круты береги,

Пошел Садко подле синя моря,

Нашел он избу великую,

А избу великую, во все дерево,

Нашел он двери, в избу пошел.

90 И лежит на лавке царь морской:

«А и гой еси ты, купец — богатой гость!

А что душа радела, тово бог мне дал:

И ждал Садка двенадцать лет,

А ныне Садко головой пришел,

95 Поиграй, Садко, в гусли звончаты!».

И стал Садко царя тешити,

Заиграл Садко в гусли звончаты,

А и царь морской зачал скакать, зачал плесать,

И тово Садка, гостя богатова,

100 Напоил питьями разными.

Напивался Садко питьями разными,

И развалялся Садко, и пьян он стал,

И уснул Садко-купец, богатой гость.

А во сне пришел святитель Николай к нему,

105 Говорит ему таковы речи:

«Гой еси ты, Садко-купец, богатой гость!

А рви ты свои струны золоты

И бросай ты гусли звончаты:

Расплесался у тебе царь морской,

110 А сине море сколыбалося,

А и быстры реки разливалися,

Топят много бусы-корабли,

Топят души напрасныя

Тово народу православнова».

115 А и тут Садко-купец, богатой гость,

Изорвал он струны золоты

И бросает гусли звончаты.

Перестал царь морской скакать и плесать,

Утихла моря синея,

120 Утихли реки быстрыя,

А поутру стал тута царь морской,

Он стал Садка уговаривать:

А и хочет царь Садка женить

И привел ему тридцать девиц.

125 Никола ему во сне наказовал:

«Гой еси ты, купец — богатой гость,

А станет тебе женить царь морской,

Приведет он тридцать девиц, —

Не бери ты из них хорошую, белыя румяныя,

130 Возьми ты девушку поваренную,

Поваренную, что котора хуже всех».

А и тут Садко-купец, богатой гость,

Он думался, не продумался,

И берет он девушку поваренную,

135 А котора девушка похуже всех.

А и тут царь морской

Положил Садка на подклете спать,

И ложился он с новобра(ч)ною.

Николай во сне наказал Садку

140 Не обнимать жену, не целуй ее!

А и тут Садко-купец, богатой гость

С молодой женой на подклете спит,

Свои рученьки ко сер(д)цу прижал,

Со полуноче в просонье

145 Ногу леву накинул он на молоду жену.

Ото сна Садко пробужался,

л. 80 Он очутился под Новым-городом,

А левая нога во Волх-реке, —

И скочил Садко, испужался он,

150 Взглянул Садко он на Нов-город,

Узнал он церкву приход своих,

Тово Николу Можайскова,

Перекрестился крестом своим.

И гледит Садко по Волх, по Волх-реке:

155 От тово синя моря Хвалынскова

По славной матушке Волх-реке

Бегут-побегут тридцать кораблей,

Един корабль самово Садко, гостя богатова.

И стречает Садко-купец, богатой гость,

160 Целовальников любимыех.

Все карабли на пристань стали

Сходни метали на крутой берег,

И вышли целовальники на крут берег,

И тут Садко поклоняется:

165 «Здравствуйте, мои целовальники любимыя

И приказчики хорошия!»

И тут Садко-купец, богатой гость

Со всех кораблей в таможню положил

Казны своей сорок тысящей,

170 По три дни не осматривали.

43. САДКО БОГАТЫЙ КУПЕЦ

Ай по мору, мору, мору синему,

Туды бегали ровно тридцать кораблей,

Тридцать кораблей со корабликом.

Как из них один поперед бежит,

5 Поперед бежит, как сокол летит.

Ну вставал, братцы, кораблик вдруг на якоре,

Никуды кораблик не пошатнется.

Тут спроговорил, братцы, Садко богат купец:

— Ах вы братья мои, сотоваришши,

10 Как давно мы синя мора мы не даривали,

Как давно мы синя мора не жаловали!

Ну бросайте в моро злота и серебра!

Бросили они злота и серебра, —

Никуды кораблик не пошатнется.

15 Тут спроговорит Садко богат купец:

— Ну доспеемте, братцы, все по жеребью!

Ай кому из нас идти ко морскому цару!

Ну доспели они все по жеребью

Из того же из белого серебра,

20 И бросали они во сине моро.

Еще все эти жеребьи заплавали,

Как белые лебеди на заводи.

Садкин жеребей, как ключ, ко дну.

— Ну доспеемте, братцы, все по жеребью

25 Из того же из чистого золота,

Еще спустимте, братцы, в синее моро!

И бросали они во сине моро.

Еще все эти жеребьи ко дну пошли,

Садков жеребей поверх плавает.

30 — Ну братцы, мои сотоваришши,

Мне-ка идти ко морскому цару!

Вы давайте бумажку скоропищатую,

Вы чернилишко дайте со перушком.

Опишите вы, братья, мои пожитки все!

35 Которое он пишет к отцу-матери,

Которое он пишет к молодой жене,

Которое он пишет к малым детушкам,

Которое он пишет ко божьей церкве,

И так скоро писали, прошли три года.

40 — Вы подайте плаху белодубову,

Еще те же гусельцы не играны,

Положите мя на плаху белодубову,

Опустите мя в сине моро!

Взял он с собой звончаты гусли

45 И плавает на плахе белодубовой

И играет он во звончаты гусли.

Корабли убежали, он остался один.

И во сне он видит сновидение:

— Что дойдешь ты ко морскому цару,

Станет тебя женить морской-от цар.

50 Не бери ты девицу-беляницу,

А бери ты девицу-чернавицу!

Привел морской царь двенадцать девушек,

Все они белые, красивые.

Одна девица похуже всех,

55 Одна девица почернее всех.

Не взял он девицу-беляницу,

А взял он девицу-чернавицу,

За правую вывел за рученьку...

44. САДКО

Еще жил Садко-купец, гость богатой.

Немало раз Садко по морю бегивал,

Морского сара ничем не дарывал,

Чужие дары, пошлины ничем не оплачивал.

5 Еще останавливал-то корап серди шиня мора.

Еще спроговорэл Садко-купец, гость богатой:

— Ви, дружиночки храбрые, еще сядем

Во единой круг, во большо место,

Сделаем жерэбьи легкие из чистого белого се́рэбра,

10 Еще брошимче —

Еще чей ли жерэбий будет повертывати,

Еще чей ли будет посерэдь струей,

Еще чей ли будет жерэбий, как ключ ко дну.

Они шяли, дружиночко храбрые,

15 Во единой круг, во большо место,

Бросали жерэбий в шине моро.

Увжа вше жерэбьи плавают,

Садково жерэбий — как ключ ко дну.

Еще спроговорэл купец, гость богатой, Иван Васильевич:

20 — Немало раз Садко по мору бегивал,

Морского сара ничем не одарывал,

Чужие дары, пошлины не оплачивал.

Сам знаю, сам я ведаю.

Еще сядёмте, рэбятушки,

25 Во единой круг, во большо место

И сделаемче жерэбьи из чистого, из красного золота.

Еще брошимче —

Еще чей ли жерэбий будет повертывати,

Еще чей ли будет посерэдь струей,

30 Еще чей ли будет жерэбий, как ключ ко дну.

Шяли они во единой круг, во большо место.

Еще сделали жерэбьи легкие из чистого красного золота,

Бросали жерэбий в шине моро.

Вше жерэбьи плавают,

35 Садково жерэбий — как ключ ко дну.

Еще спроговорэл купец, гость богатой, Иван Васильевич:

— Сам я знаю, сам я ведаю.

Еще сядемче, рэбетушки,

Во единой круг, во большо место

40 И сделаемче жерэбьи легкие

Из того из белого дерэва, кипарыс-дрэва.

Шяли они во единой круг, во большо место,

Сделали они жерэбьи легкие

Из того из белого дерэва, кипарыс-дрэва,

45 Бросали жерэбий во шине моро.

Вше жерэбьи плавают,

Садково жерэбий — как ключ ко дну.

Еще спроговорэл Садко-купец, гость богатой:

— Сам я знаю, сам я ведаю.

50 Немало раз Садко — я по мору бегивал,

Морского сара ничем не одарывал,

Чужие дары, пошлины не оплачивал.

С уделу Садку написано, от бога назначено, —

Сделайте, — говорит, — бочку хрустальную,

55 Брошайте меня, Садко, во шинее моро.

Сделали бочку хрустальную,

Бросали Садко во шинее моро.

В ту пору Садку прыдрэмалося, прыуснулося,

Вот прывиделося Садко сон-сновидение:

60 Прыходили Садку сорок невест,

Попрэди идет девушка-красавица,

Позадь нее идет девица-чернавица.

Еще спроговорэл морской сар:

— Беры, — говурыт, — Садко, девицу-красавицу.

65 — Не вожьму, Садко, девицу-красавицу,

Вожьму, Садко, девицу-чернавицу...

Видергивали Садко из шиня моро.

Побежал-то корап по шиню мору.

45. СОТКО́

Пошел Сотко купець по́ морю. Идет по морю. Судно стало на осерёдке моря. Ветер дуёт, а судно никуда нейдет. Этот Сотко купець говорит: «Берите дерево дубовоё и сделайте всем по же́ребью, бросьте эти жеребья́ на воду». Вси жеребьи, как гоголи́, пловут, а Сотка жеребей на круг, на круг, ко дну ка́менём.

«Это дерево не свя́тое, возьмите дерево кленовое, сделайте жеребьи по вто́рой раз». И тоже бросили жеребья́ во сине море. И вси жеребьи, как гоголи́, пловут, а Сотка жеребей на круг, на круг ко дну ка́менём.

«Это дерево не свя́тое, проклятое. Возьмите дерево кипарисное, сделайте по жеребью». Сделали по жеребью и бросили в сине море. Вси жеребьи, как гоголи́, пловут, а Сотка жеребей на круг, на круг ко дну ка́менём.

И заговорил Сотко купець богатыи: «Колько по́ морю не хаживал, а морскому цярю дани не плачивал. А теперь морской цярь пошлины требует, головки шшо не лутчии. Сделайте мне яшшик дубовыи, по праву́ руку кладите пресвятую богородицу, по леву́ руку кладите Миколу святителя, в резвы ножки кладите звончаты́ гусли». И спустили его в синё море.

Оказалсэ он у морского цяря. Морской цярь требуёт его к себе. Роздор у его с женой идет: один-то толкует [одно], а другой — другое. «Как заката́итце красно солнышко: за́ воду или за́ землю?» Сотко говорит: «Заката́итце красно солнышко не за́ воду и не за́ землю, а за ту луну небёсную». Цярь и росхохоталсы: «Ты хорошо, Сотко, россудил. Заиграй, Сотко, в звонцяты́ гусли!» Тот стал играть, а он стал плясать. Подняло. День тончёвали. Плясал, плясал цярь. Повалилсэ Сотко спать.

Пришла мать пресвята богородица и говорит: «Цярь пляшот, шубой машот — сини́м морем, а рукавамы трясет — крутыма бе́режкамы. Не играй, Сотко, в звонцяты́ гусли». — «Как жо я отзовусь?» — «А ты скажи: гусе́льни у мня струны поправились, не могу больше играть».

Он утром ставаёт, опеть приказывал цярь играть. «Нет, не могу играть: гусельни струны у мня поправилиси». — «Ну, Сотко, я назавтрея соберу тебе триста девиць, выберай себе невёсту».

Тот день прошел. Он повалилсэ спать. Опять богородица пришла к ёму: «Ой же ты, Сотко купець богатыи, выберай себе девицю чернавицю».

Заутра́ ставаёт Сотко. Выбрал себе девицю чернавицю. И повалилсы на ноць спать. Спал, спал, спал, пробудилсы, гледит — лежит у своей реки, одна рука и одна нога лежит в реки. Увидал он и свой город.

46. САДКО

Садко-купец ехал по морю, да корабль захватило. Как попал туды, у него были звончатые гуслицы, и он был на дне у морского царя и стал играть в звончатые гуслицы. Смотрит на море, а там уж корабли тонут — расшумелся, расплясался царь морской. Взял он по струнам дернул и порвал гусли. Царь морской на него закричал: «Уходи, чтобы твоего духу не было!»

...Длинна сказка, не помню всю.

47. [БЕССЧАСТНОЙ МОЛОДЕЦ]

Ты, бессчастной доброй молодец,

Бесталанная твоя головушка!

Что ни в чем-та мне, братцы, талану нет, —

Ни в торгу, братцы, ни в товарищах,

5 Что ссылают меня с корабля долой.

— Ты сойди, сойди с корабля долой,

От тебя ли, от бессчастного,

Сине море взволновалося,

Все волны в море разыгрались.

10 Уж как взговорит бессчастной молодец:

— Мы пригрянемте все в веселочки,

Мы причалимте ко бережку,

Ко часту кусту ракитову,

И мы срежемте по прутику,

15 И мы сделаемте по жеребью,

Уж мы кинемте во сине море.

Уж как все жеребьи поверьх воды,

А бессчастного — как ключ ко дну.

48. САДКО

Во славном во городе во Царе-граде,

Во Царе-граде, во царском кабаке

Пьет-то Садко, напивается,

Во глупом-то хмелю похваляется:

5 — Как нету Садка богаче его,

Богаче его, тороватей его, —

Всю Россеюшку я повыкуплю,

Чисто-начисто веничком повымету!

Да беда на Садка — рядочки горшечные,

10 Скоро жгут да скорей того и делают.

Нагружает Садко тридцать кораблей,

Тридцать кораблей и один корабль.

Пущался Садко в океан-море,

В святое озеро Ялынское.

15 Все кораблики в море поплыли,

Но Садков-то корабль на море становится, —

Знать, на камушку, знать, на белому.

Воскричит-то Садко громким голосом:

— Вы, братцы мои, гости-корабельшички,

20 Ну вы режьте жеребочки кугинные,

Пущайте их в сине море.

Ну все жеребы в море поплыли,

А Садков-то жереб как ключ ко дну.

Воскричит Садко громким голосом:

25 — Вы, друзья мои, гости-корабельнички,

Не бранил ли из вас кто отца-матери,

И не клялся ли из вас кто родом-племенем?

Ну вы режьте жеребы все таволжаные,

Вы пущайте их в океан-море.

30 Ну все жеребы в море поплыли,

Ну Садков-то жереб как ключ ко дну...

49. САДКО НА ОКЕАН-МОРЕ

1 А-ой-да, как во славном бы,

Да во стольном было

Во славном во го... да во городе,

Ай-да, во Царе-то-граде,

Во царском во ко́... да во ко́баке.

2 Ай, да во ко́баке,

Ой-да, как и пьет-то Садков,

Пьяный напива... напивается,

Ой-да, во глупом-то хмелю

Садков похваля... похваляется,

3 Ай, похваляется:

«Ой-да, как и нету Садка,

Нет мене бога... нет богачева,

Ой-да, как и нету мене,

Нет Садка доста... нет достаточней,

4 Ай, нет достаточней, —

Ой-да, всю Рассеюшку

Продам, назад вы... назад выкуплю,

Ой-да, кременну́-то Москву

Веничком повы... всю повымету,

5 Ай, всю повымету!»

Ой-да, одолели Садка

Рядочки горшо... все горшочные:

Ой-да, скоро бьют-то горшки,

Скорей того де... скорей делают,

6 Ай, скорей делают.

Ой-да нагружал-то Садков

Свои тридцать ко... тридцать кораблей.

Ой-да, нанимал-то Садков

Себе корабе... корабельничков,

7 Ай, корабельничков, —

Ой-да, как и все корабли

Вот по морю по́... они по́плыли, —

Ой-да, как Садков-то корабь

На море стано́... ой, стано́вится,

8 Ай, вот становится.

Ой-да, знать, на камушку,

На камушку бе... вот на белому.

Ой-да, вот скричал-то Садков

Своим громким го... громким голосом,

9 Ай, громким голосом:

«Ой-да, уж вы, братцы мои,

Братцы корабе... корабельнички!

Ой-да, ну вы режьте жа вы

Жереба́ свинцо... ну свинцовые,

10 Ай, ну свинцовые,

Ой-да, ну, пущайте жа их,

Братцы, в окия... в окиян-моря!»

Ой-да, как и все жереба́

Вот по морю по́... они по́плыли,

11 Ай, они по́плыли, —

Ой-да, как Садков-то жерёб

Сзади остава... оставается.

Ой-да, как и ключ-то ко дну,

Жерёб убира... убирается,

12 Ай, убирается.

Ой-да, вот скричал-то Садков

Еще громким го... громким голосом:

«Ой-да, ну вы, братцы мои,

Тридцать корабе... корабельничков,

13 Ай, корабельничков!

Ой-да, режьте ж вы жереба́

Вот-бы, тавалжа... тавалжаные!

Ой-да, ну, бросайте жа их,

Братцы, в окия... в окиян-моря,

14 Ай, в окиян-моря!»

Ой-да, как и все-то жереба́,

Ну по морю по́... будто по́плыли, —

Ой-да, ну Садков-то жерёб

Сзади остава... оставается,

15 Ай, оставается,

Ой-да, как и ключ-то ко дну,

Жерёб тот скрыва... ой, скрывается,

Ой-да, как и тут-то Садков

Вскричал громким го... громким голосом,

16 Ай, громким голосом:

«Ой да, вот вы, братцы мои,

Братцы корабе... корабельнички!

Ой да, ну и режьте жа вы

Жереба́ куги... все кугинные.

17 Ай, всё кугинные, —

Ой да, вы пущайте жа их

Вот бы в окия... в окиян-моря!»

Ой да, ну как все жереба́

Вот по морю по́... вот и по́плыли,

18 Ай, вот и по́плыли, —

Ой да, как Садков-то жерёб

Опять остава... оставается

Ой да, как и ключ-то ко дну,

Жерёб тот скрыва... вот скрывается,

19 Ай, вот скрывается.

Ой да, вот и всплакал Садков,

Всплакал да сам спра... ну, и спрашивал:

«Ой да, не бранил ли кто с вас,

Братцы, отца-ма... отца-матерю,

20 Ай, отца-матерю.

Ой да, ну не клялся ли кто,

Клялся родом-пле... родом-племенем?

Ой да, не мене ли Садка,

Кляла родна ма... родна мамушка,

21 Ай, родна мамушка!»

Ой да, досадил-нагрубил

Садков родной ма... родной мамушке.

Ой да, ну не держит младца

Матушка сыра, мать сыра земля,

22 Ай, мать сыра земля,

Ой да ну не держит Садка

На себе морска... морская вода,

«Ой да, вот скинуся я,

Садков, во сине́... во сине́ моря!»

50. САДКО ВЫХОДИТ НА КОРАБЛЯХ ВО СИНЕ МОРЕ

1 Как и пьет-то вот, пьет Садков,

Прохлажда... прохлаждается,

Во глупом-то хмелю Садков

Похваля... похваляется:

2 «Как богаче мне, Садка,

Во всем све... во всем свете нет,

Как во всем-то вот свете нет,

Во всем бе... во всем белому,

3 Как во всем-то кругу нет,

Во всем со... во всем солнечном!»

Как во славном-то было

Во Царе, во Царе-граде

4 Все базарушки Садков

Он повы... он повыходил,

Все товарушки Садков

Да повы... да повысмотрел,

5 Он повысмотрел Садков

Все повы... все повыкупил.

Он грузил-погрузил Садков

Три кора... три кораблика:

6 Как и первый-то корабь грузил

Свинцом-по... свинцом-порохом,

А другой-то корабь грузил

Златом-се... златом-серебром,

7 Как и трений корабь грузил

Мелким зе... мелким зенчугом.

Вот пущался-то наш Садков

Во сине́, во сине́ моря.

8 Вот и день-то плывет Садков

И другой, и другой плывет,

Как на третий-то день Садков

Станови... становиться стал, —

9 Вот кричит-то, кричит Садков

Громким го... громким голосом:

«Вы гребельнички мои,

Корабе... корабельнички!

10 Вы гребитеся, друзья,

Не пужа... не пужайтеся,

На свои силушки, друзья,

Понаде... понадейтеся,

11 Из пучинушки жа злой

Выбира... выбирайтеся!»

51. САДКО

Ой, у молодца голова болит,

У залетного болит бойная.

Ой, и чем будем лечить голову?

Завязать ее альняным платком,

5 Альняным платком, да еще шелковым,

Да еще шелковым, да полушелковым.

Ай у батюшки да во Царьграде,

Как у матушки в кремянной Москве

Нагружал Садко тридцать кораблей,

10 Тридцать кораблей златом-серебром,

А еще нагружал мелким жемчугом.

Как и все корабли, они поплыли,

Они поплыли да во сине море,

А Садкин корабь, а он стал на якоре,

15 Да стал на якоре, а он не пужается,

Ой на восток все он оглядается.

— Ой вы гоясы, молодежь моя,

Молодежь моя, а все приубранная,

Вы, орлы мои да сизокрылые,

20 Да соколья мои все поднебесные,

Вырезайте же жеребья таловые,

Вы кладите подписи разные, —

Как ба звать было вас по имени,

Величать было да по отечеству.

52. САДКО НА МОРЕ КАЕТСЯ

1 Ой да, как во по... как во полюшке,

Да было, вот бы, во поля... во полянушке,

2 Было во поля... во полянушке.

Ой да, там ишел, там ишел, прошел

Разудаленький добрый мо... добрый молодец,

3 Удал-добрый мо... добрый молодец.

Ой да, как ишел, там ишел младец

Да ишел жа он на высо... на высок курган.

4 Ишел на высок, на высок курган.

Ой да, как идет толичка да идет,

Да идет младец, сам шата... сам шатается,

5 Идет сам шата... сам шатается.

Ой да, на свою-то пику длинную,

Да на пику он опи... опирается,

6 Идет, опира... опирается

Ой да, как востры́м толичка да концом,

Да востры́м концом — в сыру, во сыру землю,

7 Востры́м во сыру, во сыру землю,

Ой да, а тупым толичка да концом,

Да тупым концом — в ретиво, в ретиво сердце,

8 Тупым в ретиво.. в ретиво сердце.

Ой да, на синё-то, на синё море,

На синё море огля... оглядается,

9 Младец огляда... оглядается.

Ой да, как по мо... как по морюшку,

Да было жа вот бы морю си... морю синему,

10 Было морю си... морю синему,

Ой да, там да плывут, толичка плывут,

Да плывут вот бы три кора... три корабличка,

11 Плывут три кора... три корабличка.

Ой да, как и все-то эти корабли,

Да кораблики позлаче... позлаченые,

12 Они позлаче... позлаченые.

Ой да, как и все-то эти корабли,

Да и все они нагружо... нагружоные,

13 Да и все нагружоные.

Ой да, нагружоны эти корабли,

Нагружоные златом-се... златом-серебром,

14 Они златом-се... златом-серебром.

Ой да, как на этих на корабликах

Да сидят вот бы триста мо... триста молодцев.

15 Сидят триста мо... триста молодцев.

Ой да, подымались на синем море,

Подымалися ветры буйные,

16 Они ветры бу... ветры буйные.

Ой да, расходилися на синём море,

Расходилися волны кру... волны кру́тые,

17 Вот бы волны кру... волны кру́тые.

Ой да, отбивали ветры буйные

Да кораблики насерёд, насерёд моря,

18 Вот бы насерёд, насерёд моря.

Ой да, разбивали ветры буйные,

Разбивали жа все кора... все кораблики,

19 Вот бы все кора... все кораблики,

Ой да, потопали во синём море,

Потопали жа триста мо... триста молодцев,

20 Вот бы триста мо... триста молодцев.

Ой да, как один-то, Садков молодец,

Усплывал Садков все посверх, все посверх воды,

21 Усплывал посверх, он посверх воды.

Ой да, вот за легкую Садков досточку,

Да за досточку он хвата... он хватается,

22 Вот бы все хвата... все хватается.

Ой да, вот и стал Садков молодец,

Да и стал жа он себе ка... себе каяться:

23 Вот стал Садков ка... Садков каяться:

«Ой да, как и есть на мне, молодцу,

Да на мне греха три вели... три великих,

24 Три греха вели... три великих:

Ой да, как и первый грех на молодцу, —

Не почитал свово отца-ма... отца-матерю,

25 Свово отца-ма... отца-матерю.

Ой да, грех другой-то на мне, молодцу, —

Да и я с своей кумой ро... с кумой ро́дной жил.

26 С своей кумой ро... с кумой ро́дной жил,

Ой да, как и третий грех на молодцу, —

Надругался над родом-пле... родом-племенем!»

53. САДКО

Во славном было во городе, во чудесном все было да во ко́- ай ну во ко́баке,

Ай что там пьет да Садко, пьяны́м-пья́ным он напива-, ай напивается,

Ай что он да в глупо́м-то уме Садко выхваля-, ай выхваляется:

— Ай что да продам-то я да Москву, да продам, ее снова да вы-, ай да я выкуплю,

5 Ай что пожаром да спалю ее бы, я лучше да вы-, ай да я выстрою,

Ай да что пожаром-то спалю, да я лучше ее, скажем, бы я ну вы-, ай да ну выстрою.

Ай да что да казна-то, казна, она новго-, ай новгородская,

Ай да богаче князя она да моско-, ай да московского,

Ай да что ведь я куплю, куплю-да да любую княжну бы я да замо-, ай да заморскую,

10 Э-е-е, ай да и на то я согласия да у князя московского спрашивать ай да не буду!

ПРИЛОЖЕНИЕ II

1. ПРЕДАНИЕ О ЧЕРНОМ РУЧЬЕ

Черный ручей есть небольшая речка, впадающая в озеро Ильмень с западной стороны. Не представляя удобств для судоходства по своей маловодности, Черный ручей мог бы служить для устройства на нем мельниц и тем приносить какую-либо пользу окрестным жителям; но мельниц на нем не устраивают в уважение следующего народного предания. В прежнее время, когда, по словам стариков, и самое озеро Ильмень и впадающие в него реки были многоводнее и, следовательно, богаче рыбою, чем ныне, Черный ручей в особенности славился обилием рыбы и потому был посещаем любителями рыбной ловли из Новгорода. Поездка в лодке по берегам озера на Черный ручей считалась тогда обыкновенною загородною прогулкою новгородских граждан, чему без сомнения много способствовало и уединенное, дикое, но живописное местоположение побережья Ильменя и Черного ручья. Какой-то спекулянт того времени, человек, как видно, положительный, промышленный, решился воспользоваться водами Черного ручья и выстроить на нем мельницу. Сказано — сделано. Взмолилась тогда рыба к Черному ручью, прося у него защиты: «Было, — говорит, — нам здесь просторно, привольно; не знали мы ни в чем нужды, а теперь лихой человек отнимает у нас и воду». Черный ручей обещал рыбе свое покровительство. Случилось тогда кому-то из горожан ловить рыбу на Черном ручье. Сидит себе новгородец на бережку, посматривает на удочки да доедает краюшку хлеба. Подходит к новгородцу незнакомец, одетый весь в черное, и говорит ему: «Здорово, добрый человек!» Новгородец приподнял шапку и ответил приветствием на приветствие. «Рыбу ловишь?» — говорит незнакомец. — Как видишь». — «Доброе дело! А что, есть ли лов?» — «Есть-то есть, да что-то мало.» — «А не хочешь ли, я укажу тебе место, где рыба кишмя кишит? Бери, сколько душе угодно, хоть руками.» — «Как не хотеть, — отвечает новгородец, — я сюда за тем и приехал, чтоб рыбы наловить.» — «Только ты мне сослужи службу», — говорит незнакомец. — «Какова служба?» — «Моя служба не служба: просто плевое дело.» — «Изволь, говори.» — «К воскресенью ты будешь в Новегороде?» — «Как не быть: буду.» — «Ладно. Ты встретишь там высокого плотного мужчину в синем кафтане со сборами, в широких синих шароварах и с высокою синею шапкою. Как увидишь ты этого человека, то и скажи ему: «Дядюшка Ильмень-озеро! Тебе Черный ручей челобитье прислал и велел де сказать, что на нем мельницу построили. Как ты, мол, прикажешь, так и будет». Новгородец обещал в точности исполнить это поручение. После того черный незнакомец указал ему в реке место, где скопилось рыбы тьма-тьмущая. Наш новгородец, наловив ее вволю, с богатою добычею уехал в город, восвояси. В воскресенье новгородец действительно встретил высокого мужчину в синем кафтане, — по всем признакам точно такого, как описывал его новгородцу черный незнакомец. Новгородец обращается к нему с известными уже словами: «Дядюшка Ильмень-озеро! Тебе Черный ручей челобитье прислал и велел тебе сказать, что на нем построили мельницу. Черный ручей говорит: как ты прикажешь, так и будет.» — «Снеси Черному ручью, — отвечает незнакомец, — мой поклон и скажи ему, что этого не бывало да и не будет.» Сказав эти слова, незнакомец скрылся. На следующей неделе новгородец поехал опять удить рыбу на Черный ручей. Чрез несколько времени подходит к нему тот же незнакомец, которого он видел здесь уже прежде. После взаимных приветствий незнакомец спросил нашего новгородца, исполнил ли он его поручение и что приказал дядюшка Ильмень-озеро. Новгородец передал ему ответ дядюшки Ильмень-озера. «Коли так, — говорит Черный ручей новгородцу, — лови здесь рыбу, добрый человек, до вечера, а на ночь в город не поезжай, а оставайся ночевать здесь; я тебе укажу место безопасное и спокойное. Ночью Черный ручей разыграется, погуляет и Ильмень-озеро: не было мельницы на Черном ручье да и впредь не будет.» Ночью, говорит предание, поднялась сильная буря и снесла мельницу, а наш новгородец, переночевав в указанном ему укромном местечке, поехал утром домой цел и невредим.

2. РЫБИЙ КЛЕСК

Один крестьянин в Пудожском уезде отправился к светлой заутрене на погост с вечера в субботу. Идти ему надо было мимо озера. Идет он берегом и видит: на другом берегу человек таскает что-то кошелем из воды в лодку. Ударили в колокол на погосте — и человек вдруг пропал. Крестьянин обошел озеро, подошел к лодке и видит, что она полна рыбьим клеском. «Не клад ли?» — подумал мужик, набрал клеску полные карманы и воротился домой. Дома он опорожнил карманы, захватил мешок и опять пошел на озеро к тому месту, но лодки уже не было. Тогда мужик пошел к заутрене. Воротился домой из церкви, захотел посмотреть свою находку, а вместо рыбьего клеску — серебро. Мужик разбогател. А тот, что сидел в лодке, каждогодно в великую субботу кричит и жалуется на свою пропажу и грозит мужику. Мужик с той поры никогда больше не подходил близко к озеру.

3. [ПАРЕНЬ У ВОДЯНОГО]

Один парень купался, да и нырнул. Как нырнул, так и угодил прямо в дверь и очутился в палатах водяного. Тот его у себя задержал, говорит: «Живи здесь!» Ну парню уйти некуда, он и стал у него жить. Водяной его пряниками, сластями кормил.

И заскучал парень, стал проситься домой на побывку. Водяной говорит: «Хорошо, только поцелуй у меня коленку!» /Значит, если бы он ее поцеловал, так вернулся бы беспременно назад./ Парень, не будь глуп, взял начертил ногтем на руке крест да за место коленки-то к нему и приложился. Как только поцеловал, схватил его кто-то за ноги и выбросил из воды прямо к его избе.

Вернулся он домой: жена рада, все в удивлении. Пропадал он три года, а ему за три дня показалось. Он все рассказал. Позвали попа. Стал поп над ним псалтырь читать, отчитывать его. Только стал отчитывать, приподнялся у избы угол и полетела у парня вся нечисть изо рта. Стал он как ни в чем не бывало. А поцелуй он коленку у водяного, быть бы ему опять под водою.

4. МУЖИК И ВОДЯНОЙ

У одного бедного мужика была жена-рукодельница. Вот она вышила ширинку и послала мужа продавать. Муж продал ширинку и идет по мосту. Вдруг водяной: «Мужик, давай деньги!» Отдал мужик водяному деньги, пришел домой и рассказал жене про свое горе. «Не печалься, милый муж, — говорит жена, — я вышью другую ширинку, лучше прежней.»

Вышила жена-рукодельница ширинку лучше прежней и послала мужа продавать. Продал мужик ширинку дороже прежнего. Идет через реку, а водяной опять: «Мужик, подавай деньги!» Жаль мужику денег, но делать нечего, отдал водяному, а тот ушел в воду, только вода закружилась и запенилась. Жена опять утешает мужа: «Не печалься, милый муж, я вышью новую ширинку, лучше и краше первых двух.»

Вышила рукодельница третью ширинку лучше и краше первых двух, расшила ее цветами и узорами, шелками и гарусом, и послала мужа продавать. Продал мужик ширинку и взял много денег. Идти надо было через реку, миновать нельзя, и только зашел он на мост, как водяной опять: «Подавай, мужик, деньги!» Не посмел мужик перечить водяному и отдал деньги. Пришел домой и говорит жене: «Не житье нам здесь, водяной обидит. Прощай, жена, пойду за море талан-счастье искать. Разживусь — назад ворочусь иль тебя достану, а не разживусь — не поминай лихом!»

Пришел мужик к морю и видит — корабль готовится к отправке. Выпросился он в кочегары и поплыл за море. Плывут день — ладно, и другой день проплыли — ничего, на третий день корабль словно наткнулся на что, стал и ни с места, а место глубокое — ни камней, ни мели, и ветер попутный.

«Верно, водяной держит,» — думают корабельщики. Думали, гадали, как от беды такой избавиться, и решили кого-нибудь кинуть в море на выкуп водяному.

Бросили жребий, и жребий пал на бедного мужика-кочегара.

Делать нечего, приготовился мужик к смерти и бух в воду — только вода закружилась и запенилась. Глубже и глубже идет ко дну, вдруг слышит — кто-то его подхватил и держит. «Это я, водяной, — слышит он голос. — Я и корабль держу, ходу не даю, а за тебя и твои деньги отпущу корабль и тебя награжу.» С этими словами водяной дал мужику камень и приподнял вверх.

Корабельщики увидали мужика поверх воды и достали на палубу. Корабль тотчас же тронулся с места и поплыл дальше.

Наконец он пристал к берегу иноземного царства. Царь той страны потребовал к себе корабельщиков на поклон. Пошли корабельщики к царю во дворец — кто с серебром, кто с золотом, с дорогими мехами и тканями. У одного бедного мужика не нашлось никаких даров, взял камешек от водяного, серый и невзрачный, как булыжник, и пошел с ним.

Царь заморский, веселый и ласковый, принимал дары с благодарностью. Последним подошел бедный мужик и поднес свой серый камешек. Разгневался царь, стал грозный, немилостивый за то, что осмелился мужик булыжник поднести, бросил камень о пол — и что же? — как слетела скорлупка, так всех и осветило, как солнечным лучом: то был такой редкий алмаз, какого не сыскать по всей земле, ни в одном царстве иль конце, только у русского царя в венце.

Царь вдруг переложил гнев на милость и говорит мужику: «Будь в моем царстве важным боярином!» Но мужик не пожелал боярской чести и стал проситься домой к жене-рукодельнице. Царь его отпустил и в награду дал корабль с разными товарами и подарками.

5. ЗДУНАЙ [ТРИ ОКУНЯ ЗЛАТОПЕРЫЕ]

По морю, морю синенькому,

Вдоль по синему морю да по Волынскому,

Там бежало, выбегало-то тридцать кораблей.

Что тридцатой-от кораблик наперед всих забегал,

5 Наперед всих забегал, да как соколик залетал,

Он хоботы мечет по-змеиному,

А нос и корма по-звериному,

А бока зведены да по-турецкому.

Хорошо были корабли устроены:

10 Палуба на корабли дубовенькая,

Она белого дубу все заморского;

А цепи-то, канаты все шелко́венькие,

А машточки на корабли кизи́ла дерева́,

А стеньги, брамстеньги — кипарису дерева́,

15 А реи-ти, брамреи — дубовенькие,

А оснасточка на палубе шелко́венькая,

А парусы на корабли полотненые,

Они белого полотна да все голанского.

А на место очей было у ко́рабля

20 По дорогу камню драгоценному,

А на место бровей было у ко́рабля

По черному соболю сибирскому,

А на место ушей было у ко́рабля

По серенькой лисице по бурнастые.

25 Хорошо было на корабли устроено:

А устроена беседа, словно (так!) рыбей зуб,

Во беседушке сидел да уда́лый молодец (имя рек),

Он ведь стружочку строгал из каленой стрелы

Он ведь стружочку строгал, во синё море метал,

30 Уронил с руки колечушко, злачён перстень.

Тут возговорил-промолвил удало́й молодец:

— Уж вы гой еси, слуги мои, слуги верные,

Вы берите-ко, слуги, золоты ключи,

Отмыкайте-ко, слуги, окова́ны сундуки!

35 В эфто время слуги-то не ослышались,

Они брали со стены да золоты ключи,

Они брали три нёвода шелковые,

А заметывали слуги во синё во морё.

Они не выловили ему да злачёна перстня, —

40 Они выловили три окуня златопёрые:

Первый окунь — во пятьсот рублей,

А второй-от окунь — цела тысяча,

А третьему-то окуню и цены-то ему нет.

Есь ему цена во Новом городе, в Золотице деревне́,

45 Есь ему оценшичек — удалой молодец (имя рек).

На житье, на еденье, на кушанье и на богачество!

6. [ЖЕНИТЬБА У ВОДЯНИКА]

Около Сандал-озера жил бессчастный старик со старухой и сыном. И не было им ни в чем удачи. Пришла пора женить сына: наб работницу во двор взять, ан никто из суседей не хочет отдать девку в дом бессчастного крестьянина — всякому своего детища жаль. Вот один раз и говорит старик старухе: «Пойду-ка я искать невесту для сына.» — «А у кого ж ты будешь свататься?» — «Да хоть у водяника.»

Пошел он из дому, а от озера вышел к нему дюжий молодец и говорит: «Ты у нас свататься задумал, невеста твоему сыну готова хорошая, приданое есть исправное, только ты не мешкаючи приезжай за ней поездом.» Пошел с ним старик по берегу, и объявилась от берега дорога прямоезжая, где и век ее не было. Шли они, шли, пришли к хрустальным хоромам и взошли в пребогатую палату. Вышел к ним старшой водяник и девку с собой вывел: хорошая такая девушка, в богатом снаряде, в золотых монистах, в жемчужной поднизи и жемчужных серьгах. Ударили сваты по рукам, и отправился старик домой.

Взял с собой сына, дружку, как следует, бояр и брюдг, и поехали благословляться к попу. Поп и спрашивает: «А у кого берете девку?» — «У водяника берем.» Попу, выходит, тут делать нечего.

На выезде из деревни подошла к поезжанам суседка и говорит: «Возьмите-тко и меня с собой, я вам свадьбу устрою, как надо лучше.» И взяли ее с собой, приехали к хрустальным палатам и стали справлять свадьбу. Вот вывели невесту под фатой, а суседка шепчет старику: «Смотри, дедушка, обманывают: это не настоящая невеста.» Вывели было другую девку, суседка опять предупреждает старика, что и на этот раз водяники его обманывают. Видят они — делать нечего, и дали настоящую невесту. Стали давать приданого: злата и серебра, парчи и всякого имения. А суседка говорит старику: «Проси-ка ты у свата саней с персидским ковром, проси рыженьких лошадок, да бери синий кафтан с золотыми пуговицами, еще шапочку соболью и перстень с самоцветным яхонтом.» Стал было водяник на просьбу старика отнекиваться, да видит — суседка все знает, и дал санки и прочее добро. Воротился старик со своими на фатеру.

Сноха у него вышла смирная и работящая. Месяца два спустя после свадьбы говорит она свекру: «Запряги, батюшка, рыженьких лошадушек в сани с персидским ковром, надень соболью шапочку и синий кафтан, бери перстень с самоцветным яхонтом и поезжай в Новгород. Есть там купец, сорок у него лавок и сорок домов, просись к нему ночевать.» Старик послушался снохи, оделся, снарядился и поехал в Новгород.

Разыскал он уже ночью дом богатого купца и стал проситься к нему ночевать. Долго еще не пускали, и выглянула в окошко купчиха и говорит мужу: «Что за чудо? Санки-то наши у ворот стоят, и лошади-то наши! Поди отопри поскорее ворота!» Пустили старика в дом, купчиха так и закричала мужу: «Кафтан на чужанине твой, и шапка твоя, и перстень на руке у него твой!» Стал тогда купец старика расспрашивать: «Как к тебе мое добро попало? У меня, — говорит, — по грехам моим назад тому пятнадцать лет пропала дочка двухлетняя и это добро, искал я его и дочку пятнадцать лет, — не мог сыскать.» А старик ответил: «С дочкой пропало, с дочкой и найдешь. Есть у меня сноха: на правой щеке у ней три родимых пятнышка, три вишеньки.» — «Это и есть, — говорят купец и купчиха, — наша дочка.»

Съехали они тут к старикам и стали вместе жить да быть. И теперь еще их внуки живут в Кижах.

7. [ЖЕНИТЬБА НА ПРО́КЛЯТОЙ ДЕВУШКЕ]

Вот паренек — жени́ться, мать свататся везде, — никто за него не идет. Может, некрасивой что ли..., неремесленной, так, конечно, тут жисть теряет. Ладно. «Вот раз-де никто за меня не идет, пускай-де хоть чертовка, я-де возьму!» — сказал.

Ладно. Вдруг из воды женщина (чертовка) выходит: «Давай-де садись на меня.» Вот он сел на нее, она это в воду... Ну и вот, живо зашли — там девки сидят всё на скамейке. Вот он поздоровался: всё студеные руки, всё студеные. Да одну нашел — это теплые руки. Так. Потом дальше пошел. Опять нашел вторую — теплые руки. «Ну, которую берешь?» — «А вот эту беру я, вторую.»

Ну, живо она (чертовка) его вынесла на берег и еще девку-то не вынесла. «Давай-де иди скажи матери, чтобы там это пиво делала, брагу делала, невесту нашел.»

Ну и вот сделали свадьбу, приехали на берег — она (чертовка) вынесла из воды-то девку-то. Они как крест надели на нее, — вся одежда спала, она нагая сделалась. А они уж одежду-то привезли, одели ее. Ну и вот так завенче́лися.

А тут девушка, уж девятнадцать годов, косятся всё — не растет ничего... А та (невеста, тоже) девятнадцати была, прокляла ее мать-то. Ну вот она (невеста) и говорит: «Я-де, мама, твоя ведь» — «Какая ты моя? Гляди — лежит.»...

Ладно. Тогда чего делать? Летом дело-то было дак. Прокопали это скрозь мёжу большую дыру, протащили ее (ту, что не растет) три раза... Она (мать) ее изругала, а черти-те утащили, она там выросла большущая, а эта не растет. Протащили ее раза три эдак. Тогда раньше корыта были, из осины делали, корыто на нее положили, как только тяпнули — корыто раскололось: оказалось, это колодина, и никакой человек (под корытом) не оказался. Видишь, че получилось? Да. Это бывает!

8 [МУЖ ИДЕТ ЗА ЖЕНОЙ В ИЛЬМЕНЬ-ОЗЕРО]

Отправился добрый молодец вечером ловить рыбу за Онего в дальнюю губу, и задержал его до утра на островах сретный ветер. Как стало светать, видит молодец: прилетело три лебедушки, ударились о земь, обернулись красными девушками и стали купаться в губе, а на берегу у них оставлены птичьи шкурки. Молодец подкрался потихоньку и захватил одну шкурку. Две-то девушки, как выкупались, вышли на берег, одели шкурки, ударились о земь и полетели себе лебедушками. А третья девка ищет своей шкурки, не может найти. Тут к ней подошел молодец и говорит: «Что дашь за шкурку?» — «Хочешь несчетной золотой казны?» — «А не надо мне казны, отдай самою себя.» — «Изволь, — говорит, — буду твоей женой.» Дали они друг другу заклятье и стали мужем и женой.

К вечеру ветер стих. Как надо им садиться в лодку, молодец и подай шкурку жене: «На, — говорит, спрячь, чтоб не замокла.» А жена накинула шкурку на себя, обернулась лебедушкой и полетела по поднебесью. А на прощанье только закричала мужу языком человеческим: «Не умел ты меня беречь-стеречь, не видать тебе меня три года! А как исполнится три года, приходи к озеру Ильменю, увидишь на плоту женщину-портомойницу, — она тебя проведет ко мне.»

Воротился молодец домой один-одинешенек, плохое ему житье, стосковался по своей по жене: крепко она ему полюбилась.

Исполнилось срочное времечко, и пошел он к Новугороду, к Ильмень-озеру. Как пришел туда, солнышко было навечере, и видит он: стоит на плоту портомойница и манит его к себе. «Сведи меня, — говорит, — голубушка, к моей жене.» — «Отчего не свести, пойдем.»

И пошли они берегом, дорожка все спускалась вниз, стало как-то холоднее. И пришли они в большое село, к богатому дому. Говорит ему вожатая: «Ты как войдешь в избу, смотри не молитвись.» И встрел их в избе большак — седая голова, седая борода: «Долго, — говорит, — зятек, ждали мы тебя!» И вышла затем красавица, за руку вывела ребеночка по третьему году: «Смотри, мол, Иванушка, какой у тебя сыночек подрос!» — «А пусть его растет, — говорит дед, — нам это добро надобно.» Поздоровкался молодец с женой, и стали они жить ладком.

И я у них в гостях был, пиво пил, сладким медом закусывал.

БЫЛИНЫ О ХОТЕНЕ БЛУДОВИЧЕ

54. ГАРДЕЙ БЛУДОВИЧ

В стольном было городе во Киеве,

У ласкова асударь-князя Владимера,

Было пированье, почестной пир,

Было столование, почестной стол;

Много было у князя Владимера

Князей и бояр и княженецких жен.

Пригодились тут на пиру две честныя вдов:

Первая вдова — Чесовая жена,

А другая вдова — то Блудова жена,

10 Обе жены богатыя,

Богатыя жены дворянския.

Промежу собой сидят, за прохлад говорят.

Что взговорит тут Блудова жена:

— Гой еси ты, Авдотья Чесовая жена!

15 Есть у тебе девять сыновей,

А девять сыновей, как ясных соколов,

И есть у тебе дочь возлюбленна,

Молода Авдотья Чесовична,

Та ведь девица как лебедь белая;

20 А у меня, у вдовы, Блудовы жены,

Един есть сын Горден как есен сокол,

Многия пожитки осталися ему

От своего родимого батюшка;

Ноне за прохлад за чужим пирком

25 Молвим словечко о добром деле — о сватонье:

Я хощу у тебя свататься

За молода Гордена Блудовича

Дочь твою возлюбленну Авдотью Чесовичну.

Втапоры Авдотья Чесова жена

30 На то осердилася,

Била ее по щеке,

Таскала по полу кирписчету

И при всем народе, при беседе,

Вдову опазорела

35 И весь народ тому смеялися.

Исправилась она, Авдотья Блудова жена,

Скоро пошла ко двору своему,

Идет ко двору, шатается,

Сама больно закручинилася.

40 И завидел Горден сын Блудович,

Скоро он метался с высока терема,

Встречал за воротами ее,

Поклонился матушке в праву ногу:

— Гой еси, матушка,

45 Что ты, сударыня, идешь закручинилася?

Али место тебе было не по вотчине?

Али чаром зеленом вином обносили тебе?

Жалобу приносит матера вдова,

Авдотья Блудова жена,

50 Жалобу приносит своему Гордену Блудовичу:

— Была я на честно́м пиру

У великова князя Владимера,

Сидели мы с Авдотьей Часовой женой,

За прохлад с нею речи говорили

55 О добром деле — о сватонье,

Сваталась я на ее любимой на дочери Авдотьи Часовичне

За тебе, сына, Гордена Блудовича.

Те ей мои речи не взлюбилися,

Била мене по щеке

60 И таскала по полу кирписчетому,

И при всем народе на пиру обе(сч)естила.

Молоды Горден сын Блудович

Уклал спать свою родимую матушку:

Втапоры она была пьяная.

65 И пошел он на двор к Чесовой жене,

Сжимал песку горсть целую,

И будет против высокова терема,

Где сидит молода Авдотья Чесовична,

Бросил он по высоком терему —

70 Полтерема сшиб, виноград подавил.

Втапоры Авдотья Чесовична

Бросилась, будто бешеная, из высокова терема,

Середи двора она бежит,

Ничего не говорит,

75 Пропустя она Гордена сына Блудовича,

Побежала к своей родимай матушке

Жаловатися на княженецкой пир.

Втапоры пошел Горден на княженецкой двор

Ко великому князю Владимеру

80 Рассматривать вдову, Чесову жену.

Та вдова, Чесова жена,

У великова князя сидела на пиру за убраными столы.

И тут молоды Горден выходил назад,

Выходил он на широкой двор,

85 Вдовины ребята с ним заздорели;

А и только не все оне пригодилися,

Пригодилось их тут только пять человек,

Взяли Гордена пощипавати,

Надеючи на свою родимую матушку.

90 Молоды Горден им взмолится!

— Не троните мене, молодцы!

А меня вам убить — не корысть получить!

А оне тому не веруют ему,

Опять приступили к нему,

95 И он отбивался и метался от них,

И прибил всех тут до единова.

Втапоры донесли народ киевской

Честной вдове Часовой жене,

Что молоды Горден Блудович

100 Учинил драку великую,

Убил твоих детей до смерти.

И посылала она, Часова жена,

Любимых своих четырех сыновей

Ко тому Гордену Блудовичу,

105 Чтоб он от того не убрался домой,

Убить бы ево до́ смерти.

И настигли ево на широкой улице,

Тут обошли вкруг ево,

Ничего с ним не говорили,

110 И только один хотел боло ударить по́ уху,

Да не удалось ему:

Горден верток был, —

Тово он ударил о́ землю

И ушиб ево до́ смерти;

115 Другой подвернется — и тово ушиб,

Третей и четвертой кинулися к нему —

И тех всех прибил до́ смерти.

Пошел он, Горден, к Авдотьи Чесовичне,

Взял ее за белы руки

120 И повел ко божьей церкви,

С вечернями обручается,

Обручался и обвенчался с ней и домой пошел.

Поутру Горден стол собрал,

Стол собрал и гостей позвал;

125 Позвал тут князя со княгинею

И молоду свою тещу, Авдотью Чесовую жену.

Втапоры боло честна вдова, Чесовая жена, загорденелася,

Не хотела боло идти в дом к зятю своему,

Тут Владимер-князь стольной киевской и со княгинею

130 Стали ее уговаривати,

Чтобы она на то больше не кручинилася,

Не кручинилася и не гневалася.

И она тут их послушела,

Пришла к зятю на веселой пир.

135 Стали пити, ясти, прохложатися.

55. ЖЕНИТЬБА ДЮКА

Было-жило две вдовы:

Первая вдова была Садовая,

Другая вдова Огородникова.

У Садовой-то вдовы было девять сынов,

5 Девять сынов — ясных со́колов,

В десятых была едина дочь,

Едина дочь лебедь белая.

У той же вдовы Огородниковой

Был единственный сын Дюк Степанович.

10 Эти обе вдовы во пиру были,

Во пиру были, да порасспорили.

Говорит вдова Садовая:

— Чем же ты, вдова, заносишься?

У меня, вдовы, есть девять сынов,

15 Девять сынов ясных со́колов,

В десятыих едина дочь лебедь белая;

У тебя, вдовы, единый сын

Дюк Степанович,

Ворона он да загумённая:

20 Летает пусть он все по загуменьям!

За досаду вдовы это показалося —

При большом пиру ей прибесчестили.

Пошла вдова домой невесела.

Встречает ее любимой сын

25 Дюк Степанович,

Говорит он сам таково слово:

— Ай же ты, госпожа моя, родна матушка,

Пречестна вдова Мамельфа Тимофеевна,

Уж ты что же со пиру идешь невесела?

30 Разве чара тебе не рядо́м пришла?

Али пьяница тебя приобе́счестил?

Отвечает ему государыня родна матушка:

— Ай ты, милое мое дитятко,

Молодой боярин Дюк Степанович,

35 Чара-то мне рядом пришла,

Не пьяница меня избесчестила,

Избесчестила меня вдова Садовая.

Мы с этой вдовой да расспорили,

Говорит вдова Садовая:

40 «Ты чем, вдова, заносишься?

У меня, вдовы, есть девять сынов,

Есть девять сынов ясных соколов,

Во десятыих едина дочь лебедь белая;

У тебя, вдовы, только единый сын,

45 Ворона он загумённая:

Пусть он век летает по загуменьям!»

Богатырско сердце тут разгорелося,

Он крутенько садился на добра коня,

Он брал свою да саблю вострую,

50 Посадил на плечо птицу-сокола,

Поехал ко вдовы да ко Садовыя.

Навстречу ему идут девять сынов,

Во десятыих едина дочь лебедь белая.

Он взял свою да саблю вострую,

55 Им всем срубил буйные головы,

Едину дочь себе в плен он взял,

Привязал ее ко стременам своим,

Приезжал боярин к своей матушке,

Пречестной вдове Мамельфе Тимофеевной,

60 Говорит боярин громким голосом:

— Ой ты гой еси, родная матушка,

Я привез тебе работницу,

Работницу да портомойницу!

Говорит ему государыня родная матушка:

65 — Ай ты, милое мое дитятко,

Молодой боярин Дюк Степанович!

Не она меня да прибесчестила,

Прибесчестила да ейна матушка.

Она тогда была еще малешенька,

70 Малешенька еще, глупешенька,

Ты возьми-ко ее за себя замуж,

Она будет слыть у нас да не работницей,

Не работницей, не портомойницей,

Она будет слыть да барыней.

75 Молодой боярин матушки послушался,

Он поехал по Индеи по богатыи,

Стал собирать он кня́зей со княгинями

На почетной пир к себе на свадебку;

Он тут стал, боярин, играть свадебку,

80 Обвенчался с милою княгинею.

56 [ФАДЕЮШКО ИГНАТЬЕВИЧ] ХОТЕН БЛУДОВИЧ

Было на пиру две почестных вдовы:

Первого была Садового жена,

А друга была вдова да Огородникова.

Наливала вдова да Огородникова

5 Еще чарочку да зелена вина,

Подносила вдовы да Садового жены:

— Уж ты пей-ко, вдова да Садового жена!

Как буду я тебе да слово говорить,

А слово говорить да буду свататься.

10 У меня-то есть Фадеюшко Игнатьевич,

У тебя-то есть да лебедь белая,

Лебедь белая да одина́кая дочь.

Уразила вдова да Садового жена

Она чарочку да о сыру землю:

15 — Ты не хвастай-ко вороной погумённою,

Пусть-ко ворона полетае по загу́меньям.

И отправилась вдова Огородникова,

И встречает ей Фадеюшко Игнатьевич.

— Что же ты, родитель моя маменька, не весело идешь?

20 Разве местечко да не по вотчины,

Али чарочка тебе да не рядом дошла,

Али пьяница тебя да обесчестила?

— А й же ты, дитятко да мое милое!

Мне-ка мистечко было по вотчине,

25 И мне-ка чарочка да ведь рядом дошла,

Пьяница меня не обесчестила.

А что же ты родился не хорош, не пригож?

Красотою бы родился в Олешеньку Поповича,

А походочкой бы родился в Чурила Плёнковича,

30 А поездочкой да в Илью Муромца,

А богатьством да в Дюка Степановича.

— А й ты, родитель моя матушка!

Ты ложись-ко на кроваточку тисовую,

А на ту ли на перинку на пуховую,

35 Пусть-ко дикой-от хмель да выкуряется.

Как наедет-то к тебе да лебедь белая.

Как садился Фадей да на добра коня

Да берет-то Фадей полура́товьё.

Приехал Фадей ко той ли ко вдовы да ко Садового жены,

40 Как задел-то Фадей да полуратовьём,

Сини новые да пошаталисе,

А крылечушко да приломалисе.

Выходила тут да лебедь белая:

— А й же ты, ворона погумённая!

45 Летала бы ворона по загу́менью.

У меня-то есть да девять братов,

Как стоят они да во чисто́м во поли́,

А тебя-то, вороны, дожидаются.

Как поехал Фадейко во чисто поле,

50 А задел-то Фадей да полуратовьём.

Как убил-то Фадеюшко пяти́ братов,

А остатние братья помирилися

Да Фадеюшку в ноги поклонилися:

— Ты бери-тко с нас да золотой казны.

55 Уж как вта́кнул Фадей да полуратовьё:

— Насыпайте-тко мне да полуратовьё.

Они пять-то сажен да насыпали,

А три-то сажени не дохва́тило,

И пошли они к Чурилушку займовать.

60 Говорил им Чурило таково слово:

— Не давайте Фадею золотой казны,

А отдайте за Фадея сестру родную.

Говорили они Фадею таково слово:

— Не бери-тко с нас да золотой казны,

65 А возьми-тко за себя лебедь белую.

И на то Фадей да соглашается,

Заезжает к вдовы да Садового жены,

Он берет себе да лебедь белую,

Лебедь белую да одинакую дочь,

70 Он привозит ко родители ко матушки:

— Уж ты, матушка, да моя родная!

И вот тебе привез я лебедь белую,

Лебедь белую да одинакую дочь.

57. [ФОТЕЙ ЗБУДОВИЧ]

Как во стольнем городе во Киеве

И у ласкова князя у Владимира

Хорош заведен да был почестной пир,

На многие кня́зи пир на бо́яра,

5 На все сильни могучие богатыри,

На все поляницы на уда́лые.

И было де на том на почестном пиру

Славна богата Часо́венна вдова,

Другая вдова де была Збу́дова.

10 Так эта ведь Збудова вдова,

Ена наливала чару зелена вина,

Подносила ту чару славные богатые Часовенной вдовы:

— Выпей-тко ты, славная богатая Часовенна вдова!

И я же ведь теперь не у тебя в гостях.

15 А есть у меня премладый Фотеюшко Збудовича,

А у тебя есть единка та Часовенна,

И отдай-ко ты Че́динку за Фотея заму́ж.

И она хлоп по подносу, и стокан у́летел,

И так де вдову ведь обесчестила,

20 И одва вдовица и пир кончала,

И невесела вдова приезжала домой.

И встречав Фотей да родну матушку:

— Ты, свет государынь моя матушка,

Разве место те было не по вотчины,

25 Разве винная чара да не рядом дошла,

Разве пьяница тобою осмеяласе,

И безумница да слово молвила?

— Ты, премладый Фотеюшко сын Збудович,

И место-то мне было по вотчины,

30 И винная чара мне рядом дошла,

И пьяница та мной не осмеяласе,

И вдова та меня и прибесчестила.

Я за тебя, Фотеюшко, посваталась

И у славные богатые Часовенной вдовы.

35 Ена хлоп по подносу и стакан улетел.

Говорил Фотей да родной матушке:

— Свет государынь мо́я матушка,

Я насмешку эту о́тсмеюсь.

Говорит слуги́ он сво́ей верные:

40 А й слуга ты моя верная!

Поди на конюшню на стоялую,

Выбирай-ко ты двух добрых лошадей,

И седлай-уздай да скоро-наскоро,

Скоро-наскоро и крепко-накрепко,

45 И не ради красы басы молодецкие, —

Ради крепости да богатырские.

И шел слуга на конюшню на стоялую,

Ен седлал-уздал да двух добрых лошадей,

И не ради красы-басы молодецкие,

50 Ради крепости да богатырские.

И поехал со слугой он в стольний Киев-град,

И заехали ко вдовы да во широкий сад,

Приломали, притоптали, все притра́вили.

И вдовы-то дома не случилосе,

55 И одна Ча́динка пригодиласе.

Выходила на балхончик на точеные,

Сама говорила таково слово:

— И что за невежа появиласе,

И над нашим домом насмехается?

60 У Фотея-то ратовьё шести сажен,

Ен де хлопнул по балхончику точеному,

И балхончик точеный весь рассыпался.

И приезжала вдова де на широкий двор,

Говорит Фотей да таково слово:

65 — Вот те, славная богата Часовенна вдова,

И обсыпь-ко это ратовьё ты золотом,

И не увезу Чади́нки за себя замуж.

Сам уехал Фотей да во чисто полё.

И роздёрнул Фотей да тонкой бел шатер

70 И сказал слуги́ он сво́ей верные:

— Как появится силушка из Киева,

Ты буди-ко меня да скоро-наскоро.

Эта славна богата Часовенна вдова,

Она начала сбирать да злато-серебро

75 И обсыпа́ть это ратовьё шести сажен.

И пять она сажен ведь насыпала,

И шестой сажени ведь нечем насыпать.

И выехала она ведь в стольней Киев-град,

И сама говорила таково слово:

80 — А й мужики вы все мне должные,

Ваши головы все запоручены.

А поедьте, мужики, вы во чисто полё,

Убейте Фотеюшка в чистом поли́,

Я всех мужиков вас во долгах прощу.

85 Она справила, срядила семи сы́новьёв,

И появиласе силушка из Киева.

Да будит слуга Фотеюшка Збудовича:

— А вставай, Фотеюшка Збудович!

Появиласе силушка из Киева.

90 И вставае Фотеюшко Збудович

И нараз зашиб он всех семи сыновьё́в.

— И вас, мужики, не трону я не единого,

Ваше дело поневольнёё.

И приехал Фотей ко вдовице на широкой двор,

95 И скрыкнул де Фотей да зычным голосом:

— Неси, вдова, записи закладние,

По которым золота казна роздо́вана.

И несла де вдо́ва записи закладние,

По которым золота казна раздо́вана.

100 Роздал Фотеюшко эти записи,

И все мужики поехали да кланялись.

— Как спасибо, Фотеюшко Збудович!

И взял ту Чадинку Часовенну,

И увел ту Чадиночку замуж за себя.

105 Привозил Фотей ей к родной матушке:

— Свет государынь моя матушка,

Эту насмешку ты ей отсмейся,

И втрое ты, вдвое да и впятеро,

Хоть в портомойницы клади, хоть в беломойницы!

58. ХОТЁН БЛУДОВИЧ

Во славном во городе во Киеве,

У ласкова кнезя у Владимера

Заводилось столо́ванье, цёстён пир.

Уж как вси на пиру-то напивалисе,

5 Ведь и вси на цёсно́м наедалисе,

Да и вси на цёсно́м приросхвастались.

А сидела на пиру да молода вдова,

Молода вдова да Блудова́ жона,

Да и нацяла Блудова́ жона у Цясовой свататьсе:

10 — Да отдай-ко-се ты Катеринушу Цясовисьню

За моёго Хотёнышка, сына Блудова.

А Цясовой жоны то не показалосе,

Да и говорила ей таковы слова:

— У тя мужа-та звали Блудишшом,

15 А сына-то зовут у тя уродишшом:

Тот ли по за́полям уродуёт

Да стрелят сорок-ворон за цюжим двором.

И взела она цяру зелена вина,

И ленула ей насупротив в ясны́ оци́,

20 Подмоцила ей шубу соболиную.

С того пира невесела Блудова жона,

Идет домой да не в корысти, не в радости.

Хотёнышко матушку стрецеёт:

— Што же ты, моя ро́дна матушка,

25 Идешь домой да не в корысти, не в радости?

Али место те дали не по вотцины,

Али цярой тобя да о́бнесли,

Али пьенича-дурак не насмеялсе ли?

Отвецяла молода вдова Блудова жона:

30 — Место мне-ка дали по вотцины,

И цярой меня не о́бнесли,

И пьенича над мной не насмеялсе,

А сидела на цёсно́м пиру,

Насупротив сидела молода вдова,

35 Молода вдова да Цясова жона,

Ише я за тобя нацяла свататьсе

На той ли Катеринуши Цясовисьны.

Отвецяла молода Цясова жона:

«У тя мужа-та звали Блудишшом,

40 А сына-то зовут у тя уродишшом:

Тот ли по за́полям уродуёт,

Стрелят сорок-ворон да за цюжим двором».

И взела она цяру зелена вина,

Да ленула вином мне в ясны́ оци́,

45 И подмоцила шубу соболиную.

То Хотёнышку не показалосе.

Скоро шел он да на широкой двор,

Седлал-уздал да коня доброго,

Скоро он поехал во цисто́ полё.

50 Идет Хотён из циста́ поля́,

Голосом крицит да шляпой машот:

— Здраствуй-ко ты, тёшша гордливая,

Да здраствуй-ко ты, тёшша ломливая!

Стрецей-ко-се ты зетя уродишша,

55 Да тот ли по заполям уродуёт,

Стрелят сорок-ворон да за цюжим двором!

Как попёр молоде́ць дом копьем, тупым коньчом,

Да тот ли дом он по окнам снял.

Приходила молода вдова Цясова жона,

60 Говорила Катеринуши Цясовисьны:

— Што это, цядо мое милоё,

Кажись, не было в поли ни ветра, ни вехоря,

А наш-от дом ведь по окнам снят!

Отвецяла Катеринуша своёй матери:

65 — Ой ты, матушка моя ро́дная!

Из циста́ поля шел доброй мо́лодець,

Голосом крыцял да и шляпой махал,

А сам-от он да выговаривал:

«Здраствуй-ко ты, тешша гордливая,

70 Да здраствуй-ко ты, тешша ломливая!

Стрецей-ко-се ты зетя уродишша,

Да тот ли по заполям уродуёт,

Стрелят сорок-ворон да за цюжим двором!»

Да попёр молодець дом копьем, тупым коньчом,

75 И дом-от он ведь по окнам снял,

А сам-от поехал во цисто́ полё.

Скоро-на́скоро вдова тут догадаласе,

Што дороднё-добрый молодець нехто другой,

Как Хотёнышко Блудов сын.

80 Ише скоря́ того пошла она к своим сынам, —

А у ей сыновьев было деветеро, —

Приносила им жалобу на Хотёныша:

— Ой же вы еси, сыны, добры мо́лодци!

Подьте да захватите сына Блудова,

85 Приведите его мне пред ясны́ оци́!

А ответ дёржат сыны, добры мо́лодци:

— Ой ты, наша ро́дна матушка!

Нам ведь у Хотёна взеть-то нецего!

Молодой вдовы то не показалосе:

90 — Кабы было у меня деветь зе́тевьев,

Дак оны бы меня послушались!

Да не стали тут добры мо́лодци

Отзыватьсе от своёй ро́дной матери,

И поехали в нагон за Хотёнышком.

95 Спит Хотён во бело́м шатри́,

Спит он, спит да не пробудитсе.

Наезжали молодци да близь шатра,

Добры кони стоптали копытами громко-на́громко.

От того Хотён и пробужеитсе,

100 Да не долго Хотён тут срежеитсе,

Садилсе Хотён да на добра коня

И поехал к молодцям насупротив.

Троих молодцёв копьем сколол,

Да троих молодцёв конем стоптал,

105 Да ише троих к стремени́ привезал.

Скоро-на́скоро поехал к Цясовой жоны,

И крыцял он гласом громкием:

— Здраствуй-ко-се ты, молода жона,

Молода жона, да Цясова жона!

110 Выкупай-ко ты своих добрых молодцёв:

Ведь троих я копьем сколол,

Да троих я конем стоптал,

Да ише троих к стремени́ привезал.

Коли выкупишь, дак живых спушшу,

115 А не выкупишь, дак смерти́ придам.

Тут молода вдова и спасаласе:

На тарелку клала золота,

Да на дру́гу скатна женьцюга,

А на третью — ширинку золоцёную,

120 И называла его зе́тём родныим

А сам поварацивал коня в цисто полё,

И отсек своему коню голову,

Выливал це́рево лошадиноё,

Залезал он сам в кони́ноё це́рево.

125 Прилетали ту два ворона,

Ворон старшие да ворон младшие.

А спрого́ворит-то ворон младшие:

— Бацько, нам бог обед послал!

А ответ дёржал ворон старшие:

130 — Нет, малой, тут обман ведь есь.

И нацял ворон младшой облетывать,

Нацял ворон покыркивать,

Да нацял и церево поклю́ивать.

Ухватил тут ворона́ Хотёнышко за ногу.

135 Тут и старой ворон заоблетывал,

Старой ворон запокыркивал,

Просит малого выпустить.

Отвецял Хотён таковы слова:

— Ой жо ты, ворон старшие!

140 Принеси-тко мне-ка воды жи́выя,

Да принеси-тко-се воды ме́ртвыя:

Втогды выпушшу вороненыша.

Полетел как ворон старшие

За тридевять земель, за тридевять морей,

145 За водою жи́вою да за водой мертвою,

И прилетел ворон с водой жи́вою,

Прилетел ворон с водой мертвою.

Отдал Хотёнышу во белы́ руки́:

Втогда спустил он ворона младшого.

150 Водой живою обрызгал коня мертвого —

И конь его нацял здрыгивать.

Водою мертвою стал обрызгивать —

Конь ёго стал уж на ноги.

И сел молодець на добра коня,

155 И поехал оживлять своих шурьяко́в,

Оживил ведь он своих шурьяков

И поехал к палаты белокамённой.

Стали социнеть свадьбу брасьную,

Собирались идти ко божии́м церквам

160 Принимать венчи да пресветлые,

Обруцетьсе перстнеми золоцёныма.

Так женилсе Хотён на Катеринуши,

Со того времени зацялсе поцестён пир.

59. ХОТЕН БЛУДОВИЧ

Во стольнём-то городе во Киеве

У ласкова князя у Владимера

’ёго было пированьё, был поцесьён пир.

Да и было на пиру у ёго две вдовы:

5 Да одна была Офимья Цюсова жона,

А друга была Овдотья Блудова жона.

Ише в та поре Овдотья Блудова жона

Наливала цяру зелена вина,

Подносила Офимьи Цюсовой жоны,

10 А сама говорила таково слово:

— Уж ты ой еси, Офимья Цюсова жона!

Ты прими у мня цяру зелена вина

Да выпей цяроцьку всю досуха.

У меня есь Хотенушко сын Блудовиць,

15 У тебя есть Цейна прекрасная.

Ты дашь ли, не дашь, или откажошь-то?

Ише в та поре Офимья Цюсова жона

Принела у ей цяру зелена вина,

Сама вылила ей да на белы груди,

20 Облила у ей портищо во пятьсот рублей,

А сама говорила таково слово:

— Уж ты ой еси, Овдотья Блудова жона!

А муж-то был да у тя Блудищо,

Да и сын-от родилсэ уродищо,

25 Он уродищо, куря подслепоё:

На коей день гре́нёт, дак зерьня найдёт

А на тот де день да куря сыт живет;

На коей день не гре́нёт, зерьня не найдет

А на тот де день да куря голодно.

30 Ише в та поре Овдотье за беду стало,

За велику досаду показалосе.

Пошла Овдотья со чесна пиру,

Со чесна пиру да княженецкого,

И пове́ся идет да буйну голову,

35 Потопя́ идет да оци ясные

И во мамушку и во сыру землю.

А настрету ей Хотенушко сын Блудовиць,

Он и сам говорит да таково слово:

— Уж ты мать, моя мать и государына!

40 Ты що идешь со чесна пиру не весёла,

Со чесна пиру да княженецкого?

Ты повеся идешь да буйну голову,

Потопя идешь да оци ясные

И во матушку да во сыру землю.

45 Але место тебе было от князя не по вотцины?

Але стольники до тебя не ласковы,

Але цяшьники да не приятливы?

Але пивным стоканом тя обносили,

Але цяры с зеленым вином да не в доход дошли?

50 Але пьяниця да надсмеяласе,

И безумниця ле навалиласе,

Ле невежа нашла да небылым словом?

Говорит ёму Овдотья Блудова жона:

— Уж ты ой еси, Хотенушко сын Блудовиць!

55 Мне-ка место от князя всё было по вотцины;

Меня пивным стоканом не обносили,

И цяры с зеленым вином да всё в доход дошли;

И не пьяниця и не надсмеяласе,

Не безумниця не навалиласе,

60 Не невежа не нашла и небылым словом.

Нас было на пиру да только две вдовы:

Я одна была Овдотья Блудова жона,

А друга была Офимья Цюсова жона.

Наливала я цяру зелена вина,

65 Подносила Офимьи Цюсовой жоны;

Я сама говорила таково слово:

«Уж ты ой еси, Офимья Цюсова жона!

Ты прими у мня цяру зелена вина,

Да ты выпей цяроцьку всю досуха.

70 У меня есть Хотенушко сын Блудовиць,

У тебя есь Цейна прекрасная.

Ты уж дашь, ле не дашь, или откажошь-то?»

Ише в та поре Офимья Цюсова жона

Приняла у мня цяру зелена вина,

75 Сама вылила мне да на белы груди,

А облила у мня портищо во пятьсот рублей;

Да сама говорила таково слово:

«Уж ты ой еси, Овдотья Блудова жона!

Да муж-от был да у тя Блудищо,

80 Да и сын-от родилосе уродищо,

Уродищо, куря подслепоё:

На коей день гренёт, дак зерьня найдёт,

А на тот де день да куре сыт живет;

На коей день не гренёт, зерьня не́ найдет

85 А на тот де день да куре голодно».

Ишше в та поре Хотенушко сын Блудовиць,

Воротя де он своя добра коня,

Он поехал по стольнёму по городу.

Он доехал до терема Цюсовьина.

90 Он ткнул копьем да в широки ворота,

На копьи вынёс ворота середи двора, —

Тут столбики да помитусились,

Цясты мелки перила приосыпались.

Тут выглядывала Цейна прекрасная

95 И выглядывала да за окошецько,

А сама говорила таково слово:

— Уж ты ой еси, Хотенушко сын Блудовиць!

Отець-от был да у тя Блудищо,

Да и ты родилосе уродищо,

100 Ты уродищо, куря подслепоё:

Ты уж ездишь по стольнёму-ту городу,

Ты уж ездишь по городу, уродуёшь,

Ты уродуёшь домы-ти вдовиные:

На коей день гренёшь, дак зерьня найдёшь,

105 Ты на тот де день да, куря, сыт живёшь;

На коей день не гренёшь, зерьня не́ найдешь

А на тот де день да, куря, голодно.

Он и шиб как палицей в высок терям, —

Он и сшиб терям да по окошкам сдолой,

110 Одва цють она за лавку увалиласе.

Ише в та поре Офимья Цюсова жона

Идет Офимья со чесна пиру,

Со чесна пиру княженецького,

А сама говорит да таково слово:

115 — Кажись, не было не бури и не падёры,

Моё домишко всё да развоёвано.

Как стрецят ей Цейна прекрасная,

А сама говорит да таково слово:

— Уж ты мать, моя мать и восударына!

120 Наежжало этта Хотенушко сын Блудовиць;

Он ткнул копьём да в широки ворота,

На копьи вынёс ворота середи двора, —

Тут столбики да помитусились,

Цясты мелки перила да приосыпались.

125 Я выглядывала да за окошецько

И сама говорила таково слово:

«Уж ты ой еси, Хотенушко сын Блудовиць!

Отец-от был да у тя Блудищо,

И ты родилось уродищо,

130 Ты уродищо, куря подслепое:

Ты уж ездишь по стольнёму-ту городу,

Ты уж ездишь по городу, уродуёшь,

Ты уродуёшь домы-ти вдовиные».

Он и шиб как палицей в высок терям, —

135 Он сшиб терям да по окошкам сдолой,

Одва цють я за лавку увалиласе.

Ише тут Офимьи за беду стало,

За велику досаду показалосе.

Ушла Офимья ко князю ко Владимеру,

140 Сама говорила таково слово:

— Государь князь Владимер стольнекиевской!

Уж ты дай мне суправы на Хотенушка,

На Хотенушка да сына Блудова.

Говорит князь Владимер стольнекиевьской:

145 — Уж ты ой еси, Офимья Цюсова жона!

Ты хошь, и тысецю бери; да хошь, и две бери;

А сверхь де того, да скольки надобно.

Отшибите у Хотенка буйну голову:

По Хотенки отыску не будёт же.

150 Ишше в та поре Офимья Цюсова жона

Пошла нанесла силы три тысици,

Посылат трех сынов да воёводами.

Поезжают дети, сами плацют-то,

Они сами говорят да таково слово:

155 — Уж ты мать, наша мать и государына!

Не побить нам Хотенка на цистом поли,

Потереть нам свои да буйны головы.

Ведь когда был опсажон да стольне(й) Киев-град

И той неволею великою,

160 И злыма поганыма тотарами, —

Он повыкупил да и повыруцил

Из той из неволи из великое,

Из злых из поганых из тотаровей.

Пошла тут сила-та Цюсовина,

165 Пошла тут сила на цисто полё;

Поехали дети, сами плацют-то.

Ише в та поре Хотенушко сын Блудовиць,

Он завидял силу на цистом поли,

Он поехал к силы сам и спрашиват:

170 — Уж вы ой еси, сила вся Цюсовина!

Вы охоця сила, ли невольняя?

Отвецят тут сила всё Цюсовина:

— Мы охоця сила всё наёмная.

Он и уцял тут по силы как поезживать:

175 Он куда приворотит, улицей валит;

Назад отмахнет, дак целой площадью.

Он прибил тут всю силу до едного,

Он и трех-то братей тех живьем схватал,

Живьем-то схватал да волосами связал,

180 Волосами-ти связал да церез конь смётал,

Церез конь смётал и ко шатру привёз.

Ждала Офимья силу из циста поля,

Не могла она силы дождатисе.

Пошла нанела опять силы три тысици,

185 Посылат трех сынов да воёводами.

Поежджают дети, сами плацют-то:

— Уж ты мать, наша мать и восударына!

Не побить нам Хотенка на цистом поли,

Потерять нам свои да буйны головы.

190 Говорит тут Офимья Цюсова жона:

— Уж вы дети, мои дети всё рожоные!

Я бы лутше вас родила деветь ка́меней,

Снёсла каменьё во быстру реку, —

То бы мелким судам да ходу не было,

195 Больши суда да всё розби́вало.

Поехали дети на цисто полё.

Завидел Хотенушко сын Блудовиць,

Поехал к силы он к Цюсовиной,

Он у силы-то да и сам спрашиват:

200 — Вы охвоця сила, ли невольняя?

Отвецят тут сила всё Цюсовина:

— Мы охоця сила всё наёмная.

Он и уцял тут по силы-то поезживать:

Он куда приворотит, улицей валит,

205 А назад отмахнёт, дак целой площадью.

Он прибил тут всю силу до едного;

Он трех-то братей тех живьем схватал,

Живьем-то схватал да волосами связал,

Волосами-ти связал и церез конь смётал,

210 Церез конь смётал и ко шатру привез.

Ждала Офимья силу из циста поля,

Не могла опять силы дождатисе.

Опеть пошла наняла силы три тысици,

Посылат трех сынов да воёводами.

215 Поежджают дети, сами плацют-то:

— Уж ты мать, наша мать и восударына!

Не побить нам Хотенка и на цистом поли,

Потереть нам свои да буйны головы.

Ведь когда был опсажон да стольне(й) Киев-град

220 И той неволею великою,

И злыма поганыма тотарами, —

Он повыкупил да и повыруцил

Из той из неволи из великое,

Из злых из поганых из тотаровей.

225 — Уж вы дети, мои дети рожоные!

Я бы лутше вас родила деветь ка́меней,

Снёсла каменьё во быстру реку, —

То бы мелким судам да ходу не было,

Больши-ти суда да всё розби́вало.

230 Пошла тут сила всё Цюсовина,

Поехали дети, сами плацют-то.

Ише в та поре Хотенушко сын Блудовиць

Завидял силу на цистом поли,

Он приехал к силы-то к Цюсовиной,

235 Он у силы-то да и сам спрашиват:

— Вы охоця сила или невольняя?

Говорит тут сила всё Цюсовина:

— Мы охоця сила всё наёмная.

Он и уцял тут по силы-то поеждживать:

240 Он куда приворотит, улицей валит,

Назад отмахнет, дак целой площадью.

Он прибил тут всю силу до едного;

Он и трех-то братей тех живьем схватал,

Живьем схватал да волосами связал,

245 Волосами-то связал да церез конь смётал,

Церез конь смётал да ко шатру привёз.

Ждала Офимья силу из циста поля,

Не могла она силы дождатисе.

Пошла она к Хотенку сыну Блудову,

250 А сама говорит да таково слово:

— Уж ты ой еси, Хотенушко сын Блудовиць!

Ты возьми мою Цейну прекрасную,

Ты отдай мне деветь сынов на выкуп всех.

Говорит тут Хотенушко сын Блудовиць:

255 — Уж ты ой еси, Офимья Цюсова жона!

Мне не нать твоя Цейна прекрасная.

Ты обсыпь мое востро копье,

Ты обсыпь возьми да златом-серебром —

Долможа́но ёго ратовищо семи сажон

260 От насадоцёк прысадоцёк,

Ты обсыпь возьми да златом-серебром,

Златом-серебром да скатным жемцюгом.

Я отдам те деветь сынов на выкуп всех.

Ише в та поре Офимья Цюсова жона

265 Покатила цисто серебро телегами,

Красно золото да то ордыньскою,

Обсыпала она у ёго востро копьё,

Обсыпала она да златом-серебром,

Златом-серебром да скатным жемцюгом, —

270 Не хватило у ей да одной цетьверти.

Говорит тут Офимья Цюсова жона:

— Уж ты ой еси, Хотенушко сын Блудовиць!

Ты возьми мою Цейну прекрасную,

Ты отдай мне деветь сынов на выкуп всех.

275 Говорит тут Хотенушко сын Блудовиць:

— Мне не нать твоя Цейна прекрасная,

Уж ты всё обсыпь да златом-серебром,

Златом-серебром да скатным жемцюгом,

Я отдам те деветь сынов на выкуп всех.

280 Говорит кнезь Владимер стольнекиевьской:

— Уж ты ой еси, Хотенушко сын Блудовиць!

Ты возьми у ей Цейну прекрасную.

Говорит тут Хотенушко сын Блудовиць:

— Я возьму у ей Цейну прекрасную,

285 Я возьму ею́ не за себя замуж,

Я за своёго да слугу верного

А за того же за Мишку всё за парабка.

Говорит кнезь Владимер стольнекиевьской:

— Уж ты ой еси, Хотенушко сын Блудовиць!

290 Ты возьми ею да за себя заму́ж;

Ише, право, она да не худых родов,

Она ведь уж да роду царьского.

Тут и взял Хотенко за себя взамуж,

Ей отдал деветь сынов на выкуп всех.

295 Затем-то Хотенушку славы поют,

Славы поют да старину скажут.

60. ФАТЕНКО

Ай во стольнем во городе во Киёве,

Кабы было ле пированьё-столованьё

Да про многия князи, да про бога́тырей.

Тут сидели-то две жоны, дак две боярони:

5 Как одна-то была Маринка Чусова вдова,

А друга была Овдотья да дочь Облудишна.

Они пили-то, ели, потешалисе,

Промежду они собой дак проклаждалисе;

Наливала тут Овдотья да зелена вина,

10 Подавала ле Маринке да Чусовой вдове,

Как сама она за чарой да слово молвила:

— Ищэ што же нам людьми дак засылатисе,

Ищэ што же нам людьми дак заменетисе, —

У меня-то ведь есть дак блад ясен сокол,

15 Блад ясен сокол да сын Фатенушко,

У тебя ведь есть да право бела́ лебедь.

Не можно́ ле как ведь нам да ныньце род свести?

На ётмах Маринка цяру ту отводила:

Как сама ёна за цярой да слово молвила:

20 — Кабы есть у тя кура-то подслепая,

Как по городу ходит да всё юродует,

Кабы звали у его отца-та цюдищём,

Прозовут ныньце его право верблюдищем.

Кабы тут же Евдотье да за беду стало,

25 За велику ей досаду показалосе,

Да ставала Овдотья да со чесна пиру,

Да пошла она тепереце назад домой,

Повеся идет дак буйной головой.

Потопя ле дёржит дак да очи ясные,

30 Очи ясные держит дак в мать сыру землю.

Увидал да ее дак блад ясен сокол,

Блад ясен-то сокол да сын Фатенушко,

Он встрецеёт свою матерь родимую:

— Ах ты ой еси, матушка родимая!

35 Уж ты давеця пошла дак ёчунь весела,

Кабы ноньце идешь очюнь невесела.

Разе место тебе было не по разуму?

Разе стольнички у тебя были не вежливы?

Да поднощички были не очесливы?

40 Разе винны-то цяры да не доходили?

Але пивные стоканы да не доносили?

Говорит ему матушка родимая:

— Кабы место-то мне было по разуму,

Кабы стольнички были у мня вежливы,

45 Да поднощички были у меня очесливы,

А и пивны-ти стоканы да мне доходили,

Да е винныя цяры да мне доносили.

Мы сидели две жоны, дак две боярони,

Наливала я цяру дак зелена вина,

50 Подавала я Маринке Чусовой вдовы,

Как сама ле я за цярой да слово молвила:

«Как у мня ле ноньце есь да блад ясен сокол,

Блад ясен сокол да сын Фатенушко,

Как у тя ле есь право бела лебедь,

55 Не можно ле нам тепереце да род свести?»

На ётмах она цяру ту отводила,

Да сама она за цярой да слово молвила:

«Кабы есь у тя куря-то подслепая,

Как по городу ходит да все юродуёт,

60 Она кой день зерно найдет — сыта живет,

Она кой день не найдет — на то голодна,

Кабы звали ле отца да ноньце цюдищем,

Прозовут ле его ноньце верблюдищём».

Кабы тут ле Фатенку за беду стало,

65 За велику ле досаду да показалося,

Он юздал де, седлал да коня доброго,

Он двенадцеть де подпруг лошадиныих,

Он тринадцету клал через хребетницу, —

Как не для ради басы, да ради крепости,

70 Не оставил бы его да конь в чистом поли.

Приезжал он к Маринкину ко терему.

Закрычал тут Фатенко да зычным голосом:

— Уж ты ой еси, Маринка да Чусова вдова,

Уж ты дай мне-ка в поли да поединщика!

75 Ты не дашь мне-ка в поли да поединщицька,

Я ведь скрою твой терем да по ёкошечкам.

У Маринки-то было да нынь деветь сынов,

Как деветь де сынов да ясных соколов,

Говорила им Маринка да ясным соколам:

80 — Ох вы ой еси, мои да ясны соколы!

Вы пойдите за Фатенком да во чисто поле.

Говорят ле ее да ясны соколы:

— Мы не едем за Фатенком во чисто поле,

Как Фатенкова смерть да ёчунь страшная.

85 Говорит-то Маринка да ясным соколам:

— Я бы лучше носила да нынь деветь камней,

А не тех бы носила да я деветь сынов,

Я бы бросила камни да во синё морё,

Кабы сделалась кошоцька подводная,

90 Да подводная кошоцька розбойная,

Да розбила бы Фатенка да на синём мори.

Да нехто не поехал да во чисто полё.

Приезжал-то Фатенко да из чиста поля,

Закрычал-то Фатенко да зычным голосом:

95 — Ох ты ой еси, Маринка да Чусова вдова!

Выходи-ко ты теперь да вон на юлицу.

Ак не вышла она да вон на юлицу,

Он ведь скрыл у ей терем да по ёкошечкам,

Да вытаскивал Маринку да вон на улицу.

100 На одну ле ногу стал, да другу оторвал,

Да остатки трупьё да жеребчу за хвост.

61. ФАТЕНКО

Во стольнеем городе во Киёве,

У ласкова князя ю Владимира

Д было пиро́ваньё-столо́ваньё

Про многих бояр кособрюхиих,

5 Про тех про мещан лю́дей добрыих,

Про всех ли русьскиих бога́тырей,

Про тех палениц преудалыих.

Тут сидели две вдовы благочестивые,

За тем ли столом за середниим,

10 На той же скамеечке дубовоей:

Ёдна Овдотья Чусова́ вдова,

Другая Маремьяна Блудова́ вдова.

Посваталась Маремьяна у ей ко дочери

За любимого своёго за Фатенушка.

15 Обругала она у ей сына Фатенушка:

— Да муж у тебя был блудищо,

Да и сын у тя будет чудищо.

По улице ходит слепой курицей,

По подстолью слепа куриця валяетсэ, —

20 Когда зернышко найдет, тогда сыт живет;

Когда зернышко не найдет, тогда голодом.

Да тут-то Маремьянушке за беду встает,

За велику досаду показалосе.

Выходила Маремьяна из-за дубова стола,

25 Из-за дубова стола вон на юлицу.

Ступила ногой о кирпищет пол, —

Пошатнулосе у его гриньское царьсвое

(Весь дом пошатнулся),

Из-за стола пи́тья-ку́шанья поплескалися.

Увидал тут солнышко Владимир князь:

30 — Уж ты ой еси, Маремьяна Блудова́ вдова,

Уж как ты походишь рано со чесна́ пира́!

Али местом тебя приюнизили,

Али цярой тебя приёбнесли?

Говорит Маремьяна таково́ слово́:

35 — Уж ты, батюшка солнышко Владимир князь!

Уж местом меня не приюнизили,

Уж цярой меня не о́бнесли.

Мы сидели две вдовы благочестивые,

За тем столом за середниим,

40 На той же скамеечке дубовоей.

Ёдна была Овдотья Чусова́ вдова́,

Друга Маремьяна Блудова́ вдова.

Я посваталась у Овдотьи на дочери

За любимого своёго за Фатенушка.

45 Обругала она у меня Фатенушка:

«Да муж-то у тя был де блудищо,

Да сын у тя чудищо.

По улице ходит слепой курицей,

По подстолью слепа куриця валяетцэ, —

50 Когда зернышко найдет, тогда сыт живет;

Когда зернышко не найдет, тогда голодом».

Пошла Маремьяна вон на юлицу.

Да долго поетце, скоро сказываетце

Да приходит Маремьяна к своему двору,

55 Увидал-то ей свой Фатенко сын

Сквозь околенку хрустальную,

Выходил-то Фатенко вон на улицу,

На круто на прекрасное крылечушко.

Из рецей Фатенко выговариват:

60 — Уж ты ой еси, Маремьяна Блудова́ вдова,

Ты как же идешь рано со чесна́ пира́!

Али местом тебя приюнизили,

Али цярой тебя прио́бнесли?

(Спрашивает так же, как и Владимир).

Говорит Маремьяна таково́ слово́:

65 — Ох ты ой еси, любимый сын Фатенушко!

Да местом меня не онизили,

И цярой меня не ёбнесли,

Мы сидели две вдовы благочестивые

За тем за столом за середниим

70 И на той жа скамеечке дубовоей,

Одна была Овдотья Чусова́ вдова,

Вторая была Маремьяна Блудова́ вдова.

Я посваталась у ей на дочери

За любимого своёго за Фатенушку,

75 Ёбругала она у меня Фатенушка:

«Да муж у тя был блудищо,

Да сын у тя теперь чудищо,

По улице ходит слепой курицей,

И по подстолью слепа куриця валяетцэ, —

80 Когда зернышко найдет, тот день сыт живет;

Когда зернышко не на́йдет, тот день голодом».

Да тут Фатенку за беду встает,

За велику досаду показалосе.

Ноги резвы его да росходилисе,

85 Могучи плечи его расшевелилисе,

Руки белые его да розмахалисе,

Оци ясны его помутилисе.

Да скоро выходит на конюшен двор,

Выводит себе коня доброго,

90 Уздаёт, седлаёт коня доброго

Во седёлушко черка́льчето,

Во узду во тацья́ную.

Двенадцеть кладет по́дпруг шолко́выих,

Тринадцату кладет на хребтову кость,

95 Не ради басы — ради крепости,

Ради при́прежи лошадиныя,

Не оставил бы его конь в чисто́м поли́.

Берет-то он с собой палицу буё́вую,

Садитца Фатенка на добра коня,

100 Видели Фатенко на коня ступил,

И скоро [в] стремена скочил,

Да только видят в поли курева́ стоит,

Курева́ стоит — дым столбом валит

(Не мог потерпеть — поехал воевать).

Да едет Фатенко вдоль чисты́м полём,

105 Да скоро поетце — долго сказываетця.

Подъеждяет Фатенко ко Овдотьюшке,

Бросил он палицю буёвую,

Вскрыл у Овдотьи двор по тесу же.

Да тут Овдотье за беду встает,

110 Говорит-то Овдотья своей дочери:

— Уж ты ой еси, мое чадо милоё,

Выйди-тко ты вон на улицу!

Не буйны́-то ветры нас сповя́нули,

Да вскрыли ю нас двор по тесу же?

115 Кричит-то Фатенко поединшика:

— Уж ты ой еси, Овдотья Чусова́ вдова,

Давай-ко во поле поединшика!

А не дашь во поле поединщика,

Сворочу у тя дом со дна на́верх!

(Вверх дном, видишь, хоти́т повернуть дом.)

120 Тут-то Овдотьюшке за беду встает,

За великую досаду показалосе.

Надевала на себя платье цве́тноё,

Надевала шубу на ёдно плечо,

На босу ногу башма́чки — сафьян сапог,

125 Брала ёна с собой золотой казны много множества,

Пошла Овдотья вдоль по городу,

Зашла ёна к голям кабацкиим:

— Уж вы ой еси, голи большебрюхие!

(Обругала их вишь.)

Берите казны много множества,

130 Уж вы идите к Фатенку в поле поединшиком.

На то голи-кабаки не ослушались,

Брали казны много множества,

Пошли к Фатенку во поле поединшиком.

Фатенко едет на добры́м коне́,

135 Они сзади его пеша́ идут.

Фатенко их как косой косит,

Косой-то косит да всё травой берет,

Да всем голя́м смерть случилася.

Да свезал их волосы за волосы

140 И бросил Овдотье за о́город,

Да бросил он палицу буёвую,

Вскрыл у Овдотьи двор по потоло́ку.

(Добра не будет!)

Кричит Овдотья снова дочери:

— Вскрыл двор по потоло́ку!

145 Тут кричит Фатенко поединщика.

Овдотьюшке за беду встает,

Опять надевает платье цве́тноё,

Надевала шубу на ёдно плечо,

На босу ногу башма́чки — сафьян сапог,

150 И брала ёна с собой золотой казны много множества,

И пошла Овдотья вдоль по городу

(Дальше те же слова, все то же.)

Бросил палицу буёвую,

Вскрыл двор по ёкошкам же.

Тут-то Овдотьюшке за беду встает,

155 Опять просит Фатенко поединшичка:

— Давай-ко мне в поле поединщика,

А не дашь во поле поединщика,

Сворочу ю тя дом со дна на́верх же!

Тут-то Овдотьюшке за беду встает,

160 За великую досаду показалосе.

Да было у Овдотьи семь сыно́в,

Написала она писе́мицько,

Отослала она семи сынам,

Да чтоб ехали к Фатенку в поле поединшичком.

165 Отписали дети ей тогда письмо:

«Не едем мы Фатенку в поле поединшичком,

Потеряем мы свои буйны головы

За ту же за ж... всё за бабью жо».

Тут-то Овдотье за беду встает,

170 За велику досаду показалосе,

Да тут-то Овдотья расплакалась,

Из рецей Овдотья выговариват:

— Цем мне-ка было спородить семь сынов,

Лучше бы я спородила восемь камешков,

175 И бросила камешки в синё морё,

Да сделала бы кошечки подбойные,

Розбивала-розгребала черны ка́рабли.

Не могла она отбиться от Фатенушка,

Ётдала она свою дочь за Фатенку замуж.

62. ФАТЕНКО

Собиралось пиро́ванье, столо́ванье,

Сидели на пиру две чесны́ вдовы,

Две боярыни, богаты́рицы преудалые,

Онна́ — Маринка Чусова́ вдова,

5 А втора́ была Овдотья вдова Блу́дова.

На пиру оны стали пьянёшеньки,

Все стали веселёшеньки.

Овдотья наливала цару зелена́ вина,

Небольшую, только полведра вина,

10 Подносила Маринке Чусовой вдовы.

За царой сама рець выговаривала:

— Зачем нам людема заменятисе,

Зачем добрыма засылатисе,

У меня ведь есть одинокой сын,

15 Дорогой сыночек, Фати́нушко,

У тебя есть одинока дочь,

Дорогая твоя Чави́на Чуса́вицна.

Не можно ли с тобой их вмистя́ свести,

Вместе свести, родство завести?

20 Тут Маринке за беду стало,

За великую досаду показалося,

Наотмашку цару отвела,

По всем дубовым столам разлила,

Разлила по столам дубовыим,

25 По всем столе́сенкам кедро́выим,

По всем скатеркам шитым-бранныим,

По яствам-питья́м саха́рныим.

Сама за царой выговариват:

— У меня доць Чавина Чусавицна

30 Во девках — красна девушка,

Во лебедушках — красна лебедушка.

У тебя муж был блу́дной блу́дище,

Уродился сын-от чу́дно чу́дищо,

Он по городу по Киеву шатаетца,

35 Как худа собака искитаетца,

Как подслеповата ходит курица,

Где зерна́ найдет — там и сыт живет,

А зерна́ не найдет — живет го́лоден.

Вот Овдотье за беду стало,

40 За велику досаду показалосе.

Скорёшенько ставала со чесна́ пира́,

Выбегала скоро вон на улицу,

Садилась скоро на добра коня,

Погони́ла его к своему терему.

45 Увидел Фате́нко мать родимую,

Выбегал и встречал ей на улицу,

Встречат и родимую воспрашиват:

— Что ты, маменька, едешь не по-старому,

Конь бежит не по-прежнему,

50 Повеся́ несешь буйну голову,

Оци ясны держишь во сыру землю́?

Наверно пир тебе был не по́ уму,

Место в пиру не по разуму,

Але стольники у тя были невежливы,

55 Пристольники были неоче́сливы,

Али винным стаканом тебя обно́сили,

Али пивным стаканом не доно́сили?

Говорит ему матерь родимая:

— Пир мне был по́ уму,

60 Место в пиру — по разуму.

Мы сидели рядо́м две чесны́ вдовы,

Две чесны́ вдовы, две боярыни.

Взяла я цару зелена́ вина,

Поднесла я цару Маринки Чусовой вдовы,

65 За тебя у ей доцку посватала,

Она наотмашку отхлестнула мою цару зелена́ вина

Разлила мою цару по всем столам дубовыим,

По всем столесницам кедро́выим,

По всем скатеркам шитым-бранныим,

70 По всем яства́м-питья́м саха́рныим,

Сама говорит таковы слова:

«У тя отец был блудно блудищо,

Родился у вас сын чудно чудищо,

По городу по Киеву шатаетце,

75 Как худа собака искитаетце,

Как подслепа, будто, бродит курица,

Зерна́-то найдет — тогда сыт живет,

А зерна́ не найдет — живет голоден».

Тут Фатенке за беду стало,

80 За великую досаду показалосе,

Обулся, оделся по-хорошему,

Побежал он скоро на конюшен двор,

Вывел себе он коня быстрого,

Оседлал коня богатырского,

85 На коня скочил, [в] стремена ступил,

Погонил к Маринкину терему,

Сам тугой лук принатягиват,

Калёную стрелоцку накладыват,

Сам ко стрелке приговариват:

90 — Пади, моя стрелоцка, не на́ воду,

Пади, моя стрелоцка, не на́ землю,

Попади, стрелка, в Маринкины окошецка.

Стрели́л в Маринкины окошка,

Вышиб дом по окошецкам.

95 Испугалась Маринка, сделалась бешена,

Схватила свою Чавину Чусавицну,

Схватила за праву́ руку́,

Выводила скоро на улицу,

Фатенко да низко кланялась:

100 — Получай невесту, живи как хочетце.

Садила дочку на конец ковра,

Поехал Фатенко с легкой свадебкой,

Приехал домой, свадьбу добрую сыграл.

До сих пор хорошо поживал.

105 На его свадьбы я была,

Пиво пила, в рот не попадало, мимо бежало.

63 [ХОТЕЙ ЗБУДОВИЧ] ХОТЕН БЛУДОВИЧ

Во славном во городе во Киеве

У ласкова у князя у Владимира

Было столованьё почестной пир,

Да было у князя во честно́м да во пиру

5 Две славны, две богаты две Часовыя вдовы;

Перва славная Часо́вая вдова,

Вторая богатая Збу́дова жена.

Наливала она чару зелена вина,

Заливала чарочку сладким медом,

10 Засыпала чару белым сахаром,

Подносила эту чарочку Часо́выя вдовы:

— Ты славна богата Часо́вая вдова,

Выпьем мы по чары зелена вина,

Да мы ведь за чарой порозго́воримся с тобой.

15 У тебя ли, у вдовы есть ведь девять сыновей,

Будто ясные хороши твои соколы.

Еще у вдовы есть единака дочь,

Премлада Чадиночка Часо́венная.

У меня ли у вдовы есть единакий сын,

20 Премладый Хотеюшко сын Збудович.

Отдай-ко ты Чадиночку Часовенную

За моего Хотея любимо́й семьей.

На то ли вдова пороссе́рдилась,

Броси́ла она чару зелена вина,

25 А платье-то все перепозорила,

Пристрамила она Хотея, в бесчестьицо ввела,

Называла она вороной погумённою.

На то ли вдова же пороссердилась,

Пошла ведь вдова домой со пиру́,

30 Не весела пришла она, не радочна.

Начал ведь Хотей да ее́ спрашивать:

— Гой еси, родитель моя маменька!

Что же ты не весела, не радочна пришла?

Место было тебе не по разуму,

35 Чара-та была разве не рядо́вая,

Княгина в пиру разве обесчестила?

Прого́ворит родитель его матушка:

— Место мне-ка было по разуму,

Чара-та была мне-ка рядо́вая,

40 Княгина в пиру не обесчестила,

А я за тебя, Хотей, посваталась

У той ли у вдовы у Часовыя

На премладыя Чадиночки Часовенныя,

Пристрамила она тебя, Хотей, в бесчестьицо ввела,

45 Называла она вороной погумённою.

Проговорит Хотей своей маменьке:

— Гой еси, родитель моя маменька!

Напейся ты с горя зелена вина,

Ложись-ко ты спать, опочив держать,

50 Эту я насмешку отсмеюся я вдовы.

Верному слуги он приказывал:

— Гой ты есь, моя слуга верная!

Седлай ты, уздай скоро двух лошадей.

Срядились они да и поехали.

55 Видели они, как садилися,

Не видали, в кою сторону поехали.

Приворачивали ко вдовы ко Часовыя.

Вдовы-то ведь дома не случилосе,

Девять сыновей дома не было,

60 Одна в доме Чадиночка Часовенная.

Поехал Хотей на широкой двор,

У дверей придверников не спрашивал,

У ворот он приворотников не следовал.

Подворотенки ногами выпинывал.

65 Выходила тут Чадиночка Часовенная

На то на крылечко на красное,

Сама говорит таково слово:

— Настояща ты ворона погумённая,

Над нашим ты домом надсмехаешься!

70 На то ли Хотей пороссердился,

Брал он ведь копье буржомецкое,

А ратовьё было девяти сажон,

Хотел ударить по Чадиночке Часовенной,

Ударил по крылечку по красному,

75 Росшиб на щепу он на мелкую.

Оттудова назад он ворочался,

Поехал Хотей во чисто полё,

Росставил Хотей себе бел шатер,

Ложился он спать, опочив держать,

80 Верному слуге он наказывал:

— Гой еси, слуга моя верная,

Поберется когда сила из Киева,

Тогда ты меня ото сна разбуди.

Часовая вдова домой прибыла,

85 Девять сыновей домой приехали,

Чадиночка им и порозжалилась.

Проговорит вдова та Часовая:

— Ой вы, сыновья мои, ясны соколы!

Убейте Хотея во чистом поли.

90 Проговорят сыновья ее ясны соколы:

— Гой еси, родитель наша маменька!

Были мы во земли во шведския,

Были у Хотея мы во верных во слуга́х,

Не убить ведь нам Хотея во чисто́м поли́.

95 На то ли вдова пороссердилась,

Бросалась в сундуки окованые,

Вымала ведь записи крепкие,

По которым были денежки разда́ваны,

Собрала мужиков своих должников:

100 — А вы мужики, мои должники!

Убейте Хотея во чисто́м поли́ —

Во всех-то вас денежках господь простит.

Видят мужики, что беда пришла,

Деться мужикам стало некуда,

105 Срядилися они да и поехали.

Побралася сила из Киева, —

Начал ведь слуга Хотея-то бужать.

Ото сна Хотей пробужается,

Садился Хотей на добра коня,

110 Брал он ведь копье буржамецкоё,

А ратовьё было девяти сажон.

Трех-то ведь сынов у ей насмерть убил,

А шесть-то сынов он во полон побрал.

— А вы, мужики, ее должники,

115 Ваше-то ведь дело поневольное,

Скажите вдовы вы Часовыя,

Этою ведь силою меня не взять.

Сам поехал он к родитель своей матушке.

Не хотелося вдовы покоритися,

120 Пришло ведь вдовы да поклонитися,

Пришла она к Хотею, низко кланялась:

— Премладый Хотеюшко, сын Збудович!

Возьми мою Чадиночку Часовенную,

За себя возьми любимо́й семьей,

125 Отдай мне-ка шесть сынов из полону.

Проговорит Хотей таково слово:

— Мне твоя Чадиночка не надобна,

Я за верного слугу замуж ее не́ возьму.

Брал он ведь копье буржомецкоё,

130 А ратовьё было девяти сажон,

Поставил тупым концом в сыру землю:

— Засыпь это ратовьё златом-серебром,

Отдам тебе шесть сынов из полону.

Сбирала вдова злато-серебро.

135 Шесть-то ведь са́жон призасыпала,

А трех то ведь сажон мне-ка негде взять.

Пошла она ко князю ко Владимиру

За́ймовати злата и серебра,

Выкупити шесть сынов из по́лону.

140 Проговорит Владимир столен киевской:

— Соберу я скоро князь почестной пир,

Попросим Хотея на почестен пир,

Нечто мо́его разговору он послушает,

Возьмет твою Чадиночку Часовенную,

145 Отдаст тебе шесть сынов из полону.

Собирал ведь скоро князь почестной пир,

Просили Хотея на почестен пир,

Да начал Владимир уговаривать.

Послушал он князя Владимира

150 Да взял он Чадиночку Часовенную.

Да шли во божью церковь, обвенчалися

Со той ли Чадиночкой Часовенныя,

Брал он ведь за руку за правую,

Повел он к родитель своей маменьке:

155 — Гой еси, родитель моя маменька!

Вот тебе Чадиночка Часовенная,

Хоть ты держи ее подворницей,

А хоть ты держи портомойницей,

Как тебе надо-ть поворачивай.

160 А мы ведь Хотея в старинах поем,

Ах дудай-дудай, больше вперед не знай!

64. ХОТЕН БЛУДОВИЧ

Во стольном было городе во Киеве,

У ласкова князя у Владимира,

Было пированьице, почестный пир

На многих князей, на бояр,

5 На русскиих могучих богатырей

И на всю поленицу удалую.

Красное солнышко на вечере,

Почестен пир идет навеселе.

На том ли на пиру на почестноем

10 Было две честных вдовы:

Первая вдова Блудова жена,

А другая вдова Часовая жена.

Честная вдова Блудова жена

Наливала чару меду сладкого,

15 Брала эту чару во белы руки,

Подносила честной вдовы Часовой жены

И за этой чарочкой посваталась

На честной девицы на Чайной Часовичной

За своего за сына за любимого,

20 За того Хотенушку за Блудовича:

— Ай же ты, честная вдова Часовая жена,

Свядем-ко мы детей в одно место,

А мы будем с тобой родные родницы,

Родные родницы, сватьюшки!

25 Честная вдова Часовая жена

Взяла эту чару во белы руки

И вылила ей чару во ясны очи,

Облила ей шубу камчатую,

Пушок морской, вершок дорогой,

30 Сама говорила таковы слова:

— Уж ты, сука-б.., Блудова жена,

Дойдет ли Чайну Часовичну взять за себя,

За своего Хотенушку за Блудовича?

Как твой был мужище-то Блудище:

35 Блуд блудил по Новугороду.

А сынище-то твой уродище:

Ездит по городу, уродует

Со своим со паробком любимыим,

Ищет бобового зерненка,

40 А где бы-то Хотену обед снарядить.

Моя ли Чайная Часовична

Сидит-то во тереме вся в камке,

Во славноем-то тереме, златом верху:

Ю буйные ветры не о́ввеют,

45 Красное солнышко не о́ппекет,

Частые дождички не о́бмочат,

Добрые люди не о́ббаят,

Не надсмеется над ей пьяный пьяница.

Още есть у меня девять сыновей,

50 У Чайной Часовичной девять братцев,

Они ездят во чистом поле, полякуют;

Полонят они Хотенку во чистом поле,

И привяжут ко стремени седяльному,

И привезут Хотенку ко мне налицо:

55 Захочу — его кладу во повары,

Захочу — кладу его во конюхи.

Захочу — продам на боярский двор.

А стала тут вдова обесчещена,

Пошла со честна пира невесела,

60 И невесела пошла, нерадостна:

— Замарала мою шубу камчатую,

Пушок морской, вершок дорогой.

Приходит ко терему высокому,

Ко тому крыльцу белодубову,

65 Стретает ее рожоное дитятко,

Молодой Хотенушка Блудович,

Сам говорит таковы слова:

— Свет-государыня, моя матушка,

Что же ты идешь с честна пира невесела,

70 И невесела идешь, нерадостна?

Али место ти было в пиру не по люби,

Али чарою тебя пообнесли,

Али надсмеялся пьяный пьяница?

Тут возговорит Хотенина матушка:

75 — Свет ты, мое чадо милое,

Молодой Хотенушка Блудович!

Место мне-ка на пиру было по люби,

А чарой меня не обнесли,

И не надсмеялся пьяный пьяница.

80 Надсмеялась надо мною честная вдова,

Честная вдова Часовая жена.

Подносили мне-ка чару меду сладкого;

Я за этой чарочкой посваталась

У честной вдовы Часовой жены

85 На честной девицы на Чайной Часовичной

За тебя, Хотенушку, за Блудовича.

Она чары-то не выкушала,

Вылила мне чару во ясны очи,

Облила мою шубу камчатую,

90 Пушок морской, вершок дорогой;

Сама говорила таковы слова:

«Уж ты, сука-б..., Блудова жена,

Дойдет ли Чайну Часовичну взять за себя,

За свого Хотенушка за Блудовича?

95 Как твой был мужичище-то Блудище,

Блуд блудил по Новугороду,

А сынище-то твой уродище,

Ездит по городу, уродует

Со своим со паробком любимыим,

100 Ищет бобового зерненка,

А где бы-то Хотену обед снарядить.

Моя ли Чайная Часовична

Сидит-то во тереме вся в камке.

Во славноем-то тереме, златом верху,

105 Ю буйные ветры не о́ввеют,

Красное солнышко не о́ппекет,

Частые дождички не о́бмочат,

Добрые люди не о́ббают,

Не насмеется над ней пьяный пьяница.

110 А есть у меня девять сыновей,

А у Чайной Часовичной девять братцев.

Они ездят в чистом поле, полякуют,

И полонят Хотенку во чистом поле,

И привяжут Хотенку к стремени седяльному,

115 И привезут Хотенку на свой-то двор;

Захочу — его кладу во повары,

Захочу — кладу его во конюхи,

Захочу — продам на боярский двор.»

Спроговорит Хотенка таковы слова:

120 — Я ей эту насмешку отсмеюсь!

Брал-то любимого паробка,

Поехали по городу по Киеву уродовать.

Подъезжал ко терему высокому,

Где сидит Чайная Часовична,

125 Ударил палицей булатнеей

По тому по высоку по терему:

Не было ни бури, ни падари,

Не было погоды непомерныя, —

Вереи свалились середи двора,

130 А про широкие ворота и слыху нет,

Высок-то вершок в чисто поле слетел,

Во тереме околенки поломалися,

Полки-грядки повыпадали,

Кирпична печка порассыпалась,

135 Одва тут Чайной со страху смерть не пришла.

Тут-то Хотенка и посватался:

— Молода Чайная Часовична!

Если с чести идешь — за собя возьму,

А нет, — так возьму за товарища,

140 За свого любимого за паробка:

По зубам ты, Чайна, рассыплешься,

По власам ты, Чайна, распо́лстишься,

По ногам ты, Чайна, расширишься.

А как станем держать за единочку,

145 То всяк-то свою половиночку.

А я поеду во чисто поле,

Ты пошли туда девять братцев:

Там с ними свидимся и перевидимся.

И поехал Хотенка во чисто поле,

150 Пораздернул бел шатер,

Ложился во шатрик спать,

А паробка поставил ко белу шатру:

— Стой-ко, паробок, ко Новугороду,

Востренько гляди ко городу ко Киеву,

155 Как выедут Часовичи в чисто поле

Если поедут по два, по три в одном месте,

То у них есть думушка ровная,

Ровная думушка, не розная;

А поедут тот наперед, другой наперед,

160 То у них есть думушка розная,

И ты буди меня со крепка сна.

Выехали девять братцев в чисто поле:

Тот едет наперед, другой наперед,

Тот едет хорош, другой лучше того,

165 Всякому надобно повыславиться.

Как увидел паробок их думушку розную,

Не будил Хотенку со крепка сна,

А садился на добра коня богатырского

И поехал встрету Часовичам:

170 Перво три братца конем потоптал,

Друго три братца копьем сколол,

Три-то братца полоном взял,

Привез ко шатрику ко белому,

Будил Хотенку со крепка сна:

175 — Я во твоей служебке повыслужил.

Говорил Хотенушка таковы слова:

— Не твое было дело коня пожурять,

Не твое было дело по полю пырять.

Садилися на добрых коней богатырскиих,

180 Привязали Часовичей ко стремени седяльному

И поехали ко городу ко Киеву.

Увидала тут Часовая жена

Едучи Хотенку с чиста поля,

Насыпала чашу чиста серебра,

185 Другую чашу красна золота,

Третью чашу скатна жемчуга,

Отнесла князю Владимиру,

Чтобы дал силы сорок тысячей.

Как завидел силу Хотенка Блудович,

190 Закричал им богатырским покриком:

— Если в полон идете, живы будете,

Если воевать идете, живы не будете:

Я буду вас бить, надвое двоить,

Надвое двоить, натрое троить,

195 Натрое троить, четвертями четвертить

Я вас на малые на четверти.

Вяжитесь-ка вы своими опояскамы шелковыма

По двое, по трое в одно место,

Подите ко городу ко Киеву,

200 Кричите вы во всю голову:

«Есть мы сила полоненая:

Полонил нас Хотенушка Блудович!»

Вязались они своима опояскамы шелковыма

По двое, по трое в одно место,

205 Шли ко городу ко Киеву,

Кричат-то во всю голову:

— Есть-то мы сила полоненая:

Полонил нас Хотенушка Блудович!

Честная вдова Часовая жена

210 Прибежала ко князю Владимиру,

Сама говорила таковы слова:

— Ай же ты, солнышко Владимир князь,

Назови Чайну Часовичну родной родницей,

Родной, родной племницей,

215 Выдай замуж за Хотенку Блудовича.

Тут ласковый Владимир князь

Заводил пированьице, почестный пир

На многих князей, на бояр,

На русскиих могучих богатырей

220 И на всю паленицу удалую.

И на том пиру на почестном

Спроговорил ласковый Владимир князь:

— Ай же ты, Хотенушка Блудович,

Хороши твои поступки молодецкие!

225 Ты смеешься над моей родницей:

Мне ведь Чайна Часовична родна племница.

Ино Хотенушка догадлив был,

Выставал за столика дубового,

Шел на широкий двор,

230 Поставил свой костыль середи двора:

— Ай же ты, ласковый Владимир князь,

Обсыпь мой костыль златом и серебром

С нижнего конца и до верхнего:

Тошто Часовичну за собя возьму,

235 А нет, так возьму за товарища,

За своего любимого за паробка.

А още ли не будет так, так още перетак:

Отпиши-тко мне-ка семь городов,

Тошто Часовичну за себя возьму.

65. ХОТЁН БЛУДОВИЧ

В стольном городе во Киеве,

У ласкова князя у Владимира

Собиралось пированьице, почестен пир,

На многих князей, на бояр,

5 На русскиих могучиих богатырей

И на всю паленицу удалую.

Красное-то солнышко навечере,

Почестен пир идет навеселе.

За тыма столамы за дубовыма сидело две вдовы:

10 Первая вдова — честно-Блудова жена,

А другая вдова — Часова́я жена.

Честная вдова честно-Блудова жена

Наливала она чару зелена вина,

Подносила к честныя вдовы Часовой жены,

15 Говорила-то она таковы слова:

— Ах ты, честная вдова, Часовая жена,

Станем мы есть-пить в одном месте,

Станем с тобой родню творить:

Как у меня есть чадо любимое

20 Молодой Хотёнышка Блудович,

У тебя есть дочушка Офимьюшка.

Эта зла баба зубатая, Часовая жена,

Она чарочки зелена вина не выпила,

Во ясны очи ей чарочку вылила:

25 — А как твой был мужище-то Блудище,

А сынище-то твой уродище:

Он ходит по городу — уродует,

Ищет-то упалого зерничка,

А чем бы ему голова пропитать.

30 А моя-то дочушка Офимьюшка,

Сидит она во тереме высокоем,

Сидит-то она ровно двадцать лет:

На ню буйные ветрышки не веяли,

На ню красное солнышко не пекло.

35 Още есть у меня двенадцать сыновей;

Оны ездят во чистом поле, полякуют,

Хочут-то поимать молода Хотёнушка:

Захочу — его при себе держу,

Захочу — его под барина отдам.

40 Честная вдова честно-Блудова жена

Со честна пира пошла невесела,

Закручинилась она, запечалилась,

Ясны очи утопила во сыру землю.

Из того из терема высокого

45 Выходил ей встрету млад Хотёнушко,

Говорил-то Хотён таковы слова:

— Ай же ты, государыня моя матушка!

Что ты со честна пира идешь невесела,

Закручинившись идешь, запечалившись?

50 Али чарочкой тебя приобнесли,

Али место на пиру было не по́люби,

Али пьяница-дурак насмеялся ти?

Говорила вдова таковы слова:

— Ай же ты, свет мое чадо милое,

55 Молодой Хотён честно-Блудов сын!

Чаркой меня не приобнесли,

А и место на пиру было по́люби,

И пьяница-дурак не насмеялся мне,

Насмеялась мне Часовая жена.

60 Наливала я чарочку зелена вина,

Подносила ко той вдовы, Часовой жены,

Говорила ей таковы слова:

«Ах ты, честная вдова, Часовая жена!

Станем мы есть-пить в одном месте,

65 Станем мы с тобой родню творить:

Как у меня есть чадо любимое,

Молодой Хотенушко Блудович,

У тебя есть дочушка Офимьюшка.»

Честная вдова, Часовая жена,

70 Она чарочки зелена вина не выпила,

Во ясны очи чарочку вылила,

Говорила сама таковы слова:

«А как твой был мужище-то Блудище,

А сынище-то твой уродище:

75 Он ходит по городу — уродует,

Ищет-то упалого зерненка,

А чем бы ему голова пропитать.

А моя-то дочьюшка Офимьюшка,

Сидит она во тереме высокоем,

80 Сидит-то она ровно двадцать лет:

На ню буйные ветрышки не веяли,

На ню красное солнышко не пекло.

Още есть у меня двенадцать сыновей,

Оны ездят во чистом поле — полякуют,

85 Хочут-то поимать молода Хотёнушка:

Захочу — его при себе держу,

Захочу — его под барина отдам.»

Говорил Хотен честно-Блудов сын:

— Ай же ты, государыня моя матушка,

90 Не пустым ли она похваляется?

Взял-то матушку за белы руки,

Привел ю во поселышко вдовиное,

Сам седлал добра коня богатырского,

Брал с собой служку Панюточку,

95 И поехал во раздольице чисто поле.

Уснул Хотён во крепкий сон,

Сам наказывал служке Панюточке:

— Ты гляди, как поедут двенадцать братьицев родимыих,

Станут оны как призарыскивать,

100 Ты буди меня со крепка сна.

Как увидел Панюточка двенадцать братьицев родимыих,

Он садился на добра коня богатырского,

Поехал стрету тым братьицам родимыим:

Трех-то братьицев конем потоптал,

105 Трем-то братьицам голову срубил,

Шестерых-то братьицев во полон взял,

Приводил к Хотенышку Блудовичу,

А сам говорил таковы слова:

— Ай же ты, Хотен, честно-Блудов сын,

110 Ты вставай-ка со крепка сна:

Я сработал-то твою работушку.

Говорил Хотён честно-Блудов сын:

— Не свою ты работушку работаешь:

Ты столько знай щи-каша варить,

115 Щи-каша варить, да меня кормить.

Садились оны на добрых коней,

Повезли шестерых Часовых сыновей

И приехали-то к ней поселышку,

Ко ея палатам белокаменным.

120 Он ударил по вереям по булатныим

И вскричал громкиим голосом:

— Ах ты, зла баба зубатая!

Отдавай-ка дочушку Офимьюшку;

Захочу — Офимью за себя возьму,

125 Захочу — Офимью за служку отдам за Панюточку.

А возьми-ка на выкуп своих детушек:

Первую мису наклади злата-серебра,

Другую мису скатна жемчуга,

Третью мису каменья драгоценного.

130 Как тая злая баба зубатая

Накладала мису злата-серебра,

Другую мису скатна жемчуга,

Третью мису каменья драгоценного,

Приносила-то ко солнышку ко Владимиру,

135 Говорила сама таковы слова:

— Ай же ты, солнышко Владимир стольнокиевский!

Ты прими-ка даровья драгоценные,

Дай-ка мне силушки шесть полков

Поймать молода Хотёна честно-Блудова.

140 Владимир князь стольнокиевский

Принимал даровья драгоценные,

Давал ей силушки шесть полков.

И пошли оны воевать со Хотёнкою.

А попал Хотён честно-Блудов сын

145 Со своим со служкою с Панюточкой

На тыи полки на княженецкие,

Вскричал-то он громким голосом

— Ай же ты, силушка княженецкая!

Вы свяжитесь на кушачики шелковые по десяточку,

150 Воротись-ка ко князю ко Владимиру,

Кричите-тко сами во всю голову:

«Ай же ты, Владимир стольнокиевский!

Как твоя-то силушка полонена —

Полонил-то млад Хотён честно-Блудов сын!»

155 Молодой Хотён честно-Блудов сын

Приезжал к тому поселушку ко вдовиному,

Скричал-то громкиим голосом:

Все околенки хрустальны порассьшались,

Все полочки дубовые повыдались,

160 Все маковки на терему повыломались.

Молода-то Офимьица, Часовая дочь,

Сидит она...

Не может приопомниться от того покрику богатырского.

Этая злая баба зубатая, Часовая жена,

165 Накладала мису злата-серебра,

Другую мису скатна жемчуга,

Третью мису каменья драгоценного,

Несла-то ко князю ко Владимиру:

— Ах ты солнышко, Владимир стольнокиевский!

170 Ты возьми-ка даровья драгоценные,

Назовись моей Офимьюшке (с)родником,

Чтоб взял Хотён Офимью замуж за себя.

Призывал Владимир стольнокиевский

Молода Хотёна честно-Блудова,

175 Говорил Владимир таковы слова:

— Что же ты, Хотёнушка, честно-Блудов сын,

Над моей роденькой насмехаешься,

Над Офимьюшкой, ближнею племницей?

А возьми-ка Офимью замуж за себя.

180 Молодой Хотён-от догадается,

Он ставил копье долгомерное во сыру землю,

Сам говорил таковы слова:

— Ах ты солнышко, Владимир стольнокиевский!

Когда Офимья тебе ближняя племница,

185 Обсыпь-ко ты мое копье долгомерное

Златом-серебром, каменьем драгоценныьтим,

И давай-ко още города с пригородкамы,

Давай-ко села со приселкамы.

Солнышко Владимир пораздумался:

190 — Кто от беды откупается

А Владимир сам на беду накупается!

Обсыпал он копье-то долгомерное

Златом-серебром, каменьем драгоценныим,

И давал за ней города с пригородкамы

195 И давал още села со приселкамы,

Тут заводили оны пированьице-почестен пир,

Принимали со Офимьюшкой златы венцы.

66. ХОТЕЙ БЛУДОВИЧ

В стольном городе во Киеве,

У ласкова князя у Владимира,

Завелся почесен пир.

Много на пиру было князей, бояр,

5 Много сильных богатырей

И много поляниц удалыих.

Было па пиру две вдовы:

Одна честна вдо-ва Блудова жена,

Друга честна вдова Часова жена.

10 Честна вдова Блудова жена

Налила чару зелена вина,

Подносила чару Часовой вдовы,

Подносивши, у ней дочери посватала

За того Хотея за Блудовича:

15 — У тебя есть дорого мило чадо на возврасте —

Молода Чайна Часовична,

У меня есть дорого мило чадо на возврасте —

Молодой Хотей сын Блудович:

Станем мы между собой родни делати.

20 Она приняла у ней чару, не выпила,

Не выпила, в глаза брызнула,

Измочила шубку камчатую,

Помутила зренье видячее,

Сама говорит таково слово:

25 — Нельзя мне за твоего сына дочь отдать:

Мы есть роду богатого, именитого,

Именитого роду, княженецкого;

Вы есть роду нищетного, кошельчата.

Пошла Блудова вдова с пиру невесела.

30 Встречает ее Хотей сын Блудович

На белом дворе невесело:

— Что же, государыня-матушка,

С честна пиру идешь невесела,

Таки ль место тебе в пиру было не по отчины,

35 Али чарой тебя обошли,

Али голи кабацкие над тобой посмеялися?

— Ай же ты Хотей сын Блудович!

Место было сидеть мне по отчины,

Да и чарой меня не обошли,

40 Да и голи кабацкие не смеялися.

Было на пиру нас две вдовы:

Одна честна вдова Часова жена,

Друга честна вдова Блудова жена.

Я налила чару зелена вина,

45 Подносила чару Часовой вдовы,

Подносивши, у ней дочери посватала:

«У меня есть дорого мило чадо на возврасте —

Молодой Хотей сын Блудович,

У тебя есть дорого мило чадо на возврасте —

50 Молода Чайна Часовична:

Станем мы между собой родни делати.»

Она приняла чару, не выпила,

Не выпила, в глаза брызнула,

Обмочила шубку камчатую,

55 Помутила зренье видячее.

У Хотея сердце разгорелося,

Он обседлывал добра коня, обуздывал,

Берет сбрую молодецкую, богатырскую,

Берет палицу железную

60 И поехал по городу по Киеву.

Ездит по городу, уродует.

Вышла Чайна Часовична на крылечечко,

Сама говорит таково слово:

— Звали у Хотея отца Блудовым,

65 А теперь звать Хотея наб уродищем:

Он ездит по городу, уродует,

Ищет зернети бобового,

На что бы ему уколотися.

Тут у Хотея сердце розгорелося:

70 Он шибнул своей палицей железноей

И вышиб терем по окнам вон,

Подворотенку решетчату посреди двора широкого,

Весь зелен сад разбил-разломал,

Сам говорит ей таково слово:

75 — Ты, Чайна Часовична,

Не за мной будешь замужем:

Возьму тебя за холопа последнего.

Идет честна вдова Часова жена,

С пиру веселешенька,

80 Встречает ю дорого мило чадо,

На белом дворе Чайна Часовична.

Говорит честна вдова Часова жена

Своему дорогу милу чаду

Молодой Чайны Часовичны:

85 — Что же у тебя в доме несчастьице:

Высок терем на боку,

Подворотенка решетчата посреди двора широкого,

Зелен сад весь разбит-разломан?

Отвечает ей дорого мило чадо

90 Молода Чайна Часовична:

— Ехал Хотей сын Блудович на добром коне,

Я на крыльце была переноем,

Сказала ему таково словцо:

«Звали у Хотея отца Блудовым,

95 А теперь Хотея нужно звать уродищем:

Он ездит по городу, уродует;

Ищет зернети бобового,

На что бы ему уколоться наб.»

Он шибнул палицей железноей,

100 Вышиб терем мой по окнам вон.

Подворотенку решетчату середи двора широкого,

Зелен сад весь разбил-разломал,

Сам говорил таково слово:

«Ты, Чайна Часовична,

105 Ты будешь не за мной замужем:

За моим холопом за последниим.»

Богатая бабища была упрямая,

Она наняла силы сорок тысячей,

А своих было девять сынов, девять богатырев,

110 Их наладила предводительмы,

Выпущала силу во чисто поле,

С Хотеем насупротив.

Хотей сын Блудович наряжается,

Во чисто поле отправляется,

115 С собой берет сбрую молодецкую, богатырскую,

Берет палицу железную

Да копье муржамецкое,

Выехал Хотей сын Блудович во чисто поле,

А богата бабища упрямая

120 Глядит в трубку подзорную,

Что там будет во чистом поле.

Хотей сын Блудович

Заехал в середку силы, в матицу,

Перво три сына жезлом сколол,

125 А друго три сына конем стоптал,

А третье три сына полоном взял,

Сам говорил таково слово:

— Вольна сила есть наемная,

Тронуть ее нечего.

130 Богата бабища упрямая

Прибежала ко своему брату родимому,

Ко ласкову ко князю ко Владимиру,

Говорила таково слово:

— Братец мой родимый,

135 Владимир князь стольнокиевский,

Хотей сын Блудович

Поехал на добром коне во чисто поле,

Моих три сына, твоих племянника,

Он жезлом сколол,

140 Друго три сына конем стоптал,

А третьи три сына в полон взял.

Собери ты почесен пир,

Созови ты князей-бояр,

Сильных могучих богатырей,

145 Отдавай ты любезну племянницу,

Молоду Чайну Часовичну

За Хотея сына Блудовича,

Выручи своих племянников любимыих.

Много есть на пиру князей, бояр,

150 Много сильных богатырей

И много поляниц удалыих.

Говорит Владимир князь стольнокиевский

Хотею сыну Блудовичу:

— Ты есть молодец на возврасте,

155 А у меня есть дорого мило чадо,

Племянничка на выдаваньи:

Станем мы между собой родни делати.»

У Хотея тут сердце разгорелося,

Выскочил Хотей через дубовый стол,

160 Выходил на белый двор,

Он тыкнул свое копье муржамецкое

Вострым концом в земь, а тупым вверх,

Сам говорил таково слово:

— Богатая бабища упрямая

165 Буде обсыплет мое копье муржамецкое

Златом и серебром,

Да накроет славной медью аравицкою,

Тошто я Часовичну за себя возьму;

А буде не покроет моего копья

170 Златом да серебром,

Не покроет славною медью аравицкою,

Возьму я Чайну Часовичну за холопа за последнего.

Тут бабища богатая упрямая

Наняла сорок телег ордынскиих,

175 Приводила телеги ко погребу

Насыпала злата-серебра

И обсыпала копье муржамецкое

Златом да серебром

И покрыла славною медью аравицкою.

180 Тошто Хотей Блудович

Чайну Часовичну взял за себя.

67 [КОТЁНКО БЛУДОВИЧ] (ХОТЕН БЛУДОВИЧ)

Во стольноём во городе во Киеве

А у ласкового у князя у Владимира

А был-заводился да почёстной пир

На тых на кня́зей, на бо́ярьёв,

5 На славныих, на сильныих могучиих бога́тырей,

А на тых полениць на уда́лыих.

А й князя бал тот на ве́селе,

А день-то идет на ве́цери.

А было на перу да нунько две вдовы:

10 А перьвая — Маринка Часова́я вдова,

А вторая — Авдотья Часова́я вдова,

А злая баба и зубатая,

А ставала Авдотья Часова́я вдова,

А ставала она на резвы́ на ноги́,

15 Наливала она чару зеленого вина,

А туды же взяла клала мёду сладкого.

А подносила Маринки Часово́ю вдовы,

А сама она за чарою посваталасе:

— Ай сестрица Маринка Часова́я вдова,

20 А прими-тко мою цяру на белы́ на руки́,

А прими-тко ты чару и повыкушай

А за нашо за здравьё дети́ноё.

А у тебе бог дал цядо́ милоё, —

А тая девиця Часо́вицьня.

25 А у меня бог дал цядо милоё, —

А у меня молодого Хотёнко да Блудовиця.

А сделаем мы сватосьво!

А тая Маринка Часо́вая же вдова,

Взяла она цяру во белы̀е руки,

30 А вылила ёна цяру в оци ясные,

Да смоцила ёна шубу цёрна соболя,

А самоё говорила таковоё слово́:

— А що у тя Котёнко да Блудовиць,

А сам он — горе заветноё!

35 А ходит по городу по Киеву,

А ищет он каждый день обро́ньёго, —

А чем бы Котёнку душа напитать!

А тут же Овдотьюшке стыдно́ стало́,

А пошла-то Овдотья со честно́го со перу́,

40 Круци́новата и пеця́ловата.

А стрецяет ю мо́лодой Котёнко да Блудов сын,

А сам говорил да таковоё слово́:

— Ай же ты, свет государыня матушка,

А что же ты и́дешь со честно́го со пера́,

45 А круци́новата и пеця́ловата?

Аль у тебе мисьце не по́люби было́?

Али тебя цярой прио́бнесли?

А не таков ли пьяниця изру́гала?

А не таков ли дурак городо́выи?

50 А говорит тут Овдотья таковое слово:

— Ай же ты, цядо мое милоё,

А молодой Котёнко мой Блудов сын,

А место-то мни по́люби было́,

А цярой меня не прио́бнесли,

55 А пьяниця меня да не изру́гала,

А никаков ни дурак городо́выи.

Говорит тут Овдотья таковоё слово́:

— Да была на пиру Маринка Часова́я вдова,

А тая баба злая, зубатая.

60 А стала же я на резвые ноги́,

А взяла я цяру во правую руку́,

Налила я цяру зеленого вина,

А туды же я клала́ меду сладкого,

Поднесла Маринке Часо́вою вдовы,

65 А сама ли за цярою посваталаси:

«Ай же сестрица Маринка Часо́вая вдова,

А прими-тко эту цяру во правую руку́,

А прими-тко эту цяру, повыкушай,

А и наше здравьё детиноё!

70 А тебе бог дал да цядо милоё, —

А Ця́йная девиця есть Цясо́вицьня,

А у меня бог дал цядо милоё —

А молодой Котёнко млад Блудов сын,

А сделаем меж собою мы сватосьво!»

75 А тая Маринка Цясова́я вдова,

А ставала она да на резвы́ на ноги»,

Брала она цяру во праву́ю руку́,

Вылила она цяру в оци ясные,

А смоцила ёна шубу мою цёрна со́боля.

80 А говорит тот Котёнко таковоё слово:

— Ай же ты, свет государыня матушка,

А об этом ты не кручиньсё-ко,

А ради этого не печалуйсё-ко.

А Цяйная-то де́виця у нас во руках,

85 А я захоцю — за себя хвацю,

А нет — так за милого слу́жку Паню̀тушку.

Говорит тут Котёнко таково слово:

— Ай же ты, ми́ла слу́жка Панютушко,

Ай ступай-ко ты скуре́й во конюшон двор,

90 А седлай-ко ты да двух добры́х коней,

А поедем-ко мы во цисто́ полё.

А пошли оны во конюшон двор,

А садились оны на двух добры́х коней,

А поехали оны во цисто́ по́лё поляковать.

95 А едут переулкам тым Маринковым,

А подъехали ко терему ко вы́соку,

А ударил своей палицей зелезноей,

А ударил по терему по вы́соку —

А теремы во граде пошаталисе,

100 А теремы Маринки развалялисе,

А терем Маринкия унес он во цисто́ во полё,

А Цяйная девиця стоит в окни́,

А сам он говорит таковоё слово:

— Ай же ты, Цяйная девиця Цясо́вицьня,

105 А у твоей матери деветь сынов,

А у тебе есть деветь же брато́в,

А пошли-тко их во цисто́ё во полё

Со мной, со Котёнком, перевидеться!

А съехал он да во цисто́ё во полё,

110 А разде́рьгивал шатер белополотняной,

А сам говорил таковоё слово:

— Ай же ты, ми́ла служка Панютушко,

Ай же ты гляди нонь во́ полё,

А увидишь ты войско великоё,

115 А едут оны буде одным полком, —

То дума у них будет обцяя,

А едут оны — тот наперёд и другой наперёд,

А каждому надобно повыславиться, —

То дума у них нуньку разная.

120 А тогда меня буди со крепка́го сну.

А и́дет тут Маринка со честно́го со перу́,

А и́дет тут Маринка да й дивуется,

— А что же есть за чу́дноё чудушко?

А что же есть за дивноё дивушко?

125 Кажется, не было и́з поля бога́тырей,

А теремы во граде расшаталисе,

А теремы мои да развалялисе,

А терем мой уне́сен во цисто́ё во полё!

Говорит Цяйная девиця Цясовицьна:

130 — Ай же ты, свет государыня да матушка.

А ехал да моло́дый-та Котёнко да Блудовиць,

А подъехал он ко терему ко вы́соку,

А ударил своей палицей зелезноёй,

А ударил он по терему по вы́соку,

135 А теремы во граде расшаталисе,

А ве́решки с до́мов развалялисе,

А терем взял — унес во цисто́ё во полё,

А сам сговорил таковоё слово:

«Ай же ты, Цяйная девиця Цясо́вицьня.

140 А у твоей у матушки девять сынов,

А у тебе-то девять-то братов,

А пошли-тко их во цисто́ё во полё,

А со мной, с Котёнком, перевидеться.»

А тая Маринка Цясова́я вдова,

145 А отмерила меру злата-серебра,

А другую она меру скатна жемчугу,

А тому ли она князю стольнё-киевьському,

А купила взяла сорок тысячей,

А послала эту силу во цисто́ё во полё,

150 Со тым Котёнком перевидеться.

А глядит тут служка во цисто́ё во полё,

А увидел войско великоё,

А едут оны не одным полком,

А едут-то оны — тот наперёд и другой наперёд,

155 А що-то каждому надо повы́славиться.

А не будил он Котёнка со крепкого сну,

А убил он тую силу на яди́ной дух,

А схватил-то девять-то братов,

А связал ли-то он на верёвоцьку,

160 А привел ли-то их ко шатру,

А сам говорил да таковоё да слово́:

— Ай молодой Котёнко да Блудов сын,

А долго ты спишь — не пробудишьсе,

А наехала-то рать-сила-то великая.

165 А скоцил тут Котёнко со крепка́го сну,

А сам говорил таковоё слово́:

— Ай же ты, милая служка Панютушко,

А что же не будил со крепка́го сну,

А убил ты эту силу на ядиной дух,

170 А эттех-то девя́ть-то братов

А привязал-то на веревоцьку?

А раздёрнул Котёнко их на цетыре полы́.

Тут-то Котёнку славы поют,

Тут-то Котёнку во веки ему слава не минуется.

68. КОТЯНКА БЛУДОВИЧ

Жили-были на селе две почетные вдовы:

Одна — Авдотья, Часового жена,

Вторая-то — Афимья, Блудового жена.

Пошли-то две вдовки на честной на пир,

5 Сидят-то на пиру да напиваются,

Говорит-то Афимья речи добрые:

— Станем-ка, Авдотья, речь добру говорить

Об добром деле, о сватовстве.

У меня-то есть Котянка сын Блудович,

10 У тебя есть Чайна Часовична,

Князя любимая племянница,

Девяти братам да любима сестра.

Плескала ей Авдотья из чары во ясны очи.

Пошла Афимья со пиру домой,

15 Идет она домой невесела,

Буйную голову повесила,

Подходит она к своему дому,

Выходит ей встрецят Котянка сын Блудовиць:

— Что же ты, маменька, невесела идешь?

20 Пьяница ли над тобой насмеялся

Или цярой тебя приобнесли?

— Цярой меня не приобнесли,

И не пьяница надо мной не насмеялася,

А насмеялась надо мной баба гордливая,

25 Плескала она мне цяру во ясны очи.

— Помолчи-ка, маменька родимая,

Эту-то обиду мы ей выполним.

Брал Котяноцька добра коня,

Поехал Котянка из чистого из поля,

30 Он терем смял да виноград сломал,

Маленьки верейки все смитусились.

Выходит-то на крыльцо Чайна Часовична,

Князева любимая племянница,

Девяти братам да любима сестра:

35 — Эй же ты, Котянка сын Блудович,

Отца-то у тя звали Блудищем,

А тебя прозовут-ит уродищем:

Ходишь по городу уродуешь,

Ищешь зернышка победного,

40 Как только прожить да голова прокормить.

Идет Авдотья со честна пиру домой,

Идет она да удивляется:

Не было ни ветра да ни вихоря, —

Терем пал да виноград сломал.

45 Выходит ейна доць да на красно крыльцо:

— Не было ни ветра да ни вихоря,

А разъехался Котянка из чистого из поля...

Пришла она к брату ко родимому:

— Дай-ка мне силушки пятьсот солдат!

50 — Где нам на Котянку силу наполнить!

Выходи-ка за Котянку замуж с гордостью.

(И они поженились.)

69. ХОТЕН БЛУДОВИЧ

Что во городе было во Киеве,

Вов селе-то было Карачееве

Да у славного у князя у Владимера,

Дак ведь было пированьё, почестён пир,

5 Да ведь было столованьё, пославён стол.

Да ведь было на пиру тут две вдовушки:

Тут была Офимья Чусова вдова,

Тут была Овдотья Блудова вдова.

Да у той Офимьи Чусовой вдовы

10 Да ведь есь у ей дочи красна Чайная.

А у той Овдотьи Блудовой вдовы

Да ведь есь у ей дитетко Хотенушко,

Да заветноё да было будто куретко залетноё,

Да залетна кура во дому сидит.

15 Она посваталась Овдотья Блудова вдова

Да у той Офимьи Чусовой вдовы

Да на дочери на Красно—Чайноей.

Зговорит Офимья таковы слова:

— А ведь есь у ей девять сынов как ясных соколов;

20 Она жалеет их, нигде за их не смеет посвататьсе.

Наливала стокан мёду сладкого,

Выливала ей дак во ясны очи,

Заливала у ей шубу соболиную.

Она ведь-то говорит: «Не дорога мне шуба соболиная, равно в сто рублей, —

25 Около шубы дак во петьсот рублей,

Одны пуговки дак в челу тысячу.»

И пошла Овдотья со чесна пира домой очень невесела,

Очень невесела, очень нерадосьна.

И стречат ей дитетко дак Хотенушко:

30 — Уж ты гой еси, дак матушка родимая,

Уж гой еси, Овдотья Блудова вдова!

Що же ты идешь да со чесна пиру домой очень невесела,

Очень невесела, очень нерадосьна?

Дак было ле тебе место-то по вотчины!

35 Да ведь не были ле на тебя и супостаты-ти и воры-ти обносчички?

Доходила ле тебе чаша со пьяным пивом?

Доходила ле тебе чара с зеленым вином?

— Уж ты гой еси, дитетко Хотенушко!

Дак ведь было мне-ка место-то по вотчины,

40 Дак ведь не были и на меня супостаты-ти и воры-ти обносчички,

Доходила мне-ка чаша со пьяным пивом,

Доходила мне-ка чара с зеленым вином.

А ведь было нас дак на пиру тут две вдовушки:

Тут была Офимья дак Чусова вдова,

45 Тут была Овдотья Блудова вдова.

Да у той Офимьи Чусовой вдовы,

Да у той Офимьи дак Чусовой вдовы

Дак ведь есь у ей дочи Красно-Чайная.

Я посваталась за тебя дак за дитетка, дак за Хотенушка.

50 Зговорит Офимья дак таковы слова:

«Есь у меня деветь сынов как ясных соколов;

Я жалею их, нигде за их не смею посвататьсе».

Наливала мне дак стокан мёду сладкого,

А выливала мне дак во ясны очи,

55 Заливала у мня дак шубу соболиную.

А ведь то говорю: «Не дорога мне шуба соболиная, равно в сто рублей, —

Около шубы дак во петьсот рублей,

Одны пуговки дак в челу в тысячу.»

Дак тут Хотенку за беду стало,

60 Да и тут ему за великою.

Да пошел Хотенко во конюшной двор,

Он и брал себе коня дак неежджэлого,

Неежджалого, дак постоялого;

Да на путнички ведь клал войлучки,

65 Да на войлучки седёлышко черкальчето,

Да семью подпругами подстегивал,

Да семью шелковыма подстегивал,

Да и сам коню да приговаривал:

— Еще туго коню будёт, конь подтянитьсе,

70 Конь подтянитьсе, дак белой шелк не со́рвитьсе.

И поехал ведь Хотенко ко Офимьину ко терему

Да и вышиб воротечка середи двора.

Тут выходит до́чи Красно-Чайная:

— Уж ты гой еси, Хотенко ты Хотенович, сын Иванович!

75 У тебя отца-то звали Блудою,

А тебя мы станем звать дак Пустоломою.

Дак тут Хотенку за беду стало,

Да и тут ему да за великую.

Вынимал он ножичок-укладничок

80 Да и ножичок-булатничок,

Он шиба́л в девицу Красно-Чайною.

А она была семян дак богатырскиех,

Она очень была уверчива;

Увернуласе она за ободверину, —

85 Ушел ножичок дак в ободверину,

В ободверину дак вплоть до черена.

И вынимал он ножичок-укладничок

Да и ножичок-булатничёк:

— Уж ты гой еси, дак дочи Красно-Чайная!

90 Ты скажи же своей маменьки дак цёломбитьицо,

Щобы ехала она дак з деветью сынами, как с ясныма соколми,

До со мной с Хотенушкой побрататьсе

Да и на полё Кули́ково,

Да на то на займищо Трепе́тово.

95 На то побоище Мамаево.

Идет Офимья со чесна пиру домой дак очень весела,

Очень весела, дак очень радосьня.

А стречат ей дак дочи Красно-Чайная:

— Уж ты гой еси, дак матушка родимая,

100 Уж ты гой еси, Офимья Чусова вдова!

А был у мня Хотенко-то Хотенович, сын Иванович;

Он велел тебе сказать да челомбитьицо,

Щобы ехала ты с деветью сынами, как с ясныма соколми,

Да со мной с Хотенушкой побрататьсе

105 Да ведь на полё Куликово,

Да на то на займище Трепетово,

Да на то побоищо Мамаево.

Да и тут Офимьи за беду стало,

Да и тут ее дак за великую.

110 — Уж вы гой еси, дак мои дети, деточки!

Вы возьмите-тко дак в руки востры сабельки,

Да срубите-тко да у Хотенка буйну голову,

Да соткните вы его дак на востро копьё.

А зговорят ей дак дети, деточки:

115 — Уж ты гой еси, дак матушка родимая!

Было тридцеть три богатыря,

Да не было Хотенка-та удалее.

— Уж вы гой еси, дак мои дети, деточки!

Как была бы у мня в ру́ках востра сабелька, —

120 Я срубила бы у вас по буйной головы,

Да соткнула бы я вас дак на востро копьё.

Ведь пошла она ко князю ко Владимеру да ко брату ко родимому,

Занела у его силы множество, четыре тысячи,

И отослала ету силу на полё Куликово,

125 На то на займище Трепетово.

Увидал Хотенко в поле ету силу, —

С этой силой нечего было ему марать(и)се.

А и был у его дядюшка Пану́та Пану́тович.

— Уж ты гой еси, дак дядюшка Панута ты Панутович!

130 Обувай-ко ты, Пануточка, лапоточки,

А лапоточки-обродочки

Из семи шелков дак всеких разные,

Всеких разные, дак разноличные.

Да поди-ко ты, Панута, во конюшной двор,

135 Ты бери себе коня дак неежджалого,

Неежджалого, дак постоялого;

Да на путнички-ти клади войлучки,

Да на войлучки седёлышко черкал(ь)чето;

Да семью подпругами подстегивай,

140 Да семью шелковыма подстегивай;

Да и сам коню да приговаривай:

«Ище туго ко́ню будёт, конь подтянитьсе,

Конь подтянитьсе, дак белый шелк не со́рвитьсе.»

А пошел Панута во конюшной двор,

145 Он и брал себе коня дак неежджалого,

Неежджалого, дак постоялого,

Да на путнички-ти ведь клал войлучки,

Да на войлучки седёлышко черкальчато;

Да семью подпругами подстегивал,

150 Да семью шелковыма подстегивал;

Да и сам коню да приговарывал:

«Ище туго ко́ню будёт, конь подтянитсе,

А конь подтянитьсе, дак белый шелк не со́рвитсе.»

И поехал ведь Панута на полё Куликово,

155 Да на то на займищо Трепетово,

Да на то побоище Мамаево.

Да поехал ведь Хотенко с ним да сзади караульщиком.

А дядюшка где проедет — тут дак улица лёжит,

А поворотитсе — дак всё чисто полё.

160 Офимья послала деветь сынов караульщиками.

А Хотенко взял ведь деветь сынов как ясных соколов,

Он связал ведь их дак вместо волосами всех,

Поставил он на средину на чисто полё,

А сам поехал ко Офимьину ко терему,

165 А воткнул ведь он копьё дак середи двора:

— Уж ты гой еси, Офимья дак Чусова вдова!

Только заноси это ты копьё да златым-серебром,

Отпущу твоих дак сыновей дак на волю.

Она носила, носила златым-серебром,

170 Все копье да заносила златым-серебром,

Отдала она за него да свою дочушку.

Отпустил он ей дак своих родимых сыновей.

БЫЛИНЫ О СКОМОРОХАХ

70. ВАВИЛО И СКОМОРОХИ

У чесной вдовы да у Ненилы

А у ей было чядо Вавило.

А поехал Вавилушко на ниву

Он ведь нивушку свою орати,

5 Ишша белую пшоницю засевати:

Родну матушку свою хочё кормити.

А ко той вдовы да ко Ненилы

При́шли люди к ней веселы́е,

Веселые люди не простые,

10 Не простые люди, скоморохи.

— Уж ты здрасвуёшь, чесна вдова Ненила!

У тя где чядо да нынь Вавило?

— А уехал Вавилушко на ниву

Он ведь нившку свою орати.

15 Ишша белую пшоницю засевати:

Ро̀дну матушку́ хочё кормити. —

Говорят-ка те ведь скоморохи:

— Мы пойдем к Вавилушку на ниву;

Он не идет ле с нами скоморошить?

20 А пошли скоморохи к Вавилушку на ниву:

— Уж ты здрасвуёш, чядо Вавило,

Тибе дай бог нивушка орати,

Ишша белую пшоницю засевати,

Родну матушку тибе кормити.

25 — Вам спасибо люди веселые,

Весёлые люди, скоморохи;

Вы куда пошли да по дороги?

— Мы пошли на инишноё царьсво

Переигрывать царя Собаку,

30 Ишша сына его да Перегуду,

Ишша зятя его да Пересвета,

Ишша дочь его да Перекрасу,

Ты пойдем, Вавило, с нами ско́моро́шить.

Говорило-то чядо́ Вавило:

35 — Я ведь песён петь да не умею,

Я в гудок играть да не горазён.

Говорил Кузьма да со Демьяном:

Заиграй, Вавило, во гудочик

А во звоньчатой во переладець;

40 А Кузьма с Демьяном припособит.

Заиграл Вавило во губочик,

А во звоньчятой во переладец,

А Кузьма с Демьяном припособил.

У того ведь чада у Вавила

45 А было́ в руках-то понюгальцё, —

А и стало тут ведь погудальцё;

Ишша были в руках у его да тут ведь вожжи, —

Ишша стали шелковые струнки,

Ишшо то чядо да тут Вавило

50 Видит, люди тут да не простые,

Не простые люди-те, светые;

Он походит с има́ да скоморошить.

Он повел их да ведь домой жа.

Ишша тут чесна вдова да тут Ненила

55 Ишша стала тут да их кормити.

Понесла она хлебы-те ржаные, —

А и стали хлебы-те пшоны́е;

Понесла она куру-то варёну, —

Ишша кура тут да ведь взлетела,

60 На пецьней столб села да запела.

Ишша та вдова да тут Ненила

Ишша видит, люди тут да не простые,

Не простые люди-те, светые,

И спускат Вавила скоморошить.

65 А идут скоморохи по дороги,

На гумни мужик горох молотит.

— Тобе Бох помож, да те кресьянин.

На бело горох да молотити!.

— Вам спасибо, люди веселые,

70 Веселые люди, скоморохи;

Вы куда пошли да по дороги?

— Мы пошли на инишьшоё царьсво

Переигрывать царя Собаку,

Ишша сына его да Перегуду,

75 Ишша зетя его да Пересвета,

Ишша дочь его да Перекрасу.

Говорил да тут да ведь кресьянин:

— У того царя да у Собаки

А око́л двора да тын залезной,

80 А на кажной тут да на тычиньки

По человечей-то сидит головки,

А на трех ведь на тычинках

Ишша нету человечьих тут головок;

Тут и вашим-то да быть головкам.

85 Уж ты ой еси, крестьянин!

Ты не мог добра нам тут ведь сдумать,

Ишша лиха ты бы нам не сказывал.

Заиграй, Вавило, во гудочик

А во звоньчятой во переладец;

90 А Кузьма с Демьяном припособят.

Заиграл Вавило во гудочик,

А Кузьма с Демьяном припособил:

Полетели голубята-ти стадами,

А стадами тут да табунами;

95 Они стали у мужика горох клевати,

Он ведь стал их кичигами сшибати;

Зашибал, он думат голубяток,

Зашибал да всех своих ребяток,

Говорил да тут да ведь кресьянин:

100 — Я ведь тяжко тут да согрешил:

Это люди шли да не простые,

Не простые люди-те, светые, —

Ишша я ведь им да не молилса.

А идут скоморохи по дороги.

105 А на стречю им идё мужык горшками торговати.

— Тобе Бог поможь да те кресьянин,

А-й тибе горшками торговати!

— Вам спасибо, люди веселы́е,

Веселые люди, скоморохи;

110 Вы куды пошли да по дороги?

Мы пошли на инишьшоё царьсво

Переигрывать царя Собаку,

Ишша сына его да Перегуду,

Ишша зетя его да Пересвета,

115 Ишша дочь его да Перекрасу.

Говорил да тот ведь кресьянин.

— У того царя да у Собаки

А окол двора да тын залезной,

А на каждой тут да на тычинки

120 По человечей-то седит головки:

А на трех-то ведь да на тычинках

Нет человечьих-то да тут головок;

Тут и нашим-то да быть головкам.

— Уж ты ой еси, да ты кресьянин!

125 Ты не мог добра да нам ведь сдумать,

Ишша лиха ты бы нам не сказывал.

Заиграй Вавило, во гудочик

А во звоньчятой во переладець;

А Кузьма с Демьяном припособит.

130 Заиграл Вавило во гудочик,

А во звоньчатой во переладець,

А Кузьма с Демьяном припособил:

Полетели куропци с ребами,

Полетели пеструхи с чюхарями,

135 Полетели марьюхи с косачями;

Они стали по оглоблям-то садитьсе.

Он ведь стал их тут да бити

И во свои ведь воз да класти,

А наклал он их да ведь возочек.

140 А поехал мужик да во городочик,

Становился он да во редочик,

Розвезал да он да свой возочик, —

Полетели куропци с ребами,

Полетели пеструхи с чюхарями,

145 Полетели марьюхи с косачями.

Посмотрел ведь во своем-то он возочьку, —

Ишше тут у его одны да черепочьки.

— Ой! я тяжко тут да согрешил ведь:

Это люди шли да не простые,

150 Не простые люди-ти, светые, —

Ишша я ведь им да не молилса.

А идут скоморохи по дороги.

Ишша красная да тут девиця

А она холсты да полоскала.

155 — Уж ты зрасвуёшь, красна девиця,

На бело холсты да полоскати!

— Вам спасибо, люди веселые,

Веселые люди, скоморохи;

160 Вы куды пошли да по дороги?

— Мы пошли на инишьшое царьсво

Переигрывать царя Собаку,

Ишше сына его да Перегуду,

Ишше зятя его да Пересвета,

165 Ишше дочь его да Перекрасу,

Говорила красная девиця:

— Пособи вам Бох переиграти

И того царя да вам Собаку,

Ишша сына его да Перегуду,

170 Ишша зятя его да Пересвета

А-й дочь его да Перекрасу.

— Заиграй, Вавило, во гудочик;

А во звоньчятой во переладець;

А Кузьма с Демьяном припособит.

175 Заиграл Вавило во гудочик

А во звоньчятой во переладець

А Кузьма с Демьяном припособил.

А у той у красной девици

А были у ей холсты ти ведь холщовы, —

180 Ишша стали атласны да шолковы.

(Как нам с тобой эти старины дороги, так им слово доброе.)

Говорит как красная девиця:

— Тут ведь люди шли да не простые,

Не простые люди-те, светые, —

Ишша я ведь им да не молилась.

185 А идут скоморохи по дороги.

А идут на инишьшое царьсво.

Заиграл да тут да царь Собака,

Заиграл Собака во гудочик

А во звоньчатой во переладець. —

190 Ишша стала вода да прибывати:

Он хочё водой их потопити.

— Заиграй, Вавило, во гудочик

А во звоньчятой во переладець;

А Кузьма с Демьяном припособит.

195 Заиграл Вавило во гудочик

А во звоньчатой во переладець,

А Кузьма с Демьяном припособил»

И пошли быки-те тут стадами

А стадами тут да табунами,

200 Иша стали воду да упивати:

Ишша стала вода да убывати.

— Заиграй, Вавило, во гудочик,

А во звоньчятой во переладець:

А Кузьма с Демьяном припособит.

205 Заиграл Вавило во гудочик,

А во звоньчатой во переладець,

А Кузьма с Демьяном припособил:

Загорелось инишьшоё царьсво

И сгорело с краю и до краю.

210 Посадили тут Вавилушка на царьсво

Он привез ведь тут да сво́ю матерь.

71. БЫЛА ВДОВА НЕНИЛА

Была вдова Ненила,

У ей был сын Вавила.

Поехал Вавилушка на нивушку

Нивушку нахати,

Пшеницей засевати,

Родну матушку кормити.

Пришли веселые люди скоморохи,

Пришли они по дороге.

— Вдовушка Ненила,

Где твой сын Вавила?

Пошел Вавила с ними скоморошить. Идут они, скоморохи. Навстречу мужик ехал с горшками-черепами. «Бог помощь», — ему скоморохи сказали

— Куда вы пошли, веселые люди-скоморохи?

— Пошли царя погубити собаку, зятя его Потраву, дочь Красаву.

— Трудно вам царя-собаку погубить. Черепа они ему все раскидали. Идут они дальше. Мужик пашеницу веет. Они ему говорят:

— Бог помощь тебе, дедушка. Веют пашеницу.

— А вы куда идете?

— Мы идем переигрывать царя-Собаку, зятя Потраву, дочь его Красаву.

— Не погубить вам царя-Собаку. Там стоят притворники, — приворотники.

Напустили они голубей, стал он их бить, да своих ребяток побил.

Опять пошли вперед. Одна девка белье полоскала.

«Бог помощь» они ей дали.

— Куда вы пошли, веселые люди — скоморохи, по дороге?

— Идем мы переигрывать царя-Собаку, зятя его Потраву, дочь его Красаву.

— Дай вам бог погубить царя-Собаку.

Не просто платье она достала, а шелково. Она им спасибо сказала за благословенье.

А царя-Собаку они перевоевали.

72. [ПРО] ГОСТЯ ТЕРЕНТИША

В стольном Нове-городе

Было в улице во Юрьевской,

В слободе было Терентьевской,

А и жил-был богатой гость,

5 А по именю Терентишша.

У него двор на целой версте,

А кругом двора железной тын,

На тынинки по маковке,

А и есть по земчуженке;

10 Ворота были вальящетыя,

Вереи Хрустальныя,

Подворотина рыбей зуб.

Середи двора гридня стоит,

Покрыта седых бобров,

15 Потолок черных соболей,

А и матица-та валженая,

Была печка муравленая,

Середа была кирпичная,

А на се́реди кроватка стоит,

20 Да кровать слоновых костей,

На кровати перина лежит,

На перине заголовье лежит,

На заголовье молодая жена

Авдотья Ивановна.

25 Она с вечера трудна-больна,

Со полуночи недужна вся:

Расходился недуг в голове,

Разыгрался утин в хребте,

Пустился недуг к сер(д)цу,

30 А пониже ея пупечка

Да повыше коленечка,

Межу ног, килди-милди.

Говорила молодая жена

Авдотья Ивановна:

35 «А и гой еси, богатой гость,

И по именю Терентишша,

Возьми мои золотые ключи,

Отмыкай окован сундук,

Вынимай денег сто рублев,

40 Ты поди дохтуров добывай

Во́лхи-та спрашивати».

А втапоры Терентишша

Он жены своей слушелся,

И жену-та во любви держал.

45 Он взял золоты ее ключи,

Отмыкал окован сундук,

Вынимал денег сто рублев

И пошел дохтуров добывать.

Он будет, Терентишша,

50 У честна креста Здвиженья,

У жива моста калинова,

Встречу Терентишшу веселыя скоморохи.

Скоморохи — люди вежлевыя,

Скоморохи очес(т)ливыя

55 Об ручку Терентью челом:

«Ты здравствую, богатой гость,

И по именю Терентишша!

Доселева те слыхом не слыхать,

И доселева видом не видать,

60 А и ноне ты, Терентишша,

(А) и бродишь по чисту́ полю̀,

Что корова заблудящая,

Что ворона залетящая».

А и на то-то он не сердится,

65 Говорит им Терентишша:

«Ай вы гой, скоморохи-молодцы!

Что не сам я, Терентей, зашол,

И не конь-та богатова завез,

Завела нужда-бедность.....

70 У мене есть молодая жена

Авдотья Ивановна,

Она с вечера трудна-больная,

Со полуночи недужна вся:

Расходился недуг в голове,

75 Разыгрался утин в хребте,

Пустился недуг к скр(д)цу,

Пониже ее пупечка,

Что повыше коленечка,

Межу ног, килди-милди.

80 А кто бы-де недугам пособил.

Кто недуги бы прочь отгонил

От моей молодой жены,

От Авдотьи Ивановны,

Тому дам денег сто рублев

85 Без единыя денежки».

Веселыя молодцы догадалися,

Друг на друга оглянулися,

А сами усмехнулися:

«Ай ты гой еси, Терентишша,

90 Ты нам что за труды заплатишь?»

«Вот вам даю сто рублев!»

Повели ево, Терентишша,

По славному Нову-городу,

Завели его, Терентишша,

95 Во тот во темной ряд,

А купили шелковый мех,

Дали два гроша мешок;

Пошли оне во червленной ряд,

Да купили червленой вяз,

100 А и дубину ременчетую —

Половина свинцу налита,

Дали за нее десеть алтын.

Посадили Терентишша

Во тот шелковой мех,

105 Мехоноша за плеча взял.

Пошли оне, скоморохи,

Ко Терентьеву ко двору.

Молода жена опасливая

В окошечко выглянула:

«Ай вы гой еси, веселыя молодцы,

Вы к чему на двор идете,

Что хозяина в доме нет?»

Говорят веселыя молодцы:

«А и гой еси, молодая жена,

115 Авдотья Ивановна,

А и мы тебе челобитье несем

От гостя богатова,

И по имени Терентишша!»

И она спохватилася за то:

120 «Ай вы гой еси, веселыя молодцы,

Где ево видели,

А где про ево слышали?»

Отвечают веселыя молодцы:

«Мы ево слышели,

125 Сами доподлинна видели

У честна креста Здвиженья,

У жива моста калинова,

Голова по собе ево лежит,

И вороны в жопу клюют».

130 Говорила молодая жена

Авдотья Ивановна:

«Веселыя скоморохи!

Вы подите во светлую гридню,

Садитесь на лавочки,

135 Поиграйте во гусельцы

И пропойте-ка песенку

Про гостя богатова

Про старово ........ сына,

И по именю Терентишша,

140 Во дому бы ево век не видать!»

Веселыя скоморохи

Садилися на лавочки,

Заиграли во гусельцы,

Запели оне песенку.

145 «Слушай, шелковой мех

Мехоноша за плечами,

А слушай, Терентей-гость,

Что про тебя говорят,

Говорит молодая жена

150 Авдотья Ивановна

Про стара мужа Терентишша,

Про старого....... сына:

Во дому бы тебе век не видать!

Шевелись шелковой мех

155 Мехоноша за плечами,

Вставай-ка Терентишша,

Лечить молодую жену!

Бери червленой вяз,

Ты дубину ременчетую,

160 Походи-ка, Терентишша,

По своей светлой гридни

И по се́реди кирпищетой

Ка заневесу белому,

Ко кровати слоновых костей,

165 Ко перине ко пуховыя,

А лечи-ка ты, Терентишша,

А лечи-ка ты молоду жену

Авдотью Ивановну!»

Вставал же Терентишша,

170 Ухватил червленой вяз,

А дубину ременчетую —

Половина свинцу налита,

Походил он, Терентишша,

По своей светлой гридне

175 За занавесу белую,

Ко кровати слоновых костей.

Он стал молоду жену лечить,

Авдотью Ивановну:

Шлык с головы у нея сшиб,

180 Посмотрит Терентишша

На кровать слоновых костей,

На перину на пуховую, —

А недуг-ат пошевеливаится

Под одеялом соболиныем.

185 Он-та Терентишша,

Недуга-та вон погнал

Что дубиною ременчетою,

А недуг-ат непутем в окошко скочил,

Чуть головы не сломил,

190 На корачках ползает,

Едва от окна отполоз.

Он оставил, недужишша,

Кафтан хрушето̀й камки,

Камзол баберековой,

195 А и денег пять сот рублев.

Втапоры Терентишша

Дал еще веселым

Другое сто рублев

За правду великую.

73. ТЕРЕНТИЙ МУЖ

— Жил был Терентий муж.

У ёго была жена молода

Да Прасофья Ивановна.

Она сутра больна и трудна,

5 Она под вечер недужна вся.

— Уж ты ой еси, Терентий муж!

Да ты поди-тко по Нову-городу

Да кричи-тко во всю гору,

Наживай хитрых мудрых дохтуров;

10 Да не знают ли моей жены пособить

Да Прасофьи Ивановны?»

Настрету стретились Терен(т)ьищу

Скоморохи, люди вежливыя,

Скоморохи оцесливыя.

15 — Да не знаете ли вы пособить моей жены

Прасофьи Ивановны?

— Уж ты ой (еси), Терентий муж!

Поди-ко ты в холщовой ряд

Да купи-тко себе холщевой мех,

20 Чтобы он тебе не долог был,

Чтобы он тебе не короток был.

Да пошел тут Терентий муж

Да во холшевой ряд

Да купил себе Терентий да холшевой мех

25 Дожидают тут Терентьиша

Скоморохи, люди вежливыя,

Скоморохи, люди оцесливыя.

Он садитсе к ско(мо)рохам на саноцки,

Залезает в холшёвой мех.

30 Заходят тут скоморохи, люди вежливыя,

Скоморохи, люди отецливыя,

Ко Терентию во двор.

Они сами идут, саноцки за собой волокут.

Как зашли скоморохи, люди вежливыя,

35 Скоморохи, люди отецливыя,

Ко Терентию-ту во двор.

Как стречаёт скоморохов Прасофья Ивановна,

Спрашивает скоморохов:

— Уж вы ой еси, скоморохи вежливыя

40 Да скоморохи отецливыя!

Не видали вы стара мужа Терентьища?

— Уж мы видеть-то не видели, — только слышели:

На дорожен(ь)ки убит лежит,

Да голова проць отсеценая.

45 — Уж вы ой еси, ско(мо)рохи, люди вежливыя,

Да скоморохи, люди отецьливыя!

Спойте мне песню про стара мужа Терентьища;

Слава Богу, что убили-то Терентьища;

Играйте вы в гусельки,

50 Играйте вы в звончаты;

Стара мужа Терентьища проклинайте,

Сердечного дружка споминайте.

Как запели ско(мо)рохи, люди вежлвивыя

Да скоморохи, люди оцесливыя,

55 Про стара мужа про Терентьища:

Жив ли ты, мешок?

Глух ли ты, мешок?

Глуп ли ты, мешок?

Как Тереньищо потянитьсе, —

60 Холщевой мех розвяжетьсе;

Збил у гостя шапку малиновку

62 Да кафтан вал(с)илькового сукна.

ПРИЛОЖЕНИЯ

Ю. И. СМИРНОВ, В. Г. СМОЛИЦКИЙ НОВГОРОД И РУССКАЯ ЭПИЧЕСКАЯ ТРАДИЦИЯ

Многим нашим современникам Господин Великий Новгород рисуется в романтической дымке, навеянной демократической традицией XIX в., страстно противопоставлявшей вечевую республику, «подлинно русское народоправство», все подавляющему российскому самодержавию.

Но что реальное мы действительно знаем об истории поистине великого города-республики?

I

Прежде всего попробуем очертить хотя бы приблизительно границы Новгородской метрополии. К ней, позабыв о множестве оговорок, можно отнести территорию в пределах современных Псковской, Новгородской и Ленинградской областей с естественным центром — Ильмень-озером, откуда во все стороны ведут речные пути с короткими волоками на незначительных водоразделах. Контроль над Ильмень-озером в пору, когда реки были единственными или главными путями сообщения, обеспечивал и контроль над всей этой территорией.

Там ко времени появления славян уже обитали балты и прибалтийские финны, о чем свидетельствуют довольно точные, но недостаточно собранные факты — топонимы (названия мест) и гидронимы (названия ручьев, рек и озер). Из всех наук лишь топонимика, особая отрасль языковедения, пока что приоткрывает нам узкую щелочку сквозь туманную мглу минувшего. «Но прочесть историю по топонимам не легче, чем по былинам»[7]. И лингвистика еще не в силах сказать определенно, какие же это были балты и прибалтийские финны. Реальные доказательства тут обычно подменяются экстраполяцией, перенесением в прошлое того, что было зафиксировано много веков спустя. Попробуем экстраполировать и мы, прислушиваясь к авторитетным голосам[8].

Возможно, что в юго-западной части будущей Новгородской метрополии жили балты, родственные или почти идентичные последующим латгальцам восточной Латвии, а в южной части — балты, близкие или почти идентичные последующим литовским племенам.

Известные прибалтийские финны (эсты, водь, ижора, вепсы) занимают ныне западную, северную и восточную окраины территории с естественным центром в районе Ильмень-озера. Памятуя о прибалтийско-финской топонимике, нетрудно предположить, что они были отчасти оттеснены, а отчасти ассимилированы в центре этой территории. Само название Ильмень-озера (в летописях — Илмѣрь), по мнению лингвистов[9], объясняется наилучшим образом, если его русскую форму признать переделкой эстонского гидронима Илм-ярв, на что указывал еще В. Ф. Миллер[10]. Таким словом в Эстонии до сих пор называются озера, которым приписывалась способность вызывать дождь при засухе или порождать бурю, если люди приносили им жертвы. «Озеро погоды» — так расшифровал название Ильмень-озера замечательный финский лингвист и этнограф А. Кастрен. «Озеро, определяющее погоду», — уточняет А. И. Попов, опираясь на сведения эстонского ученого П. Аристэ[11].

Наряду с эстами северо-западнее Ильмень-озера, ближе к его побережью, возможно, жила водь, если ее не считать впоследствии обособившейся частью эстов. К востоку от води, в бассейне Невы, жила ижора, опять-таки если не видеть в ней обособившуюся позже часть карел. Районы к востоку от Ильмень-озера, по-видимому, занимала весь, чьими потомками ныне считают вепсов. Ко времени прихода славян на Ильмень-озеро или одновременно с ними район Старой Ладоги в низовье р. Волхов заняли скандинавы (варяги), долгое время осуществлявшие контроль в начале знаменитого пути «из варяг в греки»[12]. Из Старой Ладоги, по летописному преданию, были призваны княжить в Новгород, Псков и на Белоозеро братья-варяги Рюрик, Трувор и Синеус.

Наряду с перечисленными этническими группами в районе Ильмень-озера, вероятно, обитали и другие. Мы имеем в виду, в частности, загадочную чудь. Еще в 1925 г. шведский ученый К. Б. Виклунд высказал предположение, что в этом районе жил особый прибалтийско-финский народ чудь[13]. Это предположение заслуживает поддержки.

Именно столкнувшись с чудью и преодолев ее сопротивление, славяне (позже — новгородцы) затем автоматически стали называть чудью другие финноязычные народы[14]. Остатком чуди мы склонны считать сету, в которых, впрочем, чаще видят обруселых эстов. Сету выделяются в качестве отдельной этнографической группы в составе эстов. Если допустить, что они были оттеснены от Ильмень-озера и прижаты к эстам, то их своеобразие было бы нетрудно объяснить тем, что они — после того как были оттеснены — испытывали постоянное влияние, с одной стороны, эстов, с которыми их сближал язык, а с другой стороны — русских, с которыми их сближала религия. Среди эстов еще в XIX в. записывали предания о разбойном народе «сисси»; с ним эсты, впрочем, нередко отождествляли псковичей и новгородцев, что обусловлено последующими фольклорными наслоениями, отразившими реакцию на походы последних в эстонские земли в пору средневековья. Некоторые предания эстов о сисси заметно перекликаются с севернорусскими преданиями о чуди.

Вряд ли случайно созвучие этнонимов «сисси» и «сету» в прибалтийско-финском произношении и «чуди» — в севернорусском. Славяне не сами придумали этноним «чудь» (народная этимология обычно сближает его со словами «чудной», «чудак»). Схожие формы Thiudos и Thuidos были зафиксированы в VI в. готской хроникой Иордана, опиравшейся на более ранние западноевропейские источники, а у саамов (лопарей), отодвинутых в Скандинавию и на Кольский полуостров, этноним «чуддэ» стал названием нарицательного фольклорного врага, наподобие татар в былинах, сильно вытеснившим другие исторические этнонимы[15]. Знание этнонима «чудь» саамами служит, кстати, одним из доводов, подкрепляющих мысль о возможности обитания саамов в начале нашей эры где-то значительно к югу, чуть ли не в бассейне р. Волхов.

Факт значительной этнической чересполосицы в районе Ильмень-озера накануне прихода славян признается многими исследователями. Неизвестно, какими были отношения между обитавшими тут прибалтийскими финнами, как и в чью пользу менялось соотношение сил. Быть может, именно чудь, если прислушиваться к преданиям эстов и саамов, начинала брать верх над другими этническими группировками как раз тогда, когда сюда явились славяне. И славянам пришлось иметь дело прежде всего с чудью, чтобы закрепиться в этом районе. При этом славяне, возможно, привлекли на свою сторону пострадавших от чуди других прибалтийских финнов, что привело к разгрому чуди и смешению ее остатков с победителями. Слишком быстрым оказалось освоение этих мест славянами для того, чтобы исключать и военный характер их действий.

Наиболее ранней датой появления здесь славян называют обычно V в. н. э., наиболее поздней — VIII в. Нам представляется, что истина лежит где-то посередине. Время появления славян определяется датировкой их археологических памятников, а в этом отношении среди археологов единодушия нет[16]. Присутствие славян в этом районе раньше VIII—IX вв. очень часто никак не обнаруживается археологами. На месте Новгорода также не найдено славянских древностей раньше IX в., так что остается верить лишь летописям, которые помещают тут новгородских словен приблизительно на век-два раньше. Кстати, почему — Новгород? А где был старый город? — эти вопросы интересовали многих ученых, пытавшихся опознать «старый город» на месте того же Новгорода, в Словенском конце, или на Рюриковом Городище, уже за пределами города, а также в Старой Руссе, к югу от Ильмень-озера, даже в Старой Ладоге и в других местах.

Еще больше неясного в вопросе о том, откуда пришли кривичи на Псковщину и словене на Новгородчину. Традиционная, господствующая точка зрения видит движение славян с юга, из бассейна Днепра, и археологическая карта славянских памятников как будто бы подтверждает это мнение. В последнее время некоторые ученые вновь заговорили — и притом в утвердительной форме — о движении этих славян с территории со временной Польши через приморские земли балтов (литовцев и латышей). Эту «ляхитскую» (от слова «лях») гипотезу происхождения кривичей и новгородских словен археологическими аргументами сегодня доказать невозможно. Другие же доказательства довольно зыбки, а то и сомнительны. Нельзя согласиться с утверждениями, будто славяне продвигались прямо по оси расселения балтов, поперек рек, служивших основными путями миграций.

В этом вопросе своего слова еще не сказала лингвистика. До сих пор нет глубокого анализа псковских и новгородских говоров[17], а без него любые остроумные соображения теряют свой вес.

Вопрос о происхождении кривичей и новгородских словен важен и для фольклористики. Больше того, она сама могла бы внести свой посильный вклад в раскрытие его тайны, если бы сумела надлежащим образом обследовать фольклорную традицию Псковщины и Новгородчины. Однако фольклористика не располагает сколько-нибудь значительными фольклорными коллекциями, собранными на этой территории.

Прибалтийские финны несомненно сыграли важную роль в сложении русского населения Новгородской метрополии. Многие из них постепенно ассимилировались, участвуя в повседневной жизни складывавшегося нового общественного организма. Псковичи и новгородцы усваивали элементы рыболовного и охотничьего промыслов прибалтийских финнов, типы орнамента и виды растительных красок, местную географию, лексику, некоторые верования, обереги, обряды и даже фольклорные тексты.

Ижора, весь и корела приняли от Новгорода христианство, а религиозная общность в средневековье была значительно важнее этнической принадлежности. Они постоянно принимали активное участие во внутренних и внешних делах Новгорода. И, видимо, с их деятельной помощью Новгород овладел Старой Ладогой, после чего для новгородцев открылся путь в Обонежье, район Онежского озера, и далее на север, на Кольский полуостров, и на восток, вплоть до Урала.

II

Новгород быстро стал одним из самых ранних и очень важных центров Киевской Руси, и его материальная культура хорошо известна. И нем процветали почти все тогдашние ремесла. Творения его мастеров и ремесленников, запечатленные в дереве, камне, металле, кости, глине и других материалах, оказались не только практически необходимыми для тех, кто ими пользовался в Новгородской метрополии и широко за ее пределами, но и не перестают восхищать нас, дальних потомков, своим исключительно высоким искусством[18].

Город рос на обоих берегах Волхова, вблизи его истока из Ильмень-озера. Вниз по реке, через Ладожское озеро и Неву открывался выход в Балтийское море, связывавший Новгород с Западной Европой. Из Ильмень-озера по р. Мсте, короткому волоку и р. Тверце шел путь на Волгу, к Каспийскому морю. Из озера же, по р. Ловати вел проторенный путь в Поднепровье. Такое удачное географическое расположение сделало Новгород крупным центром древнерусской и международной торговли. Именно здесь и стал возможен эпический герой купец Садко.

Волхов представлял собой естественную ось города, его главную внутреннюю коммуникацию. Река была свидетелем, даже, пожалуй, непосредственным участником едва ли не всех обыденных и значительных событий в истории Новгорода. Это отмечено и новгородскими былинами. На мосту через Волхов дрался с новгородцами Василий Буслаев, а потом по Волхову он отправился на богомолье в Иерусалим. С рекой и озером прямо связаны, по некоторым былинным вариантам, сказочные приключения Садка, в подводном царстве ему даже случилось заключить мнимый брак с девушкой, персонифицирующей реку Волхов.

На левобережной, Софийской, стороне города центром был детинец с каменным Софийским собором и резиденцией архиепископа. Детинец в направлении с юга на север окружали Людин (Гончарский), Загородский и Неревский концы города. Центр правобережной, Торговой, стороны составляли Княжой двор (Ярославово дворище) и Торговище (Торг) с расположенными по соседству постоянными резиденциями купеческих объединений из Западной Европы и соседних городов (дворами Готским, Датским, Псковским, Тверским). Их окружали в направлении с юга на север Славенский и Плотницкий концы. До второй половины XII в. существовало только три конца: Славенский, Людин и Неревский. Затем к ним прибавился Плотницкий конец, а столетие спустя — и Загородский.

В первые века своей истории социальная жизнь Новгорода, вероятно, почти ничем не отличалась от жизни других городов Киевской Руси. Город пережил идеологические конфликты в связи с принятием из Киева княжеского языческого культа, а затем и христианства, пережил межэтнические смуты, ломку и адаптацию дедовских общинно-вечевых устоев, создание нового общественного устройства, подчинение сильной княжеской власти на месте и далекому Киеву. Однако в Новгороде, видимо, меньше тратилось сил и средств на войны, чем на беспокойном юге; в нем, видимо, активнее поэтому развивались ремесла, росла торговля с ближними и дальними соседями, шел процесс умножения богатств и освоения новых обширных территорий. Осознание своей силы привело социальную верхушку Новгорода к борьбе за автономию, несомненно поддержанную другими социальными группами. С XII в. Новгород стал республикой, в которой приглашаемому со стороны князю принадлежала исполнительная власть, обусловленная лишь в определенных «рядою» (договором) сферах.

Классическим периодом истории Новгорода считается XII—XV вв. Учитывая характер новгородских былин, есть основания полагать, что они создавались именно в этот период, скорее ближе к его верхней границе.

Система социального устройства Новгорода была довольно сложной и противоречивой. Ее динамика — отнюдь не всегда поступательного изменения, ее механизм разрешения социальных конфликтов и отношения между разными группами даже в пределах одного класса (например, бояр или купцов) еще не изучены в достаточной степени. Похоже, что в Новгороде постоянно существовало несколько центров (институтов) власти, подкрепляемых, в свою очередь, различными неформальными социальными объединениями. Силу каждого из них ослабляла очень заметная тенденция к социальному равновесию («миру»), жесткая регламентация правил социальных отношений и противодействие других центров власти.

Важным общественным институтом Новгорода долгое время была власть князя, сведенная в конце концов к роли наемного военачальника.

Белое духовенство во главе с архиепископом — дом святой Софии — нередко выступало посредником и миротворцем в постоянных конфликтах социальных классов и группировок и постепенно превратилось едва ли не в самого крупного землевладельца республики. С белым духовенством на разных поприщах и все успешнее конкурировало черное духовенство, институт монастырей во главе с архимандритом, избиравшимся на общегородском вече, причем некоторые новгородские монастыри со временем стали проводниками политики Москвы. О значении духовенства в общественной жизни Новгорода напоминает колоритный образ старчища Перегрюмища (от слова «пилигрим») в былине о Василии Буслаеве.

Существенное значение в жизни города имела система кончанской администрации. Она образовалась преимущественно на базе боярских фамилий (кланов) каждого из концов города. Быть может, выделившиеся из былой родо-племенной верхушки, некоторые боярские фамилии, к числу которых былина относит и Василия Буслаева, владели в черте города крупными земельными участками, где подчас имелось по несколько усадьб со множеством жилых зданий и хозяйственных построек. На территории боярских усадьб, помимо челяди, приказчиков, наемных воинов и даже «своих» священников, жило немало зависимых от бояр вотчинных ремесленников: возможно, отголоском этого положения является упоминание в одном из вариантов былины того, что на призыв Василия Буслаева к нему «идут шильники, мыльники, игольники» (Ончуков ПБ, № 88). Многочисленное население боярской усадьбы представляло собой внушительную силу, способную оказать своему патрону помощь, включая военную, в бесконечных внутригородских спорах и конфликтах. О необходимости иметь дружину говорит Василию Буслаеву мать:

Прибирай-ка собе дружину хоробрую,

Чтоб никто ти в Новеграде не обидел.

(Рыбников, II, № 169, с. 466)

В борьбе между кончанскими группировками, как правило, решалось, кого следует избрать на разные выборные должности, в том числе и посадником, главным администратором Новгорода, к которому не очень последовательно переходили прерогативы князя.

Результаты археологических раскопок последних десятилетий побудили ряд ученых весьма радикальным образом пересмотреть вопрос о вечевом народоправстве и характере социальных отношений в Новгороде[19]. Ныне стали говорить о преобладающей, если не исключительной, социальной роли боярских фамилий, считая, что боярская патронимия являлась «главной ячейкой» социальной организации Новгорода. Эта категоричная экстраполяция основана главным образом на результатах сравнительно небольших раскопов, точнее, преимущественно раскопа в Неревском конце города. Относясь с должным уважением к конкретным результатам многолетних археологических работ, о чем свидетельствует их использование здесь, мы вместе с тем полагаем, что не следует абсолютизировать несомненно существенную социальную роль бояр в Новгородской республике. Абсолютизация верных в определенных пределах выводов уводит от поисков истины. Тенденцию к исключительно боярской олигархии или отдельные короткие периоды сугубо боярского правления, очевидно, нельзя отождествлять с окончательным установлением боярской олигархии к концу существования боярской республики. Именно торжество наконец утвердившейся боярской олигархии, как справедливо и неоднократно подчеркивал В. Л. Янин, отвратило другие социальные классы от бояр и ускорило падение Новгорода. Нет никакой «суровой» необходимости видеть роль бояр почти или вовсе в статичном состоянии и распространять заключения об их роли на всю территорию и на всю историю («глубину культурного слоя») Новгорода. Социальные интересы даже верхних слоев, даже одного новгородского боярства чаще, наверное, не совпадали, нежели совпадали. Конкретное соотношение сил в новгородском обществе и между разными центрами (институтами) власти скорее всего никогда не было однозначным, оно постоянно менялось, и его переменные качества еще предстоит открыть и проследить на протяжении истории Новгородской республики.

Вперемежку с боярскими усадьбами находились земельные участки, где жили купцы, землевладельцы-небояре, свободные ремесленники и др. (по грамотам и летописям, «житьи и черные люди»). Формально они делились на десять сотен и руководились избранными соцкими. Во главе соцких стоял выборный тысяцкий, деливший власть с боярским посадником. Система сотенной администрации, пока еще недостаточно изученная, существовала параллельно с системой кончанской администрации на протяжении всей истории республики. Она подкреплялась цеховыми объединениями ремесленников и купеческими товариществами (корпорациями). К числу последних относится самое раннее из них «Иваньское сто», объединение купцов-вощаников, образовавшееся в XII в. при церкви Ивана Предтечи на Опоках, что и поныне стоит близ Торга. Можно допустить, что пользующийся расположением водяного купец Садко бросал вызов не всему Новгороду, а его купцам.

Свободное население Новгорода — в не всегда определимых формах, в том числе и на вечах улицы, конца, города, — принимало участие в формировании органов самоуправления на всех уровнях от улиц и сотен (уличанские старосты и соцкие) до Совета господ и высших выборных должностей. Полноправные граждане, несомненно главным образом бояре и другие зажиточные люди, именовались «новгородскими мужами». Этому термину в былинах соответствует переосмысленное выражение «новгородские мужики». Обоим терминам придается характер этнического определителя, посредством которого выражалось этническое самосознание новгородцев[20].

Своеобразной общественной формой были объединения прихожан — братчины — при уличанской или кончанской церквах. Соответствующие престольные праздники отмечались прихожанами вскладчину, на общем пиру, который также назывался братчиной. По новгородским былинам из сборника Кирши Данилова, братчина справлялась на николин день и потому названа Никольщиной.

Ритуальные общественные пиры на Руси, как и в других странах, возникли, вероятно, еще до принятия христианства, а продолжали организовываться и в XX в. Первое упоминание о братчине известно по Ипатьевской летописи под 1159 г. и относится к событиям в Полоцке[21]. Всегда находилось много желающих прийти на пир. Однако, согласно обычаю, неоднократно подтверждавшемуся официальными грамотами, «незваным» категорически запрещалось приходить на братчину, а братчинам разрешалось прогонять всякого, кто являлся без приглашения. Судя по новгородским былинам из сборника Кирши Данилова, лишь большой взнос мог избавить незваного гостя от оскорблений и изгнания.

В братчине обычно пили брагу и пиво. Братчинное пиво называлось «кануном» (в переводе с греческого — «законный обед»). Для приготовления «кануна» все участники братчины приносили солод и ячменную или овсяную муку. Приношения ссыпались вместе, и долю каждого участника называли сыпью. Позже натуральная сыпь нередко заменялась деньгами: по текстам сборника Кирши Данилова, Василий Буслаев платит за своих товарищей сыпь немалую — «за всякова брата по пяти рублев», а Садко только за себя платит пятьдесят рублей.

Все организационные дела по братчине осуществлялись выборным братчинным старостой, который в былине о Василии Буслаеве из сборника Кирши Данилова ошибочно назван церковным старостой. Братчина считалась юридическим лицом, ей были подсудны все споры и конфликты, возникавшие на пиру: «А братьщина судить как судьи»[22]. На братчинах, видимо, широко обсуждались общественные и частные дела, вспоминались старые обиды и неразрешенные конфликты. Количество выпитого «кануна» подогревало страсти, отчего, как констатировала одна из многочисленных грамот, на братчинах «чинитца душегубства и татьба, и иных лихих дел много»[23]. По варианту из сборника Кирши Данилова, кулачный бой, переросший в борьбу Василия Буслаева со всем Новгородом, начался со случайной потасовки на братчине и последовавшего затем спора. На братчине же, по тексту из этого сборника, спорит с новгородцами Садко.

Многообразие форм общественной жизни при строгой ее регламентации, распространение грамотности и образованности среди всех классов общества, широкое знание социальной жизни «низовских» княжеств и других стран приводили к тому, что в Новгороде, видимо, раньше, чем в других местах Руси, стали задумываться над смыслом жизни, проблемами религии и церкви, характером социального устройства, взаимоотношениями между личностью и обществом. «Новгород был одним из наиболее крупных рассадников предвозрожденческих настроений»[24]. В нем постоянно рождались ереси. Накал идеологических споров часто выходил за пределы сугубо «теоретической» полемики, и борьба перебрасывалась на улицы, на мост через Волхов, куда сбрасывали побежденных противников.

Быть может поэтому в новгородской эпической традиции появляются герои, определенно противопоставляющие себя обществу. И вместе с тем как ограниченны они в своем противопоставлении! В этой ограниченности, пожалуй, сильнее, нежели в конкретных реалиях, проявляется истинный историзм новгородских былин. Этих эпических героев беспокоит необходимость изменения собственной социальной значимости, но не жгучая потребность изменения общественных условий, самого общества.

Не удовлетворенный своим положением в условиях, заранее все предопределяющих, Василий Буслаев находит выход для своей удали и силы лишь в том, чтобы вызвать на бой весь город. И, победив, он не знает, что делать со своей победой. Получив баснословное богатство от волшебного покровителя, Садко способен только на то, чтобы померяться богатством со всем Новгородом. Проиграв, он спешит уйти в море, чтобы снова получить поддержку от своего покровителя и, видимо, снова возвыситься. Хотен Блудович мстит за оскорбление, нанесенное его матери, он готов сражаться с кем угодно и побеждает, но лишь для того, чтобы уравняться со знатными фамилиями путем получения богатства в виде выкупа и брака с невестой из богатой семьи.

III

Мы знаем о новгородских былинах главным образом по их севернорусским вариантам. Север же становился русским по мере того, как он осваивался и заселялся прежде всего новгородцами.

Начало и подробности движения новгородцев на север и северо-восток неизвестны. Экстраполируя, можно себе представить, что поначалу это были военно-торговые походы, в ходе которых создавалась сеть опорных пунктов в устьях проходных рек, на волоках по водоразделам, в местах, где устанавливались связи с местным, тоже финноязычным населением. Вслед за ушкуйниками и купцами шли промышленники, рассчитывавшие за короткое время обогатиться на добыче пушнины, лососей и морского зверя, шли крестьяне в поисках вольной землицы. Одних гнали долги и нужда, других — желание избавиться от беспощадной и неукоснительной регламентации жизни в Новгороде. Одни шли своей волей, как в землю обетованную, других посылали приказы бояр и иных хозяев. Север быстро стал жизненно необходимым для Новгорода, поставляя ему болотную железную руду в крицах, речной жемчуг, рыбу, пушнину, соль, «рыбий зуб» (клыки моржей или бивни мамонтов) и другие натуральные продукты. Не случайно борьба между Новгородом и Москвой поначалу приняла характер борьбы за территории на Севере и в Поволжье.

На Севере новгородцы также столкнулись с этнической чересполосицей, которая, по-видимому, особенно заметной была в районе между Онежским озером и р. Онегой[25]. И здесь они называли «чудью» все финно-язычные народы, кроме карел, которых они постоянно выделяли, вероятно, из-за совместного участия в освоении Севера. Поэтому память о предшественниках русского населения отлилась в предания о чуди, до сих пор слышные на Севере[26]. В археологическом отношении эти предшественники русских известны очень плохо. Огромное пространство от современной Карелии до земель коми-зырян еще остается белым пятном в археологии. Особенно неизвестная величина — I тысячелетие н. э. Между северным неолитом и временем появления новгородцев на Севере существует археологический «хиа́тус» (разрыв), значительный непознанный период истории[27]. Однако и археологические памятники первых веков новгородской колонизации обнаруживались исключительно редко (например, между Белым озером и Каргопольщиной на р. Чаронде, близ Тотьмы на р. Сухоне), а о собственно славянских древностях, за исключением более южных районов Приладожья и Белого озера, пожалуй, совсем ничего неизвестно. Поиск ранних новгородских поселений — еще дело будущего.

Судя по уставной грамоте князя Святослава Ольговича 1137 г., единственному раннему документу, где названо несколько пунктов на Севере, уже к началу XII в. новгородцы вышли на Северную Двину и в Поморье, а это не близкий путь, который на груженом гребном судне очень трудно пройти в одно лето. Освоенная на Севере территория значительно превышала размеры Новгородской метрополии, а деловитые и предприимчивые новгородцы устремлялись все дальше на север и восток. При этом все большее значение базы приобретало Обонежье, откуда шли пути через Выгозеро или через Водлозеро, р. Илексу, р. Нюхчу на побережье Белого моря, через р. Водлу, Кенский Волочек и Кенозеро — на р. Онегу. С р. Онеги в среднем течении через короткий волок новгородцы попадали на р. Емцу, левый приток Северной Двины. С р. Пинеги, правого притока Северной Двины, имелись пути по малым притокам и коротким волокам на Мезень, а оттуда — на Печору. Этими путями местные жители пользовались еще в начале XX в.

Подробности раннего заселения Севера неизвестны. История колонизации Севера пока не написана, и ее очень нелегко написать на основании сохранившихся документов. Самые ранние известные писцовые книги, содержащие подробные перечни населенных пунктов на Севере[28], составлялись уже по приказу Москвы, унаследовавшей от Новгорода северные земли и «навечно» включившей их в состав собственно царских, или «казенных», владений. Первая из них датируется 1496 г. Из писцовых книг можно узнать, что некоторые поселения, особенно в Обонежье, где в XIX—XX вв. записывали эпические песни, уже существовали в конце XV—XVI вв. А это значит, что эпическая традиция в этих местах могла появиться вместе с ее носителями еще до падения Новгорода.

К сожалению, мы плохо осведомлены о внутренних передвижениях; (миграциях) населения как в Новгородской метрополии, так и на Русском Севере. Значение новгородского потока переселенцев на Север тоже трудно определимо, хотя его обычно преувеличивают. Честь основания почти всех сколько-нибудь важных населенных пунктов на Севере, даже тех, что возникали после XV в., приписывается новгородцам, хотя и не документируется. При этом игнорируются капельки, струйки и потоки последующих переселенцев: старообрядцев, беглых крепостных, беглых рекрутов, различных служилых людей и крестьян, переселявшихся по воле Москвы. Старые поселения — особенно на больших озерах и проходных реках — сильно расширялись за счет пришлого люда и вырастали в крупные, по несколько десятков деревень, гнезда (кусты). Постоянно увеличивался приток людей в старообрядческие колонии на р. Выг, р. Кена, Каргопольщине, Печоре и др. Поздно заселялись многие места на побережье Белого моря или в «сузёмке», в глубине лесов, вдали от основных проходных рек. Масштабы «низовской»[29], или московской, колонизации, принявшей значительные размеры в XIV—XVIII вв., еще не оценены должным образом[30].

Серьезные потери понесло население Севера в Смутное время, в начале XVII в., когда внушительные для тех мест отряды «панов» огнем и мечом прошли от Северной Двины до Выгозера, Онежского озера и южного Приладожья. Сотни деревень (они тогда были маленькими, не больше 3—5 дворов) опустели и исчезли. Память о «панах» кое-где до сих пор сохранилась в народе. Быть может, эта память вовсе растворилась бы в последующих бурных событиях, но таковых в большинстве мест Севера в дальнейшем не случалось вплоть до революции. Память о «панах» сохранилась еще и потому, что она наслоилась на предания о чуди, слилась с ними. Паны и чудь в некоторых местах стали взаимозаменяемыми этнонимами, и о панах кое-где принялись рассказывать как о первонасельниках края.

Естественно предположить, что опустевшие места нередко сызнова заселялись и, конечно, вовсе не обязательно людьми из бывшей Новгородской метрополии, без того опустошенной и обезлюженной на протяжении XV—XVI вв. эпидемиями, голодом и репрессивной политикой московских царей.

Один из миграционных потоков мы знаем. Это были карелы, переселявшиеся после Столбовского мира (1617 г.) из северо-западных, северных и восточных районов в пределах границ современной Финляндии, с Карельского перешейка и северного Приладожья. Часть их поселилась на Карельском берегу Белого моря, в нижнем течении Северной Двины и Онеги, где они затем растворились среди русских. На р. Онеге в XIX в. они еще назывались карелами, а с начала XX в. их уже считали русскими, — точнее — обрусевшей чудью.

Миграции населения на Севере несомненно продолжались в XVIII—XIX вв. Так, северная и восточная части Кенозера, где позже в таких деревнях, как Першлахта, Поромское, Рыжково, записывали превосходные эпические песни, осваивались, видимо, вторично переселенцами с р. Онеги не ранее конца XVIII в.

В тесной связи с историей заселения Русского Севера нужно рассматривать и результаты собирания там эпических песен.

IV

В XIX в., после двух изданий «Древних российских стихотворений» (1804 и 1818 гг.), приписываемых некоему казаку Кирше Данилову, начались поиски русских эпических песен в разных районах страны. Мимо ученых не прошла незамеченной публикация в начале 50-х годов восьми «старин», очень хорошо записанных учителем Онежского уездного училища А. Верещагиным на Онежском берегу Белого моря. Несколько записей на Карельском берегу в 1856 г. сделал известный путешественник и этнограф С. В. Максимов. Пересказы былин прислал в Москву А. Харитонов из Шенкурска, они вошли в состав известного сказочного сборника А. Н. Афанасьева, но на них тогда никто не обратил внимания, а позже в Шенкурском уезде, центре ранней московской колонизации XIV в., былин уже не находили. Публикация двух былин в «Олонецких губернских ведомостях» побудила ссыльного П. Н. Рыбникова, ставшего чиновником в Петрозаводске, заняться в начале 60-х годов собиранием эпических песен. Его собрание из 224 текстов стало буквально сенсацией своего времени. Ученый мир был потрясен, узнав, что всего в 260 верстах от Петербурга продолжает бытовать богатая по репертуару и художественной силе эпическая традиция. Некоторые не поверили П. Н. Рыбникову, подозревая очередную фольклорную мистификацию.

В 1871 г. вслед за П. Н. Рыбниковым в Олонецкую губ. отправился крупный славист[31] А. Ф. Гильфердинг. Он сделал ряд повторных записей от рыбниковских певцов, обнаружил еще немало сказителей, притом и там, где не бывал П. Н. Рыбников, и вернулся в Петербург с 322 текстами. Сомнений у ученого мира более не возникало. Больше того, стало ясно, что Север — самая значительная область, где еще активно бытует русский эпос. Неудовлетворенный успехом, А. Ф. Гильфердинг в 1873 г. вновь поехал на Север, решив начать записи на Каргопольщине и по р. Онеге, где он до того побывал лишь проездом, но, едва приехав в Каргополь, он заразился холерой и умер.

После А. Ф. Гильфердинга ученые как будто бы удовлетворялись произведенными записями, им вроде бы уже хватало записанных текстов для собственных истолкований и перетолкований. Интерес к собирательству приостыл. И вплоть до конца XIX в. записи эпических песен на Севере делались нечасто, больше — местной интеллигенцией, учителями, реже — наезжими собирателями (В. Ф. Истоминым, А. А. Шахматовым и др.). Новые коллекции записей — П. С. Ефименко, Е. В. Барсова, Л. Н. Майкова, Е. Ляцкого и других — значительно уступали по своей величине собраниям П. Н. Рыбникова и А. Ф. Гильфердинга. В сущности они были записями только образцов, которые служили дополнением к этям собраниям, ставшими классическими.

Лишь в конце XIX — начале XX в. снова резко возрос интерес к собиранию эпических песен на Севере. Особенно плодотворными оказались поездки А. В. Маркова на Зимний, Терский и Карельский берега Белого моря, А. Д. Григорьева — на Онежский берег, Пинегу, Кулой и Мезень, Н. Е. Ончукова — на Печору, братьев Б. М. и Ю. М. Соколовых — в Белозерский край. Они обогатили сокровищницу русского эпоса еще несколькими сотнями новых текстов, записанных по большей части в таких местах, где раньше не бывали собиратели. Обнаружились новые очаги активного бытования эпоса, и стало совершенно очевидно, что русская эпическая традиция бытует на Севере от Карелии и Терского берега до Печоры.

В первые послереволюционные годы, пожалуй, только О. Э. Озаровская — да и то попутно — записывала эпические песни на Севере, преимущественно на Кулое. С 1926 г. в собирательской работе открылась новая страница. В этом году братья Б. М. и Ю. М. Соколовы организовали первую настоящую экспедицию — «по следам П. Н. Рыбникова и А. Ф. Гильфердинга». Приехав в Заонежье, москвичи обнаружили там ленинградскую комплексную экспедицию (в ее составе начинали тогда свою собирательскую деятельность А. М. Астахова и Н. П. Колпакова). Ленинградцы уже завершали свою работу, однако москвичи не отказались продублировать их записи эпических песен. Несогласованность действий разных научных центров в конечном счете обернулась полезными результатами: повторные записи, сделанные от одних и тех же лиц, позволили затем проводить сравнения между разновременными записями и делать выводы о характере изменчивости текста у сказителей. Кроме того, москвичи, впервые в истории собирания провели сплошное обследование на эпос целого ряда деревень на Большом Климецком острове, родине Трофима Рябинина и других знаменитых сказителей. Это был первый опыт сплошного обследования. Он описан Ю. М. Соколовым в письме, посланном из Заонежья в Москву и обнаруженном в фондах ЦГАЛИ примерно 35 лет спустя после отправки.

С 1926 г. и по сей день собирание эпических песен, а вместе с ними и Других фольклорных произведений на Русском Севере приняло регулярный и целенаправленный характер. Основными центрами, посылающими собирателей, как правило — целые экспедиции, стали Петрозаводск, Ленинград и Москва. Обнаружены новые места бытования эпических песен[32]. Записаны многие сотни былин, баллад, исторических песен и духовных стихов, издано немало сборников. Все они учтены при подготовке данного сборника, многие включены в него. Множество былинных текстов еще хранят архивы. В количественном отношении собиратели советского времени сделали бесспорно больше, чем собиратели до революции.

Вместе с тем, собиратели должны были констатировать: севернорусская эпическая традиция постепенно отмирает, и ничто не может остановить этот закономерный процесс. Утрачивалась вера в истинность былинных событий. Исчезала преемственность в передаче текстов, забывалось содержание. Люди подчас расставались с былинами как с некогда очень дорогой, но утратившей свое значение частичкой собственного прошлого. В редких уголках Русского Севера можно услышать теперь былину, да и то если уж очень попросить ее спеть. Одним из таких последних мест можно назвать поздние поселения со смешанным этническим населением (русские, ненцы, коми) на р. Пезе, правом притоке Мезени в нижнем течении. Там в 1974 г. участники экспедиции МГУ записали несколько былин в пересказах.

Эпическая традиция отмирала неравномерно по разным районам Севера. Поэтому в одних местах, куда собиратели попадали впервые в 50—70-е годы нашего столетия, удавалось обнаружить остаточные тексты или воспоминания о бытовании былин, в других местах оказывалось, что жители уже и слыхом не слыхивали ни о каких эпических песнях. Так, экспедиции МГУ удалось записать былины или их пересказы в некоторых поселениях между Выгозером и Водлозером, в восточной Пудоге, на Каргопольщине, на Онеге, в местах севернее и северо-восточнее Кенозера, однако чувствовалось, что собиратели уже опоздали. В 1951 г. участники экспедиции МГУ натолкнулись в районе Холмогор на Северной Двине на пересказы былин, но они не поверили своему успеху и не принялись тогда же за энергичный поиск. А в 60-х — начале 70-х годов поиски эпоса на Северной Двине оказались совершенно безуспешными: Северная Двина так и осталась белым пятном на карте распространения былин. Явно поздно собиратели попали на р. Вагу, левый приток Северной Двины. Последний по времени опрос на Ваге, проведенный Ю. Смирновым в 1974 г., убедил его в том, что у редких жителей сохранились лишь очень смутные воспоминания о бытовании эпоса. Также запоздалым оказался поход собирателей в 1971 г. по северной части Вытегорского района Вологодской обл., откуда в XIX в. поступила несколько эпических записей, сделанных местным учителем. Безрезультатных поездок было немало, и все же поиски и запись эпических песен надо продолжать как в изведанных, так и в необследованных местах. Каждая новая запись может быть важным звеном в раскрытии истории данного былинного сюжета, истории местной традиции, связей этой традиции с другими локальными традициями.

С накоплением записей былин, баллад, исторических песен и духовных стихов возник вопрос: откуда попадали на Русский Север эпические песни? Ответить на него в самой общей форме кажется проще простого: их приносили люди, которые там поселялись и обживались.

Некоторые ученые, впрочем, отрицали способность переносить эпические песни за обычными крестьянами, составляющими подавляющее большинство носителей эпической традиции на Севере, а также за служилыми людьми и купцами. Считая эпические песни исключительна высокохудожественным явлением (а не одним из проявлений традиционной народной культуры), они полагали, что создавать и распространять их могли профессиональные «жрецы искусства», а таких людей эти ученые видели в бродячих скоморохах и каликах перехожих. Однако массовость распространения эпических песен на Русском Севере, да и не только там, невозможно приписать одной лишь «моде», разносимой ее бродячими законодателями. Это понимали многие исследователи еще в XIX в.

В 1894 г. В. Ф. Миллер, специально занимаясь географическим распространением былин, предложил иной ответ: былины о богатырских подвигах попали в Новгородскую метрополию вместе с людьми, спасавшимися от татарщины, а былины новеллистические и сказочные создавались главным образом самими новгородцами; те и другие эпические песни были затем унесены переселенцами на Русский Север[33]. Мнение авторитетного ученого долгое время оставалось непоколебленным. Больше того, некоторые его последователи старались, как им казалось, уточнить это мнение, причем другим эпическим жанрам, помимо былин, в их концепциях серьезное внимание не уделяется. Им стало представляться, что и сам жанр былины создан новгородцами, что на Север былины уносили одни новгородцы, что чуть ли не вся Россия обязана Новгороду довольно щедрым распространением былин. Это, конечно, крайность. Основная логическая ошибка — отождествление севернорусской или даже всей русской эпической традиции с новгородской. Вопрос о степени причастности новгородцев к созданию эпических песен нельзя решить, игнорируя записи былин, их пересказов, сказок и обрядовых песен на былинные сюжеты в таких местах России, где новгородцы вовсе не появлялись, или пренебрегая аналогами былинной техники (типические места, стиховые размеры и др.) в других восточнославянских фольклорных жанрах. И его нельзя разрешить, не занимаясь конкретным анализом самих эпических песен, их эволюцией и их увязкой с историей заселения мест, где они записывались. Впредь до такого анализа есть, однако, смысл рассмотреть некоторые доводы за и против всецело новгородского происхождения былин или шире — русских эпических песен.

V

В бывшей Новгородской метрополии, как отмечалось выше, былин или других эпических песен почти не записывали. Переклички этих немногочисленных записей с севернорусскими просто очевидны, но их явно недостаточно для того, чтобы объяснить все богатство и многообразие севернорусской эпической традиции. Можно, конечно, винить собирателей, обходивших Новгородчину стороной[34], и все же, если бы эпические песни бытовали там достаточно широко, их непременно бы заметили. На Новгородчине былины выходили из бытования, по-видимому, уже в первой половине XIX в. Причины отмирания неясны и, пожалуй, несколько удивительны, ибо тогда и даже на полвека позже былины записывали в средней полосе России (Москве, Коломне, Владимирской губ. и др.) значительно чаще, чем в бывшей Новгородской метрополии. Отсюда, ингорируя другие обстоятельства, совсем нетрудно сделать противоположный, но тоже односторонний вывод о происхождении былин исключительно из центральных районов России.

Не следует, правда, забывать, что в XV—XVI вв. московские цари переселяли в среднюю полосу России часть жителей Новгорода. Однако то были представители новгородской верхушки с окружающей их челядью. И их трудно вообразить в роли сказителей, монопольно распространявших эпос среди мужиков и ремесленников средней полосы России, равно как и невозможно вообразить сказителями московских дворян, особенно опричников, по царским указам переселявшихся в Новгород на место опальных бояр. Факты этого рода не говорят ни за, ни против новгородского происхождения былин.

Определенно смешанным — и новгородским, и низовским — является эпический репертуар севернорусских носителей, потомков пришельцев из разных южных районов России, заселявших Север в течение многих веков. Указателем смешанности служит широкое распространение по всему Северу, включая Обонежье, поздних былин об Илье Муромце и исторических песен, содержащих отклики на события XVI—XVIII вв.

Решительное подтверждение тезису о смешанности эпического репертуара Русского Севера мы находим в опыте сплошного обследования на эпос, проведенного экспедициями МГУ в 1956—1964 гг. в восточной Карелии (от беломорского побережья до Вологодчины) и в западной части Архангельской области (бассейн р. Онеги). Участники экспедиций, состоявшихся в первые, самые «эпические», годы вели опрос на эпос в каждом поселении подряд, включая лесопункты и даже райцентры, опрашивали по возможности всех взрослых жителей, повторяли маршруты по местам, заслуживающим большего внимания. Записывались не только эпические тексты, но и воспоминания об их бытовании. По рассказам жителей восстанавливался былой эпический репертуар многих деревень. Помимо записи около трехсот собственно былинных текстов на сорок с лишним сюжетов, удалось собрать уникальные по числу текстов и сюжетному составу русские коллекции баллад, духовных стихов, поздних исторических песен, заговоров, сказок, быличек, лирических песен и свадебных причитаний, а также записать немало других фольклорных произведений. В области поэтики обнаружились очень любопытные связи между эпосом и другими фольклорными жанрами, свидетельствующие об их общей основе и тесном взаимодействии в ходе бытования.

У участников экспедиций МГУ старое представление о бытовании эпоса на Русском Севере в виде отдельных очагов быстро утратило свою силу. Выяснилось, что эпические песни знали повсюду, независимо от времени заселения, и этот факт никак не объяснить лишь тем, что потомки новгородцев на Севере могли передавать какую-то часть своего репертуара последующим переселенцам, ибо репертуары соседних микрорайонов, кустов деревень, деревень и даже соседних семей нередко заметно различаются между собой. Однако качество или состав эпического репертуара безусловно зависит от времени заселения. Чем раньше поселялись на Севере предки наших исполнителей, тем более богатый репертуар они приносили с собой, и, наоборот, чем позже приходили поселенцы, тем обедненнее был их эпический репертуар, ограниченный преимущественно поздними былинами об Илье Муромце. Бедным оказывался эпический репертуар и в тех местах, особенно на окраинах Пудоги и в бассейне р. Онеги, где даже по внешнему облику людей было легко угадать в них потомков ассимилированных прибалтийских финнов (фольклорной чуди).

Знание эпических песен на Русском Севере не являлось чьей бы то ни было привилегией и не зависело от формы исповедываемой религии (православие или старообрядчество). Подобно тому как в каждой семье из поколения в поколение передавались хозяйственные навыки и приемы, существовала естественная преемственность в передаче фольклорных произведений, в том числе и былин. Знание эпических песен было столь же обыденным, как и знание других элементов народной духовной культуры. Былина или иная эпическая песня при этом не занимала исключительного положения, и в нужный момент никакая былина не могла заменить, скажем, заговор, свадебный или похоронный причет. В эпических песнях заключалась главным образом историческая память народа и, если так можно сказать, иллюстрированный кодекс норм народного быта. Уже поэтому невозможно отрицать потребность в знании эпических песен у людей, переселявшихся в ходе низовской колонизации.

Бытование эпоса на Русском Севере — более сложное и интересное явление истории народной духовной культуры, требующее не одностороннего подхода, а учета всего многообразия различных факторов. В этом смысле оно вполне сопоставимо с распространением всей русской эпической традиции.

Примечательно, что былины чаще всего записывались на порубежьях XV—XVIII вв. Московского государства, а затем Российской империи: на Смоленщине, в губерниях Калужской и Орловской, Нижегородской, Уфимской, Симбирской и Саратовской, среди казаков донских, терских, астраханских, уральских (яицких), оренбургских, семипалатинских и амурских, на нижней Колыме и в устье Индигирки. В этом есть несомненная закономерность. Похоже, что на порубежьях создавались наиболее благоприятные условия для бытования эпической традиции, появление которой на каждом порубежье нельзя объяснить одним участием или влиянием новгородцев. По мере формирования централизованного государства и сложения единого русского народа складывалась я общерусская эпическая традиция на базе локальных традиций тех мест, откуда люди переселялись на раздвигавшиеся порубежья государства. Русский Север постоянно был порубежьем, причем сравнительно густо заселенным, и вместе с тем он служил выдающейся исходной базой XVII—XIX вв. для последующего перенесения эпической традиции в другие места, что устанавливается путем сравнения текстов. Часть былин в севернорусских версиях отмечена записями преимущественно в сборнике Кирши Данилова, на Алтае, в Приангарье, на верхней Лене, в устье Индигирки. Однако люди, уносившие былины с Севера за Урал, были по своему самосознанию и происхождению русскими, а не новгородцами («новгородскими мужиками»).

Что касается сюжетного состава русской эпической традиции, то большинство былин, баллад и ранних исторических песен по своим сюжетам сходно с эпическими песнями других славянских народов и, по-видимому, может считаться переработками — нередко эволюционно поздними — общеславянских эпических стереотипов[35]. Знаменательно при этом, что среди песен других славян былины о Василии Буслаеве и Вавиле не имеют схождений, а к былине о Садке обнаруживаются только типологические, т. е. независимые по происхождению и эволюционно более поздние формы.

Ориентируясь на наблюдаемые в разных славянских районах сходства и различия в переработке общеславянского эпического фонда, вполне возможно утверждать, что новгородские словене располагали солидным исходным репертуаром эпических песен, в значительной степени совпадавшим по сюжетному составу с репертуарами в других славянских районах. Этот репертуар постоянно изменялся. Древние сюжеты непрерывно перерабатывались, приспосабливаясь к новым общественным условиям, а если в них не испытывалась потребность, их забывали. К древним сюжетам добавлялись новые, часто возникавшие как антитеза древним формам и стереотипам мышления. Число переработок старых произведений и новообразований, конечно, пополнялось за счет текстов, попадавших в Новгородскую метрополию из низовских княжеств, к концу XV в. эпический репертуар был скорее общерусским, нежели сугубо новгородским: произошло как бы восстановление до определенной степени общеславянского эпического фонда на новом этапе исторического развития.

Такое суждение может показаться парадоксальным, но ему есть основания. Мы имеем в виду прежде всего итоги своей полевой работы в 1974—1978 гг. в Полесье[36], где обнаружилось, что собственно полесские и между прочим самые интересные эпические формы составляют не более десятой части довольно обширного эпического репертуара, а украинские, русские, белорусские и польские формы — в языковых кальках или не переведенные на местные диалекты — преобладают. Аналогичный процесс формирования эпического репертуара очевидно проходил и в других районах, в том числе на Новгородчине и на Русском Севере. Он неизбежен в условиях постоянных миграций населения, широкого общения и при господстве тенденции к этнокультурному единству, к которым затем добавился такой мощный фактор, как сложение и существование единого государства.

Кроме того, новгородские эпические тексты действительно немногочисленны, если с ними не смешивать очень вероятные севернорусские переработки эпических песен и если новгородскими считать прежде всего такие былины, в которых сам Новгород назван центром эпических событий. Малочисленности локальных произведений не нужно удивляться. Ведь они — локальные по происхождению, но общерусские — по своему бытованию. Они дошли до наших дней благодаря стихийному отбору XV—XVIII вв.

По-видимому, новгородские переселенцы на Русском Севере сохранили по меньшей мере одну из версий былины «Волх Всеславьевич», быть может единственной эпической песни, без существенных изменений уцелевшей со времен Киевской Руси. Через новгородских переселенцев на Русском Севере до нас дошла также одна из версий былины «Братья Ливики (Наезд литовцев)», созданной на основе общеславянского стереотипа где-то на порубежье с Литовским княжеством. В новгородский репертуар несомненно входил ряд былин о Добрыне Никитиче, причем некоторые мотивы былины «Добрыня и змей», исходные мотивы былин «Добрыня и Василий Казимирович», «Добрыня и Алеша» возникли на новгородской земле, как мы предположили в предыдущей антологии «Добрыня Никитич и Алеша Попович». Бесспорно оригинальными новгородскими произведениями можно назвать две былины о Василии Буслаеве: «Молодость Василия Буслаевича» и «Смерть Василия Буслаевича (Поездка в Иерусалим)». Они создавались в разное время, однако севернорусские сказители часто сводили их в один текст. К новгородским произведениям вполне относится и былина «Садко», где использован древний сказочный сюжет о пребывании героя в подводном царстве и дано иное, нежели сказочное, решение. Эта былина в ходе последующего бытования на Севере и в других местах постоянно переосмыслялась и перерабатывалась.

Примером самостоятельной переработки новгородцами общеславянского эпического стереотипа мы считаем былину «Хотен Блудович». Новгород, правда, назван как место действия лишь в одном ее заонежском варианте, так как былина подверглась «киевизации» со стороны северно-русских сказителей. Ее новгородское происхождение мы определяем при сопоставлении с явно низовской былиной «Алеша Попович и сестра Бродовичей» (ср. в антологии «Добрыня Никитич и Алеша Попович»).

Случаем переложения в былинную форму популярного международного сказочного сюжета, вероятно, индоевропейского происхождения является былина «Гость Терентьище». Она не получила широкого распространения, быть может, из-за сильной конкуренции со стороны сказки, которую легче рассказать, запомнить и передать.

Среди нескольких сотен исполнителей былин, с которыми когда-либо встречались собиратели, известны имена всего шестнадцати севернорусских певцов, знавших более одной из новгородских былин, представляемых в этой антологии. Все былины о Василии Буслаеве, Садке и Хотене Блудовиче знали Т. Г. Рябинин из Заонежья, А. Е. Осташов с Печоры, И. М. Мяхнин с Карельского берега Белого моря, А. М. и М. С. Крюковы с Зимнего берега. Былины о Василии Буслаеве и Садке знали Н. Ф. Дутиков и А. Б. Суриков из Заонежья, Н. Прохоров и Г. А. Якушов с Пудоги, П. Г. Марков и Н. П. Шальков с Печоры. Былины о Василии Буслаеве и Хотене Блудовиче пели Т. Иевлев из Заонежья и Д. К. Дуркин с Печоры, былины о Садке и Хотене Блудовиче — Л. Богданов и В. П. Щеголенок из Заонежья, карел В. Лазарев из района Повенца. На их долю, с учетом повторных записей, приходится свыше четверти всех известных вариантов былин о Василии Буслаеве, Садке и Хотене Блудовиче. Большинство этих певцов представлено здесь своими текстами.

Несомненно, были и другие сказители, равные этим или даже превосходившие их в знании и исполнении новгородских былин. Но как отыскать их собирателю, всегда ограниченному временем, среди тысяч жителей безбрежных и подчас малопроходимых пространств Севера? Как добиться быстрого и доверительного контакта с теми, от кого он хочет записывать эпические песни? Как успеть в ограниченный срок записать от всегда занятого своими повседневными делами исполнителя максимум того, что он знает? Проблемы этого рода мучили собирателей всех поколений, начиная с П. Н. Рыбникова. Этим в значительной степени надо объяснить скромность собирательских успехов в записи былин, включая новгородские. Тем весомее выглядит вклад сказителей: практически их волей и желанием определялось сказывание былин собирателям.

VI

Публикуемые в этом сборнике тексты разделены на четыре группы: былины о Василии Буслаевиче, былины о Садке, былины о Хотене Блудовиче и былины о скоморохах. Этим делением составители подчеркивают определенную последовательность создания публикуемых эпических песен и учитывают по убывающей линии значение самого Новгорода как эпического центра описываемых былинных событий. В сборнике представлены все эпические сюжеты, главными героями которых являются Василий Буслаевич, Садко, Хотен Блудович, Вавила и гость Терентьище.

При отборе материала составители руководствовались теми принципами эволюционного подхода, какие были ими уже применены в предыдущем сборнике этой серии «Добрыня Никитич и Алеша Попович» (М., 1974; об этих принципах см. с. 359—360). Они стремились по возможности шире показать былины по времени сложения их версий или вариантов и по месту их записи. Соответствующее внимание уделено взаимодействиям публикуемых текстов с другими эпическими произведениями, с народной прозой, включая обнаруженные параллели у других народов.

Как и при издании сборника «Добрыня Никитич и Алеша Попович», составители несколько упростили орфографию текстов, приблизив ее к современной, и унифицировали их фонетическое звучание во всех случаях, где это было допустимо. Составители сохранили ударение, если оно было отмечено собирателями. Заглавия текстов без скобок принадлежат источникам, в квадратных скобках — составителям.

В библиографии вариантов при указании номера или страниц источника условными сокращениями отмечаются следующие особенности текстов: конт. — контаминация комментируемого былинного сюжета с каким-то иным сюжетом; проза — различные виды прозаических рассказов (пересказ былины, осказоченная былина, воспоминание о сюжете былины); отр. — отрывок текста; книжн. — частичное или полное усвоение исполнителем текста из какой-нибудь книги (вторичная фольклоризация текста).

Раздел былин о Василии Буслаевиче, кроме комментариев к № 6 и 11, подготовлен В. Г. Смолицким. Упомянутые комментарии, разделы былин о Садке и Хотене Блудовиче подготовлены Ю. И. Смирновым. Раздел былин о скоморохах подготовлен Э. В. Померанцевой.

Составители выражают глубокую признательность Б. И. Рабиновичу (Москва) за редактирование музыкальных текстов сборника. Они искренне благодарят за помощь в овладении рядом неславянских текстов в связи с былиной «Садко» своих коллег Р. Я. Вийдалеппа, А. Ф. Белоусова и сотрудников Литературного музея имени Ф. Р. Крейцвальда (Тарту), Э. С. Киуру и Н. Ф. Онегину (Петрозаводск), Б. П. Кербелите (Вильнюс), Л. Г. Барага (Уфа), К. Я. Арайса (Рига) и за помощь в переводах неславянских текстов — Р. А. Агееву (Москва).

В. В. КОРГУЗАЛОВ. НАПЕВЫ БЫЛИН НОВГОРОДСКОГО ЦИКЛА

Напевы былин новгородского цикла не составляют обособленной группы в творчестве русских сказителей и сказительских ансамблей. Они не возникали одновременно с сюжетами, не закреплены за ними, а являются разовыми, музыкально-диалектными формами эпического сказывания «вообще», сказывания в определенной, уставной интонационной манере.

Традиция напевного сказывания входит корнями в далекое прошлое истории человечества, носит международный характер. У многих народов сказительство связано с инструментальным сопровождением.

Русские былины содержат яркие свидетельства утраченного где-то в XVII—XVIII вв. аккомпанемента гусельного, гудошного, лирного (лира — «рыле́»), следы которого хранят не только сами сюжеты, но и поэтические конструкции (тирадные смысловые строфы, обычно отделяемые отыгрышами у украинских кобзарей, южнославянских юнаков-гуслистов, среднеазиатских акынов, манасчи и т. д.). Эти следы нетрудно обнаружить также в интонационных оборотах, сохраняющих память о строе инструментов; в особой метроритмике, порожденной видовыми особенностями аккомпанемента (щипковая, ритмическая игра или — кантиленная, долгозвучная)[37].

В музыкально-языковом отношении существует определенная связь между формами эпического и ритуального напевного сказывания (искусство при́чити, интонированных приговорных и заговорных «волхвований»).

В настоящем издании по счастливой случайности могут быть представлены основные русские напевные стили былинного эпоса. Поэтому нотные приложения скомпонованы по принципу выявления сказительских школ и музыкально-диалектных регионов.

* * *

Наиболее древним и стилистически-компактным представляется искусство прионежских сказителей, не знавшее ансамблевых форм, и сходная с прионежской часть пинежской традиции, отличающаяся от остальных школ «архангельского» Севера России.

Для Прионежья характерно многообразие индивидуальных форм напевного сказывания, династический принцип наследования сказительского мастерства.

Если вспомнить волнующие строки П. Н. Рыбникова об исполнении Леонтием Богдановым «Садко» у костра, на Шуй-Наволоке, и его же нарекания в адрес «испорченного стиха» в былинах этого сказителя, мы становимся свидетелями длящегося до настоящего времени непонимания механизма живой импровизации стиховой и строфной, когда от сказителя заранее ожидается некий выдержанный «эпический размер».

Сохранившиеся записи напевов двух былин Леонтия Богданова («Садко» и «Хотен»), сделанные по просьбе П. Н. Рыбникова в 1862 г. и опубликованные в наше время И. М. Колесницкой с реконструкцией дальнейшей растекстовки, приводятся здесь в несколько измененной редакции (№ 1 и № 2)[38]. Стилю напевной декларации Л. Богданова (д. Кижи) близки по манере напевы семьи Суриковых (д. Конда).

Здесь публикуется напев былины о Василии Буслаевиче в записи С. И. Бернштейна 1926 г. от А. Б. Сурикова (№ 3)[39]. Строфная вариативность, регулируемая возгласной интонацией зачинного стиха, привлекла внимание А. М. Астаховой, которая опубликовала полную тестовую расшифровку фонограммы в ее подлинном структурном виде (Былины Севера, т. 2. М. — Л., 1951, с. 508. Фонограммархив ИРЛИ, ФВ № 727—731). Лакуны в тексте, происходящие от дефектов звукозаписи и смены валиков на фонографе во время исполнения былины, легко восполнимы по записи того же времени от А. Б. Сурикова, опубликованной в «Онежских былинах» Соколова-Чичерова (№ 136).

Напев былины о Садко известного пудожского сказителя Ф. А. Конашкова (№ 4) записан не одновременно с публикуемым текстом (№ 35). Фонограмма 1940 г. (Фонограммархив ИРЛИ, ДЛ № 222) свидетельствует о неустойчивости былины в памяти сказителя. Единственная напевная формула Ф. А. Конашкова, на которую он сказывал свои былины, располагает значительной стиховой вариативностью (изменчивостью количества слогов в стихе), однако строфическая организация его менее рельефна, нежели у Рябининых и Суриковых. Своей распевностью напев Ф. А. Конашкова интонационно ближе основному «рябининскому».

* * *

Пинежские сказительские школы обычно связывают со скоморошьей традицией. Действительно, документальные следы расселения беглых скоморохов на пинежском Подвинье явственны. Однако не эти свидетельства и не обилие персонажей скоморохов в сюжетах эпических сказаний (притч, баллад, небылиц) отличают эту стилистическую группу, но кратко напевные стиховые конструкции, которые А. Л. Маслов называет напевами «скоморошьего размера»[40]. Он не ставит их в связь с аналогичными прионежскими и другими музыкально-диалектными формами и поэтому фетишизирует само понятие «скоморошности» стиля.

Напев Тимофея Шибанова из д. Першково в былине о Василии Буслаевиче (№ 5) свободой формирования стиховых и строфных конструкций, декламационным характером интонирования напоминает напевы прионежских сказителей (Л. Богданов, Суриковы).

Напев его притчи о Терентии-муже и скоморохах (№ 5а) настолько близок напеву того же сюжета из сборника Кирши Данилова, что его можно считать минорным вариантом «Гостя Терентьиша» (Кирша Данилов. М. — Л., 1958, № 2).

Притча о Вавиле и скоморохах М. Д. Кривополеновой из д. Шотогорка (№ 6) знаменита не только налету схваченным от сказительницы названием «погудка», которое стало употребляться даже в качестве жанрового термина в применении к «скоморошинам», но и особым присутствием в тексте музыкального смычкового инструмента «гудка», указаниями на тип аккомпанемента: «перегудывать», «переигрывать» строфы, т. е. петь с отыгрышами. Сама мелодия напева носит наигрышный, «смычковый» характер.

* * *

Основные эпические напевы сборника Кирши Данилова трудно отделить по стилю от прионежско-пинежских, особенно пинежских.

А. Л. Маслов на основе знания мелодического состава былин Севера России говорил еще в 1902 г. о близости мелодий сборника напевам архангельских эпических школ[41]. Привязка сборника к «западносибирской эпической традиции» сомнительна[42].

В 1969 г. опубликован труд В. М. Беляева, посвященный реставрации напевов сборника Кирши Данилова[43]. В своей книге автор полемизирует с предшествовавшими реставраторами, обосновывает свои позиции, говорит об особой строфности эпических форм, о свободе комбинирования попевочного материала в сказительской практике и т. д. В реставрациях В. М. Беляев не желает потерять для вокала ни одной ноты наигрышей, произвольно комбинирует попевочные структурные части, меняет длительности нот оригинала. Благодаря наличию неоправданных допусков реставрации его далеко не всегда убедительны.

Мелодии сборника Кирши Данилова изложены в скрипичной транскрипции без подтекстовки, что дает основание предполагать скрытую здесь традицию пения с сопровождением гудка или имитирующего его инструмента. Некоторые части мелодий неудобны для пения. По-видимому, читавшему ноты сборника предназначалось самому отделять, что надлежало петь по гудку («погудка») и что «перегудывать» между строфами (см. с. 345). Учитывая эти особенности нотного материала сборника, методика реконструкции, предпринятая в настоящем издании, заключается в одновременном показе оригинала (нижняя, инструментальная строчка) и вокализации удобных для пения частей мелодии (верхняя строка, с октавным понижением). Постиховое, пофразовое расположение нотных строк дает возможность нумеровать части напева в порядке следования в оригинале. Таким образом читаются все допущенные перестановки музыкальных фраз.

В. М. Беляев отмечает два основных эпических напева в сборнике Кирши Данилова, вокруг которых группируется большинство сюжетов былин, вернее — две типовые напевные формы. Одна из них характерна нечетными и смешанными восьмушечными метрами (Кирша Данилов, 10, 11, 24, 42, 46, 55, 47, 49, 50). Другая формула связана с четными, четвертными метрами (Кирша Данилов, № 1, 8, 16, 19, 27, 26, 58, 17, 23)[44]. Обе группы напевов представлены в настоящем издании.

К первому типу принадлежат напевы былин «Василья Буслаева» (Кирша Данилов, № 10; в нашем издании № 7) и «Садков корабль стал на море» (Кирша Данилов, № 47; в нашем издании № 8). Напев былины о Василии Буслаеве, если не изменять длительностей нот (как это сделал В. М. Беляев), совпадает по метроритмике с одним из основных эпических напевов М. Д. Кривополеновой (Григорьев, I, напевы № 43 и 45):

Напев былины «Садков корабль стал на море» также совпадает по метрике с распространенной на Пинеге формулой (Григорьев, I, напевы № 16, 20 и др.):

Напев былины «Садко богатый гость» (Кирша Данилов, № 28; в нашем издании № 9), так же как и напев притчи о Госте Терентьище, стоит особняком в сборнике, не отнесен ни в одну из названных групп и никак не комментирован В. М. Беляевым. Вместе с тем он имеет много общего в интонационном строении с пинежским эпическим напевом О. А. Юдиной из д. Матвера (Григорьев, I, напевы № 33 и 35), особенно в кадансовой части:

Напевы былин «Гардей Блудович» (Кирша Данилов, № 17; в нашем издании № 10) и «Василий Буслаев молитца ездил» (Кирша Данилов, № 19; в нашем издании № 11) являются вариантами друг друга, как и все напевы былин этой группы (второй основной тип).

Этот тип напевов на Пинеге и остальной Архангельщине близких вариантов не имеет. Пожалуй, ближе всего к нему по характеру подходит рябининский (кижско-прионежский) напев былины «Вольга и Микула». Не случайно В. М. Беляев, говоря о строфических формах былин, сравнивает «Соловья Будимировича» (Кирша Данилов, № 1) и эту былину.

* * *

Архангельская (беломорско-мезенско-печорская) эпическая традиция своими напевными формами заметно отличается от традиции прионежско-пинежского стиля, к которой примыкает и сборник Кирши Данилова.

На Архангельщине распространены ансамблевые формы сказительства, ансамблевые причитания («стихом причитывать»), когда основной сказитель или основная плачея декламационно зачинают стиховой напев, а подстраивающиеся голоса растягивают мелодическую формулу и приводят ее к устойчивому распевному кадансу.

Эта традиция выработала формульные каноны одностиховых эпических напевов монументального стиля, которые А. Л. Маслов классифицировал как напевы «полного эпического размера». Они в равной степени выразительны и в одиночном исполнении. Краткие напевные формулы декламационного склада, не связанные с ансамблевой традицией, здесь представляют исключения (Приложения, № 12, 13).

Былину «Садко у морского царя» Ф. Т. Пономарев из д. Верхняя Золотица Зимнего берега Белого моря, по собственному определению, пел «особенным, веселым напевом» (Труды Музыкально-этнографической комиссии, т. 1, № 40; в нашем издании — № 12). А. В. Марков необоснованно связывал его с плясовой «Ах, вы сени...» (Белом. былины, с. 491, сноска). Подобное сравнение рябининского «Вольги и Микулы» с песней «Ах, вы сени...» предпринял в свое время Ф. Е. Корш в работе «О русском народном стихосложении» (Былины, вып. 1. СПб., 1897, с. 8). Навязанная былинам «плясовость» послужила в дальнейшем толчком к «оскоморошиванию» кратких напевно-декламационных эпических форм в терминологии исследователей.

Напев былины «Про Василия Буслаевича» М. Г. Антонова из д. Усть-Низема на Мезени (№ 13) выявлен по перечню исполнявшихся на него сюжетов в кн. «Былины Севера» (т. I, с. 62) и нотной публикации с текстом «Поездки Ильи Муромца» («Былины Севера», т. I, напев III, который переподтекстован нами). Характер интонирования напоминает напевы прионежско-пинежской традиции.

На всей территории Архангельщины основными эпическими напевными формулами являются две метрически разные формулы «полного эпического размера» (по Маслову):

I

1 + 9 восьмых = 3.2333.33 (печорская разновидность)

— » — = 3.2333.222 (мезенско-беломорская разновидность)

II

7 + 7 четвертей = 1.34.42 (печорская разновидность)

7 + 6 четвертей = 1.34.32 (мезенско-беломорская разновидность).

Выразительный, мерно льющийся орнаментированный напев В. И. Лагеева из с. Усть-Цильма на Печоре в его былине о Василии Буслаевиче (№ 14; ФА ИРЛИ, МФ 699.02) единственный в нашем издании представляет первую каноническую архангельскую формулу.

Со второй формулой связаны напевы Т. С. Кузьмина из д. Тельвиска на Печоре (№ 15, Садко, Василий Буслаевич), Е. Д. Садкова из д. Немнюга на Кулое (№ 16, Садко), И. А. Чупова из д. Кильца на Мезени (№ 17, Хотен Блудович), В. Я. Тяросова из д. Дорогорское на Мезени (№ 18, Василий Буслаевич).

При неукоснительном следовании каноническим конструкциям формул сказители на каждый напев накладывают отпечаток своей индивидуальности, выдерживая мелодические признаки местных эпических школ.

Напев И. Е. Чупова из д. Кильца на Мезени (№ 19, Василий Буслаевич) отличается от вышеуказанных канонических форм песенным, строфическим складом мелодии (двухстиховой напев), хотя в тексте повторов стихов нет.

Ансамблевые формулы архангельских былин с их распевностью, иногда даже словообрывами обратили на себя внимание А. М. Астаховой, которая в этой стиховой организации находила определенное сходство с былинными песнями донских казаков[45].

* * *

Донские былинные песни — явление отличное от сказительского искусства. Это — лирические хоровые песни об эпических героях и событиях, песни с широкораспевной мелодической тканью и развитым многоголосием. Пространные внутрислоговые распевы слов, словообрывы, повторные пропевания отдельных стихов в строфах затрудняют продуктивное восприятие текстов со стороны. Да здесь слушатель и не предполагается. Это — песни всеобщие, распеваемые общиной «для самих себя». Сказитель не выявлен, как в архангельских сказительских ансамблях (см. № 20, 21, 22, былины о Садко).

На Дону, по-видимому, существовал и другой стиль эпического пения, который, судя по описанию А. М. Листопадова, мог иметь черты сходства со стилем архангельских сказительских ансамблей[46]. К сожалению, описав слышанное исполнение былины в самосопровождении сказителя на рыле́ (донской лире), при «подголашивании» помощника, Листопадов не сделал фонозаписи, и мы не имеем нотного образца[47].

* * *

Говоря о напевах былин новгородского цикла, мы не стремимся предположить зарождение этих былин на Новгородской земле. Так же и в отношении былин киевского цикла подобное утверждение было бы несправедливым. Народ славянских племен, позже — княжеств, «вольниц» и других раннегосударственных объединений активно общался по всей территории заселения славян, особенно — сказители, с фотографической точностью запоминавшие свои впечатления. О Новгороде могли петь и сказывать и на киевский лад, и на московский, и на новгородский и т. д. Что касается музыкальной стилистики известных нам напевов былин, то они, как видно из нотных образцов, помещенных здесь в нотных приложениях, распадаются на две принципиально различные группы: в одной из них преобладают импровизационные формы напевной декламации, исключающие ансамблевое пение (Прионежье, Пинега, Кирша Данилов). В другой преобладают именно ансамблевые и хоровые формы, причем связи между напевными формулами архангельских былин и донских былинных песен дают основание предполагать общую прародину центрально-русского происхождения.

Если говорить о распространении новгородского музыкального стиля в эпической традиции, то вернее искать его приметы прежде всего в бывшей Обонежской пятине и Двинском Заволочье на Пинеге. В последнем заметно столкновение этого стиля с условно-архангельским. Вместе с тем прохождение традиции, близкой прионежско-пинежской, отдельными всплесками обнаруживает себя и на Мезени (напевы М. Г. Антонова, «Былины Севера», I, № III, в нашем издании № 13) и в былинах нижнепечорских сказителей Т. С. Кузьмина, А. Ф. Пономарева (БП и ЗБ № XX, XXI) и в песенном материале сб. Кирши Данилова. В свете новгородской концепции примечательна интонационная связь одного из напевов сб. Кирши Данилова (у нас № 9) с пинежским былинным напевом (см. с. 6) и распространенной по всей Новгородчине канонической причетной напевной формулой.

Реконструкция «гудошного» сопровождения

УКАЗАТЕЛЬ ИСТОЧНИКОВ НАПЕВОВ БЫЛИН

1,  к тексту 33. Садке (Ай, жил Садке купец, богатый гость). Русский фольклор, вып. IV. М. — Л., 1959 с. 300, 303. Слуховая запись, произведенная по просьбе П. Н. Рыбникова 1862 г. от Л. Богданова в Петрозаводске. Реконструкция подтекстовки В. В. Коргузалова.

2,  к тексту 65. Хотён Блудович (Во стольном городе во Киеве). Запись и публикация одновременны с предыдущей.

3,  к тексту 7. Василий Буслаевич (В славном было во Новигороде). Фонограммархив ИРЛИ, ФВ 727—731, запись на фонограф 1926 г. С. И. Бернштейна в д. Конда Кижской вол. Петрозаводского у., Олонецкой губ. от А. Б. Сурикова. Нотирована В. В. Коргузаловым.

4,  к тексту 35. Садко (Как во той Индеи богатые). Фонограммархив ИРЛИ, ДЛ 222, запись 1940 г. Линевского на целлулоидный диск в г. Петрозаводске от Ф. А. Конашкова. Нотирована В. В. Коргузаловым.

5,  к тексту 16. Василий Буслаевич (Во славном во городе Новгородскоём). Григорьев, I, нап. 3. Запись на фонограф А. Д. Григорьева 1900 г. от Т. Шибанова в д. Першково. Нотирована И. С. Тезавровским.

5а,  к тексту 73. Терентий муж (Жил был Терентий муж). Григорьев, I, нап. 5. Запись на фонограф А. Д. Григорьева 1900 г. от Т. Шибанова в д. Першково. Нотирована И. С. Тезавровским. Сопоставляется напев «Гостя Терентиша», сборник Кирши Данилова, № 2 (текст 72).

6,  к тексту 70. Вавило и скоморохи (У чесной вдовы да у Ненилы). Григорьев, I, нап. 53. Запись на фонограф А. Д. Григорьева 1900 г. от М. Д. Кривополеновой в д. Шотогорка. Нотирована И. С. Тезавровским.

7,  к тексту 1. Василий Буслаевич (В славном великом Нове-граде). Кирша Данилов, № 10.

8,  к тексту 42. Садко (Как по морю, морю по синему). Кирша Данилов, № 47.

9,  к тексту 31. Садко (По славной матушке Волге-реке). Кирша Данилов, № 28.

10,  к тексту 54. Хотен Блудович [Гардей] (В стольном было городе во Киеве). Кирша Данилов, № 17.

11,  к тексту 19. Василий Буслаев молиться ездил (Под славным великим Новым-городом). Кирша Данилов, № 19.

12,  Садко (А как хвалитце Сотко да похваляитце Сотко). Марков — Маслов — Богословский, т. 1, № 40. Запись на фонограф А. Л. Маслова в д. Верхняя Золотица (Зимний берег Белого моря) 1901 г. от Ф. Т. Пономарева. Нотирована И. С. Тезавровским.

13,  к тексту 24. Василий Буслаевич (Жил-то был Буслав да в Нове́-городе). Подтекстовка под напев, записанный Е. В. Гиппиусом на фонограф в 1928 г. в д. Усть-Низема (Мезень) от М. Г. Антонова с былиной «Илья Муромец и станичники» (Былины Севера, т. I, нап. IV, нотирован Е. В. Гиппиусом).

14,  к тексту 15. Василий Буслаевич (Уж как жил-де был Буслай до девяноста лет). Запись на магнитофон Д. М. Балашова и Ю. Е. Красовской в 1965 г. в с. Усть-Цильма (Печора) от В. И. Лагеева. Фонограммархив ИРЛИ, МФ 699,02. Нотирована В. В. Коргузаловым.

15,  Садко (Был во том ли во Нове да нонь во городе) и Василий Буслаевич (Во славном то было Нове городе). Запись на магнитофон Ф. В. Соколова 1956 г. в д. Тельвиска (Нижняя Печора) от Т. С. Кузьмина. Нотирована Ф. В. Соколовым («Былины Печоры и Зимнего берега», нап. XXIV к тексту 85). В комментарии на с. 553 упоминается перечень былин, которые сказитель исполнял на этот напев, в том числе и былина о Василии Буслаевиче, которая подтекстована нами под напев «Садка».

16,  к тексту 41. Садко (Ишша был-то Садко, купець богатыя). Григорьев, II, нап. 12. Запись на фонограф А. Д. Григорьева 1901 г. в д. Немнюга (р. Кулой) от С. Д. Садкова. Нотирована И. С. Тезавровским.

17,  к тексту 59. Хотен Блудович (Во стольнём-то городе во Киеви). Григорьев, III, нап. 42. Запись на фонограф А. Д. Григорьева 1901 г. в д. Кильца (р. Мезень) от А. П. Чуповой. Нотирована И. С. Тезавровским.

18,  Василий Буслаевич (А ишше прежде Резань да слободой слыла). Григорьев, III, нап. 2. Запись на фонограф А. Д. Григорьева 1901 г. в д. Дорогая Гора (р. Мезень) от В. Я. Тяросова. Нотирована И. С. Тезавровским.

19,  к тексту 22. Василий Бруславлевич (Не на Волхови зеленой сад шатаицьсе). Григорьев, III, нап. 45. Запись на фонограф А. Д. Григорьева 1901 г. в д. Кильца от И. Е. Чупова. Нотирована И. С. Тезавровским.

20,  к тексту 50. Садко (Как и пьет-то вот, пьет Садков, прохлажда ... прохлаждается). Листопадов, I, ч. 1, № 37. Запись на фонограф А. М. Листопадова в 1902, 1904—1905 гг. в ст-це Нижне-Кундрюческой. Нотирована им же.

21,  к тексту 49. Садко (А-ой-да, как во славном бы, да во стольном было). Листопадов, I, ч. 1, № 38. Запись на фонограф А. М. Листопадова в 1902, 1905 гг. в ст-це Кумшацкой. Нотирована им же.

22,  к тексту 52. Садко (Ой да, как во по... как во полюшке). Листопадов, I, ч. 1, № 39. Запись на фонограф А. М. Листопадова в 1899—1902, 1904—1905 гг. в ст-це Екатерининской. Нотирована им же.

Примечание: Публикации Листопадова представляют собой сводные редакции текстов в хоровых партитур по нескольким разновременным записям от одних и тех же коллективов.

1

2

3

4

5

5a

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

ПРИМЕЧАНИЯ

БЫЛИНЫ О ВАСИЛИИ БУСЛАЕВИЧЕ

Всего известно 75 записей, включая отрывки, пересказы, контаминации с другими текстами, а также повторные записи от одного и того же лица и записи текстов от потомков, продолжающих традиции сказителей, от которых были сделаны записи в прошлом веке. По 13 записей сделано на р. Печоре и на Пудоге, 12 — в Заонежье, по 8 — на р. Мезени и на Кенозере, по 2 записи — на Зимнем берегу Белого моря, в Шенкурском уезде Архангельской губ., на Водлозере, на Кумбасозере, в Западной Сибири, и по 1 записи — в Повенце, Толвуе, на Карельском берегу Белого моря, на реках Онеге, Кене, Пинеге, в Кадниковском р-не Вологодской обл., Пермской обл., Новоладожском у. Петербургской губ., Москве и на Дону. Подавляющее число записей сделано на Русском европейском Севере, где известны оба сюжета былины: «Василий Буслаев в Новгороде» (I) и «Василий Буслаев молиться ездил» (II). Большинство текстов представляют собой контаминацию обоих сюжетов, реже каждый сюжет выступает автономно, хотя несомненно, что по своему происхождению, первоначально, каждый из них являлся самостоятельным произведением.

По установленной А. М. Астаховой традиции в последующей библиографии сюжета одной звездочкой отмечены былины на I сюжет, двумя — на II. Неотмеченные являются контаминацией.

Варианты: Кирша Данилов, 1958, № 10*, 19**; Киреевский, 5, с. 3—8*, 8—14*, Рыбников, 1, № 17, 64*, 65** (оба — повт. Гильфердинг, II, № 141), 72* (повт. Гильфердинг, II, № 103), 125 (повт. Гильфердинг, I, № 54), 150*, 151**, 169*, 198; Гильфердинг, I, № 2** (конт.), 30*, 44, III, № 259, 284, 286*, 321*; Тихонравов — Миллер, № 61[48] 62, 63, 64[49]; Миллер БН и НЗ, 93[50], 94**; Марков, № 52; Всесоюз. гос. б-ка имени В. И. Ленина, отдел рукописей, ф. 160, п. 7, ед. хр. 1, тетр. XI, № 92 (= Смирнов Ю. И. Эпические песни Карельского берега Белого моря по записям А. В. Маркова. — РФ, 1976, т. XVI, с. 120—121**); Григорьев, I, № 39, III, № 3, 18, 74*, 86**; Ончуков П. Б., № 11** (кант.), 28**, 48** (отр.), 74, 88*, 89**, 94*, 97* (отр.); Листопадов, № 42 (отр.); Соколов — Чичеров, № 25, 136, 145, 171, 174, 256* (отр.), 259* (отр.); Астахова Б. С. I, № 14, прилож. № 4 (проз.), II, № 102, 115 (отр.), прилож. I, № 4; Крюкова, II, № 77, РФ II, с. 282; Былины Печоры и Зимнего берега, № 18**, 86**, 86** (отр.), 87**; ПФМ № 223 (проз.), 224* (отр.), Афанасьев III, № 311 (проз.); Фонограммархив ИРЛИ АН СССР МФ — 0769—02; восемь текстов записаны экспедициями МГУ (1957— 1962 гг.); на Пудоге (3 на оба сюжета, 1 отр.), на Кумбасозере (2 отр.*), на Кенозере (1 отр.*), на р. Кене (1 отр.*), «Повесть о сильном богатыре и старославянском князе Василии Богуслаевиче» в сб. «Русские сказки, содержащие древнейшие повествования о славных богатырях, сказки народные и прочие, оставшиеся через пересказывание в памяти приключения», ч. V. М., 1783, с. 3—30. (Перепеч.: Былины XVII—XVIII) литературная обработка В. А. Левшина в XVIII в.)

Большинство исследований былин о Василии Буслаеве посвящено проблемам их взаимоотношения с реальной исторической действительностью жизни Великого Новгорода. Многие исследователи ставили и решали эти проблемы несколько прямолинейно, не считаясь с художественной природой разбираемых произведений. Их анализ ограничивался попыткой установить, что изображено в былинах. Вопрос об их идейном содержании сводился к вопросу об исторических фактах, легших в их основу.

В предисловии ко второму изданию сборника Кирши Данилова К. Ф. Калайдович[51] обратил внимание на следующий летописный текст: «В лето 6679 (1171)... Того же лета преставися в Новегороде посадник Васка Буславич»[52]. На основании этого сообщения сам Калайдович и последующие авторы были склонны видеть в главном герое былины определенное историческое лицо. Научная критика более позднего времени обратила внимание на то, что указанный Калайдовичем текст находится только в Никоновской летописи — своде, составленном в середине XVI в.[53] Имя Василия Буслаева не зафиксировано ни в одном из дошедших до нас списков новгородских посадников[54]. Известно, что составители Никоновской летописи привлекали в качестве источника фольклорный материал. Поэтому указанная Калайдовичем летописная статья не является прямым подтверждением исторической подлинности Василия Буслаева. Она может служить самым ранним документом, упоминающим этого богатыря и позволяющим определить верхнюю хронологическую границу возникновения былины о нем (не позже XVI в.).

Представители мифологической школы (Ф. И. Буслаев, О. Ф. Миллер) относили былины о Василии Буслаеве к произведениям «круга, носящего на себе отпечаток уже позднейшего строя жизни»[55], и поэтому не стремились найти в них мифологическую основу. Они не посвятили им специальных исследований и ограничились только общими характеристиками и указаниями на пареллельные места из произведений фольклора разных народов, относящиеся в основном к детству Буслаева[56] и к теме «кающегося грешника»[57].

Ф. И. Буслаев справедливо увидел в былинах о Василии Буслаевиче «воспоминание» о социальной борьбе в Новгороде, но несколько прямолинейно определил главного героя как главу «партии народной и городской»[58], выступающей против княжеской власти. Анализ существующей в настоящее время номенклатуры текстов былины о Василии Буслаеве показывает, что образ князя не характерен для основной традиции и встречается только в редких текстах. Но и в тех текстах, где фигурирует князь, Василий не всегда является его противником. Поэтому фактический материал былины не дает основания видеть в образе главного героя борца против княжеской власти. В тех редких текстах, где такой мотив существует, его следует отнести на счет личного творчества исполнителя. На основе других текстов можно было бы прийти к противоположному выводу, не более, но и не менее обоснованному, что Василий стремится покорить Новгород, чтобы самостоятельно править им. Именно так пытался интерпретировать содержание былины В. Левшин в своем пересказе, сделанном в XVIII в. (см. Приложение I). Думается, что правильное положение Ф. И. Буслаева об отражении в былине внутренней борьбы в Новгороде должно найти подтверждение более опосредованным путем, при анализе, учитывающем сложную поэтическую структуру произведения. О. Миллер отметил отличие Василия Буслаева от богатырей киевских и прежде всего от Ильи Муромца, сила которого, «общине посвященная»[59], «обходится без пощады только с погаными чудовищами»[60]. Наоборот, сила Василия Буслаева — «это настоящая личная сила, существующая лично для себя самой и других вокруг себя собирающая на личную службу себе... во вред новгородской общине»[61]. В. В. Стасов, представитель «школы заимствования», почти совсем не касается былин о Василии Буслаеве. Он обратил лишь внимание на параллель в изображении «детских шуток» Василия и героя «Шах-Намэ» Рустема[62] и увидел «русскую», «национальную» особенность образа Буслаева в том, что он не слушает приказаний матери[63].

Большой интерес проявили к былинам о Василии Буслаеве историки С. М. Соловьев и Н. И. Костомаров, использовавшие их в качестве источника для изображения «старины новгородской»[64]. Василия Буслаева Соловьев называет «образцом и предводителем новгородской буйной молодежи, славной походами своими на севере, ходившей всюду без новгородского слова, не дававшей покоя ни своим, ни чужим»[65]. Было бы трудно не согласиться с такой общей характеристикой той новгородской среды, из которой набирались и ушкуйники — люди, вербовавшиеся новгородскими боярами и купцами для захватнических разбойничьих экспедиций на Север, Волгу и Каму, и отряды «молодцов», необходимые богатым боярам и купцам в сложной внутренней борьбе в самом Новгороде. Несомненно, былины о Василии Буслаеве дают яркое художественное описание этой среды. Соловьев, правда, прямо называет Василия «предводителем новгородских ушкуйников»[66]. И, хотя тексты былин не дают для этого никакого материала, стало традиционным называть Буслаева ушкуйником.

Подробный пересказ былин о Василии Буслаеве дает Н. И. Костомаров в своем труде «Севернорусские народоправства во времена удельно-вечевого уклада». Этот пересказ озаглавлен: «Новгородский удалец по народному воззрению»[67].

Наиболее фундаментальным исследованием, посвященным Василию Буслаеву, является труд И. Н. Жданова «Василий Буслаевич и Волх Всеславьевич», опубликованный в его книге «Русский былевой эпос»[68]. Здесь впервые собраны и проанализированы все известные к тому времени записи былин, проведена критика текста, сличены различные версии сюжета. Ждановым собран большой фактический материал для реального комментария к былинам о Буслаеве: он впервые систематизировал материал о новгородских бунтах, кулачных боях, братчинах, паломничестве в Иерусалим. Его исследование — своеобразная «энциклопедия» по Василию Буслаеву. Обширность привлеченного материала сочетается с некоторой расплывчатостью основной концепции. Непропорционально большое место уделяет Жданов выявлению сходства между преданиями о Роберте-дьяволе и былиной о Василии Буслаеве, считая последнюю «своеобразной редакцией широко распространенной саги»[69] о «демонических натурах». Жданову не удалось доказать генетическое родство этих произведений, но типологическая общность образов героев, противопоставляющих себя окружающему их миру и собственной общественной среде, подмечена исследователем верно. Совершенно недоказанной остается точка зрения Жданова, предполагавшего существование отдельной (не известной теперь) былины, где бы Василий Буслаев был представлен ушкуйником.

Парадоксальной явилась точка зрения С. К. Шамбинаго[70], увидевшего в былине о бое Василия Буслаева с новгородцами «песню-памфлет» на Ивана Грозного, учинившего в 1570 г. разгром Новгорода. Эта точка зрения была опровергнута тогда же В. Ф. Миллером[71], и к ней не стоило бы возвращаться. Но, независимо от окончательных выводов, исследование Шамбинаго интересно тем, что его автор подверг скрупулезному анализу известные ему тексты произведения и сумел заострить внимание на ряде еще не решенных вопросов в изучении былин о Василии Буслаеве. В частности, он впервые подчеркнул, какое композиционное значение в некоторых текстах играет кулачный бой, который исследователь называет «дракой». «Драка, исход которой интересен безотносительно, — вот центр, вокруг которого группируются эти фрагментарные пересказы»[72]. Шамбинаго считает кулачный бой центральным эпизодом былины только в испорченных вариантах. Мы считаем, что этот вывод следовало бы распространить на все тексты. Кулачный бой — это традиционная кульминационная точка былины, и если в полузабытых текстах сохраняется только этот эпизод, то в текстах полных сказитель последовательно и неукоснительно ведет к нему, отчего значение этого эпизода только возрастает.

Особняком стоит работа В. А. Брима «Былина о Василии Буслаеве в исландской саге», в которой предполагается «русская, былинная, основа исландской саги»[73] о викинге Боси. Древнейшая прозаическая редакция этой саги восходит к XIV в. Но пока эта гипотеза не была развита и не получила подтверждения.

Несколько раз к былинам о Василии Буслаеве обращалась в своих трудах А. М. Астахова. Она обратила особое внимание на то, что эти произведения «представляют огромную ценность не только яркими зарисовками старого новгородского быта (именно так рассматривали их исследователи XIX в. — В. С.), но и тем, что в них дан образ большого художественного обобщения»[74]. Астахова провела анализ вариантов по их географическому распространению и пришла к справедливому выводу, что «четких областных групп нет»[75].

Исследуя трансформацию содержания былин, Астахова считала, что образ Василия Буслаева «в процессе восприятия и осмысления»[76] его северным крестьянством изменился из положительного в отрицательный. Нам представляется, что противоречивость образа Василия Буслаева заложена в нем с момента его возникновения и составляет его основу.

В исторических очерках «Русское народное поэтическое творчество» былины о Василии Буслаеве анализируются Д. С. Лихачевым. Основную черту образа главного героя Лихачев видит в бунтарстве. Протест Василия Буслаева «направлен, с одной стороны, против прочно сложившегося социального уклада жизни Новгорода с его ярко выраженным делением населения на имущих и неимущих и, с другой стороны, против косности и застоя в общественной жизни и морали Руси»[77].

Развернутый идейно-художественный анализ былинам о Василии Буслаеве был дан В. Я. Проппом в его «Русском героическом эпосе». Автор обращает внимание на разрыв Василия «с тем укладом, в котором он был воспитан»[78], на то, что «сильный и удалый Василий Буслаевич, силе которого нет никакого применения и который обречен на праздность вследствие своего богатства, постепенно начинает ненавидеть воспитавшую его среду»[79]. Пропп подчеркивает, что «Василий Буслаевич — образ именно трагический»[80]. Вместе с тем нам его точка зрения представляется несколько упрощенной, так как в конфликте былины он видит конфликт «между обездоленными людьми труда и людьми, разбогатевшими на торговле»[81]. Трудно в друзьях Васьки Буслаева, спешащих пить и есть готовое, увидеть подлинных людей труда.

Последним по времени трудом, где рассматриваются былины о Василии Буслаеве, является книга В. П. Аникина «Русский богатырский эпос». Автор книги видит «исторический смысл драки-боя в Новгороде»[82] в борьбе Васьки Буслаева против «торгового посада»[83], «против великокняжеских претензий Северо-Восточной Руси»[84], «за единство Новгородской земли»[85]. «Бой-драка Васьки против новгородского торгового посада, — пишет Аникин, — это борьба за Новгород»[86].

ВАСИЛИЙ БУСЛАЕВ В НОВГОРОДЕ

Большинство текстов былины «Василий Буслаев в Новгороде» строится по единой схеме:

I. Детство Василия

1. Отец Василия, имевший мирный характер и умирающий в глубокой старости.

2. Детство Василия, его необычайная сила, которая приводит к тому, что во время игр он калечит маленьких детей — своих сверстников.

3. Жалобы и угрозы родителей покалеченных детей.

II. Набор дружины Василием

1. Пир у Василия, «испытания» гостей чарой в полтора ведра и червленым вязом.

2. Отбор дружинников.

III. Пир новгородцев

1. Сборы на пир.

2. Пир.

3. «Великий» заклад: биться Василию со всем Новгородом.

IV. Бой на Волховом мосту

1. Мать не пускает Василия на бой и сонного (пьяного) запирает в погребе (чулане).

2. Начало боя без Василия.

3. Девушка-чернавушка оказывает помощь дружине Василия и будит самого Буслаева.

4. Василий вырывается на волю (ломает замки или его выпускает девушка-чернавушка) и бежит с тележной осью вместо оружия на помощь к своей дружине.

5. Встреча со старцем (Пилигримище, Угрюмище, крестный отец, крестный брат — иногда встречаются двое: и крестный отец и крестный брат) и убийство его.

6. Бой Василия с новгородцами.

Иногда п. 5 и 6 переставляются: Василий встречает старца непосредственно во время боя.

7. Новгородцы спешат к матери и просят ее остановить кровопролитие.

8. Матери удается остановить Василия.

9. Новгородцы признают победу Василия.

Такая схема первой былины буслаевского цикла сохраняется почти повсеместно. В некоторых случаях сказители не помнят отдельных эпизодов и опускают их, не создавая при этом самостоятельных вариантов.

Как правило, былина открывается зачином об отце Василия Буслае. В русских говорах слово «буслай» обозначает «разгульный мот, гуляка, разбитной малый»[87]. Такая характеристика не вяжется с тихим и мирным нравом отца Васьки. Весьма вероятно, что имя отца подсказано в былине поведением сына и образовано от «значащего» отчества «Буслаевич», которое как нельзя лучше подходит герою произведения.

Зачин сообщает возраст Буслая: он прожил 90 лет. Эта цифра традиционна, но иногда возраст отца гиперболизируется — 1000 лет (Гильфердинг, I, № 44; Соколов — Чичеров, № 136). Далее указывается на его мирный характер: с Новгородом не перечился, с Московою — спору не было. Новгород и Москва в таком контексте упоминаются преимущественно[88]. Реже упоминается только один Новгород[89]. Следует предположить, что Москва и Новгород присутствовали в тексте уже в то время, когда былина складывалась. Вероятнее всего, это было время, когда Москва уже возвысилась, а Новгород еще не потерял своей самостоятельности, т. е. XIV—XV вв.

Основной смысл традиционного зачина — в противопоставлении главного героя его отцу, миролюбие и долголетие которого составляют контраст облику и судьбе Васьки, призванного нарушить установившийся уже на протяжении 90 (1000) лет порядок и изменить характер взаимоотношений между Новгородом и его родом.

Центральный, кульминационный эпизод былины — бой на Волховом мосту. Три предыдущих эпизода — подготовка к нему: рассказ о необычайной силе Василия, о его дружине, т. е. о его товарищах в предстоящем бою, и о пире, где был положен «великий заклад» о бое. Гораздо чаще сокращения текста происходят за счет первых трех эпизодов, а не за счет последнего, к которому приковано основное внимание сказителей к слушателей.

В былине о Василии Буслаеве герой борется один против множества (или с несколькими товарищами против подавляющего числа) противников. Сама по себе такая ситуация широко известна героическому эпосу — русскому и других народов: Илья против силушки под Черниговом, Добрыня и Василий Казимирович против Золотой Орды, Сухман против татарского войска. Но обычно богатыри выступают против этнического противника или чужеземного войска. Характерная особенность этой былины заключается в том, что герой борется со своими соотечественниками, с жителями своего собственного города.

Непосредственным поводом для боя в большинстве текстов является похвальба Василия собственной силой в момент всеобщего традиционного хвастовства на миру. Он сам предлагает бой против всего Новгорода[90]. Гораздо реже на бой Василия вызывают сами новгородцы[91] (тоже во время пира), но и в этом случае вызов обращен к силачу, который принятием его должен подтвердить свою силу и храбрость.

Таким образом, главный по фабуле повод для боя — проверить силу и мужество Василия. Иными словами, этот кровопролитный бой является своеобразным состязанием, боем-турниром. В одном несомненно дефектном тексте (Гильфердинг, № 321, инициатором боя выступает царь Иван Васильевич, который ищет бойца, согласного сразиться со всем его войском. Образ царя — бесспорно результат поздней деформа ции былины, частичного забвения ее содержания, но и в этом тексте отражен «спортивный дух» произведения.

Бой на Волховом мосту — это бой-состязание, кулачный бой, как он и назван в текстах Тихонравова — Миллера, № 64, Ончукова, № 88. Он происходит «в праздничек» (БП и ЗБ, № 86), как и полагается кулачному бою

Кулачный бой — одна из самых любимых народных забав. По словам И. Сахарова, он «считался удальством, приводившим некогда в гордость и раздоры целые селения и города. Подвергать себя из доброй воли побоям, бить других без пощады было роскошным веселием для наших отцов и дедов»[92].

Бои происходили «один на один» и «стенка на стенку». Победители получали награды, выигрывали, подобно Василию Буслаеву, большие заклады. Имена сильнейших бойцов были известны в селе, городе, а нередко и за их пределами. Об особенных силачах ходили легенды и рассказы. Кроме кулачных боев, были бои палочные, в которых бойцы вооружались дубинками. Несмотря на то что бои эти носили характер спортивного состязания, для некоторых участников они кончались трагически. Увечья и даже смерть во время кулачных боев были частым явлением. Поэтому кровавый характер боя Василия с новгородцами — гиперболизированная, но тем не менее отвечающая действительности картина.

Как правило, кулачные бои происходили на церковные праздники зимой, начиная от «зимнего Николы» (в тексте Кирши Данилова бой начинается после братчины никольщины, т. е. на николин день) и кончая «Сборным воскресением»[93]. Самые крупные из них бывали на масленицу. Летом эти забавы случались реже, большей частью по приглашению бояр.

Церковь неустанно выступала против кулачных боев, указывала на их греховность, особенно в праздничные дни. Уже в «Повести временных лет» летописец возмущается, что на праздники «видим бо игрища утолочена, и людий много множьство на них, яко упихати начнут друг друга, позоры деюще от беса замышленаго дела»[94], в то время как церкви стоят пустые. С резким осуждением кулачных и палочных боев выступал Кирилл, митрополит Киевский. Он обличал обычай «в божественныя праздьникы позоры некакы бесовьския творити, с свистаниемь и с кличемь и въплемь, съзывающе некы скаредныя пьяница, и бьющеся дреколеемь до самыя смерти, и възимающе от убиваемых порты»[95]. По его инициативе собор епископов принял постановление, известное в литературе под названием «Правило Кирилла». В нем участникам кулачных боев грозилось отлучением от церкви: «...аще кто изъобрящется по сих правилех бещинье творя, да изъгнани будут от святых Божиих церквь»[96]. Убитым во время такого боя отказывалось в церковном погребении.

Тем не менее бои продолжались, и почти через двести лет после митрополита Кирилла митрополит Иона в середине XV в. обращался к новгородцам с увещеванием против «некоего богоненавистного и богомерзкого злого дела», которое совершается «не токмо от простых людей, но и от честных от великих людей»: «не за кую сию и великую и малую вещь зачинается гнев и от того ярость, и свары, и прекословия, и многонародные събирания со обоих стран»[97]. Далее Иона пишет, что для участия в таком «злом богоненавистном деле» многие нанимают «сбродней, пьянчивых и кровопролитных человек», которые «бои замышляют и крови пролития, и души христианские губят»[98].

Вероятно, в Новгороде кулачные и палочные бои имели древнюю традицию. Существовало предание, связывавшее побоища на мосту через Волхов с именем Перуна, воспринимавшегося в средние века не как языческий бог, а как нечистая сила. Софийская I летопись сообщает о местном обычае, возникшем после низвержения языческих кумиров: «И вринуша его (Перуна. — В. С.) в Волхов. Он же пловя сквозь великы мост, верже палицу свою и рече: «На сем мя поминают Новгородскыя дети». Ею же и ныне безумнии, убивающиеся, утеху творят бесом»[99]. О некоем традиционном палочном бое рассказывает Густынская летопись: когда сверженный Перун плыл по Волхову, «един же некто человек верже на него палицею, он же взем палицу, верже нею на мост и уби тамо мужей килка; порази же слепотою новгородцев, яко оттоле в сие время, далее коеждо лето на том мосту люди собираются и разделшася надвое играюще убиваются»[100]. Герберштейн, побывавший в России в 1517 г., тоже рассказывает предание о голосе Перуна, слышном в определенные дни года. «Услышав его, граждане того места внезапно сбегаются вместе и взаимно бьют друг друга палками»[101]. Обычай палочных боев на Волховом мосту осуждался церковью, считался «языческим» и «бесовским»: «О таковых же делех много многожди возбраняху им святители, и по малу таковая прелесть ныне упражняшеся»[102]. Не эти ли дубинки новгородцев и сжег патриарх Никон в 1652 г., о чем сообщается в приписке одного из списков Степенной книги[103].

Былина высоко художественно передает азарт кулачного боя, его «задор», как выражается сам Василий Буслаевич. Вызывая на бой весь Новгород, он часто выделяет один или несколько монастырей, с которыми он не собирается воевать. Он хочет «биться бы, драться с Новым-городом, опричь Антониева монастыря», но тут же добавляет: «Задор возьмет как и с Антоньевым» (Ончуков, ПБ, № 88). Дальнейшее развитие сюжета как раз и описывает «задор». В пылу боя Василий встречает старца из выделенного им монастыря. Имя встреченного Василием старца в разных текстах разное. Чаще всего его называют Пилигримище (КД 10, Г № 54, Р № 169, ОПБ № 94), Угрюмище, Андронище, Елизарище, Макарище. При различных именах этот человек всегда старец, монах Юрьева, Антониева или какого-нибудь другого новгородского монастыря, родной дядюшка или крестный батюшка Василия. Иногда эпизод удваивается, и, кроме крестного отца, Василию встречается еще и крестный брат, с которым он расправляется так же, как и со старцем. Убийство происходит в пылу схватки и, по существу, является показателем степени «задора» Василия. Очевидно позднейшим наслоением следует признать то, что в некоторых текстах старец подкуплен новгородцами и по их наущению пытается унять или даже сразиться с Василием. Это была попытка отдельных сказителей понять смысл в бессмысленном убийстве. Но бессмысленность его заложена в идею былины. Она связана со следующим эпизодом, когда Василий в азарте боя чуть не убивает свою мать.

Этот азарт — «задор» кулачной битвы — своеобразный показатель ее безнравственности. Участие в неоднократно осужденном церковью кулачном бою Василия Буслаева, не верящего «ни в сон, ни в чох», уже само по себе рисует его отношение к религии и к установившимся нормам обычной морали.

Мотив состязания нередок в русском эпосе. Состязаются Дюк с Чурилой, кто кого «перещапит», князь Владимир с Иваном Гостиным сыном спорит о конях. В обоих случаях противники не являются антагонистами по своей природе, спор между ними — своеобразное «мирное» соревнование. Но есть и состязания иного рода: Добрыня состязается с царем Золотой Орды в стрельбе из лука, в шахматной игре, в борьбе, и его победа освобождает Киев от дани («Добрыня и Василий Казимирович»). Потаня Хроменький побеждает Кострюка, отстояв тем самым честь родной земли перед «чужаком» («Кострюк»). В этих произведениях «спортивный» противник — враг, победа над ним преследует высокие цели.

Особенность былины о Василии Буслаеве в том, что его бой с новгородцами такой высокой цели не имеет. Его противники не «сила поганая», не иноземные захватчики, даже не наезжие нахвальщики, а свои — новгородские мужики. Этот конфликт разные сказители описывают по-разному. Поэтому при сравнительно стабильной схеме произведения большинство различий — в отдельных нюансах сюжета, в которых выражается отношение сказителей к самому герою, морально-этическая оценка его поступков, не совпадающая у разных певцов.

В отличие от главных богатырей киевского героического цикла — Ильи Муромца, Добрыни Никитича и Алеши Поповича, поступки которых могут вызвать только одно определенное к ним отношение, уже заложенное, «запрограммированное» в самом сюжете, новгородский богатырь Васька Буслаев описан так, что одинаково возможны самые разнообразные интерпретации его образа, причем по-разному можно относиться к одним и тем же его поступкам. Так, описывая детство Василия, многие сказители подчеркивают его необыкновенную силу, его физическое превосходство над сверстниками, другие больше обращают внимание на последствия, осуждая его за искалеченных детей, подчеркивают, что шутит Василий «не по-доброму, не по-хорошему». Так же по-разному некоторые сказители относятся и к выбору им дружины, и к спору на пиру, и к самому бою.

Образ Василия не однозначен, в нем отразились сложные перипетии внутренней средневековой новгородской жизни, оценка которых не может быть так однолинейна, как безусловная положительная оценка героических побед над внешним врагом, которым посвящены основные былины киевского цикла.

Сказители несомненно любуются силой, удальством и молодечеством Василия Буслаева, хотя к поступкам его относятся не всегда одобрительно, видя бесцельность и бессмысленность его «озорства». Сложность оценки поведения главного героя нередко еще подчеркивается тем, что противники его почти во всех текстах выглядят очень непривлекательно. Они жадны, трусливы, слабы и коварны. Они «увалами-перевалами» спешат поесть и попить на дармовщину, но в страхе разбегаются, боясь предложенного Василием испытания чарой и вязом. В некоторых текстах (например, Соколов — Чичеров, № 145) они провоцируют Василия, сознательно подпаивая его, чтобы он захвастался своей силой и вызвал на бой весь город, а иногда (Гильфердинг, I, № 54, II, № 141, Соколов — Чичеров, № 136) даже сами предлагают ему бой, решив, что его надо «кончать» (Гильфердинг, I, № 54).

Они не пожалели матери Василия. Узнав о «великом закладе» ее сына, она пытается откупиться от боя дорогими подарками, предотвратить кровопролитие.

Обращение к противнику с просьбой о помиловании было бы невозможным и невероятным в традиционном «классическом» героическом эпосе, если бы противник был этническим врагом. «Честная» вдова Мамелфа Тимофеевна и по своему решительному характеру и по характеру героического эпоса не пошла бы на унижение, если бы противники не были бы своими, новгородцами, такими же, как она и ее сын. Но, рассчитывая на доброту, мягкосердечие новгородцев, она ошиблась. В надежде на легкую победу они ей отказывают и этим как бы предрешают свою собственную судьбу. Собираясь выступить многотысячной силой против одного Василия и нескольких его товарищей, отказывая матери в милосердии по отношению к сыну, они и сами не могут рассчитывать на сочувствие после поражения. Противопоставленный в былине новгородским горожанам, боярам и князьям, Василий наделен рядом привлекательных черт. Он хороший сын, почитающий свою мать, хороший товарищ, не оставляющий друзей в беде. Он силен, удал и храбр — качества, которые в народе всегда вызывали уважение. Его молодечество не знает границ, и это приводит его к нарушению существующих норм поведения. Домашний и общественный быт Новгорода был основан на жестких нормах традиционного образа жизни, на неписаных вековых устоях заранее все предопределяющего обряда. Буслаеву тесно в этих рамках обыденной благопристойности. По словам В. Г. Белинского, Василий «разрывает, подобно паутине, слабую ткань общественной морали»[104]. Он является незваным на пир, участвует в кулачных боях, запрещенных церковью.

Образ Василия Буслаева — это один из первых в русской поэзии образов человека, не находящего себе места в условиях окружающей его среды. Буслаев восстает против пошлой «добропорядочности» новгородских мужиков. Как отмечалось выше, под этим именем былина подразумевает влиятельные и зажиточные слои новгородского общества, в чьих руках сосредоточивалась власть и сила.

Академик Д. С. Лихачев писал: «Василий Буслаев является ярким выразителем народного отношения к боярско-купеческой аристократии Новгорода. В его образе народ запечатлел силы своего гнева той поры, когда классовая борьба в Новгороде особо обострилась»[105].

Вместе с тем былина не скрывает, что бунт Василия Буслаева очень ограничен. По силе своей Васька равен киевским богатырям. Недаром его поведение в бою описывается теми же словами, что и при описании богатырей, сражавшихся с иноземной силой: «Где махнет — там улица, в перехват махнет — переулочек», а новгородцы, подобно татарскому царю, просят оставить в живых людей «хоть на семена». Но этот параллелизм словесных формулировок еще больше подчеркивает разницу между теми, кто сражался, очищая дороги от разбойников, выручая полоны русские, освобождая Киев от насильника, и Василием, вся сила и удаль которого уходит на озорство и драки.

Этим объясняется отсутствие устойчивого конца у былины, который «многократно варьируется, как бы отражая поиски правильного завершения конфликта»[106].

ВАСИЛИЙ БУСЛАЕВ ЕЗДИЛ МОЛИТЬСЯ

Вторая былина о Василии Буслаеве посвящена его паломничеству ко святым местам Иерусалима. Она одновременно и противопоставлена первой былине, и дополняет ее. В основе ее содержания лежит популярная в средневековье религиозно-моралистическая тема кающегося грешника: «Смолода бита много граблена под старость надо душа спасти» (Кирша Данилов, № 19). Но, хотя в былине и говорится о молебнах, панихидах и вкладах, которые Василий сделал в Иерусалимских монастырях, основная черта его характера выражена в словах «наш Василей... не верует ни в сон, ни в чох». Вместо описания раскаяния рисуются новые кощунства героя: он пинает ногой мертвую голову, купается обнаженным в р. Иордане, нарушает запреты, пытаясь «скакать» вдоль камня.

В былине использованы образы, символы и предания, бытовавшие в церковно-христианской традиции. Мертвая голова, череп как напоминание живому человеку о смерти — мотив, широко распространенный в фольклоре и литературе. В XVII—XVIII вв. на Руси популярна была книга «Синодик», в нее вписывались имена покойников для церковного поминовения. На одной из первых страниц книги был обозначен череп, под которым было написано: «...глаголю сия зрящему на мя: аз убо бех якоже ты, ты же будешь якоже аз». Подобную же мысль высказывает Василию мертвая голова, которую он «попинывает»: «...я молодец не хуже тебя был... где лежит пуста голова, лежать будет и Васильевой голове». Вместе с тем весь эпизод с мертвой головой во многих текстах былин в устах сказителей приобретает вместо отвлеченно-моралистического звучания конкретный смысл противопоставления озорнику Ваське Буслаеву старых богатырей, «не тебе (Василию. — В. С.) чета», сражавшихся с иноземными врагами.

В былине приводится поверие о запрете купаться в р. Иордане нагим телом. Об этом же сообщается в «Путешествии в Иерусалим казанца Василия Гагары» (XVII в.): «И Божиею благодатью сподобихомся искупатися в Иордане реце, мужие и жены, и все купались в рубашках»[107]. Запрет купаться в реке нагим телом и нарушение этого запрета встречается и в былине «Добрыня и змей». Вероятно, что этот эпизод был перенесен туда из былины о Василии Буслаеве, где он более органичен.

Былина оканчивается смертью Василия, перепрыгивающего через камень. И. Н. Жданов не без основания видит в этом эпизоде материализованную библейскую метафору — «камень преткновения» («Аще будеши уповая на него, будет тебе во освещение, а не якоже о камень претыкания преткнешься, ниже о камень падения» (Исайя, VIII, 14), «се полагаю в Сионе камень преткновения и камень соблазна; но всякий верующий в Него не будет постыжден» (Послание к Римлянам, IX, 33). «Народный эпос, — писал исследователь, — не знает библейского символизма. Камень преткновения мог быть понят реально, как предмет, находящийся на горе Сионе»[108].

Гибель Василия так же многозначна, как и весь его образ. Она знаменует заслуженное наказание за нарушение всех норм поведения, за бессмысленное «озорство». Но его поведение — вызов судьбе, насмешка над ней, бунт против всего «добропорядочного» и закоснелого.

1. [Про] Василья Буслаева. Печатается по тексту сб. Кирши Данилова, № 10, представляющему самую старую (XVIII в.) из дошедших до нас записей былины. Многие детали, собранные здесь вместе, рассыпаны по различным текстам разных местных традиций, другие больше нигде не встречаются, оставаясь характерной особенностью только этого текста.

По Кирше Данилову, Василий имеет дворянское происхождение. Подчеркивается его хорошее образование. В перечне его друзей обращает на себя внимание социальная разношерстность компании: рядом с боярчатами — мужики Залешена, т. е. жители захолустья, залесные жители. По говорам XIX в. слово «залещина» обозначало «несведующего в чем-либо человека, невежду» (Словарь русских народных говоров, т. 10. Л., 1974). Люди без определенных занятий, все они объединены одним общим желанием «пить-есть из готового». Ваське и его дружине противопоставлены «мужики новгородские посадские, богатые», люди посада, люди, занятые делом: богатые купцы и преуспевающие ремесленники.

Молодые шалости Василия, которые в других текстах указывают лишь на его необыкновенную силу, в тексте Кирши Данилова носят характер пьяного разгула, результат связи с «пьяницами, безумницами, веселыми удалыми добрыми молодцами». Мать Буслаева относится к его выходкам отрицательно. Узнав о проделках сына, она начинает его «журить-бранить, на ум учить». Таким образом, по тексту Кирши Данилова, в поведении Василия Буслаева нет никакого социального протеста, а есть лишь необузданная пьяная бесшабашность.

В то же время Васька — полноправный член братчины. В тексте Кирши Данилова Васька Буслаев участвует в братчине на «законных» основаниях, но в других текстах (см.: Рыбников, II, № 169, 198; Гильфердинг, I, № 54, II, № 141; Соколов — Чичеров, № 25, 136, 145) он является на пир незваным, нарушая тем самым установленный традицией обычай. В данном тексте кулачный бой завязался случайно, в результате потасовки на пиру, и об заклад с Новгородом Васька побился уже в азарте драки. Условие боя — побежденный платит пожизненно дани-выходы. Выражение «дани-выходы» пришло сюда из былин, где богатырь сражается с внешним врагом (например, «Добрыня и Василий Казимирович»). Здесь это просто заклад в кулачном бою. По версии Кирши Данилова, бой имеет три части: 1) Василий бьет новгородцев, и они обращаются с жалобой к его матери за помощью. 2) Мать сажает Василия в «погреба глубокие»; его дружина продолжает борьбу, но без предводителя терпит поражение. 3) Девушка-чернавушка побивает новгородцев, потом выпускает Василия из погреба, и он окончательно побеждает новгородцев. Такое трехчастное деление центрального эпизода былины представляется нам особенностью данного текста, отступлением от традиции, которая прослеживается в других записях и по которой мать сажает Василия в погреба до боя, опасаясь за него. Здесь же она названа «старухой неразмышленной», так как за «дорогие подарочки» от новгородцев чуть не погубила сына и его дружину.

Непонятна по данному тексту фигура старца пилигримища, эпизод с которым в других текстах разработан более ясно. Эпизод с колоколом, который старец несет на голове, — постоянное место, повторяющееся в большинстве текстов былины о Буслаеве. По мнению И. И. Срезневского, здесь пример народного переосмысления слова «cloca», означающего особую одежду пилигримов: «это-то слово cloca, в переделке на русский лад колокол, соответствующей чешской переделке Klakol в значении верхней неразрезной одежды, есть тот колокол, о котором говорят пересказчики былины о Василии Буслаевиче, как о колоколе звенящем» (Срезневский И. И. Русские калики древнего времени. — Зап. АН, 1862, т. I, кн. 2, с. 204).

Текст Кирши Данилова неоднократно публиковался, оказав влияние на некоторых грамотных певцов, от которых были сделаны записи во второй половине XIX — начале XX в. (см.: Киреевский, V, с. 3. — 11, Тихонравов — Миллер, № 64, а также № 15 данного сборника).

2. Василий Буслаев. Печатается по тексту сб.: Рыбников, II, № 198. Записано в январе 1861 г. в г. Каргополе от калики «дряхлого старичка» из д. Красная Ляга (Каргопольщина, верховье р. Онеги), имя и фамилия которого остались неизвестны. В тексте представлены почти все главные эпизоды былины. Он открывается традиционным зачином, посвященным отцу Василия, который назван Буслаев. Следует предположить здесь описку или опечатку, тем более что в следующем стихе отец назван Буславьюшко, уменьшительным именем от Буслай.

Хотя текст калики из Красной Ляги в отличие от предыдущего ничего не говорит о социальном положении Василия и его отца, упоминание городов Новгорода и Москвы как возможных «противников» показывает, что Буслай принадлежал к социальным верхам: был богат и влиятелен.

Подавляющее большинство текстов, имеющих зачин о Буслае, рассказывают затем о детстве его сына, о «нелегких шуточках» Василия. Описания «детских забав» Васьки в большинстве текстов близки друг другу. Разница — в их оценке. Если в тексте сборника Кирши Данилова поведение юноши Буслаева есть результат связи с пьяницами и бездельниками, то в данном тексте «шутки» Василия свидетельствуют о его необычайной силе. То, что молодой богатырь нечаянно калечит своих сверстников, является постоянным местом в эпических традициях разных народов. Мы встречаем его при описании молодости Добрыни (в былине «Добрыня и Илья Муромец»), находим в русских сказках и древнерусских повестях о Еруслане Лазаревиче, оно нередко встречается в героическом эпосе народов Запада и Востока. В тексте калики из Красной Ляги сказитель не сообщает о своем отношении к играм Васьки. Как и большинство других певцов, он эпически спокойно констатирует факт, называя шуточки «нелегкими».

Но факт этот служит началом конфликта. Против Василия выступают родители покалеченных детей, которые жалуются его матери и грозят «унять» сына, если этого не сделает Емельфа Тимофеевна. Если в тексте сборника Кирши Данилова мать, узнав о проделках сына, брала сторону новгородцев, то тут она заботится о безопасности сына и советует ему набирать дружину, приведя в пример отца, который имел дружину хоробрую.

Такая версия, более редкая, чем та, что представлена в тексте сборника Кирши Данилова, и встречающаяся еще в текстах Маркова, № 52 и Рыбникова, II, № 169, представляется композиционно более удачной, так как дает логическое завершение первой части былины, о детстве героя, и подготавливает вторую — набор Василием дружины.

В тексте калики из Красной Ляги социальное лицо Васильевой дружины представлено очень определенно. Это «тати — воры — разбойники, плуты — мошенники», которые не хотят «работы робить деревенские», а хотят «пить зелена вина безденежно».

Среди имен васькиных товарищей чаще всего встречается имя Потани Хроменького. Оно находится в текстах былины во всех районах ее бытования: на Пудоге, в Заонежье, на Кенозере, в Шенкурском уезде, на побережье Белого моря, на Мезени, Печоре и Пинеге. Этот герой известен эпосу и по другим сюжетам. Он — постоянное действующее лицо исторической песни о Кострюке, где сражается с шурином Ивана Грозного и побеждает его. Трудно решить в каком из произведений — о Василии Буслаеве или Кострюке — это имя появилось раньше. Оба произведения используют эффект контраста. Потаня Хроменький, упавый, он на ножку припадает и в то же время выдерживает удар вязом, которого не выдерживает никто, побеждает Кострюка, которого все испугались. Несомненно, это один из поздних образов русского героического эпоса — богатырь из социальных городских низов, голей. То постоянство, с которым он выступает в текстах былин в Ваське Буслаеве, говорит о его исконности в ней и может свидетельствовать о сравнительно позднем ее происхождении.

Таким образом, в тексте Рыбникова, II, № 198, как и в тексте Кирши Данилова, подчеркивается, что Василий набирает себе дружину из голей, которых он прельщает легкой жизнью, дармовой пищей.

В эпизоде испытания силы Васеньки Маленького использована формула, обычно встречающаяся при описании встречи богатыря с великаном (Ильи со Святогором, Дуная с Настасьей, Добрыни с Настасьей): «Разве силы у меня дане по-старому...» и т. д.

Новгородцы в противовес Василию устраивают свой пир. Это братчина, хотя она так и не названа, и Викула Окулов представляется нам братчинным старостой. В отличие от текста Кирши Данилова, где Василий участвует в братчине наравне со всеми новгородцами, в тексте калики он приходит на пир незваным, нарушая тем самым законы приличия, древние обычаи и княжеские установления. В данном тексте подчеркивается его насильственное появление на пиру. Его проникновение во двор к пирующим подобно некоей военной операции. Он пришел на пир пить буквально «сильно».

Заклад биться с Новгородом сказитель объясняет тем, что Василий опьянел, «пьяными глазами расхвастался». Бой с новгородцами — центральный эпизод былины — здесь выглядит менее ярко и выразительно, чем у других сказителей. В описании встречи его со «старцем со монастыря преугрюмова» (трансформация имени старца Пилигримища) сказитель намного отошел от традиции, по которой Василий убил, всеми уважаемого невинного и старого. Здесь старец сам идет убить Василия, а последний, победив его, дарует ему жизнь.

Конец былины несколько скомкан. Матери не стоит никакого труда остановить бой, после которого Василий едет в Иерусалим. Этой поездке посвящены последние 50 стихов текста.

Текст калики через книгу усвоил крестьянин из Космозера Иван Касьянов, былина которого имеет многочисленные совпадения с настоящей записью (см. Тихонравов — Миллер, № 61).

3. Василий Буслаевич. Печатается по тексту сб.: Рыбников, II, № 169. Записано от неизвестного 90-летнего старика с Колодозера (восточная Пудога) летом 1860 г.

Начало носит сказочный характер и не имеет аналогов среди известных нам текстов былины о Василии Буслаеве. Конфликт Василия с новгородскими мужиками возникает с самого начала былины, когда в ответ на «нелегкие шуточки» Васьки новгородцы грозят ему «наквасити река будет Волхова», т. е. утопить в Волхове — обычный способ расправы в Великом Новгороде.

В тексте резко противопоставлены, но не в социальном, а в этическом плане, новгородские мужики, жадные на легкую наживу, слабые и трусливые, и силач и богатырь Василий Буслаев.

Обращает на себя внимание условие битвы-состязания. Задача Василия — пройти через Волхов мост, который будут охранять новгородцы. Буслаев победит, если пройдет три их заставы. Если же его свалят или около моста, или на мосту, его ждет казнь. Такие тяжелые условия не меняют спортивного, состязательного характера боя. Заклад своей головой — традиционная эпическая формула. Так, Иван Гостиный сын ставит голову в споре с князем Владимиром, чей конь лучше.

Беспощадности Василия к своим противникам колодозерский старик противопоставляет его отношение к своей дружине, основанное на товариществе и взаимовыручке. Дружина Буслаева готова принять бой, оставшись без своего атамана, который спит за железными дверями погреба. А Василий, проснувшись, бежит па Волхов мост, называет свою дружину любезной и просит товарищей «опочив держать»: «...я теперь стану... поигрывать». Очень колоритен образ служаночки-портомойницы, помогающей Василию и его товарищам.

Бой данного текста заканчивается вмешательством Пресвятой Богородицы Смоленского монастыря (вызывая на бой весь Новгород, Василий у колодозерского старика сразу исключил из борьбы этот монастырь), просящей заступиться за Новгород мать Василия. Такой конец былины не традиционен.

Текст Рыбникова, II, № 169 был перепечатан в книге А. Оксенова «Народная поэзия» (М., 1894, с. 102—110) и через книгу оказал влияние на некоторых сказителей, в частности на семью Крюковых (Марков, № 52, здесь — № 23).

4. Василий Буслаев. Печатается по тексту сб.: Рыбников, II, № 150. Записано от лодочника в устье р. Водлы, которое местные жители называют Шалой (Пудога) летом 1860 г. Текст обладает высокими художественными качествами: строгим соблюдением традиционной эпической обрядности, стройной и логичной композицией. Шальский лодочник пропел Рыбникову оба сюжета: бой Василия с новгородцами и поездка Василия в Иерусалим — различая их как отдельные самостоятельные произведения.

В описании детства Василия подчеркивается, что свои «шуточки недобрые» он шутит с боярскими и княженецкими детьми, чем привносится элемент социального конфликта, хотя основной бой Василий ведет, как обычно, с мужиками новгородскими.

Текст уделяет особое внимание описанию азарта боя, когда «богатырское сердце разъярилося» и его никто не может унять, даже крестовый батюшка, честной старец Пилигримище, которого Василий убивает в пылу сражения. Даже мать не находится в безопасности.

5. Василий Буслаевич. Печатается по тексту сб.: Гильфердинг, I, № 54. Записано 26 июля 1871 г. в д. Марнаволок (Пудога) от Никифора Прохорова по прозвищу Утка, 51 года от рождения, крестьянина д. Бураково Купецкой вол.

Запись повторная. Первым эту былину от Прохорова записал Рыбников (см. Рыбников, II, № 125), но текст Гильфердинга более полный. Прохоров научился петь былины от своего отца, который умер в конце 40-х годов XIX в. восьмидесятилетним стариком. Отец Никифора выучился былинам еще ребенком от одного старика. С другой стороны, в XX в. от ученика Прохорова Г. А. Якушова былина «Василий Буслаевич» была записана 11 июля 1928 г. (Соколов — Чичеров, № 25). Таким образом, прохоровская традиция прослеживается от середины XVIII в. до конца 20-х годов нашего века. Прохоровский текст через книгу повлиял на печорского сказителя Тимофея Степановича Кузьмина (д. Тельвиска Нарьян-Марский р-он), у которого в августе 1956 г. Н. П. Колпакова записала былину «Василий Буслаевич». (БП и ЗБ, № 86). В тексте отсутствует традиционное начало, былина начинается с пира у Василия, который вязом испытывает товарищей. Бой предлагает не Василий Буслаев, как в большинстве текстов, а новгородцы с расчетом убить Василия «да наб[надо] мужикам его кончать еще». В тексте, записанном от Прохорова Рыбниковым, мужики еще более подзадоривают Василия, вызывая его на бой:

Ан же ты, Васильюшка Буслаевич!

Загадываешь загадку великую;

Когда ты, Василий, удал е,

Пойдем же драться на мостик на Волховский...

В тексте Прохорова подчеркивается заботливое отношение Василия к своей дружине. Услыхав о том, что его товарищи в беде, он мчится «в одних тонких чулочиках без чоботов, в одной тонкой рубашечке без пояса» к ним на помощь и отсылает их отдохнуть: «Я теперь за вас поработаю».

Бой Василия со старчищем-перегримищем мотивируется здесь тем, что старец подкупленный новгородцами, сам спешит на бой с Василием. Вероятно, это более поздняя версия.

6. [Василий Буслаевич]. Печатается по копии из личного архива Ю. Смирнова (см. и Архив кафедры фольклора МГУ, 1957, пудожский маршрут, тетр. 1, № 20). Текст публикуется впервые. Записано Б. Кербелите, Е. Костюхиным, Ю. Новиковым и С. Ожеговой летом 1957 г. от Хавроньи Макаровны Пименовой, 82 лет, неграмотной, в д. Новинка на Сумозере, в 18 км к северу от районного центра г. Пудожа. Повторная и почти идентичная запись от нее же была сделана в 1960 г.

Х. М. Пименова — уроженка д. Пелгостров в центральной части Водлозера, находящегося в 46 км к северу от Сумозера. На родине она и переняла былину, по ее словам, от В. А. Пименова, от которого записывали «Василия Буслаевича» в 1928 г. (Соколов — Чичеров, № 171, здесь № 9; аналогичен и № 174). Сходный, но с худшим началом вариант студенты МГУ записали в 1957 г. уже на самом Пелгострове, от сестры сумозерской певицы Лукерьи Макаровны Приемышевой, от которой в 1928 г. был записан только пересказ былины «Ставер Годинович» (Соколов — Чичеров, № 173).

При сличении текстов обнаруживается, что они действительно относятся к одной версии, причем самым ранним известным ее исполнителем назван старик Иван Родионович, умерший лет 70 где-то в начале нашего столетия. Однако утверждать прямую связь текста Х. М. Пименовой с былиной названного ею певца мы воздерживаемся, несмотря на многие текстуальные совпадения. У нее нет двух важных эпизодов (предложение новгородских мужиков устроить бой «о велик залог»; увод Василия матерью с побоища и усыпление его), описанных В. А. Пименовым, но зато ею чуть полнее дано начало, подчеркнуто, что старчище первым замахивается на своего крестника, подробнее дан эпизод с униманием Василия, вся последующая часть былины до конца. Все это можно было бы объяснить забывчивостью обоих исполнителей, но этим никак не объясняется несовпадение имен: у Х. М. Пименовой старчище назван Перегрюмищем, а у В. А. Пименова — Елизарищем; у первой Василий уезжает на Фору́нь-гору (ср. Фаво́р-гора в других вариантах этой былины и в духовных стихах типа «Голубиной книги»), у второго — на Поло́нь-гору. А это значит, что наша певица слышала былину в исполнении не одного сказителя. Для публикуемой версии примечателен немотивированный и без дружины отъезд Василия Буслаевича на гору, причем он совершает путешествие не на корабле, а на коне.

7. Василий Буслаевич. Печатается по тексту сб.: Гильфердинг, II, № 141. Записано от Домны Васильевны Суриковой, крестьянки д. Конда Сенногубской вол. (Заонежье) 4 июля 1871 г. в д. Леликово. Д. С. Сурикова выучилась пению былин у Конона Саввиновича Неклюдина (Конона с Зяблых Нив), оставившего после себя целую плеяду певцов.

Тексту Суриковой близок текст Николая Филипповича Федорова (Дутикова) — Рыбников, I, № 64, «понявшего» былину у того же Конона из Зяблых Нив. Традиции кононовской школы продолжили дети Суриковой Антон Борисович и Егор Борисович Суриковы (Соколов — Чичеров, № 136, 145; Астахова, II, № 102). Характерной чертой кононовской традиции, по словам В. И. Чичерова, является «показ многообразия качеств людей, показ индивидуальных переживаний, сочетаемый с упоминанием бытовых деталей» (Соколов — Чичеров, с. 42—43).

Особый интерес в тексте Д. В. Суриковой представляет образ матери Василия Фетьмы Тимофеевны. Описывая ее поступки, певица находит детали, очень образно и убедительно передающие ее душевное состояние: стремление уберечь сына от беды, досаду после неудачной попытки не допустить боя между Василием и новгородцами и т. д.

В тексте последовательно используются постоянные формулы, обычно употребляемые при описании сражения богатыря с вражеской силой: «куды махнет — падут улицами, а в перехват махнет — переулками», а также просьба побежденного врага оставить людей «хоть и на семена». Привычные в былинах, где рассказывается о борьбе с внешними врагами, эти формулы приобретают сниженное звучание, когда речь идет о побитых новгородцах. Сила явно растрачивается попусту, не по назначению. Сам бой происходит из-за коварства новгородских мужиков, сознательно подпоивших Василия «допьяна», чтобы предложить ему биться о велик заклад, сражаться вдвоем с Потаней против всего Новгорода.

Текст представляет собой контаминацию обоих сюжетов о Василии Буслаеве. Поездка в Иерусалим мотивируется его раскаянием после победы над новгородцами.

8. Василий Буслаевич. Печатается по тексту сб.: Гильфердинг, II, № 103. Записано в Кижах 6 июля 1871 г. от крестьянина д. Волкостров (Заонежье) Терентия Иевлева, запись повторная. Впервые эту былину от Иевлева записал 25 сентября 1861 г. П. Н. Рыбников (Рыбников, I, № 72).

Терентий Иевлев родился приблизительно в начале 1820-х годов. Былинам выучился в детском возрасте у своего деда Ильи Елустафьева, учителя таких замечательных сказителей, как Т. Г. Рябинин и К. И. Рохманов. По словам исследователя В. И. Чичерова, «Елустафьевско-Рябининская школа культивировала богатырские, героические былины», преимущественно киевского цикла. Эта особенность целого сказительского направления отразилась и на данном тексте. Действие из Новгорода перенесено в Киев на традиционный пир князя Владимира. Василий Буслаевич, таким образом, оказывается киевским богатырем, который хвастает на пиру «побороть» Киев и Москву со всеми «пригородками». В центре внимания сказителя мужество и сила Василия, одержавшего победу над многочисленным противником.

Обращает на себя внимание заключительная фраза, представляющая традиционную сказочную формулу концовки.

9. [Василий Буслаевич]. Печатается по тексту сб.: Соколов — Чичеров, № 171. Записано от Василия Андреевича Пименова из д. Пелгостров на Водлозере (Пудога) 26 июня 1928 г. С. П. Бородиным, Э. Г. Бородиной, Ю. А. Самариным. По словам сказителя, былину он перенял от односельчанина старика Ивана Родионовича (фамилия неизвестна). Текст представляет собой поздний вариант, когда многие детали забыты и перепутаны. Бой происходит на Куликовом болоте — вместо традиционного моста через Волхов. Василий Буслаев живет в Киеве и только «поезживает» в Новгород, т. е. борется не с родным городом, что сильно меняет основное содержание произведения. См. № 6 настоящего сборника.

10. Василий Буслаевич. Печатается по тексту сб.: Гильфердинг, III, № 286. Записано от Федора Григорьевича Шуманова, крестьянина 68 лет из деревни Тамбицкая-Лахта (у Гильфердинга ошибочно Тамицкая) на Кенозере 14 августа 1871 г.

Все содержание текста сведено к описанию боя с новгородцами. После традиционного начала, рисующего Василия силачом, действие сразу переносится на пир у новгородского старосты, где Буслаев хвастает идти «биться-драться на весь Новгород». Бой здесь не имеет никакого другого повода, кроме хвастовства силой, и носит характер игры, состязания. Это подчеркивается и словами новгородского старосты, которому мать Василия принесла «великие даровья», чтобы предотвратить «побоище кровавое»: «не дорого ни злато, ни серебро... тольки дорога похвальба молодецкая».

11. Василий Буслаев. Печатается по записи, хранящейся в личном архиве Ю. Смирнова (см. и Архив кафедры фольклора МГУ, 1958, кенозерский маршрут, тетр. 8, № 5). Текст публикуется впервые. Записано С. Ожеговой и Ю. Смирновым летом 1958 г. от Аксиньи Семеновны Калитино́й, 66 лет, неграмотной, в д. Заречье на Кенозере (Плесецкий р-н Архангельской обл.). А. С. Калитина — уроженка д. Усть-По́ча (в сб. Гильфердинга и Соколова — Чичерова ошибочно названной Усть-Погой). До конца XV в. устье р. Почи, по-видимому, было важным пунктом на так называемом Кенском волочке, древнейшем пути новгородцев с р. Водлы по рекам Мышьи Черева и Поче на Кенозеро и далее в Заволочье, поэтому нельзя исключать, что тут действительно могли поселиться новгородцы.

А. С. Калитина переняла былину у своего отца С. М. Калитина, умершего в годы первой мировой войны, а ее отец был сыном сказителя М. И. Богданова, известного по текстам, помещенным в сборниках Рыбникова и Гильфердинга (у последнего он ошибочно назван Тряпицыным). К сожалению, ни от деда, ни от отца нашей певицы эту былину не записывали. Лишь в 1927 г. от ее матери В. П. Калитиной, вскоре умершей, был записан аналогичный, но более длинный текст (Соколов — Чичеров, № 256). Тогда ее мать также говорила, что переняла былину у С. М. Калитина.

Тексты матери и дочери интересны трактовкой, объясняющей начало конфликта между Василием Буслаевым и новгородцами. Мать Василия советует устроить пир, чтобы задобрить и расположить мужиков. Но мужики новгородские, идя на пир, задумывают ограбить Василия. И тот прибегает к помощи дубины, чтобы предотвратить грабеж. Тут намечена определенная законченность текста, не нуждающегося в продолжении. И, видимо, не случайно мать и дочь не помнили продолжения.

12. Простонародная сказка. Печатается по тексту, опубликованному в РФ, т. II, с. 282—285. Запись сделана П. И. Савваитовым в 1841 г. в Кадниковском уезде Вологодской губ. Название принадлежит собирателю, который сделал примечание: «Эта сказка нараспев поется и написана так, как поют». Текст представляет особый интерес как по времени записи (первая половина XIX в. — большинство известных нам текстов записано во второй половине XIX—XX в.), так и по местности, где былинная традиция к концу девятнадцатого столетия уже угасла. Угасание эпической традиции отразилось и на этом тексте: вместо новгородской братчины пир устраивается неким князем Кутусовым, возникший было мотив «незваного гостя» (князь не позвал Василия) не развит, бой происходит вместо обычного для Новгорода Волхова на Поцять-реке (Почай-река), перенесенной из былин, связанных с именем Добрыни.

Многие эпизоды в вологодском тексте трактованы иначе, чем в сборнике Кирши Данилова, и приближаются к текстам традиции Русского европейского Севера, записанным в конце XIX—XX в. Так, о желании «биться-драться» с Новгородом Василий говорит не в разгаре потасовки, как у Кирши Данилова, а в момент, когда все на пиру хвастают. Мать запирает Василия, опасаясь за его жизнь и не веря, что он может одолеть Новгород. Таким образом она хочет заступиться за него, откупаясь от боя «золотой казной». Такая мотивировка заключения Василия в погреб кажется нам более соответствующей эпической традиции. Поступок матери вызван обычной в былинном эпосе «первоначальной недооценкой героя».

Последние восемь стихов представляют собой контаминацию с былиной «Василий Буслаев в Иерусалиме», текст которой передан здесь очень кратко и невразумительно.

Первыми публикаторами в орфографию подлинника внесены следующие изменения: jo передано через ё, оу, обозначающее неслоговое у, передано через ў.

13. Василий Буслаев в Новгороде. Печатается по тексту сб.: Ончуков ПБ, № 88. Записано летом 1902 г. в д. Бедовая Пустозерской вол. (Нижняя Печора) от Павла Григорьевича Маркова, 76 лет. Начала былины сказитель не помнил.

В тексте прямо указывается, что бой Василия с новгородцами был кулачным. Традиционный набор дружины здесь представлен как отбор бойцов для кулачного боя. Подчеркиваются дружеские отношения Василия с Костей Новоторженином, Фомой Толстым и Патанюшкой Хроменьким, которые в настоящем тексте после испытаний вязом становятся не просто «наймитами», как в других текстах, а его названными братьями («да паче брата родимого»). Эта черта сближает текст сборника Ончукова с текстом сборника Кирши Данилова, в котором Василий обращается к товарищам с почти тождественными словами (см. № 1, ст. 78—79).

Интересна формула, которой Василий вызывает на борьбу весь Новгород: «биться бы, драться с Новым-городом, опричь Антониева монастыря, задор возьмет дак и с Онтоньевым». Былина образно рисует, как в пылу кулачного боя Василия «взял задор», он убивает попавшего под руку старика Антония, которого сказитель связывает с Антониевым монастырем, и не замечает мать, хотевшую остановить побоище. Былина заканчивается указанием на то, что Василий выиграл заклад.

14. Василий Буслаев. Печатается по тексту сб.: Ончуков ПБ, № 94. Записано летом 1902 г. в д. Пылемец Пустозерской вол. (Нижняя Печора) от Степана Федоровича Хабарова, 69 лет. Содержание текста сведено к описанию силы и храбрости «дородного доброго молодца» Василия Буслаева. Снят всякий конфликт между Василием и новгородцами, которые с великой почестью, через посла, приглашают его на пир вместе с матерью и дружиной и встречают «с честью, с радостью». Василий вызывает Новгород на борьбу, хвастаясь своей силой. Эпизод, описывающий, как мать заковала и заперла сонного Василия и как он порвал цепи и поломал замки, подчеркивает его огромную силу.

Встречи с женщиной, старчищем Перегримищем показывают Ваську в боевом задоре, в азарте сражения, уже не помнящим себя и не жалеющим никого.

15. Василий Буслаевич. Печатается впервые по записи Д. М. Балашова в декабре 1964 г., сделанной в с. Усть-Цильме (Коми АССР) от Василия Игнатьевича Лагеева, 69 лет. Запись хранится в ИРЛИ АН СССР, фонограммархив, МФ-0769.02. По словам собирателя, Лагеев грамотен, «человек интересный, яркий, уважаемый».

Данный текст — единственная запись былины «Василий Буслаев в Новгороде», сделанная на Средней Печоре. До этого все записанные там тексты (Ончуков ПБ, № 11, 28, 48, БП и ЗБ, № 18) относились ко второму сюжету: «Василий Буслаев едет молиться». Вместе с тем это наиболее полный текст первой былины из всех, записанных на р. Печоре. Весьма вероятно, что Лагеев (или тот, у кого он выучился былине) знаком с левшинской литературной обработкой (см. Приложение № 1 наст. сб.). На это указывает сходство некоторых деталей: мужики новгородские боятся, что Василий заберет «под свои руки весь Новгород», старики советуют напоить Василия на пиру, чтобы узнать его мысли (Лагеев: «Стукнул об пол трижды посохом»; Левшин: «Трижды ударяет о пол посохом»), Василия призывают выпить за Новгород чару досуха, все члены васькиной дружины платье носят с одного плеча, пьют-едят с одного стола и т. д. Другие детали связывают данный текст с текстом сборника Кирши Данилова: например, «дань» новгородцев Василию — с хлебника по хлебику, с калачника по калачику. Стих 2 ср. с текстом № 8, стих 1—2.

Несмотря на то что новгородцы в борьбе с Василием преследуют политические интересы, боясь, что Буслаев покорит Новгород, бой не теряет своего спортивно-состязательного характера. Это особенно подчеркивается насмешками мужиков над Василием, что он выдал своих товарищей.

16. Василий Буславьевич. Печатается по тексту сб.: Григорьев, I, № 3 (39). Записано в июне 1900 г. в д. Першково на р. Пинеге от Тимофея Шибанова, 80 лет.

Некоторые детали носят характер позднейших наслоений, связанных с действительностью, современной сказителю. Так, на Ваську жалуются новгородскому генералу, который призывает Василия на «бал».

Последние стихи (205—226) посвящены поездке Василия на горы Сионские, предпринимаемой не с религиозными намерениями, а с целью «посмотреть сильных и храбрых богатырей».

Отсутствие некоторых эпизодов связано с забывчивостью самого Шибанова. По словам А. Д. Григорьева, «он знал также, что мать просила помиловать ее глупого сына, но не мог догадаться, куда это вставить». Конец былины сказитель пропел путано («Видно, введши коня, он не мог складно пропеть конец»).

17. Василий Богуслаевич. Печатается по тексту сб.: Гильфердинг, III, № 321. Записано в сентябре 1871 г. в Петербурге от Ивана Яковлевича Гусева, 88 лет, крестьянина из д. Конец Усанской вол. Новоладожского у. Петербургской губ. Выучился былинам у своего отца, жившего в той же деревне и умершею, когда Ивану Яковлевичу было 12 лет.

В тексте много отступлений от традиции. Василий спорит с грозным царем Иваном Васильевичем, что побьет его «силу войскую». Если Василий победит, ему «владеть да всим Новым-городом». Бой останавливает родной дядюшка из монастыря в Юрьеве (Юрьевского монастыря?), генетически восходящий к традиционному персонажу, которого Василий убивает в азарте боя. Несмотря на ряд позднейших наслоений, в тексте сохранен состязательный, спортивный характер боя.

18. Ай, как народился на святой Руси. Печатается по тексту сб.: Листопадов, № 42. Записано в 1903 г. в ст-це Богаевской (ныне Ростовская обл.). Текст описывает рождение и детство Василия и представляет интерес как единственная известная нам запись былины о Василии Буслаеве в Земле войска Донского. Собирателю пел хор в составе семи человек, пели Буданова Дарья Никитична (1858 г. р.), Шелудякова Катерина Никитична (1860 г. р.), Ничипорова Анна Никитична (1843 г. р.), Кучукова Ефимья Аркадьевна (1863 г. р.), Наумов Данил Михайлович (1836 г. р.), Николаев Максим Михайлович (1884 г. р.).

19. Василий Буслаев молиться ездил. Печатается по тексту сб.: Кирша Данилов, № 19. Самый старый и наиболее полный текст былины о паломничестве Василия Буслаева. В его составе имеются почти все элементы сюжета, встречающиеся в разных комбинациях в других записях.

Следует обратить внимание на маршрут Василия в этом тексте. Путь его по Ильменю и Каспийскому морю в действительности не может привести в Иерусалим. Но по этому пути обычно ходили в XIV в. новгородские ушкуйники, совершая набеги на торговые волжские суда и приволжские населенные пункты.

Также следует обратить внимание на остановку Василия в Каспийском море у «острова Куминскова», т. е. в Куминском урочище (на р. Куме) — одном из очагов разинского движения, остававшемся местом пристанища не сложивших оружия («воровских» по терминологии XVII—XVIII вв.) казаков даже после подавления восстания вплоть до конца XVII в.[109] Васька сразу находит общий язык с куминскими казаками: «поклоняется» им, садится с ними за единый стол, а атаманы по «полетке» и по «поступке» узнают (!) Василия Буславьевича, приглашают «хлеба кушати», а на прощанье одаривают серебром, золотом, жемчугом и дают провожатого. В Иерусалиме Василий служит за них обедни и молебны. Возможно, текст из сборника Кирши Данилова представляет собой версию, бытовавшую в среде поволжской вольницы, которой были известны и события разинского восстания, и судьба ее участников.

В образе матери Василия выражена мудрость народной этики. Напутствуя сына, она благословляет его только «на добрые дела», удерживая от разбоя. Но при этом она вместе с хлебными запасами снаряжает его «свинцом-порохом» и «оружием долго-мерным», потому что такое далекое плавание было небезопасным из-за шаек разбойников, которые могли встретиться на всем пути следования Василия в Иерусалим. Матери посвящен и финал былины.

20. Смерть Василия Буслаева. Печатается по тексту сб.: Рыбников, II, № 151. Записано летом 1860 г. от шальского лодочника, от которого Рыбниковым была записана былина о молодости Василия Буслаева (Рыбников, II, № 150, см. № 5 настоящего сборника).

По тексту шальского лодочника Василий проявляет неуважение к святыне и нарушает запрет матери, предупредившей его, что нельзя купаться в Иордане нагим телом. В других текстах Василию об этом говорит женщина, увидевшая, как он святотатствует, а не верящий «ни в сон, ни в чох» Васька оскорбляет эту женщину (см.: Ончуков ПБ, № 89, Астахова, I, № 14). Описание путешествия Буслаева на Фавор-гору близко к действительности. О трудностях подъема на гору к церкви Преображенья сообщает и Даниил Паломник: «Есть же та гора каменна вся и лести на ню трудно и бедно добре, есть место бо по камению лесть на ню, руками держась, путь тяжек, одва на ню взлезохом»[110]. В былине эти трудности подъема изображены в виде лежащего на дороге к Преображенской церкви «белого и великого камня», который надо переехать три раза.

21. Василий Буслаев в Иерусалим ездил. Печатается по тексту сб.: Ончуков ПБ, № 89. Записано летом 1902 г. в д. Бедовая Пустозерской вол. от П. Г. Маркова, знавшего также былину «Василий Буслаев в Новгороде» (Ончуков, № 88, см. № 11 настоящего сборника).

В тексте очень детально и подробно описываются сборы Василия в дорогу, его корабль. Подчеркивается предопределенность гибели Василия в наказание за бывшие грехи (с молоду было бито-граблено) и новые святотатства (попирание мертвой головы, купание нагим телом в Иордане). Василий дважды видит на горе крест, останавливает корабль и хочет помолиться «чудному Кресту», но, когда он сходит на берег, видение креста пропадает.

Былина имеет лирический конец, в котором описывается плач матери по убитому сыну.

22. Василий Бруславлевич (путешествие и смерть). Печатается по тексту сб.: Григорьев, III, № 74 (378). Записано в 1901 г. в д. Кильца Погорельской вол. (Мезень) от Ивана Егоровича Чупова, крестьянина 72 лет. В тексте особенно явственно звучит лишь намеченная в других записях тема противопоставления старого богатырства, сражавшегося с грозными и коварными врагами (сорочиной), молодому Василию, сила и энергия которого уходят на озорство.

Смерть Василия — это наказание за надругательство над мертвой богатырской головой: горюч камень оказывается как раз на том месте, где должна была быть «головушка», с которой Василий хочет с опозданием «поладиться».

В тексте упоминается плакун-трава. Под этим названием известно несколько растений, которым приписывается особая чудодейственная сила. В духовном стихе «Голубина книга» плакун-трава названа «всем травам мати»: «Шла мати Божия Богородица, плакала по своем по сыну по возлюбленном, ронила слезы на сыру землю; вот тех вот слез вот причистенских, вурождалася Плакун-трава» (Бессонов П. Калеки перехожие, ч. I. М., 1861, с. 282).

23. Василий Богуславьевич. Печатается по тексту сб.: Марков, № 52. Записано 29 июня 1899 г. в с. Нижняя Зимняя Золотица (Зимний берег Белого моря) от Аграфены Матвеевны Крюковой.

Текст представляет собой контаминацию обоих сюжетов.

Отец Василия Богуслан назван «богатым князем», детские игры Василия, калечившего «малых детушек», названы «дворянскими забавами». Эти и некоторые другие детали придают былине социальный акцент в противопоставлении княжеского дворянского сына Василия новгородским мужикам, которые во что бы то ни стало хотят «отсекци» ему голову.

На текст былины оказал влияние киевский цикл: пир устраивает не братчина, а новгородский князь, который собирается на пиру «судить, присуживать» Василия; бой с Волхова перенесен на Непру-реку.

Описание боя с новгородцами оканчивается не триумфом победы Василия, а его раскаянием, что он «убивал много народу». Отсюда логический переход ко второй части — паломничеству в Иерусалим замаливать грехи. В примечании собиратель сообщает, что после 352 стиха сказительница отвлеклась, прервав пение и начав рассказывать, что население Золотицы якобы вышло из Новгорода. «Когда она снова стала петь, то, вероятно, позабыла, на чем остановилась, и потому пропустила то место, как женщины упросили Авдотью унять сына» (Марков, с. 270).

Во второй части текста имеется интересная деталь, не встречающаяся в других записях: подходя к Иерусалиму, Василий увидел «силу басурманскую», которая стоит под городом. Заимствованная из былин киевского цикла, эта деталь последовательно развивает данный в тексте образ Василия, растрачивающего силу не на «хорошие дела», а попусту и не совершающего, как киевские богатыри, никаких полезных подвигов. В аналогичной ситуации киевские богатыри всегда освобождают город (например, Илья Муромец под Черниговым), а Василий «не бил-то этой силушки да басурманской. Он доходит, доступает по своим делам».

Через книгу А. Оксенова «Народная поэзия», находившуюся в семье Крюковых, сказительница была знакома с текстами Рыбникова, II, № 169 (см. здесь № 3); Кирши Данилова, № 19 (см. здесь № 19) и заимствовала из них некоторые детали.

24. Про Василия Буслаевица. Печатается по тексту сб.: Астахова, I, № 14. Записано А. М. Астаховой 30 июля 1928 г. в д. Усть-Низема Лешуконского р-на Архангельской обл. (Мезень) от Максима Григорьевича Антонова, 59 лет, которого собирательница называет «одним из самых выдающихся современных сказителей»[111]. Пению былин он выучился еще ребенком от матери Зиновии Егоровны, выучившейся от своего отца Егора Никифоровича. Известно, что сказителям былин был и ее прадед «старик Филатка». Таким образом, былинная традиция в семье Антоновых со стороны матери прослеживается в пяти поколениях.

Особенностью былин Максима Григорьевича, в частности былины о Василии Буслаеве, является наличие большого количества красочных описаний и «ярких зрительных образов»[112] (описание ученья Василия, утра в день боя, посада, бури на море и т. д.).

Текст Антонова содержит оба сюжета о Василии Буслаеве. Перед началом второго сюжета сказитель сделал небольшую паузу и сказал: «Второй отдел — «Носад Василия Буслаевича». Некоторые детали текста заимствованы из других былин.

Мотив оборотничества Василия перенесен из былины о Волхе (Вольге), описание красоты Васьки — из былины о Чуриле.

В центре первой части былины — кулачный бой с новгородцами, в котором показаны сила и отвага Василия. Бесцельность боя подчеркивается словами матери богатыря: «... ему ту беду напроказили».

Отличительная черта текста: девушка-чернавушка как равноправная входит в состав васькиной дружины, ее испытывают чарой вина и червленым вязом, как и всех остальных (Фому Ременникова, Костю, Потаню). Во второй части рассказ черепа о своем прошлом как бы противопоставляет бессмысленность ухарских поступков Василия героизму новгородца Василия Глебовича, погибшего в борьбе с внешними врагами.

25. Василий Буславич. Печатается по тексту сб.: Афанасьев, III, № 311. Текст составлен из двух списков, доставленных Афанасьеву «Из Пермской губернии тайным советником Огаревым и штатным смотрителем Ирбитского училища Тихоновым»[113]. Утрата напева и поэтического размера превращает былину в сказку с традиционным сказочным зачином «жил-был». В сказке утеряно и изменено много былинных деталей. Выросла роль старика Угрумища, в котором узнается былинный старчище, убитый Василием. Здесь ему принадлежит инициатива и пира, и боя, и примирения. Обращает на себя внимание упоминание в тексте р. Оби.

Несмотря на многочисленные отступления от традиции, текст несомненно восходит к былине о Василии Буслаевиче и свидетельствует о наличии этого сюжета в русском эпосе Урала.

26. Василий Буслаевич. Печатается по тексту сб.: Астахова, I, приложение, № 4. Записано 28 июня 1928 г. в д. Лебской Лешуконского р-на (Мезень) от Филиппа Васильевича Гольчикова, 40 лет. Прозаический пересказ.

Для Гольчикова как рассказчика характерен интерес к психологическим деталям и бытовым подробностям, введение в текст «новых» слов: публика, пароход, предводитель.

ПРИЛОЖЕНИЕ № I

Повесть о сильном богатыре и старославянском князе Васильи Богуслаевиче. Печатается по тексту сб. «Былины в записях и пересказах XVII—XVIII веков» (М. — Л., 1960, с. 239—245), представляющему перепечатку из сборника В. А. Левшина «Русские сказки, содержащие древнейшие повествования о славных богатырях, сказки народные и прочие, оставшиеся через пересказывание в памяти приключения» (ч. V. М., 1783, с. 3—30). Представляет прозаическую переделку былины. Автор, сохранив все основные эпизоды былины о бое Василия с новгородцами, дал совершенно новую интерпретацию образу главного героя, противопоставив сильного, мужественного и мудрого новгородского князя Василия эгоистичным посадникам, не желающим подчиняться сильной княжеской власти. Такая монархическая трактовка образа обратила на это произведение внимание Екатерины II, создавшей на его основе комическую оперу «Новгородский богатырь Боеславич» (отд. изд. 1786 г.). Несмотря на искажение идеи былины и образа Василия Буслаева, данный текст имеет значение самого древнего из дошедших до нас пересказов произведения.

Примечания В. А. Левшина.

«К словам «отпускает она посадников с почестью». — С почестью — значит: поднести по чарке зелена вина и по братине пива пьяного.

К словам «не бывать за тобою Новуграду, не сидеть тебе над землею Словенскою и не княжить над Рускою». — В древности область Старого Словенска, или Новаграда, простиралась от пределов Польши до Семигалии, по берегам Варяжского моря, и до города Архангельска, и захватывала великую часть великой России. Княжество же Русское составляло особливую державу, в которой город Старая Руса был столичный; основал оный князь Рус, брат Славенов. Сии были потомки Асана, пришедшего с неисчисленным народом из Востока, покорившего народы финского племени, населявшие места нынешней России и подавшие основание к учреждению самодержавных областей.

К словам «с великого Ирмера-озера». — Так называлось в старину озеро Мойско, или Ильмень».

Примечания Левшина отражают уровень исторической науки второй половины XVIII в.

БЫЛИНЫ О САДКЕ

Былина о Садке записывалась нечасто. Всего известен 51 текст, из них по 10 вариантов записано на Пудоге и на Печоре, шесть вариантов — у донских казаков, по пять вариантов — в Заонежье и на Зимнем берегу Белого моря, по два варианта — в Русском Устье Индигирки и среди казаков-некрасовцев, по одному варианту — в Кондопожской вол. Петрозаводского у., в Повенецком у., на Выгозере, на Карельском берегу Белого моря, на Пинеге, на Кулое, в Коношском р-не Вологодской губ., на нижнем течении р. Колымы. Неизвестно, где были сделаны три самые ранние, до начала 70-х годов XVIII в. записи, помещенные в сборниках Кирши Данилова и М. Д. Чулкова.

Библиография вариантов: Чулков, ч. I, с. 200—201; Кирша Данилов, № 29, 47; Рыбников, I, № 18, 54, 66 (отчасти проза, повт. — Гильфердинг, II, № 146); Рыбников, II, № 107, 124, 134 (повт. Гильфердинг, I, № 70); Гильфердинг, I, № 2 (конт.); Гильфердинг, II, № 174; Савельев, с. 14—15 (= Киреевский, вып. 7, Прилож., с. 15—16); Ончуков СС, № 90; Марков, № 21 (отчасти книжн.), 95; Марков — Маслов — Богословский, I, № 17; Григорьев, II, № 24 (236); Ончуков ПБ, № 10, 55, 70, 75, 90; БН и НЗ, № 95; Листопадов, № 37—41; Всесоюз. гос. б-ка им. В. И. Ленина, отдел рукописей, ф. 160, п. 7, ед. хр. 1, тетр. XI, № 90 (проза) (= Смирнов Ю. И. Эпические песни Карельского берега Белого моря по записям А. В. Маркова. — РФ, 1976, т. XVI, с. 134); Соколов — Чичеров, № 26 (проза), 91 (повт. Конашков, № 18, 18а), 137; Астахова, I, № 50, 94 (отчасти проза, отчасти книжн.); Астахова, II, с. 638—639 (= Никифоров, № 72, проза, книжн.); ГЛМ, фольклорное собрание, к. п. № 240, п. 31, № 28 (отчасти проза, книжн.); Липец, 1951, с. 223—240 (повт. Крюкова, т. II, № 78, отчасти книжн.); Тумилевич, № 11; Шуб, с. 230—231 и 231—232; БП и ЗБ, № 31, 85 (повт. № 85а, отчасти книжн.); два прозаических пересказа, записанных участниками экспедиций МГУ в 1957 и 1960 гг. (см. здесь № 29, 46); запись В. С. Бахтина в г. Ленинграде от выходца с Дона (здесь № 53). В большинстве случаев былина сохранилась плохо, часто в виде фрагментарных текстов и частично или полностью прозаических пересказов. Она несомненно была довольно актуальной на протяжении долгого времени, о чем свидетельствуют опыты постоянного переосмысления ее содержания практически в каждом пункте записи. Однако с конца XIX в. в большинстве мест бытования она, по-видимому, утрачивала актуальное значение для певцов и их слушателей, а утратив его, быстро забывалась.

Былина, точнее, ее варианты из сборника Кирши Данилова и в исполнении А. П. Сорокина постоянно привлекали внимание исследователей[114]. Независимо от методики и индивидуальных различий изыскания шли преимущественно по трем направлениям. В мифологическо-этнографическом русле работали А. Н. Афанасьев, Н. И. Костомаров, Р. С. Липец, Э. В. Померанцева. Разыскивали — подчас со слепым усердием — международные и литературные параллели к былине компаративисты В. В. Стасов, Ф. И. Буслаев, О. Миллер, М. Г. Халанский, Г. Н. Потанин и др. Лишь В. Ф. Миллер, А. Н. Веселовский и А. В. Марков всерьез пытались соединить мифологическо-этнографический аспект с компаративистским, причем А. Н. Веселовскому принадлежит честь настоящего анализа известных ему десяти вариантов былины. Художественно-социологическому рассмотрению, зачастую противоречивому и некорректному, подверг былину В. Я. Пропп[115]. В этом же аспекте Т. М. Акимова попыталась доказать, что былине предшествовали три самостоятельные песни, позже сведенные в один текст.

Эти направления научных изысканий сами по себе не противоречат друг другу. Больше того, они взаимодополнимы. Синтез удовлетворительно собранных и проанализированных фактов ведет к истине. Правда, подходу В. Я. Проппа и Т. М. Акимовой мы предпочитаем анализ, выявляющий эволюционные зависимости между всеми текстами и определяющий историю былины в пределах наличной совокупности текстов. Мифологическо-этнографический же аспект, по нашему мнению, позволяет узнать, во-первых, какие реалии былины соответствуют тому или иному диапазону исторического времени и, во-вторых, какое место занимает былина в эволюционной цепи верований о воде и водяном. Так как в Новгородчине проходила активная ассимиляция прибалтийских финнов, то уже по этой причине возникает необходимость выяснить истоки былины или каких-то ее элементов на базе восточнославянского (шире — славянского) и прибалтийско-финского фольклора. Отсюда могут зародиться поиски параллелей к былине. Затем может появиться желание определить, на каком уровне былой языковой общности (балто-славянской, славяно-балто-германской, европейской, индоевропейской) обнаруживаются элементы былины, или жажда проверить, не занесены ли ее мотивы и сюжеты откуда-то издалека устным путем или через письменные источники. Древность или самобытность былины доказывается не столько ее содержанием, сколько характером перекличек былины с обнаруженными фольклорными и этнографическими параллелями.

Мы сочли своей обязанностью пройти по следам предшественников, последовательно проверяя все их гипотезы. Наряду с этим накапливались этнографические и международные параллели к былине, определялась эволюционная последовательность версий и вариантов былины. Ниже вкратце излагаются некоторые результаты поисков и анализа, с учетом мнений предшественников в тех случаях, где это представляется необходимым.

В разных вариантах былины встречается несколько форм имени главного героя[116], которые оказались сближенными благодаря этимологическим переосмыслениям самих сказителей и унифицирующим усилиям переписчиков, собирателей и издателей. Наиболее редка форма Сотко́ (Сотко́вой), известная лишь по текстам из Поморья, но ее же, учитывая оканье новгородцев и связь имени со словами «соть» («сыть») и «соты», можно признать самой подходящей для героя-гусляра, услаждающего слушателей сладкой музыкой. Мы даже склонны допускать, что эта форма имени — изначальная для героя-гусляра, ибо имя героя в былинах по смыслу зачастую соответствует его образу, основному проявлению его характера.

Более часта форма Садо́к (Сато́к). Многие дореволюционные исследователи считали ее исконной для былины и видели в ней отражение древнееврейского по происхождению имени Садок (Цадок) в значении «справедливый, праведный». Певцы, употреблявшие форму Садок, вряд ли знали первоначальное значение древнееврейского имени, совершенно невяжущееся с образом героя. В их текстах подобное знание никак не отразилось. Скорее всего имя Садок ассоциировалось у них с русскими словами «сад» или «садок» (также и в значении «устройство для содержания живой рыбы»). Форма Садок, вероятно, обусловлева влиянием осведомленных местных книжников, знавших, что в русских месяцесловах есть только одна «правильная» форма имени — Садок

Преобладает же в текстах былины форма Садко́ (Садке́, Садко́в, Са́дка), видимо общеславянская по происхождению, если учесть, что среди южных славян бытовали некалендарные имена типа Са́да (Са́дьо, Са́тко) с тем же корнем «сад-». По смыслу это имя, пожалуй, более соответствует образу купца, нежели гусляра. Впервые имя Садко встречается в текстах сборника Кирши Данилова. Аканье переписчиков текстов этого сборника «поправлявшее» оканье певцов, общеизвестно. В данном случае переписчики, видимо, также «исправили» якобы окающее имя Сотко на созвучную в произношении и акающую форму Садко, несклоняемую в отличие от народной нормы. Она и стала для всех, кто обращался к былине, правильной литературной нормой, влияние которой сказалось и на собирателях: они обычно не слышали произношения певцов. Между тем достаточно произнести формы Садко, Садке, Садков по-северному окающе и с неизбежным оглушением «д», как получатся несомненно изначальные формы Сотко, Сотке, Сотков. Исключение при этом составит склоняемая форма Са́дка (им. пад.), лишь однажды зафиксированная на Пудоге. Она — исходная для других «акающих» форм, как Сотко для «окающих». Звательный падеж от нее — Садко, поздняя и сугубо русская форма звательного падежа от имени Садко — Садке.

Уже по первым публикациям ученые заметили, что былина состоит из трех частей. Начальная из них — в сюжетах типа «Первая встреча Садка с водяным» или «Получение богатства» — фиксировалась 11 раз, включая две повторные записи: Кирша Данилов, № 29; Рыбников, т II, № 134 (повт. Гильфердинг, 1, № 70); Гильфердинг, т I, № 2; Ончуков СС, № 90; Марков, № 21; Липец, 1951, с. 233—240 (повт. Крюкова, II, № 78); Астахова, I, № 94; Астахова, II, с. 638—639; запись экспедиции МГУ 1957 г.

Вторая часть — в сюжетах типа «Спор Садка с новгородцами», «Похвальба Садка богатством», «Садко скупает товары» — полностью или частично, иногда очень кратко записывалась 34 раза, включая четыре повторные записи: Кирша Данилов, № 29; Рыбников, I, № 18, 54, 66 (повт. Гильфердинг, II, № 146); Рыбников, II, № 107, 134 (повт. Гильфердинг, I, № 70); Гильфердинг, I, № 2, II, № 174; Савельев, с. 14—15; Марков, № 21, 95; Марков — Маслов — Богословский, I, № 17; Григорьев, II, № 24 (236); Ончуков СС, № 90; Ончуков ПБ, № 10, 55, 70, 75, 90; Листопадов, № 37, 38; Соколов — Чичеров, № 26, 91 (повт. Конашков № 18, 18а), 137; Астахова, I, № 50, 94; Астахова, II, с. 638—639; Крюкова, II, № 78; БП и ЗБ, № 31; запись В. С. Бахтина.

Третью часть — в сюжетах типа «Садко в подводном царстве» или «Садко в бурю на море» — записывали чаще всего. Известно 44 записи, включая шесть повторных: Чулков, ч. I, с. 200—201; Кирша Данилов, № 47; Рыбников, I, № 18, 54, 66 (повт. Гильфердинг, II, № 146); Рыбников, II, № 107, 124, 134 (повт. Гильфердинг, I, № 70); Гильфердинг, I, № 2; Савельев, с. 14—15; Ончуков СС, № 90; БН и НЗ, № 95; Марков, № 21, 95; Марков — Маслов — Богословский, I, № 17; Смирнов, с. 134; Ончуков ПБ, № 10, 75, 90; Листопадов, № 37—41; Соколов — Чичеров, № 26, 91 (повт. Конашков № 18, 18а), 137; Астахова, I, № 94; Астахова, II, с. 638—639; Липец, 1951, с. 223—240 (повт. Крюкова, II, № 78); ГЛМ, фольклорное собрание, к. п. № 240, п. 31, № 28; Тумилевич, № 11; Шуб, с. 230—232; БП и ЗБ, № 85 (повт. № 85а); записи экспедиций МГУ 1957 и 1960 гг.; запись В. С. Бахтина.

По вариантам былины эти три части встречаются в разных сочетаниях, нередко осложненных влиянием других фольклорных произведений (сказок, быличек, песен). Самым устойчивым является соединение второй и третьей частей. В том или ином виде оно фиксировалось везде, и от текстов, его содержащих, производными и эволюционно зависимыми выступают варианты, в которых имеется соединение всех трех частей или же только одна часть. Соединение второй и третьей частей — исходный эволюционный этап для наличной совокупности текстов.

Первая часть былины, призванная объяснить слушателю, каким образом разбогател Садко, представлена заметно различающимися версиями (см. здесь № 27—32). Из них резко выделяется, пожалуй, наиболее загадочная версия А. П. Сорокина (№ 27—28), которую, если исключить тексты (например, № 32), испытавшие через книгу влияние былины А. П. Сорокина, отчасти подтверждает лишь одна, и тоже пудожская, запись (№ 29). В ней Садко с самого начала выступает в роли гусляра, зарабатывающего своим искусством на пропитание.

Уменьем играть на гуслях славились и другие герои русских былин (Добрыня Никитич, Соловей Будимирович, Ставер Годинович), однако их игра обычно описывается одинаково, с помощью одной типической формулы, что свидетельствует о тождестве источника, их игра на гуслях непохожа по описанию на игру Садка, а их слушатели принадлежали к земному миру.

Само слово «гусли» независимо от того, какой музыкальный инструмент затем подразумевался[117], широко известно западным и южным славянам, а это значит, что оно — общеславянское. Устойчивое словосочетание «гусли яровчаты» — тоже общеславянское по происхождению, ибо «гусле яворове» нередко оказывались любимым музыкальным инструментом и героев южнославянских эпических песен. Общеславянская память о гуслях с декой, сделанной из явора (белого клена), следовательно, восходит по меньшей мере к началу нашей эры. И все же мы тщетно искали в фольклоре других славян образ гусляра, схожего с образом Садка.

Исключительность начальной части былины в версии А. П. Сорокина побуждает сдержанно относиться к попыткам ее архаизации. В. Ф. Миллер верно подметил ее некоторое созвучие с концовкой 41 руны «Калевалы» Э. Лённрота[118], где Вяйнемейнен своей игрой на кантеле завораживает все живое в природе, а с ним и морского бога Ахто, домысленного Э. Лённротом. Однако маститый ученый пренебрег тем, что сравнивал былину с литературным произведением. На это ему было указано финским фольклористом К. Кроном, точно показавшим авторство Э. Лённрота в 41 руне «Калевалы» и отличия подлинных карельских рун, где игру Вяйнемейнена обычно слушает хозяйка воды. В настоящих рунах мотив игры не развернут в отношения между Вяйнемейненом и хозяйкой воды[119]. Проверяя мнение К. Крона, мы убедились в том, что с карельскими рунами былина А. П. Сорокина совпадает лишь мотивом игры музыканта, завораживающей природу, включая персонифицированную водную стихию[120]. Такого созвучия, как представляется, недостаточно для утверждения о возможном влиянии рун на создателей версии А. П. Сорокина. Подобный мотив мог возникать спонтанно в разной этнической среде (ср. миф об Орфее) и иметь разные генетические истоки.

Нельзя исключать как гипотезу и то, что версия А. П. Сорокина — остаточный эволюционный след таких фольклорных произведений, в которых отразились древние магические обряды сказывать сказки или — реже — петь песни на промысле (охоте) с целью ублаготворить духов леса или воды, дабы получить от них в награду желанную добычу[121]. Только в этом случае версия А. П. Сорокина могла бы иметь своим предшественником некое самостоятельное фольклорное произведение о гусляре, независимое от былины о купце Садке. Однако мы не располагаем достаточно сильными фольклорно-этнографическими аргументами о бытовании упомянутых магических обрядов на русской или славянской почве. Верования о воде и водяном, к сожалению, плохо фиксировались среди восточных славян.

В отличие от версии А. П. Сорокина иные версии начальной части былины (здесь № 30, 31 и Гильфердинг, I, № 2) хорошо соотносятся между собой и перекликаются с быличками, включая заимствования из прибалтийско-финского фольклора. В них герой — не гусляр, и это принципиальное отличие, определяющее характер повествования. Садко в них выступает посредником между персонифицированными хозяевами вод («водяной девкой» и ее братом, рекой Волгой и Ильмень-озером) и поэтому пользуется их расположением. Эволюционно поздний вид этих версий очевиден, диапазон времени их сложения весьма растяжим: в условиях Русского Севера они могли оформляться даже в XIX в. Им, по всей вероятности, предшествовал некий общий источник, от которого создавались производные, типа известных нам, версии, иногда подменявшиеся прибалтийско-финскими заимствованиями.

Доказательство этому мы видим не только в эволюционной соотносимости версий, но и в любопытном карельском пересказе былины, записанном в 1887 г. в с. Ухта ныне Калевальского р-на (северная Карелия) и лишь недавно опубликованном в Финляндии[122]. В нем купец набирает на корабли людей из числа тех, кто не спрашивал, куда и зачем надо плыть. С девятью кораблями купец достигает пустынного острова, где велит людям собирать пни и камни: «Кто плохо собирает, тот об этом пожалеет». Нагрузив корабли, купец отправляется восвояси. Когда остров исчез из виду, пни превратились в золото, а камни — в серебро... (Далее идет третья часть былины: корабли останавливаются на море, и купец после жеребьевки попадает в подводное царство.)

Здесь, как видим, опущены очень важные детали: рассказчик ничем не намекнул на то, откуда купец узнал о странном острове и чьим владением был остров. Иными словами, опущены предварительные отношения купца с представителями подводного мира, раскрытые в русских версиях. Однако сам рассказ о плавании к острову органически присущ карельскому пересказу, он явно не индивидуальный домысел. Он-то, видимо, и предшествовал тем эпизодам русских версий, в которых Садко обогащается непосредственно в Новгороде благодаря улову рыбы, мусора и щепок, дубьев-колодинок, превращающихся в амбаре в золото и серебро. Глухой намек на замененный рассказ о плавании к острову слышится в таких вариантах былины, где Садко, проиграв спор с новгородцами, стремится тотчас уйти в море. Отголосок этого рассказа слышится во втором тексте сборника Кирши Данилова (у нас № 42), где морской царь принимает Садка на острове.

Как рассказ о плавании к острову, так тем более его подмены, очевидно, не могли бытовать в виде самостоятельной песни.

Подчиненный, мотивированный характер также носит вся вторая часть былины — «Спор Садка с новгородцами» или «Садко скупает товары в Новгороде». Лишь имея неистощимый источник на чудесном острове или следуя советам волшебного покровителя, Садко в силах бросить вызов Новгороду. Из версий второй части былины резко выделяется противоречивая, индивидуальная и несомненно поздняя версия первого текста сборника Кирши Данилова (у нас № 31), которую буквально одной фразой — «одолели ряды горшечные» — подтверждают казачьи варианты (№ 48, 49). Все остальные версии эволюционно соотносимы между собой. Среди них исходными можно признать отраженные преимущественно в олонецких текстах версии, где Садко спорит с новгородскими купцами или бьется о заклад (здесь № 35—37). Производной от них выглядит версия А. П. Сорокина (№ 27—28), а также независимые от нее (№ 32), где спор о выкупе товаров контаминируется со спором о том, что в Ильмень-озере водится рыба — золоты перья. Также производной выступает преимущественно печорская версия, в которой христианский персонаж (богородица, бог, Микола, церковь) помогает Садку выиграть спор в Новгороде (№ 38—41).

Многих певцов XIX—XX вв. эта часть былины не интересовала. Они ограничивались ее скупыми переложениями (№ 34), подменяли спор с новгородцами просто приказаниями Садка слугам скупить все товары (№ 33), только констатировали едва ли не скороговоркой, что Садко скупил весь товар в Новгороде (№ 30, 50) или что он нагружал (снаряжал) корабли (№ 51).

Как художественный и логический стереотип, спор Садка с новгородцами возник безусловно позже первичных отношений героя с водяным. На формирование эпизодов спора, судя по некоторым деталям разных текстов (упоминание Никольщины, заклад буйной головы), видимое влияние оказывали былины о Василии Буслаевиче и Иване Гостином сыне. Возможно, от них также идет проявляющаяся в ряде вариантов норма, согласно которой герой обязательно должен выиграть спор. В былине о Садке эта норма алогична, ибо ее применение по существу не требует последующего развертывания третьей части былины в виде сюжета «Садко в подводном царстве», что и наблюдается по многим записям. Прежде всего использованием этой нормы, а не одним забыванием следует объяснять отсутствие традиционного продолжения или его замены иными сюжетами в печорских, казачьих и южнорусских вариантах.

Первоначальным для былины о Садке был проигрыш спора Новгороду: лишь проигрыш Садка служит убедительным мотивом для ухода героя в море — к чудесному острову. Описание проигрыша иногда сопровождается скупой, но едкой насмешкой социальных низов над заносчивым купцом: «Одолели Садка ряды горшечные» или —

И не мог Садко, купец богатыи,

Столько откупить да одного молока пресна́,

Но и в каждый день на славушку привозят по́ два раз.

(Гильфердинг, II, № 174, с. 655)

Только в проигрыше Садка одновременно выражается и «апофеоз» торговой славы Господина Великого Новгорода, и скрытая, требующая продолжения повествования зависимость Садка от волшебного покровителя.

Версии третьей части былины — «Садко в подводном царстве» или «Садко в бурю на море» — хорошо соотносятся между собой и могут быть представлены широко разветвленными эволюционными цепочками, идущими от общего источника. В данном случае общий источник — это один центр, откуда волнами разошлись варианты былины, трансформируясь в тех местах, где они закреплялись в устном бытовании. Фактом эволюционной соотносимости версий третьей части былины подтверждается высказанное выше утверждение, что соединение второй и третьей частей былины исходно для известной совокупности вариантов. Теперь же, после того как выяснилась дополнительность первой и второй частей, их подчиненный характер по отношению к третьей части, можно сказать, что сюжет типа «Садко в подводном царстве», наверное, некогда бытовал самостоятельно, без каких-либо дополнений, его предваряющих.

Мы отказываемся гадать, в какой жанровой форме (былина, сказка или что-то иное) мог бытовать этот сюжет до того, как получил дополнение в виде сюжета типа «Спор Садка с новгородцами». Сколько-нибудь удовлетворительной методики жанровой реконструкции еще не существует. Поэтому нельзя согласиться с В. Я. Проппом, будто былина о Садке — не только «докиевская», но и «доновгородская» (Пропп, с. 88). Древность сюжета не есть древность жанровой формы, в которую он облечен.

Былина о Садке все-таки действительно новгородская по содержанию и характеру. Замечая скупые реалии по отдельным вариантам (см., например, примечания к № 27, 53), ее оформление в виде соединения второй и третьей частей нетрудно отнести к XIV—XV вв. Учитывая медлительность вызревания фольклорного произведения и возможность добавления реалий в уже оформленный, ставший популярным текст, нижнюю границу ее создания можно отодвинуть на один-два века. По-разному датируемые летописные известия о некоем купце Сотко Сытиниче, построившем каменный храм в Новгороде, в этом плане служат дополнительным индикатором, свидетельствующим о вероятном бытовании былины в классический период существования Новгородской республики.

Все исследователи былины ясно осознавали, что сюжет «Садко в подводном царстве» — ее основное ядро, в ходе бытования покрывшееся различными дополнениями, а затем, добавим, и сильно видоизменившееся в южнорусские и казачьи формы сюжета типа «Садко в бурю на море». Стремясь получить историческую привязку, исходную точку отсчета времени в бытовании этого сюжета, ученые разыскали немало параллелей, якобы оказавших на него влияние или даже послуживших сырьевым материалом для его создателей. Среди этих параллелей — библейский рассказ об Ионе, сброшенном в бурю с корабля и попавшем в чрево кита; рассказ о купце Садоке из старофранцузского романа о Тристане из Леонуа (по списку XIV в. из Британского музея), построенный по схеме библейской истории об Ионе; западноевропейские баллады и сказки о сброшенном с корабля грешнике, также испытавшие сильное влияние рассказа об Ионе; буддийские повести и поэмы Индии, Тибета и Монголии; различные сказки тюркоязычных народов; книжные рассказы о чудесах Николая из Мир Ликийских (Николы Чудотворца); местные книжные рассказы о чудесах ростовского юродивого Исидора и монаха одного из новгородских монастырей Михаила Клопского; украинская дума об Алексии Поповиче и др. К ним мы могли бы добавить некоторые сказки саамов и удмуртов, эпические песни башкир (в них ясно проглядывается финно-угорский субстрат), украинскую думу окающихся во время морской бури братьях и довольно много песен южных славян. Почти все эти параллели, по нашему мнению, могут быть признаны только типологическими, т. е. не имеющими прямой связи с былиной «Садко». Они возникали независимо от былины и не оказывали на ее создателей сколько-нибудь ощутимого влияния в ходе сложения текста.

И все же имеются кое-какие загадочные, но реальные тексты, чье отношение к былине мы пока не можем определить однозначно. Мы имеем в виду прежде всего: рассказ из индийской поэмы «Гариванса» о похищении царя Яду во время прогулки с женами по берегу моря царем нагов (змеев) Джумаварной, его пребывании в подводном царстве нагов и женитьбе на пяти дочерях подводного владыки; буддийскую легенду о Самгхе-Ракшите, которого наги, остановив корабль, потребовали к себе, дабы услышать от святого догмы буддизма. Обе эти параллели в числе множества прочих привел В. В. Стасов[123], однако ученые их не заметили в полемике со знаменитым критиком, категорически отрицавшим самобытность русских былин. Сходные эпизоды в составе разных фольклорных преданий и сказок народов Индии повествуют о пребывании героя в подводном (подземном) мире нагов или в небесном царстве, причем нередко оказывается, что герой «по случаю» может играть на каком-то музыкальном инструменте и этим завоевывает благосклонное отношение хозяев[124]. По-видимому, через буддийскую литературу сюжетная схема попала в Китай и получила широкое распространение среди его народов, растворившись в круге очень многочисленных сказок и быличек о речном драконе или о царе драконов Лун-ване, живущем в Восточном (Восточно-Китайском) море[125]. Из Китая сюжет проник в Корею, судя по рукописной повести XVII в. о легендарном поэте, корабль которого остановил царь драконов для того, чтобы поэт совершил ему жертвоприношение, а затем поучил его младшего сына искусству слагать стихи[126].

Решить вопрос об отношении азиатских параллелей к русской былине было бы возможно, если бы удалось найти близкие тексты у народов-посредников. Нам это не удалось.

Обращает на себя внимание тот факт, что на карте Евразии имеются лишь три центра, откуда распространялся сюжет типа «Садко в подводном царстве», — Индия, Новгородчина и Фракия, давшая миф об Орфее, к сожалению известный не по оригинальным текстам, а прежде всего по греческим литературным обработкам. Нетрудно посчитать сюжет индоевропейским по происхождению (т. е. достаточно древним, порядка пяти тысяч лет) и на этом поставить точку. Соблазн такого однозначного толкования велик. Он имеет основание. Однако истина требует проверки и этого толкования. А проверка — это новые разыскания и исследования.

27. Садке́. Печатается по тексту сб.: Рыбников, II, № 134. Записано приблизительно в 1860 г. от Андрея Пантелеевича Сорокина, крестьянина д. Новинка на Сумозере, в 18 км к северу от Пудожа (Пудога). А. П. Сорокин — едва ли не самый молодой из известных крупных сказителей: в 1860 г. ему было всего 32 года. И, видимо, его «несолидность» прежде всего возымела свое значение в глазах тех, кто от него записывал. П. Н. Рыбникову он ничем не запомнился. А. Ф. Гильфердинг, проведя с певцом три дня в 1871 г., не пожелал записать весь репертуар А. П. Сорокина и пренебрежительно отозвался о его многословии и непоследовательном умении соблюдать размер при исполнении былины, что можно считать лишь недостаточной сказительской зрелостью и что между прочим характерно для многих певцов, куда более незаслуженно прославленных.

А. П. Сорокин — родом из д. Че́нежи вблизи Пудожа. Былины, по его словам, он перенимал на мельнице, служившей местным мужикам чем-то вроде клуба. Незадолго до 1860 г. он переселился в Новинку, «пошел в приемыши», как говорят на Севере, когда после женитьбы молодой человек поселяется в доме своего тестя.

Лучшей в репертуаре А. П. Сорокина является былина «Садке». Более полных и высокохудожественных вариантов этой былины последующие собиратели уже не находили. Наряду с вариантами из сборника Кирши Данилова его текст быстро стал хрестоматийным, его многократно перепечатывали в разных популярных изданиях, к нему чаще всего обращались ученые, дабы подкрепить свои суждения о всех вариантах былины «Садко», и его читали в севернорусских деревнях, что приводило к частичному или полному освоению его содержания и к попыткам передать новым собирателям освоенное как продукт местной традиции.

Между тем былина А. П. Сорокина, уникальная во многих отношениях, не подтверждается другими записями. А. Ф. Гильфердинг, правда, однажды отметил, что одна из кенозерских женщин ему рассказывала «вариант, одинаковый по содержанию» с сорокинским (Гильфердинг, III, с. 444), но собиратель не пожелал записать текст, а последующим собирателям уже не удалось записать на Кенозере былину «Садко».

Текст А. П. Сорокина содержит все три сюжета, посвященных Садку, причем первый сюжет у пего как бы удвоен и отчасти совмещен со вторым из-за того, что Садко дважды спорит с новгородцами.

Садко показан профессиональным гусляром, зарабатывающим за счет приглашений на почестные пиры. В других вариантах былины, независимых от сорокинского текста, гуслярские способности Садка раскрываются обычно тогда, когда ему приходится спускаться к водяному царю. Исключение составляет лишь сказка Д. Ф. Маташовой (см. № 29), подтверждающая изначальность гуслярских способностей Садка, но и она бытовала в пределах все той же пудожской традиции.

Отношения морского царя и Садка прочно связывают все три сюжета в былине А. П. Сорокина. Может показаться странным, что морской царь появляется уже в Ильмень-озере, и следует сожалеть, что певца не просили пояснить «темные», вроде этого, места былины: ср. вариант из сборника Кирши Данилова (здесь № 31), в котором персонифицировано само Ильмень-озеро. Но появление морского царя уже в озере — бесспорно удачный художественный прием, обеспечивший прочную связь всего содержания. Зачарованность морского царя «утехами великими» и «игрою нежною» (совершенно необычное выражение для былинного описания игры гусляра) дала тут ход повествованию. Быть может, сам сказитель, когда пел об этом, поневоле сравнивал со сказочной судьбой Садка свой незадачливый удел и подумывал о несбывшемся признании своего сказительского искусства...

Оригинален мотив рыбин с золотыми перьями (плавниками). Согласно верованиям, водяной отдаривается обычной рыбой, а такой дар с былинным несопоставим и вряд ли генетически ему предшествует. Мотив рыбин скорее всего идет в сорокинском тексте не от верований, а от каких-то фольклорных произведений. Рыбины с золотыми перьями — сказочны, они те же, что и рыба, выловленная к столу царицы, родившей от этого двух близнецов-богатырей (Андреев, № 303, «Два брата»), но неизвестно, знал ли эту сказку А. П. Сорокин или же его невыясненные предшественники. Кое-где на Севере бытовала песня, в которой рассказывается о том, как вместо уроненного в море перстня вылавливают трех рыб с золотыми перьями (см. Приложение II, № 5), однако на Пудоге эту песню не записывали. Для былины трудно утверждать изначальность мотива рыбин с золотыми перьями, тем более что в других вариантах, независимых от сорокинского (см. № 30, 31), дар водяного более соответствует верованиям.

Описание палат Садка (ст. 88—92) — это типическое место, оно перенесено из былины «Дюк Степанович». Оно встречается также в былине «Соловей Будимирович». Любопытно, что именно в вариантах этих былин самого А. П. Сорокина (Рыбников, II, № 130—132) это типическое место отсутствует.

Также типическим местом, характерным для зачина многих былин, особенно так называемого «Владимирова цикла», является описание пира (ст. 98—107), провоцирования на похвальбу и собственно похвальбы героя (ст. 109—113, 115—120). Впрочем, похвальба Садка дана в форме, чаще известной по былине «Ставер Годинович». Ее также записывали от А. П. Сорокина (там же, № 133), но тоже без применения этого типического места.

Примечательно упоминание «товаров московских» (ст. 158, 162). Сам певец вряд ли мог вставить эпитет «московские», ибо в его пору Москва не была городом, противопоставляемым или сопоставляемым с Новгородом, как это было даже во времена Ивана Грозного, и не была городом, требующим конъюнктурного упоминания, как случалось иногда уже в XX в. Если не считать упоминание «товаров московских» поздней вставкой, то его следовало бы признать реалией, отражением реального факта истории XIV—XV вв., т. е. некоторым ориентиром для датировки этой былинной версии. Однако у нас нет дополнительных аргументов в пользу того или иного мнения.

По трактовке певца, Новгород оказывается богаче Садка не за счет своих, а за счет привозных товаров. Московскими товарами решается исход спора. В этом трудно усмотреть «апофеоз» Господина Великого Новгорода, как это казалось комментаторам XIX в.

Удивительно точен для былин маршрут Садка из Новгорода «во сине море» (ст. 173—176), но певец, видимо, уже не знал, как называется море, в которое впадает Нева, больше того — за этим морем, т. е. Балтийским, он поместил Золотую орду.

А. П. Сорокин очень подробно описывает события на море и особенно жеребьевку. Вероятно, тому, кто сделал запись (кажется, это был безвестный писарь, исполнявший приказ П. Н. Рыбникова), наскучило писать повторы, что привело к пропуску в записи после ст. 239 и подстрочному примечанию, неизвестно кем сделанному: «Этим не оканчивается испытание: Садко предлагает дружине сделать жеребья дубовые, а сам делает липовый; потом дружина делает жеребья липовые, а он — дубовый» (Рыбников, II, с. 249).

Видимо, местным домыслом нужно считать эпизод, в котором Садко отписывает свое именьице перед спуском в море (ст. 244—252). При этом впервые вдруг упоминается молодая жена Садка (стр. 251).

Переход Садка в подводное царство описан как сон и пробуждение (ст. 268—273). Аналогично, как сон и пробуждение, описано и возвращение Садка из подводного царства в земной мир (ст. 362 и сл.). Аналоги такого перехода из земного мира в иной встречаются в сказках и быличках, причем не только русских. Очевидно, что перед нами — строгая норма, имеющая основание в языческих верованиях, однако многие певцы, в отличие от А. П. Сорокина, традиционно соблюдали ее лишь при описании возвращения Садка в земной мир. Видимо, они уже не понимали смысла сна как перехода из одного мира в другой (подземный, подводный), они сохраняли мотив сна лишь потому, что должны были описывать брачную ночь Садка в подводном царстве. В таком сне фольклорного героя можно даже видеть временную смерть: чтобы попасть из земного мира в иной, герой должен умереть для земного мира; чтобы возвратиться из иного мира в земной, человек должен умереть для иного мира.

Певец не дает портрета морского царя. Можно лишь догадываться, что морской царь антропоморфен, а это вполне соответствует русским верованиям о водяном. Он даже, вероятно, великан, ибо, подобно Тугарину Змеевичу, у него голова, «как куча сенная» (ст. 278).

В первой речи морского царя обращает на себя внимание фраза «Скажут мастер играть в гуселки яровчаты» (ст. 284). Эта фраза не случайна, ибо певец повторил ее спустя 11 лет. Она встречается и в других вариантах, независимых от сорокинского, что свидетельствует о ее традиционности. Фраза несомненно противоречит всей первой части былины А. П. Сорокина: морской царь, уже слышавший игру Садка, не может ссылаться на чьи-то слухи, а должен говорить о своем мнении; он не может встречать старого знакомого как незнакомца.

В этом противоречии эпизода встречи Садка с морским царем в подводном царстве с первой частью былины мы видим явственный след того, что первая часть былины, где Садко пленяет игрой морского царя на берегу Ильмень-озера и получает от него в дар сказочных рыбин, была домыслена значительно позже, чем было создано традиционное соединение сюжетов о споре Садка с Новгородом и о пребывании Садка в подводном царстве. И, как это часто бывает при контаминациях, противоречия между частями произведения не были полностью сняты. Кем была создана первая часть былины в сорокинском изводе, сказать невозможно, так как мы не располагаем контрольными записями аналогичных вариантов, независимых от сорокинского. Иные версии первой части былины, в том числе две версии, отмеченные также на Пудоге (Гильфердинг, I, № 2; здесь № 29), и записи на Пудоге былины «Садко» без первой части позволяют лишь утверждать, что первая часть сорокинского варианта представляет собой скорее всего индивидуальное творчество сильного сказителя, свободно владевшего большим запасом различных фольклорных произведений.

Эпитет «Можайский» в связи со святым Николой в контексте былины неуместен. На Руси культ Николая из Мир Ликийских в ряде районов как бы раздробился, сохранил или получил только одну функцию. Так, Никола Зарайский имел лишь функцию «спасателя на водах», Никола Можайский — «оберегателя града». В этой функции культ Николы Можайского был перенесен в Новгород не ранее середины XV в., незадолго до окончательного подчинения Новгорода Москве, а на Севере он, вероятно, стал известным еще позже[127]. Сказителям же, включая А. П. Сорокина, настоящая функция Николы Можайского явно была неизвестна. Певцы попросту отождествляли Николу Можайского с Николаем-чудотворцем, подменяли их.

Не следует видеть противоречие в том, Что женатый Садко соглашается жениться еще раз в подводном царстве. Если даже не замечать в этом отражения факта многоженства, бывшего нормой и среди славян, или следа наиболее древней формы сюжета (ср. индийские варианты), то согласие Садка жениться в подводном царстве нетрудно объяснить как немудреную хитрость, подсказанную Николой. Былинные или сказочные герои часто прибегают к хитрости ради достижения цели.

Условие «не творить блуд во синем море» (ст. 331 и сл.) встречается только в некоторых вариантах былины о Садке и не подтверждается известными быличками и сказками, где герой, напротив, охотно женится на родной или приемной дочери водяного, что не мешает ему вернуться в земной мир. Трудно сказать, характерно ли это условие по своему содержанию для языческих верований новгородцев: сходных параллелей нет. Возможно, оно специально придумано для былины и призвано отрицать норму сказки, как это допускал В. Я. Пропп.

Неясно, что представляют собой девушки подводного царства. Подобно большинству исполнителей былины «Садко», А. П. Сорокин не называет их дочерьми морского царя. Утверждения некоторых исследователей, будто девушки — это русалки или реки в девичьей ипостаси, подкрепляются лишь личными домыслами сказительницы М. Крюковой, постоянно переиначивавшей былины. Согласно фольклорной логике, в каждом царстве, естественно, имеются свои девушки, однако нет всеобщей нормы, определяющей, кем они должны быть по своему положению: царевнами, служанками или кем-то еще. Для исполнителей былины «Садко» также, наверное, не существовало заданной нормы, что и предопределило значительные колебания в осмыслении этих персонажей. В большинстве вариантов, как и у А. П. Сорокина, девушки подводного царства — поистине проходные персонажи, они только названы, но их образ не раскрыт. Здесь, как и в других случаях, отчасти виноваты и собиратели, которые не пытались расспрашивать исполнителей о персонажах былины.

В сорокинском тексте из всех девушек рекой оказывается одна Чернава. Под Новгородом реки с таким названием нет. Чернава в сорокинском тексте скорее всего вытеснила реку Волхов, если судить по аналогичному эпизоду во втором варианте из сборника Кирши Данилова (здесь № 42).

Певцу подводная избранница Садка представлялась красавицей, но это — явное следствие непонимания или переосмысления образа. Она не случайно названа Чернавой. А. П. Сорокину казалось, что это ее имя или «фамилия», как он сам сказал в 1871 г. На самом деле чернава — это служанка, выполняющая черную работу. В таком нарицательном значении образ девушки-чернавушки (чернавки) нередко встречается и в других эпических песнях, в том числе в былине «Василий Буслаевич», и в севернорусских сказках в записях вплоть до наших дней. Певец сохранил слово, но переиначил его смысл и связанный с ним образ.

В других вариантах былины подчеркивается, что Садко должен выбрать самую последнюю, самую некрасивую чернавушку среди девушек подводного царства, благодаря чему он и сможет вернуться в родной земной мир. Любопытно, что в сказках типа «Отдай то, чего дома не знаешь» (Андреев, № 313) иногда встречается сходное условие выбора, причем в вариантах, которые записывались вне районов бытования былины «Садко». Так, в сказке из южного Прибайкалья (Гуревич, № 11) герой первый раз должен выбрать из обращенных в кобылиц девушек ту, что «поплошее», а второй раз — выбрать из двенадцати платьев «помаранное». В украинской сказке (Афанасьев, 2, № 223) герой должен выбрать первый раз ту дочь водяного царя, на которую «нашлют всяких прыщей», а второй раз — выбрать по ее черному платью.

Выбор чернавушки связан с верованиями, впрочем довольно христианизированными, в двойственный, обманчивый характер лиц и предметов иного мира: то, что кажется земным людям красивым или вкусным, на деле является безобразным, ужасным или дрянным, и, наоборот, дурное и некрасивое в ином мире оборачивается подлинно прекрасным в своем мире.

28. Садке́. Печатается по тексту сб.: Гильфердинг, I, № 70. Записано А. Ф. Гильфердингом в 1871 г. от А. П. Сорокина. Повторная запись спустя 11 лет показывает, что сказитель твердо знал свой текст, и поэтому его нельзя считать импровизатором, создавшим уникальную первую часть былины. А. П. Сорокин не только сохранил основное содержание текста, но и стремился его расширить за счет различных уточнений и повторов. Так, в самом начале (ст. 5—6) он прямо говорит: гусельщик Садко жил тем, что спотешал купцов и бояр, веселил их на честных пирах. Аналогичным образом сказитель объяснил и то, чем Садко понравился водяному царю: он развеселил его гостей на пиру (ст. 59—61). С художественной точки зрения такое объяснение представляется более слабым, нежели очарованность морского царя «игрою нежною» в первой записи. Обращает на себя внимание употребление сказителем выражений «водяной царь» и «морской царь», последовательно примененных в разных частях былины. Неясно, тождественными ли были соответствующие персонажи для сказителя в 1871 г. Быть может, он почему-то решил их различать, пользуясь разными эпитетами. Судя по редким фиксациям XIX в., в некоторых местах России действительно старались различать разных водяных, рисуя трехстепенную иерархию: водяных, хозяев конкретных ручьев, рек и озер; водяных царей, правящих над водяными и обитающих лишь в немногих крупных водоемах, и морского царя, живущего в мировом океан-море. Различение А. П. Сорокиным водяных персонажей вполне согласовывалось бы с такими верованиями, но мы не знаем, бытовали ли они на Пудоге.

Если «водяной царь» и «морской царь» — разные персонажи, то их различением снимается противоречие между первой и третьей частями былины, о котором сказано в прим. к № 27. В этом случае не удивительно, что морской царь встречает Садка в подводном царстве как гусельщика, известного лишь понаслышке.

29. Са́дка купец новгородский, богатый гость. Печатается по записи из личного архива Ю. Смирнова (см. также Архив кафедры фольклора МГУ, 1957, пудожский маршрут, тетр. 1, № 9). Текст публикуется впервые. Записано С. Ожеговой, Ю. Новиковым и Ю. Смирновым в 1957 г. от Дарьи Филипповны Маташо́вой, 58 лет, неграмотной, слепой с детства, уроженки Отовозера, в д. Кри́вцы (восточная Пудога). В 20—30-х годах в д. Отовозеро, находившейся в юго-восточном углу Пудоги и к 1957 г. переставшей существовать, бытовала заметная эпическая традиция. Среди стариков, певших старины и рассказывавших сказки на деревенских сборищах, выделялся Степан Васильевич Полин, по прозвищу Мартыха («дед Мартышка», как его называла Д. Ф. Маташова). Умер он в 1931 г. примерно 55—60 лет отроду. От него-то, по ее словам, Д. Ф. Маташова и слышала «сказку» про Са́дку. Добрая и отзывчивая женщина, рассказчица охотно делилась с собирателями своими фольклорными знаниями, но недостаток опыта не позволил им как следует поработать с рассказчицей: необходимо было сделать еще хотя бы одну повторную запись и добиться пояснений рассказчицы по ходу текста.

Текст Д. Ф. Маташовой содержит все три сюжета. Внешне он сходен с сорокинским, однако уже как последующая эволюционная ступенька. Его особенность заключается в том, что Микола Можаньский с самого начала принимается опекать героя. Благодаря этому четко определяются две линии в поведении Садки. Первая — это линия Садки-язычника, которому нравится забавлять морского царя. О награде со стороны морского царя здесь не говорится, и тут, возможно, виноваты собиратели, не спросившие рассказчицу о том, как обогатился Садка. Выбери Садка окончательно этот путь, и он навсегда останется у морского царя.

Другая линия — линия Садки-христианина, послушно следующего приказам и советам Миколы Можаньского. Этим противопоставлением Садки-язычника и Садки-христианина и изначально активной ролью Николы Можайского текст Д. Ф. Маташовой эволюционно предшествует печорским вариантам, где роль Николы стала самодовлеющей (см. № 38—40). Садка навсегда отказывается играть в гуселки яровчаты, о чем говорится только у Д. Ф. Маташовой, но зато остается жить на земле, в богатстве и почете. В этом слышится отзвук отношения церкви, яростно осуждавшей гусляров и скоморохов, «бесовские пляски и игры».

В отличие от сорокинского и некоторых других вариантов чернавица тут превращается не в реку, а в большое толстое бревно. Этим «сказка» Д. Ф. Маташовой перекликается с быличками, в которых угощение водяного (лешего, черта), если его перекрестить, если на него взглянуть глазами христианина, оказывается дрянью.

30. Садко. Печатается по тексту сб.: Ончуков СС, № 90. Записано А. А. Шахматовым в 1884 г. от крестьянки Дмитриевны, 35 лет, в Кедрозеро Кондопожской вол. Петрозаводского у. Олонецкой губ.

Текст представляет собой контаминацию былички типа «Предание о Черном ручье» (Приложение II, № 1) с пересказом былины «Садко». Не способности гусляра (ср. № 27—29), не кормление воды хлебом-солью (ср. № 31), а посредничество между явной «водяной девкой» и ее братом, образы которых слабо раскрыты, послужило причиной обогащения молодца. Однако тут в золото и серебро превращается не обычная рыба (ср. № 31) и не чудесные три рыбины (ср. № 27, 28), даже не рыбья чешуя (Приложение II, № 2), а щепки и мусор. Этим текст Дмитриевны перекликается только с одним вариантом былины «Садко» (Гильфердинг, I, № 2) и с быличками о нечистой силе, в которых отбросы превращаются в аппетитную еду и приятные напитки, в деньги и драгоценности и, наоборот, еда, напитки, подаренные нечистью деньги превращаются в отбросы или в черепки, если человек вспомнит о своей христианской принадлежности (перекрестится, помянет бога и т. п.). Примечательно, что в этой части герой ни разу не назван по имени, чем подчеркивается контаминированный характер текста.

Пересказ былины содержит упоминание буквально в одной фразе второго сюжета о споре с новгородскими купцами и сжатое изложение третьего сюжета о пребывании Садка в подводном царстве. Любопытна зависимость морского царя от христианского бога: он тотчас прекращает пляску после того, как «с небес глас» велел усмириться. В связи с этим необходимость в появлении в подводном царстве христианского опекуна Садка отпала, что надо признать бесспорно поздним эволюционным сдвигом.

В духе сказки «Отдай то, чего дома не знаешь» (Андреев, № 313) здесь дан эпизод выбора невесты в подводном царстве. Но упоминание о том, что девушка, которая сама себя предлагает в жены, — «роду крещеного», видимо, заимствовано из быличек о женитьбе молодца на девице, проклятой родителями или похищенной нечистью (чаще лешим, реже — водяным, баенным или просто чертом).

31. Садко — богатый гость. Печатается по тексту сборника: Кирша Данилов, с. 184—189 (перепеч.: Киреевский, вып. 5, с. 47—53). Место записи неизвестно. Текст, по-видимому, не пелся, а диктовался, о чем свидетельствует сбитый ритм стихов, и на нем отразилось аканье записывавшего человека.

В тексте описаны первый и второй сюжеты былины «Садко». Представленная в нем версия уникальна почти во всех отношениях, в том числе и в лексическом. Особенно примечательно, что Садко тут не новгородец и не гусляр, а некий удалый молодец, двенадцать лет «гулявший» по Волге, в чем видится намек на то, что Садко отнесен к известной волжской вольнице XVI—XVII вв.: это, конечно, более поздняя характеристика образа, нежели в текстах А. П. Сорокина и Д. Ф. Маташовой.

Принесенная Садком жертва хлебом-солью Волге (ст. 7 и сл.) не имеет аналогов в иных вариантах былины, за исключением глухого упоминания во втором тексте из сборника Кирши Данилова (№ 42, ст. 50—51). Согласно пересказанной В. И. Далем истории об исцелении Ильи Муромца (место фиксации неизвестно), Илья перед отъездом из дома тоже «пустил корочку хлеба по Оке-реке за то, что поила и кормила его» (Киреевский, вып. 1, с. XXXIII).

Обычай кормления воды (реки, озера) хлебом весьма спорадически отмечался на территории расселения восточных славян. Всего нам известно не более десятка случаев фиксации[128], причем лишь однажды, в 1937 г. — как раз в связи с былиной «Садко» — осознанный, но не вполне последовательный опрос на выявление этого обычая проводила Р. С. Липец на Зимнем берегу Белого моря и некоторых других местах Архангельской обл. (ГЛМ, инв. № 240, п. 76, № 47; п. 90, № 20 и др.). Чаще этот обычай отмечался там, где славяне издавна жили вперемежку с финно-уграми. У пермяков, удмуртов, чувашей и, видимо, у всех поволжских финнов обычай кормления воды хлебом, судя по этнографическим описаниям, еще в начале XX в. бытовал значительно активнее, чем у русских. Впрочем, происхождение обычая неясно. Наряду с кормлением воды (или водяного) хлебом бытовали и другие формы жертвоприношений, причем в тех же местах, где отмечалось и кормление хлебом.

В тексте Кирши Данилова персонифицируются, выступают как люди река Волга и ее брат Ильмень-озеро. Такая персонификация, с нашей точки зрения, выглядит эволюционно более ранним явлением, нежели образ водяного, уже вполне отделившийся от водной стихии, которая стала для него только средой обитания, а не его подлинной сущностью и первой ипостасью.

Мотив превращения подаренной Ильмень-озером рыбы в серебро и золото здесь также, видимо, подан в более ранней эволюционной форме, нежели в других текстах (ср. последовательно: Приложение II, № 2; № 30, 27—28).

Явной несуразностью кажется то, что Садко, получив богатство от Ильмень-озера, приносит затем жертвы не озеру, а христианскому богу: после каждой удачной скупки товаров он, никем тут не вынуждаемый, строит церковь, вместо того чтобы отблагодарить своего волшебного покровителя. Двойственность положения Садка, язычника и христианина, здесь особенно противоречива.

32. Садко. Печатается по тексту сб.: Марков, № 21. Записано А. В. Марковым в 1899 г. от Аграфены Матвеевны Крюковой, 45 лет, в д. Нижняя Зимняя Золотица на Зимнем берегу Белого моря.

Текст А. М. Крюковой, содержащий все три сюжета, не подтверждается другими записями былины на Зимнем берегу (ср. Марков, № 95; Марков — Маслов — Богословский, I, № 17) и ее реминисценцией на Терском берегу (БН и НЗ, № 92). Очевидно, певица пользовалась каким-то внешним источником. Им для нее оказался вариант А. П. Сорокина. Известно, что в доме Крюковых имелась хрестоматия Оксенова «Народная поэзия» (СПб., 1898), включавшая и сорокинский текст (с. 112 и сл.). Привлекалось ли это переиздание или иная перепечатка в школьном учебнике, в другом популярном издании, но факт заимствования несомненен. Однако А. М. Крюкова, как это ей свойственно и в других случаях, использовала сорокинский вариант неформально. Она взяла его за основу своего текста, а оформила свой текст путем использования мотивов из других фольклорных произведений.

Пожалуй, наиболее оригинален у А. М. Крюковой образ царицы Белорыбицы. Выражение «царица Белорыбица» действительно звучно и емко. Но само слово «белорыбица» на Севере не употребляется. Рыбу этого вида там называют прибалтийско-финским словом «нельма», и никому из русских на Севере не придет в голову назвать реальную нельму «царицей», опоэтизировать ее, отдав ей предпочтение перед лососями или стерлядью. Певица, наверное, сама удивилась бы, если бы ей объяснили, что белорыбица — это всего-навсего нельма, а скажем, не семга-серебрянка, только что зашедшая с моря в реку, вся в звездах, по бокам — тонкие полоски цвета ранней утренней зари.

Слово «белорыбица» — поволжское. Оно встречается в поволжских песнях (в частности, в свадебных величальных) и в известной сказке о Ерше Ершовиче сыне Щетинникове (Андреев, № 254*), лубочные и иные списки которой широко распространялись по всей России уже с XVII в. А. М. Крюкова, по всей вероятности, слышала эту сказку с упоминанием среди прочих рыб белорыбицы, запомнила слово, не зная его значения, и на его основе создала свой образ царицы Белорыбицы.

Он у А. М. Крюковой вытеснил образ морского царя в первой части былины, и таким образом оказалась устраненной нелогичность, отмеченная выше в варианте А. П. Сорокина, где морской царь в своем царстве встречает Садка как незнакомца, известного своей игрой на гуслях лишь понаслышке.

Сказочные рыбины с золотыми перьями у А. М. Крюковой превратились в золотых рыбинок, причем в оценке купцами (ст. 21—24) певица применила цитату из величальной песни, неоднократно записывавшейся на Зимнем берегу (см. Приложение II, № 5).

В описании того, как Садко расхаживает по кораблю (ст. 35—39), использовано типическое место, обычно встречающееся в северо-восточных вариантах былины «Дунай (Женитьба князя Владимира)», в том числе и в варианте, записанном от самой А. М. Крюковой (Марков, № 9, с. 78).

При описании выбора невесты певица воспользовалась знанием сказки «Отдай то, чего дома не знаешь», где, как правило, постоянно применяется мотив совершенной одинаковости (схожести) девушек, из числа которых герой должен обнаружить именно свою помощницу, уже пообещавшую выйти за него замуж. Даже представление о том, что мать избранницы — родом со святой Руси, по-видимому, не является сугубо личным домыслом певицы, а скорее всего восходит к местной версии упомянутой сказки, что подтверждается независимой записью на Терском берегу (Балашов, № 44), откуда А. М. Крюкова переселилась на Зимний берег. В свою очередь представление о христианском или русском происхождении девушки-избранницы восходит к очень популярным на Севере быличкам о женитьбе деревенского молодца на девушке, унесенной водяным или лешим (Андреев, № 813 А). Эти былички записывались и в Поморье.

От местной версии названной сказки и от былички идет и эпизод благополучного возвращения Садка с женой и с приданым на Русь. Певица отдала предпочтение не былинной, а сказочной трактовке.

33. Садке. Печатается по тексту сб.: Рыбников, I, № 54. Записано П. Н. Рыбниковым в мае 1860 г. на Шуй-наволоке, в 12 верстах от Петрозаводска, от Леонтия Богданова, «лет 70-и с хвостиком», крестьянина д. Середка Кижской вол. (Заонежье). Л. Богданов был первым сказителем, которого, наконец, встретил и неожиданно для себя услышал П. Н. Рыбников после долгих поисков (рассказ об этом см. там же, с. LXIX — LXX). Тотчас после этой встречи Л. Богданов стал для собирателя главным помощником: он разыскивал других сказителей (в частности, он привел гордого Т. Г. Рябинина), убеждал их не опасаться «чиновника» и петь ему старины. Такая помощь, как известно всем собирателям, — бесценна, ибо без «своего» человека среди местного населения подчас ничто не помогает завоевать доверие фольклорных исполнителей.

Текст Л. Богданова содержит второй и третий сюжеты. О споре Садка с купцами и скупке товаров сам певец, вероятно, и не слышал, иначе он счел бы своим долгом спеть и об этом. Многие эпизоды его текста описаны деловито и скупо, что свидетельствует об определенном стиле.

Нехарактерное для былины описание кораблей (ст. 42—43) скорее всего перенесено из популярной в Заонежье былины «Соловей Будимирович». Оно встречается также в былине о Соколе-корабле. В описании игры Садка на гуслях (ст. 71—72) в несколько измененном виде применено типическое место из былины «Добрыня и Алеша».

В стиле быличек дана мотивировка вызова Садка в подводное царство: для свадьбы водянику понадобился отменный музыкант.

Во сне Садку является советчиком загадочный «старчище незнай собою». К сожалению, собиратель не спросил у певца, кого он имел в виду: под анонимным старчищем совсем не обязательно мог подразумеваться Никола. Здесь следует вспомнить об очень похожих стариках и старухах, постоянно выступающих в роли советчиков и помощников героя волшебных сказок. Они-то, видимо, и послужили прообразом для создания аналогичного персонажа в былине «Садко», о чем, наверное, свидетельствует текст Л. Богданова. И только позже, по мере отождествления христианства с родным земным миром, советчик Садка приобрел христианский облик.

Садко у Л. Богданова открыто повторяет водянику слова старчища о том, почему он не хочет играть. И водяник тут не гневается, а спокойно отправляет героя на корабль. Так оказалась ненужной женитьба Садка в подводном царстве.

Спокойное отношение водяника к Садку, видимо, не было домыслено самим певцом, если судить по его быличкам о водянике, пересказанным собирателем: «Водяник — высокий, здоровенный мужик; с лица он черен, голова у него как сенная копна»[129]. Под водой у водяников есть целые царства; в морях и больших озерах построены города из богатых палат; в малых озерах — села и «особливые хоромины». Жители этих подводных поселений совсем не такого незлобивого характера, как лесовики (лешие). Во-первых, они, пользуясь малейшей оплошностью, хватают «крещеных»[130] с лодок или во время купанья, особенно девок, и топят их; во-вторых, ходят к заклятым женщинам. — Прочитав на лице моем некоторое сомнение в последнем обстоятельстве, Леонтий Богданов предложил, при первой поездке по Кижам, свезти меня к одной бабе, к которой и о сю пору похаживают водяники...» (Рыбников, III, с. 193—194).

К сожалению, ни сам П. Н. Рыбников, ни последующие собиратели при записи былины о Садке обычно не спрашивали исполнителей о том, каким им представляется водяной и среда его действий, иными словами, не пытались раскрыть круг верований, без которых эта былина не могла бы дожить почти до наших дней.

34. Садко купец, богатый гость. Печатается по тексту сб.: Рыбников, II, № 107. Записано П. Н. Рыбниковым в 1862 г. от карела Василия Лазарева, крестьянина д. Кя́меница Повенецкого у. Олонецкой губ.

Судя по начальным стихам былины, певец считал Садка чужаком в Новгороде. В этом его вариант совпадает с первым текстом из сборника Кирши Данилова (см. выше, № 31).

Термин «Поддонный царь» раскрывается лишь с учетом представлений, отложившихся в карельской сказке типа «Три добрых совета» (Андреев, № 910 В), в которой героя тоже опускают на дно моря: «Когда пришел на дно моря, тут открылась дверь на дне моря...»[131]. Таким образом, согласно этим представлениям, хозяин моря живет не на самом дне, а под дном, чем и возможно объяснить странное на первый взгляд выражение «Поддонный царь». Впрочем, сам В. Лазарев помещает белокаменную палату Поддонного царя, видимо, все же на дне (см. ст. 129 и сл.), что свидетельствует о непричастности певца к созданию термина.

По незнанию певец отождествил с гуслями «камочку сибирскую да заморскую» (ст. 121—124), т. е. цветную, расписанную узорами шелковую ткань.

Эпизод, в котором Садко разрешает спор о том, что дороже на Руси, перенесен из сказки «Три добрых совета». Текст В. Лазарева в этом отношении — одна из самых ранних записей, испытавшая влияние сходного сказочного сюжета. Эпизод разрешения спора сильно потеснил эпизод игры на гуслях. Поэтому желание царя получить к себе искусного гусляра здесь оказалось затушеванным, опущена даже просьба или приказ царя сыграть на гуслях.

Певец по традиции упоминает о том, что Садко опускается на дно с образом Миколы-угодника. Больше того, он заставляет Садка сказать об этом подводному владыке. Но Микола-угодник не стал тут советчиком у Садка. Причину этого мы видим как раз во включении в былину сказочного спора между царем и царицей. Садко разрешил спор в пользу Поддонной царицы, и, хотя певец об этом прямо не сказал (ср. № 35), только такое разрешение спора могло расположить царицу к Садку и выступить в роли благосклонной советчицы, что несомненно заимствовано также из сказки «Три добрых совета». Так Микола-угодник оказался ненужным. Певец предпочел сказочную фабулу, нежели прямое противопоставление христианского начала языческому.

35. Садке́. Печатается по тексту сб.: Соколов — Чичеров, № 91. Записано Б. М. Соколовым, В. И. Чичеровым и В. И. Яковлевой в 1928 г. от Федора Андреевича Конашкова, 68 лет, неграмотного, крестьянина д. Семеново в низовье р. Во́длы, которое местными жителями называется Ша́лой (Пудога). Для новгородцев Шала служила важным опорным пунктом на пути с Онежского озера вверх по р. Водле до притока р. Мышьи Черева́, откуда совершался короткий волок на р. По́чу, впадающую в Ке́нозеро. Новгородцы появились здесь, быть может, уже в XI в. и использовали этот путь до конца XV в. Естественно, что вслед за ушкуйниками и купцами сюда пробирались крестьяне, постепенно заселявшие и осваивавшие новые земли.

В тексте Ф. А. Конашкова отразилось традиционное соединение второго и третьего сюжетов в той же версии, что и варианты, записанные ранее П. Н. Рыбниковым в Заонежье и близ Повенца.

Как и в помещенных выше № 31 и 34, Садке выступает в Новгороде приезжим чужаком. Больше того, певец назвал его купцом из «Индеи богатой». Выражение «Индия богатая» попало в русский фольклор — былины о Волхе Всеславьевиче, Дюке Степановиче и Василии Буслаевиче, сказки, лубок — через переводные произведения, встречающиеся в церковной литературе (Четьях-Минеях и др.)[132], и сугубо фантастически истолковывалось в фольклоре.

Общеизвестная Волга-река здесь явно заменила р. Волхов. Эта подмена неизвестного созвучным известным побуждает предполагать, что и в первом тексте из сборника Кирши Данилова (выше, № 34) произошла аналогичная подмена, благодаря которой вариант получил оригинальную разработку мотивов, описывающих посредничество «волжского сура» Садка между Волгой и ее братом Ильмень-озером.

Только у Ф. А. Конашкова говорится о том, что Садко пытается вместо себя спустить в море «одного матроса» (ст. 49—50). Несколько лет спустя сказитель уточнил: «И от воды отдымават» матроса (запись 1937 г.); «Как вода матроса не приняла» (запись 1938 г.)[133].

Вызов Садка к морскому царю тут также мотивирован необходимостью разрешить заимствованный из сказки «Три добрых совета» спор о том, что дороже на Руси. Прямо подчеркивается выигрыш спора морской царицей, которой на радостях захотелось плясать (это четче заметно по записям 1937—1938 гг.), чем единственно и обусловлена здесь игра Садка на гуслях.

Как и в упоминавшемся варианте из сборника Кирши Данилова, Садко видит Николая-чудотворца наяву, а не во сне. Певец ограничился однократным вмешательством чудотворца и совершенно опустил эпизоды, описывающие выбор невесты и женитьбу героя.

Алогичным представляется возвращение Садка в Киев, а не в его родную «Индею богатую». Упоминание Киева вызвано влиянием известных певцу былин так называемого «Владимирова цикла».

Ф. А. Конашков — единственный сказитель, от которого былину «Садко» записывали четыре раза: помимо упомянутых записей 1937 и 1938 гг., начало текста было записано в 1940 г. на диск (хранится в Фонограммархиве ИРЛИ). Его текст довольно устойчив по содержанию. При последующих исполнениях на запись сказитель прибегал лишь к некоторым уточнениям. Однако стихи его неповторимы, певец каждый раз их строил по-новому, переставлял слова и выражения. При чтении его вариантов былины создается впечатление, что они насыщены прозаизмами, что их ритм и стих сбиты, но, как мы сами убедились, — это ложное впечатление. Прослушанная запись на диске убеждает в том, что Ф. А. Конашков отлично знал распев («мотив», как он сам говорил) и все детали содержания. Это позволяло ему каждый раз не механически повторять, а свободно воссоздавать текст. При пении прозаизмы скрадываются и исчезают в четком и плотном ритме.

36. Садко. Печатается по тексту сб.: Гильфердинг, II, № 174. Записано А. Ф. Гильфердингом в 1871 г. от Федора Никитина, примерно 45 лет, крестьянина с Карельского острова на Выгозере. Сам сказитель говорил, что он усвоил свой репертуар на Карельском берегу Белого моря.

Текст содержит традиционное соединение второго и третьего сюжетов, поданных, однако, местами очень своеобразно.

Из варианта Ф. Никитина нельзя узнать, был ли Садко новгородцем. Начало текста (ст. 1—3), наверное, перенесено из былины «Иван Гостиный сын». Только тут Садко проигрывает спор с Новгородом потому, что не смог откупить пресного молока (ст. 11—13): в этом видится насмешка над хвастуном.

В отличие от других вариантов Садко бежит из города, не желая платить за проигрыш своей буйной головой. И лишь здесь вдруг появляется загадочный новгородский князь, возможно, опять-таки под влиянием былины «Иван Гостиный сын» или других былин «Владимирова цикла». Князь посылает погоню. Спасаясь от нее, Садко сам вынужден броситься в море, при этом он, однако, не забывает захватить гусли, как этого требует традиционное изложение сюжета.

Советчицей Садка в подводном царстве оказалась богородица. И только в этом отношении былина Ф. Никитина совпадает с единственной записью на Карельском берегу (см. № 45). Примечателен совет богородицы не брать в дар от поддонного князя злато-серебро и драгоценные каменья. По смыслу он противоположен ситуации в сказке «В подводном царстве» (Андреев, № 677), где герой охотно принимает от водяного царя золото или драгоценные камни. Зато он совпадает с нормой быличек о водяных (леших, чертях), в которых подаренные человеку деньги превращаются в черепки, и, наоборот, подаренные черепки (угли и др.) превращаются в деньги. Совет богородицы, таким образом, представляет собой предостережение, напоминание об обманчивости даров поддонного князя. Своим подтекстом совет богородицы схож и с теми вариантами былины «Садко», где водяной одаривает Садка мусором и щепками, превращающимися затем в деньги (Гильфердинг, I, № 2; здесь № 30).

Двойственность подводного мира проявляется и в образе девицы, которую должен взять в жены Садко: та, коей нет хуже и чернее, оказывается своей рекой.

37. Сотко. Печатается по тексту сб.: Марков, № 95. Записано А. В. Марковым в 1899 г. от Федора Тимофеевича Пономарева, 70 лет, неграмотного, в д. Верхняя Зимняя Золотица на Зимнем берегу Белого моря. Впервые от сказителя записывал старины его приятель священник И. Розанов в 70-х годах XIX в. (Ефименко, с. 10—25), но записи «Сотка» среди них нет. А. В. Марков отметил, что Ф. Т. Пономарев знал не менее 14 старин, однако сам записал только шесть текстов. Таким образом, репертуар сказителя не был записан полностью. Между тем его тексты очень важны как проявление подлинной эпической традиции Зимнего берега, свободной от книжных заимствований и чрезмерных индивидуальных домыслов.

По словам сказителя, его старина «поется особенным веселым напевом», напоминающим мелодию песни «Ах вы, сени, мои сени». Это замечание, приведенное А. В. Марковым, свидетельствует о том, что собиратель записывал былину не с голоса, а иод диктовку.

Текст содержит традиционное соединение второго и третьего сюжетов в той же версии, что и олонецкие варианты. Вместе с тем в нем обнаруживаются и отличия, обусловленные длительным независимым бытованием. Выражение «Во ини́ гради» (ст. 2), как справедливо заметил собиратель, заменило здесь выражение «Во Нови-гради»: певец (или его предшественник) принял название города за эпитет и прилагательное «новой» заменил тождественным в его говоре по значению словом «иной». Судя по началу текста (ст. 15—16), Ф. Т. Пономарев считал Сотка приезжим купцом.

Любопытен эпизод, в котором дружина скачет в море и проверяет, на чем стоит их корабль (в других вариантах средством проверки служат щупы). Так особенно подчеркивается волшебный характер силы, остановившей корабль. Этим текст перекликается с зырянскими преданиями о жреце и вожде (паме) Шипиче: он одним коротким приказом «Лодка, стой!» останавливал суда[134].

У Ф. Т. Пономарева совершенно отсутствует тема Садка-гусляра. Поэтому внешне нелогичным кажется желание морского царя увидеть Сотка и предложить ему взять себе суженую в подводном царстве.

Примечателен образ бабушки, сидящей за «зыбой» (люлькой). Она заменила собой христианский персонаж. Ее образ заимствован из быличек и сказок, описывающих вынужденное пребывание человека у лешего (черта и др.), где такая старушка иногда прямо названа русской, давно похищенной лешим, чем и мотивируется ее помощь соотечественнику. Так у Ф. Т. Пономарева получился поворот от христианского разрешения конфликта к сказочному.

38. Садко. Печатается по тексту сб.: Ончуков ПБ, № 90. Записано И. Е. Ончуковым в 1902 г. от Павла Григорьевича Маркова, 76 лет, в д. Бедовая Пустозерской вол. на нижней Печоре.

В тексте представлено традиционное соединение второго и третьего сюжетов, под вергшихся, однако, некоторой переработке, характерной только для печорской традиции. Текст П. Г. Маркова — самый полный печорский вариант, свободный от книжного влияния. В нем сразу же обращает на себя внимание зачин (ст. 2—10), перенесенный сюда из былины «Дунай (Женитьба князя Владимира)».

Примечателен образ «попа, отца духовного». Он, по всей вероятности, развился из простого упоминания: ср. тексты А. П. Сорокина (№ 27—28), где упоминаются «настоятели новгородские» как представители города. Сомнительно, чтобы образ попа создал сам П. Г. Марков, ибо он присутствует еще в одной и независимой записи (№ 39). В низовье Печоры были, наверное, и более сильные певцы. Будучи староверами, они не видели в купцах своих врагов: вся Печора вплоть до революции очень сильно зависела в подвозе товаров от чердынских купцов, приезд которых воспринимался как праздник. Зато попы, постоянно навязываемые царским правительством, были для староверов сущей бедой. Этими реальными обстоятельствами жизни печорских староверов мы склонны объяснять появление в былине образа коварного попа, вытеснившего собой «благодетельных» купцов.

Несомненно переосмыслен эпитет Николы Можайского. Он стал Всеможойским, т. е. всемогущим. Говоря на местном диалекте, он все «можот»[135]. Любопытна молитва Садка, обращенная к Николе (ст. 48—54). Молитва становится устным договором. И Никола тотчас отвечает на молитву тем, что в течение месяца (!) усердно пополняет золотую казну Садка. Налицо явное чудо, формально христианизированное, но по существу откровенно языческое. Точно так же обращались к своим идолам язычники в незапамятные времена, заключая аналогичный устный договор, и в ответ, как им представлялось, благосклонные боги умножали число промысловых зверей и птиц, заботились об урожае. Печорские же сказители жили в эпоху, когда деньги стали всеобщим эквивалентом, и у них требования натуры от тех, кому они поклонялись, заменились желанием иметь бесконечный поток денег.

Гуслярские способности Садка в этом тексте забыты. О них напоминают две фразы в эпизоде, когда Садко вынужден спуститься в море. «Вы дайте-ко мне в руки веселышко», — просит Садко (ст. 116). Здесь веселышко, столь же привычное на Печоре, как ложка или топор, заменило непонятные «гуселышки»[136].

Угроза царища Поддонища проглотить или огнем сжечь Садка является перенесением. П. Г. Марков перенес это типическое место из своей былины «Олеша Попович, Еким паробок и Тугарин» (Ончуков ПБ, с. 337).

Образ «жоны староматерой», подающей Садку совет о выборе невесты в подводном царстве, служит для нас намеком на опущенные в этом тексте подробности. По-видимому, Садко опускался на дно с иконами богородицы и Николы (ср. № 45), чем и можно объяснить явление во сне богородицы, понятой здесь только как «жоны староматерой»: в русском фольклоре христианские персонажи обычно появляются в ипостаси седых, «староматерых» людей.

39. Садко. Печатается по тексту сб.: Ончуков ПБ, № 75. Записано Н. Е. Ончуковым в 1902 г. от Николая Петровича Шалькова, слепого старика старше 80 лет, в д. Великая Ви́ска Пустозерской вол. на нижней Печоре. В тексте отражена местная обработка традиционного соединения второго и третьего сюжетов.

Начало былины (ст. 1—3) перефразирует начальные стихи былины «Бой Добрыни с Ильей Муромцем». Здесь уже уточняется имя коварного попа: им оказывается ростовский поп Леонтий, который в былинах об Алеше Поповиче считается его отцом.

Волга-река тут тоже заменила р. Волхов.

Хотя П. Г. Марков (см. № 38) и Н. П. Шальков жили в соседних деревнях одной волости, в их вариантах заметно различается роль Николы. В тексте Н. П. Шалькова роль его патрона становится внушительнее, причем — и это характерно для всех печорских вариантов, в отличие от олонецких, — сам Никола как персонаж непосредственно не выступает и не произносит ни одного слова. Он все время остается за кулисами, направляя действия участников событий.

Садко заключает устный договор с Николой и вскоре убеждается, что Никола согласился с договором, принявшись умножать казну Садка. Но Садко в хлопотах по перевозке и продаже товаров позабыл построить Николе соборную церковь, и нарушение договора (а не воля морского царя) привело к остановке кораблей в море. Никола намерен наказать «виноватого»: парадоксальным исполнителем его воли выступает морской царь. Сам Садко быстро осознает, что именно ему надо идти в море, ибо он не исполнил обет Николе (ст. 78—80). Все кажется зловещим: огненная шлюпка с загадочными гребцами везет «виноватого» к огненному столбу (детали, явно домысленные на Печоре). Страшная смерть, казалось бы, ожидает Садка. И вдруг происходит резкий сюжетный поворот. Морской царь, позабыв о требовании «виноватого», предлагает Садку сыграть с ним в шахматы (излюбленное предложение иноземного царя в русских былинах, являющееся здесь перенесением) и, не дожидаясь ответа, требует, чтобы Садко его развеселил. Создателям этого варианта, таким образом, не хватило изобретательности и последовательности. Во встрече Садка с морским царем они предпочли держаться традиционного изложения. Больше того, Садко тут сам, без совета Николы или кого-либо еще, догадывается о том, что он своей игрой содействует потоплению кораблей (ст. 107—109), и портит гусли.

Эпизод, в котором морской царь выбрасывает Садка из своего терема, пожалуй, не является личным домыслом печорских певцов. Он созвучен со скупым пересказом, записанным на Пудоге (№ 46), и с быличкой «Парень у водяного» (Приложение II, № 3). В тексте Н. П. Шалькова, как и в этой быличке, оказывается, что Садко провел в подводном царстве долгий срок, ему самому показавшийся коротким.

40. Садок. Печатается по тексту сб.: Ончуков ПБ, № 10. Записано Н. Е. Ончуковым в 1902 г. от Анкудина Ефимовича Осташо́ва, 78 лет в д. Замежное (За́мег) на р. Пи́жме, левом притоке Печоры, впадающем в нее близ Усть-Ци́льмы. А. Е. Осташов добрых два десятка лет ходил на че́рдынских судах по всей Печоре и, видимо, в ее низовье усвоил былину о Садке: в эволюционном отношении его текст является последующим звеном нижнепечорских вариантов. Он отрекся от старообрядчества и принял православие («чрезвычайно редкий случай на Печоре», как отмечал собиратель). Этот переход в православие, совершенный сказителем, судя по всему, истово и с жаром, определил направленность его старин.

Из всех печорских певцов только у А. Е. Осташова в былине о Садке выступает «мать божья церковь» как персонифицированный образ православия. Спор Садка с попом происходит у церкви, тотчас после Воскресенской обедни. В церкви Садок обещает безымянным святителям построить новую церковь, если ему будет оказана помощь. Остановка корабля в море показана здесь как проверка православных чувств Садка. Стоило ему опустить в море для бога сундук с золотой казной, как проверка закончилась. Христианскому богу тут оказалось достаточным получить сундук с казной, тогда как в ранних вариантах былины морской царь пренебрегает казной ради того, чтобы получить нужного человека. В этом — предел «православной» трактовки А. Е. Осташова.

Роль Николы тут минимальна: Садок лишь препоручает ему «понести» для бога сундук с казной. Необходимость во встрече с подводным царем, становившаяся лишней уже у Н. П. Шалькова (№ 39), отпала полностью. Для новообращенного православного даже упоминание подводного царя, наверное, могло быть чем-то еретическим.

41. Садко. Печатается по тексту сб.: Григорьев, II, № 24 (236). Записано А. Д. Григорьевым в 1901 г. от Егора Дмитриевича Садкова, примерно 60 лет, в д. Не́мнюга, на одноименном правом притоке р. Ку́лой в нижнем течении. Публикуемый текст собиратель сопроводил замечанием: «Старину о Садке Е. Д. Садков считал своим долгом знать в виду носимой им самим фамилии» (там же, с. 190).

В тексте Е. Д. Садкова отражен второй сюжет и частично третий. По характеру версии он близок к печорским записям, а своим началом (хвастовство в царевом кабаке) — с донскими вариантами.

Центральная роль в старине отведена загадочному «стару матеру человеку». Неясно, кого подразумевал под ним певец, а собиратель его об этом не спросил. Судя по содержанию, это мог быть христианский бог (пречистый Спас) или святой Никола. Однако христианскому персонажу здесь отведена роль сказочного чудесного помощника: в обмен за обещание поставить церковь он указывает герою, где можно найти клады подземельные (ср. № 38—39) и тем решить спор с Новгородом в свою пользу. Таким ходом повествования, не встречающимся в других вариантах былины, текст получил сюжетное завершение. История о пребывании героя в подводном царстве тут оказалась излишней.

42. Садков корабль стал на море. Печатается по тексту сб.: Кирша Данилов, с. 230—235 (= Киреевский, вып. 5, с. 41—47). Место записи неизвестно. Текст записан лучше, нежели первый вариант из этого же сборника (см. выше, № 31), быть может, даже с голоса, но и на нем сказалось влияние аканья записывавшего человека. Он содержит только третий сюжет. Подобно первому варианту из этого сборника, текст тоже, по-видимому, прошел через поволжскую редакцию и потому отличается от северных записей трактовкой некоторых эпизодов. В нем имеется поволжская лексика (слова «ярыжки», «бусы» и др.), не характерная для эпической традиции Русского Севера.

Необычна жеребьевка, в ходе которой Садко бросает в воду то хмелевое перо (видимо, лист), то булатную палицу. Таким образом перефразируется одна из славянских фольклорных формул невозможного. Самая ранняя и наиболее краткая фиксация этой формулы запечатлена на страницах «Повести временных лет» под 985 г. Там она вложена в уста волжских болгар (тюрок), поклявшихся при заключении мира с князем Владимиром: «Толи не будет межю нами мира, оли камень почнеть плавати, а хмель почнеть тонути»[137]. В фольклорных текстах эта формула невозможного обычно перефразируется. Так, в одной словацкой песне балладного типа молодой пан предлагает девушке пустить перо[138] по воде: если оно пойдет ко дну, пан возьмет девушку замуж. Та пускает перо, умоляет перо пойти ко дну, но оно не тонет. Тогда пан советует пустить по воде камень: если камень поплывет, то девушке быть хозяйкой в его доме. Девушка, наконец, догадалась, что пан просто насмехается над ней...[139]

Возвращаясь к комментируемому тексту, отметим ту странность, что певец отправил Садка плыть по морю на золотой «ша́хмотнице» (шахматной доске).

Только в этом тексте встреча Садка с морским царем происходит не в подводном царстве, а где-то на берегу, в огромной избе. Выше отмечалась перекличка этого момента повествования с эпизодом плавания к чудесному острову в карельском пересказе былины. Вместе с тем нельзя исключать и другое: певец, видимо, уже не верил в то, что человек под водой может себя чувствовать так же, как и на земле.

В отличие от первого варианта из этого же сборника в нем Садко — гусляр и, похоже, новгородец, а не пришлый человек. Он не знает покровительства Волги-реки и Ильмень-озера. Певец этого текста знает Волх-реку и море Хвалынское (Каспийское). Поэтому нам кажется, что оба текста из сборника Кирши Данилова нельзя приписать одному певцу, хотя они и прошли через одну промежуточную область бытования — Поволжье.

43. Садко богатый купец. Печатается по тексту сб.: БН и НЗ, № 95. Записано В. Г. Таном-Богоразом в 1895 г. от Михаила Соковикова, по прозвищу Кулдарь, в д. Коретово на нижней Колыме. По нашему мнению, собиратель работал с М. Соковиковым сугубо как регистратор, поэтому мы ничего не знаем ни о предшественниках сказителя, ни о его отношении к собственным текстам, ни о характере тогдашней традиции колымских казаков.

Текст содержит частично третий сюжет и по своему характеру близок ко второму варианту из сборника Кирши Данилова (ср. с № 42), точнее, он похож на его позднюю передачу. Видное место тут занял мотив написания предсмертного завещания Садка, причем добавлена алогичная фраза, недопустимая для олонецкого певца: «И так скоро писали, прошли три года». Большей части третьего сюжета М. Соковиков не передал, а может быть, и не захотел сказывать. У него Садко играет на гуслях, плавая на плахе, но не тешит игрой морского царя. Осталось неясным, кто подал Садку совет о выборе невесты. Конец былины вовсе отсутствует.

44. Садко. Печатается по тексту публикации: Шуб, с. 230—231. Записано в 1946 г. «со слов» (т. е. под диктовку) Федора Митрофановича Галыжинского, 1889 г. рожд., в с. Федоровском в низовье р. Индигирки (Якутия). Говоря об условиях бытования эпической традиции среди русских старожилов Индигирки, Т. А. Шуб писал: «Былинным чудесам, сказочным перевоплощениям, даже явным нелепицам здесь еще благоговейно верят, если уже не как ныне существующему, то как несомненно существовавшему. Этим чудесным все полно вокруг: и «сушетка» за печкой, и «шендушной» в тундре, и «хожайка» в воде. Зная былину о Садко, ее предпочитают, однако, не петь, будучи уверенными в том, что это вызовет «погоду», «приведет к несчастью» (там же, с. 211). Такое поверие в связи с былиной «Садко», вероятно, сложилось уже в Русском Устье Индигирки. Оно обусловлено табуированием имен «хозяев воды», запрещением всуе упоминать их, чтобы не вызвать их появления и гнева. Индигирское поверие в сущности отрицает саму идею создания былины о Садке и исключает ее бытование.

Вместе с тем в сообщении Т. А. Шуба привлекает упоминание «хожайки» (хозяйки) воды. В каком отношении по верованиям индигирцев она стояла с былинным морским царем, собиратель, к сожалению, ничего не говорит. Напомним, что в карельских рунах постоянно говорится о хозяйке, а не о хозяине воды. Женский образ «хозяев» окружающего мира (воды, земли) вообще характерен для финно-угорских народов.

По своему характеру индигирские тексты о Садке, включая публикуемый, отражают третий сюжет, причем в той же версии, что и нижнеколымский вариант (№ 43). Они также выглядят поздним эволюционным звеном текстов типа «Садков корабль стал на море» из сборника Кирши Данилова (№ 42). По-видимому, носители этих текстов, уйдя из Поволжья и побывав на уральских заводах Демидова (где, по преданию, был составлен сборник Кирши Данилова), двинулись затем в Сибирь, причем кое-кому из них удалось прижиться на Индигирке и Колыме (известно, что русские жители этих мест общались между собой). Скорее всего, это были казаки, о чем свидетельствует казачий характер многих текстов из сборника Кирши Данилова и часть индигирских и колымских записей.

В индигирском тексте пребывание Садка подается как сновидение (см. об этом в прим. к № 27), причем после ст. 66 исполнитель, видимо, просто предпочел уйти от пересказа, руководствуясь приведенным выше поверием. Собиратель же не смог добиться от него хотя бы краткого изложения опущенных эпизодов.

45. Сотко. Печатается по тексту публикации: Смирнов Ю. И. Эпические песни Карельского берега Белого моря по записям А. В. Маркова. — РФ, 1976, т. XVI, с. 134. Записано А. В. Марковым в 1909 г. от Ивана Матвеевича Мяхнина, 43 лет, в д. Гри́дино По́ньгомской вол. Ке́мского у. Архангельской губ. И. М. Мяхнин является самым крупным известным сказителем Карельского берега: в 1905 и 1909 гг. А. В. Марков записал от него 13 былин и ранних исторических песен, включая редчайшего «Щелкана Задудентьевича». Однако о нем как о человеке и сказителе, в отличие от других исполнителей, собиратель почему-то ничего не записал в своих полевых тетрадях. Поэтому мы ничего не знаем и об источниках репертуара этого своеобразного сказителя, по каким-то причинам явно не пожелавшего петь во время второй встречи с А. В. Марковым.

Его былина «Сотко» содержит лишь третий сюжет, наиболее актуальный для поморов, надолго уходивших из родного дома на промысел в море. Рассказанный лаконично, текст необычен по ряду деталей повествования, и мы не знаем, вставлены ли они самим И. М. Мяхниным или же текст был им усвоен в таком виде. Это должен был установить собиратель на месте путем расспросов и проведения повторных записей от исполнителя и контрольных записей от односельчан.

Наказ Сотка положить на ящик в определенном порядке иконы с изображением богородицы и Николы-святителя и гусли перекликается с описанием обстановки, в которой умирает герой в чистом поле, или с предсмертным завещанием молодца (казака, воина, ямщика) — то и другое известно по многочисленным песням. Здесь это желание вполне уместно: Сотко готовится к переходу в морское царство как к переходу на тот свет.

Уникален по содержанию спор морского царя с женой, причем под «луной небесной» здесь, видимо, подразумевается небосвод, если судить по тому значению этого слова, какое иногда встречается в волшебных сказках. Но сама суть спора нам неизвестна и по сказкам. Думается, что она искусственна, надуманна. Ведь морские обитатели оказываются дремучими невеждами по части «знания», которое им эмпирически, так сказать, доступно и которое они просто обязаны знать. Иными словами, спор морского царя с женой противоречит традиционным фольклорным представлениям, согласно коим сверхъестественные существа лучше человека осведомлены в вопросах мироздания. Поэтому нам кажется, что в тексте И. М. Мяхнина эта надуманная форма спора подменила спор о том, что дороже на Руси, — форму, известную по олонецким вариантам былины «Садко», куда она попала из сходного сказочного сюжета «В подводном царстве».

В других вариантах былины не встречается и любопытное у И. М. Мяхнина отождествление шубы морского царя с морем, а рукавов — с берегами. Это верование, по-видимому, отражает один из ранних этапов очеловечивания воды (моря).

Роль советчика тут выполняет богородица. И это не случайно. В тексте логически обусловлена ее роль. Сотко берет с собой две иконы — богородицы и Николы, а известно, что в народных верованиях написанный на иконе образ, собственно икона и лицо, ею представляемое, считаются тождественными. Взятые Сотком иконы, таким образом, означают, что Сотко взял с собой соответствующих покровителей. Отсюда естественно, что ведущую роль советчика должно играть главное лицо.

46. Садко. Печатается по копии, хранящейся в личном архиве Ю. Смирнова. Текст публикуется впервые. Записано Б. Исадченко и Н. Муратовой в 1960 г. от Александры Антоновны Суриковой, 57 лет, неграмотной, в д. Челмужи на северо-восточном побережье Онежского озера (Пудога). Собирательницы, не имея опыта, не смогли записать от рассказчицы более подробный текст.

Между тем запись любопытна своим сходством с одним печорским вариантом (см выше, № 39) мотивами самостоятельного поведения Садка в подводном царстве и ответной реакцией морского царя. Такие переклички независимых текстов, зафиксированные на значительном расстоянии друг от друга, не могут быть случайными. Причина отмеченного сходства, возможно, заключается в том, что не только Новгородская метрополия, но и Обонежье, давно обжитое новгородцами, поставляло переселенцев в дальние северо-восточные районы Севера, включая Печору. Эти переселенцы и уносили с собой усвоенные эпические песни.

47. [Бессчастной молодец]. Печатается по тексту сб.: Чулков, с. 200—201. Записано не позже начала 70-х годов XVIII в. Место записи неизвестно, но текст несомненно был записан в таком районе, где эпическая традиция уже отмирала, а былина о Садке превратилась в не совсем содержательную, почти лирическую песню о безымянном молодце. Тем не менее этот текст очень важен при сравнении его с казачьими песнями о Садке. Он свидетельствует, что процесс распада содержания былины в традиционной контаминации второго и третьего сюжетов начался довольно давно и что к донским казакам былина могла попасть уже в полуразрушенном состоянии. Этим было облегчено последующее развитие темы греховности героя.

48. Садко. Печатается по тексту сб.: Савельев, с. 14—15. Записано до 1866 г., где-то в Хоперском или Усть-Медведицком казачьем округе войска Донского, судя по скупому замечанию издателя (там же, с. 10). В тексте сохранено традиционное соединение второго и третьего сюжетов, подвергшихся, однако, значительной переработке, в ходе которой из былины получилось подобие лиро-эпической песни о хвастливом торговце.

Оригинально начало песни (ст. 1—8). Чуждый казакам Новгород заменен Царь-градом, а под ним казаки могли подразумевать и царскую столицу, как это считается в публикуемом тексте.

Большой интерес представляют два скупых стиха о горшечных рядах (ст. 9—10): ориентируясь на них, издатель даже назвал Садка «просто горшечным торговцем» (там же, с. 14). Стихи созвучны финальному эпизоду из первого варианта сборника Кирши Данилова (см. выше, № 31), где герой скупает напоследок и «гнилые черепки» в горшечных рядах. Такая перекличка независимых текстов позволяет сделать два заключения в отношении сравниваемых текстов. Подобно этому казачьему варианту, первый текст из сборника Кирши Данилова, наверное, имел продолжение в виде третьего сюжета, посвященного пребыванию Садка на море. К донским казакам былина о Садке, по-видимому, попала из Поволжья. «Святое озеро Ялынское» представляет собой, вероятно, искаженное в ходе бытования название моря Хвалынского (Каспийского).

В этом тексте мы впервые встречаемся со своеобразной заменой «вины» Садка перед морским царем. Тут она превращена в грех человека перед богом и людьми, если он бранил отца-мать или клялся родом-племенем. Это переосмысление делало встречу героя с морским царем излишней.

49. Садко на океан-море. Печатается по тексту сб.: Листопадов, № 38. Записано А. М. Листопадовым в начале 1900-х годов в станице Кумша́цкой на Дону.

Самое крупное собрание песен донских казаков принадлежит А. М. Листопадову. Песни из его сборников, как он сам признавал, «подверглись почти все большей или меньшей переработке»[140] с его собственной стороны, что, с научной точки зрения, превращает тексты в их противоположность — в фальсификации. Масштабы этой переработки в большинстве случаев не определены и, быть может, уже не будут определены. Поэтому фольклористы весьма сдержанно относятся к текстам А. М. Листопадова и избегают ими пользоваться.

Тем не менее мы все же решились привлечь песни о Садке из собрания А. М. Листопадова. Они, конечно, — правленые, о чем свидетельствуют указания собирателя на несколько дат записи одного и того же текста, а между тем любой фольклорист знает, что народную песню нельзя записать слово в слово с интервалом в несколько лет даже у одного певца. Они — слишком правильные для народного исполнительства. Но мы не заметили в них домыслов, выходящих за пределы фольклорной традиции. Это значит, что А. М. Листопадов обращался с песнями сравнительно сдержанно. Судя по известному нам его опыту обработки песни «Бой Алеши Поповича со Змеем Горыничем» (единственного текста, который он опубликовал трижды и каждый раз с изменениями), А. М. Листопадов, наверное, многократно переставлял слова, чтобы добиться математически точного мелодического и текстового стиха. Он, возможно, сводил в один текст фрагменты, записанные от разных лиц, и активно пользовался текстом из сборника А. Савельева.

В частности, кумшацкий текст А. М. Листопадова в первой своей части (ст. 1—15) очень близок к варианту из сборника А. Савельева, хотя по месту записи он отделен от савельевского значительным расстоянием. Сомнительно, чтобы на таком расстоянии бытовали слишком сходные и независимые друг от друга тексты. Скорее всего А. М. Листопадов переработал савельевский вариант.

Как отметил собиратель, вместо Царь-града в станице Кумшацкой иногда вставляют упоминание Петербурга.

Последние два стиха строфы 19 и первый стих строфы 20 в Кумшацкой поют и по-другому:

Ой да не сругался ли кто,

Братцы, скверно, ма..., скверно, матерно?

20 Ай, скверно, матерно...

Кумшацкий вариант своей заключительной частью (ст. 19—22) перекликается с украинской думой об Алексии Поповиче[141]. Общеизвестно, что казаки Дона, Запорожской Сечи и Слободской Украины общались между собой. Однако кто из них на кого повлиял в отношении сравниваемых текстов, сказать трудно. Речь Садкова о грехах могла появиться не без участия А. М. Листопадова, с привлечением савельевского текста. Само описание грехов как в кумшацком варианте, так и в текстах украинской думы, является поздней вариацией старинного общеславянского типического места[142]. Сами описания грехов в сравниваемых текстах не вполне совпадают.

Украинская дума, впрочем, более красочно описывает грехи Алексия Поповича. В ней, за исключением созвучной темы греховности героя, ничто не напоминает о былине «Садко». В былине корабли, даже несмотря на бурю или попутный ветер, останавливаются волшебной силой, застывают на месте — в думе буря беспощадно разбрасывает корабли во все стороны и грозит их потопить. В былине Садко вынужден спускаться в море — в думе Алексий Попович сам требует, чтобы его с завязанными глазами и с камнем на шее кинули в море, дабы оно утихомирилось. В былине Садко спускается в подводное царство — лишь в редких вариантах думы казаки, щадя Алексия Поповича, отрубают у него мизинец и бросают в море: пожрав «христианскую кровь», море успокаивается[143]. В большинстве же вариантов думы море тотчас успокаивается после покаяния грешника. Украинская дума более всего напоминает известный по западноевропейским и средиземноморским фольклорным произведениям христианизированный сюжет «Умиротворение моря» (АТ 973) и, пожалуй, является его разновидностью. Старые исследователи обычно смешивали сюжет былины о Садке (АТ 677 *) как со сказочным сюжетом «В подводном царстве» (АТ 677), так и с сюжетом «Умиротворение моря». Им эти сюжеты казались одинаковыми и в эволюционном отношении. На самом деле былина старше думы, и лишь в кумшацком ее варианте, эволюционно очень позднем, обнаруживается сходство с думой.

50. Садко выходит на кораблях во сине море. Печатается по тексту сб.: Листопадов, № 37. Записано А. М. Листопадовым в начале 1900-х годов в ст-це Нижне-Кундрюческой в нижнем течении Северского Донца. В песне отразилась одна из казачьих вариаций традиционного соединения второго и третьего сюжетов былины. Примечательна концовка песни (ст. 8—11). Певцы уже ничего не знали о роли водяного в этом сюжете. Остановка корабля в море воспринята ими как естественное явление во время штиля. Отсюда возник и ободряющий призыв Садкова к товарищам грести и надеяться на свои силы.

51. Садко. Печатается по тексту сб.: Тумилевич, № 11. Записано Ф. В. Тумилевичем в 1940 г. от Татьяны Ивановны Капустиной, 1849 г. рожд., на хуторе Ново-Некрасовском Приморско-Ахтарского р-на Краснодарского края. Т. И. Капустина родилась в Турции и в 1912 г. вместе с первой группой казаков-некрасовцев вернулась на родину.

В начале XVIII в., после подавления восстания под руководством Кондрата Булавина, часть повстанцев, донских казаков и крестьян, во главе с Игнатом Некрасовым, не желая покориться царским властям, ушла на Кубань, а затем и в Турцию. Там они жили обособленной общиной на озере Майнос, в 30 км от побережья Мраморного моря. Фольклор казаков-некрасовцев поэтому представляет интерес как контрольный материал для сравнения с общерусской и донской фольклорной традицией. Былинные сюжеты в их среде записывались исключительно в виде хоровых песен, лиро-эпических или вовсе лирических, причем исполнители, как правило, ограничивались пением лишь начальной части сюжетов и стремились оформить их как законченное целое. Записи от казаков-некрасовцев, таким образом, свидетельствуют о том, что процесс распада повествования и лиризации эпических песен на Дону (а может быть, и шире — на Волге, в южнорусских районах) начался, наверное, уже в начале XVIII в.

В этом плане песня Т. И. Капустиной о Садке не представляет исключения. Ее лирическое начало (ст. 1—6), видимо, заменило рассуждения об отсутствии «талана» У молодца (ср. № 47). Похвальба Садка скупить все товары тут снята: он сразу нагружает корабли и отплывает в море. Обращение Садка к молодежи, вероятно, создано в самой некрасовской среде. Текст Т. И. Капустиной — поздняя эволюционная ступень донских вариантов песни о Садке.

52. Садко на море кается. Печатается по тексту сб.: Листопадов, № 39. Записано А. М. Листопадовым на рубеже XIX—XX вв. в ст-це Екатерининской в нижнем течении Северского Донца.

Первая часть текста (ст. 1—9) представляет собой фрагмент песен типа «Разин остается один (Предсмертное завещание молодца)» или «Три дороги молодцу за рекой», довольно популярных среди казаков. Ею заменен зачин песни о похвальбе Садкова и скупке им товаров.

Во второй части текста события на море описаны как кораблекрушение. И здесь мы сталкиваемся с влиянием украинской думы «Буря на Черном море»[144]. В отличие от украинских текстов, где покаяние в грехах двух братьев, спасшихся во время кораблекрушения, обосновано их желанием, чтобы море прибило их к берегу, в екатерининском варианте наблюдается нелогичность покаяния Садкова. Кажется, что он кается уже после того, как спасся. На самом деле нелогичность — следствие недосказанности того, что мы знаем по украинской думе. Казаки не объяснили, почему Садкову понадобилось каяться в грехах. Вот в этой нелогичности или недосказанности мы и усматриваем доказательство влияния украинской думы. Казаки, как представляется, довольно механически отнеслись к заимствованию, призванному компенсировать забываемое ими содержание песни о Садкове.

53. Садко. Печатается по копии, любезно присланной В. С. Бахтиным. Текст публикуется впервые. Магнитофонная запись, сделанная В. С. Бахтиным в 1977 г. от ленинградского литейщика Андрея Ивановича Каргальского, 73 лет. Исполнитель — уроженец ст-цы Каргальской ныне Цимлянского р-на Ростовской обл. После службы в армии А. И. Каргальский в 1928 г. поселился в Ленинграде и стал кадровым рабочим, однако он не растерял усвоенный от родичей довольно богатый репертуар казачьих песен, среди которых видное место занимают песни о Садке и Илье Муромце, исторические и военные песни XVII—XIX вв. Пример А. И. Каргальского как крупного «городского» исполнителя традиционных песен не исключение, хотя встречи фольклористов с такими певцами, как правило, случайны. В поисках традиционного фольклора фольклористы едут из больших городов в дальние деревушки, а между тем население городов постоянно пополнялось носителями традиционного фольклора, быть может, живущими бок о бок с теми, кто их жадно ищет. Очень хотелось бы, чтобы такие фольклорные исполнители, как А. И. Каргальский, сами подавали бы о себе знать фольклористам. Благодаря этому можно было бы спасти от забвения немало фольклорных произведений, ибо фольклор становится бессмертным лишь тогда, когда он записан и опубликован. Песня о Садке, по словам исполнителя, в ст-це Каргальской пелась по свадьбам. В. С. Бахтин записывал ее от А. И. Каргальского несколько раз начиная с 1971 г. и неизменно отмечал очень устойчивый характер текста.

Его начало традиционно для казачьих вариантов, с той, однако, разницей, что город, в котором похваляется Садко, прямо не назван. Вероятнее всего, этот город — Москва, ибо похвальба героя по своему смыслу наиболее уместна именно в Москве. В этом отношении каргальский вариант прямо предшествует казачьим текстам с упоминанием Царьграда (ср. № 48—51). Он занимает как раз промежуточную эволюционную ступеньку между предшествующими текстами с местом действия в Новгороде и последующими казачьими песнями, где Москва отождествляется или подменяется эпическим Царьградом. Только в каргальском варианте имеется четкое противопоставление Новгорода московскому князю по размерам богатства. В рамках фольклорной традиции это противопоставление не могло быть создано позже XV в. и в собственно казачьей среде. Но оно могло культивироваться среди донских казаков, находившихся в изначальной оппозиции к Москве. Каргальский вариант и служит одним из фольклорных образцов, получивших хождение среди казаков из-за того, что Москва в нем изображается отнюдь не лестным образом. Примечательно также, что московский властитель назван князем, а не царем, как это стало в XVI в. Так каргальский вариант, записанный лишь теперь, неожиданно донес до наших дней важные детали повествования, свидетельствующие о том, что былина о Садке после новгородского этапа возникновения и бытования имела — помимо севернорусского и поволжского этапов — также и «московский» этап, с прямым противопоставлением Новгорода Москве. Обнаружение каргальского варианта позволяет считать, что былина о Садке бесспорно возникла и бытовала еще до падения Господина Великого Новгорода.

Что касается желания Садка купить «любую княжну заморскую» без согласия московского князя, то нам оно непонятно. Мы не знаем, чем оно обусловлено и что за ним скрывается, и не встречаем в других текстах что-либо похожее.

ПРИЛОЖЕНИЕ II

1. Предание о Черном ручье. Печатается по тексту сообщения: И. Куприянов. Предание о Черном ручье. — Вестник Русского географического общества, 1853, ч. 7, отд. VIII, с. 25—26. Изложенная И. Куприяновым быличка, по всей вероятности, принадлежит творчеству прибалтийских финнов[145] и попала в русскую фольклорную традицию за счет их ассимиляции. Возможно, что она при этом подверглась некоторой переработке. Русские параллели к ней неизвестны, за исключением помещенной выше (№ 30) сказки о Садке в записи А. А. Шахматова.

В быличке есть определенная искусственность, нелогичность даже с точки зрения верований: если Черный ручей впадает в Ильмень-озеро, то ему нет никакой необходимости искать посредника для общения. Причиной нелогичности стало чрезмерное очеловечивание Ильмень-озера, раздвоение его на собственно озеро и некоего «высокого мужчину в синем кафтане», который предпочитает проводить время не в озере, а в Новгороде. Сходный мотив — пребывание брата «водяной девки» в городе, далеком от родной реки, — присутствует и в записанной А. А. Шахматовым сказке о Садке.

2. Рыбий клеск. Печатается по тексту сб.: Ончуков СС, № 230. Записано в XIX в. в с. Ме́гра Лодейнопольского у. Олонецкой губ. Событие рассказа по месту действия отнесено к Пудожскому у. той же губернии. Нам неизвестно, чтобы эту быличку записывали где-либо еще.

Мотивом рыбьей чешуи, превращающейся в серебро, она перекликается только с вариантом былины «Садко» из сборника Кирши Данилова (см. выше, № 31), где выловленная героем рыба превращается в амбаре в золото и серебро, в зависимости от цвета чешуи пойманной рыбы. Видимо, в связи с такими ассоциациями (серебро чешуи и серебро-металл) возник рыбацкий обычай перед ловлей бросать в воду серебряную монетку в надежде на то, что водяной, приняв приношение, пригонит в ответ рыбу. Этот обычай спорадически отмечался в разных районах страны, включая Север.

Из былички, впрочем, неясно, кто был «человек», таскавший чешую из воды в лодку. Если под ним подразумевался водяной, то здесь следует отметить нелогичность или недоговоренность, так как в тексте не раскрыто, зачем водяному понадобилось нагружать лодку.

3. [Парень у водяного]. Печатается по тексту сб.: Садовников, № 68 е. Записано до 1883 г. в г. Симбирске. Быличка примечательна тем же дуализмом, что и былина о Садке. Язычник и христианин здесь так же прочно слиты в сознании рассказчика и в поступках героя былички, причем христианство тоже отождествляется с родным земным миром. Тут водяной, возмущенный христианским поступком парня, поступает столь же решительно, как и в некоторых вариантах былины (см. выше, № 46).

Долгий срок пребывания под водой, кажущийся самому герою очень коротким, — это частый мотив различных рассказов (сказок, легенд), о пребывании земного человека в ином мире (обычно подземном или небесном).

4. Мужик и водяной. Печатается по тексту сб.: Смирнов. РГО, т. II, № 280. Записано учеником Уткинского училища в 1887 г. в Екатеринбургском у. Пермской губ. Основной сюжет сказки — «Три добрых совета» (Андреев, № 910 В), вставной сюжет — «В подводном царстве» (Андреев, № 677).

Публикуемый текст по своему характеру наиболее близок к эстонскому варианту «Мудрая королевна»[146], в котором главный герой Нестор продает вытканные женой одеяла одному и тому же старичку — каждый раз за «мудрое слово», что вполне соответствует всем известным вариантам восточных славян и их соседей, и именно с тем же старичком Нестор встречается под водой, когда корабль застрял на камнях: старичок снимает корабль с камней. Вот этим моментом повествования сближаются только эстонский текст и русская сказка с Урала. Достаточно назвать старичка водяным, и все изменения в русской сказке по сравнению с эстонской окажутся обусловленными этой подстановкой. Русская сказка с Урала, как представляется, эволюционно и генетически связана с предшествующими текстами типа эстонского. Это, конечно, не означает, что на Урал была занесена именно эстонская сказка. Между текстами типа эстонского и русского с Урала могла существовать цепь передатчиков сказки, у них мог быть и некий общий источник, не обязательно эстонский.

Активная роль водяного с самого начала сказки — особенность публикуемого текста. Благодаря ей сложилась композиция, первыми двумя частями похожая на композицию некоторых олонецких вариантов былины «Садко» (№ 27—30). Эту сказку можно назвать антитезой былины, созданную, однако, независимо от нее.

Характерен тут и дар водяного — камешек, «серый и невзрачный, как булыжник», оказавшийся затем редким алмазом «в скорлупе». Такое представление о даре водяного вполне согласуется с верованиями о двойственной природе предметов иного мира (см. выше, прим. к № 30 и др.).

Различные версии сказки «В подводном царстве» среди восточных славян записывали исключительно в виде вставного эпизода и чаще всего внутри сказки «Три добрых совета». Всего известно 29 вариантов, из них пять были записаны на Карельском берегу Белого моря (от Ко́лежмы и Ко́росозера до Ке́рети), по два варианта — в Петрозаводском у. и в Заонежье[147], на Терском берегу Белого моря, в Смоленской губ., в Екатеринбургском у. Пермской губ, по одному варианту — под Новгородом, в Белозерском у. Новгородской губ. на Пудоге и на Кенозере, в Грязовецком и Тотемском уездах Вологодской губ., в с. Верхняя Тойма в верхнем течении Северной Двины, в Усть-Цильме на средней Печоре, в Котельническом у. Вятской губ., в Уренском р-не Горьковской обл., в Зубцовском у. Тверской губ., в Ранненбургском у. Рязанской губ., в Воронеже, в с. Банное Изюмского у. Харьковской губ.

Библиография вариантов: Афанасьев, т. 3, № 332 (= Новиков, № 51, более точная публикация), 333; Драгоманов, с. 292—294; Иваницкий, № 626; Добровольский, с. 533—540 и 540—547; Ончуков СС, № 12, 85, 155; Едемский, с. 228—230; Зеленин. Вятск., № 5; Зеленин. Пермск., № 8; Соколовы, с. 99—101; Смирнов. РГО, т. II, № 280; Карнаухова, № 48; Коргуев, № 11, 59; Никифоров, № 40; Липец, 1950, с. 168—170 и 170—171; Балашов, № 150 и Опись, № 2; РНС КП, № 51 и Опись, № 492, 581; Королькова, с. 230—232; Сказкин, № 13; АКФ, колл. 7, ед. хр. 26; конспективная запись участницами экспедиции МГУ в 1961 г. в д. Спицино на Кенозере (Архангельская обл.).

Вставной сюжет «В подводном царстве» из сказки «Три добрых совета» оказал влияние на певцов былины «Садко» как раз там, где эта сказка очень активно бытовала среди карел и русских — в границах современной Карелии[148]. Всего записано 11 вариантов былины, включая повторные записи, в которых Садко разрешает спор подводного царя с царицей о том, что дороже на свете — золото или железо. По вариантам хорошо прослеживается, как эпизод разрешения спора вытесняет или подменяет эпизод игры Садка на гуслях в подводном царстве. Отсюда неизбежен вывод, что эпизод разрешения спора — не изначальный, как представлялось некоторым дореволюционным исследователям, а вторичный эпизод для былины.

Помимо восточных славян, сказку «Три добрых совета» со вставным сюжетом «В подводном царстве» особенно часто записывали у финнов[149], карел и латышей, а также изредка у литовцев, эстов, ижоры, вепсов, коми-зырян, марийцев и бурят. Во многих случаях бытование сказки среди соседей восточных славян можно объяснить влиянием последних, хотя это и не означает, что сказку создали восточные славяне.

Сказка «Три добрых совета» — индийская или индоевропейская по своему происхождению (в зависимости от версии) — за пределами упомянутых народов, судя по имеющимся сведениям, записывалась без сюжета «В подводном царстве». Это относится и к подавляющему большинству литовских вариантов, и ко многим латышским. Собственно поэтому мы считаем сюжет «В подводном царстве» вставным.

На Кавказе в составе сказки «Три добрых совета» имеется эпизод, в котором герой попадает в ущелье (колодец, иное царство), где он должен согласно полученному совету похвалить чудовищную и безобразную лягушку: от похвалы злые чары утрачивают силу, и лягушка превращается в красивую жену местного владетеля[150]. Кавказские тексты перекликаются с некоторыми вариантами русских и их прибалтийских соседей. Можно даже говорить об их непосредственном влиянии (ср. с ними: Королькова, с. 230—232; Липец, 1950, с. 168—170 и др.). Однако пока невозможно сказать, происходило ли кавказское влияние на давно сложившийся сюжет «В подводном царстве», или же оно-то и привело к сложению этого сюжета. В известных кавказских текстах нет центрального для сюжета «В подводном царстве» спора о том, что дороже всего на свете, и, следовательно, этот сюжет создавался в рамках иной, некавказской фольклорной традиции. В одном архивном литовском варианте щука и рак спорят о том, что дороже — щучье золото или рачьи брильянты. И, может быть, эта версия является отражением какого-то промежуточного звена между версиями типа кавказской и версиями восточных славян и их прибалтийских соседей.

Близкие к кавказскому эпизоду пребывания героя в колодце мотивы встречаются и в соответствующих сказках тюркоязычных народов. Так, в башкирской сказке «Арбуз»[151] джигит, ведущий по пустыне караван, вынужден по жребию опуститься в колодец. На дне он обнаруживает дверь, входит в помещение и находит там старика с двумя женщинами. Старик обещает дать воду, если джигит разрешит спор женщин — скажет, кто из них красивее. По мнению джигита, красива любимая женщина. Тогда старик отрубает голову одной из женщин и дарит джигиту арбуз, холодный, как лед и снег. Все караванщики утолили жажду этим арбузом. Сходна с башкирской и казахская сказка (ЖС, 1916, вып. II—III, с. 134—137 = Казахский фольклор в собрании Г. Н. Потанина. Алма-Ата, 1972, с. 147—151).

Сходные с кавказскими тексты записывались также на Балканах, среди албанцев, греков и южных славян. Из них резко выделяется сказка из Вардарской Македонии[152], сюжетная схема которой с самого начала похожа на восточнославянские и прибалтийские варианты сказки «Три добрых совета». В ней богач, послушав свою дочь, выдает ее за соседа-бедняка, желая узнать, не разбогатеет ли тот благодаря женитьбе. Жена трижды посылает бедняка на базар продавать свои украшения (серьги, монисто, перстень). На обратном пути с базара бедняк трижды встречает одного и того же старика, у которого за вырученные деньги покупает «слово». После третьей встречи со стариком, устыдившись, что ему нечего принести домой, бедняк уходит на чужбину. Разбогатев, он возвращается домой. Мучаясь жаждой, спускается в колодец, где три самовилы[153], две белых и одна черная, требуют, чтобы человек сказал, кто из них краше. Согласно совету старика, бедняк дал уклончивый ответ: «Каждый сам себе нравится». Однако этот ответ удовлетворил самовил, и они наполнили торбу бедняка драгоценными камнями.

В этом македонском тексте мы склонны усматривать слияние версий типа тюркской и типа восточнославянской. Контактные связи между балканскими народами и восточными славянами несомненно имели место, о чем напоминают и записи сказки «Три добрых совета» на Западной Украине в версии, типичной для албанцев и болгар.

Не располагая всей совокупностью невосточнославянских текстов, мы воздерживаемся от того, чтобы решать вопрос о происхождении сказочного сюжета «В подводном царстве». Имеющиеся факты довольно строго ограничивают его ареал (см. карту 3) и лишь сугубо гипотетически позволяют связать его происхождение с соответствующими эпизодами из сказок кавказских, балканских и тюркоязычных народов. Нельзя исключать и того, что сюжет «В подводном царстве» мог возникнуть совершенно независимо от подобных сказочных эпизодов и долгое время бытовать самостоятельно. Достаточно вспомнить рассказ о Видушаке из санскритской литературы XI в., довольно близкий к сказочному сюжету «В подводном царстве», но также не содержащий мотива спора между морскими обитателями[154]. Его В. В. Стасов в свое время безуспешно пытался сблизить с былиной «Садко».

5. Здунай (Три окуня златоперых). Печатается по тексту архива: РО ИРЛИ, Р. V, колл. 72, п. 1, № 14. Текст публикуется впервые. Записано В. П. Чужимовым в 1934 г. от Ивана Егоровича Точилова, 45 лет, в д. Нижняя Зимняя Золотица на Зимнем берегу Белого моря. Песня — «поздравительная корабельщику после окончательной постройки корабля». Каждый стих песни сопровождается припевом «Здунай».

Преобладающее внимание в публикуемом тексте уделено описанию идеального корабля. При этом за основу взята начальная часть былин «Соловей Будимирович» и «Илья Муромец на Соколе-корабле». Описание корабля здесь потеснило основной сюжет песни, из-за чего несколько скупее поданы эпизоды вылова и оценки златоперых рыбин. В других вариантах они даны чуть подробнее.

Песня записывалась исключительно в северо-восточных районах Русского Севера, преимущественно в Поморье. Всего известно 14 вариантов, из них пять вариантов было записано на Терском берегу Белого моря, четыре — на Летнем берегу, два — на Зимнем берегу, по одному варианту — в г. Архангельске, г. Пинеге и на нижней Печоре.

Библиография вариантов: Киреевский НС, вып. I, № 66 (свадебная); Ефименко, с. 112 (величальная песня кашниц, которая поется холостым на помочах); Истомин — Дютш, с. 131—132 (свадебная величальная); Марков — Маслов — Богословский, I, № 43 (рождественская величальная хозяину богатого дома); Марков — Маслов — Богословский, II, № 69, 70 (обе свадебные величальные); РО ИРЛИ, Р. V, колл. 72, п. 1, № 14 (поздравительная корабельщику после окончательной постройки корабля); Рождественская, 1952, с. 55—56 (величальная холостым на святках и за свадебным столом); Рождественская, 1958, с. 67—68 (святочное «виноградье»); Песни Печоры, № 382 (= Колпакова, № 287, свадебная величальная); Балашов — Красовская, № 47, 48 (свадебная величальная); Колпакова, № 288, 289 (свадебная величальная). Как видно, основная функция песни, независимо от места и времени исполнения, — быть величанием в честь какого-либо лица. Поморам она явно нравилась из-за выраженного в ней пожелания чудесного улова.

Почти во всех вариантах песни упоминается Новгород как место, в котором есть оценщик самого дорогого третьего окуня. Но чаще Новгород назван не единственным местом. Иногда употреблялась формула, отражающая историческую ситуацию XVI в. в представлениях северян:

Еще есть ему [третьему] окуню цена во Новегороде,

Ему оценщички да в каменной Москве,

Ему покупщички да в славной Вологде.

(Рождественская, 1952, с. 56)

На Терском берегу отдано предпочтение иной формуле:

Еще есть ему цена в Новегороде,

У царя в Москве, у короля в Литве.

(Марков — Маслов — Богословский, II, с. 109)

Эта формула широко встречается в самых разных фольклорных произведениях, записывавшихся на Русском Севере (от считалок и загадок до причетов и былин), и, по-видимому, в песне о златоперых окунях является перенесением, заменившим предшествующую формулу.

Содержание песни кажется несколько странным, ибо в ней заметна случайность двух важнейших событий: молодец случайно уронил в море перстень; его слуги случайно выловили трех златоперых окуней. Если бы молодец нарочно, как жертву перед ловлей (ср. обычай бросать перед ловлей в воду хлеб, табак или деньги), бросил перстень в море, то характер текста стал бы весьма прозрачным, а его сопоставимость с былиной о Садке, особенно с вариантами А. П. Сорокина, была бы совсем не формальной. Однако ни в одном варианте песни такой нарочитости нет.

Мотив ловли трех златоперых окуней — с той же подчеркнутой случайностью событий — факультативно встречается также в контаминированной по составу колядке, величальной хозяину дома, широко известной среди восточных славян. Ареал мотива ловли трех чудесных окуней в составе этой колядки, однако, ограничен — за единственным исключением — северной Белоруссией и прилегающими районами Латвии и Псковщины, т. е. местами, пограничными в прошлом с Новгородской метрополией. За пределами этого ареала колядку с мотивом ловли трех окуней записывали, насколько известно, лишь один раз — в Пермской губ. от певицы, мать которой, по преданию, еще девочкой вывезли туда из Черниговской губ.

Библиография вариантов колядки с мотивом ловли трех чудесных окуней: Зімовыя песні. Калядкі і шчадроўкі. Укладанне, сістэматызацыя тэкстаў, уступны артыкул і каментарыі А. І. Гурскага. Мінск, 1975, № 199—202, 205, 208, 209, 212; Макашина Т. С. Песни и сказки русского населения Латгалии. — В кн. Фольклор русского населения Прибалтики. М., 1976, с. 97; Архив Института этнографии АН СССР, ф. 1, ед. хр. 116, зап. Т. С. Макашиной в 1966 г. в д. Ляхово Заситинского с/с Псковской обл.; Кривошапкин И. Я. Словарь Верхо-Турского у. Пермской губ. Пермь, 1910, с. 791—792.

Распространение мотива ловли чудесных окуней в составе колядки свидетельствует о давности его бытования и его занесении на Русский Север из более южных районов.

6. [Женитьба у водяника]. Печатается по тексту сб.: Рыбников, III, с. 194—196. Записано П. Н. Рыбниковым в начале 1860-х годов в Заонежье. Текст опубликован собирателем отчасти в его собственном изложении. В нем представлена местная обработка довольно популярной былички «Проклятая девушка» (Андреев, № *813 А).

По своему характеру быличка выступает своеобразной антитезой третьей части былины «Садко», что не мешало обоим произведениям активно бытовать в одних и тех же местах. Впрочем, на Русском Севере, судя по ареалу и числу записей, быличка о женитьбе у водяного (баенного, лешего или просто черта) бытовала, пожалуй, активнее былины и известна до сих пор. Но мы не располагаем сведениями о том, как исполните ли, знающие оба эти произведения, соотносили их между собой в тех случаях, когда они не допускали влияния былички на былину.

Публикуемый текст примечателен ролью «суседки», несомненной ведуньи. Мотив подмены и узнавания настоящей невесты в той форме, как он изображен в быличке, соответствует одному из моментов восточнославянской свадебной обрядности: в самых разных районах, но не повсеместно, когда жених приезжал за невестой, чтобы везти ее к венцу, ему выводили по очереди или одновременно несколько женщин с закрытыми лицами и предлагали опознать свою суженую. По известным случаям фиксации, узнавание невесты чаще всего совершалось «в шутку», что свидетельствует об отмирании этого свадебного действа.

Одним из мест действия в публикуемом тексте назван Новгород, в чем мы склонны видеть по меньшей мере отголосок древних связей Заонежья с Новгородом, если не факт занесения этой версии из Новгородской метрополии.

7. [Женитьба на проклятой девушке]. Печатается по тексту, любезно предоставленному Г. Г. Григорьевой в наше распоряжение. Текст публикуется впервые. Магнитофонная запись Г. Г. Григорьевой в феврале 1977 г. от Ивана Михайловича Устинова, 89 лет, в районном центре Сива Пермской обл. Иная версия былички «Проклятая девушка» (Андреев, № *813 А), интересная рядом уникальных элементов повествования.

При расспросах рассказчик и его жена Прасковья Васильевна дополнили быличку пояснениями. Так, по их мнению, у чертей «стеклянные дома-те в воде-то. Вода никакая нету у них». Эти дома помещаются «в берегах»: ср. жилище водяного хозяина «под дном» в некоторых вариантах былины «Садко» и карельской сказке (см. прим. к № 34). Их обитательницы носят шелковую одежду — «все горит», «они еще лучше нас ходят».

Только по этой быличке нам известен способ опознания обитательниц подводного мира по теплу или холоду рук. Теплые руки — у проклятых девушек из земного мира, студеные руки — у девушек из подводного мира.

Оригинально описано узнавание двойника проклятой девушки. Протаскивание двойника через дыру в полевой меже — это перенесение в текст былички описания способа лечения больного ребенка, общеславянского по происхождению и довольно распространенного еще в начале XX в.[155] Принадлежность к нечисти здесь приравнивается к заболеванию.

8. [Муж идет за женой в Ильмень-озеро]. Печатается по тексту сб.: Рыбников, III, с. 196—197. Записано П. Н. Рыбниковым в начале 60-х годов XIX в. в Заонежье. Текст опубликован собирателем в его собственном изложении. Упоминание Новгорода и Ильмень-озера свидетельствует о былых связях Заонежья с ними.

Первая часть рассказа — молодец женится на девушке-лебедушке и утрачивает ее — содержит широко известный международный сюжет (Андреев, № 400), обычно включаемый в сложные по составу сказки. Здесь же эта часть органично вошла в быличку, без нее оказалось невозможным объяснить уход молодца в Ильмень-озеро. В быличке таким образом отразилась более древняя норма, чем в былине, где Садко отвергает брак с представительницей подводного мира. Одновременное бытование разновременных фольклорных сюжетов и норм в одном социальном кругу — характерная особенность фольклора, благодаря которой и удается раскрывать тайны его эволюции.

БЫЛИНЫ О ХОТЕНЕ БЛУДОВИЧЕ

Былина о Хотене Блудовиче принадлежит к числу сравнительно редких русских эпических произведений. За исключением текста из сборника Кирши Данилова, все ее варианты записывались исключительно на севере европейской части страны. Всего известно 35 текстов, из них восемь вариантов записано в Заонежье, по пять вариантов — на Печоре и на Карельском берегу Белого моря, четыре — на Зимнем берегу Белого моря, три — на Пудоге, по два варианта — на Кен-озере и Мезени, по одному варианту — в Повенецком у., на Каргопольщине, на р. Моше, в устье р. Онеги, на р. Пинеге. Неизвестно, где была сделана в первой половине XVIII в. запись, помещенная в сборнике Кирши Данилова.

Библиография вариантов: Кирша Данилов, с. 106—109; Киреевский, вып. 4, с. 72—77; Рыбников, I, № 15 (повт. Гильфердинг, II, № 84), 44, 53, 71, 85; Рыбников, II, № 105, 207; Гильфердинг, I, № 19; Гильфердинг, II, № 126, 164; Гильфердинг, III, № 277, 282, 308; Марков, № 20; Григорьев, I, № 175 (211); Григорьев, III, № 2 (306), 69 (373); Ончуков ПБ, № 9, 46; БН и НЗ, № 89; Астахова, I, № 98; Соколов — Чичеров, № 46; Соймонов — Парилова, № 48; РО ИРЛИ, Р. V, колл. 90, п. 4, № 6 (повт. Крюкова, I, № 59); БП и ЗБ, № 5, 41, 106; АКФ, разр. III, оп. 1, колл. 35, № 5, 142, 178 (повт. РНП КП, № 182).

Былина о Хотене Блудовиче привлекала внимание немногих исследователей, при этом она обычно служила иллюстрацией, призванной подкрепить какую-то общую концепцию автора относительно происхождения русского эпоса[156].

Рассматривая былину «Алеша Попович и сестра Бродовичей» в предыдущей антологии, мы указали на ее перекличку с былиной «Хотен Блудович», балладами «Федор Колыщатой» и «Иван Дудорович и Софья Волховична» (Смирнов — Смолицкий, с. 407—408). Во всех этих произведениях имеется изначально заданное отношение между братьями, их сестрой и ее любовником (похитителем или претендентом на ее руку). В обеих балладах братья решительно губят пассивного любовника. В былине «Алеша Попович и сестра Бродовичей» братья пытаются противостоять Алеше, но вынуждены уступить этому новому эпическому герою. По вариантам былины «Хотен Блудович» хорошо прослеживается (см. примечания к текстам), как роль братьев постепенно становится все более пассивной и наконец исчезает, а вместо нее возрастает роль их матери, берущей на себя руководство целой войной против Хотена. Эволюция роли братьев по этим четырем произведениям весьма наглядна. В ней проявилось последовательное изменение норм народного быта.

В связи с былиной «Алеша Попович и сестра Бродовичей» также отмечалось, что эпическое отношение между братьями, их сестрой и претендентом на нее имеет древние истоки. У всех славянских народов известны десятки песен, по-разному рисующих это отношение.

Тадия Попович похвалился, что он ночевал у сестры Карловичей и одарил ее. Это услышали Карловичи, приступили к сестре, но она объявила, что Тадия солгал, и поклялась, что тот головой заплатит за ложь. Хитростью она заманивает к себе Тадию, заставляет признаться во лжи и отрубает ему голову, которую приносит братьям Карловичи боятся мести девяти братьев Тадии. И тут во двор въезжают братья Тадии. Сестра Карловичей сама берется за саблю и губит их. Об этом узнает царь, вызывает к себе сестру Карловичей и, выяснив всю историю, освобождает ее от наказания[157].

Иван Ливнянин домогался любви Мары Чуперлич. Она заманила его к себе, споила вином, переоделась в его одежду, приехала к нему в дом, погубила его слуг и мать и освободила всех пленников, включая своих девять братьев[158].

По совету матери невеста, приехав во двор жениха, не принимает дары и не сходит с коня, пока жених не отдал ей ключи от темницы и не позволил освободить ее братьев[159]. Этот текст мог бы послужить прекрасной концовкой для былины «Хотен Блудович».

Из разговора двух братьев служанка узнает, что они посажены в темницу их шурином-царем. Она сообщает об этом царице, и та освобождает своих братьев[160].

На пиру царь Степан сватает за своего верного слугу Лазаря Милицу, сестру девяти Юговичей. Братья хватаются за сабли, чтобы убить царя. Но старый Юг-Богдан останавливает их, смотрит в книги «старославне» и объявляет сыновьям, что Милица — суженая Лазаря[161]. Так в эпосе описана женитьба будущего князя Лазаря, героя знаменитой Косовской битвы 1389 г.

Павле Покрайчич приехал посмотреть на сестру двух братьев, а они его смертельно ранили и отнесли в его дом. Павле посылает свою сестру за их сестрою и прощается с ней[162].

Митар продал коня и купил свирель, чтоб играть каждый вечер у ворот белой Райны. На звуки свирели из ворот вышла не Райна, а ее четыре милых брата. Они схватили Митара, отвели в лес и погубили. В воскресенье на всех девушках белые платья, а на белой Райне — черное. Навстречу ей идет старая мать Митара и проклинает ее[163].

Девять братьев зазвали милого их сестры к себе в гости и, послав сестру за вином в погреб, зарубили его[164]. Девять братьев увидели в праздник у молодца вышитый их сестрой платок и погубили его[165]. Девушка любит молодца, но опасается своих братьев: они у ворот стоят, ножи держат и ждут, чтоб порубить ее с милым на кусочки, самые маленькие кусочки, что муравью ноша[166]. Заметив, что молодец конем играет и их сестру преследует, братья хватают молодца и сажают в темницу на три года[167].

Павел ехал лесом зеленым, лес Павла тихо спросил: «Женат ли ты, Павел, или нет?» — «Не женат и не женюсь, пока не возьму девушку Марийку, сестру девяти братьев». Это услыхали Марийкины братья, сделали башню из кремня и двери из олова, заперли сестру. Сидела Марийка девять лет, соткала девять рубашек, а десятую спереди вышила. И тогда сказала: «Загреми, небо, громами, ударь молниями, разбей эту башню из кремня, разломай двери из олова, чтоб увидела я любимого Павла: все ли еще ездит на сером коне, все ли еще носит саблю и шапку набекрень!» Услыхали это Марийкины братья, отдали ее за Павла, а она им подарила по рубашке[168].

С полудня девушка расплакалась, да было бы из-за чего, а то не из-за чего: проехал мимо один молодец, сорвал у девушки с головы пестрый венок. Закричала девушка что было мочи: «Где вы, мои девять братьев? Где бы вы ни были, будьте здесь, поле и лес сетями окружите, поймайте этого молодца!»[169] Было у Яны семь братьев, и все они охотники, на охоту ходили и поймали славную добычу — парня «сѣ́рбянче». Из жалости его не погубили, из милости его к себе привезли, своим шурином сделали — женили на Яне.

Полагаем, что этих примеров достаточно для того, чтобы говорить об общеславянском характере эпического отношения между братьями, их сестрой и претендентом на нее[170]. В нем первоначально отразились времена, когда в пределах «рода-племени» (одной этнической единицы) все люди одного поколения считались между собой братьями и сестрами. Им запрещались взаимные браки и вменялось искать себе суженую (суженого) в другом «роде-племени». Судя по сравнительному материалу других народов мира, ибо у славян, кроме обряда умыкания, эти брачные установления вживе не сохранились, обычно два или четыре «рода-племени» были связаны между собой договоренностью отдавать своих девушек в жены и получать чужих. Однако бесконечные миграции славян, неизменно сопровождавшиеся военными столкновениями, постоянно приводили к нарушению и разрыву связей между «родами-племенами», а необходимость поиска женщины за пределами своего «рода-племени» естественно создавала различные конфликтные ситуации, когда «братья» защищали свою «сестру» от нежелательного, по их мнению, чужака. Эти ситуации по мере их обобщения и отражались в песнях и сказках, благодаря чему создавалась преемственность в передаче норм народного быта.

Начало процесса названных брачных установлений, возможно, восходит к далеким временам древнеевропейской общности, когда славяне и германцы еще не совсем разделились. Во всяком случае, в письменном эпосе германцев обнаруживаются сходные со славянскими, но иные и, пожалуй, эволюционно более поздние ситуации: в «Старшей Эдде» Гудрун мстит своему мужу Атли за убитых братьев, в «Песне о нибелунгах» Кримхильд мстит братьям за смерть своего первого мужа Зигфрида.

Постепенно кодекс брачных установлений переносился с «рода-племени» на большую («патриархальную») семью, социально-этническое значение которой — особенно на Балканах — сохранялось вплоть до последних десятилетий. Это обстоятельство как способствовало удержанию в народной памяти соответствующих фольклорных произведений, так и вело к постоянным их переработкам по мере изменения общественно-исторических условий.

Былине «Хотен Блудович», по-видимому, предшествовал более простой песенный стереотип: попытавшись завладеть (похитить) приглянувшейся девушкой, герой наталкивался на отпор со стороны ее братьев, захватывал их в плен и добивался за них выку па, включающего девушку. Какую историческую закрепленность имел этот предшественник былины, мы не знаем. Былина же носит отчетливый отпечаток позднего средневековья. Ее действие по большинству вариантов происходит в городе. Оно начинается со сватовства матери Хотена, что совершенно не соответствует норме упоминавшихся выше иных русских эпических песен и сходных песен других славянских народов, но могло быть одной из «законных» норм русской свадебной обрядности[171]. Введение начальных сцен сватовства и оскорбления матери Хотена со стороны матери Чайны привело к ослаблению роли братьев Чайны. Создатели былины просто не смогли справиться с тем, чтобы переосмыслить роль братьев Чайны и придать ей логически завершенный вид, отсюда и значительные колебания у сказителей в отношении роли братьев (ср. особенно № 54—58). В этой неудаче создателей былины мы и усматриваем явное свидетельство наличия ее былого предшественника.

Новгородское происхождение былины подробно обосновывал В. Ф. Миллер[172]. Его система аргументов, однако, сводилась, в основном к тому, чтобы считать, что в былине описан «один из таких городских скандалов, в котором фигурировали представители выдающихся фамилий»[173], при этом «первый слагатель песни, один из городских поэтов, счел нужным замаскировать лица»[174], чем объясняется нарицательный характер имен персонажей[175]. С этим мнением нельзя согласиться, так как былина или баллада отражает не единичный случай, а устойчивую повторяемость какой-то жизненной и достаточно актуальной ситуации. Эпическая повторяемость обусловлена повторяемостью исторической и всегда следует за ней.

Кроме того, социальные моменты содержания былины, на которых сосредоточил свое внимание В. Ф. Миллер[176], не позволяют привязывать ее происхождение к Новгороду, ибо подобные «городские скандалы», теоретически говоря, могли повторяться где угодно на протяжении многих веков русского феодализма, о чем свидетельствуют попытки других исследователей на основе тех же социальных моментов привязать былину к таким громким эпическим центрам, как Киев или Москва. Название улицы Блудовой в средневековом Новгороде, отмеченное В. Ф. Миллером, могло бы иметь силу аргумента при условии, что в других русских городах такого названия улицы не было: обеспечить это условие, по-видимому, никогда не удастся. Имя киевского воеводы X в. Блуда также могло бы иметь силу аргумента, если бы это некалендарное имя не продолжало бытовать и в последующие века: выбирать же из нескольких «исторических лиц» отца для явно нарицательного Хотена нет никаких оснований. Короче, мнимые или подлинные реалии, привлекавшиеся до сих пор исследователями в связи с былиной «Хотен Блудович», не служат доказательствами в пользу ее определенного места и времени возникновения.

В данном случае значение серьезного аргумента приобретают обстоятельства, связанные с географическим распространением былин «Хотен Блудович» и «Алеша Попович и сестра Бродовичей» (см. карту 4). Обе они близки по эволюционным качествам, довольно сходны и вместе с тем по некоторым моментам содержания различаются как произведения-антитезы. Это значит, что они возникли приблизительно одновременно, но в разных местах. Былину «Алеша Попович и сестра Бродовичей» мы признали среднерусской и связали ее занесение на Русский Север с московской колонизацией. Это убедительно подтверждается ее записями в среднерусских районах. Между тем былину «Хотен Блудович» находили лишь на Севере, в пределах или на периферии былых новгородских владений. Примечательно также, что обе былины в своем бытовании почти нигде не соприкасались, кроме трех поздних пунктов Поморья с заведомо смешанным эпическим репертуаром. Сравнительный учет всех обстоятельств по обеим былинам заставляет делать естественный, как представляется, вывод о новгородском происхождении былины «Хотен Блудович». Вывод подкрепляется и анализом ее так называемых «киевских» реалий.

Почти всем текстам былины свойственно упоминание Киева и князя Владимира в вариациях общерусского зачина. Исключений немного. Например, местом действия названа «Индея богатая» (здесь № 55). В одном заонежском тексте (№ 64) певец алогично упоминал то Новгород, то Киев. В кенозерском варианте (№ 57) сам герой живет где-то вне Киева, но события происходят в Киеве: несомненный след переработки предшествующей версии. Такого рода исключения позволяют полагать, что традиционный зачин с упоминанием Киева и князя Владимира — в сугубо местных формах выражения — был закреплен за этой эпической песней, как и за многими другими[177], уже после того, как она сложилась. Закрепляя зачин за былиной, певцы разных мест тем самым сходились на мысли, что местом действия ее событий мог быть только эпический Киев[178]. Поскольку из всех «киевских» реалий лишь традиционный зачин объединяет почти все варианты былины о Хотене, постольку у нас есть основание исключать ее киевское или московское происхождение.

Еще две «киевские» реалии известны по вариантам нескольких районов Русского Севера. Так, для войны с Хотеном Часовая вдова нанимает силу именно у князя Владимира по вариантам Заонежья, Пудоги, Карельского и Зимнего берега, Пинеги и Мезени. По просьбе Часовой вдовы князь Владимир соглашается назвать ее дочь Чайну своей «племницей»[179] — по вариантам из Заонежья, а в вариантах из Повенецкого уезда, Пудоги, Пинеги, Карельского и Зимнего берега он уже прямо именуется родным дядей Чайны и, следовательно, братом Часовой вдовы. Анализ (см. примечания к текстам) позволяет установить эволюционную соотносимость текстов, содержащих такие «киевские» реалии. Эти тексты близки между собой и по другим признакам содержания. Они, по нашему мнению, одно из многочисленных следствий общения и внутренних миграций на Русском Севере.

В отношении же иных «киевских» реалий, если они фигурируют в каком-то варианте, наблюдаются заметные локальные различия, в отличие от предыдущих эволюционно не соотносимые между собой.

Сказанное о «киевских» реалиях приводит к заключению, что киевизация былины о Хотене развивалась по мере ее вхождения в общерусский репертуар, главным или, быть может, исключительным образом в ходе ее бытования на Русском Севере.

Наше мнение о киевизации былины «Хотен Блудович» как о ее позднем эволюционном признаке совпадает с мнением В. Ф. Миллера. Однако это совпадение внешнее. Нельзя согласиться с В. Ф. Миллером в том, что киевизация былины могла происходить уже в Новгороде, ибо новгородцам, актуализировавшим древний сюжет, не было необходимости искать эпический центр за пределами своей метрополии, или же была начата вездесущими скоморохами, занесшими былину на Русский Север[180].

54. Гардей Блудович. Печатается по тексту сб.: Кирша Данилов, с. 106—109. Записано около середины XVIII в. Место записи неизвестно.

Среди других вариантов текст выделяется некоторыми, только ему присущими элементами повествования. Лишь здесь Горден сшибает полтерема горстью песка (ст. 66—70), а не палицей или копьем — это, пожалуй, слишком гиперболично и для эпической песни. Странным кажется, что Авдотья Чесовична пробегает мимо Гордена (ст. 71—76), а тот не пытается ее захватить: подобная ситуация, если судить по южно-славянским песням об увозе, была бы допустима в том случае когда герою уготована роль похитителя. Горден, в свою очередь, отправляется на княжеский двор просто «рассматривать» оскорбительницу (ст. 79—80) — это тоже странно. Обе странности допущены певцом ради того, чтобы как-то привести Гордена к сыновьям оскорбительницы. Они тут играют активную роль. И гибнут в драках один за другим. Лишь после их гибели Горден, наконец, играет роль похитителя: он уводит Авдотью из ее дома и венчается. Смерть ее девяти братьев не оказывает никакого воздействия на других персонажей. Даже мать не вспоминает о смерти своих сыновей и примиряется с их нечаянным убийцей и своим неожиданным зятем.

Не вполне логичные сюжетные повороты текста можно объяснить тем, что старый стереотип, согласно которому похититель девушки сначала устранял (губил или пленял) ее братьев, подвергся переосмыслению в плане социального неравенства сторон, но художественными средствами переработка традиционного стереотипа еще не была сделана достаточно убедительно.

«Киевизация» этого текста, за исключением традиционного зачина, несопоставима с севернорусскими вариантами.

55. Женитьба Дюка. Печатается по тексту сб.: Рыбников, II, № 207. Записано в начале 60-х годов XIX в. в Каргопольском у. Олонецкой губ.

В тексте представлена особая версия, отчасти подтверждающаяся еще одним, тоже каргопольским по происхождению, вариантом (см. след. № 56). Исполнитель явно слышал о Дюке Степановиче что-то, быть может, не вполне определенное, иначе он использовал бы пышное великолепие былины «Дюк Степанович», и вставил его имя в этот текст. Он также включил сюда начальные стихи из баллады «Сестра и братья-разбойники» (ст. 4—7, 14—16, 41—43, 52—53) и ими охарактеризовал одну из сторон.

Трудно сказать, почему вдовы названы Садовой и Огородниковой. С матерью Дюка Степановича эпитет «Огородникова» резко контрастирует, что подтверждает мысль о случайности выбора имени Дюка для главного героя.

В стихе «Посадил на плечо птицу-сокола» (ст. 50) слышится отголосок общеславянского типического места, описывающего всадника с гончими собаками и соколом[181]. В русском эпосе это типическое место закреплено за Сокольником, незаконнорожденным сыном Ильи Муромца, и изредка связывается с каким-нибудь иным эпическим героем, например с Алешей Поповичем[182]. Оно встречается также в восточнославянских волшебных сказках типа «Бой на калиновом мосту» (Андреев, № 300 *В), где показано как атрибут змея.

Встреча Дюка с детьми оскорбительницы показана здесь как неожиданная. Очень вероятно, что она получилась такой просто потому, что певец забыл соответствующие эпизоды (ср. № 56), но по характеру она соответствует общеславянским эпическим стереотипам. Дюк и поступает в духе древнего героя, добывающего себе жену: он губит братьев своей избранницы и увозит ее к себе. Однако увоз показан здесь жестоким. Дюк обращается с девушкой так же, как Илья Муромец с Соловьем-разбойником, — он привязывает ее к стременам, а не сажает на коня. Свою жестокость Дюк объяснил матери тем, что привез ей «работницу да портомойницу» (ст. 61—63), а не свою избранницу. В этой речи Дюка переосмыслено общеславянское типическое место, в котором похититель говорит своей матери, что привез ей, например:

В поле работницу,

В доме куховницу,

Гостям приветницу,

Молодому советницу[183].

56. [Фадеюшко Игнатьевич]. Печатается по тексту сб.: Гильфердинг, III, № 277. Записано А. Ф. Гильфердингом в 1871 г. от поповны Авдотьи Васильевны Георгиевской, около 40 лет, на Кенозерском погосте (Кенозеро). Певица выучилась старинам «от скуки» у захожего певца из каргопольской деревни Ма́сельга, которая находится примерно в 20 км к югу от ближайшей деревни на Кенозере.

Укор матери Фадею (ст. 27—31) перенесен сюда из былины «Добрыня и Алеша» и художественно здесь уместен.

Тут так же, как и в № 55, имеется странность в повествовании: Фадей мог бы сразу, до боя в чистом поле, увезти дочь оскорбительницы (ст. 43 и след.), а затем добиваться от Садовой вдовы всего, чего ему захочется, однако создателей этой версии уже не устраивал ни древний, традиционный, увоз, ни случайная драка с братьями девушки. Возникла мысль о решении конфликта в чистом поле между Фадеем, защищающим честь матери, и сыновьями оскорбительницы; старые же мотивы увоза и защиты сестры братьями от похитителя оказались ненужными. В ходе замены старых мотивов новым художественным решением и появился странный эпизод, в котором дочь оскорбительницы отсылает Фадея в чистое поле на бой с ее братьями, а Фадей безмолвно следует ее совету.

Сам бой с братьями описан предельно кратко (ст. 50—52), и это не случайно. Русская эпическая традиция, как и традиция других славян, видимо, долгое время вообще не умела изображать бой одного героя со множеством противников. В данном же случае надлежало изобразить бой даже не с внешними врагами, а с соотечественниками, как трактует былина сыновей Садовой вдовы. Нужного типического описания такого боя, вероятно, еще не имелось в традиции. Надо было давать свое описание. И оно дано в очень краткой форме, даже не как бой, а как мгновенная стычка: стоило Фадею задеть копьем, как он тотчас убил пятерых братьев.

Мотив обсыпания копья золотом как традиционная форма требования непомерного выкупа (ст. 55—58) характерен именно для былины «Хотен Блудович». Помимо этого варианта, мотив встречается еще в 11 независимых текстах былины, записанных в разных районах Русского Севера. Это позволяет утверждать, что мотив стал традиционным для былины «Хотен Блудович», но, судя по ранним вариантам (№ 54, 55), он был привнесен в текст после его создания, т. е. в ходе бытования на Русском Севере. Мотив обсыпания копья деньгами очень редко встречается в русских эпических песнях «Илья Муромец и Соловей-разбойник»[184], «Молодость Василия Буслаева»[185], «Казарин»[186] и «Мать продает своего сына»[187], которые в большинстве случаев записывались от лиц, знавших былину «Хотен Блудович», или в местах, где эта былина бытовала. Поэтому мы склонны считать появление в них мотива обсыпания копья деньгами влиянием былины «Хотен Блудович», перенесением из нее этого мотива. Откуда мотив попал в былину, мы не знаем, ибо за пределами перечисленных произведений его пока не удалось обнаружить в иных русских фольклорных текстах.

Для варианта А. В. Георгиевской примечательно, что уцелевшие после стычки братья сами предлагают Фадею выкуп за свои жизни и сами пытаются откупиться (ст. 52—58). В последующих вариантах требование выкупа переходит к победителю, а функция откупа — к матери побежденных.

Любопытна роль Чурилы, известная лишь по этому тексту (ст. 59—62). Она аналогична роли Ильи Муромца, выступающего посредником в некоторых северо-восточных вариантах былины «Алеша Попович и сестра Бродовичей».

В каргопольской версии «киевские» реалии совершенно отсутствуют, роль вдовы-оскорбительницы ограничена исходной частью былины.

57. [Фотей Збудович.] Печатается по тексту сб.: Гильфердинг, III, № 282. Записано А. Ф. Гильфердингом в 1871 г. от Матрены Григорьевны Меньшиковой, примерно 40 лет, на Кенозерском погосте (Кенозеро). М. Г. Меньшикова — подруга А. В. Георгиевской (см. № 56), но ее текст совсем иной, так как она перенимала старины у своего отца.

Зачин былины типичен для эпических песен так называемого «Владимирова» цикла, однако здесь он служит внешней привязкой. След привязки к иному месту действия мы видим в том, что Фотей осознается чужаком, приезжающим откуда-то в Киев (ст. 51 и др.).

Тут впервые появляется новый персонаж — слуга Фотея (ст. 39 и след.). И уже в этом тексте роль слуги напоминает роль Екима, паробка (оруженосца) Алеши Поповича из былины «Алеша Попович и Тугарин». При совместном бытовании обеих эпических песен в рамках севернорусской эпической традиции былина «Алеша Попович и Тугарин» в этом отношении, очевидно, влияла на былину о Хотене. Переосмысляя древний образ похитителя, певцы старались представить Хотена богатырем, и былина «Алеша Попович и Тугарин» помогала найти соответствующие средства изображения.

Тут Фотей требует, чтобы сама Часовенная вдова обсыпала копье золотом и тем откупила бы свою дочь от умыкания (ст. 64—67). Это новый сюжетный ход. Роль сыновей вдовы таким образом сводится к минимуму, к скромному упоминанию о том, что они выступают во главе посланных матерью мужиков.

Образ мужиков-должников, посланных против Фотея, наверное, реалистичен в том смысле, что в пору средневековья бояре не раз сводили друг с другом счеты руками своих «запорученных» мужиков. Но Фотей поступает не как боярин. Ему приписаны идеальные с точки зрения мужика поступки. Мало того, что Фотей не трогает мужиков как «поневольных» людей. Он еще требует у Часовенной вдовы «записи закладние», раздает их мужикам и тем самым освобождает мужиков от долгов, от грозящей вековечной кабалы. Ни в одном другом варианте былины более не говорится о Хотене как защитнике мужиков от социального произвола.

Увлекшись развитием этой темы, создатели версии даже позабыли сообщить, взял ли Фотей со вдовы свой выкуп. Об этом остается только догадываться по тому, что Фотей увозит Чадиночку в свой дом.

58. Хотён Блудович. Печатается по тексту сб.: Киреевский, вып. 4, с. 72—77. Записано учителем Онежского уездного училища А. Верещагиным в начале 50-х годов XIX в. в г. Онега, на Онежском берегу Белого моря.

По характеру разработки текст отражает чуть более позднюю ступень развития, нежели кенозерский вариант (№ 57). В нем Часовая вдова начинает играть активную роль на протяжении всех событий, но и ее сыновья еще не перестали быть субъектом действия. Эпизод, где мать посылает сыновей в погоню за Хотёном, несколько напоминает, притом сугубо типологически, известную на Украине, в Белоруссии и Польше балладу о погоне братьев и их расправе с похитителем сестры.

Хотён здесь требует выкуп за оставшихся в живых сыновей: этим текст перекликается с приведенным выше № 56. Однако тут пет мотива обсыпания копья золотом. Видимо, он оказался замененным формулой одаривания (см. ст. 117—119), которая чаще встречается в эпосе. В пределах былины «Хотен Блудович» формула одаривания обычно употребляется в тех эволюционно поздних случаях, когда Часовая вдова покупает у князя Владимира силу для борьбы с Хотеном.

Вторая половина онежского текста (со ст. 121) вообще не имеет аналогий в других вариантах. В ней использован сказочный мотив оживления мертвого героя: ср., например, сказку «Иван-царевич и серый волк» (Андреев, № 550). В отличие от других исполнителей онежский певец всерьез задумался над моральной стороной того эпического факта, что Хотен убивает братьев девушки, которую затем берет в жены. То, что казалось другим певцам естественным и от дедов переданным и что действительно было изначально заданным, онежского певца покоробило и побудило искать «благородное» решение. Вдумавшись в моральный смысл эпических событий, певец уже не мог бы петь старину, если бы не заставил Хотёна оживить убитых им шуринов.

59. Хотен Блудович. Печатается по тексту сб.: Григорьев, III, № 69 (373). Записано А. Д. Григорьевым в 1901 г. от Анны Петровны Чуповой, 72 лет, в д. Ки́льца на Мезени. Певица родом с р. Ви́жас, впадающей в Чешскую губу, где и переняла старины, а в д. Кильцу она вышла замуж. Ее текст примечателен очень последовательным классическим употреблением повторов.

В отличие от предыдущих вариантов здесь и сам Хотен не вызывает на бой сыновей Офимьи Чусовой, и не получает от них вызова через их сестру Цейну (Чайну.) Роли детей взяла на себя их мать. Офимья Чусова сразу обращается за помощью к князю Владимиру (ст. 139 и след.). Князь всецело оказывается на стороне Офимьи. Он не только дает силу, не только советует «отшибить» у Хотена голову, но и заранее готов покрыть убийство: «По Хотенки отыску не будёт же» (ст. 149). Столь неприязненное отношение князя к Хотену в тексте, однако, никак не мотивировано.

Офимья трижды нанимает силу в три тысячи человек и каждый раз ставит воеводами по три своих сына. Четкость троичности — верный признак подлинной фольклорной зрелости. Неожиданно выясняется, что сыновья Офимьи боятся Хотена, которому здесь приписана, помимо уже встречавшихся атрибутов богатыря, роль былого спасителя Киева во время татарского нашествия (ст. 158—163, 221—224). Роль спасителя Киева — конечно, местный домысел. Его источником явились былины о нашествиях, и он обусловлен симпатиями сказителей, полагавших, что нужно быть настоящим богатырем, чтобы добиться того, чего в конце концов добился Хотен.

Хотен спрашивает у силы так же, как и в предыдущих вариантах, — охоча она или невольная (ст. 170—173, 200—202, 236—238). Но тут сила состоит уже не из кабальных мужиков, она — охочая, нанятая за деньги. И потому Хотен поступает с ней, как Илья Муромец с татарами. Его расправа с силой (ст. 174—177, 203—206, 239—242) — перенесение из былин о нашествиях типического места, описывающего бой богатыря со множеством врагов.

Иным показано отношение Хотена к сыновьям Офимьи. Их нежелание сражаться с Хотеном подчеркнуто достаточно выразительно, но оно показано слушателям, а не Хотену. Из текста не видно, чтобы он об этом знал. И все же Хотен никого из них не убивает, как в предыдущих вариантах, а последовательно забирает всех в плен. По-видимому, и в данном случае сказители задумались над моральной стороной погубления братьев будущей жены героя и нашли выход в том, чтобы позволить Хотену только брать их в плен.

Потерпев поражение, Офимья сама предлагает Хотену свою дочь как выкуп за плененных сыновей. Однако Хотен требует выкупа в виде обсыпания копья златом-серебром и скатным жемчугом. Офимья даже готова отдать дочь за недостающую четверть выкупа, но Хотен непреклонен и грозит отдать ее дочь за своего паробка Мишку. Лишь настоятельное посредничество князя Владимира привело к тому, что можно было бы устроить по доброму согласию с самого начала.

60. Фатенко. Печатается по тексту сб.: Ончуков ПБ, № 9. Записано Н. Е. Ончуковым в 1902 г. от Анкудина Ефимовича Осташова, 78 лет, в д. Замежное на р. Пи́жме, левом притоке Печоры, впадающем в нее близ Усть-Цильмы.

В эволюционном отношении вариант А. Е. Осташова является последующей ступенькой текстов типа предыдущего № 59. Кроме зачина, «киевские» реалии здесь сняты, а с ними исчезли и повторы второй части текста.

Фатенко требует поединщика от оскорбительницы его матери, и Маринка Чусова велит сыновьям ехать в чистое поле. Но сыновья боятся Фатенки, и мать косвенным образом проклинает их (ст. 86—91). Отсутствие поединщика воспринимается Фатен кой как очередное оскорбление. В ярости он разрушает терем и расправляется с Маринкой. Описание расправы (ст. 100—101), видимо, заимствовано из волшебных сказок. Расправа исключила традиционный брак Фатенки.

61. Фатенко. Печатается по тексту сб.: Астахова, I, № 98. Записано А. М. Астаховой в 1929 г. от Прасковьи Ивановны Дитятевой, слепой старушки 69 лет, в д. Великая Ви́ска на нижней Печоре. В 1902 г. с певицей встречался Н. Е. Ончуков, записавший от нее лишь одну «Небылицу» (Ончуков ПБ, № 83).

Вариант П. И. Дитятевой в эволюционном отношении также является последующим производным от текстов типа № 59. Он тоже изобилует повторами, но певица большей частью не захотела их употреблять и лишь сообщала о них, а собирательница не смогла заставить ее не отказываться от повторений.

Тут оскорбленная Маремьяна уходит с пира как богатырь (ст. 26—28) — явное перенесение из других былин.

П. И. Дитятева даже заставила князя Владимира спросить Маремьяну о причине ее раннего ухода с пира (ст. 29 и след.), но не смогла развить этот эпизод.

Инициатива постоянно принадлежит одному Фатенке. Он трижды требует у оскорбительницы поединщика, чтобы отомстить за мать, и каждый раз, как бы в подтверждение своей правоты и силы, «вскрывает» дом Авдотьи — «по тесу» (ст. 108), «но потолоку» (ст. 142) и «по окошкам» (ст. 153). В ответ Авдотья дважды нанимает голей кабацких, однако Фатенко легко с ними расправляется. Лишь в третий раз Авдотья обращается за помощью к своим семи сыновьям, которые по этому варианту живут где-то далеко от матери. Сыновья решительно отказываются от боя с Фатенкой (ст. 166—168). И Авдотья, лишенная всяческой поддержки, вынуждена искупить нанесенное оскорбление тем, что отдает дочь замуж за Фатенку.

62. Фатенко. Печатается по тексту сб.: БП и ЗБ № 5. Записано А. В. Беловановой в 1942 г. от Анастасии Артемьевны Носовой, 67 лет, в д. Тру́совская на р. Ци́льме, левом притоке в среднем течении Печоры.

Традиционный для Мезени и Печоры характер текста в этом варианте сохранен лишь до момента приезда Фатенки к терему оскорбительницы. Певица отказалась от сколько-нибудь пространного развития второй части старины. Все решилось у нее благодаря стрельбе Фатенки из лука: напуганная Маринка тотчас выводит дочь на улицу и отдает ее Фатенке. Описание стрельбы из лука, вероятно, заимствовано из былины «Добрыня и Маринка». Сходный приговор стреле (ст. 90—92). впрочем, встречается очень широко как в былинах («Илья Муромец и Соловей-разбойник», «Иван Годинович» и др.), так и в других песнях.

63. [Хотей Збудович]. Печатается по тексту сб.: Гильфердинг, III, № 308. Записано А. Ф. Гильфердингом в 1871 г. от Николая Михайловича Швецова, 65 лет, в д. Орьма Ли́мского прихода, на р. Мо́ше, правом притоке р. Онеги в ее среднем течении.

Мошенский вариант в целом аналогичен кенозерскому (№ 57). Различий между ними немного, хотя тексты записывались на большом расстоянии друг от друга. Поскольку заимствование исключено, то это значит, что содержащаяся в них версия получила широкое распространение. При этом в ряде мест она подвергалась изменениям. Производными от нее, по нашему мнению, выглядят, с одной стороны, северо-восточные, мезенско-печорские варианты (№ 59—62), а с другой — обонежские и поморские тексты (см. ниже).

В этом варианте Хотей расшибает копьем крыльцо не умышленно, а нечаянно, стремясь убить Чадиночку (ст. 70—75). Вызов Хотея братьям Чадиночки певец, видимо, сам опустил.

Только тут сыновья оскорбительницы упоминают о том, что они некогда, почему-то в земле шведской, были слугами Хотея (ст. 92—93).

64. Хотен Блудович. Печатается по тексту сб.: Рыбников, I, № 71. Записано П. Н. Рыбниковым в начале 60-х годов XIX в. от Терентия Иевлева, примерно 40 лет, крестьянина д. Волкостров, соседнего острова с Кижским (Заонежье). Текст Т. Иевлева во многих отношениях типичен для традиции Заонежья.

Только в заонежских вариантах былины, помимо текста М. Крюковой, встречается общеславянское типическое место о девушке в тереме, изолированной от ветра, солнца, дождя и людей (ст. 44—48, 105—109). Оно широко распространено в русской песенной традиции и несомненно перенесено в былину о Хотене из каких-то других эпических или иных песен. В частности, оно нередко употреблялось при описании Апраксии, будущей жены князя Владимира, в былине «Дунай», Настасьи Дмитриевны в былине «Иван Годинович» и сестры Бродовичей в былине «Алеша Попович и сестра Бродовичей». Последнюю былину в Заонежье не записывали, а в заонежских вариантах былины «Иван Годинович» это типическое место не применялось, поэтому скорее всего оно перенесено в былину о Хотене из былины «Дунай», в заонежских вариантах которой оно нередко[188].

Для текста Т. Иевлева, как и для других заонежских вариантов, характерно, что Часовая жена еще на пиру у князя Владимира сама грозит своими девятью сыновьями (ст. 49—54, 110—115). В этом мы видим отзвук былой активной роли братьев Чайны. В более ранних текстах, что соответствует и славянским параллелям, сестра грозит Хотену своими братьями или же предлагает ему померяться с ними силами в чистом поле. Хотен традиционно крушит терем палицей (ст. 125 и след.), а его сватовство сразу вслед за этим (ст. 134—145) — явно местный домысел, быть может, самого Т. Иевлева. Традиционен вызов Хотена братьям Чайны (ст. 146—148), но из-за предшествующего ему сватовства и отсутствия ответа Чайны этот вызов кажется здесь немотивированным.

Странным представляется наказ Хотена паробку стоять ко Новугороду, а глядеть ко городу Киеву (ст. 153—154). Что упоминание Новгорода не обмолвка, свидетельствует стих 35: Часовая жена на пиру говорит, что отец Хотена «блуд блудил по Новугороду». Лишь в этом тексте имеется упоминание Новгорода, и неясно, чем оно обусловлено. Вероятно, как считал еще В. Ф. Миллер, это — след новгородского происхождения былины, почти стертый последующей «киевизацией»[189].

Наказ Хотена паробку смотреть, как поедут Часовичи по чистому полю (ст. 155—161), известен по обонежским вариантам и был создан местными певцами в связи с появлением новой роли паробка Хотена. Паробок здесь сам расправляется с Часовичами (ст. 166 и след.), за что получает выговор от хозяина. Эта активная роль слуги сложилась под влиянием былины «Алеша Попович и Тугарин», где Еким-паробок иногда оказывается равноправным партнером Алеши Поповича. Однако у Т. Иевлева в былине «Алеша Попович» (Гильфердинг, II, № 99), записанной спустя 10—11 лет, образ Екима-паробка отсутствует, он даже и не нужен для версии Т. Иевлева, вместо образа паробка там имеется неопределенное обращение Алеши Поповича к «служкам, панюшкам». Это значит, с нашей точки зрения, что сказитель, видимо, был непричастен к созданию образа паробка в былине о Хотене. Он просто пел уже оформившийся, типичный для Заонежья текст.

После поражения сыновей Часовая жена покупает у князя Владимира силу для борьбы с Хотеном (ст. 184—188). Этим обонежские варианты отличаются от кенозерского, мошенского и мезенско-печорских, где мать посылает сыновей в качестве предводителей толпы кабальных мужиков, голей кабацких или силы, предоставленной князем. Только обонежским вариантам присущи эпизоды, в которых Хотен добивается того, что сила князя Владимира без боя сама себя вяжет поясами и возвращается в Киев (ст. 189—208). От предшествующей версии типа кенозерско-мошенской здесь сохранилось нежелание Хотена губить неповинных людей, но оно выражено в новых, оригинальных сюжетных ходах.

Несомненной иновацией предстает и сцена, в которой Часовая жена, не желая примириться со вторым поражением, побуждает князя Владимира объявить Чайну своей родственницей (ст. 212—215)[190]. Отсюда вполне логично требование Хотена заполучить в форме выкупа приданое от самого князя (ст. 230 и след.). При этом обонежские певцы совсем позабыли о плененных Часовичах и о более раннем значении выкупа в виде обсыпания копья деньгами.

65. Хотён Блудович. Печатается по тексту сб.: Рыбников, I, № 53. Записано П. Н. Рыбниковым в 1860 г. от его первого сказителя Леонтия Богданова, крестьянина д. Середка на Б. Климецком острове, соседнем с Кижским островом (Заонежье).

Текст Л. Богданова подтверждает особенности обонежских вариантов, отмеченные в прим. к № 64. Но в нем опущены эпизоды, описывающие приезд Хотена со слугой к терему оскорбительницы, сокрушение терема и вызов Хотена сыновьям оскорбительницы. Поэтому кажется немотивированным отъезд Хотена в чистое поле.

Слуга тут получил как бы собственное имя[191]. На самом деле слово «панюточка» имеет то же значение, что и слово «слуга».

Лишь после пленения Часовичей Хотен приезжает к терему их матери и — несколько нелогично — требует от нее одновременно и дочь, и выкуп за сыновей. Требование выкупа здесь выражено в виде типического места (ст. 127—129), широко известного в русском эпосе в значении одаривания.

Описание богатырского крика Хотена (ст. 157—160) также является типическим местом, перенесенным сюда, вероятно, из какой-нибудь былины об Илье Муромце, где оно чаще всего употреблялось.

Только у Л. Богданова звучат афористичные слова князя: «Кто от беды откупается, а Владимир сам на беду накупается!» (ст. 190—191). Злая ирония при описании поступков князя Владимира выражалась многими севернорусскими сказителями, причем нередко в таких случаях, как в былине о Хотене у Л. Богданова, когда этого вовсе не требовали традиционные былинные каноны. Антикняжеские настроения в былинах зачастую невозможно объяснить как остаточные элементы древних версий: для этого они слишком свежие. Для севернорусских крестьян князь Владимир, очевидно, был не только символом власти минувших времен, но и образом, очень удобным для того, чтобы высказать свое отношение к современным им властителям.

66. Хотей Блудович. Печатается по тексту сб.: Рыбников, II, № 105. Записано П. Н. Рыбниковым в 1862 г. от карела Василия Лазарева, крестьянина д. Кяменица Повенецкого у. Олонецкой губ.

Из обонежских вариантов этот текст, пожалуй, наиболее близок к кенозерскому (№ 57), мошенскому (№ 63) и — сценой боя с братьями — онежскому (№ 58) вариантам. Здесь впервые устами Часовой вдовы прямо говорится о социальном неравенстве в положении обеих семей (ст. 25—28). С этим связана и угроза Хотея выдать Чайну замуж за своего последнего холопа (ст. 75—77), и решение Часовой вдовы начать настоящую войну с Хотеем (ст. 107—112). В отличие от заонежских вариантов, но подобно текстам из бассейна р. Онеги, выезд сыновей в чистое поле и выступление силы, предоставленной князем, здесь совмещены во времени.

Бой Хотея описан по канонам, более свойственным былинам о татарских нашествиях, причем формула, изображающая расправу с братьями (ст. 124—126), встречается как в песнях о нашествиях, так и — особенно часто — в былине «Казарин». Она несомненно перенесена в былину о Хотее.

Тут сделан решительный шаг в дальнейшей «киевизации» былины: Часовая вдова названа родной сестрой князя Владимира (ст. 131—132). Роль князя, впрочем, пассивна, он только следует советам «богатой бабищи упрямой». Часовая вдова решительно подчиняет всех, кроме Хотея. И лишь Хотею она вынуждена покориться из страха за будущее своей дочери.

67. [Котёнко Блудович]. Печатается по тексту сб.: Соколов — Чичеров, № 46. Записано С. П. Бородиным, Э. Г. Бородиной, Ю. А. Самариным и Ю. М. Соколовым в 1926 г. от Максима Степановича Мякишева, 81 года, в д. Марнаволок на восточном берегу Онежского озера (Пудога).

Большая часть текста (по ст. 143) типична для обонежской традиции. Заключительную часть М. С. Мякишев, видимо, забыл, а собиратели не помогли ему ее вспомнить. Поэтому у певца наем княжеской силы Маринкой происходит раньше, чем в приведенных выше вариантах (№ 64, 65), и войско выступает в чистое поле одновременно с ее сыновьями. Слуга Котенка губит именно силу, в чем можно видеть эволюционный сдвиг. Братьев же он традиционно захватывает в плен, но только для того, чтобы с ними тотчас расправился сам Котенко. Это — неудачная концовка, ибо герой не добился того, чего желала его мать и он сам (см. ст. 83—86).

68. Котянка Блудович. Печатается по тексту архива: АКФ, разр. III, оп. I, колл. 35, № 142. Текст публикуется впервые. Записано К. В. Чистовым в 1956 г. от Авдотьи Тимофеевны Буровой, 71 года, в д. Гридино Кемского р-на Карельской АССР.

В тексте отражено довольно позднее изложение обонежской версии былины, поэтому его можно считать примером генетических связей богатого эпического репертуара д. Гридино с обонежской традицией.

Тут Чайна уже в самом начале (ст. 11) названа любимой племянницей князя, имя которого, впрочем, не упомянуто. Вторая половина текста скомкана, вероятно, из-за того, что забыта. Исполнительница, не сумев вспомнить традиционные эпизоды, нашла выход в том, чтобы создать новую ситуацию: князь отказывается дать сестре «пятьсот солдат» для боя с Котенком и советует согласиться на свадьбу.

69. Хотен Блудович. Печатается по тексту сб.: Григорьев, I, № 175 (211). Записано А. Д. Григорьевым в 1900 г. от Алексея Егоровича Сидорова, 48 лет, в д. Ве́ркола на средней Пинеге. По словам певца, он выучил старину от дяди лет 30 назад. Конец старины он обычно не пел, а рассказывал и пропел лишь по настоянию собирателя, отчего, как отметил А. Д. Григорьев, заметна «нескладность некоторых конечных стихов».

По ряду признаков — например, родство Офимьи с князем Владимиром (ст. 122), роль слуги и другие эпизоды — текст представляет собой переработку обонежской версии. Он, видимо, был давно занесен на Пинегу, где приобрел характер богатырской былины.

Эпизод, в котором Хотенко бросает в Чайну нож (ст. 79 и след.), сложился под влиянием соответствующей сцены в былине «Илья Муромец и Идолище». Упоминание в вызове Хотенки поля Кули́кова, займища Трепе́това, побоища Мамаева (ст. 93—95) заимствовано из былин о татарских нашествиях.

Здесь сыновья Офимьи боятся биться с Хотенком, зная, что его не было удалее среди 33 богытырей (ст. 116—117). Собиратель, к сожалению, не спросил у певца, каких богатырей он имел в виду, упоминая скорее пушкинскую, нежели эпическую цифру 33.

Страхом сыновей мотивировано обращение Офимьи за помощью к князю Владимиру (ст. 122—124). Однако Хотенко не хочет «мараться» (ст. 127) и посылает против силы дядюшку (слугу) Пануту Панутовича. Имя и отчество дядюшки образовались из слова «панюточка» в значении «слуга». Описание его лапоточек (ст. 130—133) заимствовано из былин об Илье Муромце.

Традиция затем все же возымела свое. Хотенко и сыновья Офимьи все-таки оказались в поле, правда, в качестве «караульщиков», подстраховывающих каждый свою сторону, и Хотенко берет в плен братьев. Сценой пленения текст наиболее близок мезенскому варианту (№ 59).

БЫЛИНЫ О СКОМОРОХАХ

Упоминания о скоморохах, их искусстве, инструментах и платье встречаются в целом ряде былин, однако только в двух сюжетах скоморохи — основная движущая сила в развертывании фабулы. Это — уникальная былина «Вавило и скоморохи» и сравнительно редкая былина-скоморошина о госте Терентии. Большинство исследователей относят обе эти былины к новгородской традиции.

Независимо от того, как решается вопрос о происхождении скоморохов (одни исследователи считают их «захожими», другие утверждают, что скоморошество на Руси — самостоятельное явление русской национальной культуры), значимость роли их в истории русского искусства несомненна. Недаром за сто с лишним лет о скоморохах накопилась обширная исследовательская литература, которая продолжает пополняться по сегодняшний день[192].

Как правило, авторы исследований о скоморохах (археологи, историки, этнографы, фольклористы, театроведы, литературоведы, музыковеды, искусствоведы) раскрывают прогрессивную роль скоморохов в жизни русского общества: «Скоморох, — пишет Н. Н. Воронин, — был подлинным «учителем общественности»[193]. Особенно детально и убедительно значение скоморохов для русского искусства, в частности для былевого эпоса, раскрыто в статьях А. А. Морозова[194], посвященных последнему, «северному», этапу скоморошества, крайне существенному для понимания обеих былин о скоморохах.

70. Вавило и скоморохи. Впервые записана от пинежской сказительницы М. Д. Кривополеновой и опубликована А. Д. Григорьевым в 1904 г. в I т. сборника «Архангельские былины и исторические песни, собранные А. Д. Григорьевым в 1899—1901 гг.», № 85 (далее: Григорьев, 1). Вторично записана с незначительными разночтеньями от той же сказительницы О. Э. Озаровской в 1915 г. и опубликована в сборнике «Бабушкины старины» (Пг., 1916; 2-ое изд. — М., 1922) и в книге «Пятиречье» (Л., 1931, № 37). Текст этой былины неоднократно публиковался в антологиях и хрестоматиях.

Изучением творчества замечательной сказительницы М. Д. Кривополеновой занимались многие исследователи, особого внимания заслуживают высказывания о ней А. Д. Григорьева, О. Э. Озаровской, Б. М. Соколова и А. А. Морозова.

В 1971 г. студенты МГУ записали на Пинеге значительно деформированный текст этой былины от дальней родственницы М. Д. Кривополеновой.

Большинство исследователей, в частности М. О. Скрипиль, А. А. Зимин, относит возникновение былины «Вавило и скоморохи» к XVI в.

Несмотря на уникальность записи, былина о Вавиле и скоморохах получила широкую известность, что объясняется ее художественным совершенством, демократизмом и идейной глубиной[195]. Скоморохи рисуются в ней святыми людьми, которые силой своего искусства преображают действительность, наказывают зло и награждают добро, побеждают царя Собаку и возводят на престол пахаря Вавилу. А. А. Морозов, доказывая, что эта былина является порождением новгородской культуры, справедливо утверждает, что, «создавая свою поэму, скоморохи по-своему утверждали святость и чистоту народного искусства»[196]. Б. М. Соколов, устанавливая наличие в этой былине житийных и апокрифических мотивов, считает ее «любопытной апологией» скоморошьего искусства, созданной в ответ на преследования[197].

Святость искусства скоморохов раскрывается и в легенде о скоморохе в «Прологе» и в фольклорных рассказах[198]. Не исключена возможность сближения былины и с фресками Мелётовской церкви, изображающими музыканта, сидящего на высоком троне и играющего на гудке. Д. С. Лихачев устанавливает связь этого изображения с рассказом «О некоем скоморохе, хулившем пречистую богородицу»[199]. В другой статье он высказывает предположение, что в былине о Вавиле содержится скрытая полемика с переводной статьей «О скомрасе Вавиле»[200].

Проблема общественной и нравственной ценности искусства скоморохов, очевидно, волновала книжников, иконописцев, создателей и носителей фольклора и в первую очередь, конечно, самих скоморохов. Возможно, что образ скомороха, запечатленный фреской (что это именно скоморох, а не царь Давид, доказывает сохранившаяся надпись)[201], дал основание легенде об иконе, которую записала О. Э. Озаровская и вложила в уста одного из персонажей своей книги «Пятиречье»: «Вьюноша Вавила воссел, в руках гусли и воспеват и возыгрывает... Для скоморохов полезна икона»[202].

Писатель-сказитель Борис Шергин любил вспоминать, что в юности певал с М. Д. Кривополеновой былину о Вавиле и скоморохах. Недаром в его «Скоморошине о дивном гудочке» поводырь «веселых людей» скоморохов, что ходят по Руси, народ утешают песнями да гуслями, — свет Вавила, и в текст его сказки вмонтированы строчки из былины Кривополеновой: «Заиграл Вавила во гудочек, а во звончатый во переладец»[203].

Благодарно вспоминая о Кривополеновой, Шергин писал: «Русский Север — это был последний дом, последнее жилище былины. С уходом Кривополеновой совершился закат былины и на Севере. И закат этот был великолепен»[204].

71. Была вдова Ненила. Записано в 1971 г. в деревне Заселье Сокальского района Архангельской обл. студентами МГУ Падалко и Шмелевой от М. Ф. Буториной, 84 лет, неграмотной, уроженки с. Городок той же области. Хранится в архиве кафедры фольклора МГУ в материалах Северной экспедиции 1971 г., тетр. № 4. Частично текст был опубликован И. Одинцовой в «Пинежской Правде» (1972, № 23, с. 4).

Текст Буториной — разрушенный вариант былины Кривополеновой, которая, будучи ее дальней родственницей, нередко ночевала в ее доме во время своих скитаний.

От Буториной, кроме текста «Была вдова Ненила», записаны также, правда, разрушенные тексты «Князь Михайло», «Дмитрий и Домна», «Смерть князя Долгорукова», «Царь Иван Иванович», «Про Забаву Путятичну», «Про Касгирюка», «Про Гришеньку». По ее словам, все это она «поняла» от Кривополеновой, но помнит плохо, потому что никому не пела, а напевала только «для себя».

В деревне Шотогорка, где прошла почти вся жизнь Кривополеновой, студенты МГУ записали несколько полноценных вариантов ее «небылицы», источником которых, возможно, была ходившая там по рукам книга О. Э. Озаровской. Там же они записали немногословные воспоминания о Кривополеновой, о том, что она пела стихи, рассказывала сказки и присказки, причитывала на свадьбах и похоронах. Помнят ее почти в каждом доме, говорят, что была маленькая аккуратная старушка, «личико узенько, рубашка пестра», что прозвище ее было Махонька.

72. [Про] Гостя Терентища. Впервые напечатано в сб. «Древние русские стихотворения» (А. Ф. Якубовичем) в 1804 г. (№ 18). Перепечатано во всех последующих изданиях Кирши Данилова и в V вып. «Песен» Киреевского (с. 54—60).

В настоящем издании перепечатано из сборника «Древние российские стихотворения, собранные Киршею Даниловым» (издание подготовили А. П. Евгеньева и Б. Н. Путилов. М. — Л., 1958, с. 17—22). Там же воспроизведен напев, с. 297—300.

Варианты: Киреевский, вып. VII, с. 48—51; Рыбников, II, № 156; Григорьев, 1, с. 172. № 5; Озаровская, Пятиречье, с. 112.

Вариантов этой былины-скоморошины известно сравнительно немного. В VII т. «Песен» Киреевского она помещена в «Прибавлении» к «Новгородским былинам» с пометкой, что доставлена в 1838 г. П. М. Языковым, и примечанием: «Читатели не посетуют на нас, что мы передаем им такую драгоценность несколько поздно, только что нашедши ее в бумагах покойного П. В. К.» (с. 48).

П. Н. Рыбников получил текст этой скоморошины в чужой записи, сделанной от крестьянина Г. Амосова в д. Уная Губа Пудожского р-на.

А. Е. Грузинский как самую крупную особенность репертуара Амосова отмечает, что «из всех певцов Рыбникова и Гильфердинга единственно у него находится редко встречающаяся былина о Терентии Даниловиче» (с. 369—370).

Запись Григорьева сделана от Тимофея Шибанова в д. Першково, от дочери которой, Е. Т. Омелькиной, в 1915 г. Озаровская записала несколько разрушенный текст этой былины. Озаровская, на том основании, что Омелькина пела былину, меняя тональность и тембр соответственно действующим лицам, высказала предположение, что былина эта — «остаток скоморошьего действа» (с. 410).

Варианты скоморошины о госте Терентии мало отличаются друг от друга. Лучший из них вариант Кирши Данилова. В нем же в большей степени, чем в других, сказываются черты новгородского быта.

Нет сомнений, что скоморошина о госте Терентище — сравнительно поздний пересказ распространенной бытовой сказки о неверной жене. См.: «Указатель» Н. П. Андреева, № 1361, Аарне — Томпсона, № 1360, Вольте и Поливки, II, № 95, комментарий Н. П. Андреева «Народные русские сказки А. Н. Афанасьева», т. III, 1940, с. 461—462, № 445.

Многочисленные международные варианты этой сказки рассмотрены Н. Ф. Сумцовым в статье «Песня о госте Терентии и родственные им сказки» (Этнографическое обозрение, 1892, № 1, с. 106—109). Дополнением к этой статье служит публикация А. Малинки «Несколько вариантов на тему о госте Терентии (Этнографическое обозрение, 1893, № 1, с. 146—147). В широком международном плане сюжет этот исследован Вальтером Андерсеном в работе «Der Schwank vom alten Hildebrand» (Dorpat, 1931).

Любопытный современный вариант этой сказки хранится в архиве Пушкинского дома (колл. 5., п. 1, № 5, л. 1—2). Со скоморошиной в этой сказке перекликается песня батрака:

Гляди, гляди, солома,

Твоя жена здорова,

Безмен висит на стене,

Он походит по спине.

Близка к этому и песня солдата в варианте Афанасьева: «Чуешь ли, солома, что деется дома? Плеть висит на стене, а быть ей на спине» (т. III, с. 285). Интересно, что вариант этой сказки записан в 1961 г. от коми на русском языке с песенкой солдата «Поглядывай», кулек, да посматривай, кулек» (Пушкинский дом. Коллекция РУ, 219, № 148).

В отличие от скоморошины в сказке обман неверной жены обычно разоблачают батрак, солдат, прохожий, а не скоморохи. Это дает лишнее основание считать остроумную былинную обработку популярного сказочного сюжета творчеством веселых скоморохов. Недаром А. А. Зимин писал, что «жизнеутверждающее искусство скоморохов и бахарей было прямой антитезой аскетической идеологии церковников»[205].

СЛОВАРЬ ОБЛАСТНЫХ И СТАРИННЫХ СЛОВ

Бабере́ковый — сшитый из байберека, особой шелковой ткани.

Башлы́к (бошлы́к) — зд. глава рыбацкой артели. В этом значении слово отмечено только в говорах Урала и Западной Сибири.

Блад — млад, молодой.

Бра́тчина (бра́тшина) — складчина, ссыпчина: 1) общий фонд средств, образуемый за счет складчины; 2) праздник из общих средств в честь святого, которого члены братчины считали своим покровителем. «Братчины» устраивались кое-где еще в XIX в.

Бурна́стая, бурна́ческая (лисица) — сиводушка.

Ва́лжен, во́лжан, во́льжан (жребий) — см. таволженый.

Валья́щетый, волья́щетый — литой, чеканный, точеный, резной.

Вере́я (мн. ч. вере́и) — столбы, на которые навешиваются ворота.

Ветля́ный (жребий) — сделанный из кусков ветлы.

Вничь — ниц, ничком, лицом вниз.

Во́лхи — волхвы, зд. волшебники, колдуны, знахари.

Гоголь — вид утки.

Гри́ня — гридня, палата (обычно княжеская), горница, комната.

Дар божий — зд. хлеб.

Долгомерное (оружье, копье) — длинное.

Долможа́но (копье) — длинное, по объяснению певицы.

Жите́йцки — житейские или житьи люди. Так называли лиц, которые поселялись на почему-либо опустевших землях и обрабатывали их.

Зака́меньский (бобер) — добытый за Камнем, т. е. за Уральским хребтом в Сибири.

Зара́зить — зд. ударить, ушибить.

Зы́ба — зыбка, колыбель, люлька.

И́ньшое — иное, другое.

Камка́ — шелковая цветная ткань с узорами.

Канун — 1) пиво или брага, сваренные за счет складчины к общему празднику; 2) общий праздник. «Кануны» варили и устраивали в некоторых районах Севера и Сибири еще в XIX — начале XX в.

Киса́ — мешочек, обычно кожаный, предшественник кошелька.

Клеск — чешуя.

Кося́щатое (окошко) — с косяками.

Кошка, кошечка — зд. подводная мель.

Куги́нный (жребий) — сделанный из куги. «Ку́гой» называют растения вроде рогоза, тростника или осоки.

Лу́да — подводная россыпь камней, близко подходящая к поверхности воды.

Маю — зд. вскоре.

Мура́вленая (печь) — облицованная глазурью.

Наб — надо.

Нашёсточка (на́шесть) — скамейка для гребцов в промысловом судне.

Ново́й — зд. иной, другой.

Но́сад (на́сад) — корабль.

Обыдённая (церковь) — построенная в один день.

Па́дарь (па́дера) — непогода; пурга; сильный встречный ветер.

Па́рный — зд. одинаковый.

Пова́льня — буря.

Пово́льная (цена) — та, которую предложит продавец.

По́дрезь — надпись, вырезанная на чем-либо.

Покля́пый — пригнутый книзу, согнутый, понурый.

Полиши́ть — лишить.

Положенье — зд. пожертвование в пользу церкви или монастыря.

Полть — половина туши, зд. человеческого тела.

Понафи́да — панихида.

Попу́рхивать — попархивать, вспархивать.

Пори́пкивать — подмигивать. Рипа́ть — часто мигать глазами.

Пригодиться — зд. случиться, иметься.

При́тка (пры́тка) — беда, неудача или несчастный случай, которые могут быть вызваны и колдовством, «дурным глазом» и т. п.

Ра́товище — древко копья.

Субо́й (суло́й) — водоворот или сильное встречное течение.

Сукро́й — ломоть хлеба, отрезанный во всю величину ковриги.

Сур — вероятно, синоним слов «молодец», «удалец», «забияка».

Сып (сыпь) — пай, вклад в братчину.

Тава́лженый (таво́лженый) — жребий, сделанный из стеблей таволги, многолетнего растения из семейства розоцветных.

Тавле́и — шашки или шахматные фигуры.

Тацья́ная (узда) — тесьмяная.

Упа́вый — зд. падающий.

Упа́дка — зазнайство, дерзость. Говорить не с упадкою — говорить уверенно, но не вызывающе.

У́повод — промежуток времени, срок.

У́рас, у́рос — упорство, непокорность.

Ути́н — боль в пояснице, прострел.

Хвосну́ть — хлестнуть, ударить.

Хруща́тая — хрустящая или шуршащая плотная ткань.

Черка́льчето (седло) — черкасское. «Черкасами» поначалу называли казаков Поднепровья.

Червле́ный, черле́ный — красный или темно-красный. Черленый вяз — крашеная дубина, налитая свинцом.

Черна́вушка — служанка, выполняющая самую черную работу.

Четь — чадь, челядь, прислуга, дворня.

Шалы́га — плеть, кнут или дубинка, которой погоняют коня.

Шлык — зд. женский головной убор.

Шурмова́ть (копьем) — орудовать, действовать.

Щу́пало — щуп, шест, которым определяют глубину и дно.

Яро́вчатые (гусли) — сделанные из явора, дерева, родственного тополю и растущего только в южной части страны.

Я́ры́жка — наемный работник, слуга, батрак.

Я́шное (пиво) — ячменное.

УКАЗАТЕЛЬ ИСПОЛНИТЕЛЕЙ БЫЛИН, ПЕСЕН И СКАЗОК

Антонов Максим Григорьевич — № 24.

Богданов Леонтий — № 33, 65.

Буданова Дарья Никитична — № 18.

Бурова Авдотья Тимофеевна — № 68.

Буторина Мария Федоровна — № 71.

Галыжинский Федор Митрофанович — № 44.

Георгиевская Авдотья Васильевна — № 55.

Гольчиков Филипп Васильевич — № 26.

Гусев Иван Яковлевич — № 17.

Дитятева Прасковья Ивановна — № 61.

Дмитриевна — № 30.

Иевлев Терентий — № 8, 64.

Калика из Красной Ляги — № 2.

Калитина Аксинья Семеновна — № 11.

Капустина Татьяна Ивановна — № 51.

Каргальский Андрей Иванович — № 53.

Колодозерский старик — № 3.

Конашков Федор Андреевич — № 35.

Кривополенова Мария Дмитриевна — № 70.

Крюкова Аграфена Матвеевна — № 23, 32.

Кучукова Ефимья Аркадьевна — № 18.

Лагеев Василий Игнатьевич — № 15.

Лазарев Василий — № 34, 57.

Марков Павел Григорьевич — № 13, 21, 38.

Маташова Дарья Филипповна — № 29.

Меньшикова Матрена Григорьевна — № 56.

Мякишев Максим Степанович — № 66.

Мяхнин Иван Матвеевич — № 45.

Наумов Данила Михайлович — № 18.

Никитин Федор — № 36.

Николаев Максим Михайлович — № 18.

Ничипорова Анна Никитична — № 18.

Носова Анастасия Артемьевна — № 62.

Осташов Анкудин Ефимович — № 40, 60.

Пименов Василий Андреевич — № 9.

Пименова Хавронья Макаровна — № 6.

Пономарев Федор Тимофеевич — № 37.

Прохоров Никифор — № 5.

Садков Егор Дмитриевич — № 41.

Сидоров Алексей Егорович — № 67.

Соковиков Михаил — № 43.

Сорокин Андрей Пантелеевич — № 27, 28.

Сурикова Александра Антоновна — № 46.

Сурикова Домна Васильевна — № 7.

Точилов Иван Егорович — Приложение II, № 5.

Устинов Иван Михайлович — Приложение II, № 7.

Хабаров Степан Федорович — № 14.

Чупов Иван Егорович — № 22.

Чупова Анна Петровна — № 59.

Шальков Николай Петрович — № 39.

Шальский лодочник — № 4, 20.

Швецов Николай Михайлович — № 63.

Шелудякова Екатерина Никитична — № 18.

Шибанов Тимофей — № 16.

Шуманов Федор Григорьевич — № 10.

УКАЗАТЕЛЬ МЕСТ ЗАПИСИ ПУБЛИКУЕМЫХ ТЕКСТОВ

Вы́гозеро — № 36.

Дон, бассейн реки (б. Область Земли Войска Донского) — № 18, 48—50, 52.

Екатеринбургский у. Пермской губ. — Приложение II, № 4.

Заонежье, полуостров со шхерами в южной части, омываемый Онежским озером, — № 7, 8, 33, 64, 65; Приложение II, № 6, 8.

Зимний берег Белого моря — № 23, 32, 37; Приложение II, № 5.

Индигирка, река (Якутия) — № 44.

Ирби́т, город — № 25.

Ка́дниковский у. Вологодской губ. — № 12.

Каргопольщина — № 2, 54.

Карельский берег Белого моря — № 45, 68.

Ке́нозеро — № 10, 11, 55, 56.

Колыма, река — № 43.

Кондопожская вол. Петрозаводского у. Олонецкой губ. — № 30.

Краснодарский край — № 51.

Ку́лой, река — № 41.

Ленинград — № 53.

Лодейнопольский у. Олонецкой губ. — Приложение II, № 2.

Ме́зень, река — № 22, 24, 26, 59.

Мо́ша, правый приток р. Онеги в среднем течении — № 63.

Новгород — Приложение II, № 1.

Новоладожский у. Петербургской губ. — № 17.

Онега, город в устье р. Онеги — № 58.

Печора, река с левыми притоками в среднем течении — № 13—15, 21, 38—40, 60—62.

Пи́нега, река — № 16, 67, 70, 71.

Повенецкий у. Олонецкой губ. — № 34, 57.

Пу́дога — № 3—6, 9, 20, 27—29, 35, 46, 66.

Сивский р-н Пермской области — Приложение II, № 7.

Симбирск — Приложение II, № 3.

УСЛОВНЫЕ СОКРАЩЕНИЯ

АИ — Акты исторические, собранные и изданные Археографическою комиссиею, т. I. СПб., 1841.

АКФ — Архив Карельского филиала АН СССР.

Андреев — Андреев Н. П. Указатель сказочных сюжетов по системе А. Аарне. Л., 1929.

Астахова — Былины Севера, т. I. Мезень и Печора. Записи, вступительная статья и комментарий А. М. Астаховой. М. — Л., 1938. Былины Севера, т. II. Прионежье, Пинега, Поморье. Подготовка текста и комментарий А. М. Астаховой. М. — Л., 1951.

Афанасьев — Народные русские сказки А. Н. Афанасьева в 3-х т. Подготовка текста и примечания В. Я. Проппа. М., 1957.

Балашов — Сказки Терского берега Белого моря. Издание подготовил Д. М. Балашов. Л., 1970.

Балашов — Красовская — Балашов Д. М., Красовская Ю. Е. Русские свадебные песни Терского берега Белого моря. Л., 1969.

БН и НЗ — Былины новой и недавней записи из разных местностей России. Под редакцией В. Ф. Миллера, при ближайшем участии Е. Н. Елеонской и А. В. Маркова. М., 1908.

БП и ЗБ — Былины Печоры и Зимнего берега (новые записи). Издание подготовили А. М. Астахова, Э. Г. Бородина-Морозова, Н. П. Колпакова, Н. К. Митропольская, Ф. В. Соколов. М. — Л., 1961.

Былины XVII—XVIII — Былины в записях и пересказах XVII—XVIII веков. Издание подготовили А. М. Астахова, В. В. Митрофанова, М. О. Скрипиль. М. — Л., 1960.

Гильфердинг — Онежские былины, записанные А. Ф. Гильфердингом летом 1871 г., т. I—III. 4-е изд. М. — Л., 1949—1951.

ГЛМ — Государственный Литературный музей (Москва).

Григорьев — Архангельские былины и исторические песни, собранные А. Д. Григорьевым в 1899—1901 гг., т. I — М., 1904; т. II — Прага, 1939; т. III — СПб., 1910.

Гуревич — Русские сказки Восточной Сибири. Сборник А. Гуревича. Иркутск, 1939.

Добровольский — Смоленский этнографический сборник, ч. I. Составил В. Н. Добровольский. СПб., 1891.

Драгоманов — Малорусские предания и рассказы. Свод М. П. Драгоманова. Киев, 1876.

Едемский — Едемский М. Б. Семнадцать сказок, записанных в Тотемском у. Вологодской губ. в 1905—1908 гг. — ЖС, 1912, вып. II—IV, с. 221—258.

Ефименко — Материалы по этнографии русского населения Архангельской губ., собранные П. С. Ефименко, ч. 2. Народная словесность. М., 1878.

ЖМНП — Журнал Министерства народного просвещения.

ЖС — Живая старина, журнал (1890—1916).

Зеленин. Вятск. — Зеленин Д. К. Великорусские сказки Вятской губернии. Пг., 1915.

Зеленин. Пермск. — Великорусские сказки Пермской губернии. С приложением 12 башкирских сказок и одной мещерянской. Сборник Д. К. Зеленина. Пг., 1914

Иваницкий — Песни, сказки, пословицы, поговорки и загадки, собранные Н. А. Иваницким в Вологодской губернии. Вологда, 1960.

Истомин — Дютш — Песни русского народа. Собраны в губерниях Архангельской и Олонецкой в 1886 г. Записали: слова — Ф. М. Истомин, напевы — Г. О. Дютш. СПб., 1894.

Карнаухова — Сказки и предания Северного края. Запись, вступительная статья и комментарии И. В. Карнауховой. Предисловие Ю. М. Соколова. М. — Л., 1934.

Киреевский — Песни, собранные П. В. Киреевским, вып. 4, 5, 7. М., 1862, 1863, 1867.

Киреевский НС — Песни, собранные П. В. Киреевским. Новая серия, вып. I (Песни обрядовые). М., 1911.

Кирша Данилов — Древние российские стихотворения, собранные Киршею Даниловым. Издание подготовили А. П. Евгеньева и Б. Н. Путилов. М. — Л., 1958.

Колосов — Колосов М. А. Заметки о языке и народной поэзии в области севернорусского наречия. — Сборник Отделения русского языка и словесности Академии наук, 1877, т. 17, № 3, с. 1—343.

Колпакова — Лирика русской свадьбы. Издание подготовила Н. П. Колпакова. Л., 1973.

Конашков — Сказитель Ф. А. Конашков. Подготовка текстов, вводная статья и комментарии А. М. Линевского. Под ред. А. М. Астаховой. Петрозаводск, 1948.

Коргуев — Сказки М. М. Коргуева, кн. 1—2. Записи, вступительная статья комментарий А. Н. Нечаева. Статья о языке М. Коргуева и словарные пояснения Б. А. Ларина. Петрозаводск, 1939.

Королькова — Русские народные сказки. Сказки рассказаны воронежской сказочницей А. Н. Корольковой. Составитель и отв. редактор Э. В. Померанцева. М., 1969.

Кривополенова — Озаровская О. Э. Бабушкины старины. Пг., 1916.

Крюкова — Былины М. С. Крюковой, т. I—II. Записали и комментировали Э. Бородина и Р. Липец. Под ред. Ю. М. Соколова. М., 1939—1941.

Липец, 1950 — Рыбацкие песни и сказы. Запись текстов, статьи, примечания, словарь и указатели Р. С. Липец. М., 1950.

Липец, 1951 — Липец Р. С. Былины у промыслового населения русского Севера XIX — начала XX века. — В кн.: Славянский фольклор. Под ред. В. К. Соколовой и В. И. Чичерова. М., 1951.

Листопадов — Листопадов А. М. Песни донских казаков, т. I, ч. I. Под общей редакцией Г. Сердюченко. М., 1949.

Марков — Беломорские былины, записанные А. В. Марковым. С предисловием В. Ф. Миллера. М., 1901.

Марков — Маслов — Богословский — Материалы, собранные в Архангельской губ. летом 1901 г. А. В. Марковым, А. Л. Масловым и Б. А. Богословским, ч. I—II. М., 1905—1908.

Миллер. Очерки — Миллер В. Ф. Очерки русской народной словесности, т. I — М., 1897; т. II — М., 1910; т. III — М., 1924.

Никифоров — Севернорусские сказки в записях А. И. Никифорова. Издание подготовил В. Я. Пропп. М. — Л., 1961.

Новиков — Русские сказки в записях и публикациях первой половины XIX века. Составление, вступительная статья и комментарии Н. В. Новикова. М. — Л., 1961.

Озаровская — Озаровская О. Э. Пятиречие. Л., 1931.

Ончуков ПБ — Печорские былины. Записал Н. Ончуков. СПб., 1904.

Ончуков СС — Северные сказки. Сборник Н. Е. Ончукова. СПб., 1909.

Песни Печоры — Песни Печоры. Издание подготовили Н. П. Колпакова, Ф. В. Соколов, Б. М. Добровольский. М. — Л., 1963.

Пропп — Пропп В. Я. Русский героический эпос. 2-е изд. М., 1958.

ПСРЛ — Полное собрание русских летописей.

ПФМ — Песенный фольклор Мезени. Издание подготовили Н. П. Колпакова, Б. М. Добровольский, В. В. Митрофанова, В. В. Коргузалов. Л., 1967.

РИБ — Русская историческая библиотека.

РНП КП — Русские народные песни Карельского Поморья. Составители: А. П. Разумова, Т. А. Коски, А. А. Митрофанова. Редактор Н. П. Колпакова. Л., 1971.

РНС КП — Русские народные сказки Карельского Поморья. Составители А. П. Разумова, Т. И. Сенькина. Редактор И. М. Колесницкая. Петрозаводск, 1974.

Рождественская, 1952 — Рождественская Н. И. О рыбаках, морских зверобоях и охотниках. Народные сказы, сказки, песни и частушки, пословицы. Архангельск, 1952.

Рождественская, 1958 — Рождественская Н. И. У Белого моря. Народные песни и сказы. Архангельск, 1958.

РО ИРЛИ — Рукописный отдел Ин-та русской литературы АН СССР (Ленинград).

Романов — Белорусский сборник, т. I. Губерния Могилевская. Вып. 3. Сказки. Собрал Е. Р. Романов. Витебск, 1887.

РФ — Русский фольклор, ежегодник, с 1956 г.

Рыбников — Песни, собранные П. Н. Рыбниковым. Под ред. А. Е. Грузинского. 2-е изд. Т. I—III. М., 1909—1910.

Савельев — Сборник донских народных песен. Составил А. Савельев. СПб., 1866.

Садовников — Сказки и предания Самарского края. Собраны и записаны Д. Н. Садовниковым. СПб., 1884.

Сержпутовский — Сержпутовский А. К. Сказки и рассказы белорусов-полешуков. СПб., 1911.

Сказкин — Сказки М. А. Сказкина. Вступительная статья, запись и редакция текстов, примечания Н. Д. Комовской, Горький, 1952.

Смирнов. РГО — Сборник великорусских сказок архива Русского географического общества, вып. I—II. Издал А. М. Смирнов. Пг., 1917.

Смирнов — Смолицкий — Добрыня Никитич и Алеша Попович. Издание подготовили Ю. И. Смирнов и В. Г. Смолицкий. Отв. редактор Э. В. Померанцева. М., 1974.

Соймонов — Парилова — Былины Пудожского края. Подготовка текстов, статья и примечания Г. Н. Париловой и А. Д. Соймонова. Предисловие и редакция А. М. Астаховой. Петрозаводск, 1941.

Соколов — Чичеров — Онежские былины. Подбор былин и научная редакция Ю. М. Соколова. Подготовка текстов к печати, примечания и словарь В. И. Чичерова. М., 1948.

Соколовы — Сказки и песни Белозерского края. Записали Борис и Юрий Соколовы. С вводными статьями, фотографическими снимками и географической картой. М., 1915.

Тихонравов — Миллер — Русские былины старой и новой записи. Под ред. Н. С. Тихонравова и В. Ф. Миллера. М., 1894.

Тумилевич — Песни казаков-некрасовцев. Запись песен, вступительная статья и сведения о сказителях Ф. В. Тумилевича. Под ред. П. Г. Богатырева. Ростов-на-Дону, 1947.

Ухов — Былины. Вступительная статья, подбор текстов и примечания П. Д. Ухова. Под ред. В. И. Чичерова. М., 1957.

Чулков — Сочинения Михаила Дмитриевича Чулкова, т. I. Собрание разных песен. СПб., 1913.

Шайжин — Шайжин Н. С. Олонецкий фольклор. Петрозаводск, 1906.

Шуб — Шуб Т. А. Былины русских старожилов низовьев р. Индигирки. — РФ, 1956, т. I, с. 207—236.

ЭО — Этнографическое обозрение, журнал (1889—1916).

Эрленвейн — Народные сказки, собранные сельскими учителями. Издание А. А. Эрленвейна. М., 1863.

ИЛЛЮСТРАЦИИ

Новгород. Лубочная картинка, первая половина XVIII в.

Битва новгородцев с суздальцами. Фрагмент. Новгородская школа, XV в. (Слева изображение городовой новгородской стены). Собрание Новгородского историко-архитектурного музея-заповедника.

Добрые молодцы — кулачные бойцы. Лубочная картинка, первая половина XVIII в.

Удалые молодцы — добрые борцы. Лубочная картинка, первая половина XVIII в.

Молящиеся новгородцы. Фрагмент. Новгородская школа, XV в. Собрание Новгородского историко-архитектурного музея-заповедника.

Корабль с паломниками. «Житие Николая Чудотворца», XVI в.

Река Иордан. Гравюра из лубочной книги, XIX в.

Гора Сионская. «Хождение Даниила Паломника», Хлудовский сборник, л. 32, XVII в.

Гора Фаворская, на ней же церковь Преображение Господне. «Хождение Даниила Паломника», Хлудовский сборник, л. 51 об., XVII в.

Вход в Иерусалим. Московская школа, XVII в. Собрание Гос. Третьяковской галереи.

Вход в Иерусалим. Северное письмо, XVI в. Собрание Краеведческого музея (Великий Устюг)

Погрузка купеческого корабля. «Житие Николая Чудотворца», XVI в.

Купеческий корабль в море. «Житие Николая Чудотворца», XVI в.

Буря на море. «Житие Николая Чудотворца», XVI в.

«Рыба Мелузина во Окияне живет». Лубочная картинка, XVIII в.

Новгородские рыбаки. Лубочная картинка, первая половина XVIII в.

Буквица (М) с изображением рыбаков, Псалтирь, Новгород, XV в.

Буквица (Г) с изображением пляшущего гусляра, Евангелие недельное, Новгород, XIV в.

Буквица (Д) с изображением гусляра. Псалтирь, Новгород, XIV в.

Музыканты. Лубочная картинка, XVIII в.

КАРТЫ

Карта 1. Распространение былины «Василий Буслаевич».

Карта 2. Распространение былины «Садко» в европейской части страны.

Карта 3. Распространение сказочного сюжета «В подводном царстве». (АТ 677). На карте названы прибалтийско-финские и балтийские народы, среди которых также записывали эту сказку.

Карта 4. Распространение былин «Хотен Блудович» и «Алеша Попович и сестра Бродовичей».

Карта 5. Основные районы бытования эпической традиции на Русском Севере.

Примечания

1

Стих 188. «Зались» — залезть, зд. «найти».

2

После стиха 87 собиратель сделал примечание: «Здесь иногда прибавляется: Сам говорит таковы слова:

— Быдто матушка по головке подрочивает,

Быдто матушка по головке поглаживает».

3

К стихам 137—142 собиратель дал пояснение: «Большой угол или большо̀-угол — где поставлены иконы; верно̀-угол — ближе к дверям; печно̀-угол или пестный угол — против устья печки».

4

В стихах 153—157 несомненная ошибка в имени. Хвастает и предлагает бой, конечно, не Костя, а Василий, тем более что в дальнейшем тексте велик заклад и записи составляются на имя Василия.

5

Последние 65 стихов (с 230 по 295) посвящены встрече Василия с мертвой головой (без поездки в Иерусалим).

6

Последние 20 стихов (110—130) посвящены встрече с головой (без поездки в Иерусалим).

7

Никонов В. А. Две волны в топонимике Полесья. — В кн.: Полесье. Лингвистика. Археология. Топонимика. М., 1968, с. 201.

8

См. добросовестную, но несколько устаревшую сводку по ранней истории северо-запада нашей страны: Моора Х. А. Вопросы сложения эстонского народа и некоторых соседних народов в свете данных археологии. — В кн.: Вопросы этнической истории эстонского народа. Таллин, 1956. Нам кажется, что автор несколько удревняет роль славян в этом районе.

9

Попов А. И. Топонимическое изучение Восточной Европы. — Уч. зап. Ленингр. ун-та, № 105. Серия востоковедческих наук, 1948, вып. 2, с. 107—108; Pall V. Pōhja-Tartumaa kohanimed. t. I. Tallinn, 1969, lk. 35. В документах, относящихся к истории Эстонии, встречаются гидронимы Ilmerf (1582 г.) и Ilmjerw (XVII—XVIII вв.).

10

Миллер. Очерки, т. I, с. 289.

11

Попов А. И. Топонимическое изучение..., с. 108.

12

Некоторые суждения на эту тему: Корзухина Г. Ф. О некоторых ошибочных положениях в интерпретации материалов Старой Ладоги. — Скандинавский сборник, т. XVI. Таллин, 1971; Кочкуркина С. И. Юго-восточное Приладожье в X—XIII вв., Л., 1973.

13

Моора Х. А. Вопросы сложения..., с. 106.

14

О распространении термина «чудь» и его значениях: Агеева Р. А. Об этнониме чудь (чухна, чухарь). — В кн.: Этнонимы. М., 1970, с. 194—203.

15

Известно немало примеров очень сильной веры саамов в истинное существование чуди. Так, в 1884 г. шведские лопари, которых нельзя заподозрить в том, что они испытывали влияние со стороны Кольских лопарей или русских, убили двух финских путешественников, приняв их за чудь: Островский Д. Н. Лопари и их предания. — Известия Русского Географического Общества, т. XXV, в. IV. СПб., 1889, с. 321.

16

Попытку трезвой переоценки известного см.: Ляпушкин И. И. Славяне Восточной Европы накануне образования Древнерусского государства (VIII — первая половина IX в.). Л., 1968. Более традиционный, но несколько модифицированный подход: Седов В. В. Новгородские сопки. М., 1970; Он же. Славяне Верхнего Поднепровья и Подвинья. М., 1970; Третьяков П. Н. У истоков древнерусской народности. Л., 1970, с. 142—151.

17

Сильно затянулось издание: Псковский областной словарь с историческими данными. Под. ред. А. И. Лебедевой и О. С. Мжельской. Вып. 1. Л., 1967; вып. 2. Л., 1973.

18

О культуре Новгорода см.: Лихачев Д. С. Новгород Великий. Очерк истории культуры Новгорода XI—XVII вв. М., 1959; Лазарев В. Н. Новгородская иконопись. М., 1969; Каргер М. К. Новгород. 3-е изд., доп. Л., 1970; Янин В. Л. Я послал тебе бересту... 2-е изд., доп. М., 1975. Огромная, поистине достойная замечательных средневековых мастеров заслуга в том, что нам удается воочию познать неподражаемые культурные сокровища Новгорода, принадлежит нашим современникам — археологам и реставраторам, мастерам и архитекторам, художникам и искусствоведам. Их удивительными и кропотливыми трудами восстановлены буквально из праха и пепла минувшей войны многие новгородские шедевры.

19

Засурцев П. И. Усадьбы и постройки древнего Новгорода. — В кн.: Материалы и исследования по археологии СССР, № 123. М., 1963; Янин В. Л. Новгородские посадники. М., 1962; Янин В. Л., Алешковский М. Х. Происхождение Новгорода. (К постановке проблемы). — История СССР, 1971, № 2; Янин В. Л. Проблемы социальной организации Новгородской республики. — В кн.: Россия и Италия. М., 1972; Алешковский М. Х. Социальные основы формирования территории Новгорода IX—XV веков. — Советская археология, 1974, № 3; Янин В. Л. Очерки комплексного источниковедения. Средневековый Новгород. М., 1977.

20

Подробнее об этом: Смирнов Ю. И. О народном самосознании (по фольклорным материалам). — В кн.: Культура и общество в эпоху становления наций. М., 1974.

21

ПСРЛ, т. II. СПб., 1908 (М., 1962), стлб. 495. Подробнее о братчине см.: Попов А. А. Пиры и братчины. — Архив историко-юридических сведений, относящихся до России, 1854, кн. 2, пол. 2, отд. VI; Липец Р. С. Эпос и Древняя Русь. М., 1969, с. 146—152.

22

Псковская судная грамота. СПб., 1914, с. 24, 27.

23

А. Э., т. I, с. 37.

24

Лихачев Д. С. Развитие русской литературы X—XVII веков. Л., 1973, с. 80.

25

Некоторые соображения на эту тему: Смирнов Ю. И. Предание о Рахте Рагнозерском (АА *967) по новым данным. — РФ, 1972, т. XIII.

26

Сюжетный состав этих преданий: Смирнов Ю. И. Предания Европейского Севера о чуди. — В кн.: Проблемы финно-угорского фольклора. Саранск, 1972.

27

В связи с этим поневоле возникает вопрос: не удревняют ли археологи в ряде случаев обнаруживаемые ими неолитические памятники фннно-угров?

28

Тексты ряда писцовых книг: Неволин К. А. О пятинах и погостах новгородских. СПб., 1853. Обработку сведений из писцовых книг, касающихся главным образом Обонежья и Западного Поморья, см. в работах: Витов М. В. Историко-географические очерки Заонежья XVI—XVII веков. М., 1962; Витов М. В., Власова И. В. География сельского расселения Западного Поморья в XVI—XVIII веках. М., 1974.

29

Новгородцы называли «Низом» или «низовскими» княжества, расположенные к югу от их республики.

30

Об этом напоминает работа: Бернштам Т. А. Роль верхневолжской колонизации в освоении Русского Севера (IX—XV вв.). — В кн.: Фольклор и этнография Русского Севера. Л., 1973.

31

И не менее крупный чиновник, злоупотреблявший своим «генеральским» положением: он не искал на Севере певцов, их к нему на запись приводили местные полицейские чины и старосты, что, естественно, не содействовало созданию атмосферы доверия, в которой по-настоящему раскрывается сказитель.

32

Об этом подробнее: Померанцева Э. Судьбы былевого эпоса в послевоенные годы. — Русская литература, 1963, № 4, с. 119.

33

Миллер. Очерки, т. I, с. 65—96.

34

Есть основания полагать, что там еще не поздно провести серьезное фольклорное обследование.

35

Подробнее об этом и список схождений между славянскими эпическими песнями см.: Смирнов Ю. И. Славянские эпические традиции. М., 1974, гл. 3. Переводы южнославянских песен, сходных с песнями и прозой восточных славян, широко представлены в антологии: Песни южных славян. Вступительная статья, составление и примечания Ю. Смирнова. М., 1976.

36

Первая публикация этих полесских материалов: Смирнов Ю. И. Эпика Полесья. — В кн.: Славянский и балканский фольклор. М., 1978.

37

В связи с новгородской темой данного издания, небезынтересно отметить, что в новгородской иконописи XVII в. развился не свойственный другим школам мотив гуслярных ансамблей «сладкопевцев», что, по-видимому, отразило огромный натиск народно-певческой культуры на церковь в вольном Новгороде — последней цитадели русского скоморошества.

38

Русский фольклор, т. IV. М. — Л., 1959, с. 300, 303, 304.

39

В кн. «Добрыня и Алеша» (М., 1974, с. 366, № 4) на основе фонограмм Бернштейна от А. Б. и Е. Б. Суриковых нами корректирована слуховая запись напева от матери этих сказителей, Домны Суриковой, сделанная Г. О. Дютшем в 1886 г.

40

Труды Музыкально-этнографической комиссии (МЭК), т. II. М., 1911, с. 299—327.

41

Русская музыкальная газета, 1902, № 43 («Кирша Данилов и его напевы»).

42

См. ссылку на М. К. Азадовского в ст.: Путилова Б. Н. Сборник Кирши Данилова и его место в русской фольклористике. — В кн.: Кирша Данилов, с. 553.

43

Беляев В. М. Сборник Кирши Данилова. Опыт реставрации песен. М., 1969. На рукопись этого труда ссылается Б. М. Добровольский в академическом издании сборника. См.: Кирша Данилов, ст. «О нотных записях в сборнике Кирши Данилова».

44

Перечисление номеров по Беляеву.

45

Астахова, т. II, с. 690. А. М. Листопадов, который считал исконную природу былин хоровой, а сказительский стиль — «порчей» традиции, приводил факты наличия культуры эпоса на Русском Севере в качестве доказательства своей идеи.

46

Совпадение метроритмических формул архангельских былинных напевов и донских см.: Русский фольклор, т. X. М. — Л., 1966, с. 144. Еще более разительно совпадение с помещенным там образцом напева с донской былиной — печорского напева: Былины Печоры и Зимнего Берега. М. — Л., 1961, с. 521, № XXIII.

47

Труды Музыкально-этнографической комиссии, т. I, с. 161—192.

48

Текст заимствован: Рыбников, II, № 198.

49

Текст не самостоятельный, зависит от Кирши Данилова, № 10.

50

Перепечатано из: Шайжин Н. Олонецкий фольклор. Петрозаводск, 1906, с. 60—64, с некоторыми отклонениями.

51

Древние российские стихотворения, собранные Киршею Даниловым и вторично изданные. М., 1818, с. XV—XVI.

52

ПСРЛ, т. 9, с. 247.

53

Об этом подробнее: Азбелев С. Н. Новгородские былины и летописи. — Русский фольклор, т. VII. М. — Л., 1962, с. 44—51.

54

См.: Янин В. Л. Новгородские посадники. М., 1962.

55

Миллер О. Илья Муромец и богатырство Киевское. СПб., 1869, с. 784.

56

Там же, с. 48, 123.

57

Там же, с. 695.

58

Буслаев Ф. И. Народная поэзия, исторические очерки. СПб., 1887, с. 194.

59

Миллер О. Илья Муромец..., с. 786.

60

Там же.

61

Там же.

62

Стасов В. В. Происхождение русских былин. — Собр. соч., т. III. СПб. 1894, с. 972.

63

Там же, с. 1234.

64

Соловьев С. М. История России с древнейших времен, кн. 2. М., 1960, с. 93.

65

Там же.

66

Там же, с. 94.

67

Костомаров Н. И. Собр. соч., кн. III. СПб., 1904, с. 299.

68

Жданов Ив. Русский былевой эпос. Исследования и материалы. СПб., 1895 (далее Жданов).

69

Там же, с. 341.

70

Шамбинаго С. К. Песни-памфлеты XVI века. М., 1913; Он же. Песни времени царя Ивана Грозного. Сергиев Посад, 1914.

71

Вестник Европы, 1913, № 5.

72

Шамбинаго С. К. Песни времени царя Ивана Грозного, с. 101.

73

Брим В. А. Былина о Василии Буслаеве в исландской саге. — В кн.: Язык и литература, т. I. Л., 1926, с. 21.

74

Астахова А. М. Былины Севера, т. I. М. — Л., 1938, с. 558.

75

Там же, с. 559.

76

Астахова А. М. Русский былинный эпос на Севере. Петрозаводск, 1948.

77

Русское народное поэтическое творчество, т. 1. М. — Л., 1953, с. 278.

78

Пропп В. Я. Русский героический эпос. М., 1958, с. 447.

79

Там же, с. 448.

80

Там же, с. 465.

81

Там же, с. 451.

82

Аникин В. П. Русский богатырский эпос. М., 1964, с. 149.

83

Там же, с. 148.

84

Там же, с. 149.

85

Там же.

86

Там же, с. 151.

87

Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка, т. I. М., 1955, с. 145.

88

Рыбников, II, № 198, Гильфердинг, II, № 141; Соколов — Чичеров, № 136, 145; Астахова, I, № 14.

89

Кирша Данилов, № 10, Гильфердинг, I, № 30, Соколов — Чичеров, № 256.

90

Рыбников, II, № 150, 169, 198; Гильфердинг, II, № 103, 259, 284, 286; РФ II, с. 282; Тихонравов — Миллер, № 62, 63; Киреевский, V, с. 3, 8; Марков, № 52, Ончуков П. В., № 88, 94; Соколов — Чичеров, № 25; Астахов, I, № 14.

91

См.: Гильфердинг, I, № 54; II, № 141; Соколов — Чичеров, № 136, 145, 171.

92

Сахаров И. Сказания русского народа, т. 1, кн. 3. СПб., 1841, с. 86—87.

93

«Сборное воскресение, неделя православия, воскресенье первой недели великого поста». Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка, т. IV. М., 1955, с. 141.

94

Повесть временных лет. М. — Л., 19.50, с. 114.

95

РИБ, СПб., 1908, т. VI, стлб. 95.

96

Там же, стлб., 95—96.

97

АМ, I, с. 89.

98

Там же.

99

ПСРЛ, т. V, 2-е изд. Л., 1925, с. 72.

100

ПСРЛ, т. II. СПб., 1843, с. 258—259.

101

Герберштейн С. Записки о московитских делах. СПб., 1908, с. 119.

102

ПСРЛ, т. XXI, ч. 1, с. 110.

103

Протокол общего собрания Общества любителей древней письменности 13 марта 1909 г. Отчеты о заседаниях Общества любителей древней письменности и искусства, 1911, № 176.

104

Белинский В. Г. Полн. собр. соч., т. V. М., 1954, с. 414.

105

Русское народное поэтическое творчество, т. 1. М. — Л., 1953, с. 279.

106

Там же, с. 280.

107

Чтение Общества истории и древностей российских, 1871, кн. 1, отд. II, с. 74.

108

Жданов И. Русский былевой эпос. СПб., 1895, с. 363.

109

В 1688 г. донской казак Я. Греченин сообщал ближнему боярину В. Голицыну: «...воры, которые были преж сего с Стенькою, и иные подобные им ушли на р. Куму»: (Крестьянская война под предводительством Степана Разина, т. IV. М., 1976, с. 212). А в 1690 г. в Нижегородскую приказную избу доносили о словах Афанасия, пасынка Разина: «Я де собрался с воровскими и куминскими же казаками, все крови отца отолью сего лета» (там же, т. III. М., 1962, с. 389).

110

Сахаров И. Сказания русского народа. СПб., 1849, т. 2, кн. 8, с. 30.

111

Астахова, I, с. 162.

112

Там же, с. 81.

113

Афанасьев, III, с. 414.

114

Обзор литературы: Астахова, I, с. 625—627; Былины. Вступительная статья, подбор текстов и примечания П. Д. Ухова. М., 1957, с. 492; Пропп В. Я. Русский героический эпос. М., 1958, с. 567—569. См. также: Афанасьев А. Н. Поэтические воззрения славян на природу, т. II. М., 1868 (гл. «Вода»); Акимова Т. М. Структура былинного цикла о Садко. — В кн.: Вопросы литературы и фольклора. Воронеж, 1973, с. 153—166; Померанцева Э. В. Мифологические персонажи в русском фольклоре. М., 1975 (гл. «Русский фольклор о водяном»); Она же. Былина, опера, фильм. — Искусство кино, 1953, № 2, с. 48—61.

115

Пропп В. Я. Русский героический эпос, с. 87—109.

116

Опыт их этимологии: Кондратьева Т. Н. Собственные имена в русском эпосе. Казань, 1967, с. 71—75.

117

См.: Фаминцын А. С. Гусли. Русский народный музыкальный инструмент. Исторический очерк с многочисленными рисунками и нотными примерами. СПб., 1890; Садоков Р. Л. Веселые скоморохи. — Советская этнография, 1976, № 5, с. 126—145.

118

Миллер. Очерки, I, с. 291—294.

119

Мнение К. Крона изложено в статье: Мандельштам И. Е. Садко — Вейнемейнен. — ЖМНП, 1898, № 2, с. 328—338. Тем не менее В. Ф. Миллер не изменил своей позиции до самой смерти. Его ученики и приверженцы также не пожелали обратиться к реальным фольклорным произведениям карелов и финнов.

120

См., к примеру: Карельские эпические песни. Предисловие, подготовка текстов и комментарий В. Я. Евсеева. М. — Л., 1950, № 33, 48, 68, 75. Ср. также № 173, 176. Об этих обрядах, без привлечения былины «Садко», писали, например: Зеленин Д. К. Религиозно-магическая функция фольклорных сказок. — В кн.: С. Ф. Ольденбургу.

121

К 50-летию научно-общественной деятельности (1882—1932). М. — Л., 1934, с. 215—240; Вийдалепп Р. Я. Исполнение народных сказок как производственно-магический обряд. М., 1964; Трояков П. А. Промысловая и магическая функция сказывания. — Советская этнография, 1969, № 2.

122

Suomalaiset kansansadut. I. Ihmesadut. Toimittanut P.-L. Raumaa. Helsinki, 1972, № 162. Текст содержит немало русизмов.

123

Стасов В. В. Собр. соч., т. III. СПб., 1894, с. 1062—1063, 1068—1070.

124

См., напр.: Фукс С. Легенды и сказки Гондваны. М., 1970, с. 38—44; Сказки центральной Индии. М., 1971, с. 9, 81—82; Сомадева. Необычайные похождения царевича Нараваханадатты. М., 1972, с. 242—243. Ср.: Индийские народные сказки. М., 1956, с. 37—38; Поэзия и проза Древнего Востока. М., 1973, с. 466—468.

125

Дунганские сказки. Фрунзе, 1970, с. 106—111; Дунганские народные сказки и предания. М., 1977, № 3 и прим. Б. Рифтина на с. 411—414, ср. здесь же № 1, 2, а также: Китайские народные сказки. Пер. с китайского Б. Рифтина. М., 1972, с. 66—74.

126

Чхое Чхун Джон («Повесть о верном Чхое»). Факсимиле корейской рукописи. Перевод, предисловие и комментарий Д. Д. Елисеева. М., 1971, с. 74—77.

127

Пользуемся случаем поблагодарить сотрудницу Рублевского музея Л. Евсееву за консультацию по культу Николы.

128

См., напр.: Афанасьев А. Н. Поэтические воззрения славян на природу, т. 2. М., 1868, с. 210 (на Иртыше); Веселовский А. Н. Былина о Садке. — ЖМНП, 1886, № 12, с. 259 (на Ладожском оз.); Кагаров Е. Г. Магия в хозяйственно-производственном быту крестьянства. — Атеист, 1929, № 37, с. 70 (Архангельская губ.); Moszyński K. Kultura ludowa słowian, t. II, cz. 2. Warszawa, 1968, s. 508 (на р. Мсте, впадающей в Ильмень-озеро, и у гуцулов).

129

О такой же голове морского царя упоминал А. П. Сорокин (№ 27—28).

130

Так на Севере пожилые люди до сих пор называют сами себя и вообще всех русских. Эта форма выражения этнического самосознания через религиозную принадлежность возникла в средневековье.

131

Карельские народные сказки. Издание подготовила У. С. Конкка. М. — Л., 1963, с. 363 (записано в 1937 г. в с. Ухта Калевальского р-на Карельской АССР). Ср. также: Керт Г. М. Образцы саамской речи. М. — Л., 1961, с. 164—165.

132

Сперанский М. Н. Индия в старой русской письменности. — В кн.: С. Ф. Ольденбургу. К 50-летию научно-общественной деятельности (1882—1932), с. 463—469.

133

Конашков, с. 166, 162.

134

Налимов В. П. Зырянская легенда о паме Шипиче. — ЭО, 1903, № 3, с. 120—124.

135

Народные переосмысления имен и топонимов нередки. Так, на Севере царя Соломона упорно называли Соломаном, объясняя его имя тем, что он еще грудным младенцем был найден в соломе.

136

Те же случаи замены гуселышек веселышком встречаются и в былине «Добрыня Никитич и Алеша Попович».

137

Изборник. Сост. и общая ред. Л. А. Дмитриева и Д. С. Лихачева. М., 1969, с. 62.

138

В тексте не уточняется, какое перо. Вероятно, имеется в виду птичье.

139

Kollar J. Národinie spievanky, diel II. Bratislava, 1953, str. 37—39.

140

Цит. по: Добровольский Б. М. Работа А. М. Листопадова над песенным фольклором донских казаков. — В кн.: Народная устная поэзия Дона. Ростов, 1963, с. 239.

141

См. варианты в сб.: Украинские народные думы. Изд. подготовил Б. П. Кирдан, М., 1972, с. 384—405.

142

См. о нем: Смирнов Ю. И. Славянские эпические традиции. М., 1974, с. 75—77.

143

Вопреки мнению Б. П. Кирдана (Украинские народные думы, с. 476) мотива пожертвованного морю мизинца грешника в былине «Садко» нет.

144

См. варианты: Украинские народные думы, с. 406—411.

145

На это указывал еще В. Ф. Миллер, опираясь на эстонские параллели: Миллер. Очерки, I, с. 289.

146

Литературный музей им. Ф. Р. Крейцвальда (Тарту), отд. фольклора, Н I 10, 485—488, зап. К. Сикком в 1877 г. в с. Вастселийна, вблизи Псковщины. Еще одна эстонская сказка — «Бедный Тыну» — аналогична большинству прибалтийско-финских и русских вариантов, см.: Eesti muinasjutud. Koostanud V. Mälk, J. Sarvja R. Viidalepp. Toimetanud R. Viidalepp. Tallinn, 1967, N 102

147

До революции Заонежье входило в состав Петрозаводского у. Олонецкой губ.

148

См. здесь № 34, 35, 45, а также: Рыбников, I, № 66 (повт. Гильфердинг, II, № 146), Рыбников, II, № 124; Гильфердинг, I, № 2; Соколов — Чичеров, № 137; Конашков, № 18, 18 а. За пределами Карелии записан лишь один вариант былины со сказочным влиянием (БП и ЗБ, № 85), однако он носит отчетливый отпечаток книжного воздействия.

149

Насколько известно, большинство записей финских не опубликовано, причем сказку совсем не записывали в центральной и южной Финляндии, в отличие от районов, пограничных с Карелией. Распространение сказки, по всей вероятности, обусловлено былым расселением карел в восточных и северных районах Финляндии, быть может, еще до Столбовского мира 1617 г.

150

См., напр.: Грузинские народные сказки. (Сто сказок). Тбилиси, 1956, с. 71—76; Грузинские народные новеллы. Тбилиси, 1970, с. 210—221; Осетинские народные сказки. М., 1973, № 52, 84. Абхазские народные сказки. М., 1975. № 49.

151

Научный архив Башкирского филиала АН СССР, ф. 3, оп. 21/5, с. 60—61, зап. 1960 г. в д. Юлдашево Люксембургского р-на Оренбургской обл.

152

Сборник от български народни умотворения, кн. VIII—IX. Събрал и издана К. А. Шапкарев. София, 1892, № 201.

153

Мифические женские существа, во многом схожие с восточно-славянскими русалками. По верованиям, они распоряжаются водой.

154

Сомадева. Повесть о царе Удаяне. Пять книг из «Океана сказаний». Пер. с санскрита П. А. Гринцера и И. Д. Серебрякова. М., 1967, с. 157—158.

155

Сходным образом боролись и с падежом скота, прогоняя скот через подобие туннеля и одновременно окуривая его дымом.

156

Обзор литературы: Астахова, I, с. 639—640; Ухов, с. 495—496; Пропп, с. 590.

157

Narodne pjesme otoka Hvara prema zapisima osmorice sabirača Matice Hrvatske u devetnaestom stoljeću. Priredio O. Delorko. Split, 1976, N 274 (далее — Делорко).

158

Делорко, № 160.

159

Богданова Л. Преидед на мотивите на българските народни юнашки песни и на произведенията в проза за героите на юнашкия епос — В кн.: Блгарски юнашки епос. София, 1971, с. 899, № 454. По вариантам часто имеется эволюционная подмена: невеста требует от жениха освободить брата человека, который назвал ее «по богу сестрой» и попросил об этом, или просто пленников.

160

Богданова Л. Преглед..., с. 880, № 325.

161

Српске народне пјесме. Скупио их и на свијет издао В. С. Караџиħ. Књига друга, у којој су пјесме јуначке најстарије. Београд, 1958, № 31.

162

Делорко, № 162.

163

Стоин В. Народни песни от Самоков и Самоковско. Съставител и редактор Е. Стоин. София, 1975, № 698.

164

«Сборник за народни умотворения и народопис», кн. 46, дял първи. София, 1953 № 241. Сходная песня есть и у сербов-лужичан.

165

Народне песме македонски(х) бугара. Скупио С. И. Верковик. Београд, 1860, № 292 (далее — Веркович).

166

Веркович, № 242.

167

Веркович, № 96.

168

Народни песни от Тимок до Вита. Редактира В. Стоин. София, 1928, № 1374.

169

Стоин. Народни песни от Самоков..., № 18, 175.

170

Еще примеры в связи с былиной «Хотен Блудович» см. в работе: Путилов Б. Н. Русский и южнославянский эпос. М., 1971, с. 161—162.

171

Некоторые наблюдения над связью былины «Хотен Блудович» со свадебной обрядностью см. в работе: Лобода А. М. Русские былины о сватовстве. Киев, 1905, с. 169—202.

172

Миллер. Очерки, I, с. 220—232.

173

Там же, с. 231.

174

Там же, с. 232.

175

Имя Хотен связывается со значениями «желанный, единственный или человек сильной воли»; имя Чайна (ср. глагол «чаять») очень близко по значению к первому. Подробнее об именах персонажей былины см.: Миллер. Очерки, I, с. 224—226; Кондратьева. Собственные имена..., с. 132—133.

176

Вслед за ним в этом русле пошел В. Я. Пропп (Русский героический эпос, с. 427—442), однако он обрисовал былину вне времени и пространства, совершенно сосредоточившись на социальном конфликте в сугубо статичном виде и преимущественно по эволюционно поздним вариантам.

177

Известны, например, попытки киевизировать былину «Садко», но еще никто не решался по этой причине связать ее происхождение с Киевом.

178

Об эволюционно позднем характере киевизации, обусловленной становлением централизованного русского государства, с центром в Москве, и вообще эпических центров действия см.: Смирнов Ю. И. Славянские эпические традиции. М., 1974, с. 33—34, 40—46.

179

Первоначально, видимо, в значении «родственница», а позже — в значении «племянница».

180

Дилемма поставлена самим ученым. Ср.: Очерки, I, с. 227, 230—231, 232.

181

См. о нем: Смирнов Ю. И. О значении славянского фольклора для исследования балканской эпической общности. — В кн.: Славянский и балканский фольклор. М., 1971, с. 174.

182

Смирнов — Смолицкий, с. 402.

183

Славянские примеры этого типа см.: Смирнов Ю. И. Славянские эпические традиции, с. 57—58.

184

Рыбников, I, № 61; Гильфердинг, II, № 112. Оба текста из Заонежья, где былина о Хотене активно бытовала.

185

Ончуков ПБ, № 94. Певец С. Ф. Хабаров знал былину про Фатенка, но собиратель не стал ее записывать.

186

Марков, № 17 (певица знала былину о Хотене), 110; БП и ЗБ, № 110 — три текста с Зимнего берега; Марков — Маслов — Богословский, II, № 38 — текст с Карельского берега.

187

БН и НЗ, № 92 — текст с Терского берега, осложнен мотивами разных былин.

188

О значении этого типического места см.: Смирнов — Смолицкий, с. 409.

189

Миллер. Очерки, I, с. 229—230.

190

Слово «племница» здесь может быть понято не в современном сказителю значении «племянница», а в старом значении «родственница».

191

Впрочем, это может быть ошибкой собирателя или издателя, принявших слово «панюточка» за собственное имя.

192

Основная литература о скоморохах, к сожалению, со значительными пропусками указана в книге А. А. Белкина «Русские скоморохи» (М., «Наука», 1975, с. 181—191). После выхода этой книги появилась статья А. А. Морозова «К вопросу об исторической роли и значении скоморохов» (Русский фольклор, XVI. Л., «Наука», 1975, с. 35—67), богатая библиографическими указаниями, и статья Р. Л. Садокова «Веселые скоморохи» (Советская этнография, 1976, № 5, с. 126—145).

193

Воронин Н. Н. Медвежий культ в Верхнем Поволжье в XI веке. — Краеведческие зап. Гос. Яросл. ист.-арх. и худож. музея-заповедника, вып. 4. Ярославль, 1960, с. 89.

194

Морозов А. А. Скоморохи на Севере. — «Север». Архангельск, 1946, с. 193—245 (далее: Морозов, 1946); Он же. М. Д. Кривополенова и наследие скоморохов. — В кн.: М. Д. Кривополенова. Былины, скоморошины, сказки. Архангельск. 1950, с. 111—134 (далее: Морозов, 1950); Он же. К вопросу об исторической роли и значении скоморохов. — В кн.: Русский фольклор, XVI. Л., «Наука», 1976, с. 35—67 (далее: Морозов, 1976).

195

Александрова Е. А. Заметки о философии искусства в эпосе. — В сб. Проблемы изучения русского устного народного творчества, вып. 2. М., 1976, с. 37—52.

196

Морозов, 1950, с. 35.

197

Соколов Б. М. О житийных и апокрифических мотивах в былинах, гл. IV. — Русский филологический вестник, 1916, № 3, с. 113—118.

198

Сказки и преданья Самарского края. Собраны и записаны Д. Н. Садовниковым. СПб., 1885, № 98. «Вавила скоморох», с. 289—291; Рождественская Н. И. Сказы и сказки Беломорья и Пинежья. Архангельск, 1941, № 27. Про скомороха, с. 107—108.

199

Лихачев Д. С. Древнейшее русское изображение скомороха и его значение для истории скоморошества. — В кн.: Проблемы сравнительной филологии. Л., «Наука», 1964, с. 462—466.

200

Лихачев Д. С. Возможный случай скрытой полемики фольклорного произведения с книжным. — В кн.: Из истории русских литературных отношений XVIII—XX веков. М. — Л., 1959, с. 335—336.

201

Дмитриев Ю. Н. Мелётовские фрески и их значение для истории древнерусской литературы. — Труды Отдела древнерусской лит., т. VIII. М. — Л., 1951, с. 403—412.

202

Озаровская, с. 306.

203

Шергин Борис. Поморщина-корабельщина. М., 1947, с. 44—47.

204

Шергин Б. Гандвик — студеное море. Архангельск, 1971, с. 31.

205

Зимин А. А. Скоморохи в памятниках публицистики и народного творчества XVI века. — В кн.; Из истории русских литературных отношений XVIII—XX веков, с. 337.

Content

Новгородские былины

БЫЛИНЫ О ВАСИЛИИ БУСЛАЕВИЧЕ

1. ВАСИЛЬЯ БУСЛАЕВА

2. ВАСИЛИЙ БУСЛАЕВ

3. ВАСИЛИЙ БУСЛАЕВИЧ

4. ВАСИЛИЙ БУСЛАЕВ

5. ВАСИЛИЙ БУСЛАЕВИЧ

6.

7. ВАСИЛИЙ БУСЛАЕВИЧ

8. ВАСИЛИЙ БУСЛАЕВИЧ

9.

10. ВАСИЛИЙ БУСЛАЕВИЧ

11. ВАСИЛИЙ БУСЛАЕВ

12. ПРОСТОНАРОДНАЯ СКАЗКА

13. ВАСИЛИЙ БУСЛАЕВ В НОВГОРОДЕ

14. ВАСИЛИЙ БУСЛАЕВ

15. ВАСИЛИЙ БУСЛАЕВИЧ

16. ВАСИЛИЙ БУСЛАВЬЕВИЧ

17. ВАСИЛИЙ БОГУСЛАЕВИЧ

18. АЙ, КАК НАРО́ДИЛСЯ НА СВЯТОЙ РУСИ

19. ВАСИЛЕЙ БУСЛАЕВ МОЛИТЬСЯ ЕЗДИЛ

20. СМЕРТЬ ВАСИЛИЯ БУСЛАЕВА

21. ВАСИЛИЙ БУСЛАЕВ В ИЕРУСАЛИМ ЕЗДИЛ

22. ВАСИЛИЙ БРУСЛАВЛЕВИЧ

23. ВАСИЛИЙ БОГУСЛАВЬЕВИЧ

24. ПРО ВАСИЛИЯ БУСЛАЕВИЦА

I

II

25. ВАСИЛИЙ БУСЛАВИЧ

26. ВАСИЛИЙ БУСЛАЕВИЧ

ПРИЛОЖЕНИЕ I

ПОВЕСТЬ О СИЛЬНОМ БОГАТЫРЕ И СТАРОСЛАВЕНСКОМ КНЯЗЕ ВАСИЛЬИ БОГУСЛАЕВИЧЕ

БЫЛИНЫ О САДКЕ

27. САДКЕ́

28. САДКЕ

29. СА́ДКА КУПЕЦ НОВГОРОДСКИЙ, БОГАТЫЙ ГОСТЬ

30. САДКО

31. САДКО-БОГАТОЙ ГОСТЬ

32. САДКО́

33. САДКЕ́

34. САДКО КУПЕЦ, БОГАТЫЙ ГОСТЬ

35. САДКЕ́

36. САДКО́

37. СОТКО́

38. САДКО́

39. САДКО́

40. САДО́К

41. САДКО

42. САДКОВ КОРАБЛЬ СТАЛ НА МОРЕ

43. САДКО БОГАТЫЙ КУПЕЦ

44. САДКО

45. СОТКО́

46. САДКО

47.

48. САДКО

49. САДКО НА ОКЕАН-МОРЕ

50. САДКО ВЫХОДИТ НА КОРАБЛЯХ ВО СИНЕ МОРЕ

51. САДКО

52. САДКО НА МОРЕ КАЕТСЯ

53. САДКО

ПРИЛОЖЕНИЕ II

1. ПРЕДАНИЕ О ЧЕРНОМ РУЧЬЕ

2. РЫБИЙ КЛЕСК

3.

4. МУЖИК И ВОДЯНОЙ

5. ЗДУНАЙ

6.

7.

8

БЫЛИНЫ О ХОТЕНЕ БЛУДОВИЧЕ

54. ГАРДЕЙ БЛУДОВИЧ

55. ЖЕНИТЬБА ДЮКА

56 ХОТЕН БЛУДОВИЧ

57.

58. ХОТЁН БЛУДОВИЧ

59. ХОТЕН БЛУДОВИЧ

60. ФАТЕНКО

61. ФАТЕНКО

62. ФАТЕНКО

63 ХОТЕН БЛУДОВИЧ

64. ХОТЕН БЛУДОВИЧ

65. ХОТЁН БЛУДОВИЧ

66. ХОТЕЙ БЛУДОВИЧ

67 (ХОТЕН БЛУДОВИЧ)

68. КОТЯНКА БЛУДОВИЧ

69. ХОТЕН БЛУДОВИЧ

БЫЛИНЫ О СКОМОРОХАХ

70. ВАВИЛО И СКОМОРОХИ

71. БЫЛА ВДОВА НЕНИЛА

72. ГОСТЯ ТЕРЕНТИША

73. ТЕРЕНТИЙ МУЖ

ПРИЛОЖЕНИЯ

Ю. И. СМИРНОВ, В. Г. СМОЛИЦКИЙ НОВГОРОД И РУССКАЯ ЭПИЧЕСКАЯ ТРАДИЦИЯ

I

II

III

IV

V

VI

В. В. КОРГУЗАЛОВ. НАПЕВЫ БЫЛИН НОВГОРОДСКОГО ЦИКЛА

УКАЗАТЕЛЬ ИСТОЧНИКОВ НАПЕВОВ БЫЛИН

1

2

3

4

5

5a

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

ПРИМЕЧАНИЯ

БЫЛИНЫ О ВАСИЛИИ БУСЛАЕВИЧЕ

ПРИЛОЖЕНИЕ № I

БЫЛИНЫ О САДКЕ

ПРИЛОЖЕНИЕ II

БЫЛИНЫ О ХОТЕНЕ БЛУДОВИЧЕ

БЫЛИНЫ О СКОМОРОХАХ

СЛОВАРЬ ОБЛАСТНЫХ И СТАРИННЫХ СЛОВ

УКАЗАТЕЛЬ ИСПОЛНИТЕЛЕЙ БЫЛИН, ПЕСЕН И СКАЗОК

УКАЗАТЕЛЬ МЕСТ ЗАПИСИ ПУБЛИКУЕМЫХ ТЕКСТОВ

УСЛОВНЫЕ СОКРАЩЕНИЯ

ИЛЛЮСТРАЦИИ

КАРТЫ

Примечания