Джина Шэй

Частичка тебя. На память

Пролог. Энджи

Он собирается, не глядя на меня. Будто его оскорбляет сама мысль, что мы можем столкнуться взглядами. Набрасывает рубашку на свои такие красивые голые плечи, торопливо застегивая пуговицы.

А восемь часов назад их расстегивали мои пальцы…

Глупая Анжелочка, на что ты надеялась? На то, что после этой ночи он вдруг заметит тебя, хотя три года не замечал, глядя в упор?

Нет, я ничего от него не ожидала.

Только в сказках безответная любовь получает огромную награду, и любимый мужчина в конце истории открывает глаза, падает на колени, раскаивается, что столько времени тебя не замечал.

Но чтобы вот так! Открыть глаза, глянуть на меня, вытянуться в лице и торопливо вскочить — а вдруг я вздумаю к нему прикоснуться.

— Ты ничего не скажешь? — сердце просто истекает кровью от происходящего.

Да, не этого я ждала, не этого. Только когда увидела его, что-то внутри гулко вздрогнуло. Струна эмоций, которые я всегда тщательно скрываю. Всего лишь возвращалась с собеседования, печально вздыхала, что навряд ли меня возьмут в эту гостиницу. Эти могут себе позволить перебирать, но я попыталась хотя бы.

А в ресторане на первом этаже взгляд зацепился за мужскую спину, обтянутую белой рубашкой. Слишком хорошо знакомую мне спину. Такую, что поставь передо мной сорок одинаковых мужчин спиной, я все равно узнаю Николая Ольшанского, не поднимая взгляда выше шеи. А уж если показать затылок — без вариантов.

Ник сидел у бара. Я не смогла пройти мимо…

Что это, если не судьба? — так шептало мое наивное подсознание.

Во всем, что касалось Ольшанского, я была ужасной наивной дурой. Ревнивой собственницей. Совершенно не имея на это ни малейшего права.

— Я был пьян, и не горжусь принятыми вчера решениями, — ледяным тоном отрезает Ник, всаживая еще один нож в мое бестолковое сердце. — Эта ночь была моей ошибкой. Это все, что я могу тебе сказать.

Вот тебе и судьба, Анж, получи, распишись, не жалуйся. Ты ведь вчера знала, что все именно так и закончится, так?

Нет. Это не только его ошибка. Я сама была пьяна. Не алкоголем — его жадными поцелуями в гостиничном лифте. Меня заштормило с первого же. А ведь договаривались, что я просто провожу его до номера.

Вот только когда он зажал меня у двери номера… Когда я только глотнула его запах…

Запах сильного потрясающего мужчины.

Запах моей заветной мечты.

Запах моей безумной любви…

Я не могла остановиться. Не могла отказаться от Ника, от того, что он мне предлагал, хоть и не говоря ни слова. Просто не давая мне даже вдохнуть, атакуя меня своими губами без остановки.

Мне нужно было, да. Но я не могла.

Моя жизнь была в руинах все это время. Ничего не поменялось. Только на краткое время из-за темных туч проступило солнце. Вчера. Когда Ник накрыл мои губы своими.

Сегодня все возвращается на круги своя. И снова надо бегать, крутиться, думать, на какие деньги жить и оплачивать счета.

Смотреть, как он собирается, чтобы уйти.

— Ник, я тебя люблю, — бессильно произношу, потому что эти слова невыносимо жгут меня изнутри, — давно люблю. Все три года, что мы вместе работали.

Сказала, и тотчас же хочу отхлестать себя по щекам. Все эти признания — для маленьких глупых девочек. Взрослая женщина не должна вскрываться вот так. Ты или позволяешь себя любить, милостиво отвечая взаимностью, или молчишь, потому что ничего нет более бесполезного, чем любовь в одни ворота.

Вот только если я не скажу ему об этом сейчас — никогда не скажу.

Дошло до того, что я покаялась о чувствах к Нику бывшей сопернице, а не ему самому.

Мне больно — я точно знаю, какой будет реакция. И все разыгрывается как по нотам.

Он замирает всего на секунду. А потом рывком поднимается с постели, подхватывает свой пиджак со спинки кровати, смотрит на меня в упор, демонстрирует руку, на которой поблескивает золотой ободок.

— Я почти женат. Свадьба через три месяца. Люблю свою девушку. Еще есть вопросы?

— Нет вопросов, — я улыбаюсь через боль.

Лгун.

Любит он свою девушку, как же!

Он спалился сам, когда необузданный, возбужденный, вбиваясь в мое тело, захлебывался совсем не моим именем. И не именем этой своей девушки.

Я не знаю, как её зовут, но я уверена в этой мысли на сто процентов.

Просто потому что я лично знаю ту самую Вику, с которой он встречался какой-то год назад.

Ту, которая снесла ему крышу, из-за которой он ушел с хорошего места в престижной компании, ту, которой он сделал самое великое одолжение, на какое способен любящий мужчина — он её отпустил! Отдал другому.

И вчера запивал в гостиничном баре тот замечательный факт, что она все-таки вышла замуж. Не пошел на их свадьбу, хотя его ведь приглашали. Они ведь расстались друзьями…

Ага, друзьями. Один из которых смертельно хотел другого. Так хотел, что вчера чуть на полу меня не разложил, под этим своим пьяным наваждением.

Вот только мне ничего не дает эта правда.

Холод стискивает меня в своих объятиях так, что невозможно дышать.

Наверное, самое лучшее в этой ситуации — не лгать. Самой себе не лгать.

Я все-таки надеялась на что-то иное…

Ник останавливается только у двери, оборачивается ко мне.

— Энджи…

Это обращение из запределья. Из тех времен, когда мы дружили. До того, как я его разочаровала. И птица в моей груди пытается встрепенуться и расправить сломанные крылья. Может, он…

Может, он передумал? И даст нам шанс?

— Ради нашей дружбы… — отрывисто просит Ник, не глядя на меня, — той, что продолжалась несколько лет… Не болтай об этой ночи. Нам с тобой это никак не поможет. Ты знаешь — я не терплю предательств. Я допустил ошибку. Я прошу у тебя за это прощения. Но это все.

Боже, кто-нибудь скажите ему, что так, без анестезии, по живому резать бесчеловечно!

Мой взгляд теряет фокус. Только бы не расплакаться. Я взрослая, я сильная, что мне какое-то разбитое сердце?

— Конечно.

Что я могу сказать?

Что этой ночью я прикасалась к нему, целовала его, ласкала Николая Ольшанского, как ни одного мужчину в моей жизни.

Бездумно, растаяв, растворившись в нем до конца.

Закрыв глаза на то, что одержим-то он не мной. Сглатывая жгучие слезы, хлещущие из глаз, забываясь в своих иллюзиях.

Утро настало, иллюзии пора отправить на помойку. Они просрочились.

Дверь гостиничного номера закрывается за Ником. Просто. Он даже не попрощался со мной. Просто ушел, стремясь как можно быстрее забыть все, что происходило в этом номере.

Никто из нас еще не знает, что частичку себя Ник мне все-таки оставил.

1. Энджи

Чтоб тебя… Снова две полоски!

Я недоверчиво роняю тест на тумбочку, и смотрю на еще пять штук положительных, что там уже ожидают.

Нет, ну… Столько ложноположительных тестов просто не бывает. А ты, Анжелочка, чертова недоверчивая неврастеничка, раз с первого раза поверить не можешь. И с пятого тоже.

А бывает ли так, что дохлая кобыла родит жеребенка?

Поверить в чудо чудовищно сложно. Ведь четыре года назад диагноз врачей уничтожил во мне все живое.

Я потеряла все тогда. Отца. Маму. Ребенка. Свою женскую суть.

Врачи сказали, что шансов забеременеть у меня нет. Слишком тяжелые последствия выкидыша.

Я снова недоверчиво гляжу на тесты перед собой. Две полоски на каждом. Красные, яркие, не оставляющие сомнений.

Может, тесты слишком дешевые? Бред, конечно, но… Все-таки пятнадцать рублей за тест — цена, которая вызвала у меня сомнения. Хотела сэкономить, деньги уже самым опасным образом заканчивались.

Нет, я хочу исключить этот вариант как таковой, иначе так и буду терзаться ночь, утро…

Выхожу из ванной, обуваюсь, набрасываю на плечи куртку. Замок снова щелкает, слетая с молнии. Блин! Давно нужно купить новую куртку, а я никак не могу выкроить на это лишних деньжат. В этом минус фриланса — он категорически нестабилен. Деньги то есть, то нет. Сейчас — нет. Приходится носить старую куртку, а она с недавних пор еще и в груди начала жать!

Из квартиры спускаюсь бегом, как можно быстрее пытаясь проскочить мимо двери старшей по подъезду. В первый раз мне это удалось.

Удача непостоянна!

— Анжелочка! — возглас Арины Борисовны как гарпун — вонзается под мою лопатку, когда я уже почти добежала до подъездной двери. Черт, она все-таки пришла с работы. Ну все, теперь мне точно не миновать очередной лекции на тему, почему я допускаю долги по коммунальным платежам и как из-за меня страдают все остальные жильцы подъезда

Я её знаю — если не ответить ей сейчас, она дождется меня на лавочке у подъезда, и вот тогда меня ожидает поистине грандиозный разнос. Хотя…

— Арина Борисовна, простите, я опаздываю на собеседование, вы же знаете, что это ужасно важно, — тараторю торопливо, оборачиваясь и цепляя на губы виноватую улыбку.

Знает. Она слушает мои рассказы про сложное материальное положение и проблемы с трудоустройством уже не первый месяц. Кивает, пеняет на то, что если я не погашу долгов — рано или поздно меня выселят из квартиры.

Я выскакиваю из дома и несусь к ближайшей аптеке.

Ближайший час я домой ни ногой, как ни крутите. Я «на собеседовании». Ладно, в кошельке завалялась пятисотка, если тест окажется положительным — сожру маленькую пиццу в одной пиццерии неподалеку. Арина туда точно не сунется.

Хотя, это, конечно, сильно исчерпает мне денежный лимит на эту неделю. Но…

Я не могу унять теплый трепет в моей груди. Пять положительных дешевых тестов. Пять! Если мои подозрения подтвердятся, если месячные не начались не просто так… Если есть шанс…

То что я буду делать?

Я не могу устроиться на работу уже полгода. Мои сбережения подходят к концу. Мне еще шесть лет выплачивать исковой долг компании, из которой меня уволили с волчьим билетом. Спасибо дорогой лучшей подружке, которая втянула меня в свои игры с корпоративным шпионажем. И пусть мне удалось отбиться от большинства исковых претензий — спасибо адвокату, тоже сильно поучаствовавшему в уменьшении количества моих сбережений, но малая часть иска и моя косвенная вина были доказаны. Меня не посадили. Но «презентовали» мне огромный счет по компенсации убытков, с соглашением на погашение в рассрочку. И квартира в залог…

Квартира.

Последнее, что у меня было своего — мамина квартира. Которую у меня кстати могут отобрать из-за долгов по коммуналке. Нет, я их погашаю, но… Тетрисом. В одном месяце долг за свет и воду, в другом — за отопление…

В аптеку я врываюсь взъерошенная. Провизор, уже видавшая меня сегодня, таращится на меня круглыми от удивления глазами.

— Девушка, вы чего?

— Дайте еще один тест, — выдыхаю я, пытаясь успокоиться и взять дыхание под контроль, — струйный. Покачественнее.

Аптекарша смотрит на меня как на идиотку с немым вопросом: «Тебе что, шести мало?», — но воля клиента — закон. Я получаю запрошенное, с гордой надписью «Made in Germany».

Интересно, реально в Германии, или в Китае по немецкому заказу? А ладно, плевать так-то. Ну не может же мне и седьмой тест наврать, да?

Семь — счастливое число!

Боже, пусть повезет, а! Я вру самой себе, что не строю никаких ожиданий, но я действительно надеюсь. Надеюсь!

Бегом бегу до пиццерии, ныряю в туалет. Коробочку распаковываю дрожащими ладошками. Внутри снова ходит ходуном абсолютно все.

На тест я боюсь смотреть, жмурюсь — взрослая циничная женщина, ага, состоявшаяся стерва — и отсчитываю положенные три минуты в уме. Про себя. Приоткрываю один глаз, смотрю на дисплейчик теста.

«Беременна, 5+»

Да быть того не может!

Я четыре года пыталась забеременеть. Даже ЭКО пробовала. Была готова ехать к ведуньям и целительницам ради призрачной надежды. А тут одна случайная ночь и на тебе!

Господи, Ольшанский, ты снайпером что ли в армии был? Метко так попал. В самое яблочко!

2. Энджи

Можно сказать, у меня не было выбора. Говорят, девочки частенько влюбляются в мужчин, похожих на своих отцов. Я влюбилась в Николая Ольшанского по абсолютно противоположной причине.

Про Леонида Сергеевича Морозова мне так сложно говорить «только хорошее». Хоть и полагается.

Мой отец был обаятельный, привлекательный, успешный и властный мужчина. Личного бизнеса не имел, зато возглавлял мелкое подразделение газовой службы московского пригорода. Мама так упоительно рассказывала, как он «доминировал» во время ухаживаний, и какой необычный и запретный он тогда был, как много девчонок перед ним бегало, а выбрал он мою матушку.

Я же слушала все это, скептически поджимая губы. Взрослая циничная я видела правду, даже не надевая очков.

Батюшка был на всю башку абьюзер, вечно требующий быть быстрее-выше-сильнее со всех членов моей семьи. У меня тоже, разумеется.

Ты плохо учишься, диплом может быть еще краснее.

Ты плохо работаешь, зарплата может быть еще выше.

Ты плохо заботишься о женихе, не дай бог он разглядит, какая ты на самом деле.

Вот и в аварию мы влетели по вине отца. Он выпил, словил клина и начал орать на мать — ему не нравилось, как неуверенно она вела. Нужно было быстрее!

Я помню, как сидела на заднем сиденье и пыталась его утихомирить. Он расходился все сильнее. И мама совершенно растерялась, не справилась с управлением.

Мы вылетели на встречную полосу. Под колеса тяжелому дальнобою.

Мне «повезло», я сидела не со стороны удара.

Отцу повезло меньше, отброшенная в сторону машина именно его боком впечаталась в столб.

Я не знаю, как из той сморщенной консервной банки выковыряли меня, как откачали и как я умудрилась отделаться всего тремя шрамами и двумя трещинами в ребрах после этого.

Шрам на животе…

Самый паскудный, самый ненавистный. Я свела его потом, практически полностью, но даже не видя глазами, ощущала на себе его печать.

В моей груди поселилась черная ледяная тьма. И её истербить мне не помог бы никакой пластический хирург.

Я зачем-то выжила. Трое членов моей семьи погибли, а я…

Господи, да лучше бы мне и ноги и руки переломало. Лишь бы выжил Алешка.

Да, я дала своему сыну имя. Практически сразу, как по УЗИ мне сказали, что будет мальчик. Мне говорили — не надо. Дурная примета. Я смеялась над предрассудками.

А потом пришла в себя после аварии, и его внутри меня уже не было.

Зачем? Зачем я пришла в себя после двухнедельной комы? Неужели так сложно было сдохнуть совсем, раз смысла в моей жизни осталось ровно полстакана?

Да-да, жизнь женщины не только в том, чтоб выносить и родить.

Господи, как меня иногда тошнит от нашего двадцать первого века с его гребаными современными взглядами. Чайлдфри вошли в моду и с пафосом проповедовали свою идеологию, доходя до откровенного хейта всех несогласных.

Я хотела ребенка. Очень. Маленькое чудо с бездонными глазками. Сладкие пяточки и пропахшие молоком волосики. Только ради этого я и собиралась выйти замуж.

И я не смогла его сохранить. Позволила умереть во мне.

И жесточайшая казнь от судьбы — лишить меня права на материнство совсем. И правильно. Я не смогла. Не защитила. Нужно было отказаться от той поездки!

Первым кончилось терпение у моего жениха. Он ушел, заявив, что я никогда не переживу аварию и не смогу принять свою потерю. Как же он тогда сказал?

Ты навсегда останешься в той разбитой машине, Эндж.

Кто-то очень много пересмотрел пафосных киношечек.

Я не держала его. Эйфория первой влюбленности сошла на нет гораздо раньше, мы и жениться-то с Димой собирались только из-за моей нечаянной беременности. Он был слишком пассивен, чтобы сделать это по какой-то другой причине. А я тогда еще думала, что как же я в этом деле обойдусь без мужчины?

Я ушла с головой в работу, убедила себя в том, что я — карьеристка, перестала искать постоянных отношений. Зачем?

Нормальный мужчина рано или поздно непременно захочет детей. И что я ему предложу? Слезливую историю о том, как беременная попала в аварию и больше не могу даже зачать?

Нет, я пыталась. Боролась. Проходила восстанавливающую терапию. Как оглашенная твердила, что мизерный шанс все-таки есть, и надеялась на гребаное чудо. Ждала его.

Подружки морщились и закатывали глаза. Крутили у виска за спиной.

Вот ведь тебе приспичило. Радуйся. Не надо рожать, портить фигуру. В конце концов, возьми из детдома.

Да, из детдома взять было можно. Но как же хотелось свое чудо. Зачать. Выносить в себе. Ощущать его шевеление, толчки. Родить — пережить день боли, ради одного маленького нового человека.

Жених ушел? Да и черт с ним! Мужчина не обязателен, так ведь? В наш-то век! Возможно, ЭКО все-таки мне поможет получить желаемое?

Попытка за попыткой, попытка за попыткой…

Безуспешно.

Надежда на чудо начала кончаться уже и у меня.

Когда я пришла в «Рафарм» — мне кажется, я была разлагающимся трупом, пустым, зачем-то склеенным сосудом.

Наши отношения с Ником практически сразу установились на грани дружбы — в конце концов, я была его правой рукой в отделе. Строила его раздолбаев-переводчиков, пока он мотался по переговорам, пила их кровь, была самым ненавистным, но ключевым сотрудником отдела. Ник никогда не отрицал значение моей работы. Мы и не заметили, как пицца и совместный кинопросмотр по пятницам стали у нас обычным времяпрепровождением. Почти семейная традиция.

А уж когда начинался хоккейный сезон — я вообще постоянно торчала у Ольшанского. Особенно когда сходились мой любимый Локомотив и его любимое Динамо. Проигравший покупал чипсы…

Кажется, в этот период я и ощутила, как все глубже привязываюсь к Нику. На лету. Он был теплый, он единственный не высказывал моим озабоченным попыткам забеременеть никакого осуждения. Он тащил меня из депрессии, пожирающей меня все сильнее. Я ощущала легкий вкус жизни рядом с ним. Он помогал, просто потому что не мог не помогать. Такой мужчина — щенка подберет, вымоет, оставит, одержимую истеричную бабу будет выпаивать чаем на своей кухне и работать для её рыданий бесплатной жилеткой. И это я про себя, конечно же…

Вот как в него вообще было не влюбиться?

Такой теплый, такой обаятельный, Ник только-только развелся с женой — и боже, как долго я не понимала эту идиотку. Как? Как можно было отказаться от этого мужчины? Вот от этого заботливого, обходительного мушкетера. Который на высокой руководящей должности оставался самим собой. Парадоксальным образом сочетая в себе и требовательность, и человечность.

Вот только…

Я в него влюбилась. Господи, я с ума сходила по нему, отчаянно желая, и в то же время не решаясь ни на какие решительные действия. Впервые в жизни действительно хотела, чтобы мужчина разглядел меня сам.

Ведь вот она я, смотри, я хорошая! Всегда помогу, всегда отвечу! Со мной можно ездить верхом и обсуждать прошедшие хоккейные матчи! И работаю я на износ, ради нашего общего будущего в этой компании!

Вот только месяц проходил за месяцем.

Ник по-прежнему видел во мне только друга. Наши встречи оставались дружескими посиделками. Не пытался целовать, прикоснуться — максимум, обнимал при личной встрече не на рабочей территории — боже, как я умирала во время этих объятий…

А потом появилась Вика…

Вика была из тех женщин, с которыми нереально соперничать.

Умная, красивая, умеющая произвести впечатление.

Мой бывший босс взял её на работу с одного только собеседования, произошедшего, блин, на улице после корпоратива.

Когда я услышала эту историю в первый раз — я озадачилась только одним вопросом…

КАК?!

У меня за плечами были высшие курсы управления, стажировка в трех крупных компаниях, красный диплом, рекомендации и «связи» — подруга, стоящая во главе кадрового отдела.

И я, между прочим, проходила стандартную шестиступенчатую схему отбора, с несколькими собеседованиями и кучей тестирований и проверок.

Вот так, да.

А некоторые могут зайти в крупные концерны с улицы, с ноги открыв дверь. И за считанные недели сделать карьеру.

Нику Вика тоже запала в душу с первой же их встречи — обычного рабочего аудирования. Он как старший переводчик регулярно их устраивал для кандидатов в свой отдел.

— Приятная девушка, — сказал он мне по возвращении, и я впервые видела в его серых глазах такое яркое пламя. Он ей заинтересовался не только как будущей подчиненной — это было очевидно. Отчаянно хотелось укусить себя за ладонь, до того много во мне тогда вскипело досады.

Вот как? Я три года с ним дружу, уже только что вслух не говорю, что он мне нравится, и на меня он в упор не смотрит, а она — с первой же встречи…

Женская магия, не иначе!

Когда ее разливали по чашкам другим девочкам, мне достались железный хребет, стервозный характер и потрясающее умение быть абсолютно незаметной для тех людей, которые нравятся мне.

Это был первый настолько сильный роман Ника за три года после развода. Все остальное не подлежало никакому сравнению. Ник был влюблен. По уши. Как мальчишка. Выглядел взбудораженным, опьяненным. Снова мечтал о семье и детях. С ней. Вслух. При мне!

Выдал бы ему кто-нибудь канистру бензина и зажигалку лучше. Быстрей бы сгорела, не мучилась бы так.

Меня рвало на куски от ревности.

Впервые за три года безукоризненной работы я допустила кучу ошибок. Попыталась подставить Вику и добиться её увольнения — но сама подставилась перед Ником. Он узнал, причем гораздо быстрее, чем я ожидала.

Меня ждал серьезный разговор, как у брата с младшей сестрой, исписавшей стены в его комнате. Ник меня отчитал. Запретил даже пытаться вредить Вике.

— Я даже представить себе не мог, что ты способна на такую выходку, Энджи.

Таких разочарованных глаз, как тогда, я у Ника никогда не видела. С дружбой было покончено. Я потеряла последнего человека, который меня поддерживал.

Не сказать, что я сдалась сразу… Были еще мелкие пакости… Я очень хотела избавиться от соперницы, надеялась, что без неё у меня получится все исправить, вернуть его расположение. Да и невыносимо больно было смотреть, как Ник выводит её за ручку из кабинета, возит её домой, ищет встреч по выходным, как она уходит от него с припухшими от поцелуев губами…

Мне как будто тушили об спину окурки. Каждый рабочий день!

Почему? Почему он выбрал её? Чем она лучше меня? Потому что она может подарить ему ребенка, а я — нет?!

Никогда раньше меня не одолевало столько отчаяния и презрения к самой себе. И вправду. Кому нужна женщина-калека, когда рядом есть здоровое, красивое совершенство?

Ошибок оказалось слишком много. Я недооценила свою подругу, я неверно поняла её мотивы. В конце концов — попалась на уловку дешевого шантажа.

Я не знала. Не знала, во что меня втягивают, не знала, зачем Крис нужен Викин пропуск. Даже не предполагала, что они попытаются подставить её, запустив вирус в корпоративную сеть.

Только незнание от наказания не освобождает…

Финальным аккордом этой драмы для меня стало увольнение и обвинение в корпоративном шпионаже. Крест на карьере. Больше у меня ничего не осталось.

До сегодняшнего дня.

3. Энджи

Я выхожу из туалета, встряхивая руками, чтобы быстрей просохли от воды. Не глядя в меню, называю официантке нужную мне позицию — простая «Маргарита», не люблю пиццу с выпендрежем. Ну, если быть до конца честной — не могу себе позволить тот выпендреж. Маргарита просто дешевле всех. А есть ужасно хочется.

Думать на голодный желудок — плохая затея.

Острый страх прошибает меня адреналином — а если что-то пойдет не так? Что если будет выкидыш? Я что, снова через это пройду? Снова пойму, что только что ненавистным своим телом угробила еще одну маленькую жизнь?

Так, стоп! Отставить панику! Завтра же рвану ко врачу. Сдам кучу анализов. Все, что потребуется. И даже больше — потребую, выбью, порву на лоскутки. Я сделаю все от меня зависящее, чтобы сохранить при себе этот неожиданный подарок судьбы.

Вообще Нику правильно бы сообщить — в том, что именно он является автором моей беременности, у меня никаких сомнений. Последние месяца три мне было не до мужчин, он был единственным.

Он вообще для меня был и остается единственным, но суть от этого не меняется.

Ему не нужна была я, а мой ребенок-то ему зачем?

Я три года по нему сохла, надеясь непонятно на что. Он — успешный, востребованный, обаятельный мужчина. Я не в его вкусе, это мне известно. Мы дружили. Долго. Пока я не совершила глупость, потеряв его доверие. Он занят!

И что мне ему сказать?

Эй, привет, помнишь меня? Да-да, меня, ту, что три года пыталась обратить на себя твое внимание. Ту, что пыталась за тебя воевать — неуспешно и бездарно. Да, да, это я! Та, которая наткнулась на тебя в баре тогда, когда решила наконец выбросить тебя из головы. Та, с которой ты решил взять и забыться. Та, от которой ты утром взял и ушел, обратно к своей будущей жене. Знаешь, у той ночи остались последствия. И мне нужны от тебя работа, деньги, связи и квартира в придачу? Так, что ли?

Бр-р-р! Бред!

Мне ведь все сказано. Та ночь была ошибкой…

Не то чтобы я обиделась. Я запомнила.

К тому же он ведь просил меня не мешать ему в личной жизни.

Просил? Просил. Я обещала, что не буду.

И не пойду к нему ни за алиментами, ни с требованием исполнять его отцовские обязательства.

Самый максимум, что я могу ему сказать — спасибо. Ни в коем случае не вслух!

Я достаю тест из кармана, опускаю его перед собой на салфеточку. Обнимаю себя за плечи. Ощущаю, как по щекам бегут слезы. Счастливые слезы!

Господи, я ведь не верила. Не надеялась даже. Мне говорили, это невозможно. Невозможно!

— Ваш заказ, — нарушает мой покой официантка и ставит передо мной искомую пиццу. Косится на тест передо мной, так по-женски округляет глаза, — боже, вас можно поздравить?

Кто-то очень хочет получить сегодня чаевые? Я обычно экономлю, но сейчас я настолько рада, что готова вытащить из кошелька последнюю сотню на сегодня. Ради вот этого — улыбки радующегося за тебя человека.

— Поздравляйте, — киваю я. Мне на самом деле очень надо!

Ситуация у меня — полный швах, если быть до конца откровенной.

Работы — нет, сбережения на исходе, на шее — долг. Если и есть в жизни ситуация меньше всего подходящая для беременности — то вот она, у меня, кто хочет полюбоваться? Покажу за доплату. И даже разрешу покрутить в руках.

Вот только вариантов на самом деле нет. Никаких вопросов — что мне делать?

Я оставлю ребенка. Я слишком долго о нем мечтала. У меня просто не будет второго такого чуда.

Понятия не имею, как я выкручусь из своей ситуации. Но я живучая, я все решу! У меня нет выбора, я должна. В конце концов, я не допущу, чтобы мой ребенок голодал или остался без крыши над головой.

Пришло время отчаянных мер!

* * *

— Явилась-таки?

У моей тетки настолько ехидный и торжествующий вид, что сложно не начать параноить в эту же самую секунду.

Нет, она точно ни при чем в моих проблемах с трудоустройством.

Никто вообще не виноват, кроме меня самой.

— Здравствуйте, Ангелина Сергеевна, — я стараюсь, чтобы внутренняя моя обреченность не прорывалась наружу.

Последний раз я виделась с Ангелиной месяцев семь назад. Столкнулись на выходе из метро. И я бы сделала вид, что не заметила её, пролетела бы мимо, если бы тетка не ухватила меня за рукав куртки и не удержала на месте.

— Куда летишь, коза. Своих в упор не узнаешь?

Я порвала все контакты с родственниками отца после аварии. Не то чтобы я их винила, но… Но даже моя тетка была похожа на него слишком сильно.

И глядя на неё, я слишком четко вспоминала, сколько всего потеряла.

— Говорят, у тебя проблемы с работой, Анжела, — Ангелина уже тогда глядела на меня как на самую паршивую овцу в семействе Морозовых.

ношу с собой как талисман.

Ради тебя, мое солнце, я пойду на что угодно. Прикопаю гордость поглубже, задолжаю родственнице. Только появись на свет живым. Пожалуйста! Проблемы — это было слабо сказано.

Я была менеджером по персоналу. Все практические навыки, что у меня были — были заточены под это. И увольнение по статье разом захлопнуло для меня двери большинства приличных компаний.

На последнем месте работы, в неплохой турфирме, я проработала три месяца. Только было расслабилась, что все, черная полоса начала тихонечко сереть, как на меня наговорили гадостей начальнику и уволили в самом конце испытательного срока. За конфликтность. Хотя я вообще вела себя тише воды, ниже травы.

Просто кое-кто очень опасался, что мой отчет по анализу трудовой деятельности дойдет до начальства. И кого-то уволят, за то, что он так много времени просиживает в интернете на рабочем месте.

— Что ж ты за помощью не обращаешься, — скрипела тетка, не отпуская мою руку, — пришла бы, повинилась бы, подумали бы, что можно сделать…

Я с трудом удержалась от вопроса: «Зачем?»

Подруга предала, друг — разочаровался во мне, карьера, на которую я строила большие планы, сделала мне ручкой, да еще и бесплодие…

С учетом долгов по иску я больше не могла позволить себе ЭКО.

Слишком дорогие комплексы процедур.

Я с трудом тогда поднимала себя с кровати. Только бесконечные собеседования и заставляли шагать дальше и как-то жить.

Да и не хотела я ничьей помощи.

Да, Ангелина работала в службе занятости и была там аж руководителем подразделения. Да, у неё были связи. Много связей. Вот только Ангелина была из тех родственничков, что один раз помогут, после будут вспоминать пятнадцать лет, как они тебя выручили.

Мои проблемы — мне и решать. После хоть никому не остаешься обязанным по гроб жизни. Я искала работу сама. Мониторила электронные биржи, попутно подхватывая мелкие фриланс-заказы и на лету осваивая профессию таргетолога социальных сетей. Не то чтобы это было сложно, премудростей было немного, но с каждым месяцем это понимало все больше народу и денег становилось все меньше. А они и так были не особо большие, и соцпакета по всей этой красоте не полагалось.

Иногда мне так хотелось плюнуть на всю эту амбициозность, мечты о карьеры и пойти хоть куда-нибудь, хоть на свободную кассу в Макдак.

Вот только два момента — там меня тоже особо не ждали, да и платили там не столько, чтобы я вытянула нормальную жизнь и выплату по иску.

Да и сейчас я могу эту работу просто не вытянуть.

Так что…

Нужно признать — положение отчаянное. В честь этой капитуляции я принесла с собой тортик. И даже улыбаюсь, как провинившаяся девчонка.

— На вас последняя надежда, тетя Ангелина.

Я будто слышу, как в боковом кармашке моей сумочки трепыхается тоненькая белая полосочка с двумя полосками, которую я с недавних пор ношу с собой как талисман.

Ради тебя, мое солнце, я пойду на что угодно. Прикопаю гордость поглубже, задолжаю родственнице Только появись на свет живым. Пожалуйста!

4. Энджи

От тортика Ангелина, разумеется, не отказывается. Наливает чай и мне и себе, даже находит блюдечки для торта. Правда в какой-то момент я все-таки ловлю теткин, то ли недовольный, то ли подозрительный взгляд. Видимо, это потому, что свой кусочек я ковыряю ложечкой без всякого вдохновения.

Кокос. Зачем я купила торт с кокосовой стружкой?

С другой стороны, я никогда раньше не замечала, что этот запах настолько навязчивый. Буквально влезал мне в ноздри и заставлял к горлу подкатиться тошноту.

— Ты здорова ли, Анжела? — тетка прищурилась на меня так, будто в прицел разглядывала. — Бледная какая-то…

— Съела что-то не то вчера, — вру абсолютно без задней мысли. Нет, тетка о моей проблеме в курсе, разумеется. И конечно, рано или поздно узнает.

Но нужно оно мне все это сейчас…

Да зачем тебе ребенок, да как же ты с ним справишься, с твоими-то проблемами…

Тетка Ангелина — убежденная чайлдфри. Троих мужей сменила, у последнего даже внучку воспитывает, но сама рожать не хотела, и не жалеет о том сейчас.

Просто женщина-инопланетянин лично для меня. Я лично замуж никогда не стремилась. За исключением трех лет Нико-помешательства. Вот там, конечно, мечталось. Чтоб как в сказочной сказке, домик с белым штакетником, старшая — девочка, младший — сынишка, и лабрадор…

Наверное, такое помешательство должно рано или поздно случиться даже с самой циничной стервочкой, вроде меня.

Тетя Ангелина возится с бумагами, щелкаем мышкой, что-то раскапывая в компьютере. Вид у неё при этом такой, будто она мне жизнь спасает.

Не только мне, если так уж призадуматься…

— Хотелось бы работу, близкую к моему профилю, — тихонечко озвучиваю я, четко понимая, что это вообще-то звучит как каприз. Ну, все-таки необязательная галочка, но я не вытяну сейчас работу, связанную с физической нагрузкой.

Тетка зыркает на меня критично, но снисходительно кивает. Хорошо, мол, поищем.

Чай в чашке кончается.

Мне кажется, проходит вечность, прежде чем Ангелина с чем-то определяется и тянется к телефону.

— Захар Михайлович? Здравствуйте, здравствуйте, Морозова беспокоит. Вы еще не закрыли вакансию менеджера?

Вдох-выдох…

Я жмурюсь, пытаясь унять нервную дрожь.

Неужели все-таки получится?

Я, если честно, была уверена, что моей репутации не поможет и устройство «по знакомству».

Но тетя так старается… Столько красноречия пустила на охмурение своего собеседника… Просто ох!

И конечно, сразу объясняет, что работничек к нему придет с изъяном.

Ну что вы, что вы, там вообще случайно все получилось. Разумеется, она больше так не будет! Анжелочка у нас очень ответственная и трудолюбивая девочка. И ей очень-очень нужна работа…

Сложно оказываться в такой ситуации, когда ты зависишь от кого-то. Даже сейчас чувствую себя неприятно, но я отдаю себе отчет — сама не выруливаю. С гордостью я разобралась еще вчера, когда прикидывала примерную стратегию ближайших действий. Терпим и ждем.

Тетя с выражением лица совершившего подвиг человека вешает трубку и милостиво смотрит на меня.

— Послезавтра, после обеда тебя готов принять Захар Вяземский, — гордо сообщает она.

Честно говоря, мне ни о чем не говорит эта фамилия. Но и ладно. Тем лучше. Будь он известен — тогда можно было бы сразу ставить на нем крест, известные бизнесмены ищут себе абсолютно безупречных работников.

— Он меня возьмет? — честно говоря, я чувствую себя ужасно неуверенно в эту секунду.

Столько неудач было за этот год. Столько отказов, быстрых увольнений…

Поверить в то, что мои проблемы решатся сейчас довольно сложно.

— Он мой старый знакомый, — улыбается Ангелина, — я подкидываю ему хороших сотрудников, он частенько ко мне обращается. Так что и тебя выручит. Под мое поручительство, конечно. Я же тебе говорила, давно надо было ко мне идти! Пару лет у него отработаешь, отмоешь свое имя, вот тогда и можно будет покапризничать и поискать что-то поинтереснее. Только нужно будет пройти собеседование, но это формальность, Захар Михайлович возьмет тебя и так. Просто оценит твою компетентность.

Ладно. Я и не рассчитывала ни на что иное. Если человек хоть сколько-нибудь понимает в бизнесе — он не возьмет кого попало, хоть примерно не прикинув, насколько человек безнадежен.

Я, в конце концов, себя знаю.

И если уж в Рафарме я частенько получала премии как «работник месяца», то и в фирме помельче тоже справлюсь. Я въедливая, я раздражаю тех, чью работу я изучаю и реорганизую, но начальству нужны такие стервы. Всегда нужны.

— Вы меня просто спасаете, тетя Ангелина, — говорю абсолютно искренне. Тетка отмахивается, но видно, что она ужасно горда собой.

— Анжелочка… — Она окликает меня, когда я уже собираюсь на выход, — есть у меня один вопрос. Может, и ты меня выручишь по-родственному?

— Что-то случилось? — я удивленно поднимаю брови.

Не то чтобы я не ожидала этого вопроса. Очень даже ожидала. Тетя Ангелина точно не из тех, кто помогает просто так и не оставляет за собой права на ответную услугу. Правда я ожидала, что моя помощь потребуется ей не сейчас.

— Мы с Иваном Александровичем сейчас меняем паркет в моей квартире, — тетка этим практически хвастаемся, — только на время ремонта мы решили разъехаться. Он уезжает к маме, а я… У тебя ведь трехкомнатная квартира от мамы осталась?

— Да.

Примерный вектор мысли я уже поняла.

— Пустишь меня к себе пожить на пару месяцев? Меня и Риччи.

Риччи — теткин маленький шпиц. Визгливое, нервное создание. Я вообще-то терпеть не могу собак, да и нарушений личного пространства тоже, но…

Отказ сейчас, после того, как она мне помогла, будет смотреться совершенно некрасиво.

— Я, разумеется, помогу тебе с оплатой счетов за время, что у тебя проживу, — тут же добавляет Ангелина.

— Конечно, я вас выручу, тетя, — я киваю, мысленно пожимая плечами, — мы можем созвониться вечером и обсудить детали.

В конце концов, два месяца в компании папиной сестры я как-нибудь переживу.

Свет в конце тоннеля все-таки есть!

Из биржи я вылетаю с распечаткой адреса, по которому мне предстоит идти на собеседование.

Хорошо, что Вяземский ждет меня только послезавтра.

Завтра я вообще-то записалась к гинекологу. Вот где самое страшное-то!

До сих пор боюсь, что тесты ошиблись…

5. Энджи

— Ну и что у нас тут?

Датчик УЗИ скользит по моему животу, размазывая по нему прохладный липкий гель. Врач, Денис Алексеевич, задумчиво вглядывается в черноту на мониторе.

Я разрываюсь между желанием зажмурить глаза и вглядеться в дисплей вместе с доктором. Я тоже, тоже хочу увидеть…

И боюсь.

Я с трудом сегодня ночью заставила себя уснуть. Лазала по интернету, читала про риски на ранних сроках, разумеется, находила у себя все признаки абсолютно всех патологий.

Даже пересмотрела все свои тесты, сравнивая яркость обеих полосок. При внематочной беременности одна полоска может быть бледнее, чем вторая…

Господи, только бы все оказалось хорошо.

Только бы мне не показалось…

— Все нормально? — покашливаю я, не выдерживая тишины. — Тесты не ошиблись?

— По статистике, тест на беременность может показать ложноположительный результат в одном проценте случаев, — откликается врач задумчиво, — а вы сколько их сделали, как вы говорите?

— Семь, — я оскорбляюсь до глубины души, — я не просто говорю, я их и предъявить могу.

— Не нужно, — Денис Алексеевич дергает уголком рта, тихонько посмеиваясь, — я все вижу. Плодное яйцо, сорок шесть миллиметров в диаметре. Девять акушерских недель срока. Беременность маточная. На учет вставать будем, госпожа Морозова? — врач поворачивается ко мне, убирая датчик с моего живота.

— А что, в этом вопросе предоставляется выбор? — я не удерживаюсь от смешка.

— Ну, если вы вдруг решите прервать беременность… — Денис Алексеевич мрачнеет, красноречиво обрывая фразу на полуслове.

— Ни в коем случае!

Я вижу, как удивленно взлетают его брови.

— Вас удивляет моя категоричность? — не удерживаюсь от вопроса. — Неужели столь многие сомневаются?

— Да нет, почему же, — врач протягивает мне салфетку, чтоб я стерла остатки геля, — конечно, сомневающихся хватает. И с каждой приходится разговаривать, потому что прерывание беременности может аукнуться слишком большим количеством последствий, и это не то, что можно исправить или вернуть назад. Отрадно видеть женщину, которая точно знает, чего хочет. Это ваше совместное с мужем решение? Он точно не будет источником давления в этом вопросе?

— О нет, — я покачиваю головой, не удерживаясь от невеселой улыбки, — я не замужем. Живу одна. Отношений нет. Давить тут будет скорее отсутствие работы, но я занимаюсь этим вопросом.

Медсестра, все это время критично заполняющая бланки направлений на анализы, критично поджимает губы. Укоризна в её выражении лица читается даже слишком просто.

О, это еще одна сторонница секты «Понарожают тут, а потом жалуются?».

— Не ваше дело, — шепчу про себя.

Лично я никому жаловаться не собираюсь. Все мое — и проблемы, и счастье тоже.

Денис Алексеевич воздерживается от комментариев, задумчиво хмыкает, вытягивая из ящика стола тоненькую книжечку с пузиком на обложке.

Личная диспансерная книжка беременной.

А можно её потом оставить себе как артефакт?

И на стеночку, и под стекло…

Я так долго этого ждала, что готова оставить на память даже талон из регистратуры, с гордо пропечатанной надписью «Постановка на учет при беременности».

Знала, что его заберут, поэтому тайком щелкнула на телефон перед заходом в кабинет. Чувствую себя слегка жуликоватой особой.

И все же все в норме. Меня взвешивают, меряют давление, расспрашивают о всяких хронических семейных болячках и про предыдущие беременности.

Последний рассказ дается мне нелегко. Даже пара слезинок продирается из меня наружу. Я привыкла к этой боли, уже давно. Отчасти Димка был прав. Я так и осталась в сплющенной консервной банке отцовской Лады. Маленькая часть меня. Большая часть все-таки пытается жить дальше.

Врач кивает — он явно уже приметил след от операционного шрама на животе, медсестричка начинает источать сочувствие — кажется, и ее прошибло.

Что ж, зато не будет вопросов, зачем мне, безработной и незамужней эта беременность.

— Увидимся через десять дней, госпожа Морозова, — напутствует меня врач перед выходом из кабинета, выдав мне целую кучу бланков на анализы «на дорожку», — сделаем УЗИ еще раз. Как раз будет время для скрининга.

С внутренней дрожью оказывается справиться удивительно сложно. Как и уже со счастливыми слезинками в уголках глаз.

Ладонь сама прижимается к животу.

С ума сойти. Во мне поселилась маленькая частичка Ника. Росточек будущей новой жизни. Мое маленькое счастье, на память о моей дурацкой любви в одни ворота. Роскошный подарок от судьбы, чем таким я его заслужила?

Проглядываю бланки анализов.

Если тетя Ангелина права, и Вяземский меня возьмет, хотелось бы как-то минимизировать побеги по врачам в первое время. Спасает, конечно, что сейчас есть и вечерние приемы, но с ними же не всегда везет. Что я могу сделать сейчас?

Окулист, стоматолог, эндокринолог… Так, с этими ясно, запишусь, буду проходить в порядке подходящей очереди.

Как бы я ни любила частную медицину с её небольшими очередями, но денег на неё у меня сейчас нет. Не хочется рисковать и пускать в ход неприкосновенный запас, в конце концов, это денежная заначка на прокорм. И витамины! Так что обходимся доступными бесплатными врачами по полису ОМС.

Так, а вот анализ крови, сдавать натощак в местной же лаборатории… Отлично, я как раз сегодня не завтракала и одиннадцати еще нет. Надеюсь, очереди нету?

Есть. Небольшая.

Две девушки, одна из которых характерно беременная, практически сразу при моем появлении скрывается за дверью лаборатории. А вторая…

Эх. Еще одна из тех, кому налили женской магии сверх нормы. Мягкая, приятная… Всегда немного завидую таким женщинам. Хотя, разумеется, не стоит.

— Привет, — девушка улыбается мне весьма доброжелательно, — ты за мной будешь.

— Хорошо, — я киваю, присаживаясь через сиденье, продолжая разбираться со своими бланками.

— Ты по беременности, да? — бывают вот такие соседи по очереди. Неуемные до гиперактивности и болтливые. Умные люди отгораживаются от таких наушниками, сразу проводя черту, что болтать не намерены. А я…

— Да… — тихонько морщусь, прикидывая объем времени, который похороню в обследованиях, — ужасно боюсь что, что-то пойдет не так. А ты?

— Я… Нет, — по лицу моей собеседницы пробегает тень, — у меня, видишь ли… Не получается. Не понимаю, в чем дело. Полгода на витаминах, без противозачаточных, и никак. У меня уже жених на фертильность проверился, все у него в порядке. Сейчас вот сама… Даже не представляешь, как психую.

— Ну почему не представляю, — невесело улыбаюсь я неожиданной сестре по несчастью, — я с похожей проблемой четыре года воевала. Мне врачи сказали, что если и получится, то только чудом. И вот… Чудо! Девять недель, — покачиваю в ладони книжку с пузиком на обложке, — до сих пор не верится.

— Потрясающе, — девушка округляет глаза, обдавая меня вполне искренним теплом, — слушай, а подержи меня за мизинец на удачу. Я тоже хочу чудо!

Я смеюсь, но протягиваю ей правую руку с оттопыренным мизинцем.

Какие же мы женщины… Суеверные. Так вот я боюсь говорить близким о беременности. Тех близких немного, но… Даже им страшно. А вдруг сглазят?

Взрослая женщина двадцать первого века, ага!

Отменила запись к парикмахеру, потому что плохая примета — стричься беременной.

Держусь за мизинцы с малознакомой девчонкой, желая ей тоже волшебства и чуда, стучащего тебе пяткой изнутри. Пусть. Мне не жалко! Хорошие чудеса не могут исчерпаться.

— Меня кстати Юля зовут, — перед тем как пройти в лабораторию, представляется девушка, — может быть, еще увидимся?

— Может быть, — я тоже улыбаюсь, про себя думая, что все-таки навряд ли.

…Что ж. Все могут ошибаться. Ошиблась и я.

6. Энджи

На собеседование к Вяземскому я собираюсь как в первый раз. Меня сложно назвать склонной к экспериментам, я — лютый консерватор по природе. Поэтому — ничего на свете нету лучше черного строгого костюма и идеально белой, безупречно отутюженной блузки.

Я навела справки — Вяземский владеет небольшой сетью супермаркетов. Не конкурент крупным мастодонтам вроде того же «Магнита», но успешно выживает на их фоне, делая акцент на качестве и тщательном отборе продукции.

Поэтому — никаких лишних аксессуаров, из дани собственной женственности я оставляю только сережки-гвоздики в ушах.

Верчусь перед зеркалом, крайне довольная собой.

Люблю классический стиль, как ни крути. Он делает меня строже, подтянутей, острей. Так я из типажа «мышь серая» простым переодеванием превращаюсь в «грозу офисных лоботрясов».

Замираю перед зеркалом я всего лишь на секунду. Повернувшись боком. Живот пока плоский, как бок у камбалы, но я нарочно расслабляю и даже выпячиваю его.

Интересно ведь, хотя бы представить, как оно будет…

Честно говоря — уже не терпится это увидеть. Ощутить. Полюбоваться.

Мне кажется — я самая укуренная беременная на свете. Хотя, возможно, это кажется абсолютно любой беременной…

Крис, моя «подружка», которой я очень долгое время смотрела в рот, рожать боялась.

Ну как же можно, растяжки же останутся. И грудь… Грудь обвиснет! И не дай бог вес наберу!

Не знаю, как по мне, это очень маленькая плата за дар маленькой жизни, которой ты положила начало. Я снова и снова сверлю взглядом свой пупок, ощущая в животе неясное слабое тепло.

Ох, мой маленький, мне кажется, я залюблю тебя до потери пульса. Или ты у меня будешь маленькая? Вот бы узнать поскорее!

Так, ладно, еще немного — и я опоздаю. Ну точнее — не приду раньше. Есть такая волшебная привычка у деловых людей: ты либо пришел раньше, либо ты опоздал.

Я прихожу раньше. На семь минут всего, но все-таки. Офис у Вяземского имеется, небольшой, тесноватый, но я и не собираюсь морщить нос. Лишь бы зарплата была хорошая.

— Подождите, — надменно роняет мне секретарша. Неожиданно — зрелая тетка, возраста близкого к пенсионному. Я, насмотревшись на престижных смазливых газелей, которых набирали в секретарши будто с подиума, нечаянно рву себе шаблон.

Ну и пусть. Может, этот мужик хочет выходить в свою приемную и думать о работе. Это ж хорошо. Сколько некомпетентных секретарей мне попадалось — ужас просто. Ну то есть за собой они следили. А осознавать, что у них помимо этого есть еще какие-то другие рабочие обязательства кроме «быть красивой» — у многих просто не получалось. Все содержимое головы было занято шеллаками и ботоксом.

Так было не везде, конечно. Но, частенько.

Сижу и кусаю губы. Вообще-то волноваться мне нельзя, да. Но я пока не представляю, как мне с этим бороться. Хоть мятный чаечек бери в рацион хотя бы на период испытательного срока.

Поглядываю по сторонам — напротив приемной как раз стоит нараспашку кабинет заведующей складом. В дверях этого самого кабинета стоит мужик в спецовке рабочего и вдохновенно точит лясы на совершенно нерабочие темы с этой самой заведующей складом. Та вдохновенно хихикает, на весь коридор слышно.

Мда, навести порядок в этой отаре будет непросто.

А руки-то уже чешутся.

Из кабинета Вяземского выходит женщина, прижимающая к груди объемную пачку бумаг. На меня она смотрит как-то странно, со смесью жалости и оценивания.

— Новенькая? — вопрос адресуется не мне, а тетке за столом секретаря.

— На собеседование, — пожимает плечами та, и у спросившей в улыбочке проступает что-то нехорошее.

— Ну-ну, — роняет она ехидно и ничего не говоря уходит из приемной. И что это сейчас было?

Нет, я была на многих собеседованиях, проходила разные типы стресс-тестов, но это — вообще ни на что не похоже.

— Проходите, — тем временем озвучивает секретарша, успевшая обо мне должить, — Захар Михайлович вас ждет.

Ну, ни пуха ни пера, что ли!

Первое правило соискателя на новом рабочем месте — работодатель не должен тебе нравиться. Я имею в виду внешность, разумеется. Как только ты начинаешь думать о том, какие теплые у твоего будущего босса глаза — вот тут-то ты и пропала со всеми потрохами.

Ты. Пришла. За. Работой!

И ни за чем больше.

Я никогда не беспокоилась по этому поводу. Не беспокоюсь и сейчас. Я не такой человек, который два раза наступит на одни и те же грабли. Три года проходила по уши влюбленная в того, чьей правой рукой была. Хватит.

Вяземский даже близко не привлекателен как мужчина. Обычный мужик, обычный бизнесмен, невысокий, коренастый, с брюшком и высокими залысинками. Обручальное кольцо на пальце отсутствует. Не женат или не носит?

Глаза только неприятные. Холодные, взвешивающие и обесценивающие.

Я прохожу в кабинет, ожидая разрешения присесть, останавливаюсь.

Эти вот самые глаза проходятся по мне от носков туфель с невысоким каблуком и до кончиков отросших волос, спускающихся уже ниже плеч.

А потом Вяземский улыбается. Широко так, явно желая сгладить повисшую неловкость.

Только я этой улыбке почему-то не верю.

— Присаживайся, Анжелочка.

Фамильярное обращение при весьма поверхностном знакомстве — плохой звоночек. Выдает проблемы с пониманием делового этикета.

Но я не в том положении, чтоб капризничать. Знала, что не к президенту пришла.

— Блестящее резюме, — Вяземский говорит это равнодушно, абсолютно не пытаясь сгладить имеющееся напряжение, — расскажи о себе.

Это действительно напоминает формальность и меня немного попускает. Я рассказываю. Про Рафарм и работу в нем, про стажировки до него, про свои таланты разрешать конфликты…

— Но все-таки тебя уволили, — он будто напоминает мне мое место. Что ж… Стресс-собеседования я тоже проходила. А это даже в половину не настолько возмутительное интервью, какие могут быть.

— Всем свойственно делать ошибки, — улыбаюсь как можно непринужденнее, — я была наказана за свою и делаю выводы.

— Такие, что даже согласишься на зарплату в три раза меньше предыдущей? — поддевает Захар Михайлович. По всей видимости, он навел справки и об этом.

Абсолютно не академическое собеседование. Разговоры о деньгах нельзя ни в коем случае вести в таком унизительном ключе. Гордый специалист задрал бы подбородок, начал доказывать, что он стоит гораздо дороже, что вот у него здесь рекомендации, там можно получить отзыв с места работы, и вообще…

Но это не моя роль.

Я развожу руками.

Да. Соглашусь. Все лучше, чем смешное пособие от службы занятости.

Возможно, я согласилась бы и на меньшие деньги, но об этом я вслух не скажу. Не лохушка же.

— Мне очень нужна работа, — чистосердечное признание еще никому не мешало, — после увольнения по статье снова устроиться довольно сложно. Я свои жизненные уроки вынесла. Приложу все усилия, чтобы оправдать ваши ожидания, Захар Михайлович, и повысить эффективность работы ваших сотрудников.

— Ну, это если я тебя все-таки возьму, — критично роняет Вяземский, снова окидывая меня изучающим взглядом, — я лично пока не уверен, что мне стоит это делать. Я, конечно, обещал помочь, а репутация-то у тебя сомнительная, Анжелочка. У меня тоже есть тайны и я тоже не хочу ими рисковать.

Да. Я знаю. Потому даже при клятвенном теткином убеждении, что Вяземский ей не откажет, я все равно сомневалась, что выгорит. Но все же, он еще не указал мне на дверь, не так ли?

— Я могу вас как-то убедить в том, что сделаю все, чтобы вас не разочаровать?

Я получаю еще один холодный взгляд. Изучающий. Испытывающий.

Нет?

— Можешь, — наконец вальяжно ухмыляется Вяземский, слегка отодвигаясь от своего стола, — вставай на колени и начинай меня убеждать.

Меня бросает в жар. Мне померещился этот похабный намек или нет?..

— Это какая-то проверка? — уточняю на всякий случай. Кто его знает, может, это какой-то дебильный пункт стресс-интервью. Посмотреть, как кандидат реагирует на проблемы уровня «полный трэш». Мне же предстоит работать с его людьми, с мужчинами в том числе…

— Разумеется, проверка, — усмешка Вяземского становится только шире, — проверка твоих умений, Анжелочка. Или ты своим языком только болтать умеешь?

Нет.

Мне ничего не показалось!

Давненько я не видела, чтобы домогаться пытались прямо на собеседовании. Да еще и вот так, в лоб. А ведь сотрудницы-то, судя по всему, в курсе. Интересно, он со всеми так, или только с теми, кто младше тридцати?

— Ты испытываешь мое терпение, девочка, — недовольно роняет Вяземский, — тебе и вправду нужна эта работа?

Хороший вопрос. Животрепещущий, я бы сказала…

7. Энджи

Нет, надо было выйти молча, наверное…

Гордость и независимость наше все, но…

Извините, сдали нервы.

Посыл господину Вяземскому я завернула большой и длинный. От души.

Такой, что он даже вызвал охрану, чтоб меня проводить.

Такой, что пять минут спустя, когда я в глубокой прострации стекаю на какую-то лавочку в каком-то дворе, мне звонит тетка.

— Ты что устроила, Анжела! — Ангелина пребывает в священном ужасе. — Ты не в том положении, чтобы что-то из себя строить. Да ты еще и скандал устроила! Такому человеку!

— Он до меня домогался, — бесцветно комментирую я, — прости, Ангелина, но я лучше полы мыть пойду, чем займу место под столом у босса.

Про полы это я конечно экспрессирую…

Ни беременность, ни последствия аварии мне активной физической нагрузки не позволяют. Я даже на пилатес ходила аккуратный. На индивидуальные занятия, подобранные специально под меня.

Но сейчас безысходность настолько сильно рвется из меня, что того и гляди — раздерет грудную клетку.

— Может, ты что-то не так поняла? — тетя явно не ожидала такого контраргумента. И голос у неё растерянный.

Ага, не так поняла, не то надела, вела себя не так…

Не мудрствуя лукаво я цитирую ей Вяземского, благо память у меня хорошая.

Тетка молчит и шумно дышит. С этой стороной своего знакомого она явно не была знакома.

— Ты много кого к нему отправляла, говоришь? — уточняю я, пытаясь унять начинающуюся паническую атаку. — И многие из них были женщинами? У меня было ощущение, что работающие там тетки точно в курсе происходящего. Смотрели на меня так, будто я девочка по вызову.

— Я отправляла к нему четырех водителей и секретаря, — задумчиво комментирует Ангелина, — он специально просил даму в возрасте, чтобы умела вести делопроизводство.

Ну, то есть некоторым должностям у Вяземского полагаются «трудовые поблажки»?

— Может, тебе стоит подумать, Анжела? — неловко покашливает тетя, — вдруг ты ему понравилась? Мужик он неженатый… С деньгами…

— Вы ведь несерьезно? — я сама слышу, как сатанеет мой голос. — Я работу ищу, а не содержателя.

— Содержателя было бы проще, — тихо-тихо вздыхает тетка, а потом переключается уже на привычный мне деловитый тон, — хорошо, дорогая, я тебя поняла. Поищу еще варианты. Есть у меня одна приятельница, она недавно искала секретаря, сейчас я ей позвоню, уточню, не закрыта ли эта вакансия. Жди.

А куда я, блин, денусь?

Опускаю телефон на колено, запрокидываю голову, стараюсь игнорировать жгущие кожу слезы.

Вот ведь.

Вляпалась.

Самое паршивое, что к такому вот дерьму можно нечаянно и привыкнуть.

Я привыкла к другому классу работодателей, к тем, которые понимают ценность своих работников, к тем, с которыми лестно говорить на равных и обсуждать рабочие вопросы. Те, которые почитают субординацию похлеще библии.

Вот только я больше не на их поле.

Ладонь касается живота. За последние несколько дней это стало почти что дурной привычкой. А что поделать — одна только мысль об ожидающем меня будущем заставляет меня выпрямиться, стереть с щек остатки влаги и ощутить желание жить снова.

К черту.

Не буду я расстраиваться из-за одного озабоченного мудака. Мне нельзя вообще-то!

Свет клином не сошелся на Вяземском и его работе.

Хотя в чем-то Ангелина и была права.

Вопрос трудоустройства, мягко говоря, стал каким-то нерешаемым.

Я — специалист. Я отличный специалист. Я это знаю. Никому нафиг не нужный специалист — вот в чем правда-матка!

Ну где она там? Не звонит еще? Мне пора заказывать панихиду всем моим надеждам на трудоустройство?

Включая телефон, я нечаянно задеваю иконку мессенджера в углу экрана. Несколько месяцев ими не пользуюсь — бывшие коллеги по работе со мной общаться не горят желанием, подруги той же Крис, дружившие со мной «из благотворительности», тоже быстро отвалились, да и черт с ними, а тот единственный, с кем я бы действительно хотела пообщаться — не напишет мне первым. Или…

Я ошалело уставляюсь на экран телефона, пытаясь поверить в то, что вижу.

Зеленая циферка «один» у диалога с Ником. У старого, замороженного, старательно вытесненного в самый низ контакт-листа, просто для того чтобы не бередить мне душу.

«Как у тебя дела, Эндж?»

Отправлено сегодня утром…

Можно ли тремя словами выпустить из человека всю кровь?

Можно, если после долгих месяцев молчания вдруг пишет тот, кому ты позволила унести свое сердце с собой.

И сразу в душе чертов вихрь — надежда, бессмысленная и беспощадная, и боль, тяжелая и почти невыносимая.

Зачем ты пишешь, Ник? Зачем ты пишешь мне? Еще и сейчас? Мы виделись полтора месяца назад, в баре, и когда я приземлилась напротив тебя — не сказать, что ты очень уж мне обрадовался.

Это потом мы разговорились на общие темы — у нас это всегда получалось слишком просто. И я смеялась, долго и много… С тобой мне и пальчика показывать не надо было…

Но после ты ушел, и от тебя не было вестей одну гребаную вечность. Ты был там с ней, со своей гребаной принцессой, целовал её, самообманывался в ней. И пишешь мне сейчас…

«Все окей»

Ну вот.

Я не оставила сообщение без ответа и ничего толком не сказала. И закрыть к черту мессенджер, а лучше и вовсе его удалить, от греха подальше, чтобы даже не искушаться заглядывать.

Просто не хочу больше боли. Устала.

елефон в ладони взрывается вибрацией. Входящий. Я смахиваю зеленую трубку в сторону, принимая звонок инстинктивно, и только потом выдаю запоздалое ругательство.

Звонит не Ангелина…

Зря-зря-зря я ему вообще написала. Надо было просто оставить вопрос без ответа.

— Ты настолько не рада меня слышать? — динамика телефона хватает, чтобы я услышала спокойный голос Ника — он услышал мое фигуристое выражение.

Черт.

Десять тысяч чертей.

Ладно. Позади горят фронты, отступать мне некуда.

— Просто уронила телефон, — я говорю максимально бесстрастно, — Ник, я сейчас жду звонка. Ты не мог бы…

— Все окей? — на фоне его голоса слышится шум мотора. Он явно куда-то едет. — Более бессмысленного и ни на что не годного ответа я от тебя в жизни не получал, Эндж.

Я слышу в его голосе легкую насмешку, и у меня от неё перехватывает дыхание. Боль, горечь — кто прислал этот дивный коктейль за мой столик. Он такой обыденный…

Как будто и не было ничего. Ну точно не было. Ошибка — была, ошибка — не считается.

Нужно завязывать с этим разговором скорее. Иначе у меня в жилах кровь закончится.

— У меня все просто волшебно, — раздраженно огрызаюсь я, — лучше всех. Тебе нужно еще больше конкретики?

— То есть моя информация, что ты по-прежнему сидишь без работы, не верна?

Кон остается за Ольшанским. Мне тут крыть нечем.

— Это ты у Козыря спрашивал? — эту болезненную улыбку я посвящаю своему бывшему работодателю.

Никогда не переходите дорогу хозяевам крупных корпораций. Никогда! Этот урок никогда в жизни не нужно получать самой!

Он-то уже давно вперед катится, наверняка в плане по захвату мира процентов на пять продвинулся, а я — даже на ноги встать не могу.

Ник ушел сам. Без волчьего билета. И с Козырем они приятельствуют. Поэтому понятно — «откуда дровишки».

— Навел справки, — невозмутимо откликается Ник с той стороны трубки, — так что, Эндж, информация устарела?

— Допустим, нет, — я стискиваю смартфон еще сильнее, — чего ты хотел? Еще раз прочитать мне нотацию, когда и как я поступила неправильно? Можешь не тратить зря своего времени, тебе наверняка есть кем заняться.

— Вообще-то я хочу предложить тебе работу, Эндж, — парирует Ник, будто и не замечая моей слишком очевидной агрессии.

Кон остается за ним. Такого ответа я не ожидала.

8. Энджи

— Ты? Мне? Работу?

Три слова в одном предложении смотрятся странно.

Я ведь помню тот разнос, который он мне устроил после первой же пакости Вике.

Да, не он меня уволил. И его докладная, написанная про тот случай, так и не была подана, хотя он мне ей угрожал. Уволил меня директор концерна, лично, но Ник ведь был в курсе…

— Мне нужен эффективный управленец, — он даже не обращает внимания на мое недоумение, — так вышло, что эффективнее тебя я никого не знаю. А то, чем я сейчас занимаюсь… Там беда с дисциплиной персонала.

— Нужна гарпия с секундомером? — скептически уточняю я как-то больше по инерции.

— Скорее горгона с огненным хлыстом, — Ник говорит это с таким искренним недовольством, что мне невольно хочется зажмуриться. Как давно мы не говорили вот так.

Пожалуй, после того разноса и не говорили…

Я не желала оправдываться — да и зачем? Он был глубоко в Вике, по уши увлечен, на кой ему были нужны мои признания?

— И где мне предстоит работать?

Надо бы отказаться. По уму! Вот только…

Я знаю его как начальника. Спокойный, адекватный, выставляющий работу превыше других проблем. Отлично умеющий вдохновлять и выжимать из своих подчиненных максимум. Этот мужчина не будет требовать от меня ничего унизительного.

— Конный клуб «Артемис», за городом. Помнишь?

Помню ли я? Помню ли я любимый клуб Ника, в котором мы провели не одни выходные? Гоняли по полям и буеракам, а по вечерам играли в го, развалившись на ковре в гостиной? Мы даже домик на двоих снимали, потому что так было дешевле, а друг с другом мы чувствовали себя очень комфортно.

Увы, только поэтому.

Помнится, первый раз, когда он это предложил, я очень надеялась, что это что-то значит. Что что-то между нами произойдет, мы сдвинемся с мертвой точки глубокой френдзоны, но… Ужин так и остался ужином. Спали раздельно. И потом тоже…

— Как тебя туда занесло вообще? Как же языки, карьера? Разве к тебе не подкатывали с предложением из дипломатического корпуса?

Ведь серьезно, подкатывали!

Я ведь помню.

И Ник всерьез задумывался о возвращении к должности атташе, а там возможно и кого повыше…

— Ну вот так, — он отрезает спокойно, — «Артемис» сменил владельца, тот решил сменить директора. Мне понравилась эта вакансия, владельцу клуба — мои рекомендации. У тебя есть еще вопросы?

— Конечно. Вопросы зарплаты, бонусов и соцпакета…

Зарплату он озвучивает хорошую. Не такую жирную, какая была у меня в Рафарме, но сейчас для меня такая сумма звучит как непристойно роскошное предложение. Я таких цифр давно не слышала. Да еще и от того, кто точно знает, что у меня все плохо с репутацией, и не вышвырнет меня на улицу из-за фигни.

— Ты пришлешь мне оффер? Я бы подумала хотя бы до вечера.

Кто его знает, может, Ангелина отыщет для меня что-то более крутое! Хотя вряд ли.

— Один момент, Эндж, — голос Ника ощутимо холодеет, устанавливая дистанцию между нами, — я хочу, чтобы ты понимала. Предлагая тебе это место, я оказываю тебе услугу. Ты стала жертвой чужого влияния, да и я… Обошелся с тобой неважно.

Вот тебе, Анжелочка, приложись об жесткий асфальт реальности.

Думала, он решил выручить тебя по старой дружбе? Дать тебе как классному спецу шанс?

Нет, это совесть больная у Николая Андреевича шевелится. Все-таки не привык он «поматросить и бросить».

— Договаривай, Ник, — я произношу это на выдохе, заталкивая поглубже в душу поднявшееся цунами оскорбленного самолюбия.

Оскорбленное самолюбие мне витамины не купит.

— Моя невеста работает в этом же клубе, — самым бесцветным голосом из всех возможных, — и если ты снова будешь вести себя непрофессионально и позволишь себе вмешаться в мою личную жизнь… Я тебе больше руки не подам, Эндж. И никому не посоветую.

Вдох-выдох…

Вдох-выдох…

Метко, Ник, метко. Страйк. Копье в мишень, мишень в кровищу. Мишень — это я, да, вы угадали!

Как будто мне было мало, быть его ошибкой.

Скажи по-другому, Ник. Спроси!

Готова ли я видеть, как ты гуляешь со своей принцессой за ручку и лобызаешь её в щечку, думать, как ты затаскиваешь её в постель, стягиваешь с неё платье…

Шепчешь ли ты её имя по ночам? Не сбиваешься ли на то, другое, как в одну единственную ночь со мной?

Нет, конечно, я к этому не готова. Но какой у меня выбор?

«Дорогая, просто затолкай себе свою любовь в… самый темный угол под кровать. И на работу не приноси».

Хорошая идея. Так и сделаю. Я себя, в конце концов, не на помойке нашла.

— Не смешите, Николай Андреевич, — усмехаюсь ядовито, впиваясь взглядом в такую твердую голубую синь, — Мне действительно кровь из носу нужна хорошая работа. Если условия соответствуют описанным — я готова выйти хоть завтра. А что касаемо вашей невесты… Я не могу позволить себе еще одно пятно на репутации. Так что работать буду так, как никогда раньше. Хоть гарем себе заведите, главное, чтобы ущерба для трудовой дисциплины не было.

Субординация — волшебная вещь. Обожаю того, кто её придумал. Ледяной доспех делового этикета замечательно скрывает исполосованную в лохмотья душу. Бей меня еще, дорогой, я все вынесу.

Я это умею. Я в этом виде спорта неоспоримый чемпион.

— Только рабочие отношения, — проговариваю я вслух, хотя, честно говоря, с чего я взяла, что ему интересно что-то еще? Если бы не больная совесть — черта с два бы он мне перезвонил.

Ник молчит с минуту.

Как мы до этого докатились?

От таких частых вечеров в компании друг друга, от совместных выходных и обедов, до… вот этой холодной войны. Хотя…

Пусть будет холодная война.

Любая оттепель размажет меня в кисель.

За доспехом стервы да сгинет эта бессмысленная любовь. Сгниет и усохнет.

Кем я могла бы быть ему сейчас? Другом семьи? Подружкой невесты? Крестной матерью его детей?

Это еще хуже, чем просто быть влюбленной дурой из френдзоны.

— Что ж, я рад, что мы с тобой поняли друг друга, Эндж, — голос Ника, кажется, смягчается. А меня это бесит. Мне не нужно его тепло и одобрение. Не после этих весьма четко озвученных угроз. — Жду тебя завтра к десяти, — озвучивает он напоследок, — оффер пришлю на электронку, если не приедешь — буду рассматривать другие варианты.

Незаменимых нет.

— Я приеду, — безразлично откликаюсь я.

Кажется, во мне что-то в который раз умерло.

Я поднимаюсь со скамейки.

Хочется прогуляться, продышаться, отвлечься.

По уму — мне стоило отказаться.

Имей я гордость и хоть какой-нибудь запасной вариант…

Вот только какой у меня запасной вариант?

Вяземский?

Это уже за рамками всего возможного.

Да и Ангелина что-то по второй линии не звонит…

Ладно, Ник, ладно.

Хочешь рабочих отношений — будут тебе рабочие отношения.

Да и зачем мне тебя ревновать к этой твоей девушке?.

Вику ты любил. Я это видела. Это сводило меня с ума.

А девушку свою не любишь. Я ей не завидую. Ну спишь ты с ней. Чувств все равно не испытываешь.

Меня бы её место не устроило.

Я согласна быть твоей ошибкой.

А ты для меня будешь закрытым гештальтом.

Я с тобой переспала один раз — и до свидания.

Мое счастье не в тебе, мое счастье сейчас во мне, и больше всего на свете я мечтаю с ним познакомиться.

Вот только…

Я задумчиво кошусь на свой живот. Плоский. Не подозрительный.

Но долго ли еще он не будет вызывать подозрений? У Ника непременно возникнут вопросы, через несколько месяцев, когда все станет очевидно. Я, конечно, могу сказать, что это не его дело, от кого у меня ребенок. Поможет ли это избежать его навязчивого внимания?

Да и необходимые по беременности медобследования мне скрывать не удастся.

Вряд ли моя беременность оставит Ника равнодушным.

Плохая идея — работать с мужчиной, к которому ты испытываешь безответные чувства.

Идея еще хуже — под его носом и носом его невесты носить под сердцем его ребенка. Это сильно осложнит мне жизнь. Если, конечно, не предусмотреть эту ситуацию заранее.

Я снова достаю телефон из сумочки. Ищу в контактах номер телефона, по которому не звонила уже год. Мой лечащий репродуктолог.

— Анжелочка, а я как раз недавно тебя вспоминала. Думала, неужели ты все-таки потеряла надежду…

С учетом того, сколько денег я у неё оставила — понятна её бесконечная радость в голосе. Она мне вообще была почти подруга — пока я ей платила.

Что ж, будем надеяться — она и сейчас меня выручит.

— Скорее у меня пропала возможность продолжать терапию, — усмехаюсь я одними губами, — Соня, у меня к тебе есть один очень непростой вопрос. Ты сможешь мне сделать пакет документов на ЭКО, но без ЭКО? Задним числом.

— А зачем? — подозрительно интересуется Софья Алексеевна.

— Нужно убедить одного человека, что я беременна не от него.

Врач некоторое время сопит, размышляет, и наконец выдает.

— Это будет дорого.

Ну что ж… Прости-прощай, моя неприкосновенная заначка…

9. Энджи

Будильник срабатывает как надо, в шесть, мой невроз поднимает меня за десять минут до.

Мне нужен мятный чай!

Много-много мятного чая.

Иначе я кончусь еще до третьего месяца.

Ладно, меня сегодня отпустит. Только договор подпишу, прочерчу жирным красным черту между мной и Ольшанским и все… Сосредоточусь на работе, которая будет кормить меня ближайшие восемь месяцев.

Боже, да неужели черной полосе конец? Сегодня выйду на работу. Нормальную работу с адекватным начальством. И не буду больше решать проблему потрясающего выбора — оплатить мне долг за свет или все-таки за воду? Господи, вот во всем прекрасно быть хозяйкой трехкомнатной квартиры, кроме того пункта, в котором тебе за неё нужно платить счета. И налоги!

Одежда подготовлена загодя, я одеваюсь секунд за сорок, как солдат-новобранец, которого вконец измучили деды. Меня измучило мое нетерпение.

Черные брюки, белая рубашка, серый джемпер поверх. Августовские утра прохладные, да и как я прикинула — от автобусной остановки я прогуляюсь пешком, так что возьму с собой ветровку.

Затягиваю волосы в узел на затылке, смотрю на себя в зеркало, нервно самой себе улыбаюсь.

Пальцы сводит от предвкушения.

Все— таки я — рабочий конь, я не привыкла так долго простаивать без дела.

Я хожу по своей квартире беззвучным призраком, на цыпочках, практически нигде не включая свет. И все равно на кухню, еще не успеваю я даже щелкнуть кнопкой электрочайника, бледным привидением является Ангелина.

Выражение лица у тетки — угнетающе-укоризненное.

— Ну зачем так рано вскакивать, мы поздно уснули вчера! — корит она меня.

Вот нет бы — корила Риччи. Это ведь он скулил половину ночи, мне пришлось спускаться в аптеку за берушами, чтобы уснуть. Слава богу, что аптека была в моем же доме и круглосуточная. Потом, проснувшись часа в три от пересохшего горла, я осознала, что в берушах смысла как будто нет — Риччи вполне себе заснул на коврике в прихожей.

Принять тетку я не отказалась. Во-первых, я ей пообещала помочь на время ремонта, да и не по-родственному это было — ставить перед фактом «ты мне работу не нашла, вот и иди лесом». Кто знает, когда мне еще понадобится помощь Ангелины. Не все же её знакомые — Вяземские.

И за него она даже извинилась.

Знала бы — не послала бы.

И на том спасибо. Проехали эту неприятную станцию, и больше о ней не вспоминаем.

— Хочу приехать пораньше, — отвечаю на тетин вопрос и сама ощущаю свое напряжение, — посмотреть базу, работников… Я там была раньше, но как клиент, не как сотрудник. Да и ты сама знаешь — вовремя не существует. Ты или приехал раньше, или опоздал. А первый день — единственная возможность оказать первое впечатление. Это очень важно.

Производить первое впечатление я собираюсь не на Ника. На хозяина клуба. Возможно. Если он, конечно, будет.

С Ником все… И первое, и последнее впечатление уже произведены, все выводы сделаны, вооруженный нейтралитет — наше все.

Ангелина не очень рада раннему подъему, но благостно кивает, явно одобряя мой подход.

— С богом, девочка, с богом…

Ох, лучше бы она обошлась без пожеланий. Я что-то с каждой секундой начинаю волноваться все больше.

Только бы Ник не передумал.

В свете последних событий, я уже даже не знаю, чего от него ожидать.

Раньше он от своих слов не отступался. Но и не угрожал мне ни разу…

А еще — надо, чтобы он мне поверил.

Чтобы не было потом претензий, что я оставила ребенка, чтобы помешать отношениям с его принцессой.

Нет уж. Я буду держаться от них как можно дальше. Как только смогу.

Хотелось бы, чтобы все сегодня прошло идеально. Прямо без сучка и задоринки.

Увы, моим планам не суждено сбыться. Я даже из квартиры выйти не успеваю. Только в прихожую.

Чтобы собственными глазами увидеть, что ночью шпиц Ангелины успокоился не просто так. Он снял стресс на паре моих любимых оксфордов. Тех самых, которые я вообще-то планировала надеть сегодня.

Блин!

— Ну вот чего ты душу тянешь, Анжела! — тетка ворчит и никак не унимается. — Напишешь сколько стоит, отдам я тебе деньги за обувь…

Совесть у неё, конечно, подгорает.

Я ведь молчу. Просто пытаюсь спасти положение с помощью щетки для замши. Некоторым людям и недовольное молчание поперек горла.

Ну вот что тут скажешь — я просто знаю, что именно эти ботинки она мне компенсировать не сможет. В конце концов, я их покупала, когда работала в Рафарме, и тогда я могла себе позволить некоторый… шик. Итальянскую кожу, там…

Спрашивать цену этих ботинок с тети у меня язык не повернется. Для неё это месячная зарплата.

Ладно. Не последние ботинки. Есть и другие — менее универсальные и совершенно непрактичные, если уж быть честной. С белыми, выпендрежными, такими маркими вставками сверху.

Конечно, лодочки на невысоком каблучке я прихватываю с собой, но пешие прогулки лучше все-таки осуществлять на плоской подошве.

Остальную обувь я убираю от греха подальше с глаз вездесущей псины. А то этак я совсем босая останусь.

— Запасные ключи в ящике комода, — сообщаю тетке напоследок.

Ей нет нужды выходить так рано, это у меня по плану сначало метро, потом автобус и пеший заход.

Ботинки неудобные. Это я ощущаю особенно остро, когда ползу в сторону клуба под дивную тяжесть в слегка отекших ногах.

Мне кажется, я рада даже токсикозу. Легкой тошноте, усугубляющейся от запаха обычной гречки. Настолько даже не надеялась когда-то ощутить это вновь.

Нет, определенно нужно будет подробнее разузнать про транспорт для работников. Сомневаюсь, что они каждый рабочий день начинают с пеших прогулок.

Хотя я, конечно, сама виновата, это же мне приспичило приехать пораньше — познакомиться.

Пообнюхаться.

Глянуть на персонал Артемиса критичным взглядом не клиента, а той, кого уже через пару недель работы здесь будут нежно любить исключительно сквозь зубы.

А посмотреть есть на что.

Охранника на пропускном пункте нет. В девять утра.

Просто блестяще.

У кого тут будет много работы? Правильно, у тех, кого я буду строить.

Нет, конечно, можно сказать — да кому оно надо, в пятницу, с утра, ехать к лошадям, но ведь есть же любители.

И какие-то клиенты на базе точно есть, я замечаю фотографа с тремя моделями, которые стоят у одной из конюшен и кого-то ждут. Личики у моделей недовольные.

— Вы кого-то ждете? — я обращаюсь к фотографу, и он окидывает меня критичным взглядом. Опознать во мне сотрудника сложно, строго говоря — я им не являюсь пока что, я пока просто прицениваюсь.

— Инструктора и конюха, — раздраженно роняет фотограф, поудобнее перехватывая штатив, — инструктор ушла за ним двадцать минут назад. И пропала. Кудрявая такая девица. Назвалась Олесей.

Да, знаю такую. Не бог весть что, но раньше она себе таких фортелей не позволяла.

— Сейчас я её поищу, подождите чуть-чуть, — я любезно улыбаюсь, а мужчина недовольно кривится.

— Конечно, подожду, какой у меня выбор? Но если это попытка слупить с меня побольше денег за время аренды, то я вам такой скандал устрою…

На самом деле искать приходится недолго. Искомая Олеся находится у поля для стипль-чеза. В компании еще шести таких же девиц, восторженно таращащихся, как гоняет по кругу и взмывает над барьерами один широкоплечий жокей.

Блин, и вот это все в начале рабочего дня.

Нет, определенно этому коллективу меня не хватает.

10. Энджи

За группой сотрудниц я наблюдаю ровно три минуты, отслеживая время по часам. За это время отчаянно рисующийся наездник успевает пролететь треть поля и приблизиться к сектору «болельщиц». Девушки определенно оживляются.

Что ж, у них был шанс разойтись самостоятельно.

— Олеся, вас по-прежнему ожидает клиент, — ровно произношу я, останавливаясь в трех шагах от веселой компании. Есть такая волшебная тональность негромкого спокойного голоса, которая заставляет перекрикивать даже орущую музыку на дискотеке, не то что чужую болтовню. Секрет прост. Нужно говорить не с человеком. А с его совестью, которая хоть и спрятана, но болит! У неё очень хороший слух.

Окликнутая мной девушка оборачивается, недовольно кривя пухлые губы. Окидывает меня скептическим взглядом.

— Вы вообще кто? Я вас не знаю.

Нет, я не надеялась, что она меня помнит как клиентку. Хорошо, что нет. Это мне даже на руку.

Бросаю взгляд на циферблат на запястье.

— Я ваш без пятнадцати минут администратор, Олеся. Мне напомнить вам, у какой конюшни вас дожидаются, или у вас все не настолько плохо с памятью?

— Без пятнадцати минут? — уточняет вторая девушка, тоже тренер по верховой езде. — То есть вас еще в штат не взяли? Не помню, чтобы вас представляли.

— Можете подождать, пока представят, — я улыбаюсь так, что моя оппонентка прикусывает язычок, — только в этом случае наше знакомство будет сопровождаться штрафными квитками для всех, кто в рабочее время был замечен праздно шатающимся по территории клуба.

Молчаливая пауза после — как проверка на вшивость. Вот только железобетонная уверенность — это безотказный инструмент в битве с подчиненными. До тех пор, пока ты сам не чувствуешь в себе слабину — ты и будешь вожаком стаи.

— Пойдемте, девочки, — нехотя роняет Олеся и быстрым шагом удаляется в сторону конюшни, где её ждут.

За первой бегущей крысой разбегаются и остальные. Я фыркаю — просто не могу удержаться от наполняющего меня триумфа.

— И кстати, если мне не изменяет память, все сотрудники должны носить бейджи, — повышаю голос я. Ни у одной из «зрительниц» бейджиков не было. А меж тем они нужны для того, чтобы клиент не гадал, кто из сорока человек болтающихся по территории между тренировочными полями и конюшнями действительно сотрудник.

Кто-то презрительно хмыкает, но на больший вяк решимости не хватает.

Ну, если ты меня не возьмешь, Ник, то я точно пойду к теткиной знакомой секретарем, а сюда буду опять приезжать по выходным и злорадствовать над муками того, кто займет мое место.

— Эй! Ты кто такая, что разогнала моих девочек? — недовольный голос звучит за моим плечом.

С поля.

Я разворачиваюсь, встречая скептический взгляд всадника-понтореза.

Клиент? Или еще один работник, уклоняющийся от своих обязанностей?

Из-под шлема выбиваются влажные темные пряди, нос — породистый, губы недовольно поджаты. Мужик относительно взрослый. На год или два старше Ника. Но не сравнить. От этого персонажа прямо за километр несет безалаберностью. Вечный мальчишка, из тех, кто никогда не наиграется мускулами перед девчонками.

Наверное, все-таки клиент. Или тренер, работающий с вип-клиентами.

Конь под ним нетерпеливо пляшет, явно досадуя, что его оторвали от такой увлекательной тренировки.

— У девушек есть свои рабочие обязательства, — нейтрально поясняю я, — и у всех остальных сотрудников тоже. Боюсь, что вам для выступления придется поискать более свободную публику. А теперь прошу меня извинить, я тороплюсь.

Я его запомнила. Запомнила, кого следует взять на карандаш, если он окажется сотрудником. Надеюсь, это не самый продуктивный тренер клуба, а то очень грустно будет его увольнять.

— Эй! Я тебя не отпускал вообще-то!

Забавно. Он меня не отпускал. Считает, что имеет право мной распоряжаться? Что ж, оставлю его вопрос без ответа. Ибо пока что меня тут даже Ник «отпускать» не имеет права. Трудового-то договора нет.

Догоняет меня этот барин даже слишком быстро. Я даже останавливаюсь, чтобы убедиться, что конь не брошен без присмотра. А то знаю я этих… хозяев жизни. Таким вообще плевать на лошадей, они здесь как статусные игрушки. Как машина, только жрет. Поэтому оставить лошадь на «погулять» они могут очень просто.

Нет, вряд ли тренер бы бросил коня во время тренировки.

Но если это все-таки он, я уже готова написать на него большую и длинную докладную. Этот конь… Боже, да он же легенда. Был, есть и остается ею. Как можно обращаться с ним вот так, будто он — перчатка, которую чуть что можно просто сдернуть с руки и бросить на лавочке?

Любой чемпион — это престиж клуба. Чем больше в клубе чемпионов — тем больше у него клиентов-толстосумов, которые очень ведутся на пафос и не жалеют денег на элитное хобби.

Именно поэтому я тихонько выдыхаю, когда вижу, что гордость клуба, поджарого вороного Амиго, чемпиона по последним соревнованиям по стипль-чезу, уже уводит конюх.

— Детка, у тебя вообще все в порядке со слухом? — нахал в очередной раз нарушает все границы приличий и бесцеремонно похлопывает меня по плечу. — Я тебя спрашиваю, кто ты такая? И откуда вообще взялась, такая борзая?

Все больше поведение этого настырного мужика напоминает поведение клиента, которому все вокруг должны и обязаны.

Взгляд на него я перевожу без лишней спешки. Конфликт мне не нужен, если это клиент с деньгами, а иной не потянул бы занятия на Амиго — терять его все-таки лучше не стоит.

— Извините, — выведя тон в температурный режим «чуть выше нуля» озвучиваю я, — я — менеджер по персоналу. У сотрудниц, составлявших вам компанию, много работы. Я могу вам чем-то помочь?

— Ну, если ты готова орать восторженные кричалки вместо них — так и быть, будем считать тебя прощенной, — нахал щурит на меня свои бесстыжие, светло-ореховые глаза, — можешь занимать их место, а я продолжу…

— Прошу меня простить, но это, увы, помешает мне выполнять мои непосредственные обязанности, — вежливая улыбка изгибает мои губы, — если других пожеланий нет, извините, меня ждет директор этого клуба.

Я знаю тысячу историй о том, как может неадекватно среагировать клиент на любое самое вежливое обращение.

Да боже, я стажировалась в гостинице, я видела малолетку, который качал права и требовал заселить его без паспорта, потому что у него папа — мэр какого-то провинциального городочка и «знаете, что он с вами сделает?».

Мужик же смеривает меня изучающим вглядом и убирает руку с моего плеча. Дивно.

Не дивно то, что он снова меня догоняет, совершенно не желает отставать.

— И давно ты тут работаешь, киса? Что-то я тебя здесь раньше не видел, — продолжает доканываться до меня мужик. Развязный тон, бесцеремонное обращение… Эх. А ведь показался мне слегка адекватным, после того как убрал свою клешню. Надо ж было ему испортить то краткое приятное впечатление, что умудрился каким-то чудом оставить.

— С сегодняшнего дня, — спокойно роняю я. Пусть несколько опережаю события. Если Ник там передумал, будем считать этот заход по дрессировке его раздолбаев предупредительным выстрелом. Да и…

Ну нет.

Если все так, как я вижу — ему тут нужна не только я, но и парочка моих клонов. Чтобы точно справились в оперативные сроки. Иначе потопнет этот Титаник, и Ника за собой утащит.

— Может быть, вам стоит продолжить вашу тренировку? — предлагаю я, нежно заколебавшись ожидать, пока мой нежданный попутчик отвалится сам по себе.

Тем более, что к зданию непосредственно администрации я уже подошла. Только и осталось, что по ступенькам забежать вверх.

— Хочешь сказать, что я недостаточно хорош? — мужик выговаривает это чуть ли не с обвинением, явно намереваясь в случае моего отрицания удариться в обвинения «да ты ничего не понимаешь, понаберут тут всяких с улицы».

— Настоящий профи всегда найдет, где улучшить свои показатели, — спокойно возражаю я, уклоняясь от необходимости облить клиента ведром фальшивой лести.

Нет, это слишком тонко…

Он не отстает. Я же поднимаюсь на крыльцо, мне действительно некогда по десять раз объяснять, где кого ждут. Сам приклеился, сам и отвалится. Ну, если вздумает устроить скандал из-за того, что я «разогнала ему девочек» — придется извиниться еще раз.

Иногда это бывает необходимо. Клиент всегда прав и вот это все.

Когда я впервые за несколько недель вижу Ника, я с трудом справляюсь с желанием замереть как олень в свете фар. Черт тебя задери, Ольшанский, почему на тебе настолько здорово сидят деловые костюмы?

И как эта дурочка-секретарша, которую ты отчитываешь за ошибки в составленном деловом расписании, до сих пор не сгорела со стыда?

Хотя, вижу, вижу — она пытается…

Анжела, у тебя, кажется, опять прорвало трубу. Иначе откуда хлещет вся эта ваниль? Сантехника, пол-царства за сантехника!

— Доброе утро, Эндж, — Ник нейтрально, но все-таки улыбается при виде меня, — доброе утро, Артем Валерьевич. Вы уже познакомились?

— А? — я оборачиваюсь к вошедшему за мной мужику — единственному кандидату на того, кого могут назвать именем Артем. Сама понимаю, что мои глаза несколько глуповато округляются. Встречаю ставший совершенно ехидным взгляд карих глаз, но все-таки спрашиваю. — А вы вообще кто?

Он не отвечает, только улыбается, торжествующе и даже слегка с угрозой. Будто я — кусок яблочного пирога, который только что подали к его обеду. Отвечает Ник. Буднично, между делом, как давая справку.

— Артем Валерьевич Тимирязев, хозяин клуба.

Ох, блин!

Лучше б он был скандальным клиентом!

11. Энджи

Не то чтобы я сейчас о чем-то жалела.

Но, возможно, вот хозяину-то клуба о своей должности говорить было и преждевременно…

Он, получается, слушал, как я ему лапшу на уши вешаю, да еще и добавки просил.

В любой другой ситуации я бы вздернула нос и решила — ну, если он откажется от моей персоны — сам дурак, но…

Блин, это мой единственный шанс получить нормальную работу.

И я хорошо знаю свое положение: от двух полосок до очередной претензии из управляющей компании, ожидающей меня дома в почтовом ящике.

Я и вклинилась в эту чертову историю с инструкторшей только из-за клиента, который явно уже был близок к точке срыва. Фотограф уж больно известный, скандал от такого действительно ляжет на клуб жирным, практически несмываемым пятном.

Если бы не это — черта с два я бы открыла рот до представления персоналу.

Нет, определенно, благими намереньями вымощена дорога в ад. Вот он мой ад — стоит, смотрит на меня, тянет с тем, чтобы послать меня к черту. Ему определенно нравится, как поет на ветру та струна, что удерживает меня над пропастью.

Впрочем…

Может, не все для меня потеряно?

Тимирязев же изволит молчать и сверлить меня выжидающим взглядом. Настолько, что и Ник, и его секретарша не вмешиваются в нашу перестрелку взглядов и все, что звучит в комнате — гудение кондиционера.

Что ж, погибать — так с музыкой.

Назад все равно уже ничего не открутишь, нужно играть с теми картами, что нагребла. Даже если все они — шестерки, и ни единой козырной.

— Ну что, мне сходить за флажком и занять свое место на трибуне, — я насмешливо приподнимаю бровь, — вы впишете это в мою рабочую инструкцию отдельным пунктом, Артем Валерьевич?

Тимирязев фыркает, так громко и неприкрыто, что это кажется каким-то громом среди ясного неба. Пружина внутри меня, туго скрученная, напряженная, удивленно вздрагивает.

Смеется? Правда, что ли?

Если по-настоящему смеется, значит, по крайней мере, расположен не враждебно.

— Ты был прав, Ник, — Тимирязев проходится по мне с головы до ног критичным взглядом, — зубастая, въедливая, бесцеремонная. То, что нам нужно. Эта не будет мямлить и просто просиживать штаны за зарплату.

Тимирязев оценил меня! Нет, я знаю, что уверенность в себе — это очень важно, это базис, на котором держатся все нюансы управленческой деятельности. Но боже, за год без нормальной работы я категорически от этого отвыкла. Даже чувствовать себя уверенно перестала. Действовала, исходя из тех способов общения с подчиненными, что были мне известны.

Но даже в том же случае с Олесей — я не была уверена, что мое распоряжение сработает.

Сыграло во многом и то, что я четко обозначила свое неопределенное положение и возможные санкции. Проходи я целый день, а после — просто выкати штрафы всем прокосячившим — то в коллективе я бы стала кем-то вроде всем ненавистной крысы, которая фальшивит и бьет из-под тишка. А честность — играет мне на руку. В любом случае.

— Значит, договор подписываем? — в голосе Ника мне мерещится облегчение, аналогичное свалившемуся на меня.

— Подписываем, — Артем Валерьевич прокручивает на пальце шлем для верховой езды, разворачивается к двери, по пути подмигивает мне, — еще увидимся, кисуля. А флажок заведи. Кто знает, вдруг пригодится? У нас тут скачки через две недели. Всех, кто не будет за меня болеть — точно уволю.

Я позволяю себе сжать пальцами переносицу, только когда за Тимирязевым закрывается дверь.

— Кисуля? — бросаю вопросительный взгляд на Ника. — Он со всеми такой, я надеюсь? Это часть его образа?

— Что-то вроде… — Ник с каким-то очень сложным лицом таращится на дверь, закрывшуюся за Артемом Валерьевичем, но спустя пару секунд все-таки встряхивается, — давай-ка живее в мой кабинет, Эндж. Займемся делом. Ко мне скоро зайдут.

Есть что-то весьма понятное в его тоне, что не оставляет никаких возможных двойных трактовок. Слишком тепло для рядового сотрудника или делового представителя.

Зайдет его принцесса.

Надо же, я смогла спокойно улыбнуться этому факту.

Курс выбран твердо. Наш вариант — хорошая зарплата и соцпакет. А мужики — могут идти лесом. Все. Даже этот!

Кабинет Ника — большой, светлый. Здесь много темного дерева, и в сочетании с общей светлой эстетикой помещения это создает нужный контраст твердости и спокойствия. У меня даже возникает смутное ощущение ностальгии, будто я вернулась домой после долгого путешествия по дальним странам.

Нет, Энджи, ты не вернулась. Даже думать об этом забудь. Нельзя упасть в уголок того дивана и, свернувшись там клубком, зачитывать отчет в неформальной обстановке.

Больше нельзя.

Я цепляюсь взглядом за заваленный бумагами стол. Кажется, здесь можно кого-то похоронить, если положить его у стола и все это свалить сверху.

Свободна только «ножка» буковки Т, которую и представляет собой рабочий стол Ника и приставленный к нему сбоку блок для планерок.

— Присаживайся, — Ник указывает мне на стол, коротким движением подбородка, — не обращай внимания на беспорядок. Я все еще разбираюсь с состоянием дел.

— Все очень плохо?

Даже с учетом того, что Ник старательно держится в формальных рамках общения, гримаса у него получается очень красноречивая.

— Ага, полный трэш, поняла! Но когда они успели?

Я помнила Артемис очень уровневым местом. Конечно, здесь были доступны разные варианты досуга, и можно было просто приехать покататься, можно было снять номер в гостинице или арендовать коттедж на все выходные.

И сотрудники тут были вышколенные, выдрессированные, любо дорого взглянуть. Такого, чтобы инструктор, взявший на себя конкретного клиента, взяла и просто про него забыла — не было. Ну и это же нонсенс!

— Ты же помнишь Маргариту Аристарховну? Хозяйку клуба? Это было её детище.

Я киваю. Маргариту Баринову я знала. Женщина-миллиардер — таких в Москве немного. Любая амбициозная стервочка вроде меня мечтает хоть капельку оказаться на неё похожей.

— В прошлом году у неё начались большие проблемы с бизнесом, — Ник неопределенно морщится, явно не стремясь встать на сторону старой знакомой, — история там мутная, но её сын с очень громким скандалом оказался посажен глубоко и надолго.

— С её-то деньгами? Она не вытащила?

— Сажали тоже люди с деньгами, — Ник обошел стол, открыл один из ящиков, вытянул оттуда какие-то распечатки.

Надеюсь, это то, о чем я думаю?

— И что было дальше? — я все еще хочу услышать историю до конца.

— Баринова распродала практически все свои объекты, пытаясь удержаться на плаву. Сейчас, говорят, уехала куда-то в Италию и не вылезает оттуда. Но суть не в этом. Артемис тоже пошел с молотка. Ну, а новая метла…

— Новой метлой был Тимирязев?

— Артем купил клуб недавно, — Ник покачивает головой, — по уже сбитой цене, потому что новый хозяин за полгода умудрился уронить рейтинг клуба с пяти звезд на жалкие три с четвертью. Сменил большую часть персонала. Выгнал тренеров-чемпионов, потому что они были дорогие. Понабрал всякой швали. Кто-то из этой швали сжег десятую конюшню.

Боже…

Я аж зажмурилась от этого. Пожар. На конюшне. Страшнейшее дело и какое больное.

— Были жертвы?

— Пострадавшие среди персонала, четыре лошади погибли, еще три — уже не годятся для скачек, да и для работы. Живут только на средства спонсоров. Тимирязев пытается спасти положение. Он выкупил клуб, вернул часть персонала, кого еще удалось вернуть, но дисциплина и уровень обслуживания по-прежнему не на высоте. Нам нужно спасти этого утопающего.

— Это не утопающий, — критично заметила я, прикидывая объемы клуба, — это Титаник, Ник, — сорвалась и прикусила себе язык, тут же поправляясь, — Николай Андреевич.

Дайте мне, пожалуйста, линейку. Я сама дам себе в лоб.

— А ты думала, все будет просто? — спокойно хмыкает Ник и кладет передо мной свои распечатки.

Мой трудовой договор!

Боже, мне кажется, от листов исходило какое-то небесное свечение!

Договор, конечно, стандартный, но я все равно впиваюсь глазами в буковки, вычитывая каждый пункт. Дурная привычка. Но если тут есть подвох, я хочу о нем знать до подписи!

Сосредоточиться не удается. Меня отвлекает торопливый стук в дверь. Даже поворачиваться не хочу. Помню ведь, кого он ждет.

— Ник, прости меня пожалуйста, мне надо срочно, чтоб ты подписал эти ведомости.

Женский голос, как я и думала. Мягкий. Что самое ужасное — знакомый!

Я поднимаю глаза от договора на Ника, надеясь, что все не так плохо.

Ай! Его теплая улыбка адресованная той, кого я не вижу — как оплеуха. Так он смотрит только на тех, кто ему не безразличен.

Может, я обозналась? Поворачиваюсь в сторону двери.

А там уже вовсю таращится на меня…

Да-да, та самая Юля, с которой мы болтали в женской консультации. Та самая, которая точно знает мой срок — я ей сама сказала.

И она — девушка Ника! То есть повода поболтать о новой сотруднице у них более чем достаточно.

Земля под моими ногами начинает дымиться.

Моя легенда может сгореть еще до того, как я её озвучу!

12. Энджи

— Привет, — я позволяю себе нейтральную улыбку, глядя в расширенные зеленые глаза.

Красивая у вас все-таки принцесса, Николай Андреевич. Хотя я и не сомневалась, вы всегда выбирали красивых девочек.

Нет, все понятно. Она — мне понятна. По крайней мере, как романтический интерес Ника. Вся эта «женская энергетика»… Все, что напрочь отсутствует у меня.

А ведь она мне понравилась… В больнице так было, по крайней мере.

Почему мне мерещится тревога в замершем лице принцессы?

Она ведь ничего не знает. Вряд ли Ник ей покаялся про нашу с ним «ошибку», вряд ли при этом показал мою фотку. Если бы так было — в женской консультации была бы драка, а не «заряди меня на удачу».

— Вы знакомы? — наша немая пауза вызывает подозрения у Ника. Он даже озадаченно приподнимает бровь, глядя на нас.

— Нет.

Мы говорим это хором. Хором!

Господи, какое же палево!

По крайней мере, я бы заподозрила неладное еще сильнее.

Ник тоже подозрительно сужает глаза, изучает нас по очереди, но у нас получается изобразить недоумение его вопросом.

— Тебе что-то нужно было подписать, — задумчиво напоминает Ник Юле, и она, встрепенувшись, подает ему сложенные пополам ведомости.

Он раскладывает их недалеко от меня, придирчиво проглядывая, а потом — ставит широкий росчерк внизу каждого листа.

У меня есть время подумать.

Я понимаю, почему я отрицаю наше с Юлей знакомство.

Ник не должен знать о моем сроке. Я слишком хорошо его знаю. Он ответственный. Очень. И вряд ли откажется от отцовских обязательств.

А мне это не нужно. Ни его алименты, ни встречи с ребенком. Ничего, что бы служило напоминанием о той ночи, которую он назвал ошибкой. Мы справимся сами, для моего счастья меня и ребенка мне вполне достаточно. Папочка будет нам только помехой.

Вот поэтому я вру.

А почему врет Юля?

— Все, спасибо, я уехала за лекарствами, в медпункте сейчас Боря за старшего.

— До вечера.

Я вижу по глазам, Ник не отпустил ситуацию. Он все еще крутит её в голове, и она его явно не отпускает.

Три тысячи чертей!

Если оно его не отпускает — он не выпустит этот факт из хватки, пока не разберется. И если со мной беседовать у него повода как будто нет — то провести личную беседу с Юлей он может. И она очень просто меня сдаст. Тем более, что её мотивы мне вообще не понятны.

Хочется ругнуться как-нибудь от души, но это будет слишком подозрительно. Нужно его переключить. Сделать так, чтобы он выбросил эту ситуацию из головы.

Решение, которое приходит мне в голову — радикальное. Почти безумное. Но именно из-за своего безумия — оно и кажется мне действительно стоящим. Может и сработать. Должно!

Вопрос лишь только в том, насколько хорошо я знаю Ника.

— Ты уже закончила с договором? — Ник закрывает за Юлей дверь и теперь снова фокусирует свое внимание на мне.

— Да, — я ставлю свои подписи во всех необходимых местах и двигаю бумаги к Нику, потому что его подписи там еще не хватает, — меня все устраивает, условия более чем комфортны. В моем положении — просто подарок небес.

— Ты что-то хочешь мне сказать, Эндж? — Ник приподнимает брови, выжидающе глядя на меня. Мой тон его к этому подвел.

Нет. Совсем нет. Я не готова просто взять и вскрыть свою тайную карту.

— Я беременна, — на одном дыхании произношу я, отчаянно пытаясь не жмуриться.

Нужно озвучить этот факт на моих условиях, иначе мне придется плохо.

Я вижу, как замирает лицо Ника. Как будто я его треснула пыльным мешком по голове. Шоковая терапия — наше все.

Зато все вопросы к тому, знакомы ли мы с его принцессой — как ветром сдуло.

Я знаю, что за шестеренки сейчас в его голове сработали. И они на самом деле сработали верно, вот только я сейчас планирую ввести их в заблуждение.

— Я сделала ЭКО одиннадцать недель назад, — улыбаюсь я буднично, — был удачный момент, я решила рискнуть на последние деньги. Эмбрион прижился. Я не хочу вводить вас в заблуждение, Николай Андреевич, ведь я планирую уйти в декрет. Если вас это вдруг не устраивает — я пойму. Не все согласятся взять на работу беременную сотрудницу.

Это такая виртуозная брехня, что мне за неё почти что стыдно. Нет, разумеется, есть такие мудаки, которые спрашивают у женщин перед трудоустройством справочку из женской консультации. И очень сложно бывает добиться от таких нормального отношения в общем-то к житейскому явлению.

Я точно знаю, что Ольшанский не из таких. Мне просто нужно, чтобы информация об ЭКО утвердилась у Ольшанского в голове.

Это не его ребенок. Мой.

Ник отмораживается секунды через три. Улыбка, сползшая с его лица, обратно не возвращается.

— Поздравляю, Эндж, — суховато комментирует он, — все-таки ты своего добилась.

Надо же, для меня даже поздравляшки завезли. Наверное, я слишком его достала своим нытьем на эту тему за три года.

— Если цель того стоит — за неё можно и побороться, — я пожимаю плечами, — мое положение нам помешает?

Ник едва заметно качает подбородком из стороны в сторону.

— Мне нужна твоя эффективность. Все остальное меня не интересует.

Ко всему должно выработаться привыкание. И не оббивать колени об его равнодушие я еще не научилась, но еще непременно научусь.

Нужно просто почаще себе напоминать эту его фразу. Кроме моей работы его ничего не интересует.

— Чудесно, — я нацепляю на лицо выражение искренней радости, — значит, ты подпишешь договор?

Он подписывает, все так же, без улыбки. Его тепло полагается его принцессе, она ушла — для меня в его прогнозе погоды только заморозки и ничего больше.

Ничего. Я переживу.

— Подожди меня в приемной, — он двигает ко мне мою копию договора, — я сделаю один звонок и покажу тебе твое рабочее место. Да и персоналу тебя надо бы представить.

С трудом удерживаюсь от того, чтобы типа по-военному не щелкнуть каблуками. Раньше я так действительно дурачилась.

Есть, сэр, разрешите выполнять?

И в серых глазах Ника всегда подпрыгивали веселые черти.

Сейчас это будет совершенно неуместно.

— Эндж, — Ник окликает меня, когда мои пальцы касаются ручки двери. Оборачиваюсь, смотрю на него, присевшего на край стола, крутящего в пальцах фиджет-куб. Отстраненный, бесстрастный. Совершенно чужой.

— Есть первые распоряжения, Николай Андреевич?

— Твоя беременность точно от ЭКО?

Этот вопрос бьет прямо в яблочко, и чтобы выражение моего лица никак не поменялось, мне приходится приложить усилия.

Иначе говоря — ты точно беременна не от меня?

Пару секунд я позволяю себе недоумение — одновременно прикусываю язычок болтливой дуре, которая восторженно подпрыгивает в моей груди.

Ему не плевать, смотри!

Плевать. Именно поэтому вопрос задан так, что мы снова делаем вид, что той ночи между нами не было. Он даже не смотрит мне в глаза.

Ольшанский по-прежнему не хочет вспоминать об этой ночи, но он привык отвечать за свои поступки. Вот только у него есть невеста, счастье в личной жизни, вот от неё, от любимой пусть и будет его ребенок.

— Сроки ставили по УЗИ, — спокойно озвучиваю я, — они очень точны. Ошибки быть не может.

Пусть это ложь. Мне не стыдно. Мой ребенок — только мое чудо. Лучше так, чем быть в тягость отцу, напоминанием об ошибке, сделанной по пьяни. Я свое чудо буду любить изо всех сил, за папу и маму, за дедушку и бабушку.

Ник коротко покачивает подбородком, принимая мой ответ, и я выскальзываю из его кабинета.

Что ж, предварительная работа проведена. Будем надеяться, бумаги из частного перинатального центра мне не понадобится.

13. Ник

— Здравствуйте, господа. Позвольте вам представить нашего нового администратора. Анжела Леонидовна…

Лица собранных в новом кабинете Эндж сотрудников никак не отвечают её энтузиазму и бодрой улыбке. Старшая горничная гостиницы так и вовсе транслирует миру, что в гробу она видала все эти знакомства, её посмели оторвать от встречи с Ильгизом, нашим местным источником веселых историй. Вот свидание с ним — это событие, это да. А тут…

«Господа, у меня для вас пренеприятнейшее известие, ревизор уже тут, и вы уже на карандашике».

Потому что всем вам люто не хватает розог.

Эндж сложно срезать холодным безразличием. После моего представления она сама спокойно приветствует своих новых подчиненных, приблизительно обрисовывает грядущие изменения. С чего она начнет.

— Проверка? — госпожа всея нашей конюшенной бухгалтерии чуть возмущенно не подскакивает. — С какой целью, мне интересно? Штрафами нас всех обложить?

Вопрос задается не на пустом месте. Последний администратор персонала, найденный Тимирязевым, именно с этого и начала. Установила странные требования к внутренней дисциплине, штрафовала за малейшие отклонения. Допрыгалась до холодной войны с половиной сотрудников клуба и сбежала.

Артем к тому моменту, на мое счастье, потерял к ней интерес.

В этот раз собеседование на роль администратора проходило не через постель.

Ну почти…

От этой мысли хочется скривиться. Любое напоминание о произошедшем с Эндж два месяца назад — повод испытывать только бескрайнюю досаду.

Конченный кретин! Столько всего тогда наворотил. На трезво, на эмоциях, по пьяни… Непонятно как разгребать это теперь.

И уж куда как вероятно, что вывести наши с Эндж отношения на желаемый мной уровень уже вряд ли получится. Но хоть как-то сгладить я попытаюсь…

Мне её слишком не хватает. После нашего раскола, я постоянно ловил себя на ощущении, будто мне вырезали какой-то орган, и на его месте теперь ноет фантомными болями пустота. И как бы я ни был зол на Эндж за все её выверты — я признавал, что вернуть нашу дружбу мне хочется больше, чем блюсти собственные принципы.

— Я хочу просто вникнуть в нюансы работы нашего клуба, — Эндж полностью игнорирует вызов в тоне, — я привыкла точно знать, какие шестеренки как должны вращаться и как вращаются. И не примерно, а точно и на практике. Разумеется, в результате моего анализа, мы с вами вместе определим, какие ошибки допускаются сотрудниками клуба. Проведем работу над этими ошибками.

— Увольнения? — скептически комментирует начальник охраны. Он оставался в клубе весь этот год, когда с ним творился весь трэш со сменой хозяев и директоров. Ко всем «новым метлам» он относится с подозрением. И по сути — все мы для него — именно эти самые метлы. Что Эндж, что я, что Тимирязев.

Нас еще не знают. С учетом того, что директоров за последний год сменилось четыре, и я пятый — и каждый приводил с собой «своих людей» — как я привел Эндж. Не очень понятно, очередные ли мы «временные», или задержимся и заставим с собой считаться.

— Вероятнее всего, мы проведем реорганизацию рабочего дня. Проработку с сотрудниками вопроса их обязанностей. Повышение коллективной сплоченности, — сбить Эндж с курса оказывается непросто, — я понимаю, пока это звучит довольно сухо и теоретически, но моя цель — не в том, чтобы всех оштрафовать и отчитаться Николаю Андреевичу о проделанной работе. Нам с вами нужно вытащить клуб из той ямы, в которой он сейчас оказался. Работать, разумеется, придется по максимуму. И халтурщики будут караться. Но кто из вас против этого?

Умница.

Она умеет выбирать тон, она умеет правильно выстраивать линию поведения.

Если бы все было как раньше — я бы не удержался от того, чтобы, оставшись наедине, потрепать Эндж по макушке. Это всегда вызывало у неё возмущение, она всегда шипела как кошка на такое снисходительное одобрение, демонстрируя такие сильные эмоции, что просто было сложно удержаться и не повторять этот фортель раз за разом.

Она всегда была вместо младшей сестры, которой у меня никогда не было. Задиристая, самостоятельная, сильная, но при этом — нуждающаяся в тепле, и имеющая со мной удивительно много общих интересов. И характер наших отношений был именно таким — доверительным, практически до ощущения взаимного ментального родства. Увы, он таковым был…

Надо же было все испортить.

Нам обоим.

За Эндж настолько приятно наблюдать, что, хоть у меня и есть другие задачи на сегодня, я все равно остаюсь до конца её ознакомительной беседы, вплоть до того, как она распускает сотрудников и после закрывшейся двери стягивает с носа очки, задумчиво глядя на конкурное поле, на котором как раз один из тренеров работает с лошадью.

Я приглядываюсь.

Увенно опознаю в тренере Ильгиза — всегда догадывался, что лошадей этот мужик находит более умными, чем баб, и без нашей госпожи старшей горничной он точно не тоскует.

— Ты отлично справилась, — подхожу ближе к Эндж. Хотя бы чуть-чуть.

А она примерно в эту же секунду бледнеет и, зажав рот ладонью, бросается к выходу из кабинета. Слишком понятно, что это, с учетом уже озвученной сегодня информации.

— Третья дверь налево! — произношу, повышая голос, подавляя те эмоции, что поднимаются вслед за мыслью о положении Эндж. Эти чувства — самые бессмысленные из всех, что могли бы быть. Потому что если бы все оказалось так, как хочется — мое положение оказалось бы еще более усложнено, чем сейчас.

Эндж возвращается через девять минут. Все еще бледная, с блестящими от воды щеками, но просветленная, и даже с легкой улыбкой на лице.

— Радуешься каждой мелочи, Эндж?

Не мое это дело. Слишком личный вопрос. Но удержаться от него невозможно. Я беспокоился за неё слишком долго, что сейчас, стоило только появиться возможности ей помочь, не смог выбросить эту идею из головы.

— Это первый токсикоз, — Анжела еле-еле покачивает головой из стороны в сторону, — первый настоящий токсикоз после трех лет бесплодных попыток. Я готова в честь него закатить пирушку.

— С мелом и солеными огурцами? — я иронично приподнимаю бровь. — Или что там еще любят девочки в положении?

Все-таки чересчур близко.

Я вижу, как Энджи смаргивает, пряча эмоции за маской.

— Я не буду включать подобные вкусняшки в смету необходимых мне для работы товаров, Николай Андреевич, — такое ощущение, что она резко сделала три шага назад, и ледяными своими крыжовниковыми колючками пытается просверлить во мне дыру…

Припоминаю её два месяца назад. Эмоциональную, чувственную, откровенную…

Запрещенную для меня мной же самим.

Вынудившую меня действовать с ней слишком жестко. Пресекая любое мысленное поползновение в неверную сторону. Может быть, зря. Как оказывается — все не было так однозначно. И шансы все-таки были. Только сейчас об этом думать бессмысленно.

— И все-таки иметь внутри себя цель тебе очень идет, Эндж, — я озвучиваю напоследок, — в кои-то веки я вижу у тебя живые глаза.

— Спасибо, Николай Андреевич, — дежурно улыбается мне Анжела, — вы не возражаете, если я приступлю к работе? У меня её много.

А у кого её мало?

Правильно, у того, кто вместо охмурения потенциального спонсора чешет языком с той, за кого цепляться совершенно не собирался. И понимает, что чертовски соскучился.

— Разбирайся, Эндж, — я киваю и все-таки отчаливаю. Туда. К упрямому спонсору, который сомневается, что у нас еще есть надежда выплыть с нашего дна.

— Очень низкий стал рейтинг у клуба, если говорить откровенно, Николай Андреевич. Есть слишком большие риски, что вы не оправдаете вложений.

— У всех бывают трудные времена. Мы с уверенностью смотрим в будущее, Захар Михайлович. И потом, вашему сыну ведь нравится наш клуб.

В мой кабинет без стука вваливается Тимирязев. Что ж, бывает. Я киваю ему на стул, выдвинутый еще Анжелой, и возвращаюсь к своему собеседнику.

— Нравился, — скептично поправляет меня мой собеседник, — последние тренировки оставили Платона недовольным. Да и потом… Люди моего положения давно уже смотрят на статус места, в котором отдыхают, в которое готовы вкладывать деньги. А вы…

— А что мы? — делаю вид, что не понимаю намеков. — У нас через три недели «Русский аргамак» проводит скачки.

— Русский аргамак? — с той стороны трубки крепко задумываются.

Русский аргамак — это деньги. Мы все это понимаем. И куда попало организаторы этих скачек не ездят.

Мне, чтобы их заполучить, потребовалось очень поднапрячь свои связи.

— Мы приедем на скачки, — наконец вальяжно, делая вид, что он, так и быть, сделает одолжение, соблаговоляет потенциальный спонсор, — если они пройдут как полагается, на высоте — значит, обговорим условия сотрудничества. Нет — значит, мы с Платоном найдем другой клуб.

Ну, что ж, это уже результат.

Я сбрасываю вызов, пристально уставляюсь на Артема, развалившегося на стуле.

— Ты чего-то хотел?

— Ага, — насмешливо кивает мой старый друг, — слушай, а расскажи-ка мне про нашу новую администраторшу.

— Ты ведь видел её резюме. Она тебя устроила.

— Ольшанский, — Артем закатывает глаза, — да не это расскажи. А что ей нравится? Цветы какие у неё любимые? Что любит, конфеты или стейки? Какую кухню предпочитает? С какой стороны к ней вообще можно подкатить? Ты ведь её знаешь!

Настроение начинает неторопливо портиться. Второй раз за день, между прочим.

— Тимирязев, — я вздыхаю, приводя мысли в порядок, — не отвлекай Анжелу. Она только-только приступила к работе.

— Ой, да брось, — Артем насмешливо отмахивается, — во-первых, не тебе читать мне морали, ты, вон, прекрасно совмещаешь личную жизнь с работой. Во-вторых, если эта ледышка будет отвлекаться на меня в рабочее время, значит, не так она и хороша, как ты мне её распиарил. Грамотный управленец найдет, как послать далеко и надолго.

Эндж, разумеется, найдет. Я неоднократно сам становился свидетелем, как парой бритвенно-острых фразочек подрезались даже самые настырные мужики. Подрезались и сдувались. Вот только и Тимирязева я знаю очень давно. С университета. И в его правилах — не давать прохода заинтересовавшей его девушке до последнего. Пока не сдастся.

И за столько лет он не изменил принципам.

Нужно такое ветреное назойливое счастье Эндж? Нет, точно нет. Она найдет кого-нибудь получше.

— У нас скачки через несколько недель. Тебе бы на тренировках сосредоточиться, а нам всем — на подготовке клуба, — напоминаю я, — здесь нельзя делать ставки на что-то одно, сам знаешь. Ты ведь сам хотел найти на скачках инвесторов.

— Ольшанский, — Артем критично щурится, впиваясь в меня изучающим взглядом, — у тебя у самого, что ли, планы на эту Снежную Королеву? Погоди, ты что, притащил любовницу в один клуб с невестой? У тебя настолько железобетонное все ниже пояса, что ли?

Нет. Увы, но нет. Было бы железобетонно — не было бы у меня сейчас ощущения, будто меня окатили кипятком.

Я не хотел для неё этой роли. Никогда не хотел. Даже просто друг лучше, чем любовница, женщина второй роли. Никому бы такого не пожелал, а Эндж… Ей тем более.

Ох, Эндж, повезло же тебе наткнуться на меня именно в ту минуту, когда мой самоконтроль валялся в пьяной коме.

— Мы только дружили и работали вместе, — я отстраненно утыкаюсь взглядом в первый попавшийся мне на столе счет-фактуру.

Ни черта я в итоге не смог — ни быть с ней вопреки своим целям и желаниям, ни держаться подальше, ни не причинять ей боли. И все происходящее — лишь новый раунд в игре, в чем я налажаю на этот раз.

— Ну, раз дружили, значит, есть что рассказать, — Тимирязев не спускает с меня пристального взгляда, — ты подружил, дай мне теперь подружить!

— Ты не дружишь с женщинами, — напоминаю без особого удовольствия.

— Дружу, просто гораздо ближе, чем ты, — Артем скалится в самодовольной улыбке, — колись уже, Ольшанский, или у тебя не все отмазки закончились?

Увы, но да, уже почти заканчивались.

Да и делиться с Артемом своей информацией об интересах Эндж… Нет, эта идея мне не нравится. Все, что я знаю — относится к воспоминаниям, принадлежащим только нам. Нашим с ней вечерам. Выходным. Тем, чем я наслаждался в свое время. И делиться этим хоть с кем-то я не хочу.

— Она беременна, Артем, — сухо роняю я, чтобы положить уже конец всем озабоченным фантазиям приятеля, — так что давай ты просто дашь ей работать. В любом случае, нам сейчас она нужна больше, чем тебе девочка-телогрейка.

Не хватало еще, чтобы из-за неуемного либидо Тимирязева Энджи даже минимально нервничала. Наверняка ведь посылая будет чувствовать себя уязвимо. А в её положении нельзя допускать ничего подобного. Нельзя рисковать тем чудом, которого она так долго ждала и выгрызала у жизни зубами. Даже её выдержка может развалиться после очередной потери.

Даже её глаза могут потускнеть и уже не зажечься.

С неё уже достаточно боли.

Достаточно и той, что я ей уже причинил.

— Беременна, значит, — Артем хмурится, и я подавляю удовлетворенную улыбку. Это ведь отличный повод — оставить девушку в покое. У неё своя жизнь, свои планы, свой ребенок.

Жаль, что все-таки не мой.

— Ладно, я тебя понял, значит, буду разведывать ситуацию самостоятельно, — Артем хлопает себя ладонями по коленям, а такое ощущение, что кулаком мне в челюсть двигает.

— Ты не оставишь её в покое?

Тимирязев останавливается у двери, оглядывается на меня, ухмыляется.

— Беременных девушек у меня еще не было, — насмешливо роняет он, — в общем, нет, это не причина. Кольца она не носит, значит, мужа нет. На все остальное мне плевать, Ник.

Гребаный. Озабоченный. Придурок!

Мой лучший друг и наниматель, да!

Что ж, остается надеяться только на здравый смысл Эндж.

14. Энджи

— Мы заполнили ваши анкеты, Анжела Леонидовна, — чирикает у меня над головой нежная феечка Соня, присланная ко мне аж из самой бухгалтерии.

Как она вовремя. У меня как раз уже начинает гудеть в висках. Жизненно необходимо переключиться.

— Спасибо, — благодарю искренне и пересчитываю анкеты. — Надо же, все разом? Централизованно и быстро выполнили мою просьбу, все бы так!

— Это все Элла Борисовна, — Соня смущенно морщит нос, — она сказала: на потом не откладывать.

Дивно. Элла Борисовна у нас главный бухгалтер. Дельная тетка. Не хочется загадывать, но предварительное представление о ней у меня скорей положительное, чем отрицательное.

Анкеты я действительно раздавала, хоть многие и смотрели на это с таким удивлением, будто скорее ожидали от меня, что я сяду в своем кабинетике и не буду отсвечивать.

Не-е-ет.

Работать буду как никогда раньше.

Анжела Леонидовна пообещала? Анжела Леонидовна пашет!

В новую работу я действительно цепляюсь, как голодный бультерьер в телячью ногу.

Первые несколько дней я добровольно хороню себя в должностных инструкциях. Своих, чужих, всехних… Просто чтобы знать, кто за что отвечает, кто за что не должен, что с кого можно спрашивать.

Делаю анкетирование по простейшим рабочим вопросам для сотрудников.

Да, я знаю, как к этому всегда относятся везде, где не привыкли к корпоративной дисциплине.

И на вопросы-то отвечают с закатыванием глаз, мол, делать этой новенькой начальнице больше нечего, кроме как такой ерундой отвлекать в рабочее время.

Но этот способ — один из самых удобных когда необходимо оценить обстановку внутри коллектива без унизительной проверки. Опять-таки, не нужно тратить время — крупные внутренние разгногласия обычно проступают в таких опросах. Вопросы абсолютно несложные, в духе: «Почему тебе нравится твоя работа?» — или, — «Что следовало бы изменить в работе вашего подразделения?»

Обычно это хорошо выявляет слабые места в работе того или иного отдела, да и в общем по картине ответов можно примерно наметить лидеров в коллективе.

Неплохо бы обсудить коллектив с Ником, он ведь наверняка уже приглядывался к своим работникам, когда только вступил в должность. На него смотрят спокойно и нейтрально, будто с выжиданием, значит, ничем отличиться — ни хорошим, ни плохим — он не успел.

У нас еще все впереди.

От мысли сходить за советом я отказываюсь. Все-таки я здесь не для того, чтобы только чужого мнения спрашивать. Сначала составлю свое, потом выслушаю его, приведу мысли к среднему арифметическому.

Да и не хочу я ничего, что может быть воспринято Ником как попытка сближения. Предупреждение на счет «не подам руки» я прекрасно помню. Решит еще, что я тут снова набиваюсь к нему в друзья, втираюсь в доверие.

А мне есть чем заняться.

Нужно перекопать отзывы на сайте клуба, найти героев всех самых длинных жалоб.

Негромкий стук заставляет меня вздрогнуть и поднять глаза. Дверь же открыта…

— Мне кажется, кто-то здесь заработался, — нахально улыбается мне Артем Валерьевич, — быть может, тебе стоит прогуляться, Анжела? Я проведу тебе экскурсию по клубу.

— Спасибо, я знакома с общей схемой расположения зданий, — я забиваю пачку анкет из бухгалтерии в зажим для бумаг, а потом кошусь на таймер, — у меня по плану работа с документацией. Обход по территории я сделаю позже.

Они сошлись. Волна и камень…

— И не стыдно отказывать в просьбе своему работодателю? — прищуривается Тимирязев. — А ну как я тебе штраф выпишу за такое плохое поведение?

— А вы собираетесь мне платить за то, чтобы я с вами гуляла? — я приподнимаю бровь. — Странно, в моей должностной инструкции об этом ни слова.

— Прокол, — Тимирязев проходит в мой кабинет и плюхается напротив меня в кресло, — тебе выдали не ту инструкцию, киса. Я пришлю тебе свежую.

— Мое имя — Анжела, — произношу я, позволяя себе проявить недовольство, — Анжела Леонидовна в идеале, Артем Валерьевич. На ваших кис я откликаться не буду.

— Вау, вау, какая холодища, — в голосе Тимирязева звучит насмешка, — ты решила сэкономить нам деньги на кондиционерах? Сразу видно, старательный работник, сразу о фирме печется. Хорошо, Анжела, я тебя понял.

— Спасибо, — тянусь к сработавшему таймеру, — а теперь извините, Артем Валерьевич, у меня время для обеденного перерыва…

— Отлично, я как раз зверски проголодался, — кивает Тимирязев и быстро поднимается на ноги, — составлю тебе компанию. Возражения не принимаются, я хочу знать, как обстоят дела в моем клубе.

Ох, блин.

Я задумчиво кошусь на свои ноги. Нет, вроде никакой космической длины у них не наблюдается. Грудь? Да тоже не выросла.

Спрашивается — и чего ему от меня надо?

Наш клубный ресторан — уютное место. Новая управляющая выпросила финансирование, сделала ремонт, сменила обстановку. Это было хорошее решение, жаль, что пока клиентов, способных это оценить, маловато.

— Что будете заказывать? — официантка в черных брючках в облипочку смеривает меня изучающим взглядом, а потом — ослепительно улыбается Тимирязеву.

Ох, Артем Валерьевич, не всех вы тут еще баб перепортили? Или некоторые не прочь на второй круг пойти?

— Ну, что ты, Алина, первой заказывает дама!

Точно второй круг. И может быть, даже третий. Алина уже точно знает с кем имеет дело.

Девочка, не надо на меня так косо смотреть, я тебе даже чаевые дам, если Артем Валерьевич на тебя переключится.

А то я начинаю подозревать, что у меня корни светлые вдруг начали отрастать. Хоть и не должны, но все-таки! Чем-то же должен объясняться его настойчивый интерес.

— Мне обычный служебный бизнес-ланч, — я бросаю взгляд на соответствующую карточку, — номер два, с зеленым чаем вместо кофе. Больше ничего.

Больше ничего мне тут не по карману.

Но какая разница, если обеды для персонала тут бесплатные? Они, конечно, не шикарные, не как все остальное меню клубного ресторана, но вполне сносные и питательные.

Тимирязев закатывает глаза, а я — вытягиваю из сумки блокнот со своими записями. Нужно ему напомнить, что он тут якобы по рабочим мотивам. Уж я-то знаю, что самый унылый отчет — отшибает напрочь самое кипучее либидо.

— Мне как обычно, — тем временем Тимирязев тоже не задерживает официантку, хотя мгновением позже ловит её за край присобранного на запястье рукава — весьма фривольно, нужно сказать, — хотя, знаешь, допиши туда еще и стейк.

Черт.

Стейк.

Это краткое слово даже звучит так, что у меня рот слюной наполняется.

— Томагавк, ковбой, тибоун?

— Рибай, Алина, рибай. Могла бы уже выучить.

Официантка сконфуженно хлопает ресничками и убегает на кухню.

Тимирязев вновь поворачивается ко мне, все с таким же интересом меня разглядывая.

А я все еще смакую слово «рибай». Легкой степени прожарки. С легким привкусом крови…

Мой желудок корчится в медленной голодной агонии.

Впрочем, я знаю, чем его приземлить.

В бизнес-ланче № 2 сегодня отбивная из индейки и макарошки. Для персонала только самое лучшее, разумеется!

— Сложная ты девочка, Анжела Леонидовна, любишь стоять на своем?

Я улыбаюсь и раскрываю блокнот.

Не просто люблю, а настаиваю. Обедать за одним столом с начальником не то же самое, что обедать за его счет.

— Итак, что вы хотите послушать, Артем Валерьевич? О ходе продвигающегося изучения коллектива? Уже обнаруженные недочеты? Планы по исправлению ситуации?

Я говорю это самым сухим тоном из всех у меня имеющихся. Я уже готова увидеть, как угасает этот неуемный интерес в глазах Тимирязева.

Я — не сложная, я ужасно скучная, Артем Валерьевич. Со мной можно дружить, хотеть меня получится только спьяну. Вам просто нужно это объяснить.

— Все. Я хочу услышать все, — неожиданно живо откликается Тимирязев, — жги, дорогая, ни в чем себе не отказывай.

Ах, все? Ну, вызов принят. Я набираю в грудь воздух.

И затыкаюсь, потому что к вискам вдруг резко подкатывает духота.

Солнышко, ну и что нам с тобой не по нраву на этот раз?

— Я на секунду, — поднимаюсь на ноги, адресую Тимирязеву виноватую улыбку, — очень нужно в дамскую комнату.

— Да-да, припудри носик, ты, кажется, переволновалась из-за моей компании, — этот паразит не удерживается от шпильки, — только учти, от отчета это все равно тебя не спасет.

Да-да, тебе же отчет нужен, Артем Валерьевич, конечно. За отчетом ты бы в рабочее время пришел.

— Я все расскажу через пять минут.

Увы.

Я не успеваю никуда дойти.

Только я встаю на ноги — и жар дурноты накатывает на меня сильнее, чем раньше.

А спустя два шага в сторону искомой комнаты я и вовсе сваливаюсь в обморок.

15. Ник

— Николай Андреевич, какой сюрприз…

Хорошим лекарством от бардака в голове служит мягкая улыбка моей невесты.

Юля собирает в стопочку бумаги на своем столе, а я прохожу глубже в её кабинет, опуская на освобожденное место, принесенные с собой контейнеры из ресторана.

— Доставка обеда класса супер-люкс. У нас в курьерах лучшие директора столицы и её области.

— Третий день меня балуешь, — Юля округляет глаза, — это тебя наш новый администратор так разгрузила, что у тебя свободное время появилась? До этого ты полтора месяца морозился. Весь в работе!

— Ну, можно и так сказать. Разгрузила.

Хотя если быть до конца честным — это она меня так загрузила. Вытянула на поверхность слишком много противоречащих твердым и выверенным намереньям эмоций. Вот теперь и хожу в медпункт, как будто и вправду на всю голову больной. Чищу себе мысли. Напоминаю, что все уже решил. Что все меня в этом решении устраивает.

Юла, моя Юла. Юля Воронцова, моя невеста. Отзывчивая, искренняя, ластится ко мне как кошка. Отлично ладит с детьми и будет отличной матерью. Привлекательная — я знаю минимум трех мужиков в клубе, которые временами подумывают почесать об меня кулаки, за то лишь, что улыбки нашей очаровательной медсестры адресуются именно мне.

Чего тебе еще надо, Ольшанский? Вот сейчас обними её, поцелуй в затылок и наведи уже порядок в своей пустой голове! Хватит думать о том, что не принесет удовлетворения ни тебе, ни той, кто так настойчиво крутится у тебя в мыслях. Ты на это не имеешь права.

Бздынь!

Мы не успеваем с Юлой состыковаться, потому что из-за двери процедурного кабинета раздается печальный вопль чего-то стеклянного, только что попрощавшегося с жизнью.

Юля замирает и прикрывает глаза.

— Шура… — вырывается у неё тихий стон и вместо моих рук она стремительной лаской бросается в процедурную.

А я пытаюсь испытывать досаду. Мне ведь не досталось объятий с любимой девушкой. Я должен быть недоволен.

— Господи, Шура, ну вот скажи мне как так можно?!

Войдя в процедурную следом за Юлой я застаю её племянницу, молоденькую практикантку. Медицинский пункт Артемиса еще не знал таких ходячих катаклизмов, как это недоразумение, с острым носиком и вечно пришибленным взглядом. Сплетни эта девочка собирает профессионально, но это и все что она делает по-настоящему хорошо.

А медпункт по её вине вечно списывает то пробирки, то безвременно почившие ампулы с лекарствами, то еще что. Почему мы вообще её взяли? Почему еще не уволили это недоразумение?

Потому что племянница. Любимая. Хотя на мой вкус — это ж сколько должно быть любви, чтобы все это так старательно терпеть?

Вот и сейчас я наблюдаю картину маслом — Юля у холодильника для хранения крови, на корточках, собирает с пола мелкие осколки. Шура, с красным зареванным носом рыдает, осев на кушетку.

Ага, рыдать-то всяко интереснее, чем делами заниматься.

— Александра, иди на обед… — недовольно роняю я и прихватывая Юлю за плечо, заставляю её встать на ноги.

Девчонку дважды просить не надо — она уносится так, будто ей хвост подожгли, отчаянно надеясь, что я не спрошу, что тут случился за катаклизм.

— Ты представляешь, она опять свернула мне пробирки, — Юля тем временем, зная, что сейчас её ждет взбучка, отходит в угол, к урне, чтобы высыпать, — ставила в холодильник чистые и сбила уже стоящие там четыре штуки. Её зарплата скоро закончится с такими косяками.

— Стекло? Руками? — медленно проговариваю я. — Юла, тысячу раз говорил, что для этого есть уборщицы.

— Да она еле шевелится, — Юля морщит нос, — если я звоню, она — как невареная. А мне что, целый час по медпункту по стеночке ходить? Я лучше сама.

— Сядь лучше, сама, — я вытаскиваю из кармана телефон.

Никакого часа не требуется. Алевтина Петровна вместе со шваброй прилетает через шесть минут, на уничтожение последствий катаклизма «Шурочка» ей требуется еще три минуты.

Через еще две, когда мы остаемся одни, Юла смотрит на меня исподлобья и обвиняюще.

— Вот опять ты строжишь, Ольшанский. А она потом месяц будет ворчать, что я на неё директору жалуюсь.

— Пусть, — я безразлично пожимаю плечами, — тем более, что по уму, именно этим тебе и следует заниматься. Даже не представляешь, насколько эффективен бывает один строгий выговор в повышении трудоспособности.

— Это ты у меня деспот и тиран, а я все-таки не настолько бесчеловечна.

— Просто ты слишком хороший человек, Юла, — я подхожу к ней ближе, опускаю ладони на талию под тонким белым халатом, — я это в тебе и ценю, сама знаешь.

— А как же мой потрясающий ум, зашкаливающее обаяние и золотой характер? — девушка задирает бровки, запрокидывает голову, подставляя подбородок для поцелуя, а потом смеется и не дожидаясь ответа обвивает мою шею руками. — Я так рада, что ты пришел…

— Я вообще-то пришел узнать, как у нас с тобой обстоят дела? — я разворачиваю девушку к себе спиной и пробегаюсь по её животу ладонью. — Что там с результатами твоих анализов? Позавчера ты говорила, должны быть результаты на днях.

Подари мне хоть одну радостную весть, Юла. Не хотелось бы тревожиться понапрасну.

Поводов для беспокойства было море.

Обострение хронической болячки Юлы совпало с новостью о её беременности. Наша радость по поводу нового шага в отношениях оказалась омрачена сохраняющейся угрозой потери ребенка и большими трудностями в лечении этой болячки.

Мы с некоторых пор даже начали предохраняться. Хотя я вообще предполагал, что с интимом для безопасности ребенка нужно сделать перерыв, но… У Юлы были гормоны, и вроде как безопасные контакты всех устраивали, включая нашего врача.

Честно говоря, после такого я не то что осколки бы ей не позволил собирать, но вообще настаивал, чтобы с работой она завязывала. Тут, в конце концов, не всегда приятные клиенты, не всегда умные работники…

Юля все еще упирается.

Будто что-то чувствует.

Что я её уже предал.

Иногда от этих мыслей только повеситься и хочется. Вот только повеситься практически равно сбежать от ответственности. А я уже на все готов, лишь бы этот ребенок появился на свет. И чтобы моя невеста не волновалась — тем более. И любого вкопаю в землю, кто попробует её побеспокоить.

— Результатов еще не было, — моя девушка болезненно ежится, — Ник, ты ведь знаешь, это государственная клиника, там не все так быстро делается…

— Тебе стоит уже наконец перейти в частную клинику, — замечаю критично, — я ведь тебе говорил, что могу оплатить любое обследование. Там и скорость, и качество…

— Ты мне еще не муж, Ник, — Юля костенеет, как и всякий раз, когда разговор заходит на это поле, — и платить за себя до свадьбы я точно не позволю. И потом в этой больнице работает моя знакомая. Она специализируется на проблемах, аналогичных моим. У нее отличный послужной список. Я, конечно, не сомневаюсь в компетенциях твоих врачей, но позволь мне хоть что-то решать самой.

Упрямая, как горная коза. Принципиальная, как британская королева. Где б еще такую найти? И зачем искать, если уже повезло?

Зачем ты спьяну полез целовать Эндж, Ольшанский. Куда тебя понесло? Что за наркоманские порывы?

Вопрос не подлежит обдумыванию. Только сожжению.

Назад дороги нет, как говорится.

— Не переживай, — я сжимаю свои объятия крепче, — в этом вопросе я останусь на твоей стороне и воевать мы не будем. Хочешь своего врача? Будет тебе твой врач. Я не настаиваю.

Юля крепче прижимается ко мне спиной, стискивает холодные пальцы на моей ладони.

— Ты такой хороший, иногда мне даже кажется, что я тебя придумала.

— Ты просто плохо меня знаешь, — я даже не пытаюсь прикидываться, что бравирую.

Нет. Это ведь правда.

Она ни за что бы не сказала этих слов, если бы понимала, что за хаос сейчас происходит в моей голове и какой ценой мне удается удерживать мысли в порядке.

И категорически нельзя назвать хорошим человеком того, кто хорошо умеет только предавать. И неважно кого — лучшего друга ли, избранницу…

Предам всех, быстро, дешево, и всех разом — тоже могу.

Смог же одним три тысячи раз уже проклятым порывом предать и Юлу, и Эндж, и своего ребенка.

Вот только с предательствами приходится как-то жить. И даже заговорить о произошедшем не вариант — боюсь, что эта новость окажется фатальной для нашего с Юлой будущего. Потому у нас с того момента не клеится. Я пытаюсь понять, что мне с этим делать и как двигаться дальше? Куда?

Хорошо, что оно есть, хотя бы. Мне есть за что воевать. Хоть даже и со своим идиотизмом.

— Что там такое? — Юля вздрагивает и выпутывается из моих объятий, чтобы броситься к окну. — Тимирязев? А у него-то что случилось?

У медпункта и вправду паркуется пафосный серый гелендваген нашего владельца. И сам Артем неожиданно торопливо выскакивает с водительского сиденья, и бросается к боковой дверце машины. Кого-то вытаскивает…

— Это ведь наш новый администратор, — Юля опознает бесчувственную бледную девушку на руках Тимирязева раньше меня.

А я смотрю на неё и ощущаю, как отчаянно стискиваются на краю подоконника пальцы.

Я ведь просил этого утырка оставить Эндж в покое! Интересно, что нужно сделать, чтобы он послушал?

— Что случилось?

Юля уже натянула свежие перчатки, вылетев обратно в приемную.

Артем осторожно опускает Анжелу на кушетку для пациентов. Оглядывает, убирает с лица прилипшую к губам прядь.

Оторвать бы руки этому убиральщику.

Ведь просил же! Ведь не сказать же, что Тимирязеву тут мало девочек глазки строит. Много. Вот с ними бы и развлекался. Зачем трепать нервы именно Эндж?

— Мы обедали. Собирались, если быть точнее, — суховато поясняет Тимирязев, — она хлопнулась в обморок еще до того, как нам принесли еду.

Я смотрю на бледные губы все еще бесчувственной Анжелы и в голове будто разворошили казавшиеся черными, но оказавшиеся раскаленными до предела угли.

Энджи-Энджи… Такая сильная внешне, но такая хрупкая под всей этой своей скорлупой независимой и самодостаточной женщины.

Знал бы прикуп — жил бы в Сочи, знал бы про её положение — не стал бы ей угрожать. Выбрал бы другие слова. Ей и без меня достаточно нервотрепки. Хотел ведь как лучше. Защитить нас всех от излишнего вмешательства в жизнь друг друга. Уберечь Юлу от излишних переживаний, Эндж — от пересудов.

— Знаете что, господа, — Юля сгоняет Тимирязева с кушетки и склоняется над Эндж, — сходите-ка нафиг. Я тут сама разберусь.

— Я её привез! — возражает Тимирязев. — Я не собираюсь её оставлять. У меня тут сотрудницы в обморок падают. И ладно б я разделся и она б рухнула в забытье от восторга. Так нет же, я еще не успел. Что это за фальстарт? Я хочу знать причины.

— С беременными такое случается, — Юля вскрывает пузырек с нашатырем, — резкое падение глюкозы в крови, анемия, она могла просто перенервничать. Все-таки новая работа, большая ответственность, стресса у неё сейчас предостаточно. Идите, Артем Валерьевич. Заедьте через полчасика, я не отпущу её до этого момента. Сейчас Анжеле Леонидовне нужен только покой.

— Анемия — это что за зверь? — Артем заинтересованно щурится.

— Дефицит гемоглобина, — в тоне Юлы начинают проступать стальные нотки медсестры, которой мешают делать её работу, — Артем Валерьевич, не мешайте мне оказывать первую помощь. Ужасно отвлекаете.

— Пошли, — я подхватываю Тимирязева за локоть и вытаскиваю его из кабинета Юлы.

Из медпункта Артем выходит, но уходить не спешит — так и останавливается на крыльце, поглядывая на часы и явно засекая искомые полчаса.

— Чего ты к ней привязался? — хмуро роняю я, останавливаясь. — Тебе разве баб мало, Тимирязев?

Артем переводит на меня абсолютно спокойный взгляд.

— Мало, не мало — это мое дело, Ник. Она свободная женщина, и в данный момент — она мне интересна.

— Она — мой администратор.

— Наш, — Артем покачивает головой, — в любом случае, тебе нечего выдвигать претензии к тому, что я мешаю её работе. Во-первых, она подчиняется мне, как и тебе, и происходящее в моем клубе касается меня не в последнюю очередь. Я должен привести этот клуб в порядок за год. Ты сам знаешь, я не могу проиграть отцу в этом споре. А уж кто там с кем обедает — это и вовсе не твое дело, господин директор. Я тебе морали не читаю, что ты нашей медсестре работать мешаешь. И ты мне не читай.

— Эндж мне как сестра, — сквозь зубы роняю я. Возможно — много на себя беру. Да, мы сейчас в ссоре. Но я за неё беспокоюсь. Она никак не может стать для меня чужой. И нужно бы донести до этого придурка, что Эндж куда больше, чем просто администратор.

— Так ты не бойся, — расслабленно скалится Тимирязев, — я тебе «сестренку» не обижу. Ей наоборот со мной понравится.

Нет, это бесполезно. Уж сколько я знаю Артема — столько знаю, и что потаскун он неисправимый. Вот только я вроде давно его знаю, аж с университета. А еще никогда его настырность в адрес обхаживаемой им женщины так не раздражала.

— Интересно, — роняет Тимирязев, явно съезжая с темы, — а про беременность нашей Анжелы ты своей невесте сказал?

Вопрос оказывается очень метким. Я даже удивленно приподнимаю брови.

— Нет. Не говорил.

— А она, получается, в курсе… — задумчиво проговаривает Артем, — интересно, как бабы это так просто определяют? Синхронизация у них, что ли?

— Юля все-таки медик, — замечаю я, — возможно, она уже привыкла видеть такие вещи.

— Возможно… — Тимирязев покачивает подбородком. Кажется, я его не убедил.

Себя, впрочем, тоже как-то не очень…

16. Энджи

Бывают такие моменты в жизни, когда…

Нашатырь… Вкусняшечка… Дайте еще понюхать…

Я прихожу в себя, любуюсь на черные мушки, плавающие перед моими глазами. Цветные пятна, кстати, тоже ничего. Потом ощущаю прикосновение чего-то влажного к моему лбу и пытаюсь сфокусировать взгляд на том, что или кто находится рядом со мной.

Не получается. Глаза ведут себя так, будто напились без моего участия и решили сплясать жигу-дрыгу, просто потому что так захотелось.

— Давай-ка, золотко, приподнимем голову, — женский голос доходит до меня словно сквозь плотную толщу воды. Мне под шею подпихивают то ли валик, то ли жесткую, сложенную пополам подушку. Шевелиться по-прежнему сложновато. Ноги и руки — будто мраморные, тяжеленные…

Слабость отступает медленно. Куда медленнее, чем мне бы хотелось. Но постепенно я начинаю разбирать больше. Вижу светлую плитку на потолке, темноволосую девушку, что склонилась надо мной и похлопывает меня по щекам.

Я её знаю.

Это же принцесса Ника. Медсестра из клубного медпункта.

— Сколько пальцев показываю? — девушка замечает, что я моргаю, и убирает руки от моего лица. Чтобы ответить на её вопрос у меня уходит неожиданно много усилий. Сначала — чтоб пересчитать. Потом — чтобы справиться с ватным языком.

— Ч-четыре.

— Ага, — Юля выпрямляется, ловит мою ладонь, накрывает ею ватный тампон у ноздри, — давай, золотко, держи крепче. И дыши поглубже.

С каждым вдохом мир становится яснее. Жаль, что силы так быстро не возвращаются. Мой взгляд, хаотично цепляющийся за все подряд, спотыкается на настенных часах, и меня как будто кипятком шпарит.

Обеденный перерыв! Куда он делся вообще?!

— Ну-ну, не прыгать! — жесткие ладони медсестры придавливают меня обратно к кушетке. — Тебе, дорогая, резкие движения противопоказаны. Не хватало мне еще, чтоб из моего медпункта вышел бледный трупик.

— Много работы, — рвано выдыхаю я.

— Работа — не конь, в луга не убежит, — припечатывает Юля, — твоя первая забота — твой ребенок. Потом — ты. Работа здесь третья в очереди. Ферштейн? Или, может, тебе твой ребенок не нужен?

А она умеет грамотно подбирать слова. И я, уже почти собравшись с силами, чтобы осуществить еще одну попытку подняться, обмякаю, расслабляясь. Нехотя, но все-таки осознанно.

— Нужен. Даже очень.

— Вот и умница, — Юля кивает и отходит в сторону, — лежи. Напахаться всегда успеешь.

Да хорошо бы, чтобы мне все-таки осталось, где напахаться. Упасть в обморок при владельце клуба. Прямом работодателе. Господи, так сильно я еще не лажала…

— Артем Валерьевич, кстати, за тебя очень беспокоился. Еле выгнала его, — будто подслушивая мои мысли, замечает Юля.

Я улыбаюсь краем рта. Беспокоился, значит. Что ж, иногда и от сомнительных бонусов в виде непонятно какую шлею поймавшего жокея, решившего приударить за беременной мной, бывает польза.

Но больше так косячить нельзя. По крайней мере, на глазах у Тимирязева.

— Ты давно ела?

— Утром, — я облизываю свои сухие губы, чтобы их разлепить, — планировала пообедать, но не успела.

Я вообще-то должна её ненавидеть. Или, по крайней мере, хотя бы испытывать неприязнь. Она — девушка Ника, та самая, которую он якобы любит и на все готов пойти ради их отношений.

Вот только…

Наверное, это гормоны.

И вопреки тому, что ничего у меня к Ольшанскому не отболело, и каждый наш контакт — всегда чреват лишним напряжением для меня, к Юле я никакой неприязни не испытываю.

Наверное, просто потому, что отчасти мы с ней похожи. Обе — хотим ребенка. Обе — имели с этим проблемы. Обе привязаны к тому, у кого в сердце живет совершенно другая женщина.

Юля об этом хотя бы не знает. И честно говоря, я не ощущаю себя готовой открывать ей на это глаза. Да и с чего бы? Прав на это у меня никаких нет.

— Будешь шоколадку? — неожиданно разбавляет наше молчание Юля.

Я покачиваю головой, экономя силы. В меня не влезет. У меня в желудке сейчас будто возится скользкий ком из червей. И поди-ка не захлебнись угрызениями своей совести в этих условиях.

— Будешь, — напористо отрезает девушка и выдвигает ящик своего стола, — у тебя, в общем-то, одно из двух, или падение глюкозы, или скачок гемоглобина. Так что, будем считать, что я тебе шоколадку как профилактическое лекарство прописала.

И кладет передо моим носом ароматную коричневую полоску.

Вот ведь черт.

Я и так тут лежу и молча угрызаюсь совестью, что вообще-то переспала с женихом этой конкретной медсестры. А она решила еще и поусугублять мне состояние своим хорошим отношением.

В обычных любовных историях все бывает просто. Есть ты, и ты заслуживаешь счастья, а все кто ему мешают — враги и подлецы. И неважно, кто там на той стороне. Нормальным любовницам — неважно.

Я — не нормальная. Мне паршиво. Я уже побывала в роли неудачливой соперницы, мне паршиво оказываться любовницей, хоть и разовой.

И паршиво есть шоколадку из рук девушки, в измене которой я приняла прямое участие.

И хотелось бы свалить все на Ника. И оправдаться, что я тогда не знала, что он несвободен. Но с каких пор незнание освобождает от наказания? И я ведь… Не спросила ведь. Осознанно не спросила, кстати, не желая знать правду.

Вот. Теперь подыхаю.

— Спасибо, — я, наконец, собираюсь с силами и все-таки сажусь на кушетке. Нужно бежать. Пока я сама себя не сожрала с потрохами, — спасибо за помощь, Юлия…

Специально оставляю паузу, чтобы она мне прояснила свое отчество — я к своему стыду его не помню.

— Просто Юля тоже можно, — улыбается девушка, не желая делать мою жизнь проще, — и не за что, Анжела. Знаешь, это я очень хочу тебя поблагодарить.

— А меня-то за что? — я недоуменно приподнимаю брови.

Может быть, это сарказм? Может быть, сейчас я услышу что-то вроде «за наставленные рога»?

Юля красноречиво приподнимает мизинчик левой руки, но я — слишком подтормаживаю, поэтому она милостиво поясняет.

— Помнишь, ты меня «заряжала»? На беременность. Сработало!

Я была к этому готова.

Немного. Не совсем. Вместо того, чтобы ощутить как резко, с размаху, распарывает мое сердце безжалостный скальпель реальности, я все-таки только слегка задеваю брюхом самообладания об асфальт.

Значит… Значит, у них получилось.

Значит, у Ника будет другой ребенок. Их с Юлей. С той, кого он считает, что любит.

Это больно, да. Я не буду даже прикидываться, что мои дела обстоят как-то иначе. Там, под ледяным панцирем тихо лопается едва схватившийся рубец.

Но есть и плюсы.

Меньше поводов будет у Ника озадачиваться вопросом отцовства у моего ребенка. У него свое будет, вот о нем пускай и печется. Кесареву — кесарево, Ольшанскому — его ребенок, мне — мои принципы.

Я ведь помню свою роль, так ведь?

И я уж лучше буду гордой и молчащей, чем говорящей и навязывающей кому-то себя и своего ребенка.

— Я тебя поздравляю, — стараюсь улыбнуться Юле по-настоящему искренно, — так быстро выяснилось…

С момента той встречи прошло всего полторы недели, между прочим. И когда успели узнать?

— Ну да, — Юля пожимает плечами, — по тем анализам, которые я сдавала, помнишь? У меня там такой уровень ХГЧ вылез, никаких тестов делать не пришлось.

— Ясно, — я делаю все, чтобы в моем голосе звучала радость за мою собеседницу, — ну, строго говоря, я тут и не при чем. Ты, получается, уже была…

— Не порти мне сказку, — Юля всплескивает руками, — я тут уже неделю уверена, что именно ты оказалась моей феей. Так что не спорь со мной, ей и будешь.

Ага. Фея. Только от нормальной феи получаешь хрустальные туфельки, а от меня… Очень своеобразные костяные украшения, блин! Корона, назовем это так.

— Удачи вам с папочкой, — я снова делаю маневр в сторону двери, но меня одергивает жесткая реплика:

— Куда?!

— Работать, — откликаюсь я и немножко обмираю под убийственным взглядом медсестры. Кто вообще знал, что это милое нежное создание так умеет?

— Чаю хоть попей, а то не уползешь далеко — обратно принесут.

Отказы не принимаются. Вообще. Юля просто пропускает их мимо ушей, и наливает чаю и мне и себе. И жертвует мне еще две полоски мятной шоколадки.

Нет, это кошмар какой-то, если честно. Кошмар и ад — сидеть и распивать чаи с девушкой Ника. С беременной невестой мужчины, которым я старательно пытаюсь перестать болеть.

Вот только это не встреча «администратор-подчиненный», это история «медсестра-пациент», и так как пациент здесь я, мне и глотать чаек, и не выеживаться.

В обморок я и вправду больше не хочу. А чай у Юли вкусный, вишневый, и шоколадка тоже здорово помогает ощутить жизнь, кипящую в моем теле.

— Слушай, я что хотела спросить, — в какой-то момент Юля высовывает нос из своей чашки, — ты ведь не говорила Николаю Андреевичу, где мы познакомились?

— Нет, — я торопливо покачиваю головой и мне, разумеется, тут же начинает казаться, что я сделала это слишком торопливо и подозрительно, — я… Напугалась сначала, мне уже отказывали из-за беременности в приеме на работу, а потом… Потом подумала, что я Ольшанского давно знаю, и он со мной так не поступит, и объяснила ему про свое положение. Про нашу с тобой встречу нет.

— Да, — рассеянно опустив чашку на стол, Юля вгляделась в неё так, будто пыталась угадать в чаинках свою судьбу, — Ник точно бы так не поступил. Мы с ним встречаемся, кстати, хотя… Может, ты и в курсе.

— Так это он счастливый папочка?

Я округляю глаза и хочу сама себя сжечь за притворство. Я ведь знаю, что да. Давно знаю.

— Ну, да, — Юля смущенно уводит взгляд, — мы не очень распространяемся о подробностях наших отношений. Еще не хватало, чтобы болтали, что он сюда из-за меня пришел.

— А он из-за тебя? — в моей душе внезапно обостряется мазохистка. Я же знаю, куда вострил лыжи Ольшанский после увольнения. О чем мы говорили еще до ссоры, откуда его сманивал обратно Козырь. Именно поэтому конный клуб был резкой сменой вектора, лично для меня. Но теперь, когда оказывается, что у его интереса больше личных моментов, чем мне казалось…

Девушка не отвечает, лишь смущенно розовеет еще сильнее.

Ну что ж. С милым рай и в шалаше, с милой — и в конно-спортивном клубе. Тем более, что хобби у Ольшанского действительно позволяло считать эту работу — занятием для души, за которое еще и платят неплохо. А что? Место как место. Если он сможет восстановить его работоспособность — это его еще и поднимет в глазах потенциальных работодателей.

— Спасибо за чай, — я ставлю чашку на край стола, рядом с коробочками с эмблемой ресторана, — это было очень мило с твоей стороны, но мне все-таки пора вернуться к работе. Да и хотелось бы перехватить что-то поесть. Что-то несладкое.

— Несладкое — это соленое? — Юля иронично щурится. Спасибо, что в этот раз без шуток про мел.

Эх, вот стараюсь я проникнуться к ней неприязнью, стараюсь, а никак не получается…

— Скорее кровавенькое, — я вздыхаю, припоминая одно только восхитительно — симфоничное звучание слова «рибай», и твердо встаю с кушетки.

— Анжела, — Юля окликает меня, когда я уже берусь за дверную ручку. И развернувшись к ней, я вижу крайнюю степень неловкости на лице девушки. — Можно тебя попросить? Странное.

— Попробуй, — я улыбаюсь весьма нейтрально.

— Ты можешь не говорить Николаю Андреевичу, где мы познакомились?

Я недоуменно поднимаю брови, а Юля начинает частить, мигом теряя имидж самоуверенной, даже местами дерзкой медсестры.

— Я ведь тебе говорила про свои проблемы, да? Я тогда обследовалась втайне от Ника. Не хотела, чтобы он знал про это… Вряд ли он бы бросил меня из-за такого, но это все равно между нами бы стояло. Он хотел детей. А у меня не получалось и…

— Я не скажу, — перебиваю я весь этот монолог, который просто размазывал меня в кисель своей откровенностью, — мы с Николаем Андреевичем общаемся строго по рабочим вопросам. А ваши личные дела меня не касаются.

— Спасибо, — Юля ощутимо расслабляется, а я, наконец, выхожу из медпункта.

И выдыхаю, наконец-то!

Это была очень сложная встреча. Не даром я не особо спешила со своими инспекциями в медпункт, хотя там, по слухам, тоже было кому выписать животворящих звездюлей.

Эта Юля — что-то с чем-то.

Наверное, я могла бы как-то воспользоваться их с Ником недомолвками, но я отказываюсь от этой идеи, даже до того, как она вообще родилась в моей голове.

Таких как Юля — всегда выбирают главными героинями любовных романов. Милая мышка. Теплые глаза, нежные черты лица, и пресловутая изюминка — конечно же, она у Юли есть. Что-то делает её лицо неуловимо приятным, будто смотришь на неё и медленно слизываешь глазами мед с ложечки.

Ну и конечно, характер у неё золото. Разумеется! Если бы она была стервой — было бы проще. Нет, мне так не везет. Доброжелательная, милая, этакое солнышко — типичная главная героиня. Та, которая в эпилоге непременно в свадебном платье красуется.

Если кому и положена в этой истории роль главной стервы-разлучницы — то только мне. Без вариантов. Ну, а исход… Исход у всех стерв одинаковый. Тлен, одиночество, поражение.

Я в это уже играла, больше не хочу. Поэтому сливаюсь из этой игры до начала первого тура. Унесу с собой утешительный приз. Самый лучший приз из всех возможных. Мне нас двоих достаточно.

А этим двоим…

Пожелаю-ка я им счастья! Для разнообразия.

17. Энджи

— Ничего не хочешь мне сказать?

Тетка Ангелина останавливается в дверном проеме кухни и смотрит на меня так обвиняюще, будто пить зеленый чай стало вдруг запрещено законом.

— Риччи ободрал мне обои в прихожей, — меланхолично сообщаю я.

— Да, я видела, — тетка скорбно поджимает губы, — у него до сих пор стресс из-за смены условий проживания. Он привыкнет.

— Если вы съедете через месяц, как собирались — он может не привыкать, — я вздыхаю и встаю, чтобы помыть заварочник.

Ко всему можно привыкнуть — прятать обувь от нервного паскудника, убрать все мелкое из той зоны, до которой он достает. И обои…

Не сказать, что факт их порчи заставляет меня сильно переживать — обои были старые, их пора было бы сменить, но…

Я могла бы сменить их и попозже, а теперь нужно думать об этом в ближайшее время.

— Значит, признаваться не собираешься? — тетка возвращается на свои рельсы, явно примеряя на себя роль прокурора.

— Собираюсь, — я бросаю взгляд на часы и ускоряюсь, — та ваза, что грохнули на твоем тридцатипятилетии — это я её грохнула. Свалила на Майкла. Он у тебя был шебутной псиной. Риччи мне мстит за ту вазу, так ведь?

Выражение лица Ангелины становится таким, будто я только что созналась минимум — в серийном убийстве.

Что ж, будем считать, что так и есть.

Я ухожу в прихожую, обуваться, смотрю на обиженную морду Риччи, который облизывается, глядя на мои ботинки, и показываю ему язык.

А вот фиг тебе, больше ты у меня ничего не сгрызешь, чертенок!

Выглядит, кстати, эта скотинка вот ни разу не застрессованной. Даже более чем довольным жизнью. Еще бы — в теткиной однушке ему всяко было меньше места. А тут — комнаты аж три. Правда его дальше теткиной спальни и прихожей не пускают — видимо, за это он мне обои и подрал.

— Ты беременна, — обвиняюще заявляет Ангелина, останавливаясь за моей спиной. Я даже замираю, выпрямляясь. А разворачиваясь к родственнице озадачиваюсь только одним вопросом.

— Как?

Я не храню дома витаминов, диспансерной книжки, вообще ничего, что могло бы доказать этот факт. Я как гребаный невротик вообще боюсь озвучивать свое положение вслух каждый лишний раз.

Хватит — назагадывалась уже. В этот раз я даже распашонки раньше срока не куплю, потому что не дай бог сглажу. Лучше потом закажу в онлайне.

Не дай бог…

Еще один раз собирать маленькие ползуночки, чепчики, пинеточки в одну большую сумку, давиться болью на каждом шагу в сторону церкви, куда я три года назад и отдала все приданное моего Алешки….

Не, я этого не переживу.

Я просто кончусь.

Тетка ухмыляется, и в её улыбке сквозит самодовольство.

— Ну что ж ты меня, за дуру старую держишь?

— Ну почему сразу за старую?

— Значит, за дуру все-таки держишь? — критично щурится тетка, улыбаясь еще чуть ехиднее.

Я вздыхаю и покачиваю головой. Дурой Ангелина не была. Пробивная баба, которая вытащила себя из дерьма и помогала всем ближайшим родственникам.

Она не была приятным человеком, но и я им тоже не являлась.

— Ты рано ложишься спать, — тоном мисс Марпл сообщает Ангелина, — ходишь постоянно бледная. Тебя часто тошнит, и ты зря думаешь, что если включишь воду в ванной — это не слышно. И кофе. Ты раньше его постоянно пила, а сейчас — только вода и зеленый чай.

— Может, я на правильном питании, — возражаю, хотя так-то уже спалилась.

— И поэтому вчера съела целую шоколадку за вечер? — Ангелина язвительно покачивает головой. — При этом — ты её солила. Я точно видела.

Мда, все-таки фиговый из меня выходит шифровщик.

Я пожимаю плечами.

Отрицать смысла нет — все уже и так понятно.

— Что, сложно было сказать? — наседает тетка. — Не чужая, чай, кровь, а ты — отмалчиваешься.

— А зачем говорить? — я подцепляю зонт и бросаю его в сумку. — Это мои проблемы. Только мои. Предлагать тебе стать моему ребенку любящей бабушкой я не то чтобы не хочу — понимаю, что это будет слишком. Вряд ли тебе это нужно. А еще ты наверняка спросишь, как я вообще собираюсь дальше с этим жить.

— Спрошу, — тетка согласно кивает, — у тебя же куча проблем, девочка. Ты только-только устроилась на работу. И что ты будешь с ней делать? На что будешь жить? Платить долги? Содержать квартиру? Ребенок — это очень дорогое удовольствие. А у тебя даже мужа нет!

— Бесспорно, — я застегиваю верхние пуговицы легкой куртки и с досадой замечаю, что на груди она сходится еще хуже, чем раньше, — но я с этим сама как-нибудь разберусь.

— Как-нибудь?

— Мне пора ко врачу, — я игнорирую последний, крайне обвиняющий вопрос, — после я еду на работу.

Да, конкретных идей у меня нет.

Я действительно совершенно не представляю, как и на что буду жить после рождения ребенка. Долг Рафарму платить еще шесть лет и нет, наверное, мне выпишут какие-нибудь каникулы по его выплате, но те каникулы очень сомнительные по сути своей — платить проценты мне все равно будет надо.

Да, я никогда еще в своей жизни не поступала так спонтанно.

Но время обдумать выходы из моей ситуации у меня еще есть.

А вот на первый скрининг мне опаздывать совсем не хочется. Тем более, что с сегодняшнего УЗИ есть шанс унести первую «фотокарточку» моего ребенка.

«Мы еще поговорим об этом», — обещает мне тетка через сообщение в мессенджере.

Вот ведь… А я как раз совершенно не хочу разговаривать на эту тему!

Дебильные препараты железа…

Стоит принять на полчаса раньше или съесть что-нибудь сразу после них, и тошнить начинает в три раза сильнее, чем обычно.

Наверное, если бы не эти чертовы таблетки, я не спалилась бы перед Ангелиной.

И сейчас, сидя в узком коридоре, выдерживая полтора метра социальной дистанции, не ненавидела бы весь мир, потому что отчаянно пытаюсь сдержаться.

Моя очередь вот-вот подошла.

И мне совершенно не хочется расставаться с завтраком, омлет был вкусненький и питательный, так что, может, мы еще передумаем?

Мой организм передумывать не особенно хочет. Ему плохо, у него внутри бушует настоящий шторм, и завтрак в таких условиях кажется совершенно ненужным балластом.

В конце концов, я не выдерживаю. Бросаюсь к заветной двери в конце коридора, чтобы выйти оттуда опустошенной, но хотя бы не звереющей от неровного выдоха соседки по очереди в регистратуру.

Конечно же, свою очередь я пропускаю, приходится дождаться, пока выйдет проскочившая вперед меня девчонка и подтвердит недоверчивой, только подошедшей особе, что я действительно тут стояла.

Черт.

Опять захочется есть до обеденного перерыва.

И ведь нельзя отказаться от этих препаратов железа, я уже успела заценить свой восхитительный гемоглобин, уползший неприлично ниже положенного.

— Ну и как у нас дела, — приветливо улыбается мне Денис Алексеевич. Первая такая улыбка за день, кстати.

— Ну, это вы мне скажите, — моя улыбка выходит довольно нервной, — сегодня скрининг, так ведь? Кровь я сдала вчера.

— Очень радует ваш ответственный подход, — врач одобрительно кивает, — значит, сейчас поглядим. Стелите пеленку, ложитесь на кушетку. Будем смотреть, что там у нас.

Первый скрининг должен показать, есть ли у моего малыша какие-то патологии в развитии, есть ли риски…

— Ну что ж вы так трясетесь, мамочка, — укоризненно ворчит Денис Алексеевич, выныривая из выписок по результатам анализов, — давайте успокаивайтесь, кровь у вас хорошая.

Мои руки, расстегивающие пуговицы на блузке, мелко, но все-таки заметно подрагивают.

Я не то чтобы боюсь.

Но волнуюсь — очень сильно.

В голове — не самые благоприятные условия зачатия. Далекий от трезвости мужчина… Да и мой организм сложно было назвать готовым к беременности.

Каждый день, каждый визит ко врачу — шанс услышать, что моя беременность идет ненадлежащим путем. Что необходимо её прерывание, потому что дальнейшее вынашивание угрожает моей жизни.

Хотя к черту мне нужна такая жизнь, кто мне скажет, если это опять со мной случится?

— Вы сделаете мне снимок? — спохватываюсь я, уже растянувшись на кушетке.

Я ужасно хочу иметь перед глазами вещественное доказательство того, что эта беременность — настоящая. И вправду происходит именно со мной.

В первую свою беременность я наблюдалась у частного врача, и там такие вещи входили в пакет оплаченных услуг, а в государственной женской консультации такие просьбы нужно было озвучивать чуть ли не с порога УЗИ-кабинета.

Ну, по крайней мере форумы, которые я вчера читала, убеждали меня именно в этом.

Врач кивает, передает бумаги медсестре и пересаживается к аппарату.

Это уже второе УЗИ, которое мне делают, и если на первом было видно плодное яйцо, сегодня должно быть уже видно побольше.

Головку, ручки, ножки…

Чувствую, я буду рыдать белугой, как только буду касаться распечатки взглядом.

Когда насадка диагностического аппарата начинает свое фигурное катание по моему животу, уровень моей паранойи подскакивает до небес.

Что за обеспокоенная морщинка между бровями у Дениса Алексеевича?

Почему он молчит так долго?

Он так много щелкает мышкой с измерениями, что-то не так? Что именно не так?!

В какой-то момент от тревоги, скручивающейся в моей груди в комок, становится сложно дышать.

А потом врач фыркает и отодвигается от монитора.

Жужжит принтер, распечатывающий мне снимок…

— Все хорошо с вашим мужиком, — весомо роняет Денис Алексеевич, — очевидных патологий нет. Здоровый будет, мамкин богатырь.

— Это мальчик? — у меня дерет в глазах, пока я стираю с живота остатки геля. — Это точно?

— Точно, точно, — сварливо откликается врач, — там все невооруженным глазом видно, чем девок через двадцать лет смущать будет.

Из гинекологии я даже не выхожу — вылетаю, как на крыльях. И маленький снимочек, убранный в сумку, греет меня похлеще прохладного августовского солнца.

Все хорошо. Хорошо. Просто супер!

Ох!

В мужчину, стоящего на парковке, я врезаюсь сдуру, не рассчитав свою пострадавшую скорость реакции.

Диспансерная книжка беременной вылетает из рук, и направления на следующие анализы разлетаются вокруг веером.

— Блин! — я бросаюсь собирать свои бумажки, кляня себя на чем свет стоит.

Почему-почему я их-то не убрала.

И я ведь даже не извинилась перед мужиком.

А он, между прочим, сам метнулся за улетевшим под его машину направлением.

— Держи, — бумажка оказывается у моего носа, а я — ощутимо вздрагиваю от неожиданного знакомого голоса, прозвучавшего над моей головой.

Даже вскидываю голову, чтобы убедиться…

— Доброе утро, Николай Андреевич, — произношу на чистом автоматизме.

На самом деле, сердце тут же ударилось в панический пляс.

Где бы не встретиться, да вот лишь бы не тут…

18. Энджи

— Что ты здесь делаешь? — мы произносим это хором. Были бы школьниками — я бы непременно ткнула его пальцем в плечо и потребовала свою конфету по праву первой поймавшей это чудное мгновенье. Ну, или хотя бы будь мы друзьями.

А мы сейчас уставляемся друг на друга с равной степенью удивления. Мое, так не кстати, сдобрено еще и тревогой.

Это — неудачная встреча. Наверное, стоило подумать о другой консультации, раз уж Юля ходит в эту, но именно эта поликлиника ближе всех к моему дому. Для того, чтобы попасть в другую, нужно было сделать порядочный крюк по пути на работу.

Сколько ненужных мне вопросов Ольшанский может мне сейчас задать…

— Я здесь жду, — кратко роняет Ник, пристально глядя на меня, а я — осторожно берусь за край своей справки и тяну её к себе. Неожиданно — оказывается, что Ник еще не ослабил хватку и чтобы получить свое направление, мне, возможно, придется разодрать его напополам.

К этому я не совсем готова…

— Юлю? — стараюсь спрашивать спокойно, не выдавая тревоги и осторожно пытаясь увести разговор в другую сторону.

— Другой невесты я еще не завел.

Спокойная улыбка, легкая ирония в тоне. Да уж, вот ему точно нечего скрывать, а у меня — ужасно потные ладони.

И честно говоря, когда мы с ним играли в покер — я слишком часто проигрывала…

Один из немногих мужчин, способных разглядеть ложь в моих глазах. Я даже почти не испытываю боли от одного только слова «невеста» из его уст. Почти…

— Извини, я спешу. Ты не мог бы?… — я снова тяну к себе бумажку направления, и Ник, зачем-то выждав пару секунд, просверлив во мне сквозную дырку изучающим взглядом, разжимает пальцы. Наконец-то…

Мой рывок в сторону автобусной остановки заканчивается провалом. Меня ловят за локоть, не дав пройти и шага.

— Ты не ответила, Эндж, — ровно напоминает Ник, и его взгляд становится твердым и пристальным, — что ты здесь делаешь?

Ох, черт.

Соберись, Анжела! Соберись из этого вялого растерянного киселька и начни вдохновенно врать. Главное — делай это убедительно.

— Ох, извините, Николай Андреевич, — я изображаю покаянную улыбку, — вылетело из головы. Я здесь состою на учете. Что вас так удивляет?

Он формулирует ответ не сразу. Явно пропускает мой ответ сквозь мысли, разглядывая его со всех сторон.

— Ничего… — и не успевает мой мозг испустить облегченный вздох, как Ник продолжает эту свою мысль, — только разве ты не должна сейчас наблюдаться в той клинике, в которой делала ЭКО?

Черт возьми, Ольшанский, почему ты вообще сейчас настолько дотошен?

Зачем ты задаешь такие меткие, такие каверзные вопросы, на которые мне приходится в спешном порядке сочинять удобоваримые ответы.

— Каждый дополнительный осмотр после успешного оплодотворения оплачивается отдельно. У меня не хватило денег.

Морщинка, наметившаяся на лбу Ника, не разглаживается, но хотя бы перестает углубляться. Что ж, хорошо, значит, объяснение более-менее годное.

Молодец, Анжелочка, ставим плюсик в табеле, импровизация вышла успешной.

— Мне пора, — я снова порываюсь уйти, но мужские пальцы на моем локте не ослабляют хватки.

— Подожди, Эндж.

— Я опоздаю на нужный мне автобус. А я брала всего полдня отгула сегодня.

— Мы едем в клуб после приема. Можем тебя подвезти.

— Нет!

— Почему нет? — вопреки моему категоричному ответу Ник шагает ближе ко мне, и в его таких спокойных обычно глазах будто вспыхивают гневные огни. — Так хочется опоздать на работу, Эндж?

— А тебе так хочется вытереть об меня ноги? — шиплю ему в лицо, подаваясь вперед. — Так хочется снова при мне миловаться со своей принцессой и обсуждать ваше долго и счастливо? Увольте, Николай Андреевич, я на это любоваться не подписывалась. Делайте это без сторонних наблюдателей.

Это первый раз, когда я позволяю себе прямо рубануть по тысяче не озвученных слов между мной и Ником своей откровенностью.

Мне плевать, что ему плевать на мои чувства.

Я просто не хочу находиться с ними рядом. Не хочу чувствовать себя третьим углом. Мне и так неудобно даже проходить мимо медпункта.

— На флирт с Тимирязевым ты тоже не подписывалась, кстати, но почему-то позволяешь ему иметь место, да еще и в рабочее время, — цедит Ник уж совершенно неожиданное, — он уже третий день ходит довольнющий, потому что ты не отправляешь ему обратно его цветы.

— Не отправляю, — я пожимаю плечами, — и это не ваше дело, Николай Андреевич. Тем более, что получать цветы от владельца клуба трудовым договором никак не запрещено.

Дело на самом деле не в цветах. А в том, что к каждому букету прилагается коробочка из ресторана, с куском ароматной, хорошо прожаренной говядины. Их приносит один и тот же курьер. И если бы это были только цветы — я бы, конечно, отправила их обратно Артему Валерьевичу. Отдавать же свеженький стейк — выше моих сил. Возвращать половину подарка — как-то некомильфо.

— Это противоречит деловой этике.

— Спать с подчиненной тоже противоречит. Ты — спишь.

Мы смотрим друг на друга, и это, кажется, первый раз, когда от взаимного недовольства друг другом воздух между нами начинает медленно закипать.

Господи, да что тебе нужно, Ольшанский? Ничего я от тебя не хочу, только покоя, почему же именно сейчас ты мне его дать не можешь?

И конечно, вишенкой на торте этой неприятной ситуации служит веселое цоканье по бетонным ступенькам легких босоножек.

То, как вздрагивает Ник, то, как быстро он поворачивает голову в сторону входных дверей учреждения, говорит мне только об одном…

Тайфун «Юля» покинул здание.

А Ольшанский все еще держит мой чертов локоть.

Почему у меня такое ощущение, что мы пойманы на месте преступления? Синдром любовницы?

— Ой, привет, Анжела, какая встреча!

Разумеется, эта принцесса не могла не обрадоваться нашей чертовой встрече. Я помню, как Крис зеленела при одном только появлении Вики, рядом с вожделееемым моей бывшей подружкой Ярославом Олеговичем. Хотя, какое появление, даже просто поминая Вику словом — многим количеством недобрых слов, Крис походила на гарпию, только что кислотной слюной не брызгала. И это ведь при том, что Ярослав не был даже её единственным вариантом, как потом вылезло…

Нет. Юля ни за что не опустится до пустяшной ревности.

И правильно, ведь в случае меня и Ника ревновать просто не к чему.

Даже наша с ним ночь — событие из ряда парада планет. Иногда и параллельные прямые пересекаются.

Правда, любому человеку со стороны очевидно, насколько мы с ним невозможны.

И это до крови больно, но я точно знаю, что не буду обращать на эту часть моей души внимания. Некоторые чувства нужно просто ампутировать и жить дальше.

— Привет, — устало произношу я, поворачивая к Юле лицо, — и пока. Я уже убегаю, иначе я опоздаю на автобус, на работу, и вообще по жизни.

— Погоди, погоди, — Юля встревоженно морщит лобик, — а зачем тебе куда-то бежать? Поехали с нами в клуб! И быстрее, и комфортнее.

— Вот и я ей говорю об этом.

Боже, Ольшанский, как я тебя ненавижу сейчас!

Ведь ты все знаешь. Я все тебе сказала. И ты продолжаешь прокручивать в моем сердце нож, ожидая, видимо, что он с той стороны моей спины выйдет.

Как мне может быть комфортнее в вашей гребаной компании?

— Давай в машину, — не терпящим возражений тоном роняет Ник и, не выпуская моего локтя из своих пальцев, тянет в нужную сторону.

Вот чего, спрашивается, вообще добиваешься? Это проверка на вшивость, как я вынесу денечек в вашей компании, и не подговорю ли завтра конюха Ильшата двинуть твоей принцессе по голове, чтобы устранить её со своего пути?

Когда он просто ухлестывал за Викой, было как-то проще. И меньше вопросов.

А Ник останавливается у багажника своей машины, открывает его, бросает на меня непреклонный взгляд.

— Сумку кидай, у меня на заднем сиденье документы и лекарства для конюшни.

— Так может, мне не мешать вашим лекарствам, Николай Адреевич? — улыбаюсь я улыбкой вежливой дряни. — Мне вправду удобнее на автобусе. Я совершенно не хочу…

— Ты едешь с нами. Это не обсуждается, — глаза Ника сужаются, и я прям четко вижу, что его бесит этот разговор. Что ж, хорошо. Хоть что-то у нас с ним взаимно.

Субординация. Этикет.

Все, что прячет истинную причину моего сопротивления этой идиотской идее. Они же не дают мне взорваться и, показав средний палец Ольшанскому и ему невесте, уйти на остановку.

В конце концов, я не хочу, чтобы Юля поняла, почему я не хочу с ними ехать на самом деле. Я не хочу, чтобы она тоже была в курсе моих чувств.

Как я успела понять — сладкую парочку из директора и клубной медсестры очень любят сотрудники Артемиса. Юля для них — местная Золушка. А я… Понятно, кем я буду, да? Стервой, дрянью, разлучницей.

Это в прошлом, я больше не хочу возвращаться к этой роли.

Черт с ними.

Сумку я швыряю в багажник. Зябко ежусь и уставляюсь в глаза Ольшанскому.

Ненавижу тебя, Ник. Не-на-ви-жу!

Кажется, он это понимает. И, по всей видимости, это его устраивает.

Ну, что ж…

По всей видимости, его предложение работы для меня — это все, что он был согласен изменить в наших отношениях.

И судя по всему, по этому жестокому стремлению сделать мне побольнее — ему на это пришлось себя долго уговаривать.

С места я не двигаюсь — до меня запоздало доходит, что я не хочу оставлять сумку со своими документами наедине с Ольшанским. А ну как хоть еще одна справка оттуда выпадет? И он в нее заглянет и увидит реальный срок моей беременности.

Дожили! Раньше отцы от беременных девочек бегали и недели считали, доказывая, что их отцовство — еще не факт, а тут я — боюсь, что Ольшанский зацепится за мои недели.

Ну, за гинекологию-то зацепился…

— Мы едем сегодня или завтра? — ехидно уточняю я, изучая почему-то замершего в какой-то своей прострации Ника скептическим взглядом. Он моргает, приходит в себя и давит ладонью на крышку багажника.

— Не закрывай, — Юля подныривает сбоку и тянется к широкой спортивной сумке, заброшенной в дальний угол багажника, — я возьму толстовку. Замерзла. Садитесь пока, я быстро…

Сесть в машину одновременно с Ольшанским — это меня устраивает. Юле мои справки не за чем.

Девушка Ника копается в багажнике минут пять — видимо, толстовка оказывается на самом дне сумки, потом в приподнятом настроении падает на кресло сбоку от водителя.

— Ну что, поехали? — она так по-свойски касается локтя Ника, что я прям сразу начинаю ощущать, что это будет очень долгая поездка.

Надеюсь, Ник сейчас не вспомнит, что тоже что-то забыл в багажнике? Хотя там кроме моей сумки и сумки с Юлиной одеждой и нет ничего. Ну, только обычная для водителя канистра с водой.

Но если вдруг он таки соберется — что мне делать? Притворяться, что у них ароматизатор в машине бесячий?

Так ведь его как назло нет!

На мое счастье, Ник просто заводит машину.

Господи, дожить бы до конца этой проклятой поездки!

19. Энджи

Надеюсь, ты доволен, Ольшанский.

Если это была прививка от моих чувств к тебе — да, получилось прекрасно.

Удивительно, но сейчас я ненавижу не его партнершу, как это было с Викой. А его, заставившего меня терпеть этот цирк и не отрывать глаз от проплывающих мимо окон — сначала улиц, потом — окраины Подмосковья. Наконец-то Подмосковье. В центре у меня за полчаса мозг почти в ноль расплавился от Юлиных постоянных реплик.

— Знаешь, я читала отзывы, тут просто потрясающие коляски…

— А тут продаются пинетки и детские кофточки ручной вязки

— А тут…

Любящий папочка её ребенка кивает, каждый раз выныривая из своих глубоких мыслей.

— Да-да, заедем в выходные, обязательно.

— Да-да, оформи заказ, пусть пришлют курьером.

Мне это не нужно. Ничто из этого. Ни его реакция, ни его обеспеченность.

Просто…

— Анж, ты такая молчаливая… — Юля то ли укоряет меня, то ли просто пытается завязать со мной разговор, — это мы не интересные, или что?

Ужасно интересные. Такие интересные, что глаза б мои на вас не глядели. На ваши чертовы десять сантиметров между руками — Ника, на рычаге переключения передач и Юли, опущенной сбоку от колена.

И ведь они соприкасаются. То локтями, то Юля пальцами проходится по предплечью Ника, привлекая его внимание к очередному детскому магазину.

Боже…

— Просто потрясающие тут пейзажи, — тихо озвучиваю я, провожая взглядом вывеску «Ритуальные услуги», — под них хорошо планировать остаток рабочего дня.

Всех идиотов — убить… Найти и…

— Ты просто потрясающая рабочая лошадка, Анж, — по-свойски смеется Юля, а я на это только улыбаюсь краем рта, — может, сделаешь что-то с моей Шурочкой? Совершенно бедовая девка.

— Совершенно бедовые сотрудники не всегда вписываются в коллектив, — спокойно откликаюсь я, — читала отзывы о работе Шуры в гостиничном блоке. Горничная из неё не вышла, были постоянные жалобы. Зачем ты её вообще к себе взяла?

— Меня попросили, — Юля вздохнула, — я не смогла отказать. Теперь жалею.

— Не волнуйся, я жалеть не буду, — я позволила себе нехорошую улыбку, — только дойду до медпункта с проверкой.

— Надо окна, что ли, помыть ради такого дела…

Смешная девочка. Будто мне есть дело до её окон. Только до работы. Причем не до её, невесту Ольшанского я вообще не собираюсь трогать, не дай бог мне его спровоцировать. Да и нечего у неё трогать, медсестру в клубе любят.

Время тянется, тянется, тянется… Я кошусь взглядом на часы и умудряюсь четыре раза застукать одну и ту же минуту. Еще пару раз попытавшись завязать со мной разговор, Юля отстает от меня и с удвоенной силой берется за Ника.

Ой, какая жалость, что я не взяла беруши.

Такой концетрированный заряд ванили, с кучей «А помнишь то… А помнишь это… А помнишь, мы доехали до этого дерева верхом в начале июня?»

Предатель.

Мы гоняли к этому дереву вдвоем, разными тропами, оставляя друг для друга записки в дупле, высоко над уровнем земли, припоминая, как подростками лазили по деревьям.

А теперь он водит сюда свою Юлу. Наверняка и мою тропу для езды ей тоже показал.

Одно хорошо, если видно это дерево — значит, до клуба осталось недолго.

Моей пытке практически пришел конец.

Когда мы останавливаемся у медпункта — первой станции на пути нашего следования, — я оказываюсь на улице даже быстрее Юли. И быстрее неё подскакиваю к багажнику, чтобы забрать сумку.

— Спасибо, что подбросили, отсюда я, пожалуй, и пешком дойду, — жизнерадостно и не очень естественно (и плевать) заявляю я, забрасывая ремешок на плечо.

Я готова даже не пешком валить, а бегом — лишь бы подальше от этой непомерно бесячей, ужасно сладкой парочки. Да и от Ника — тоже. Просто потому что орать на босса посреди вверенного в его руки клуба — это плохая идея. А я очень хочу именно что орать.

И называть его очень плохими словами.

— Кажется, её укачало, — слышу я задумчивое за спиной, голосом Юли, и подыгрывая этой версии, через несколько сотен метров, почти прыгаю в кустики, в коих и пропадаю минут на пять, пока Ольшанский наконец не соизволяет отъехать.

После этого я уже с чистой совестью выгребаюсь из кустов и, выдохнув и отряхнув с брюк налипшие пылинки, уже более спокойным шагом иду по клубу, привычно скользя по сторонам изучающим взглядом.

Я уже успела заколебать тут многих своей дотошностью, поэтому при виде меня не только животы подтягиваются, но и болтливые инструкторши возвращаются к своей работе, которой у них немерено, и кажется, даже кони на выездке подбрасывают колени выше.

И здесь, сейчас, в среде, в которой я могу контролировать очень многое, меня потихоньку отпускает этот эффект бессильной рыбки, оказавшейся в маленькой банке.

Все хорошо.

Я пережила встречу с будущей четой Ольшанских и даже никого не придушила при этом. Не взорвалась, не вела себя подозрительно, может, только как слегка чудная, но мне простительно — я беременная.

Нужно сосредоточиться на главном.

Выбросить из головы все вторичное. Все, что заставляет меня отвлекаться, нервничать, все, что повышает мои риски.

Я ныряю ладонью в сумку, чтобы найти мой маленький мотиватор. То, что, даже не находясь со мной рядом, удерживало меня в условно неплохом настроении. Снимочек с сегодняшнего скрининга.

Вообще-то у меня в сумке порядок. Никаких тебе помад, валяющихся вне косметички, все документы рассортированы по файликам, книжку беременной я убирая в идеально подошедшую ей по размерам косметичку.

Найти между ними маленький глянцевый листочек снимка УЗИ… Должно быть просто…

Должно быть…

Когда с третьего раза я не обнаруживаю снимка на месте, останавливаюсь у первой попавшейся скамейки и опустошаю сумку на ней. Обшариваю каждый уголок, каждый кармашек, каждый файлик.

Снимка нет!

Халк хочет крушить! И плакать.

20. Ник

Зараза!

Хочется треснуть ладонью по крыше машины, да хоть по чему— нибудь, до того сильно клокочет в моей груди досада. Я был уверен, что смогу выкроить пару минут, пока довезу Эндж ближе к административному корпусу. И задам ей пару вопросов тет-а-тет. А она — дала деру, стоило только остановиться в пределах клуба.

Что и следовало ожидать, впрочем, поездка вышла… сложной. То, что она выдержала её с блеском, не означает, что внутри неё ничего не происходит.

Происходило.

Наверняка.

Я три года был уверен, что хорошо понимаю эту женщину, могу даже предсказать, что она думает, а потом оказалось, что нет. Ни разу и близко не понимал. Не догадывался о том, что прячется под доспехом. И знание это пришло ко мне совершенно невовремя.

— Кажется, её укачало, — задумчиво роняет Юла, глядя на торопливо удаляющуюся спину Энджи, и та именно в эту секунду ныряет за куст невысокой сирени, будто ей и вправду слишком стало муторно «держать в себе».

Правда или нет?

— Ну что, поцелуешь меня перед работой? — Юла касается моей руки, тянется к лицу. Я же, напротив, недовольно отклоняюсь в сторону.

— Больше так не делай.

— А? Что не делать? — девушка удивленно расширяет глаза.

— Не вытаскивай наши личные моменты при других людях, — ровно озвучиваю я, глядя ей прямо в глаза, — особенно при тех, с кем мы вместе работаем. Это противоречит деловой этике.

— Да ладно тебе, — Юла смеется, тыкая меня в предплечье маленьким кулачком, — я на гормонах, поддалась сентиментальности. Анж ни слова не сказала против.

— А я скажу, — покачиваю головой, не давая сбить меня с мысли, — мы не тащим детали нашей личной жизни на территорию этого клуба. Мы оба сошлись на этом условии.

— Злой ты, Ник, совсем меня не любишь, — моя невеста надувает губы, — пойду работать раз так.

— Ты не рассказала мне про результаты похода ко врачу, — напоминаю я.

— И ничего не скажу до вечера, — мстительно отрезает Юла и вихрем взлетает по ступенькам крыльца медпункта.

Гормоны.

Одни гормоны бьют ключом. Сейчас она милая и веселая, через минуту — уже дуется по самой надуманной причине.

Ладно, подожду с допросом до вечера. По работе есть много вопросов, да и Эндж надо все-таки поймать. Не заданные ей вопросы никуда не делись.

Вообще, не надо было так быстро отдавать ей справку — не было бы и вопросов. А так, мазнул по ней взглядом, не отпечатывая информацию в уме, и только когда Эндж подняла голову, понял, чью бумажку держу в руках. И вот теперь мучаюсь. Какие там были сроки?

Мне мнилось, что там была разница с озвученными мне данными. Принципиальная такая разница.

Которую надлежит обязательно уточнить.

Стоит ли вызвать Энджи по рабочему предлогу или постараться найти на территории клуба где-нибудь, где будет поменьше слишком длинных ушей?

Моя проблема решается неожиданно быстро. Я только и успеваю, что припарковаться и вылезти из машины, как неожиданное явление привлекает мое внимание.

Энджи.

Багровая, растрепанная, летящая вдоль по аллее в моем направлении. Настолько устрашающая, что с её пути разлетаются не только работники, но и клиенты, очень капризные при том клиенты.

Что-то случилось!

Мои брови взлетают на лоб.

Я редко видел её на взводе, вот такой, практически смертоносной, слишком многое она прятала под доспехом деловой стервы, которая никогда лишний раз не выйдет из себя.

Значит, событие из ряда вон.

— Открой багажник, сейчас же! — восклицает Эндж, подлетая и чудом не врезаясь в меня. Мда, беременная женщина, в таком состоянии — это почти что атомная боеголовка. Лучше не трогать, и вообще не дышать.

— Ты что-то потеряла? — пока я с брелка выполняю её просьбу — пусть и весьма категоричную, Эндж бросается к тыльной стороне моей машины.

Она не отвечает. Просто с головой ныряет в багажник, почти рыбкой. Так, что при желании, чуть подтолкни — и можно упаковать её в этот багажник почти что добровольно.

Потеря очень важная. Энджи без церемоний встряхивает сумку с одеждой Юлы, толкает с места канистру с водой, заглядывает даже под коврик на дне багажника.

А потом выпрямляется с пустыми-пустыми глазами.

— Нету, — она шепчет это беззвучно, едва шевеля искусанными сухими губами, — ничего нету.

— Энджи, да что такое? Что ты потеряла?

Давно я не видел её в настолько растрепанных чувствах.

Слезы по бледному лицу хлещут градом. Она даже пошатывается, приходится прихватить её за локти, чтобы удержать на ногах.

Анжела вдруг резко вздрагивает, фокусирует взгляд на моем лице и толкает меня ладонями в грудь.

— Ты! Ты! Это все ты! — всхлипывает она тихонько, а потом и вовсе со всего размаха начинает барабанить по моим плечам ладоням. — Если бы не ты, я бы вернулась. Проверила бы, все ли собрала…

Ох, слабо ты бьешь, Энджи, вот бы тебе боксерские перчатки выдать, я бы честно дал тебе себя отметелить. Потому что вся эта ситуация снова выкручивается такой стороной, которой нельзя было предсказать.

Хорошо, что мы еще стоим за машиной, и никто особенно не видит, чем мы тут занимаемся. Иначе непременно возникли бы вопросы.

— Что у тебя пропало? — терпеливо уточняю, ожидая, пока гнев Энджи сойдет на нет. — Может быть, я тебе помогу поискать? Где потеряла? Может у женской консультации, когда я тебя толкнул?

Она замирает, глядя куда-то в одну точку и отчаянно кусая губу.

— Да… Наверное там.

— Что ты потеряла? — повторяю вопрос, кажется, уже в четвертый раз. — Я могу к ним позвонить, спросить, никто ли не находил твою пропажу.

— Нет! — Анжела тут же вскидывается, и почему-то съежившись под моим взглядом, добавляет. — Я сама им позвоню. Это будет правильней. Все-таки женская консультация. Извини, мне надо работать.

Она торопливо вытаскивает руки из моих пальцев — слишком быстро — разворачивается и почти что убегает с парковки.

Никак не могу избавиться от чувства паранойи. А может, Энджи и вправду ведет себя очень подозрительно.

Настолько подозрительно, что теперь вопросов у меня к ней примерно в два раза больше.

21. Энджи

— Нет? Точно нет? Никто не приносил, никто не оставлял? Простите.

Я сбрасываю вызов и тянусь за пачкой бумажных платков — третьей за полчаса.

Конечно нет. Конечно же, никто ничего и не нашел, кому какое дело до моей маленькой черной картинки с небольшим мутноватым светлым пятном?

Господи, как же мало я на него посмотрела.

Хотела затереть глазами до мозолей на зрачках, изучить каждую черточку, каждый изгиб тела моего будущего малыша. То, что меняется так быстро, то, что будет другим уже через неделю. Это неважно. Я просто хочу видеть все, что я могу видеть. Почему даже это жизнь не хочет мне дать?

В голове — шум и жара, лицо багровое, глаза — уже горят от вылившихся из меня слез.

По шкале паршивости от нуля до ста сегодняшний день уверенно бьет рекорды последнего месяца и добивает до восьмидесяти. Бывали, конечно, деньки и почернее, но с теми днями лучше реальность не сравнивать. Не дай-то бог.

Суровая материалистка Анжела Морозова даже крестится при этой мысли и едко фыркает, застукав себя с поличным. Но движение я все равно заканчиваю. Просто потому что с такими вещами шутить не стоит.

Я уже не та наивная лишенная предрассудков девчонка, что по клочкам собирала себя после аварии. Я готова цепляться даже за дурацкие суеверия, лишь бы самой было не так нервно. Ведь все это придумывают не просто так. А чтобы убедить себя, что все хорошо. Что нет никаких причин нервничать и чего-то бояться.

Как убедить себя в этом, если ты взяла и потеряла самый первый свой сувенир, свидетельствующий о зарождении новой жизни внутри тебя?

Как не видеть в этом дурного предзнаменования?

У меня нет решения для этого вопроса.

Я выпиваю чашку чая, потом еще одну, потом — заставляю себя усесться за работу.

Жаль все-таки, что с деньгами такая труба, иначе я бы плюнула на это все и сходила к частному узисту, и мне бы все это распечатали еще раз, ведь у нас в стране все для тебя сделают, если ты за это готова заплатить. А я, как сегодня утром заметила моя любезная тетушка — нахожусь в довольно бедственном положении. Еще спасибо, что на дно не ушла.

Я ловлю пальцами новые, побежавшие по моим щекам ручейки, шумно выдыхаю и стараюсь удержать себя от очередного витка истерики.

Отчасти есть плюсы даже в этой нерадостной потере. Мне уже плевать на Ольшанского с его Юлей, мои мысли заняты другим. Ну и черт с ними.

Работа оказывается неидеальным, но все-таки действенным лекарством от моего стресса. Один час работы над анализом внутренней ситуации в команде нашей гостиницы — и меня уже даже можно показывать людям. Следов того чудовища, что раскидывало взглядом людей на своем пути, вроде как не виднеется. И на этом пусть скажут спасибо.

Управляющий гостиницы относится к моему появлению как к визиту программы Ревизорро. Я предупреждала, что приду с предложениями аж за два дня и за эти два дня гостиницу только что не вылизали.

— Вы, наверное, перепутали меня с Еленой Летучей, — не удерживаюсь я от насмешливого замечания, хотя этому как раз абсолютно не удивлена. И не буду отрицать, что эта работа была проделана очень кстати — среди отзывов на сайте были жалобы и на чистоту в номерах.

— Решили, что лишним не будет, — улыбается Михаил Петрович, слегка натянуто, но все же без особого страха. Видно, что в себе он уверен, хоть и не на сто процентов, но примерно на девяносто.

— Похвальное решение, особенно в свете предстоящих нам скачек, — киваю я, окидывая взглядом холл. Окна надраены, стойка администратора блестит так, что глазам смотреть больно. Кажется, даже мух попросили не маяться дурью и не вылезать при мне из щелей.

Хорошо. Значит, моя слава распространяется по территории клуба с нужной скоростью.

Как бы не надеялись некоторые, но пару показательных казней для особенно ретивых раздолбаев все-таки пришлось устроить.

Улетел по статье совершенно обнаглевший кладовщик, умудрившийся списать четверть элитных кормов для наших чемпионов, закупленных только в прошлом месяце. Кому он их продал? Да понятия не имею, но клубный юрист Аленушка уже составила ему иск за хищение.

Был уволен за систематические прогулы один из охранников.

На меня начали поглядывать косо, но с четким пониманием, что откровенной халтуры я терпеть не собираюсь.

Конечно, невозможно за оставшееся нам время успеть неуспеваемое, но я все-таки хочу максимально обработать персонал до того, как к нам начнут въезжать участники и организаторы грядущих скачек.

Чтобы поднять средний балл оценок посетителей после этого дивного мероприятия хотя бы до четверки. А это значит, нам нужно много пятерок. Очень много оценок ставят посетители гостиницы и ресторана. Именно поэтому на них стоит сделать упор.

Разговор у нас с Михаилом Петровичем выходит недолгий, но насыщенный. И когда в моей сумочке начинает вибрировать телефон — мне не приходится даже недовольно сморщиться — Тимирязев практически идеально выбрал время для звонка.

Он — директор клуба, поэтому ясно-понятно, что отвечать ему я должна вне зависимости от того, хочу я этого или нет.

Хотя, вот сейчас — пожалуй, хочу.

— Ну что, ты там командуешь? — насмешливо интересуется Артем Валерьевич, когда я принимаю его вызов.

Отчего-то настроение от одного только звучания голоса Артема Валерьевича становится немного лучше.

Ох, Энджи, неужто ты стала одной из тех, кто восторженно ахает на всякий косой взгляд этого привыкшего к вниманию мажора?

Нет. Не стала. Но просто рада слышать адекватного мужчину, который не ждет от меня разноса и не хочет прокатить по моим чувствам танком своих гармоничных новых отношений.

— Смольный Зимнему, вы забыли ответить на мой вопрос, — фыркает Тимирязев, — вы строите наши войска, мой генерал?

— А разве не управление вашими сотрудниками является моими трудовыми обязательствами? — хмыкаю я самым официальным тоном, на который сейчас способна.

— Ты совсем забыла про свои обязательства прыгать с помпонами на трибунах во время моих тренировок.

— Мне сейчас вредны прыжки, — возражаю я, покачивая головой и пользуясь тем, что Михаил Петрович отвлекся на старшую горничную.

— Все-то у тебя отмазки находятся, — удивительно, но меня даже не бесит, что он ко мне на ты.

Видимо, неделя цветов и стейков все-таки сказывается. И все же, он же не звонит мне, чтоб просто поболтать?

— У вас ко мне дело, Артем Валерьевич?

— Анжела, ты холодна как айсберг, чуть что — говоришь о работе, чем тебя отогревать, вулканом?

— Перегрев мне тоже сейчас ни к чему. И все-таки, вы по делу?

— Может, я просто соскучился? Тебя полдня не было.

— И полдня никто от вас ваших восторженных поклонниц не отгонял. Как вы умудрились заскучать?

— Сам в шоке, — Тимирязев смеется, — хотя вообще, ты угадала, дело у меня, разумеется, есть.

А я-то уже заволновалась. Мысль о том, что владелец клуба может действительно по мне скучать, неслабо нервировала. Он и обхаживал-то меня из спортивного интереса, не мог допустить, чтобы по его клубу расхаживала женщина, не зависающая у границы поля, в котором Артем Валерьевич изволил работать с конем.

— Что-то случилось?

— Наверняка, — серьезный тон Тимирязева меня почти обманывает, — это гребаный клуб с двумя сотнями персонала, скудным количеством клиентов и пятьюдесятью головами лошадей. Я не считаю кошек и тараканов. Веду к тому, что здесь в любое время дня и ночи что-то случилось. Достаточно найти Ильшата, и он организует событие, не сходя с места.

— Или не поднимаясь с него, — я вздохнула, припоминая местную достопримечательность — тренера Ильшата. Уж насколько я не переносила алкоголь и людей к нему привязанных, Ильшат, увы, был тем самым тренером от бога, который действительно является незаменимым. Его уже даже опустили до младшего тренера, а все равно вип-клиенты бегали к нему, просили его жесткие тренировки и доплачивали ему лично за продуктивную работу. Лошадей Ильшат любил больше чем женщин, но и не щадил, отличаясь крайне жестким стилем обучения.

Но конный спорт — это вообще не самый безобидный вид спорта в мире. Что уж тут!

— Анжела Леонидовна, — тон Тимирязева неожиданно стал деловитым и собранным и только по этому параметру я поняла, что к нему кто-то подошел, — вам хватит пяти минут, чтобы дойти до нашего ресторана?

— А зачем? — озадачилась я. Идти было недалеко, даже меньше пяти минут на самом деле, но я должна была знать, к чему мне сейчас морально готовиться? Строить персонал ресторана? Так там вроде хороший менеджер, одна из действительно стоящих работников Артемиса.

— Наш потенциальный инвестор уже приехал. Хочет с вами познакомиться. Я вам говорил утром.

Ничего такого не было, никаких предупреждений, но говорить начальнику, что он не прав в подобной мелочи, когда с той другой стороны меня может услышать его собеседник — это не самое разумное решение. Скорей всего, встреча была спонтанной, а мой отгул стал той самой причиной, которая и помешала Тимирязеву предупредить меня вовремя. В конце концов, у него плотный график тренировок перед скачками.

— Буду через три минуты, Артем Валерьевич.

Не сказать, что в перечень моих обязанностей входит знакомство с инвесторами, но… Деловые встречи могут быть. Инвесторы — люди часто эксцентричные, капризные, в виду того, что у них есть то, чего нет у тебя — а именно — деньги, — они уверены, что могут заставить тебя ради тех дотаций плясать канкан.

И в рамках разумного, им, конечно, подыгрывают.

Могут даже устроить просмотр конских зубов или выдадут вожделенному деньгоносцу те самые белые перчатки и пойдут устраивать Михаилу Петровичу сердечный приступ.

На верхних ступеньках ресторана я останавливаюсь, чтобы лишний раз убедиться, что выгляжу не запыхавшейся, не растрепанной.

С тихим шелестом расходятся ресторанные двери, и бодрой походкой на крыльцо выходит рыжая принцесса трех-четырех лет от роду. Серые колготки, платье в лиловую клетку, два хвостика над ушками…

Такая красота и одна гуляет?

— Здрасьте, приехали, — мои инстинкты срабатывают прежде, чем рациональная женщина начинает бубнить, что нельзя трогать чужих детей. Я ловлю принцессу за маленькую лапку и останавливаю её путешествие до того, как чуть пошатывающиеся ножки остановятся у верхней ступеньки крыльцы.

— И где твоя мама, чудо? — спрашиваю, глядя в красивые изумрудные глазки.

— Васька! — шипя сквозь зубы от досады, на порог ресторана вылетает Алена, та самая — управляющая ресторана, которую я нахожу весьма способной девочкой. Одно из свежих и очень ценных приобретений Тимирязева. Ах, да, еще она рыжая ужасно, и я даже не понимаю, как это я сразу не поняла, чье это чудо ко мне навстречу вышло.

— Твое? — я разворачиваю рыжинку к просветлевшей челом маме. Вопрос риторический, у них даже веснушки, кажется, одинаково по личикам разбросаны.

— Спасибо, — Алена округляет глаза, ловя малышку и подхватывая её на руки, — извини, Анжела, у нас в саду объявили срочные ремонтные работы, пришлось взять с собой. Понимаю, это против правил…

— Да успокойся ты, всякое бывает, — я пожимаю плечами. Девушка, поглядывающая на меня с опаской, ощутимо расслабляется.

Наверное, в прошлой жизни я бы её вздрючила. Сейчас хочу быть хоть чуточку более лояльной.

— А что её папа? — сама не знаю, какой черт дергает меня за язык и почему я задаю этот вопрос, когда должна бы поторапливаться.

— У нас его нет, — ровно откликается Алена, чуть крепче сжимая свою мелкую, — Анжела, ты заходишь?

— Да! — к своему стыду, я даже не сама вспомнила что тороплюсь. — Тимирязев ведь здесь?

— Здесь, — Алена коротко кивает, — не один. С ним мужик какой-то. Неприятный.

— Спонсоров неприятных не бывает, — я чуть вздыхаю, стирая с лица ненужные эмоции — неожиданное рыжее явление сильно сбило меня с деловой струи.

Спонсоры неприятные очень даже бывают. Об этом я узнаю уже минуту спустя.

22. Энджи

— Артем Валерьевич, — я быстро нахожу столик за которым спиной ко мне и входу сидит Тимирязев. Притормаживаю, глядя на пустое кресло напротив него, — а где?

— Ты как раз вовремя, Захар Михайлович отошел на пару минут, — наш господин и повелитель морщится и слегка подтягивает расхлябанный узел галстука. Правда, ему это вряд ли поможет — узел завязан неправильно. Не то чтобы я удивлена, Тимирязев почти сто процентов своего времени в клубе не вылезает из униформы наездника, максимум меняя её на спортивные штаны.

Да и вообще, в костюме — этой официальной форме бизнесмена и владельца конного клуба — я вижу его впервые.

— Можно? — я опускаюсь на диван рядом с Тимирязевым и указываю взглядом на галстук.

— Да, давай, — раздосадованно бросает мой дивный босс, — терпеть не могу этих удавок.

— Но они вам к лицу, — я чуть улыбаюсь, пока пальцы привычно перевязывают узел как следует, — вы смотритесь собранным.

— То есть обычно я смотрюсь раздолбаем? — насмешливо уточняет Тимирязев, а я с досадой прикусываю себе кончик языка. Такой оплошности я себе лет с четырнадцати не позволяла.

Хотя, в этой ситуации, у меня есть пространство для маневра.

— Я не говорила ничего подобного, — поднимаю глаза, и чуть улыбаюсь, встречая прямой взгляд своего начальника, — просто отмечаю, насколько хорошо вы сегодня выглядите.

— Продолжай мне льстить в том же духе, ты уже почти прощена, — фыркает мужчина.

А я неожиданно не нахожусь с ответной колкостью.

Секунда, вторая…

Артем Валерьевич молча смотрит на меня, и этот момент неожиданно оказывается перехватывающим дыхание. У его заинтересованного взгляда хорошая такая крепость. Сорок градусов, не меньше. Глотать залпом, обязательно закусывать… Так, стоп!

— Расскажете мне о нашем спонсоре? — я решительно отворачиваюсь к столу, опуская руки на колени. Тимирязев не ведет себя столь торопливо, лениво изучает мой профиль, не меняя позы.

— Строго говоря, это не наш спонсор. Но мы ведем переговоры с некоторыми вип-клиентами, которые озвучивали свое желание помочь клубу деньгами. У Вяземского здесь занимается сын, он отдает предпочтение именно нашему Диего, проплачивает его содержание, в свое время немало пожертвовал после пожара на восстановление конюшни. Мы долго уламывали Захара Михайловича на эту встречу, он пенял нам на пострадавшую репутацию клуба и плохой сервис, но дело потихоньку идет на лад, и я вовсю распиарил ему тебя, он аж захотел познакомиться.

Я не сразу понимаю, что именно царапает меня в этой речи. А потом…

— Вяземский? Захар Михайлович? — повторяю как в полусне, ощущая как высоко к моему горлу подкатывает тошнота. Каковы шансы, что это просто совпадение?!

Нулевые!

— Ба, как тесен мир, — звучит неприятный и до отвращения знакомый голос слева от столика, — госпожа Морозова, вы ли это?

Мне не хочется поворачиваться, не хочется натягивать на лицо улыбку, тем более что она не выйдет приветливой, ни капельки.

Вяземский. Мой несостоявшийся работодатель, побивший все рекорды по мудачизму.

Мир действительно тесен. Лучше бы он был пошире! Хотя бы капельку.

— Вы знакомы? — тон Тимирязева становится чуть менее официальным.

К сожалению — знакомы.

— Встречались, — коротко и максимально нейтрально отвечаю я, независимо откидываясь на спинку своего дивана. Уж что-что, а выказывать ему загудевшую в моей груди лютейшую неприязнь я не буду.

— Госпожа Морозова хотела устроиться ко мне на работу не так давно, — лениво и будто бы даже скучающе роняет Вяземский, расслабленно развалившись в своем кресле, — я счел её репутацию чересчур рискованной, а резюме — недостаточно убедительным. Вижу, вы решили пойти на риск, Артем Валерьевич.

Урод.

Так настойчиво и бесцеремонно ткнуть моего нового работодателя в сомнительность его выбора. В мою сомнительность!

Нет, ничего не забыто, ни отказ, ни длина завернутого Вяземскому посыла — я по этим блеклым глазам вижу. И Артем Валерьевич сейчас вполне себе может дрогнуть.

Взять меня на работу решил Ольшанский. Перевесит ли мнение директора клуба брошенное на противоположную чашу весов недовольство потенциального инвестора, деньги которого могут оказаться вожделенной порцией живой воды?

Очень вероятно.

— Вы знаете кто я, Захар Михайлович, — безмятежно откликается Тимирязев, — вы знаете, каким образом я делаю деньги. Представляете, что рискованные игры — это вообще мое любимое развлечение. Если я не по уши в дерьме, мне не интересно махать лопатой. Госпожа Морозова — отличный управленец, даже за краткие сроки успевшая уже отстроить работу местного персонала. А её репутация меня мало волнует, если честно.

— Да что вы? — Вяземский изображает фальшивую заинтересованность. — Может, расскажете поподробнее о её победах? Чтоб я оценил, сколько проиграл на этой ставке.

Его сожаление, его интерес — фальшивые, гнилые насквозь. Верить в них — значит быть конченным идиотом. И я ощущаю нутром, что Артем — не верит. Но не теряет надежды охмурить этого мудака и получить его дотации. Именно поэтому невозмутимо распинается, где и что я сделала хорошо, как ему без меня было плохо.

Я с трудом могу участвовать в этом диалоге, мне вообще не хочется рекламировать себя перед Вяземским, я вообще не очень хочу здесь находиться.

— Вы перебарщиваете, Артем Валерьевич, — сипло добавляю я в какой-то момент, — вас послушать, я и по воде на работу пойду, и людей за собой поведу.

— И они встанут, и пойдут, — фыркает Тимирязев ехидно, — нет, моя дорогая, я вас не перехваливаю. Лишь отдаю должное. Вашу хватку еще при первой встрече заметил.

Первая встреча с ним — это вообще воспоминание из серии «лучше б я забыла».

Интересно, он до конца жизни мне это будет вспоминать? Ну, то есть до увольнения или перепродажи клуба!

Благодаря Артему я чувствую себя чуть лучше, чуть увереннее, чем в начале встречи с Вяземским, сухо и предельно кратко отвечаю на задаваемые вопросы, удерживая на лице бесстрастное выражение. И пусть мне потом выговаривают, что я была слишком равнодушной, плевать. Главное — посыл не повторить.

А потом на столе перед Тимирязевым начинает вибрировать телефон. Мой начальник медлит всего секунду, глядя на дисплей, и именно в эту секунду Вяземский и делает свой очередной ход.

— Ответьте, Артем, — неестественно широко улыбается он, — мы с госпожой Морозовой можем минутку побыть без вашего участия. Не подеремся.

А вот я бы не была столь уверена в этом заявлении.

Артем думает еще пару секунд, потом, видимо, вес настойчивости звонящего перевешивает, и он, подарив мне улыбку в духе «Еще немного, еще чуть-чуть», поднимается и выходит на крыльцо ресторана.

Оставляя меня и Вяземского только вдвоем.

В сущности, ничего в Вяземском не изменилось с момента нашей последней встречи. Все те же холодные глаза, что лишь только смотрят и уже стремятся заставить почувствовать себя дешевкой. Все тот же невысокий рост, залысины, короткие полноватые пальцы. Все так же от присутствия в одном помещении с ним в желудке ворочается холодное, скользкое чувство дискомфорта. Правда теперь оно еще и обоснованное.

Я храню на лице холодную улыбку, надеясь, что это молчание продержится ровно до возвращения Тимирязева.

Ни слова, Анжела, просто ни слова. Самый лучший доспех для тебя — дистанция. И чем больше она будет — тем лучше.

Мои надежды тщетны.

— Занятно, — неторопливо произносит Вяземский, не убирая со своего лица презрительной улыбочки, — насколько же твоя принципиальность оказалась показушной, Анжелочка. Послала меня, чтобы потом согласиться на те же условия у мальчика помоложе и порезвей? А я уж думал восхититься твоей силой воли.

Не думал. Ни на секунду. Вижу по глазам.

— Вы вольны фантазировать на эту тему сколько вам угодно, — равнодушно отвечаю я, глядя за плечо неприятного собеседника, — я вам не запрещаю. Ваше мнение меня совершенно не волнует.

— Ну-ну, — скалится мой неприятный собеседник, — уж не будешь ли ты врать, что галстучки нашему дорогому Артему Валерьевичу ты завязываешь просто так, из любви к искусству?

Именно так. Просто потому что я могла сделать картинку лучше и мне это ничего не стоило. Но зачем мне что-то объяснять, в чем-то оправдываться перед этим человеком?

Я просто ничего не отвечаю, приклеивая к губам холодную улыбку.

— Ты, видно, думаешь, что можешь со мной шутить, да? — Вяземский резко подается вперед. — Думаешь, я тащился сюда, чтобы любоваться на твои кривляния?

Я перевожу на него взгляд, чуть приподнимая бровь. Он же не намекает, что приехал сюда именно из-за меня? Не жирновато ли для моей скромной персоны?

— Я дам тебе только один шанс успокоить тетку, — шипит мой враг, прожигая меня насквозь ненавидящим взглядом, — если меня не оставят в покое — я закопаю вас обеих.

— Я понятия не имею, о чем вы говорите, — произношу, искренне недоумевая. Честно говоря, я была уверена, что история с моим неудавшимся трудоустройством для меня и Ангелины — неприятное воспоминание и не более. Почему я вдруг должна её успокаивать? Что такого она делает?

— Я тебя предупредил, — Вяземский неприятно улыбается и меня чуть не передергивает, — и можешь поверить мне на слово, Тимирязев тебя не спасет. Он даже пытаться не станет, я слишком близко знаю его отца. Да и деньги для клуба ему сейчас точно нужнее, чем дешевая подстилка, коих у него не меряно. А какой чай вы можете мне посоветовать, Анжелочка?

Я аж вздрагиваю от резкой смены темы и тональности этой беседы.

— Берите кофе, Захар Михайлович, он у нас просто на высоте, — раздается за моим плечом бодрый голос Артема, и сам он приземляется рядом со мной, — ну, как у вас дела? Вы не скучали?

— Разве в компании интересной женщины можно заскучать? — Вяземский изгибает губы в очередной фальшивой улыбке, но его глаза не меняются. Глаза акулы-убийцы, готовой сожрать меня заживо, как только я окажусь в зоне её досягаемости.

Не хочется, чтобы такая возможность у него появилась…

23. Энджи

Когда я прихожу домой — уже с порога ощущаю витающий в воздухе запах еды. Настолько аппетитный, что я еще не успела снять ботинки и убрать их подальше от вездесущего Риччи, а уже едва не захлебываюсь слюной. Вот ведь черт. А я ведь хотела задать тетушке вопросы. Теперь сначала придется поужинать.

В холодильнике, как назло, из моих продуктов только несколько классических йогуртов и яблоко. Я вообще-то собиралась зайти в магазин, но после угроз Вяземского как-то так вышло, что я слишком торопилась и пролетела мимо магазина.

— Анжела, ты же только пришла! — Ангелина, вышедшая из комнаты, удивленно уставляется на меня, обувающуюся снова.

— Забыла купить продукты, — вымученно улыбаюсь я, затягивая шнурки потуже, — сейчас схожу до «Пятерочки»…

— Ты поешь сначала, — тетя всплескивает руками, — там запеканка как раз подошла, выберешь себе кусок побольше. А потом вместе сходим, все купим.

— А? — я удивленно поднимаю голову и смотрю на Ангелину, пытаясь понять, какой Чужой в неё вселился. Она вообще-то жадная как Скрудж. Умудрилась мне тут пару раз вынести мозг из-за порции молока, взятой из её коробки.

— Ты бледная была с утра, — Ангелина тянет меня за локоть и мне приходится все-таки второй раз за десять минут снять с себя ботинки, — я и подумала, что ужин тебе лучше поплотнее сделать. В конце концов, ты же сейчас за двоих должна питаться.

Я украдкой щиплю себя за руку, пытаясь понять — может, это я сейчас дрыхну в метро? Уснула и мне снится вот это! А пахнет аппетитно пакет у соседа справа, которому плевать на социальные дистанции.

Нет, Ангелина не желает превращаться в мираж, тащит меня на кухню, достает из духовки запеканку, делит между нами одну половину, вторую же — убирает под полотенце.

— Завтра возьмешь с собой на обед, — улыбается Ангелина, а я недоверчиво ковыряю запеканку вилкой. Может, тетя решила убить кого-то из своих врагов и запекла его, чтобы быстрей избавиться от тела?

Нет, запеканка тоже вполне обычная: картошка, грибы, сыр…

Так что происходит?

И черт побери, как же сильно я хотела есть, оказывается. А тетя наблюдает за мной с умилением бабушки, которая только-только приступила к откармливанию внука на убо… к первому сентября.

— Я много думала над тем, что мы обсуждали утром, дорогая, — Ангелина прокашливается и переплетает пальцы, — твое положение, в частности.

— Тут не над чем думать, я уже говорила, — спокойно проговариваю я, насаживая на вилку рыжий кусочек лисички, — мой ребенок — это мое дело. Ты ведь скоро съедешь, тетя, тебе не о чем беспокоиться. Мы тебя беспокоить не будем.

— И ты не боишься оставаться одной в таком сложном положении? — тетя подается чуть вперед. — Ведь декрет — дело не шуточное. Ты будешь с ребенком. И тебе не на кого будет положиться.

— Я справлюсь, — я пожимаю плечами и к своему удивлению понимаю, что тарелку я опустошила и все мое тело медленно, но верно растекается в теплой неге усталости и сытости.

Я встряхиваю головой, пытаясь избавиться от этого состояния. Мне, в конце концов, нужно дойти до магазина, да и душ перед сном принять не помешает.

— Тетя, — мысли тем не менее сползаются в кучку весьма неохотно. А Ангелина будто чует мою слабость и пододвигает ко мне чашку ароматно пахнущего яблоком свежезаваренного чая.

— Да, дорогая?

— Сегодня в клуб, где я работаю, приезжал Вяземский.

Она быстро отворачивается к раковине, вроде как для того, чтобы помыть мою тарелку, но я успеваю заметить, как она быстро поджимает губы.

— Да? И зачем же? — тетка спрашивает будто бы безразлично, и я пытаюсь убедить себя, что беспокойство в её голосе мне просто послышалось.

— Ну, он знаком с нашим учредителем, — я красноречиво поджимаю губы, показывая, что по этому поводу я никакого восторга не испытываю, — а еще он велел мне лично урезонить тебя. Что это вообще значит?

Ангелина так старательно драит одну мою тарелку, что это уже вызывает подозрения. Но даже с этим ей приходится завязать, и разворачивается она ко мне с таким видом, будто я её с поличным поймала.

— Ну? — нетерпеливо повторяю я, постукивая пальцами по предплечью. — Слушай, ты ведь понимаешь, мне не нужны дополнительные проблемы. Что вы там с ним за дела мутите?

— Я ничего с ним не мучу, — взвивается тетя, кипя праведным негодованием. Чересчур праведным, пожалуй.

Она — крепкий орешек, но из всей моей семьи самый паскудный характер был именно у меня. Недаром Ангелина в моем возрасте уже второй раз сходила замуж, а я — и первого не пошла. Поэтому в битве взглядов выигрываю я.

— Ну чего ты хотела? — недовольно ворчит тетя. — Чтобы я все так и оставила? Я тебя к нему посылала, не чтобы этот старый хрен к тебе с похабщиной своей подкатывал. По-хорошему ведь послала. Знаю, что специалист ты хороший, и девочка ответственная. Если бы я спустила ему такой фортель — это значило бы, что с Морозовыми так можно поступать всем.

— Что ты сделала?

— Ничего особенного, — тетя слегка улыбается, — попросила Ивана Александровича поковырять нашего Захара Михайловича на предмет сомнительных делишек. Ну, знаешь, чтоб налоговая неожиданно зашла, скажем. Или пожарная с проверкой. Или миграционная полиция зайдет, нелегалов проверить. У Вани много знакомых, которые могут это организовать.

Иван Александрович — нынешний супруг Ангелины — имел высокий чин и хоть и служил где-то в службе наркоконтроля, но связи действительно имел весьма обширные.

Я испытываю смешанные чувства. Неожиданное заступничество от тети, отчитавшей меня после того неприятного собеседования как девочку, даже немного приятно. Но все-таки угрозы Вяземского меня напрягают. И надо же, как он серьезно отнесся к простым проверкам пожарников и службы миграции. Так много нелегалов на работе держал?

— Может быть, вам стоит свернуть эту подрывную деятельность? Я понимаю, что это демонстрация слабости, но Вяземский, возможно, будет выступать инвестором нашего клуба. Все это может создать мне ненужные неприятности, да и стрессов лишних не хотелось бы при моем положении.

— Я не знала о твоем положении, дорогая, — Ангелина вздыхает, чуть виновато даже, — и не думала, что Захар Михайлович так и не сможет признать, что он повел себя мерзко с тобой и со мной. Я передам Ване, чтобы он остановил свою деятельность. Думаю, проблем у тебя больше не возникнет.

— Спасибо, — улыбаюсь не без облегчения, — честно говоря, мне уже плевать на этого мудака. Но я не хочу потерять эту работу. Мне с неё в декрет уходить.

— Не потеряешь, — улыбается тетя, вытирая руки полотенцем, — уйдешь. Ты со всем справишься, ты у нас умница, Анжела.

Определенно, что-то сегодня с настроением у Ангелины необычайное. Какая-то она необычайно добрая. Леопольд её, что ли, покусал?

— Анжела… — тетя покашливает, будто напоминая о себе, и именно в эту секунду из прихожей раздаются громкие переливы моего телефона.

— Сейчас, я только отвечу, — поднимаюсь через силу, сытость и усталость сделали меня какой-то слегка тяжеленькой.

Наверное, стоило предпочесть разговор с тетей. Потому что дойдя до прихожей и достав из сумки телефон, я без особой радости наблюдаю на дисплее фамилию «Ольшанский».

Сама его переименовала из «Святого Николая», чтобы лишний раз не напоминать себе о дружбе, отправленной на кремацию.

И говорить с ним не хочется, совершенно, после всего, что он мне сегодня устроил, после пропажи снимка УЗИ, после этой кровопускательной поездки, но… Раз уж подошла — трубку надо взять.

Итак, вдох-выдох, и шаг вперед, туда, в ледяную воду…

— Николай Андреевич?.. — вопросительно и официально приветствую я, позволяя к субординационному тону примешаться и недоумению. В конце концов, рабочее время у меня закончилось, какие еще могут быть звонки.

— Добрый вечер, Эндж, не помешал?

Я привычно отмечаю, что голос у него усталый. А потом отвешиваю себе мысленный подзатыльник, потому что почти задала вопрос, сложный ли был у него день.

Эх. Сложно пока дается выкорчевывание этого дерева из моей души. Слишком глубоко он пустил в меня корни.

— Найду для вас пять минут, — отвечаю формально, глядя на завиток лозы на обоях.

— Ты быстро уехала сегодня, Энджи — Ольшанский звучит как-то задумчиво, — Юля сегодня уехала из клуба раньше, я хотел подбросить тебя, раз так вышло, но когда пришел — кабинет уже был заперт.

— Меня довез Артем Валерьевич, — твердо и даже слегка категорично сообщаю я. Уже представляю, что это Николай Андреевич не оценит.

Почему-то я и «шуры-муры» не сочетались в его голове в удобоваримое сочетание. Он был уверен, что Тимирязев мешает мне работать.

Хотя, скажем честно, он был более чем тих. Цветы и стейки громкими ухаживаниями не назовешь.

У меня и этого-то в жизни очень давно не было. Мне все это было ужасно странно. Ну, Артем же не всерьез, да?

Ну, я-то себя знаю. Мне просто нечем соблазнять обаятельного и состоятельного мужчину.

Я слышу глубокий вздох Ника с той стороны трубки, и понимаю, что была права — ему это по-прежнему не нравится.

— Он не слишком тебя утомил, Энджи? — я слышу в голосе своего собеседника искреннее беспокойство. — Может быть, мне стоит еще раз с ним поговорить? Тебе сейчас не нужны стрессы.

— Нет, все было вполне мило, — я почти не вру. Увы мне, Тимирязев очень рассчитывал на вложения от Вяземского и именно об это проговорил большую часть поездки. Но все-таки, говорить тут было не о чем. Между прочим, за офигенное достижение можно считать уже то, что у меня хотя бы не было ощущения, что меня расчленяют на части излишними откровениями. Тему Вяземского я пережила. А когда Артем съехал с рабочих тем на темы конные — стало даже интересно. На эти темы я и сама поболтать очень любила.

— Так что вы хотели, Николай Андреевич? — напоминаю я, ощущая какую-то странную паузу в нашем разговоре. — Что-то важное?

— Да, — Ник рвано вздыхает, словно сам себя не одобряет, — только моя просьба может показаться тебе некорректной, Энджи.

Нужно запретить ему называть меня этим уменьшительно-ласкательным. Это слишком больно, слышать его из раза в раз. При том, что мы уже давно не проводим время вместе — то, что он по-прежнему пользуется этим сокращением моего имени, ужасно странно. И бередит мне раны, которые и так едва успевают зарастать.

— Давай уже, — нехорошее предчувствие начинает посасывать у меня под ложечкой. И оно меня не обманывает, на самом деле.

— Я хочу увидеть твои документы из клиники, — твердо и категорично произносит Ник, — контракт, заключение о беременности, все что у тебя есть.

Да твою ж мать!

24. Ник

Я не тороплю, потому что во многом — догадываюсь, что именно я услышу. И…

— А с какого это, собственно говоря, лешего? — звучит резкий и вполне ожидаемый ответ.

— Энджи…

— Вы мне кто, Николай Андреевич? — она перебивает меня, позволяя себе откровенное раздражение в голосе. — Может быть, вы мне муж? Жених? Любовник? Нет. Вы — мой начальник. Отношения у нас сугубо деловые. С чего бы это мне настолько пускать вас в свою личную жизнь?

Строго говоря — она права. Оговоренные условия нашей совместной работы не предполагают подобного сближения.

Господи, как же бесит этот разговор. Бесит требуемой для него прямотой, которую просто невозможно ничем смягчить. Вот только если я хочу получить свои ответы — нужно стоять на своем до конца.

— У меня есть некие сомнения, Энджи, — медленно проговариваю, — я хочу разрешить их максимально быстрым и доступным методом.

— В чем у вас вдруг возникли сомнения? — кислотный тон Эндж может растворять серебряные ложки, — и на каком, собственно, основании?

На основании моего воспаленного идиотизма.

— Ты можешь просто показать мне документы, без объяснений. Я думаю, в противном случае, этот разговор примет неприятный оборот, а допускать его мне бы не хотелось.

В первую очередь и потому, что настроение Анжелы сейчас меня очень заботит. А я и так его сегодня подпортил. Потом еще и её потеря…

Откровенность сейчас все точно испортит, хотя казалось бы, куда уж хуже.

Снова молчаливая пауза. Ох, какие длинные посылы Эндж сейчас заворачивает мысленно…

— Иными словами, вы сомневаетесь во мне, Николай Андреевич, — тон моей собеседницы становится холоднее, — уточните же, в чем именно, а то я что-то не догоняю!

Интересно, она и вправду не понимает? Или так убедительно прикидывается?

Моя паранойя нашептывает мне, что куда вероятнее второй вариант, что-то ей подозрительно, но… На то она и паранойя, чтобы подозревать все и вся.

Что ж, ладно. Хуже уже не будет.

— Меня просто тревожит один вопрос, Энджи, — я проговариваю медленно, тщательно подбирая каждое слово для этого предложения, — если бы твой ребенок был… Нашим с тобой. Сказала бы ты об этом мне? После всего произошедшего за эти недели?

Я слышу глубокий выдох с той стороны трубки. Либо я довел Энджи до бешенства, либо… Либо кто-то пытается собраться с мыслями и пытается задурить мне голову…

— Давайте я опять перефразирую, Николай Андреевич, — сладко и зло тянет Анжела, понижая тон, — если бы вдруг нечаянно обнаружилось, что у нашей с вами ночи, которую вы лично назвали ошибкой и попросили вообще никому о ней не распространяться, вдруг обнаружились последствия, сказала бы я о них вам, после вашей убедительной просьбы не нарушать границ вашей личной жизни и никакими средствами не мешать развитию отношений с вашей девушкой, пригрозив мне в ответ проблемами на рабочем месте, куда я только-только устроилась из-за моих, известных вам, проблем? Так?

Ты могла просто садануть мне по затылку бейсбольной битой. Эффект был бы даже менее щадящим.

Столько ошибок — и с ней одной. Будто бы с любым человеком в мире я могу вести себя корректно и правильно, а Энджи огребает за них за всех.

— То есть ты не сказала? — произношу, пытаясь выровнять дыхание. — Итвой ребенок…

— Нет, — резко перебивает меня девушка, — этот ребенок — только мой. И его отец — безымянный донор, имени которого я просила мне в договоре не указывать.

— И ты можешь показать мне этот договор, Эндж?

— Я могу, — почему-то в её тоне мне мерещится злорадство, — при одном условии, Николай Андреевич.

— При каком?

— Как только договор из моей клиники ляжет в ваши руки, вы не будете называть меня иначе чем Анжела или Анжела Леонидовна.

— Эндж…

Эта просьба походит на удар поддых. Для меня это было последним «сувениром» на память о трехлетней дружбе. Дань светлой памяти, и я не хотел бы так просто от неё отказываться…

— Я не желаю, чтобы ты меня так называл, так яснее? — она переходит на сердитое шипение. — Смею напомнить, это ты перестал со мной общаться. Ты ведешь себя неуместно. Раз за разом. Хорошо, я позволю тебе увидеть мои бумаги, хотя они тебя вообще никаким боком не касаются. Но и ты должен исполнить мою просьбу. Иначе, катись-ка ты, Ольшанский…

— Хорошо, — устало соглашаюсь я, задевая взглядом предмет, с сегодняшнего дня поселившийся в спальне моей квартиры, — хорошо, я согласен выполнить это условие. Только после того, как увижу твои бумаги.

— Что ж, увидимся завтра, когда я их тебе занесу, — рявкает Эндж и швыряет трубку.

Я же выдыхаю скопившееся внутри напряжение, подхожу ближе к прикроватной тумбочке, беру в руки стоящую там рамку для фото. Подарок Юлы — обрезанный и аккуратно вставленный в рамку её первый снимок УЗИ, на котором не очень, но все-таки видны контуры нашего с ней будущего ребенка.

Юла не смогла приехать ко мне сегодня, зато еще на работе презентовала это — смогла упросить своего врача сделать распечатку с УЗИ, сделанного несколько недель назад и сохраненного в памяти аппарата. В прошлый раз у Юлы просто вылетело это из головы. Я некоторое время ворчал по этому поводу, тогда, а сейчас — вместо вполне закономерной радости и отцовской гордости ужасно хочу постучаться лбом. Не об стекло рамки, хотя бы об стену, чтобы прочувствовать её посильнее.

Я не должен лезть к Эндж. После всего что я себе позволил в её адрес — самое лучшее, что я могу, просто оставить её в покое.

Еще бы это было так просто сделать!

25. Энджи

— Можно? — давненько я не испытывала такого суеверного трепета перед тем, как войти в кабинет ко врачу. Но сейчас как-то само собой получается. Будто от этого визита зависит вся моя жизнь.

Ну, спокойствие, на самом деле точно зависит.

Денис Алексеевич, набрасывающий халат на плечи — его рабочий день только-только начался — оборачивается к двери, и его брови удивленно взлетают на лоб.

— Госпожа Морозова? Что-то случилось? По графику вы должны были явиться в следующий вторник…

— Да, случилось, — я пытаюсь заставить себя не нервничать, а врач напрягается еще сильнее.

Шагает ко мне, прихватывает за локоть, втаскивает в кабинет, кивает на кушетку.

— Ну и что у нас? Боли? Головокружения? Кровотечение? Насколько обильное?

— Нет, нет, вы неправильно меня поняли, — я понимаю, что он списал мое «случилось» на состояние по беременности, и спешно исправляю этот промах, — мое состояние в норме. Я просто… Снимок вчера потеряла по дороге на работу. Извините.

— Ну, у нас тут все-таки не архив, необязательно предъявлять все справки на входе, — Денис Алексеевич чуть закатывает глаза — его явно попускает от случившегося волнения, — я вас в угол не поставлю, госпожа Морозова. Не пугайте так меня больше.

— Я постараюсь, — выдыхаю чуть придушенно, — Денис Алексеевич, а можно мне… Снимок еще раз распечатать? Я такая растеряша, я знаю… Просто… Я столько времени пыталась… И сейчас…

— Ну-ну, мамочка, — врач смотрит на меня, уже всхлипывающую и хватающую ртом воздух, с укоризной, — отставить потоп, вам нельзя так нервничать. Сейчас мы вам все распечатаем.

Господи, эти слова…

Я даже не знаю, как поверить своему счастью. Еще какое-то количество слез из меня все-таки вытекает, пока мой врач подходит к компьютеру, подключенному к аппарату УЗИ, и щелкает там, разыскивая нужный файл.

Господи, эти гормоны…

Я и так-то нервная фея, во всем, что касается темы беременности, а в сочетании с гормональной перестройкой — вообще рыдаю по любому поводу. Вчера, случайно, реально случайно, наткнулась на союзмультфильмовский мультфильм про мамонтенка. Я и раньше находила его ужасно грустным, но вчера рыдала навзрыд… Тетя даже решила, что у меня нервный срыв, предлагала даже вызвать скорую, на всякий.

Черт.

О чем-то ведь она собиралась со мной поговорить. До звонка Ника — припоминаю такой момент. После я вернулась на кухню с гудящей головой и спустя пять минут невнятного диалога, ушла к себе — готовить документы, репетировать независимую физиономию, с которой я швырну их Ольшанскому в… на стол, и…. рыдать на мультики.

— Я думала, придется переделывать процедуру, — неловко замечаю я, скрадывая немую паузу и переплетая пальцы на коленях.

— Записи хранятся в истории до момента ваших родов, — серьезно откликается врач, — мы отслеживаем динамику развития плода относительно каждой диагностики. Нам повезло, в прошлом году мы получили деньги на обновление технического фонда, можем себе это позволить. Два года назад — никаких снимков мы нашим пациенткам не печатали. Просто краски в картриджах вечно не было.

— Я везучая, значит, — улыбаюсь я, больше для самой себя — настроение надо поднимать все-таки.

— Еще какая, — Денис Алексеевич разворачивается ко мне, протягивая распечатку, и на какой-то момент задерживает свои пальцы на листе бумаги, когда к нему прикасаюсь я.

— Вам очень идет улыбка, Анжела, — неожиданно замечает он, — улыбайтесь почаще. И малышу полезно, и миру вокруг вас.

Это оказывается настолько неожиданно, что я еще пару минут смотрю в серые глаза Дениса Алексеевича, и только когда телефон в кармане звонком будильника напоминает мне, что я могу опоздать на нужный автобус, вскакиваю с кушетки.

— Спасибо вам большое, — благодарю от души и шагаю к двери.

— Увидимся во вторник, Анжела, — голос Дениса Алексеевича догоняет меня, прежде чем я успеваю закрыть.

Почему-то он мне кажется чуть теплее, чем обычно… Хотя… Нет, наверное, это мне кажется.

Заветный снимочек приятно греет пальцы. Не думала, что получится, все— таки государственная поликлиника…

Ну ничего, этот экземпляр я запихну в застегивающийся карман, не выходя из здания. И пусть он будет моим талисманом в грядущей встрече с Ольшанским.

Интересно, что сбрендило Нику, что он решил убедиться в том, что авторство моего ребенка принадлежит безымянному донору из генетического фонда? Что не так в его идеальной сказке?

Наивная дурочка во мне в начале вчерашнего разговора, чуть зайчиком не подпрыгивала.

Ему не все равно. Он хочет быть отцом моего ребенка.

А мозг скептично вздохнул и жирно выделил слово «отцом». И это было верно. Моим мужчиной Ник быть не хотел. И впускать его в свою жизнь серединка на половинку…

Нет, это будет слишком больно. И существенно усложнит для меня процесс излечения от этой чертовой зависимости. А это значит, нужно продолжать играть мою роль. И сделать это как можно убедительней.

Мы играли с Ником в покер, когда-то. И вообще-то чаще всего он мой блеф раскусывал. Теперь у меня на руках, конечно, не пять мусорных карт, но пакет липовых документов. И сейчас мне понадобятся все мои актерские таланты, чтобы он мне поверил и прекратил уже свою дознавательскую деятельность. Господи, пусть мне повезет и в этом!

26. Ник

— Ну, что? — елейно тянет Энджи, опираясь ладонями на стол. — Вам нужны какие-нибудь пояснения, Николай Андреевич? Может, вы чего не понимаете?

— У меня большой опыт обращения с медицинскими бумагами, — меланхолично откликаюсь я, изучая один из листов контракта, из которых Энджи передо мной разложила пасьянс, — так что не волнуйся, я все понимаю.

Строго говоря, меня и волнуют-то не слова, прописанные в договоре. Фамилия, имя, заключение по итогу процедуры. Дата, печать и подпись лечащего врача.

В какой-то момент мне приходится удержаться от того, чтобы скрипнуть зубами. Не хватает, конечно, оригинала аналогичного контракта, чтобы сверить образцы подписей, хотя бы.

Паранойя никак не желает униматься. Она категорически не хочет верить лежащим перед ней бумажкам, называя их фуфлом, хотя внятных причин для сомнений вроде как и нет.

Нет, это бред, Эндж принесла мне документы мгновенно. Она бы не успела их сфальсифировать за одну ночь. Синие печати — я вижу, что настоящие, не «распечатанные», и подписи вроде тоже.

Вот только что-то меня сверлит изнутри, тянет, требует убедиться до конца.

Она умная, могла бы предположить, что её беременность меня заинтересует. От работы отказаться не могла, но могла и подсуетиться. Организовать документы заранее.

Может, попробовать взять листик с печатью на пару дней?

Кто-то мне говорил, что если проверить чернила той же печати — по их химсоставу можно определить срок давности изготовления документа. Для свежего документа — погрешность около недели.

Вот если документам столько недель, сколько в них прописано — значит, к Эндж у меня вопросов нет.

А если они недавние?

Вопрос решается просто. Вот только кто ж мне их даст — эти пару листиков?

Эндж на дыбы встала от одного некорректного вопроса, что же нас ждет, если я озвучу ей предложение подождать, пока я сгоняю с её бумагами до экспертизы на подлинность?

Так, а что если…

— Ты неважно выглядишь, — поднимаю на Эндж глаза, вглядываясь в её лицо, — бледно. Может быть, хочешь чая? Валентина принесла отличное печенье. Миндальное, твое любимое.

— Не хочу я никакого чая, — сквозь зубы цедит девушка, на этот раз бледнея взаправду, — если вы все, у меня полно работы, Николай Андреевич.

На мою удачу, именно в эту секунду она все-таки пошатывается, хватаясь за виски. Есть повод вскочить, смахнув со стола пару листов бумаги, как будто случайно, а после — обогнуть стол быстрым шагом, настойчиво двинуть ей кресло к коленям.

— Чай. Крепкий и сладкий. И печенье, — я категорично покачиваю подбородком, показывая, что костьми лягу, но не выпущу Энджи из своего кабинета в таком состоянии.

Смотрит она на меня злющим прищуром. Как будто я не перевидал их сто оттенков за те три года, что мы общались. Все видел. Иммунитет взрастил очень крепкий.

— Ты не отравишься от чашки чая, Анжела, — тихо замечаю я, возвращаясь на место и снова закапываясь в листы бумаги. Сброшенные на пол листы сдвигаю ногой из поля зрения Энджи.

— В вашей-то компании, Николай Андреевич? — язвит она тем временем, раздраженно постукивая пяткой своей простенькой туфельки но лодыжке.

Будто именно мое существование отравляет ей жизнь.

— Предпочла бы какую-то другую компанию? — я привычно подавляю внутри себя досаду от услышанного, стремясь звучать нейтрально. Эндж ни к чему знать, насколько кипучий сейчас меня одолевает азарт.

— Предпочла бы, — огрызается девушка, и это последнее, что я от неё слышу, до тех пор, пока не является Валентина с чаем и печеньем на блюдечке.

Я понимаю, что то, что сейчас между нами происходит, лишь глубже тащит нас в ад, и если её это почему-то устраивает, меня — с каждым днем все сильнее нет. Забавно. Сам настоял на рамках субординации, сам же сейчас бешусь, что Эндж играет со мной по обозначенным правилам.

В некоторых случаях людям просто нужно поговорить, вот так и нам с Эндж — тоже нужно. Очень сильно. Чтобы где-то сгладить возникшие острые моменты, объяснить некоторые вещи…

Другой вопрос, что этими «некоторыми вещами» ничего не объяснить. Ничего не оправдать. И не всему у меня вообще есть оправдания.

— Спасибо, — закончив изучать документы со всех сторон я собираю их в стопочку и сам придвигаю к Энджи, — извини, что я в это вмешиваюсь.

— Не извиню, — строго откликается Эндж, забирая у меня свои бумаги, — ваши домыслы… Я их совсем не понимаю. Вы все мне сказали. Про личную жизнь и ориентиры, так что…

Я просто хочу знать. Я знаю, что мои шансы — не так уж и велики. Несколько лет я терпел на этом фронте фиаско, а теперь вдруг в одно время получить две победы?

Но ведь маленькая вероятность все-таки есть. И Эндж ведет себя ужасно странно. Это невозможно игнорировать.

— Я не прячу свою голову от проблем в песок, — откликаюсь я, незаметно сдвигая листы на полу под сиденье моего же стула, — и за свои промахи я отвечаю, Эндж.

Мне кажется — я вижу вздрагивающую в ее лице тень. Но слабую, мимолетную, практически незаметную…

Глубоко же она все это прячет.

— Анжела Леонидовна, — с неестественной улыбкой поправляет Энджи, — вы давали мне слово.

— Да, я помню, — киваю, подтверждая, — и вечером жду вас с отчетом, Анжела Леонидовна.

Очередная её улыбка хоть и натянутая, но выглядит хотя бы по-настоящему удовлетворенной.

И хочется вцепиться в её плечи, встряхнуть, велеть прекратить, сбить с неё эту штукатурку её маски, явить солнечному свету её настоящую, но…

У меня просто нет на это права.

Строго говоря, и поднимать две добытые нечестным путем бумажки, и прятать их во внутренний карман пиджака у меня права тоже нет.

Но я предпочитаю знать правду. Полную правду, а не только ту, что мне готовы кормить по кусочкам.

27. Ник

— И это вся твоя точность, Лекс? — мое разочарование оказывается неожиданно сильным. Увы, но разброс сроков по экспертизе оказывается — плюс-минус три недели.

Это, к сожалению, большая и принципиальная разница. И сроки Эндж в неё попадают.

Алексей Михеев, мой хороший приятель, промышляющий независимыми экспертизами, с сожалением разводит руками.

— Прости, Ник, но точность, необходимая тебе, при современном уровне развития технологии еще недостижима. Приходи лет через пятнадцать, мы тебе до часа будем сроки свежести бумаг ставить, а сейчас…

Через пятнадцать лет ребенок Энджи будет уже заканчивать школу. И это, увы, поздновато.

— Ты уверен, что никто не сможет сделать экспертизу точнее?

Лекс пожимает плечами.

— Ну, экспертная служба ФСБ, может, и смогла бы. Но у меня нет на них выхода. И гарантий нет.

Вечер пятницы накануне выходных становится все разочаровательней и разочаровательней. Я даже прикидываю, через кого мог бы выйти на упомянутую службу, и в принципе варианты есть — но как офонареют те варианты, когда я к ним припрусь со своим… техзаданием.

— Слушай, Ольшанский, — Лекс подталкивает ко мне мои бумаги и заинтересованно щурится, — ты мне скажи, тебе-то это все зачем? Проверять на подлинность документы из клиники лечения бабьей плодовитости? Да какой бабе придет в голову их подделывать?

— Той, которая не хочет сознаваться в том, от кого её ребенок? — я позволяю себе откровенность, хотя бы потому, что точно знаю, что вся информация, которую слышит Михеев, навсегда погребается в недрах исключительно его памяти. Он не болтун. Да и профессия не располагает к излишней откровенности.

— А с чего ей не признаваться? — Михеев удивленно приподнимает бровь. — Если баба адекватная — она все скажет. В конце концов, алименты ей же будут нужны, так?

— Должны бы…

Насколько я знаю, материальное положение Эндж сильно пошатнулось за последний год. И она гордо не принимала вообще ничью помощь, тонула в тишине и без единой мольбы. Но зная её — ради ребенка она бы все-таки поступилась собственной принципиальностью. Возможно.

А еще — возможно, стремясь её оттолкнуть, я слишком сильно её обидел.

Резкость тогда была прямо пропорциональна скакнувшему в крови адреналину.

Я тебя люблю, Ник. Три года.

Я не рассчитывал на эти слова. Боялся их. Знал, какие именно слова сам захочу ей сказать. Такие же…

Это самая идиотская сказка на свете!

Давным давно, вечность тому назад, один друг вдруг понял, что его чувства к подруге отнюдь не дружеские. Вот только… У подруги были свои проблемы. Цель. Битва — и не с драконом, которого я мог бы за неё победить. С собой. Она воевала с собой, со здоровьем, которое её подводило, с мечтой, которая из раза в раз от неё ускользала.

И возможно, не имей я проблем, разрушивших мой первый брак — я бы плюнул на все это, я бы забрал Эндж себе, мы бы попытались вместе, и придумали что-нибудь другое, если бы не получилось.

Вот только проблемы были…

И девочка, которая рыдала на моем диване, цеплялась в мои колени, оплакивала каждый неприжившийся в её организме эмбрион, отчаянно хотела именно своего ребенка. Хотела выносить. Хотела родить.

И если ей и смог бы помочь в этом деле мужчина, то здоровый, сильный, не имеющий проблем с фертильностью.

Не я. Мне оставалось только смотреть. Оставаться рядом во что бы то ни стало. Ждать. Ждать чуда вместе с ней, ведь для меня это значило бы то, что можно перевести наши отношения на другой уровень. Предложить ей, чтоб её ребенок стал нашим.

Чудо случилось. Только и я уже не имею права ничего предлагать Эндж. У меня есть Юла. Я сам впустил её в свою жизнь, сам решил, что попробую выстроить семью, исходя из дружеской симпатии. Ведь один раз я уже не смог быть другом, почему бы этому не сработать еще раз?

Оно не срабатывало…

Если смотреть правде в глаза, сейчас с Эндж я просто пытаюсь цепляться за… За иллюзии. За то, что очень хотел бы, чтобы было правдой.

Её ребенок — от меня. Гребаная мечта, невозможная из чистой статистики.

Это только в гребаных сказках минус на минус дает плюс. Я всегда это понимал. Её проблемы со здоровьем, плюс мои… Шансы на рождение ребенка сводились если не к нулю, то к числу не очень от него отличающемуся.

С моим везением — удивительно, что с Юлой-то получилось.

— Обкуренный ты все-таки кадр, Ольшанский, — серьезно роняет Лекс, а я пожимаю плечами, — иной мужик бабе мозг задолбает проверками, его ли ребенка она родила, а ты… Наоборот.

— Я не сказал, что речь про меня, — устало откликаюсь я. Шумные эмоции хочется вычистить из головы.

— А оно не ясно, без пояснений, да, — Лекс закатывает глаза и с чувством хлопает меня по плечу, — не мудри, Ник. Если невтерпеж подождать, пока девчонка родит — сделай генетическую экспертизу сейчас. Из крови матери можно выделить геном отца. Ребенок-то у неё точно не из воздуха нарисовался.

Не из воздуха. Из ЭКО, если она не врет.

Опять это «если»…

Паранойя не желает разжимать своей хватки на моем горле. Настолько сильно, что даже распрощавшись с Михеевым и сев за руль, я ловлю себя на том, что пытаюсь понять, как мне провернуть финт с экспертизой крови Эндж.

Разумеется, можно пойти и прямо её попросить сделать эту экспертизу. И примерно на том же месте развернуться и пойти далеко и надолго. Направление она мне там же укажет.

Я получил документы, в них все указано, так что вопрос нужно бы закрыть. Еще бы получилось!

И все-таки, как мне получить кровь Эндж для генетической экспертизы?

Я мучаю эту мысль раз за разом, придумываю совершенно безумный вариант с подкупом врача в женской консультации, где Эндж стоит на учете. Жалко не денег, а скандала.

К тому же, знакомый врач Юлы работает в той же консультации. Разумеется, если вскроется, что беременна Эндж от меня — тут мне все равно придется как-то уладить этот конфликт. Но если нет…

Беременность Юлы и так протекает сложно. Она оказывает мне большую честь, вынашивая моего ребенка, ведь ей-то я о своих проблемах в лоб сказал еще на старте, когда мы начинали. И курс лечения проходил специально, по её предложению. И этот результат — подарок от судьбы, не меньше.

Юла ведь много сил приложила к тому, чтобы у нас с ней все было… По-нормальному. И все это можно убить одной ядовитой правдой. Нет, с меня достаточно и того, что одной женщине я уже жизнь искалечил.

Никогда не думал, что буду строить какие бы то ни было отношения на вранье, и как же виртуозно я сам себя поставил в эту неловкую позу!

Подъезжая к дому Эндж, я звоню ей не сразу.

Останавливаюсь у машины, смотрю на рыжую молодую высотку, пытаюсь дышать. Не вспоминать — так гораздо проще. Проще не думать о том, насколько хорошо нам с ней было. Насколько сильно меня выбила из колеи её выходка в Рафарме. Что разругавшись с ней и расставшись с Викой, я вытворил ровно то, что творить не собирался. Ввязался в спонтанные отношения на пустом месте!

Просто хоть с кем-то!

Такая несвойственная для меня мысль, втемяшившийся мне тогда гребаный кризис личности, и куда это меня завело сейчас?

К дому Эндж. К тому, что когда я набираю её номер — все равно задерживаю дыхание от предвкушения того, что я её услышу.

Хотя бы услышать, если больше ничего нельзя. А может, все-таки можно?

— Пятница, Николай Андреевич, — сухо напоминает Эндж, и мне приходится припомнить, что не далее как позавчера я дал ей слово держать дистанцию, — у вас ко мне рабочий вопрос? Он никак не подождет до понедельника?

— Я нашел часть твоих бумаг из клиники, Анжела, — заставляя голос вылинять до бесстрастности произношу я, — проезжал мимо, решил завезти. Спустишься?

— И как же так вышло, что мои бумаги остались у вас?

— Не знаю, видимо, случайно смахнул и они улетели под моей стол, — ложь никогда не давалась мне просто, но в конце концов — на данный момент правда более чем не уместна, — так что ты скажешь? Я зря заезжал?

Ну, давай, Эндж, выйди — внутри меня уже включился внутренний тотализатор, в каком именно из твоих домашних платьев ты спустишься. С пингвином? С кошкой? С надписью «бэтмен» поперек груди? Или может быть, у тебя есть что-то новенькое, с чем я еще не знаком?

— Позвоните в домофон и бросьте в почтовый ящик, — сухо отрезает Энджи с той стороны трубки, — выйду гулять с псиной — заберу.

Крепкая оплеуха от жизни заставляет мои мысли встать на место.

Вся эта дурь — неуместна, непозволительна и должна быть истреблена на корню.

— У тебя появилась собака? — вопрос вырывается изо рта, пытаясь урвать для меня хоть еще одну минуту разговора.

— Псина не моя, тетина, — недовольно отрезает Энджи, — звоните, Николай Андреевич, держу пари, у вас не так много времени.

И без шансов на продление беседы просто бросает трубку.

Только дурак не поймет, что она не была рада меня слышать. И не хочет видеть. И удивительного в этом ничего нет, но сколько же есть неприятного…

Нет, мне все-таки стоит не устраивать ей стресс на ровном месте, не подставлять под удар её беременность. Сосредоточиться не на иллюзиях, а на том, что у меня есть в наличиии.

Оставить Эндж в покое. Сказать — сложнее, чем сделать.

28. Энджи

— Тук, тук…

Я поднимаю голову и встречаю насмешливый взгляд Тимирязева, стоящего в дверях моего кабинета. На нем джинсы и свежий джемпер — он явно только-только с тренировки, в прикид бизнесмена перелезать уже поздновато. Впрочем, с одной деталью экипировки он никак не расстался — лениво и нежно постукивает себя по голени стеком.

Господин хозяин клуба решил изволить подоминировать?

— Не сейчас, пожалуйста, — прошу, даже не зная, зачем он ко мне зашел, — я сегодня весь клуб раза три по периметру оббежала. Мне нужно закончить отчет.

— Отчет для кого?

— Для вас, Артем Валерьевич.

— Значит, сдашь завтра, — Тимирязев безмятежно отмахивается, — у тебя мешки под глазами. Тебе срочно нужен свежий воздух.

— Никак не пойму, что вы делаете, то ли ухаживаете, то ли просто страдаете ерундой от скуки, — я растираю виски, пытаясь унять гудение в голове.

— Почему это ты сомневаешься в том, что я за тобой ухаживаю? — Артем Валерьевич рисуется, прокручивая стек между пальцами.

— Потому что информация про мешки под глазами не походит на комплимент, — без эмоций комментирую, глядя невидящими глазами в таблицы, открытые на мониторе.

В голове гудит. Нет, мне нужно выкроить пару минут на подышать, иначе глаза просто вылезут из орбит от напряжения.

— Ладно, давайте погуляем, — я поднимаюсь на ноги, — погуляем по территории, я гляну, как работают инструктора и все ли идет по плану.

— Анжела, — Артем Валерьевич закатывает глаза, — ты вообще в курсе, что такое отдых?

— Лучший отдых — смена вида деятельности, — проговариваю категорично, — я меняю сидячую работу на подвижную, и работу с информацией на работу с людьми. Идеально. Тем более завтра первый заезд, там сейчас ад должен происходить.

— Знаешь что, — Тимирязев глядит на стек в своей руке и улыбается, — я хотел подарить его тебе, как самой строгой девочке этого клуба, но пожалуй, нет. Я передумал. Подарю твоему мужу. Ему это будет нужнее.

Застегивая куртку я не удерживаюсь от насмешливого смешка.

— Артем Валерьевич, мне двадцать семь. И мужа не было даже одного. С чего вы взяли, что он вдруг появится? Боюсь, что ваш подарок так и останется невостребованным.

— Что ж, придется самому на тебе жениться, — тон у Тимирязева неожиданно становится какой-то такой, что уже не понимаешь, где в этой шутке проходит граница, собственно, шутки.

— А как же ваш клуб фанаток? — забираю со стола ключи от кабинета и разворачиваюсь к двери. — Что же делать им?

— Рыдать и рвать волосы на голове, конечно? — Тимирязев безмятежно пожимает плечами и шагает вперед, чтобы придержать передо мной дверь. — Что поделать, гаремы в нашей стране запрещены. Но они всегда могут заняться продвижением этого законопроекта. Завалить администрацию президента просьбами об этом.

— Боюсь, быстрее они пустят меня на котлеты, — фыркаю я, неуклюжими, слегка отекшими пальцами выбирая из связки нужный мне ключ от кабинета.

Отеки начались недавно. И это внезапно доставило мне неприятности, потому что размер ноги увеличился на полтора размера, и вся моя хорошая, красивая, стильная и деловая обувь, занимавшая четыре полки в чулане, вдруг осталась не у дел. Покупка новой обуви сильно сказалась на моем кошельке. И это не говоря о том, что куртка уже тоже начинала быть натянутой до предела… Но вот куртку я решила отложить на месяц. Там как раз можно будет купить зимнюю и не париться целый сезон на тему того, что вот-вот ударят морозы, а я к ним совершенно не готова.

Ох, как же мне не хватает моей заначки…

Там было. И на куртку, и на хорошие теплые ботинки.

Вот только пришлось потратить эти деньги на обеспечение собственного спокойствия. И ведь молодец, Энджи, поставь себе пятерку — все ты правильно предчувствовала.

Я не знаю, что там происходило в голове у Ольшанского? Вот допустим, я бы раскололась, и что бы было? Он бы выбирал между своим ребенком от любимой невесты и своим ребенком от меня, которая ему нафиг не нужна? Устроил бы график и жил на две семьи по расписанию?

А мне вслед плевалась бы половина сотрудников клуба, потому что Юля Воронцова — это местная любимочка, её здесь обожают, а я… Ну, я ведь шла на место штатной стервы и очень исполнительно отношусь к этим своим обязанностям.

Короче говоря… Я не раскололась, и не жалею об этом.

Эти две недели дистанции Ник выдержал блестяще. Был спокоен, отстранен, весь в себе и в своей Юле.

Возможно, скоро я перестану перед ежедневной планеркой заставлять себя дышать ровно. И озвучивая имя его нынешней девушки, у меня не будет так сильно сводить скулы, будто я съела лимон.

— Глаза радуются, — тихонько комментирует Артем Валерьевич, на выходе из корпуса администрации, — за те полгода, что я тут хозяин, впервые столько клиентов.

«Столько клиентов» — это довольно сдержанное описание для ситуации.

Скачки, казавшиеся такими далекими и наступившие так быстро — уже завтра официальное открытие и первый заезд, — оказались для всего клуба практически экстремальным испытанием.

Впервые за полгода — сто процентов заселяемости гостиницы и частных жилых зон. Столиков в ресторане свободных просто не бывает, служебные обеды забираются оттуда в контейнерах и съедаются на рабочем месте — а чтобы не терять доходности с зала.

— А уж сколько жалоб на персонал, — хмыкаю я насмешливо, — у меня сейчас горячая пора. Приседать просто не успеваю.

— Неужто мы так безнадежны?

Тимирязев кажется спокойным, и шифроваться у него получается хорошо, вот только я уже успела просечь, что бесстрастность для него — маска, чтобы прятать за ней обеспокоенность.

— Да нет, — покачиваю головой, — ряд жалоб по делу, конечно, но в текущей ситуации мы работаем на пределе возможностей. Для еще большей эффективности нужно будет проработать систему мотиваций, да и командного духа нам местами не хватает. Раньше он точно был. Хотелось бы знать, куда он сплыл.

И чего не надоедает, спрашивается?

Технически, это тянет на домогательство. Практически — наверное, пошли я его внятно и четко, я почему-то чувствую, Артем Валерьевич бы понял и не обиделся.

Но я не посылаю….

Почему не посылаю — лично для меня загадка. У меня же лютейшая аллергия на все эти шуры-муры на рабочем месте. Нет, может, где-нибудь в Европе и предполагается, что сотрудники могут быть свободны в своих симпатиях и привязанностях, но лично я на своем опыте знаю — ни к чему хорошему служебные романы не приводят. И безответная любовь — тоже. Она — даже хуже.

— Слушай, давай зайдем в ресторан, — Артем Валерьевич стискивает меня за локоть, — заберу свой обед, который, наверное, уже грибами порос.

— Как скажете, — я пожимаю плечами, — но если что, я могу и одна пройтись. Чтоб вас не отвлекать.

— Анжела, — Тимирязев переводит на меня свой скептический взгляд, — я терпеливый человек, но и у моего терпения есть свои пределы. Если что, я могу и сам это попользовать, — стек в левой его ладони угрожающе щелкает хлопалкой об голень.

— Это не входит в перечень взысканий, допустимых Трудовым Кодексом, — откликаюсь невозмутимо.

— А я думал, что ты скажешь, что после этого как честный человек я буду обязан на тебе жениться.

— А вы честный? — я изгибаю бровь, изучающе смеривая собеседника взглядом. — Честный бизнесмен. Откуда ж вы выползли, где ж так хорошо сохранились?

— Иногда я понимаю, почему ты до сих пор не замужем, — веско произносит Артем, — а иногда — совсем не понимаю.

— И какой сейчас момент? — спрашиваю, уже ступая на первую ступеньку ресторанного крыльца.

— Не скажу, — белозубо скалится Тимирязев, — страдай теперь, мучайся.

Ну… Ладно, сделаю вид, что страдаю. Может, ему станет немножечко радостней в жизни.

— Мой столик свободен? — голос Тимирязева выводит меня из размышлений.

Эй! Какой еще столик? Мне ведь говорили — зайти и выйти!

— Да, Артем Валерьевич, проходите, — как всегда хорошенькая, бодрая, наш администратор ресторана лишь на секунду оборачивается в зал, чтобы убедиться в том, что она говорит.

— Мы так не договаривались, Артем Валерьевич, — тихо шиплю я, а Тимирязев уже подталкивает меня к уютно притулившемуся в углу столику.

— Разве? — господин-хозяин клуба округляет глаза, — мне казалось, что обсуждали. Обсуждали, что у тебя ужасно бледный вид и тебе срочно нужно перекусить.

— Я обедала! — возражаю, хоть от обеденного бизнес-ланча и съела только супчик. Салат как-то странно пах, а плов для сотрудников сегодня категорически пересолили. Ну, зато стейк пришелся очень кстати!

Сколько вообще Тимирязев собирается меня кормить?

— Я где-то читал, что беременным надо есть пять-шесть раз в сутки, — тем временем Артем Валерьевич отбивает мое возражение, — я ужасно обеспокоен твоим состоянием, Анжела Леонидовна. Куда же мы без тебя в это тяжелое время?

— Вперед, к не очень светлому будущему?

Я возражаю, но твердые ладони Тимирязева уже давят на мои плечи, заставляя сесть на мягкое сиденье стула. У него какой-то очень странный тип характера. Вроде внешнее — раздолбай раздолбаем, но в один прекрасный момент ты понимаешь — ты только что сделал так, как захотел Артем Валерьевич. И то, что ты сделаешь через пять минут — тоже его воля.

Понятия не имею, как он это делает. НЛП? Гипноз? Вуду?

У моего предыдущего босса характер был иной — он по полу мог одним только взглядом в блинчик раскатать.

— Алена, я вам с утра звонил, заказывал столик для двоих ближе к концу дня.

Только сейчас я понимаю, насколько близко любимый столик Тимирязева расположен к двери. Настолько, что даже сидя к ней спиной, я спокойно слышу негромкий голос Николая Ольшанского, вошедшего в зал. Ну, или может быть дело в том, что его я узнаю, даже говори он шепотом и за стеной?

Эх, вот как чуяла, что мне сейчас не нужно заходить в ресторан!

Столик для двоих. Значит — она тоже тут.

Волосы на моем затылке будто наэлектризовываются, вставая дыбом.

На этих двоих в паре я никак не научусь адекватно реагировать. Адекватно — в смысле вообще никак. Не испытывать вообще ничего, и уж тем более — ощущения, будто меня заживо макнули в кипяток.

Просто они вместе…

Я мысленно рисую себе свою внутреннюю ванильку. Такую маленькую, тощенькую, с глазами как у анимешки и такую же растрепанную.

Нарисовала!

А теперь пришла пора заткнуть этой ванильке рот. Кожаным кляпом — недавно случайно ткнула в рекламу товаров для взрослых в онлайн-гипермаркете, точно знаю как оно выглядит — красный кожаный шарик идеально подходит этой истеричной слезливой внутренней моей идиотке. О, отлично! А теперь в чулан её, в чулан! И закопать под швабры!

— Ты так мечтательно улыбаешься, что-то супер-вкусное уже в меню выбрала? — мой аутотреннинг замечается практически сразу. Что ни говори, а глаз у Артема Валерьевича все-таки алмаз.

— Не хочу есть, — вру я беззастенчиво. Увы, мой желудок имеет аргументы против и тут же подает голос. Предатель, блин! В последнее время — просто Брут!

— Ага-ага, — Тимирязев кивает насмешливо, — я так и понял. Не хочешь. Сиди, сам на тебя закажу. Много всего закажу. Два часа будешь есть и пока не доешь — не выйдешь.

Ха-ха!

Тетя Ангелина только сегодня с утра бурчала, что накормить меня сейчас не проще, чем её супруга после учений. Но этот аргумент мы, пожалуй, сейчас сдавать Артему Валерьевичу. Придержим как козырь.

— Алена, принесите график и меню для банкетов.

Они сидят вообще в другом конце зала. Из динамиков льется мелодичная, но достаточно звучная музыка. Как я умудряюсь слышать негромкий голос Ольшанского с учетом этих переменных? Уши того и гляди на затылок уползут. Спасибо хоть Артему Валерьевичу не до меня — он вовсю занят надиктовыванием заказа официантке.

— Спасибо, что согласился на банкет в клубе, — щебечет Юлечка, — свадебные фотографии получатся просто волшебные. И девочки очень оценят! И я знаю, что ты очень любишь наш «Артемис».

Твою ж мать…

Свадебные! Банкет!

Они все-таки женятся. Из эфемерного «когда-нибудь» это дивное событие вдруг становится уже дышащим в спину.

И почему, почему нужно было устраивать это все именно здесь, именно на территории клуба? Даже если я не захочу в этом участвовать, а я уже не хочу — мне просто придется!

— Эй, — крепкие пальцы Тимирязева стискиваются на моей ладони, — ты зеленая, будто елочка. Рановато для Нового года. Тебе плохо?

— Нет… Да! — лихорадочно восклицаю я, демонстративно принюхиваясь. — Ты разве не чувствуешь? Пахнет пригоревшей рыбой!

— Я… Нет, не чувствую, — Тимирязев смотрит на меня абсолютно растерянно.

— Да как так! Не продохнуть же… — я вскакиваю и, прикрывая рот ладонью, пролетаю в сторону туалета.

Есть у известной начальству беременности свои плюсы. Любые странности спишут на неё и на гормональные всплески. Поэтому… Довольно просто выкроить себе десять минут на то, чтобы успокоиться.

И если, когда я выйду из туалета, у меня будет красное лицо — вряд ли кто-нибудь подумает, что я здесь задыхалась слезами от выворачивающих меня наизнанку чувств.

Господи, Ольшанский, каким еще кирпичом ты в меня не швырнул? Каким еще способом не сказал, что тебе плевать на мое чертово признание в гребаных чувствах?

Как никогда ненавижу себя за то, что тогда произнесла эти слова. Не должна была. Это просто не имело смысло. Их для него будто не было. И меня — будто бы нет.

На слезы — три минуты, потом я выдыхаю, прислонившись лбом к холодной кафельной стене.

Значит, хочешь устроить свою свадьбу прямо передо мной, Ник?

На что рассчитываешь, чего ждешь?

Как будто проверяешь меня на вшивость.

Удержусь ли — не вмешаюсь ли снова. Ведь с этой свадьбой на территории клуба… Ох, сколько будет у меня возможностей? И ох сколько всего я могла бы сделать. Не так, как в прошлый раз, виртуознее, тоньше, так, что обвинить меня Ольшанский ни за что в своей жизни не сможет.

Снова и снова, как будто хватаясь за якорь реальности — моя ладонь прижимается к животу, будто напитывая меня силой.

Нет, нет, нет!

Все это исключено. Я не могу так рисковать. Ольшанский быстренько выпишет мне волчий билет на увольнение, и останусь я и без хороших декретных, и без будущего. Дальше — только в уборщицы, под стол к Вяземскому и аналогичным ублюдкам. Стоило ради этого столько лет так упрямо лезть вверх по карьерной лестнице.

Не-е-ет.

Ни за что.

Злость и обида, вскипевшие в моей крови в первые секунды озарения про свадьбу, как морской прибой, остаются только мокрыми следами на песке.

Я умываюсь, внутренне промораживаясь до состояния льда.

Плевать. Плевать, как скоро и при каких условиях это случится. Это в любом случае бы случилось. У них же любо-о-овь!

И пусть меня тошнит от приторности, я уже принимала как данность, что Ольшанский женится на своей Юлечке.

Что это значит?

Это значит, что я не могу себе позволить, чтобы эта свадьба не состоялась. Пусть состоится. Пусть пройдет без сучка, без задоринки, чтобы придраться было вообще нельзя. Я позабочусь о том, чтобы срывов у этого мероприятия не было. А пока…

Я выхожу в зал неторопливо, спрятавшись за выражением лица чувствующего внутреннюю свободу человека, сразу находя взглядом ожидающего меня за столиком Артема Валерьевича. Игнорируя вообще весь мир кроме него.

Вот тебе и весь ответ, почему я его не отшиваю. Он — мой спасательный круг. И я пыталась выплыть сама, но сейчас — цепляюсь в него со всем отчаяньем.

— Я все забываю спросить, когда там твой заезд, Артем? — улыбаюсь, возвращаясь за свой стол. — И нельзя ли нам уже перейти на «ты»?

Пальцы Тимирязева скептически постукивают по столу. И на меня он смотрит критично, будто взвешивая — нужно ли оно ему?

— Знаешь, Снегурочка, я уж думал, ты не спросишь! — наконец он дает ответ и придвигается ближе ко мне.

29. Ник

— Не занята? — я останавливаюсь на пороге кабинета Энджи. И наблюдаю странное. Она… красит губы. Зачем это?

— Я хочу, — спокойно откликается Энджи, и до меня доходит, что вопрос прозвучал вслух, — беременной женщине вредно отказывать себе в маленьких капризах.

Я могу понять каприз вроде маринованных огурцов в меду. Или селедки в шоколаде. Но это…

А ведь объяснение ты знаешь, Ольшанский. Очень хорошо знаешь. Ты ведь видел, как Тимирязев уводил её из ресторана, приобнимая за талию.

Видел-видел. Хоть и делал вид, что старательно изучаешь меню для банкетов.

— Вы что-то хотели, Николай Андреевич?

Я смотрю в её бесстрастные глаза — выражение лица для босса, и боже, как оно меня бесит. Как отчаянно хочется настоящей её, живой её, той, что делилась со мной мечтами и болью.

Хочется — да перехочется.

Мы только вместе работаем. Такие условия нашего взаимодействия оговорены, причем я сам на них настаивал.

Но черт побери, как сильно я недооценивал всю степень сложности нашей совместной работы.

— Обсудить вашу свадьбу, возможно? — устало подсказывает Энджи, отчаявшись дождаться от меня ответа.

— Да, — киваю через силу, и тут же настораживаюсь, — ты уже в курсе? Ты подслушивала?

Снова вырвалось. Да что такое! После этого гребаного ресторана никак не могу взять себя в руки и несу какую-то дичь!

А помнишь, как она и Тимирязев шептались за столиком и хихикали? Помнишь, как хотелось швырнуть в старого друга если не стулом, то хотя бы сахарницей?

Кажется, вот после этого дичь и полезла изнутри, словно камни из почек.

— Алена Дмитриевна уже обновила расписание аренды ресторана, — сухо озвучивает Эндж, кивая на свой монитор, — там указана ваша фамилия и тип банкета. Еще вопросы есть, Николай Андреевич?

Ох, дьявол!

Нет у меня вопросов, одно только желание потянуться вперед, коснуться её ладони и попросить прощения. Хоть за что-нибудь.

За три года куриной слепоты и нежелания видеть чувства Энджи — хотя это из разряда непростительного.

За нынешнее стремление обвинить её во всем, в чем виноват только я и никто больше. Даже сейчас моя паранойя нашептывает, что что-то в глазах Эндж мелькнуло… Неискреннее! Нет, просить прощать паранойю — это тоже перебор.

Может хотя бы за то, что я уступил Юле, которая трое суток не принимала больше никакого другого места для свадебного банкета, кроме Артемиса. Она рыдала и приводила тысячу причин, почему отмечать хочет именно в клубе.

Мы здесь познакомились.

У неё здесь все подруги.

Она ужасно любит этот клуб, иначе бы она отсюда давно уволилась.

Она ужасно хочет не простую свадьбу, а тематическую, и какой же может быть другой наша тема, если мы оба любим лошадей?

Свежий воздух будет очень полезен для ребенка, поэтому она не хочет никакой Москвы.

А мне было уже настолько тошно обсуждать эту тему, что в какой-то момент я просто бросил: «Ладно», — и уж потом подумал о последствиях этого решения.

Об Эндж.

И о том, что, очень вероятно, она всему этому рада не будет.

Вот только сейчас ощущение, что ей уже плевать.

— Примите мои поздравления, Николай Андреевич, — Эндж выдает мне официальную улыбку и зарывается в ящик стола, — совет да любовь и все такое. Организационные моменты вашего мероприятия обсудим завтра. Сегодня у меня осталось пятнадцать минут, и Артем Валерьевич предложил мне уехать чуть пораньше.

— Я хочу обговорить не организационные свадебные вопросы, — произношу через силу, — а личные наши с тобой, обострения которых я не хочу.

Я хочу хоть в этот раз получить взрыв самостоятельно, а не через Юлу. Ей это все-таки опасно.

— Личные? — Энджи чуть изгибает бровь. — У нас нет с вами личных вопросов, Николай Андреевич.

— Анжела!

— Нет, Ник, — впервые за несколько недель нашей совместной работы она называет меня так, и говорит это сухо и раздраженно, — я повторю — нет. У нас с тобой нет личных вопросов и не будет. При моем трудоустройстве мы обговорили все условия. И я повторюсь, мои приоритеты — вот тут, — она невесомо касается пальцами своего уже начинающего обозначаться животика, — и изменять этому я не собираюсь. Так что… Организационные вопросы решим завтра, сегодня меня уже ждут.

— Тимирязев?

— Есть какая-то разница? — Энджи пожимает плечами. — Ну да, он, но это абсолютно не твое дело.

Есть два варианта — либо сейчас она виртуозно держит себя в руках, либо — все что было у нас с ней — действительно в прошлом. Эндж идет дальше. Красит губы для другого мужчины.

— Он тебя подвозит домой? — меня несет совершенно не в ту степь. — Разве это не противоречит деловой этике?

— Сегодня первое занятие в школе будущей матери, — откликается Эндж все так же без эмоций, — если я поеду обычным маршрутом, через автобус и метро, я опоздаю. Да, Артем Валерьевич предложил меня подвезти. Если у вас есть возражения, Николай Андреевич, мы можем обсудить их завтра утром с Артемом Валерьевичем.

Её твердый взгляд — то еще испытание. Будто лишнее напоминание, что эта дистанция — моя вина. Я проиграл и бросил её одну год назад. Я от неё ушел после нашей с ней единственной ночи. Я требовал от неё исключительно деловых отношений.

Я, я, я!

Все это — я!

Я, который принял решение оставить её в покое.

У меня есть тысяча возражений против Артема, но все их мне приходится сглотнуть, наблюдая только, как Эндж морщится, застегивая курточку, слишком сильно её обтягивающую, смотрится в зеркало, чтобы пройтись пальцем по контуру губ, поправляя помаду.

— Ты уверена, что он не сделает тебе больно? — отворачиваюсь к её столу, касаюсь пальцами бутона одной из роз, оставленных в вазе. Пропускаю между пальцами открытку-кругляшок с каллиграфическим «А.Т.», прикрепленную к ленточке.

— Ну, — Энджи бросает на меня короткий недовольный взгляд, — он — не ты. Чемпионом ему точно не быть и рекордов не ставить. Вряд ли он идеален, таких мужчин просто нет. Но я ему действительно интересна. Это уже неплохо.

Ей сигналят с парковки административного корпуса, протяжный клаксон Тимирязева уже узнает и Энджи. Все, что мне остается — выйти следом за ней из её кабинета и пронаблюдать бессильно, как она усаживается в машину Тимирязева.

Она идет дальше. Порвала с нашим прошлым и идет!

Не думал, что это событие продерет меня настолько глубоко.

30. Энджи

Когда я выхожу из дома утром — мелко моросит дождь.

Я кошусь на часы, понимаю, что две минуты у меня есть, и задираю голову вверх, подставляя лицо мелким каплям и очищая мысли.

Мне бы… Просто подышать. Посмотреть на медленно желтеющие листья, почувствовать, как распускаются тугие петли напряжения на моей душе.

Осень…

Чем старше становлюсь — тем больше начинаю к ней тяготеть. Она кажется почему-то честнее, чем вертихвостка весна, которая не может определиться — то она закидывает снегом в мае, то устраивает пепелящую жару. И лето, так часто в последние годы даже не похожее на лето, да и зима, если честно — так часто халтурит, не досыпая снега, не додавая льда.

Осень — самая честная, самая стабильная, осень — всегда осень.

Пора замедления, подведения итогов. Время, чтобы уснуть и переродиться.

Так, все, мои две минуты кончились. Жаль, но что поделать. Пора! Троллейбус-метро-автобус — мой утренний пакет приключений ждет меня.

Сегодня открытие скачек. И уйма народу будет сыпать нам гневные и не очень отзывы. Я точно знаю — все готовы, все сотрудники на взводе, как хорошо смазанные и верно собранные винтовки. И если даже какую-то «винтовку» заклинит — что ж, я знаю, что делать. Разобрать косяк на детальки, промыть мозг, настроить на работу во что бы то ни стало.

В ход пошла система пяти нарушений — если за время турнира на одного сотрудника накопится пять жалоб — он лишается премии в следующем месяце. Те, кто не получат вообще ни одной жалобы — получают еще одну, приятную надбавочку. Все уже рассчитано — прибыль со скачек будет таковой, что мы сможем себе это позволить. А чем выше поднимется наш весьма средненький рейтинг в глазах поисковых систем — тем позитивнее будет наша дальнейшая работа.

Больше клиентов — меньше проблем. Никого не придется сокращать, возможно, Артем даже найдет нам инвестора поприличнее, чем Вяземский. И я — получу премию и куплю себе новую куртку.

Мечты, мечты…

Вот по-любому, что-нибудь пойдет не так!

Ну, разумеется! Ведь я же совершенно вычеркнула из своего уравнения все плохое, что может испортить мне настроение. Увы, это самое плохое этим оказывается недовольно.

И подсовывает оно мне… Юлю! Да-да, Юлю Воронцову, нашу сладкую медсестричку, при виде которой мне ни в коем случае нельзя деревенеть лицом.

— Приветик, — наш клубный ангелочек нагоняет меня по дороге от парковки служебного автобуса.

Эх, и почему дождь такой мелкий, слабый… Ливанул бы от души, глядишь, и не осмелилась бы эта бабочка выпорхнуть на свет божий.

Впрочем, я ожидала её появления. Даже удивительно, что Ольшанский пришел ко мне раньше.

— Доброе утро, Юлия Александровна, — тихо откликаюсь, зарываясь глубже носом в огромный шарф. Шарф сегодня утром с обострения немыслимой щедрости презентовала мне тетка. И напомнила, что старшая по дому снова напоминала про долги по вывозу мусора.

Честно говоря, там такие суммы приходили за тот мусор, что можно было подумать, что вывозили его на золотых мусоровозах, и не случалось бы с завидной регулярностью такой ерунды, вроде растаскивания собаками мусора во все стороны.

— Анжела, ты чего, — Юля теребит меня за край локоть, — я думала, мы договорились, что будем на ты, без всяких отчеств.

— Вас я не ограничиваю, — абсолютно честно замечаю я, — но мне — так удобнее. У нас ответственное мероприятие, все сотрудники должны работать на пределе, и субординация — самое эффективное средство для того, чтобы настроиться на рабочий лад.

— Ну… Ну ладно, — девушка запинается, но принимает правила игры, — хорошо. Я хотела спросить, Анжела Леонидовна, когда я могу подойти к вам, обсудить детали нашей с Николаем Андреевичем свадьбы.

Никогда, можно?

— Если это возможно — после скачек, мне не хотелось бы отвлекаться от этой задачи, она — приоритетнее.

Эта откровенность приходится Юле не по вкусу. Ну да, как же может быть что-то важнее их свадебки! Вот только они — всего лишь два «своих клиента» и снимут только ресторан, ну максимум — устроят фотосессию на лошадях. А скачки — это несколько сотен новых клиентов, которые возможно захотят выбрать Артемис в качестве места для будущего отдыха.

— Если это не терпит, можем обсудить и сейчас, — я пожимаю плечами и прикидываю, что в принципе могу потерять этот чертов час.

— О! — Юля восторженно округляет глаза. — Спасибо, а то у меня в голове полный хаос. Все эти списки гостей, украшение зала, конкурсы…

— Не ко мне, — устало отбриваю я, — прости, но вот с этим — в свадебное агентство. Мне вы скажете, сколько часов будет проходить ваше мероприятие, и выдадите перечень задач для персонала. Кто где нужен, в каком количестве. Вот это — моя ответственность.

— И ты совсем-совсем не можешь мне с этим помочь?

— Не могу, — впервые моя честность дается мне с таким удовольствием, — хотя бы потому, что совершенно в этом не разбираюсь. Я один раз в своей жизни собиралась замуж. Так мы с моим женихом вообще все переложили на свадебное агентство. Сама я только купила платье и составила список гостей с моей стороны. И никогда не хотела заниматься большим.

— М-м-м, — Юля как-то странно вздыхает, и я даже кошусь в её сторону, но так и не понимаю, что конкретно меня царапает, — а вы не поженились? Или развелись?

Детка, да ты мастер некорректных вопросов!

— Не поженились, — сухо и всеми способами намекая, что тема разговора ушла далеко от служебных тем, произношу, попутно разыскивая в кармане ключ от кабинета.

— А почему?

Мое горло резко сводит спазмом.

Потому что…

Я будто слышу снова…

Протяжный визг шин.

Оглушительный грохот сминающегося всмятку металла.

А следующее — писк кардиомонитора в больнице, когда я выйду из комы.

Одна, совсем одна!

— Боже, Анжела, прости меня пожалуйста, — Юля хватает меня за руку, и приходя в себя, я понимаю — поддавшись этому нечаянному видению прошлого, я умудрилась прокусить губу до крови. И на обеих щеках — мокрые дорожки.

— Боже, какая же я дура, — сокрушается медсестра, а я — абсолютно не меняясь в лице, стираю с лица лишнюю влагу, — прости, это было ужасно нетактично. Сама не знаю, что меня за язык дернуло.

— Ничего, — я произношу это на выдохе, — идемте, Юлия Александровна. Обсудим те детали вашей свадьбы, что касаются меня как администратора этого клуба. Вопросы у меня есть.

— Знаешь, я, пожалуй, позже зайду, — Юля бестолково мнется на месте, — я как-то растеряла все свои мысли, да и тебе… Кажется, испортила весь настрой. Можно я забегу после обеда?

После обеда будет самая жара, непременно. И я в любом другом случае бы настояла. Я в первую очередь специалист, а уж во вторую — все остальное. Но сейчас…

— Да, пожалуй, можно. После первого заезда, хорошо?

— Отлично! — Юля виновато улыбается. — И прости меня еще раз. Понесло меня что-то.

— Это неважно, — бесцветно роняю я и не без облегчения наблюдаю спину невесты Ольшанского. Ныряю в свой кабинет, прижимаюсь к двери спиной, жмурюсь, замыкаясь в темноте, опускаюсь на корточки.

Опять, в десятитысячный, наверное, раз, впиваюсь пальцами в свой живот.

Это — не повторится, мой маленький. Тебя — я не потеряю. Ни за что на свете!

Дура-дура-дура. Из раза в раз одно и то же. Одни и те же клятвы, ошибки, и сама я — как заклинившая пластинка.

Еще минут десять сижу таким вот образом, даже не включая света, в полумраке пасмурного утра. Только потом силой заставляю себя встать, сосредоточиться, шагнуть к рабочему столу, чтобы…

Тут же остановиться.

На спинке моего рабочего стула висит куртка. Новая. Серая, строгая, качество очевидно даже на расстоянии. Теплая такая, матерая, кажется — даже с меховой подкладкой и явно «для беременных». К подкладке капюшона приколоты бутон белой розы и давно знакомый мне картонный кругляшок с инициалами «А.Т.».

На обороте надпись «Не мерзни…»

Это еще что такое?!

Я приподнимаю куртку над стулом в воздух, пытаясь найти под ней тонкие проводки, ведущие к детонатору. Ну, вдруг какому-нибудь террористу захотелось меня подорвать, и он подобрал для своего теракта такую экстравагантную упаковку?

Нет, ни проводов, ни детонатора, ни табло с красными циферками, что там еще обычно у бомб бывает? Мои познания в этом вопросе крайне скудны и те — родом из каких-то полицейских боевиков, которые я смотрела в той странной молодости, когда собиралась замуж. Там в каждом варианте фильма резали красный провод и почему-то никто не додумывался сменить проводам оболочку и распайку.

Про распайку ворчал Дима, раньше. Демонстрировал свой интеллект и инженерное образование.

Подозрительность затихает, и сквозь нее как сквозь почти стаявший снег радостно ломится моя внутренняя девочка-девочка.

Надеть! Сейчас же! Померять!

В прошлой жизни я была немножко шопоголик. Поэтому у меня в запасе дома лежит четырнадцать пар разноцветных туфель, которые я, наверное, распродам, потому что вряд ли они мне ещё пригодятся.

Куртка обволакивает меня сладковатым ароматом новой, абсолютно не ношенной вещи. А еще она — восхитительно теплая, с нежнейшей подкладкой. С уютным капюшончиком, в котором себя чувствуешь отгородившейся от этого дурацкого шумного мира.

Боже, пусть она будет мала! Ну пожалуйста! Пусть не сойдется застежка. Тогда я верну её Тимирязеву без этих внутренних судорог «хочу-но-слишком-гордая».

Увы. Весь этот мир сговорился против меня. Куртка оказывается достаточно просторной, что мне точно должно её хватить на время осенне-зимних месяцев беременности.

Дьявол!

Ох, какая жалость, что я — не Кристина. Не девочка, привыкшая к вниманию мужчин настолько, что такой подарок она вернула бы сморщив нос, просто потому что она принимает только бриллиантами или машинами.

Нет.

Я же напротив снимаю куртку и смотрю на неё, чувствуя натиск тысячи конских сил моего внутреннего сопротивления.

Господи, Тимирязев — это что-то с чем-то!

Сначала эта история со стейками, после того как я позорно хлопнулась в обморок от падения гемоглобина. И я ведь так ни разу и не нашлась с тем, чтобы сказать ему спасибо. Он же тактично делал вид, что все нормально, пару раз справлялся — пришлись ли мне цветы по вкусу, но и только.

И вот теперь…

Куртка.

Не конфеты, не билеты на концерт, не модный шелковый шарфик, который наверняка бы оценила любая девочка из той толпы, что регулярно стреляет в его стороны глазами.

Куртка, мать его!

Что у него в голове? Миелофон?

Насколько наблюдательным мужиком нужно вообще быть, чтобы замечать такие вещи?

Боже, я понимаю девочек, что крутятся вокруг него.

Если он так телепатировал их потребности, когда фокусировался на той или иной жертве — да, от этого мага на полставки не захочется так просто отказываться.

И вот что мне делать?

Я не могу это принять! Просто потому что есть этикет, и на подарок нужно ответить чем-то равноценным. А я могу себе представить, сколько стоит эта куртка, и увы, при моем едва-едва сходящемся бюджете — ничего равноценного я подарить Артему не могу.

С другой стороны… Мое здоровье — требует внимания. Я просто не имею права относиться к нему халатно. И…

Нет.

Все-таки нет!

Тяжела доля независимой женщины!

Я стаскиваю с себя куртку, прощаюсь с ней как с частью тела, с которой возмутительно быстро срослась.

Эх!

Не надо было мерять, нужно было сразу вызвать курьера и попросить вернуть куртку Артему Валерьевичу. Нет ведь — пыталась лечить душевный раздрай, вызванный ураганом «Юлия», дурацкой примеркой.

Хотя ладно, скажем честно — этот подарок не дал мне снова рухнуть в пропасть страхов и боли от слишком неприятных воспоминаний.

Жаль только, его принять — я просто не могу.

Я должна сама обеспечивать себя и своего ребенка!

Хотя следует подумать над тем, что пока что я справляюсь не очень. Впереди куча трат. И я понятия не имею, как их осуществлять.

Ладно. Проблемы решаются по ходу их поступления!

Где искать Артема утром перед скачками? О, да где угодно!

Он может быть в конюшне, проверять состояние коня и его готовность к забегу.

Он может обсуждать какие-то моменты тактики и стратегии со своим тренером, живущим тут, при клубе.

Он может приглядываться к соперникам или охмурять своего личного спонсора или потенциального инвестора в баре нашего ресторана.

Он может, в конце концов, проезжать своего красавчика по одной из клубных несложных троп, чтобы разогреть, но не измотать.

Может быть что угодно!

Судя по тому, что куртка оставлена у меня аж перед рабочим днем — кто-то сегодня встал рано.

Я решаю не носиться в хвост ужаленным бобиком по всему клубу и просто набираю его номер.

Ответит — значит, может ответить. Самый лучший тест на доступность!

— Доброе утро, госпожа главнокомандующая, — Артем отвечает с четвертого звонка, — было ли оно добрым для тебя так же, как и для меня?

Ох уж эти намеки!

Нельзя ведь напрямую спросить, понравился ли мне его подарок, да?

— Начиналось утро неважно, но недавно просветлело, — улыбаюсь я с теплом.

— Боже, боже, Снегурочка моя, неужели я слышу звон капели с твоей стороны? — Артем с той стороны трубки смеется, обвоаокивая меня теплом ответным.

— Может быть, — я вздыхаю и прикрываю глаза, — знаешь, я хочу с тобой обсудить кое-что.

— Сразу скажу, если ты не придешь на заезд — прощения тебе не будет, — голос Артема становится действительно суровым и не терпящим пререканий, — я оставил тебе билет на столе, буду специально смотреть, пришла ты или нет. И если не придешь… Надеюсь, ты умеешь быстро бегать, Снегурочка!

— Я… Я приду, — ох, черт, Энджи, это еще что за взволнованные оправдания? Сама в шоке. Совсем он меня из колеи выбил этой курткой.

— Вот и правильно! Не буди во мне зверя, — хмыкает Тимирязев, а потом вдруг рявкает во весь голос, — ты куда его без стремян повел, олень? Ты конюх или дворник? Вот я и вижу, что дворник! Уже почти, вот-вот…

— Эм-м-м…

— Извини, я категорически занят сейчас, Снегурочка! — Артем говорит это слегка виновато. — Увидимся после забега. И надень что-нибудь теплое, на трибунах будет ветрено. Плохо оденешься — депремирую.

— За что? — возмущенно выдыхаю.

— За саботаж клубной деятельности, — блестяще выкручивается этот мерзавец, — мы ведь без тебя как без рук. И не переживем, если ты уйдешь на больничный. Все, пока, до заезда!

Вот ведь!

И слова мне сказать не дал!

Вот и как ему возвращать эту дурацкую куртку, после того как я её надену и «закусаю»?

А как не надеть, после такого вот шантажа?

Свинья он все-таки. Редкостная!

А я почему-то улыбаюсь.

31. Энджи

На трибунах действительно ветрено. Настолько, что я даже повыше поднимаю воротник. Час назад про то, что поднимется такой ветродуй, сказать лично я не могла. Определенно у Артема в команде — хороший синоптик. Надеюсь, это поможет ему победить.

С поля раздается резкий свист — и я невольно замираю на ступеньках — приветствуя меня, всадник в ярко-синем шлеме с белой цифрой «двадцать четыре» поднимает коня на дыбы. Мог бы и не выпендриваться! Я все равно узнаю Амиго и в фас, и в профиль, и даже со стороны хвоста.

Вот чего я, дура, шла в институт управления? Шла б ветеринары лошадиные! Никаких тебе людей, одни умные лошади!

Я ободряюще хлопаю и продолжаю движение — до старта скачек осталось три минуты, а я еще не заняла свое место. Артем улыбается — его белоснежный голливудский оскал хорошо виден и узнается даже на расстоянии, — позволяя коню расслабиться.

Он видит меня. И я пришла в подаренной им куртке. Я согласилась на участие в игре, что он мне предлагает. Интересно, мне кажется или нет, что из этого может выйти?

«Русский аргамак» не мелочился с привлечением внимания к этим скачкам. На трибунах — не протолкнуться, на поле — пляшут уже десяток прекраснейших, подтянутых, таких идеальных в своей форме ахалтекинцев и я немного сочувствую их одетым в тонкие футболки с длинным рукавом всадникам. Впрочем, уже через пять минут им будет не до того, чтобы отвлекаться на ветер. К финишной линии после пяти кругов все придут мокрые!

— Это мое место, — к моему удивлению, кресло в первом ряду, билет на которое мне оставил Артем, оказывается занято.

Изящная блондиночка с весьма стервозной, почти ядовитой красотой переводит на меня взгляд.

— Вы ошибаетесь, — цедит она высокомерно, — это вип-место для девушки хозяина клуба. Он всегда оставляет его для меня.

— Да что вы? — я приподнимаю брови, в уме красным маркером выделяя слова «девушка хозяина клуба», — в этот раз он прислал билет мне. И вам тоже? Покажите, будьте так любезны. А лучше, давайте я позвоню Артему — и мы на громкой связи справимся, как нам решать этот удивительный конфликт.

Моя собеседница испепеляет меня убийственным прищуром, но вместо того, чтобы показать мне билет, или согласиться на звонок поставившему её в такое нехорошее положение кавалеру, встает, брезливо кривя губы и подбирая полы длинного пальто из кашемира.

— Не очень-то и хотелось сидеть рядом с быдлом, — шипит она негромко, но слышат её ближайшие три ряда, вопреки шуму ветра и общему гомону.

В общем-то я так и думала, что билета у неё нет.

— Боже, ну ты даешь, — с соседнего места на меня во все глаза таращится Алена, рыженькая администраторша нашего ресторана, — я бы против этой чики пискнуть бы не посмела.

— Знаешь, в моей жизни уже была похожая подружка, которой я смотрела в рот, — пожимаю плечами, опускаясь в кресло, — после того, как она меня подставила по работе — у меня иммунитет ко всем аналогичным гадюкам. Я буквально на дух не перевариваю всю их породу.

Увы, наличие у Тимирязева бывшей не являлось для меня никаким секретом. С учетом количества его поклонниц — удивительно, что к этому креслу не выстроилась целая очередь из одних только сотрудниц.

Но эта девочка…

Я успела оценить и небрежный, незаметный, а значит — ужасно дорогой мейк, и натуральную гриву светло-пшеничных волос, да и высокомерие с которым она себя вела…

Так ведут себя «кристины» — подобные моей бывшей подружке дочки влиятельных пап. Дорогие, уверенные в том, что мне и прочим «обычным» они дадут сто очков тысяч форы. И все что мы должны — приносить молоко для ванны богини и усыпать её дорогу лепестками.

— Ну и хорошо, что ты от неё нас избавила! — радостным шепотом сообщает мне Алена, — у неё были на редкость мерзкие духи. Я уж думала, не выдержу все скачки. А Васька просила посмотреть на коников.

К моему удивлению — за плечом Алены и вправду находится сосредоточенная Василиса. С не по-детски серьезным выражением на личике девочка таращится на поле, и на стоящих там лошадей.

— Бог ты мой, какая встреча? — нет, все-таки у Алены Скворцовой есть секретное оружие, обеспечивающее мне заряд хорошего настроения надолго, — привет, Василиса.

— Пивет! — зеленые глазки малышки обращаются ко мне и она важно-важно кивает и тут же возвращается к созерцанию.

— Больше не бегает? — я фыркаю, любуясь девочкой. Первый раз вижу такое сосредоточение у ребенка её возраста. Обычно такие малявки умирают со скуки еще до начала официального мероприятия.

— Куда там «не бегает», — Алена закатывает глаза, — побеги — наше хобби. Когда она начала ходить — я купила для неё детский поводок. На меня смотрели, как на садистку. Но это было единственное средство выживания.

— Ну, людей хлебом не корми, дай на кого-нибудь косо посмотреть, а твой комфорт — это основа твоей успешной жизни, — замечаю я, переводя взгляд на поле. Взгляд невольно цепляется за невысокого, темненького типа, стоящего ко мне спиной, и даже не думающего лезть в седло. Действительно, зачем торопиться подготовиться к гонке? Пусть его весь мир подождет!

На спине у этого наездника цифра сорок шесть и фамилия. Вяземский.

Фамилия, которая заставляет меня только сильнее поежиться.

Однофамилец или родственник?

Пожалуй, я буду болеть за Артема с тройным усердием!

Скачки начинаются с места в карьер. Как и всегда. Разумеется, все знают — что нельзя выкладываться в самом начале, но так же все знают, что если совсем уж слабо стартовать в начале, то ты точно не повоюешь за первое место. Даже близко не приблизишься. Здесь, как и в автогонке все могут решить считанные миллиметры вырванные у тебя по фотофинишу. Вопрос лишь в том, как найти золотое сечение скорости лошади, так, чтобы остались силы на маршбросок на финишной прямой.

И ведь это им еще повезло! Сегодня нет дождя, и это уже снижает риски и делает проходимость трасы выше.

Однофамилец Вяземского — парень в кислотно-зеленой водолазке, лицо которого я так и не смогла увидеть, хоть и сидела в первом ряду — оказывается склонным к лидерству в самом начале состязания. Его конь уверенно держится в тройке лидеров и наравне с ними взлетает над барьерами. Не гонит. Бережет силы. Артем — четвертый. Тоже бережет, я точно вижу. Тем более, что Амиго я в гонке уже видела. Он из тех кто действительно успееет вырвать свою победу на последних пятистах метрах забега.

Давай, Артем Валерьевич, я видела тебя на тренировках, ты этого нахального хлыща можешь заставить любоваться хвостом твоего Амиго!

— Тебя можно поздравить с обновкой, или это слишком личное? — наклоняясь ко мне поближе, чтобы пробиться голосом сквозь поднявшийся перед стартом гвалт трибун, спрашивает Алена.

— Можно, — неожиданно для самой себя разрешаю я. Причина приязни к этой конкретной своей коллеге на самом деле объяснима — я действительно ею восхищаюсь. Молодая девочка, между прочим — на год младше меня. И не забросила карьеру, и малышку растит, в сторону мужиков особо и не смотрит. Самодостаточная и успешная. Таких мамочек я знаю действительно мало.

И к тому же — в перепалке с этой загадочной «девушкой» Тимирязева Алена явно была на моей стороне.

— Куртка класс, — исполнительно поздравляет девушка, — когда была на пятом месяце и перестала влезать практически во всю, имевшуюся у меня одежду, тоже такую хотела. Но денег у меня тогда было шиш, без масла. Жила на стипендию, в общаге, дописывала диплом. Короче, так и осталась куртка для беременной — моей лазурной девичьей мечтой. Даже снится мне она иногда, намекая что гештальт не закрыт. Может она это конечно намекает, что я второго хочу, но не хочется как в первый раз у меня вышло. Хочется надежного папку, который не свинтит при виде двух полосок. А ты молодец, что на себе не экономишь. Тебе нужно.

— Ну куртку и я не сама купила, — честно, но шепотом признаюсь я, — это подарок.

— От мужчины? — Алена поднимает брови, — боже, да неужто такие есть? Выходи за него, срочно! Такой и шубу купит, чтобы ты не мерзла, а не потому что пять лет просила.

— Ну, там рано об этом говорить, — я чуть повожу плечами, — мне не очень понятно, что это такое, отношения или нет.

— Ну, подарки он тебе дарит, да?

— Вроде, — я морщусь, потому что Тимирязев, только-только пошедший на обгон того «однофамильца», чуть-чуть не рассчитывает поворот и ему приходится заложить небольшой крюк. Несколько ценных секунд потеряно.

— А цветы, цветы тоже?

— Регулярно.

Я ударяю себя кулаком по колену — вот как нарочно. Один из тройки лидеров начинает медленно сдыхать, это очевидно. И его место Артем занимает, но вот незнакомый мне Вяземский — не сдает и вырывается на второе место. Ну вот что, ему так сложно было оказаться неумехой и пастись в хвосте?

— Ну и билет на свои скачки подогнал, на место, которое раньше отдавал своей постоянной девушке, да?

И тон у Алены такой, слегка ехидный, и сама ситуация такая… Я даже отрываюсь на краткий миг от скачки, чтобы глянуть на свою собеседницу взглядом пойманной с поличным кошки.

— Все так очевидно?

— Ну, — она улыбаясь пожимает плечами, — все уже не первую неделю наблюдают за тобой и Артемом Валерьевичем. Кое-кто даже ставки делает.

— Я надеюсь, они там все проиграют, — ворчу я, переплетая пальцы на коленях.

— Кто-то уже проиграл, — Алена находит чем меня порадовать, — Артем Валерьевич с тобой делает то, что от него прежде никто не видел. Он ухаживает. Как я поняла — обычно это был быстрый пикап, съем девочки на одну ночь, с последующим приземлением последней об жестокую реальность.

— А эта, которая ушла…

— Ой не спрашивай, — моя собеседница покачивает головой, — я слышала что-то вроде того, что регулярная любовница у него время от времени все-таки появлялась. Но как появлялась, так и исчезала.

Я вскакиваю на ноги, отпечатывая в уме полученную информацию. Потом обдумаю это все. А сейчас…

Как я и думала — самая эпическая битва разгорелась на последних пятиста метрах третьего круга. Когда Артем, верно рассчитав силы, бросил Амиго в карьер ринулся к финишу.

Шедший первым жокей тоже оказался не пальцем деланный, и тоже хорошо знал свою лошадь, поэтому прибавил скорости. А вот третий участник тройки… Тот самый!

В какой-то момент все трое летели почти на одной прямой. В рядочек. Вяземский, Тимирязев, тот третий…

Мне кажется — мое сердце готово было выскочить из груди и самой пуститься вскачь вслед за Амиго.

Задыхаясь пылью вместе с ними. Захлебываясь соленой пеной. Сбивая ноги в кровь там, где отпечатывались подковы прекраснейших коней средней России.

— Нет!

Мой кулак отчаянно впечатался в бортик, с размаху, сбивая костяшки до крови. Даже слезы из глаз брызнули — черт бы побрал эти гормоны.

На последних метрах, даже более того, на последнем шаге, Амиго неровно дернулся в сторону и толкнул плечом идущего рядом третьего участника гонки. Заметила не только я — многие на трибунах, приникшие к биноклям, и вытаращившие глаза без них, знатоки конного спорта и просто его любителю, заахали, зная, чем это может кончиться.

Скачка не прощает ошибок. Одно неверное движение и дом твой — канава, а твоей лошади предстоит долгое время провести в лубке, из-за вывиха или перелома ноги.

К счастью — в этом инциденте никто не пострадал. Оба жокея быстро среагировали, шарахнулись друг от друга, но…

Это стоило им той доли секунды, что отделяла их от победы.

Победил Вяземский. Да, это не был тот Вяземский, которого я всей душой терпеть не могла, но… Фамилия имела значение.

Черт, ну как же так, Артем?!

32. Энджи

Такое ощущение, что это я проиграла. А после — обиделась на весь мир, и яростно отбивая доски ступеней каблуками, свалила с трибун, не дожидаясь официального награждения.

Тем более, там еще сейчас будут тянуть резину, смотреть по фотофинишу, подписывать наградную грамоту, искать, куда в суете перед скачкой запихнули медали, устанавливать пьедестал…

Есть время вернуться, хоть я и не собираюсь возвращаться.

Артема нет на поле. Ушел вслед за Амиго? Он настолько разочарован?

Сама не знаю, зачем я иду к нему.

Быть может, я ошибаюсь? Воспринимаю за знаки внимания то, что ими не является. Может, он это… Начальник хороший.

Слушаю свои мысли, немного хочу закрыть лицо ладонью.

Ага! И премию он мне выдал курткой.

Нет, тут что-то другое. Непонятно что.

И все же, ноги сами несут меня в конюшню Амиго. Даже если все это — не совсем то, что мне кажется, Артем лично пригласил меня на скачки. И я могу проявить сочувствие, хотя бы как друг.

Уже у самой конюшни я натыкаюсь на чемпиона. И увидев его вблизи — начинаю ненавидеть фатум еще сильнее. Родственник. Это так очевидно — во всем, от весьма узнаваемого носа до абсолютно идентичного обесценивающего взгляда почти бесцветных рыбьих глаз.

И вот с одной стороны «сын за грехи отца не отвечает» — но как бы это еще донести до моего пострадавшего от гормонов рассудка, который от одной только фамилии уже проникся к незнакомому типу неприязнью.

А тут он еще и весьма откровенно зажимал у стеночки кудрявую инструкторшу Олесю. Девушка краснела и пыталась что-то говорить, как-то отбиваться, но особо он её не слушал, буквально настаивал, что ему прямо сейчас нужно отмечать победу в компании именно Олеси. И она, мол, не имеет права ему отказывать.

Яблочко от яблони, чтоб всей этой роще на корню сгнить!

— Извините, — я кашлянула, натягивая на лицо самое официальное из всех своих выражений лица. Вяземский-младший обернулся, демонстрируя недовольство всем своим существом.

— Чего надо? — враждебно поинтресовался парень. По возрасту — скорей мужчина. По выражению лица — мальчишка. Сопляк. Это был такой мощный контраст, что я чудом не передернулась.

— Мне сказали, что уже все готово к официальному награждению. Велели срочно найти чемпиона, — вру я невозмутимо. Готовность была так себе, серединка на половинку, но кто его знает, кто мне что сказал. Я человек подневольный. Мне сказали, я передала.

Да, да, Анж, вот это ты на своих похоронах и расскажешь.

Слово «чемпион» приходится моему оппоненту по вкусу. Он даже повторяет его с видимым удовольствием. Потом снисходительно и благосклонно кивает и неторопливой походкой, в своем духе «весь мир подождет» двигается в сторону ипподрома.

— Спасибо, Анжела Леонидовна, — Олеся шепчет это тихо-тихо, когда Вяземский удаляется на приличное расстояние, — я уже не знала, как от него бежать. Только он ведь вернется.

— Я думаю, ты можешь проездить Масаго по лесу, — я пожимаю плечами, — сомневаюсь, что наш чемпион будет искать тебя по всему клубу. Скорей всего, не найдет и забудет.

Или что вероятнее — возьмется за подкаты к кому-нибудь еще. Надеюсь, так прессовать хороших в общем-то девчонок он больше не будет.

— Спасибо, — еще раз произносит Олеся и почти бегом направляется в сторону четвертой конюшни, где её и ожидает капризный жеребец Масаго, демонстрирующий отличные результаты по всем дисциплинам конного троеборья.

Артем находится в конюшне. И, к моему удивлению — он самолично, своими руками, чистит шкурку Амиго от выступившей на нем соли. И никого-то рядом с ним нет, видимо, все конюхи изгнаны прочь под страхом смертной казни, чтобы никто не мешал барину заниматься ручным трудом.

Я покашливаю, останавливаясь в дверях денника, на достаточном расстоянии от лошади.

— А, это ты, Снегурочка, — Артем оборачивается и, увидев меня — возвращается к своему занятию. Пытается казаться беззаботным, но я каким-то неведомым чутьем ощущаю в его голосе напряжение.

— Я уж думал, что ты разочарованная ищешь себе другого рыцаря.

— Артем Валерьевич, — с трудом подавляю в себе желание топнуть ногой, — я настолько плохой специалист, что вы не придумали ничего лучше, чем решить, что высшая цель моей жизни — найти мужика, на чью шею я могла бы повеситься?

Мой вопрос оказывается без ответа неожиданно долго.

Артем молчит, работает руками, и под тонкой тканью влажной от пота футболки перекатываются мышцы. И я на них смотрю.

Ой!

— Нет, — наконец откликается Тимирязев, — не похоже. Сколько я смотрю на тебя — вижу только желание держать свою жизнь под контролем. Мужчины тебе будто и не нужны.

Это неожиданно вдумчивый анализ от расхлебая Артема Тимирязева, каким я его помнила чуть ли не с первого своего рабочего дня тут. Того, кого он для меня показывает.

— Мне так комфортнее.

— Нет, — Тимирязев произносит это слово еще раз, негромко, но как-то так, будто отрубает для меня возможность возражений, — тебе так некомфортно. Ты бы с удовольствием позволила себе быть слабой, если бы тебе хоть кто-то дал такую возможность. Готов поспорить, ты если и плачешь — то только закрывшись на ключ в комнате с выключенным светом и задернутыми шторами. Чтоб никто не видел.

— Слабость плохо сочетается с карьерным ростом, — у меня аж дыхание перехватывает от того, насколько прямо и метко этот мужчина рисует мой образ.

— Как показывает моя практика, карьеристки — самые несчастные женщины из всех существующих, — насмешливо роняет Тимирязев, а затем добавляет уж совсем запредельное, — и потому — самые отвязные в постели.

Блин!

Нет, я не ханжа!

Ну, или… Только на работе! На работе вообще не думают про секс. Не положено. А этот… этот… Не будь он хозяином клуба, ух, какой красивый штраф я бы ему выписала! Хотя… Может, в этом случае я бы и не вспыхнула до корней волос? Только холодно бы изогнула бровку и поинтересовалась, куда исчез рабочий пыл и как далеко его следует искать.

Но я краснею. Сильно, густо, сплошняком.

Поэтому и прячусь от ехидных глаз Тимирязева за мордой Амиго, осторожно поглаживая его по шее. Конь ведет себя дружелюбно, косит на меня темным заинтересованным глазом из-под длинных ресниц и перебирает губами, намекая, что да, он очень рад со мной познакомиться, но неплохо бы подкрепить новое знакомство чем-нибудь вкусненьким.

— Эй, эй, братец, я её первый себе присмотрел, — добродушно фыркает Артем, выпрямляясь и хлопая жеребца ладонью по холке. И вот это неожиданно вызывает весьма яркую реакцию.

Амиго звучно фыркает, выгибает шею и клацает зубами в нескольких сантиметрах от руки Артема. Она отдергивается, да и я отскакиваю поближе к двери, испугавшись этой неожиданной выходки.

— Нет, нет, не бойся, — Тимирязев окликает меня успокаивающим тоном, — тебя он не тронет. Он бесится на меня.

— Бесится? На тебя? — удивленно повторяю я. — Но почему?

— О, все просто, — Артем пожимает плечами, прокручивая щетку для чистки коня в пальцах, — он любит выигрывать. Просто обожает. А я — слил его победу в скачках. Нарочно. За это, по его мнению, мне и нужно гореть в аду.

Чтобы осознать сказанные им слова мне требуется несколько секунд.

— Ты? Слил скачки?

— Артем.

Он не торопится отвечать, методично скребя шкуру Амиго. Жеребца это успокаивает, но не сказать что на своего наездника он смотрит хоть на капельку добрее.

— Это ведь сын Вяземского? — тихо спрашиваю я, переплетая пальцы рук за спиной. — Тот, которому ты проиграл.

— Ты очень сообразительная, — насмешливо откликается Артем, — да, Платоша Вяземский — сын нашего дорогого инвестора.

Боже, кто в здравом уме в нашем веке называет сына Платоном? Да еще при таком убийственном сочетании имени и отчества. Платон Захарович.

Господи!

— Возможного инвестора? — уточняю я по инерции, потому что, насколько мне известно, никаких прямых соглашений Вяземский не давал.

— Просто инвестора, Снегурочка, я все сказал правильно, — Артем выпрямляется, оглядывает Амиго и обходит его вокруг. Жеребец гневно шипит на него, скаля зубы, но нашего хозяина это особо не задевает.

Да, а я и не думала, что он настолько на одной волне со своим конем. Он действительно хорошо его знает, я бы в таком состоянии к привычному мне Люциусу не подошла. Впрочем, по всем параметрам, мой Люц был гораздо вреднее Амиго. Но я все равно неизменно выбирала только его.

— Значит, он согласился дать тебе деньги? Когда?

— Утром, — коротко откликается Артем, — ты его не видела на трибуне? Занял всю ложу.

— Он потребовал, чтоб ты проиграл?

А ведь только проиграть было мало. Он ведь еще и третьего соперника вывел из уравнения очень ловко. Со стороны это выглядело как технический огрех. Оказалось — грамотный расчет. Причем заходящий куда дальше ипподрома.

— Я ожидал этого требования, — спокойно откликается Тимирязев, — скажу больше, я очень надеялся его услышать.

— Надеялся?

— Да, — Артем выпрямляется и прямо смотрит на меня, — наши дела — хуже некуда, Снегурочка. Нам нужна клиентская база, а у нас вместо одной конюшни руины, то тут, то там все рассыпается. Объектам нужен ремонт, штату — обновление, клиентам — движуха. Если бы я сегодня не получил это соглашение — мне пришлось бы продать клуб. По цене еще меньшей, чем я его купил.

— Это плохо, — озвучиваю очевидное. Как хозяин клуба мне Артем очень нравится. Новый мог и не быть столь лоялен ни к моей репутации, ни к моему положению.

— Плохо — это очень мягко сказано, — Тимирязев кривит губы, — впрочем, мой батюшка оказался бы доволен. Он смертельно хочет, чтобы я разорился и приполз к нему на брюхе. Тогда «он меня научит», как делать бизнес.

— А кто у тебя отец?

Артем останавливается, смотрит на меня в упор, как-то даже слегка недоверчиво.

— Я что-то не то сказала? — чувствую себя какой-то неуклюжей.

— Нет, но… — Артем запинается и встряхивает головой, — ты правда не знаешь? И даже справки не навела, на кого работаешь?

— Ну, я… — честно отвечать как-то не хочется. Потому что я — да, не навела. С головой ушла в работу и как Шерлок Холмс избегала любой лишней информации, способной меня отвлечь.

— Потрясающе, — Артем фыркает и быстрым шагом выходит из денника Амиго, увлекая меня за собой, — вот что с тобой делать? Ты даже флюиды больших денег и связей напрочь игноришь. А должна бы уже есть у меня с руки.

Ну, если говорить про стейки — я уже почти. К моему стыду — так и не нашла в себе сил отказаться. Ни разу!

— Ладно, про моего папашу ты еще узнаешь, — Артем передергивает плечами, — просто для него все эти мои кони, левады, выездки, ипподромы — это песочница. Песочный замок маленького мальчика. Он уверен, я никак не наиграюсь. Он лишил меня содержания, чтобы воспитать и добиться того, чтобы я «занялся делом». Его делом, разумеется. Так, как ему видится правильнее. А я продал всю свою недвижимость, взял кредит, напряг всех друзей, которых смог, купил этот клуб. И если для того, чтобы удержать его на плаву, мне нужно уступить в дурацкой скачке — я уступлю.

Нет, я что-то слышала о конфликте Артема с отцом, кто-то даже говорил про пари, с ним заключенное. Но сейчас все оказалось гораздо серьезнее. И ради Артемиса Артем бросил на кон буквально все.

— Тебе ведь это нравится, — замечаю я, мимоходом, — скачки, верховая езда.

— Нравится, — серьезно кивает Тимирязев, — просто нравится. Строить свою жизнь своими руками мне нравится чуточку больше. Ты понимаешь?

Я еще чуть-чуть взвешиваю все лежащие передо мной факты, а потом киваю. Мне нравится эта четкая система приоритетов. С одной стороны — да, он проиграл.

С другой стороны — он получил необходимые ему средства для восстановления клуба.

Выигрыш — это, конечно, приятно, но не с него Артем Валерьевич платит мне зарплату.

— Знал, что ты поймешь.

Плавное движение в мою сторону я заметить не успеваю. Просто вдруг осознаю, что под мою куртку влезло две длинные руки. Что за?

Неожиданно — до пересыхающих губ. И сердце в моей груди начинает скакать бодрее.

Господи, какой же он высоченный! И сильный. И нас могут увидеть.

— Артем, отпусти!

Он даже и не думает меня слушать.

— Сдавайся, госпожа главнокомандующая, — нахальные светло-ореховые глаза смотрят на меня сверху вниз, — капитулируй, прямо сейчас.

— Я не могу.

— Ты можешь!

Он говорит так твердо, так убедительно, да и его лапы под моей курткой обосновались прочно. И надо бы вытурить, но если так практично…

Надо ли?

Я столько раз за свою жизнь отталкивала от себя мужчин. Язвила, срезала, отталкивала. И это не сделало меня счастливой. Ни разу. Кажется — даже наоборот. Только сильнее меня опустошало. И все-таки…

— Я противница отношений в рабочем пространстве, — почему-то сознаюсь я в этом шепотом, под скептическую улыбку собственного рассудка.

Ну конечно, как же я и не испорчу все, да?

— Ты же не предлагаешь мне тебя уволить, не так ли? — Артем придвигается ближе, и жара его тела становится больше. — Нет, моя дорогая главнокомандующая, ты мне и здесь пригодишься. Так что этот принцип тебе придется пересмотреть.

— Артем, я жду ребенка.

— Да что ты? — Тимирязев округляет глаза. — А я-то думал, что за фигней такой ты болеешь, что тебя постоянно тошнит и ходишь ты по клубу бледная, как смерть.

— Ты не умеешь делать комплименты, — я критично морщусь.

— Умею, — ладонь Артема осторожно касается моего живота, — просто если я начну их делать тебе сейчас — ты напугаешься и сбежишь.

— Я? — мой прищур становится ехидным. — Мне кажется, или ты перепутал меня с кем-то из своих нежных ранимых фей, Артем Валерьевич?

— Перепутал? — испытующе хмыкает Тимирязев. — Хочешь сказать, что ты — не пугливая девочка?

— Никогда ею не была.

— Да что ты? И что, мне верить тебе на слово?

— А ты хочешь проверить?

— Хочу.

Краткое последнее слово — как последняя точка в моем приговоре. А дальше — он совершает резкий бросок вперед, хотя у меня и так было ощущение, что мы несемся вперед со скоростью света.

Господи, что я делаю?

Целуюсь с собственным начальником?

И как же это… Неправильно…

Я ведь его не…

Какая разница? Ведь сердце чаще бьется?

Сколько можно уже болеть тем, кому я к черту не нужна?

Громкий хлопок двери конюшни заставляет здравый смысл во мне взвыть и панически дернуться от Артема. Он ловит меня за руку, не давая мне убежать окончательно.

С пару секунд мы так и смотрим друг на друга, он — с ехидной полуулыбочкой, я — тяжело дыша, и с выскакивающим из груди сердцем.

Когда с улицы снова доносится звук удара, хватка Артема на моей руке слабнет, а лицо — напротив, напрягается.

— Что за хрень? — шипит он хрипло, быстрым шагом направляясь к двери. — Кому там сильно надоело на меня работать?

Я не тороплюсь шагать за ним следом. Краду себе минуту, чтобы выровнять дыхание и смести мысли в одну кучку.

Бог ты мой, насколько же далеко все зашло.

Я ведь не собиралась.

— Ты там замерзла, Снегурочка? Тебя отогреть? — насмешливый голос Артема заставляет меня вздрогнуть и все-таки тронуться с места. Нагнать его мне удается лишь на улице, когда он останавливается у ведра, валяющегося у стены.

Кажется, я видела это ведро рядом с дверью. И оно было наполнено водой — кто-то из конюхов заблаговременно приготовил для совсем уж измученной скачкой лошади. Они, бывает, не всегда доходят до поилки.

А сейчас похоже, что кто-то крепким таким пинком отправил ведро к стене,

— Ты видел, кто это был? — спрашиваю тихо, хочу понять масштаб трагедии.

— Нет, — ровно откликается Тимирязев, — наш вуайерист ходит быстро или хорошо прячется.

Жаль. Я бы хотела понимать, кто это так ярко психует от того, что происходило в конюшне.

— Пойдем пообедаем, Снегурочка? — пальцы Артема касаются моего локтя. — Думать о чужих заскоках — совершенно бесполезно. Лучше чего-нибудь сожрать.

— Мне нужно вернуться к моей работе, — кошусь на часы и панически округляю глаза, — я и так сильно отвлеклась. А у нас еще впереди — три дня турнира, вместе с официальным закрытием.

И до того, как он успевает дать мне свой ответ — я разворачиваюсь и быстро-быстро шагаю в сторону административного корпуса.

Да, да, вы все поняли верно, я сбегаю. Как можно быстрее, чтобы поскорее спрятаться в норку и осознать, что я только что натворила.

Целоваться с начальником! Посреди рабочего дня! В публичном месте, открытом со всех сторон!

Как же это чертовски непрофессионально с моей стороны.

Что самое ужасное — было приятно…

33. Ник

— Николай Андреевич? — Валя подскакивает от резкого хлопка дверью, да и от меня — быстром вихрем влетевшего в приемную — тоже.

— Не сейчас, — рявкаю я недовольно и ныряю в свой кабинет, подальше от посторонних глаз.

Кажется, это вообще первый раз, когда я позволяю себе повысить голос в общении с подчиненными.

Нет, конечно же в кабинете мне не легчает — желание крушить все, попадающееся под руку, только усугубляется с каждым сделанным выдохом. Я все-таки не выдерживаю, запускаю в стену подставку для бумаг и пытаюсь продышаться, наблюдая за тем, как они осыпаются на пол.

Замечаю себя в зеркале у двери, любуюсь на всклокоченные волосы, на красные пятна бешенства на лице, на расплывающееся ниже колена серое пятно — меня зацепило водой из отправленного в долгое путешествие до стены ведра.

Дьявол!

Вот в таком вот виде я пронесся по территории клуба? Неудивительно, что с моего пути люди шарахались.

Достаю из шкафа запасной костюм. Переодеваюсь, пытаясь найти ответ на вопрос — какой черт меня дернул пойти искать Тимирязева после скачек? Зачем, если я четко видел, что Эндж пошла за ним следом.

Что я хотел сделать? Предотвратить неизбежное? Ведь шансов на это особо не было. Так и вышло — я не успел!

Но как он вообще посмел?!

Воздух в моей груди кипит и булькает, обжигая легкие изнутри бессильным бешенством. Картинка увиденного будто отпечаталась на моей сетчатке, не желая с неё сходить.

И мозг уже успел накрутить, добавляя казавшемуся невинным поцелую не только откровенности, но и порывов уводящих гораздо дальше…

Я точно помню, что парочка в конюшне не пыталась посрывать друг с друга одежду, но почему-то так ярко это представляю — что хочется подохнуть.

Энджи — такая стойкая, такая неприступная в работе, в мужских руках — оказывается такой хрупкой, еще более беззащитной с учетом её положения.

И Тимирязев…

Если опускать все нецензурные эпитеты, что из меня рвутся в его адрес старого друга — сказать мне будет просто нечего.

Прибить бы его… Дать один раз по морде, подкрепив все просьбы не соваться к Эндж, вещественными доводами — этого требует бущующий в моей крови берсерк.

Нельзя. Нельзя!

Такое ощущение, что это я — тот конь, что до крови закусил удила и несется вперед.

Жизнь Энджи принадлежит только ей. И я… не имею права…

Это не помогает.

Это никогда не помогало, но хотя бы хоть как-то настраивало меня на лад реальности. Сегодня — нет. Вообще никак. И желание выйти из кабинета, дойти до конюшни и дать Тимирязеву в морду не отпускает меня и на десятой минуте моих беззвучных метаний, с попытками залезть на стену.

А тут еще пишит селектор.

— Юлия Александровна пришла, — докладывает Валентина исполнительным тоном, явно впечатленная моим настроением.

Черт!

Я поднимаю с пола подставку, торопливо сгребаю бумаги в охапку, заметая следы своего бешенства.

И хоть Юла и не имеет повода что-то подозревать, она все равно останавливается на пороге моего кабинета и пристально на меня таращится.

— Что-то случилось?

— Нет, с чего ты взяла? — я произношу ровно, поднимая глаза.

Задерживаю взгляд на невесте и понимаю, что делаю это через силу. Да что такое-то!

Я ведь был к ней привязан, мы несколько месяцев просто общались, перед атем как что-то начать. И она красивая, милая, и это платье-толстовка с пингвином, очень её украшают, хоть и нахорошо скрадывают очертания фигуры. Можно было и на пару размеров меньше купить наверное.

— Ты так смотришь на меня… Я что так сильно поправилась? — Юля замечает моей внимание и болезненно ежится, обнимая себя руками и сутулясь, — конечно да, скоро стану совсем коровой…

Её комплексы растут не по дням, а по часам. Последнюю неделю она вообще меня к себе не подпускает. И если близость отменилась хотя бы по наставлению врача, то прикосновений Юла избегает именно потому что ужасно стесняется изменений в собственном теле. Вполне естественных изменений!

— Прекрати, — поднимаюсь со стула, подходя к невесте, — я и не вижу, где ты там поправилась.

— Правда?

— Правда, — и я на самом деле не вру сейчас. Кто-то выдувает из мухи слона. Ну или я недостаточно внимателен.

Юла порывисто прижимается ко мне, прячась в объятиях, а я — смотрю за её плечо и пытаюсь вычистить из головы все лишнее.

Во рту солоновато — вкус держится с того самого момента, когда я ошалело и не дыша смотрел, как мой старый друг целует Энджи, мою Энджи и с каким пылом она ему отвечает.

Или пыл мне померещился?

У меня нет ответа!

— Ты зашла просто так? — спрашиваю, ощущая как во рту только сильнее пересыхает, — как визит ко врачу? Все нормально?

Я ощущаю как Юла костенеет, напрягаясь только сильнее. Потом она шумно выдыхает и выскальзывает из моей хватки, отходя к окну.

— Улучшения есть, — все-таки озвучивает она, — но легкий тонус у меня еще есть. И врач говорит, что воды маловато. Это не очень хорошо, но никак не корректируется. Мне надо лучше соблюдать режим, больше пить и добавить физическую активность.

— Что ж, надо — значит надо, — я киваю. Юла оборачивается ко мне, смотрит на меня выжидающе будто я должен задать еще какой-то вопрос, но о том, какой именно — я так и не догадываюсь.

— Ладно, у тебя наверное полно работы, — Юля наконец кивает, — тем более через час должна подъехать та женщина из свадебного агентства, а я еще ничего толком не придумала.

— Не перенапрягайся, дорогая, — рекомендую и морщусь — мои слова звучат куда формальнее чем я ожидал. Юла не замечает, на мое счастье.

Все это правильно. Я женюсь на девушке, которая ждет от меня ребенка. Создаю семью, как хотел уже очень-очень давно. Почему же тогда для каждого нового шага требуется все больше и больше усилий?

34. Энджи

— Доброе утро, Анжела Леонидовна.

Я киваю охраннику уже на автомате. Они уже привыкли к тому что я приезжаю за двадцать минут до начала рабочего дня. К этому моменту они кажется уже даже пуговицы на форменных куртках успевают натереть.

— Ну что сегодня тише? — спрашиваю, приостанавливаясь на выходе с проходной.

— Надолго ли, — фыркает Иван Сергеевич, и он на самом деле прав.

Турнир отгремел, гости разъехались, и вроде как технически настало время выдохнуть, но… не так уж много его. Завтра — пятница, и на фоне прошедших скачек с хорошим освещением в соцсетях, оказалось рекордно много для этого года бронирований на выходные. Будто и не осень вовсе.

По территории клуба я иду своими сложными непредсказуемыми траекториями. Просто для того, чтобы разогнать сбившиеся в кучки компании подуставших к концу недели сотрудников.

Да — я понимаю, что хочется расслабиться.

Да, я понимаю, что клиентов в четверг маловато, но сегодня приезжает группа из какой-то элитной школы, а клуб после турнира еще не до конца привели в порядок. И выглядит он так, будто подвергся набегу диких половцев.

Мой обход приходится прервать на середине — в моем кармане просыпается Вивальди. Ну, не живой конечно, всего лишь тот, которого я на мелодию звонка поставила.

В последнее время я откровенно шизанулась на классической музыке. Сама раньше только глаза закатывала на такую шизу, а сейчас…

А вдруг поможет?

Ну ведь куча же исследований есть, что классическая музыка влияет на течение беременности и благотворно сказывается на развитии ребенка в утробе.

Как итог — вместо звонка у меня теперь Вивальди, а под вечернюю подборку Чайковского Риччи вчера очень музыкально подвывал, ужасно умилив мою тетку.

Эх, вот даже отвечать на такой звонок грешно — слушала бы и слушала. Но звонок от хозяина клуба, который ко всему прочему еще и интересный мужчина, игнорировать нехорошо. Поэтому я беру трубку.

— Ты уже это видела? — весело интересуется Артем забив на здрасьте и досвидания.

— У нас кто-то умер на территории клуба? — с опаской уточняю я, потерпев поражение в расшифровке слова «это».

— Сплюнь, Снегурочка, не дай-то бог, — Тимирязев кажется даже по дереву стучит, на всякий случай, — нет. Я вообще-то про хорошее.

— А про что именно? — не люблю быть настолько неосведомленной, но что-то сегодня со мной случился феерический.

— Ах, ты еще не в курсе, — ликованию Артема нет предела, — тогда давай сейчас же ко мне. Сам тебе все покажу.

Ой что-то последнее предложение прозвучало как-то многозначительно!

Я ужасно невезучий человек. Вот просто по жизни.

Иначе как объяснить то, что по пути к Артему я налетаю на Ольшанского?

Обычно в это время он по уши в делах, но сейчас вот припичило ему и рекламщице обсуждать свои проблемы прямо посреди коридора, который мне просто необходимо пройти.

— Доброе утро, Николай Андреевич, Марина Анатольевна… — я боком проскальзываю мимо перегородившей проход парочки. Слушаю брошенное вскользь приветствие рекламщицы, а потом…

— Думаю, оставшиеся вопросы мы можем обсудить позже…

Черт…

Он же не собирается…

Собирается.

Я слышу за спиной быстрые шаги, и воспротивиться тому чтобы меня догнали я могу только одним способом — перейти с простого широкого шага на торопливый бег. И это глупо, я так делать не буду, даже заради того что я сейчас не хочу разговаривать с Ольшанским.

— Анжела, — мужские пальцы ловят меня за локоть. Спасибо хоть успела свернуть за угол и любопытной Марине с длинным языком не достанется истории о том, что почти женатый директор клуба хватает за руки менеджера по персоналу. Уж я-то знаю, что нет границ умениям досужих сплетников, сделать из ничего сенсацию.

— Я тороплюсь, — почему-то при общении с Ольшанским на меня вечно наваливается немыслимая усталость. Даже если я просто читаю отчет.

Возможно, я наконец-то устала ждать от него чего-то хорошего? Хорошо бы!

Так замучилась начинать утро с аутотренинга «мне плевать на Ольшанского и на невесту его тоже плевать». После тысячного повторения обычно получается быть готовой к труду и обороне.

— Ты меня избегаешь, — его тон звучит неожиданно обвиняюще. И это на самом деле странно, потому что мне кажется — он хотел сказать мне что-то другое. Но сказал это.

— Я посещаю летучки, Николай Андреевич. Выполняю свои задачи. Отчитываюсь ежедневно в письменной форме, еженедельно — в устной. Строго соблюдаю регламент. Вы хотите чего-то еще?

— Хочу, — медленно проговаривает Ник, будто стискивая меня в тисках своим пристальным спокойным взглядом, — хочу, чтобы ты сосредоточилась на своей работе, ради которой я тебя и нанял.

— Хотите сказать, я плохо её выполняю? — а вот это уже оплеуха. Потому что я и так выкладываюсь на все сто двадцать процентов. Еще чуть-чуть и я буду оставаться тут ночевать.

— Ты отвлекаешься!

— То есть?! — моему возмущению нет предела, — мы только что провели большое мероприятие, уже ведется подготовка к следующему заезду. В чем это я отвлекаюсь?

— Мне озвучить это вслух? — Ник приподнимает брови, переходя на раздраженный шепот — или мы оба припомним как сказываются на работе твои личные увлечения?

В первую секунду, мои ладони просто раскаляются от желания хлестнуть его по лицу. Я буквально скручиваю в себе этот порыв, заталкивая его поглубже.

Что ж, судя по всему, увидевший меня и Артема вместе уже распустил язык. И слухи дошли до Ольшанского.

И вот что тебе надо, Ник?

Ну уж точно не я, ведь будь это так, вряд ли ты б с такой скоростью свинтил после признания в любви. Вряд ли бы так старательно его игнорировал, будто и вовсе вытерев из памяти.

— Вы можете оформить свои претензии письменно в более конкретной форме, — я произношу это, глядя мимо его лица. Просто потому что это невыносимо — смотреть в его глаза, и помнить его совершенно другим, — только прошу вас, Николай Андреевич, сверьтесь с трудовым законодательством и уставом клуба. Личная жизнь сотрудников не подлежит вашему вмешательству. А сейчас извините, но меня ждет наш с вами общий работодатель.

— Не сомневаюсь, что очень ждет, — хрипло шипит Ник, и свой локоть из его пальцев мне приходится буквально выдирать. Но после этого он разворачивается и уходит, больше ни сказав ни слова.

Что за чертовщина с ним происходит?

Весь свой путь по лестнице на второй этаж я проделываю, с четким осознанием, что я ни черта не понимаю.

Ладно, я могу понять, что принимая меня на работу, он выставил мне условие — даже не пытаться повторить то, что я тогда вытворяла с Викой.

Берег беременную невесту, которая вряд ли бы оценила кучу мелких диверсий.

Но какого черта он себе позволяет сейчас?

Даже новый кавалер его бывшей жены отработала под его начальством полтора года, и они общались абсолютно нейтрально. Или мне только так казалось?

— Я уж думал тебя идти с собаками искать.

Стоит зайти в кабинет Артема и мне становится немножечко спокойнее. Определенно, я понимаю, что находят в этом молодом нахале его воздыхательницы. Аурой его харизмы начало зацеплять уже и меня.

— Вы что-то хотели мне показать, Артем Валерьевич?

«Вы» — в рабочее время — это привычка. Даже с теми, с кем я перешла на «ты». Но с Артемом — это еще и часть развлечения, почему-то поднимающая мне настроение.

— О да, — Тимирязев выдает мне похабнейшую из всех своих улыбок, — давно хочу, да только ты все ерепенишься и не поддаешься моим чарам.

— Чему-чему? — иронично интересуюсь, подходя ближе к его рабочему столу, — а вы точно правильно читали инструкцию по их включению?

— До тебя никто не жаловался, — ворчит Тимирязев недовольно и машет мне ладонью, — иди сюда. Буду показывать.

Честно говоря, после Вяземского с его весьма мерзким подкатом, мне сложно избавиться от неприятного холодка при любой двусмысленной шутке, но…

Но во-первых, это Тимирязев. Он просто любит шуточки ниже пояса, и мне еще достались весьма приличные. Характер у него другой, домогаться до меня он не будет. А во-вторых, все что между нами происходит — развивается медленно, и не без моего не озвученного одобрения.

И Ник прав — я действительно отвлекаюсь на Артема, вот только отвлекаюсь-то я не от работы. Отвлекаюсь от самого Ника, от его надвигающейся свадьбы, от того, что просто бессильна вырвать из своего сердца в такие краткие сроки.

Три года безответно сохнуть по мужчине и надеяться, что он меня заметит.

За пару недель это не переживешь, как бы не хотелось.

— Ну и? — я огибаю стол Артема, становясь рядом с его креслом. Любуюсь роскошным жеребцом вставшим на дыбы на его рабочем столе.

— Та-дам, — Артем тянется к мышке и щелкает по одному из цветных ярлычков, разворачивая нужное приложение. Браузер. Со вбитым в строку поисковика названием нашего клуба. И все как обычно, геолокация, график работы, рейтинг…

— О боже…

— Да! У нас полторы сотни положительных отзывов за сутки прилетело. И четыре и три десятых звезды вместо три и четыре — это прекрасная перемена мест для рейтинга, ты ведь не будешь спорить?

— Не буду, — улыбка у меня выходит по-настоящему радостной. Нет, я конечно ожидала, что рейтинг чуть поднимется, но почти на балл… Это значит — целая куча народу влупила нам именно пять звезд, выправляя общую двоечно-троечную картину.

— И ведь это все ты, — тяжелая мужская ладонь опускается на мое бедро и я сама не понимаю, как оказываюсь на коленях у Тимирязева, — даже не спорь с этим, Снегурочка моя главнокомандующая.

— И что это такое, Артем Валерьевич? — я чуть склоняю голову на бок. Тяжелая ладонь чуть выше моего колена — это довольно непривычно. И я никак не могу определить — является ли этот жест вопиющим, или может быть… приятным?

— Это я выражаю свою личную благодарность сотруднице, что блестяще справилась с настроем коллектива на рабочий лад.

Ну, скажем честно, я всего лишь провела шоковую терапию, встряхнув работников. Для закрепления результативности нам еще работать и работать. Но ладно, хвалите меня, я молодец, а всякие «ты отвлекаешься» пусть катятся… в медпункт.

— А я думала, для таких вещей в нашем трудовом соглашении предусмотрены премии, — выдыхаю я, а кончики моих пальцев уже покалывает от предвкушения… И нет, не премии, отнюдь, хотя я бы не отказалась.

— Премии — это по контракту, — откликается Артем, — а я сейчас благодарю лично. Ужасно интересную женщину, чьей работой очень доволен.

Есть вещи в мире не поддающиеся логике и контролю.

Даже в моем мире они есть.

Магия прямых, насмешливых, искристо-ореховых глаз, оказывающих почти гипнотический эффект.

Я вижу движение Артема в мою сторону, я и сама чуть двигаюсь навстречу, чтобы встретить мягкие мужские губы своими.

Ох, черт…

Я ведь ненавижу этот тип мужчин!

Этих вечных мартовских котов, которые даже не скрывают собственной блудливости и ненасытности.

И я ведь все о нем знаю, знаю даже сколько официанток, инструктор, работниц бухгалтерии только при одном появлении Артема Валерьевича в поле зрения расстегивают две-три верхние пуговки на блузке.

Но отдавая ему должное — целуется он просто потрясающе…

И эти вечно щетинистые, колючие щеки — божественны. Никогда не думала, что мне так понравится касаться таких ладонями…

В какой-то момент поцелуй становится жадным. Захлестывает меня с головой, будто волна, опрокидывающая на спину. И рука, лежащая на моем колене с силой стискивается на нем.

И вот в эту секунду внутри меня и раздается протяжный гул гонга.

— Стоп, стоп, — я выворачиваюсь и все-таки соскальзываю с его колен.

Черт. Черт-черт-черт, вот это я увлеклась. Он увлекся. Мы увлеклись!

Артем поднимается на ноги с плавностью хищника, и я прям вижу, что в его глазах я сейчас отражаюсь только как добыча.

— Ты слишком много думаешь.

А он слишком быстро действует… Я дух перевести не успеваю, а он уже придвинулся ко мне, заставляя отшатнуться и опереться о столешницу…

— Артем…

— Успокойся, Снегурочка. Я тебя не съем. Но может немножко покусаю.

У него глаза — змея-соблазнителя, а шепот — настоящего героя-любовника. И на самом деле делать то что я делаю, не так уж просто, как кажется.

— Нет, стой, — я отклоняюсь, впечатывая ладони в мужскую грудь, — извини, но я так не могу.

Артем шумно выдыхает, не сводя с меня глаз. И его недовольство я ощущаю на своей коже, но менее непоколебимой я от этого не становлюсь. Только крепче твердею.

— Это из-за… — Артем бросает взгляд вниз, на хоть и неспешно, но все-таки меняющийся контур моего живота, — тебе опасно или что-то вроде того?

— Нет, — я покачиваю головой, — хотя если честно я не спрашивала. Просто я так не могу. Все эти страстные служебные романы с коитусами на рабочих столах — не про меня. Я для этого слишком скучная.

— Любая женщина в любой момент своей жизни может начать быть оторвой, — Артем улыбается краем рта, но смотрит на меня с неожиданной серьезностью.

— Для меня секс — требует доверия. Близости. Хорошего знакомства. Я не умею по другому. Извини, если как-то ввела тебя в заблуждение.

— Эй, эй, не так быстро, — Артем встряхивает головой, — каким образом ты от «давай не сейчас» перешла так близко к «удали мой номер»?

— А ты разве не хочешь? — бросаю на мужчину удивленный взгляд, — я ведь отказала и… Тебе ведь гораздо проще найти кого-нибудь еще.

— Я не хочу «кого-нибудь еще». Хочу тебя, Снегурочка, — емко и довольно жгуче отрезает Тимирязев. Нет, правда, это наверняка бы сработало с кем-нибудь, кто смертельно жаждет отношений и быть нужной хотя бы кому.

— Ну, прости, — я чуть пожимаю плечами, — ты мне нравишься, Артем, но я не настолько хорошо тебя знаю. Может нам все таки стоит вернуться к рабочим отношениям?

— Знаешь что? Нет! — Тимирязев категорично качает головой и со сквозящей в движениях раздраженностью падает обратно в рабочее кресло, освобождая меня от своей давлеющей близости, — если тебе так нужно сближение — ты сегодня со мной обедаешь. Без отмазок. Будем узнавать друг друга получше.

Ох, блин! Вот такого ответа я от него неожидала. Ожидала взрыва, гадостей, обвинений, типа «ну ты же целовалась, а значит вводила в заблуждение, что хочешь», а он…

— Артем!

— Брысь, — он бросает на меня косой взгляд, — иди крась губы или что там девочки перед свиданиями делают. Мне надо чуть-чуть перевести дух.

Что ж, пожалуй, это наиболее простой способ решения проблем…

— Анжела, — Артем окликает меня у самой двери, и обернувшись, я вижу его с весьма скептичным выражением на лице, прокручивающим в длинных пальцах черную блестящую ручку.

— Час дня. Мой столик ты знаешь. Если не придешь — я пойму, что мой интерес не взаимен и оставлю тебя в покое. Мой ресурс терпения тоже исчерпаем.

Вот так просто. Решай сейчас, Энджи! Второго шанса, нужно полагать, не будет.

35. Энджи

Пожалуй, одним из самых главных достоинств работы в Артемисе была моя высокая мобильность.

Во времена работы в «Рафарме» — крупнейшем фармацевтическом концерне на рынке — я была шестеренкой в идеально выверенном механизме. И мой бывший босс — вот уж кто умел идеально распределить работу между сотрудниками, так, чтобы на всех приходилась здравая часть нагрузки. Под моим ведением находился только один отдел, я отвечала за него, за него же и отчитывалась. Основная часть моей работы происходила внутри офиса.

Артемис не был настолько отстроен и отлажен. И я занималась организацией и согласованием работы сразу по всем направлениям. Сказывалась, ох как сказывалась экономия на административном ресурсе. Под мое бы веденье двух-трех таких же гарпий как я, мы бы с сжатые сроки справились с муштрой персонала до нужного уровня.

Но — я была одна, а работа была везде и было её много! И не всю работу можно было делегировать телефонной связи и письмам. Почти везде было гораздо проще явиться лично, и выдать инструкции. Или проследить, чтобы работы действительно на практике велись точно так же, как в отчетах.

И это было хорошо, потому что прогулки мне были нужны. Я даже заставила себя их полюбить.

Из кабинета я вышла ровно за час до назначенного Артемом обеда.

Отчасти — из-за того, что нужно было заглянуть в гостиницу, навестить штатного водителя — этот персонаж был просто уникальным телефоно-ненавистником. Нет, мобильник у него был, но почти всегда был выключен. Так и хранился в выключенном виде, в плотном саркофаге из фольги, утрамбованном в бардачок.

А тут еще ко всему прочему, мой телефон тоже разрядился, пришлось оставить его в кабинете. В последнее время он вообще постоянно подавал нехорошие симптомы разряжаясь быстрее обычного. Дело шло к его скорой смерти и меня это не радовало.

А еще — я нервничала.

На самом деле, оказавшись поставленной перед выбором — я не была уверена в том, какое решение мне принимать.

И дело было совсем не в том, что я обиделась на Артема на выставленные условия. Я вполне их поняла, если честно.

Он уже несколько недель наворачивает вокруг меня круги. Шлет цветы, стейки эти дурацкие, подарил куртку, позвал на скачки, которые был намерен проиграть — явно для ощущения незримой поддержки.

А все чего он дождался с моей стороны — это пара поцелуев, в которых он и был инициатором.

Понятно, что после четко высказанного отказа, ему захотелось от меня отдачи.

Вот только я не была уверена, что могу эту отдачу дать.

Никогда не была сильна в отношениях, если честно.

В то время как мои однокурсницы бегали по вечеринкам, влюблялись, крутили романы, предавались человеческим порокам, разочаровывались, били сердца направо и налево — Анжелочка писала свои курсачи, бегала на стажировки, работала на свое блестящее резюме, старалась наладить связи с полезными людьми.

Мальчики… Были какие-то мальчики. Были, садились со мной за парту, приглашали меня куда-то, но…

Мне было некогда, я училась.

Дима, мой бывший жених, странная статистическая ошибка моей личной жизни, и тот случился как побочный эффект от делегированной «общественной работы». Когда меня попросили подтянуть одного очень не успевающего однокурсника, пообещав взамен рекомендацию для стажировки.

Честно говоря, тогда я даже не сразу поняла, что он за мной ухаживает. Ему пришлось об этом вслух сказать. И я не была в него по уши влюблена, но Дима был приятен, и зависать с ним было приятнее, чем дома в компании моего «веселого» папаши, которому всегда было недостаточно моих достижений. А уж если он выпивал — тут и так было полно рассказов на тему, как сильно я должна стараться в учебе, раз уж не повезло родиться красавицей.

И тут — Дима. Который мнется, краснеет, но с завидным упорством накручивает вокруг меня круги. К тому же, он даже кого-то там бросил ради меня — мне об этом по секрету сказала его сестра.

Или не совсем бросил, скорей отшил назойливую поклонницу появившейся девушкой, я не вникала.

По-настоящему прониклась к Диме я только когда забеременела. Ведь это благодаря нему, внутри меня поселилось чудо…

Не стало чуда — кончились и чувства к Диме.

Тем оглушительней было для меня оказаться влюбленной. По настоящему. Как в первый раз. Взрослой, мать её, тетенькой!

Все к тому моменту уже десять раз переболеют этим. Одна Анжелочка умудрилась как-то прощелкать весь свой пубертат и познакомиться с первой любовью аж в двадцать шесть.

Опаздывать, так от души!

Тем страннее ловить себя на том, что сделав все дела — слишком быстро, я планировала провозиться дольше — я взволнованно накручиваю круги по территории клуба, обкусывая ногти.

Идти или не идти?

Ну не могу же я вечно болеть Ольшанским. Уже пора, давно пора выбрать этот ядовитый, ставший радиоактивным плющ, из своей души.

И Артем — отличный вариант для отвлечения. Очень симпатичный.

Но так лион хорош?

На вид он — импульсивный, его порыв чаще всего становится его прямым решением. Это в корне противоречит мне, привыкшей контролировать все и вся в своей жизни.

Я поддергиваю повыше молнию подаренной куртки — я уже который день ощущаю её как свою кожу. Тот, кто её выбирал, отличался практичностью и хорошим вкусом. Вкусом, совпавшим с моим.

Одно это означает, что у меня с Артемом больше общего чем мне кажется.

И почему бы не попробовать.

Почему не?..

Я останавливаюсь у загона с лошадью, цепляясь взглядом за фигурку кудрявой девушки, стоящей у ограды.

— Как дела, Олеся?

Инструктор вздрагивает при звуке моего голоса, но обернувшись — приветливо мне улыбается.

— Все хорошо, Анжела Леонидовна. Работаем.

— Да, я вижу, — а вижу я белоснежного красавца с заплетенной в косички гривой в загоне и девушку в мешковатой толстовке.

К моему удивлению — я опознаю обоих. Коня — моего любимца, капризного выпендрежника Люциуса, которого мне пришлось в свое время от души тяпнуть зубами за ухо, чтобы он понял, кто в нашем тандеме главный.

И девушку. Невесту Ольшанского. Юлю. Хоть она и рядится в такую одежду что кажется на три размера больше, но узнать её все равно не сложно.

— А что здесь вообще происходит, — шепотом спрашиваю я у Олеси, придвигаясь к ней ближе.

— Юлия Александровна знакомится с Люциком, — в терпеливом тоне Олеси отчетливо слышится скепсис.

— Она что, намерена на нем ездить? Сейчас? С её положением?

Честно говоря, я немножко подвисаю от этой затеи. Конный спорт — один из тех немногих, что не рекомендуются при беременности. Ну, по крайней мере, я его точно отвергла — с учетом моих проблем я не хочу так рисковать своим чудом.

— Она сказала, врач ей разрешил. И даже рекомендовал физические нагрузки.

— А йогу для беременных почему не выбрать?

Олеся настолько печально вздыхает, что я поднимаю руки.

— Все, все, я поняла, что не к тебе вопросы.

— Видимо дело в том, что они планируют свадебную фотосессию с лошадьми, — все так же шепотом комментирует Олеся.

— Могли бы выбрать коня помягче, — замечаю я, — Люц же тот еще паршивец. Ему моркови с утра не доложат — так он всю фотосессию своим дурным настроением запорет.

— Юлия Александровна хочет именно Люциуса, — Олеся пожала плечами.

Она, кажется, тоже находила, что госпожа Воронцова могла бы поменьше капризничать,

Не то чтобы я ревновала Юлю к своему коню.

Я ведь понимаю, что клуб — общественное место, и практически у всех лошадей, кроме скаковых, личных, ездоков бывают десятки. И ревновать к ним — бессмысленно, ведь Люциус мне не принадлежит, я всего лишь иногда платила за то, чтобы на нем покататься…

Но в конце концов.

На ней женится Ольшанский. Мужчина, которым я отчаянно пытаюсь переболеть. Да, он много для этого делает в последнее время, но это не значит, что я возьму и выключу в себе все чувства к нему волшебным рубильником.

Они гуляют по нашим с ним общим местам.

Она играет свою свадьбу в этом клубе, передо мной.

Сейчас еще и лезет к моему коню для своей чертовой ванильной фотосессии.

Юлия Александровна часом первую брачную ночь не в моей постели планирует провести?

А своего ребенка она надеюсь не будет крестить в одной купели с моим.

А то мало ли!

Будто улыбка судьбы — Юля, только только потянувшаяся к морде Люцика, чтобы начать по ней гладить, громко взвизгивает. Капризный Люц счел, что его угостили недостаточно и попытался куснуть девушку за плечо.

Понтуется.

И со мной так было.

Лошади вообще любят считать людей своими игрушками.

Только если я могу поставить на место взрослого сорокалетнего мужика под своим началом, значит и коня сумею.

Обычно попытки укусов означают проблемы с послушанием. И Люца срезать просто — расправить плечи, стать Большой и Сильной и двинуть на него в лоб. Попятится — даст слабину, признает твое главенство.

Ну, небеременная я бы сделала именно так.

Главное сдержаться и не сорваться.

У Юли сдержаться не получается. Она яростно лупит Люца по морде раз, другой, пока сорвавшася с места Олеся одним резким движением не оттягивает её от коня.

И правильно. Разъяренный Люц, который сроду терпеть не мог, когда на него поднимают руку (стек не в счет, это другое) яростно ржет и порывается встать на дыбы, чтобы достать невоспитанную человечку копытом. Подскочивший сбоку страхующий конюх сгребает коня за узду и резко дергает вниз, принуждая удержаться на всех четырех копытах.

Я тихо выдыхаю, потому что на самом деле — мое сердце замерло, когда Люц перешел в боевой режим. Какой бы бесячей не была Юля, я старательно не желаю ей ничего плохого. Хочется, но я — не желаю.

Болевые приемы в воспитании лошадей тоже работают. Но не все подряд удары можно считать за болевой прием.

Юля не повела себя как главный и ведущий Человек. Она психанула и потому в следующий раз выстроить линию общения с Люциусом ей будет уже сложнее.

Интересно, как они катались с Ольшанским? Он ведь хороший наездник, почти десять лет в седле. А Юле по её навыкам в самый раз подошел бы пони.

Хотя может это я перебарщиваю? Может у нее была какая-нибудь тихая милая лошадка, которую было несложно заставить слушаться. Но с такой особо не погоняешь, с навыками-то Ника.

Что ж, будем считать, что не в скачках наперегонки счастье.

— Да отстань ты от меня, Олеся, — недовольно рявкает Юля на инструкторшу, которая объясняет где и в каком месте наша медсестра повела себя неправильно, а после — переходит на быстрый шаг и проносится мимо меня маленькой злой кометой. Даже не здоровается.

Ну ладно, я переживу. А то не хватало мне еще одной милой улыбки во все лицо и еще одного «задушевного разговора». Юля любит всем рассказывать как у неё идет подготовка к свадьбе. Громко так, на весь ресторан. По этой самой причине я уже который день забираю обед и ем у себя в кабинете. Слишком уж меня тошнит от рассказов про цветочки и бокальчики.

Громкое ржание от конюшни привлекает мое внимание. Я вижу как Люц обиженный и оскорбленный в лучших чувствах позволяет увести себя внутрь. В кармане будто само по себе тяжелеет яблоко. Я вообще-то его себе на перекус брала, но…

Я Люца уже год не видела.

И одно дело не подходить к нему не привязанным, но в деннике, на развязках — а его в них сейчас обязательно поставят, чтобы не особо ерепенился чистке после такого-то поведения…

В туго натянутых развязках лошадь почти не может нанести вреда.

Бросаю взгляд на часы — двадцать минут до обеда с Артемом. Я еще не решила пойду ли, но в любом случае время у меня есть. Так почему бы мне не встретиться со старым другом? А вдруг он мне что дельное посоветует?

36. Энджи

— Анжела Леонидовна, вы…

— К Люциусу, — бросаю через плечо окликнувшей меня Олесе, — если он не в настроении — я уйду сразу. Не волнуйся, мы давно знакомы.

— Я вас помню клиенткой, — хмыкает Олеся и этим на самом деле меня удивляет. Сюда ведь много кто ездит, всех в лицо не упомнишь.

— Не заходите в шестой денник, — голос Олеси догоняет меня у самых дверей конюшни, — Веста сегодня не в духе и не приступает на копыто. Сменному конюху сегодня чуть не прилетело копытом. Мы подозреваем, что на одной из последних выездок она на что-то напоролась копытом.

— Ветеринара вызвали? — спрашиваю приостанавливаясь.

— Да, конечно, — Олеся бросает взгляд на часы, — скоро должен приехать.

— Буду держаться подальше, — ответственно киваю, тем более что если уж я над своим чудом трясусь, какой может быть спрос с раненой беременной кобылы, которая вообще потерять своего жеребенка боится на уровне животного инстинкта? И если болит копыто — животное же не понимает, что с ним такое. Для неё это уже симптом «я умираю, меня сейчас съедят, я должна не даться супостатам».

Люца действительно ставят в развязки, натягивая их потуже, чтобы особо не мог дернуть ни мордой, ни туловищем. По моей просьбе их только чуть-чуть ослабляют.

Люц тихонько ржет при виде меня, но не сердито, не угрожающе, наоборот, звонко, приветственно.

— Надо же, у тебя остались друзья? — смеется конюх, останавливаясь рядом со мной, — а мы-то думали ты уже всех распугал своими закидонами.

— Мы много работали над нашими отношениями, — у меня на душе теплеет. И это на самом деле правда. На одной из прогулок я снимала с Люца седло и полтора часа просто лежала на его спине и гладила. Шею, бока, везде где дотягивалась — там и гладила. Чем-то запал мне этот ерепенистый паршивец в душу, возможно своей излишней разборчивостью. И вот надо же, он меня помнит. Даже спустя год. Узнает.

— Идите, Иван, — киваю я конюху, — у вас наверняка полно работы. Я тоже здесь ненадолго.

Мужчина сначала с сомнением смотрит на меня, но с начальством особо не спорят, поэтому он пожимает плечами и сваливает к выходу из конюшни.

Люц недовольно дергает ушами — в развязках ему не нравится, он привык к большей свободе движений.

— И не надо на меня так смотреть. Это ты плохо себя вел, а не я.

Большой красивый темный глаз прячется кокетливо под ресницами.

Мол, а чего я, я ничего, я только поиграть хотел. Да-да, дружок, я знаю, что ты хотел. К тебе вот так легко не подвалишь, и на что Юля надеялась, спрашивается?

Нюх у коня прекраснейший, его нос чутким локатором разворачивается в сторону кармана с яблоком.

— Ты вообще-то не заслужил, — ворчу я, доставая румяный плод из кармана и перебрасывая его из ладони в ладони.

— А нафига ты тогда вообще приперлась? — красноречиво смотрит на меня Люциус вообще не одобряющий моего поведения.

Яблоко я протягиваю вперед, на раскрытой ладони достаточно близко, чтобы Люц смог до него дотянуться.

И сначала он смотрит на меня настороженно — еще бы, сколько раз он словил по морде? Кто нас знает, глупых человеков, что нам в голову взбредет? Юля вон тоже угощала сухарями, а дурацкой игры Люцика не поняла и не разделила.

Яблоко двигается вперед еще на пару сантиметров.

Настороженный глаз становится еще настороженнее.

— Слушай, ну ты что, предлагаешь мне его тебе в пасть запихивать?

Он берет яблоко с моей ладони так осторожно, будто всерьез опасается, что это граната.

Надо же…

У меня-то сходные ощущения, я даже дыхание затаиваю.

Взял? Что дальше?

Чуткие лошадиные ноздри с надеждой тыкаются в мою раскрытую ладонь, явно надеясь, что там найдется что-то еще.

— Прости, дружок, больше нету.

Он все равно нюхает меня, и ласково тыкается в руку мордой, намекая, что после долгой разлуки можно как-то и побольше порадоваться.

— Ты ж мой мальчик, — я порывисто двигаюсь ближе, позволяя Люцу ткнуться мордой в мое плечо.

И вправду мой. Верный до конца, не уступившей какой-то выскочке.

Будто самый последний клочок моей прежней жизни, неведомым образом сохранившийся и переживший бурю. Теплый такой, мягкий, огромный…

Я даже ловлю себя на том, что по лицу текут слезы — вопреки тенденциям последних недель, радостные. Ох, беда с этими гормонами, реветь стала буквально по поводу и без.

Люцик стоит смирно, щекочет мне шею и щеку беспокойными губами, будто целует. А я глажу его по голове, по шее, шепчу всякую нежную дурь, типа «хороший, хороший мальчик» и давлюсь радостными смешками и слезами.

И почему я раньше к нему не пришла? Ведь никто же не запрещал.

Нет, я отчаянно боялась, что и он окажется в прошлом, что за год он меня забыл, что ему уже по нраву какая-то другая всадница. И окажется, что ничего-то не сохраняется, и двигаться вперед нужно совсем без оглядки, а это так страшно, страшно…

Надо было раньше, да!

И эту невыносимую инфекцию «Ольшанский» уже давно пора было выбросить из головы. После первого разрыва еще. Сейчас чего уж, мне есть за что ему сказать спасибо, но…

Но надо уже двигаться дальше. И не просто «для отвлечения», а для себя.

Тем более, что в мою дверь один персонаж уже только что тараном не стучит…

От Люца я отстраняюсь и ощущаю себя, будто после приема к психотерапевту. Опустошенной, но настроенной на позитив. И кто там не верит в лошадиную терапию? Дураки? О да! Те еще!

Люциус обиженно ржет, быстро понимая, что сеанс обнимашек и поглажушек окончен.

— Ну, ну, не переживай малыш, я тебя еще обязательно навещу, — я кошусь на часы и понимаю, что мне придется ускорить шаг, если я хочу прийти к Артему вовремя.

Конюшня открыта с двух сторон и я выбираю дверь с конца, она как раз выходит к центру клуба.

За спиной я слышу тревожное ржание Люциуса, и сама на самом деле испытываю досаду от того, что наша встреча продлилась так мало времени. Ничего, мы еще нагоним.

Громкий звяк металлического ведра за спиной заставляет меня остановиться. Это Люцик так психует?

Нет, ведро лежит посреди коридора. Почему-то — напротив распахнутого настежь шестого денника.

Странно.

Иван вроде ушел в другую сторону. Это какой-то другой конюх зашел к больной Весте? Да и шорохов с той стороны я не слышу.

С одной стороны — я тороплюсь, с другой стороны — это минутная проверка. Вдруг кто-то забыл закрыть денник? Больная беременная кобыла может и выйти, и вот в этом случае может пострадать кто-то из клиентов.

Я подхожу ближе, осторожно, стараясь особо не шуметь — если Веста решит выйти прямо сейчас мне придется прятаться в одном из пустых денников. Иметь дело с непредсказуемой кобылой я не рискну, как бы я не была уверена в своих навыках общения с лошадьми. Тем более, что я не уверена. С Люцем мы находили общий язык долго и нашли в итоге, потому что я оказалась упрямее его. С другими лошадьми я особо и не пробовала.

Веста не выходит — я слышу через стенку её нервное фырканье.

Что ж, отлично, осталось только убедиться что в стойле точно нет людей и можно запереть дверь и рвануть к Артему.

— Есть кто? — я осторожно просовываю голову в денник, и оглядываюсь, замечая лежащую на соломе в дальнем углу красотку Весту. Копытом не прилетит — и слава боку.

Денник пуст, если не считать кобылы. Что ж, кому-то за это непременно влетит! И я, не я, если…

Резкий толчок в спину заставляет меня подавиться собственной мыслью. Я обдираю плечо, врезаюсь в стену другим, на пару секунд теряю четкое понимание происходящего.

А потом за моей спиной громко хлопает дверь стойла. Лязгает засов. Я слышу быстро удаляющиеся шаги и понимаю…

Я осталась одна. В одном маленьком тесном помещении с нервной непредсказуемой кобылой. И телефона у меня с собой нет.

Твою мать!

Самое первое что вбивают любому гостю конного клуба и что усваивают не все люди, лошадь — опасное животное. И плевать что оно не хищник, если лошадь чувствует себя опасность — ей достаточно и того, что ты можешь стоять между ней и тем местом, куда ей надо попасть.

И человек ничего не сможет противопоставить взрослой лошади которая весит полтонны и вооружена копытами и зубами.

И первое что я понимаю — я стою и смотрю в глаза лошади, которая прижимает уши к голове. Первый маркер тревоги…

Наверное стоило бы дернуть головой, может я бы хоть что-то успела заметить из облика того, кто меня толкнул, но вот сейчас — сейчас весь мой мир сжался в одну точку.

И заставить себя дышать у меня получается еле-еле.

В голове никаких цензурных слов, одни нецензурные.

Мать-мать-мать-мать!

Что мне делать?

Что?

Я кошусь взглядом в сторону двери, все-таки. Возможно получится просунуть руку сквозь решетку верхней части и нащупать засов?

Вот только я не помню, на какой высоте у этой двери расположен засов. И не хотела бы проверять это опытным путем, имея за спиной нервничающую кобылу, которой моя возня может не понравиться.

Может кого-то позвать?

Но кого?

Я точно помню, что конюшня была пуста, когда я окидывала её взглядом. Конюхи не круглосуточно торчат в конюшнях, да и большая часть лошадей сейчас на выработке или на свободном выпасе, в конюшнях только те, которые как Люц — плохо себя повели и нуждаются в перерыве, или…

Или больные…

Веста поднимается на ноги тяжело, но твердо. Кобыла понятия не имеет чего от меня ждать, и предпочитает быть готовой к бою.

Что ужасает меня еще сильнее — её напряженная шея и плотно-плотно прижатые к голове уши.

Я как-то видела такую позу на картинке и предпреждение под ней гласило — увидите лошадь в таком настроении, валите от неё как можно дальше.

— Иван, — я осмеливаюсь на крик, надеясь, что конюх не ушел совсем из конюшни, а задержался в каком-то из денников.

Паршиво.

И Иван не откликается, и Веста совершенно отчетливо реагирует на мой крик — яростно щерит зубы.

— Молчу, молчу, — я буквально вжимаюсь всем телом в стенку денника за моей спиной, отчаянно мечтая пройти сквозь неё. Это бы решило столько проблем…

Руки переплетаются на животе скорее инстинктивно, чем осознанно. Я отчаянно хочу защитить свое самое дорогое, даже при том, что противопоставить лошади мне просто нечего. Но я все равно надеюсь…

Веста медленно двигается на меня, вытянув шею вперед по змеиному, все так же скаля зубы, и жадно хватая воздух ноздрями.

В одной маленькой замкнутой клетушке смотрят друг на друга две будущие матери, и обе при виде друг друга испытывают только страх. И вот лично мне перестать бояться очень сложно, потому что мне прекрасно понятно, что у меня нет ничего, что я могла бы противопоставить Весте.

Можно заорать, отпугнуть её, но это выиграет мне несколько секунд, а потом тяжелое копыто поставит точку в нашем с ней свидании.

Лошадь продолжает наступать на меня и я отползая назад, забиваюсь в самый угол стойла, вцепившись ладонями в дощатые стены.

Господи… Господи… Господи…

Дай мне только выйти из этой передряги целой и сохранить своего будущего ребенка.

А я… А я…

Я не знаю, что предложить…

Сомневаюсь, что душа завзятой карьеристки и атеистки имеет какой-то вес в глазах высших сил.

Я даже жмурюсь, отчаянно желая не видеть, как Веста преодолеет последние тридцать сантиметров между нами. Для неё — один бросок вперед, один укус — и в лучшем случае я выйду из конюшни с рваной раной на плече или лице. В худшем…

«Отче наш…»

Молитва будто сама ложится мне на язык, судорожным задыхающимся шепотом. Отчаянный крик моей напуганной внутренней маленькой девочки, которая понятия не имеет, как ей выйти из этой ситуации без ущерба. Выйти и сохранить самое дорогое.

Когда морда лошади тыкается в мой живот — я почти что ловлю инфаркт. И только потом я понимаю, что это… Просто тыканье мордой. Без зубов… И не копыто даже!

Ошалело вытаращив глаза на Весту я понимаю — лошадь хоть по прежнему сильно напряжена, но так вдумчиво обнюхивает мой еще едва-едва намечающийся животик, будто это какой-то неведомый артефакт.

Вдох… Вдох… Вдох…

Я вижу как каждая порция воздуха проходит по горлу Весты, для меня замер весь мир и даже свое сердце я совсем не слышу.

Фрррр…

Это лошадь фырчит и теплый поток воздуха проникает сквозь вязку свитера, нагревает кожу.

Веста медленно пятится назад, в свой угол, к своей куче соломы…

Снова укладывается на неё, не желая напрягать больную ногу…

Даже отворачивает от меня морду, расслабляет уши, всем своим видом демонстрируя пренебрежение к моей персоне…

До меня запоздало доходит. Кажется, кобыла решила что денник большой, и мы здесь и вдвоем поместимся. Меня сочли не опасной. Ура.

Именно в эту секунду ноги наотрез отказываются держать меня в вертикальном положении.

37. Энджи

Я не знаю, сколько времени так просидела. Уткнувшись лицом в ладони, слушая только неровное дыхание кобылы и биение крови в собственных висках. Вечность, казалось. Вечность меня, обращенной в слух…

В ожидании голоса.

Звука шагов…

Хоть чего-нибудь.

Я не дергаюсь. Веста сочла, что в этом углу я её не раздражаю, но это не значит, что если я начну прыгать у двери денника и звучно материться — она не передумает.

Лучше так.

Мурлыча себе под нос колыбельные, методично обгрызая один ноготь за другим.

А потом…

Раздаются голоса. Такие разные, человеческие голоса.

— Я думаю дело в том, что позавчера один гость уж очень сильно бурогозил. Мы вообще-то не пропускаем на территорию клуба с алкоголем, но регулярно провозят. Это может быть горлышко от бутылки. Или гвоздь, ограду южной левады давно пора ремонтировать. — это явно Олеся. Я даже криво улыбаюсь, осознавая этот факт.

— Разберемся, — это голос ветеринара. Я его видела пару раз. Из-за проблем с деньгами клуб сейчас перешел с использования штатной единицы на приезжающего врача. Это было неудобно, но слегка снижало затраты.

А потом лязгает дверь денника…

— Энджи?

Только один человек во вселенной называет меня так. И… Я ведь просила его так меня не называть.

— Энджи, что ты тут делаешь? — твердые ладони стискиваются на моих плечах и тянут наверх, заставляя подняться.

Веста за моей спиной недовольно ржет, но к ней отходят конюх и ветеринар, а меня буквально выволакивают из стойла, а потом и из конюшни.

— Энджи! — тон пытающегося добиться от меня ответов мужчины становится обеспокоенным. А я ошалело смотрю в небо. В небо, мать твою!

Оно всегда было таким голубым, или только сегодня?

Истерика наваливается на меня внезапно. Буквально скручивает тело в тугой жгут, выжимая из меня все запасы воды в виде слез.

И дальше, дальше я задыхаюсь, барабаню об кого-то ладонями и пытаюсь выплыть в этой прорве рыданий.

Я не одна, меня держат…

Две крепкие руки, как якорь, обнимают с двух сторон, и кто-то шепчет: «Тише, тише…» — медленно, но верно вытягивая меня из бездны на твердую землю.

И я прихожу в себя.

И опознаю этот чертов запах.

Такой теплый, обволакивающий, с терпкими пряными нотками…

О, черт, черт, черт…

— Отпусти, — хрипло выдыхаю я, твердея.

— Уверена? — тихо шепчет Ник, — ты точно в норме?

— Нет, я не в норме, — шиплю я с повышающейся раздражительностью, — я мать твою, в шоке, Ольшанский. Но если ты подержишь меня еще минуту — пойдут слухи. И они мне не нужны.

— Чесать языком всегда будут, на всех не угодишь, — негромко откликается Ник, но отпускает меня, стиснув чуть крепче.

Свобода.

Уф-ф!

Я стискиваю пальцами переносицу, приводя мысли в порядок и пытаясь встать на нужные рельсы.

Господи, как же глупо.

Разрыдаться среди бела дня, при подчиненных…

Я оглядываюсь, прикидывая масштабы бедствия. На мое счастье как-то так вышло, что именно в эту секунду в районе третьей конюшни не обретается никого. Только Олеся и Ольшанский, сверлящий меня выжидающим взглядом.

— Ты точно не пострадала? Укусы, ушибы?

— Она меня не тронула, — голос звучит вымотанным, — только обнюхала. Но я… Я чуть не свихнулась, пока она не отошла.

— Долго ты там пробыла? — Ник осторожно касается моего плеча и только сейчас я догадываюсь посмотреть на часы.

Половина второго.

Бог ты мой, всего полчаса прошло? А мне казалось, что все два полных часа протянулось мимо меня.

Факт номер один — я опоздала на обед с Артемом.

Факт номер два — он никогда не ест быстро, и я еще могу дойти и объясниться. Если не поверит — с каждого входа-выхода конюшни, стоит камеры, мы посмотрим…

— Энджи, ты куда? Ты вообще мне ничего не объяснила.

— Мне надо идти, — тихо отрезаю я прибавляя шагу. Все катится псу под хвост, и мои мысли, которые я так старательно собираю в кучку, разбегаются как живые тараканы. Может быть удастся спасти хоть что-то?

— Хорошо, поговорим по дороге. Я тебя провожу, — он догоняет меня, идет шаг в шаг.

— Не нужно, — я останавливаюсь, надеясь его урезонить, — не нужно, Ник, это личное. Меня ждет Артем.

По-крайней мере, я на это надеюсь.

— А ты паршиво выглядишь, — прямо в лоб рубит Ольшанский, — настолько паршиво, что мне очень сомнительно, что ты можешь пройти сто метров и не рухнуть в обморок. Так что пусть он подождет. Я передам ему тебя с рук на руки.

— Ты невыносим, — выдыхаю я измученно.

— И это ужасно полезный навык, — Ольшанский ехидно улыбается, — кажется, ты куда-то торопилась?

Черт с ним.

Пусть делает что хочет.

Может я и вправду выгляжу паршиво…

— Так как ты оказалась запертой в одном стойле с Вестой, — педантично повторяет Ольшанский, шагая рядом и даже умудряясь попадать со мной «в ногу».

— А как ты думаешь?

— Ты сама к ней зашла?

— Я?! — моему возмущению нет предела. Неужели я похожа на настолько не осмотрительную идиотку, — может ты еще и предположишь, что я случайно за собой дверь захлопнула, так что засов сам задвинулся?

— Ты же предложила мне придумать самому, — парирует Ник, — так что произошло на самом деле?

— Меня там заперли, — бесцветно откликаюсь я, — впихнули туда и заперли. У тебя есть еще вопросы?

— Кому это может быть нужно?

В этом весь Ольшанский. У меня постистерическое состояние, у него — допрос. Все норовит разложить по полочкам.

— Не знаю, — я качаю головой, — у меня гудит голова и я пока не способна внятно осознавать, кто может настолько меня не любить. Те, кого я сократила? Может быть ты?

— Я? — Ник столбенеет, сгребая меня за локоть.

— А что? — я язвительно приподнимаю бровь, — некоторые ошибки наверняка мешают тебе жить.

У него дергается глаз. Два или три раза. Потом я просто отвожу глаза и шагаю дальше.

До ресторана осталось всего чуть-чуть.

Это самое чуть-чуть Ник идет следом за мной молча.

И когда я замираю — он налетает на меня. Ничего… Мои ноги настолько крепко врастают в гравий дорожки, что даже врежься в меня динозавр, ему и тому не удалось бы сдвинуть меня с места.

— Энджи… — он снова вопросительно трогает меня за локоть, а я закусываю губу, глядя вперед.

На ресторанную парковку. Точнее — на серый гелендваген, запаркованный на самом её краю. И на парочку, пытающуюся друг друга сожрать в шаге от неё.

Я ошиблась…

Немножко, но ошиблась.

С обедом Артем Валерьевич закончили. С основной его частью. Перешли к десерту.

Сегодняшний десерт — карамельная блондиночка с длинными от ушей ногами. Та самая, что пыталась занять мое место на скачках. Или это я пыталась занять её место?

— Эндж… — голос Ника звучит… понимающе. Он тоже все разглядел.

Я…

Я разворачиваюсь на пятках и шагаю. Куда-то. Обратно? Без разницы, лишь бы подальше отсюда.

Парочка на парковке слишком заняты друг другом, они не заметят.

Шаг, второй, третий…

Нет, я не плачу.

Велика честь…

Я ведь не была в него влюблена. Не была?

Если не была — то почему мне больно?

Я ведь… Я ведь все понимала. Все было так очевидно. Он и женщины… Простые решения, легкие связи.

Так зачем я отщипнула для него себя? Пусть даже крошечку. Зачем?

У таких вещей нет рациональных объяснений.

Зато если последствия.

Шум в ушах, сквозь который я не слышу Ника.

Жар, плавящий кожу изнутри.

Капли бегущие по губам.

Я слизываю их языком, думая что это снова слезы. Оказывается — кровь…

38. Ник

— Да твою ж мать…

Это выдаю я, а Энджи будто зависает, когда из носа начинают бойко падать алые капли. И мне, отчаянно желающему вернуться на парковку, и пересчитать своему дорогому начальнику зубы, приходится остановиться и зарыться в карманы. Находится и пачка бумажных платков. Даже не початая.

— Идем, — я стаскиваю Эндж с дорожки ведущей к ресторану, увожу к первой попавшейся скамейке.

— Садись.

Она могла бы огрызнуться, могла бы возразить, но просто подчиняется, явно все еще оставаясь в состоянии аффекта.

Второй раз за день, между прочим.

Что произошло в конюшне — для меня до сих пор загадка. Скорей всего, часть информации нужно спрашивать не с Эндж, и возможно даже не мне.

Впрочем, об этом я подумаю чуточку попозже.

Я откладываю на потом разборки с причинами, потому что здесь и сейчас нужно разобраться с последствиями.

И бледная Эндж, с лицом испачканным в крови — это страшно.

Я набираю медпункт без лишних разговоров.

— А я как раз собиралась тебе звонить…

— Твоя помощь срочно нужна Анжеле, — я перебиваю мурлыканье Юлы, которое сейчас совершенно не к месту, — подойди в сквер у фонтана. И не забудь чемоданчик.

С минуту с той стороны трубки царит молчание, потом — Юля оживает.

— Уже бегу. Куда подойти? Это там где желтые скамейки?

— Справа от фонтана, — повторяю я.

Сбрасываю, опускаю глаза, гляжу в расширенные зрачки Эндж.

— Это всего лишь кровь, — хрипло шепчет она, — сейчас она закончится и не надо никого дергать.

— Когда закончится, тогда и не будем. Постарайся успокоиться.

— Я не нервничаю, — ложь сегодня ей плохо дается. Будто я не знаю, что она обычно прячет внутри себя.

— Да ну, — я иронично приподнимаю бровь, — а кровь у тебя хлещет просто так? От счастья, надо полагать?

— Можно мне другой платок?

Кроткий голос Анжелы — еще один симптом близости к нервному срыву. Она просто не умеет быть такой. Только когда силы уже совершенно заканчиваются.

— Энджи, — я забираю у неё использованный платок — чудом не чертыхаюсь, потому что тонкая бумага оказывается насквозь пропитана кровью, хоть выжимай, — перестань сопротивляться помощи. Тебе она сейчас нужна. И не только тебе.

— От тебя?

Её тону очень не хватает привычной язвительности. Потому что это могло прозвучать ядовито, хлестко, а звучит слабо.

— От меня.

Она кривит губы, качая головой. Я не удивлен. Что ж, и свой ряд методов я тоже уже утвердил.

Я все равно сделаю, то что должен. И сейчас тоже.

Да где, черт возьми Юла?

Я бросаю взгляд на часы и понимаю — прошло уже семь минут с момента моего звонка. И да, медпункт не очень близко, но её же даже на горизонте нет!

— Ник, еще платок.

Еще одной пропитанной бумажной салфеткой в моей руке становится больше.

Объемы покидающей тело Эндж крови меня пугают. Я видел ломаные носы, и носовые кровотечения — в переизбытке, но тут кровь даже и не думает останавливаться. Течет себе и течет. И не мелкими капельками как из лопнувшего капилляра, а вполне себе бодрой капелью.

Что-то определенно не так.

Пальцы свободной руки снова берутся за телефон.

Алена берет не с первого гудка, но все-таки быстро.

— В срочном порядке пришлите кого-нибудь из официантов со льдом в сквер к фонтану.

— Что-то случилось?

— Анжеле Леонидовне стало плохо.

Девушка охает и сбрасывается, явно, чтобы кого-то побыстрее напрячь.

Я наконец вижу торопливо шагающую в нашу сторону женскую фигурку с медицинским чемоданчиком, но… Это не Юля. К нам с ошалелыми глазами подлетает Шура, наша непутевая стажерка.

— Юлию Александровну затошнило, — бодро сообщает она, — давайте я первую помощь окажу.

Токсикоз у Юл — явление редкое, но меткое. Время выбирает безошибочно, является тогда, когда точно было не надо.

При всей моей лояльности, но Шуре можно доверять первую помощь только своему заклятому врагу.

— Померяй давление, — решаюсь я на меньшее из зол, — и сгоняй до служебной парковки, подними водителя. Нам нужна машина, чтобы отвезти Анжелу Леонидовну в больницу.

— Куда? — Эндж впервые за несколько минут подает признаки того, что слух ей еще не отказал, — я никуда не поеду. С чего?

Ох, как мне сейчас не хватает скотча. Такой универсальный инструмент, и рот ерепенистой сотруднице заклеить, и руки-ноги связать, чтобы не брыкалась при доставке.

— Ну, что там с давлением? — я перевожу взгляд на Шурочку. Она проявила чудеса сообразительности и даже справилась с тонометром.

— Сто семьдесят на девяносто пять, — Шурочка сначала докладывает, а потом соображает какие цифры назвала и взволнованно ойкает, хватаясь за голову.

— Еще есть вопросы? — я опускаюсь на корточки, чтобы заглянуть Энджи в глаза, — беременных госпитализируют и при меньших показателях. Не говоря уже о том, что кровь у тебя не останавливается слишком долго. Езжай.

— Кто будет работать за меня? — Анжела едва-едва кривит губы, — и как быстро мне найдут замену если я начну шляться по больницам?

Господи, да кто ж отсыпал этой женщине упрямство? Кто учил её быть железобетонной и не позволять себе упасть? Всегда восхищался этими её качествами, но сейчас они совершенно не к месту.

— Никто не будет искать тебе замену, — я ловлю её ладонь и стискиваю холодные пальцы, — этому клубу нужна ты, и никто другой ему не поможет. Да и разве сейчас ты не должна больше думать о своем ребенке?

Я вижу по глазам, как сложно дается ей решение. За те три года что мы знакомы, она ни разу не брала больничный, и я ни разу не смог её словить даже на симптомах простуды. А я пытался, видит бог.

Она всегда старалась быть сильней всего на свете. Даже болезней. Но сейчас перебить мои аргументы она не может. Сдается. Кивает. А потом прикрывает глаза и просит еще один платок.

Десять минут протекают на адреналине за считанные секунды.

Я провожаю Эндж в больницу, дав ей обещание связаться с её тетей и завезти ей телефон.

Она уезжает в компании ужасно нервничающей от этой ответственной миссии Шурочки.

А при мне остаются несколько бумажных платков пропитанных её кровью…

Конец!

Content

Джина Шэй Частичка тебя. На память

Пролог. Энджи

1. Энджи

2. Энджи

3. Энджи

4. Энджи

5. Энджи

6. Энджи

7. Энджи

8. Энджи

9. Энджи

10. Энджи

11. Энджи

12. Энджи

13. Ник

14. Энджи

15. Ник

16. Энджи

17. Энджи

18. Энджи

20. Ник

21. Энджи

22. Энджи

23. Энджи

24. Ник

25. Энджи

26. Ник

27. Ник

28. Энджи

29. Ник

30. Энджи

31. Энджи

32. Энджи

33. Ник

34. Энджи

35. Энджи

36. Энджи

37. Энджи

38. Ник