Карина Демина

Провинциальная история

Глава 1

В которой появляется ведьма, а с нею зверь невиданный, прозываемый «кот»

…принимая решение завести человека, следует помнить, что существо это в крайней степени ограниченное, с трудом поддающееся дрессировке. Однако при правильном подходе и должной настойчивости со временем вы добьетесь если не полного взаимопонимания, что, на мой взгляд, вовсе невозможно, то всяко умения выполнять простейшие просьбы.

«Семь крыш и одна синица, или же Мысли о сути жизни и рыбных потрохах». Рассуждения премудрого кота Мура, так и не оформленные им в книгу в силу врожденной лени и общей ненадобности.

Прежде Гришанька ведьм не встречал, но вот как-то сразу понял, что это она и есть. Сама махонькая — макушка едва-едва над прилавком виднеется. И тощая до того, что без слез не взглянешь.

А оно — первый признак.

Вот не может добрая баба тощею быть. Не может. Взять ту же Переславушку, которая мельникова дочка. На нее глянешь и сразу на душе тепло становится, потому как прекрасна Переслава, что булка сдобная. И велика, и округла, и румяна. И идет-то, что твоя ладья по волнам, покачиваясь, без спешки, но с пониманием того, как красавице шествовать надлежит. Оттого и глядят ей вслед что малые, что старые… и сам Гришанька, само собой. А что ему еще делать-то? Может, к кому другому он бы и посватался, тем паче матушка вон уже вся извелась, ворчит да ноет, что тяжко одной управляться, без помощницы, но… откажут ведь.

Переслава — невеста завидная. За нею вон и коровы две дают, и овец с полдюжины, и сундуков, сказывали, у Переславы целых два, до верху шитьем полных, а еще перина и три подушки пуховых.

Гришанька-то и сам не из бедных, но вот…

— Добрый день, — сказала ведьма превежливо. Так вежливо, что сразу и понятно стало: пакость задумала. Нет, Гришанька-то, ясное дело, с ведьмами не водился. Да и как водиться, когда он про них только слыхивал от матушки и бабки, которая еще той выдумщицею была, но вот понял — точно задумала.

А она стоит, ресничками хлопает.

Изучает, стало быть.

— Доброго, — сказал он, сотворивши за спиной обережный знак.

И еще подумал, что не зря сегодня чайки орали, он еще пытался понять, с чего разошлись. А они, никак, тоже ведьму чуяли, упреждали его по-своему, по-птичьи.

А он не понял.

Если б понял, неужто пошел бы торговать? И матушку не пустил бы. Пусть бы и пропал улов, да ничего, пережили бы как-нибудь. А теперь вот что?

Он даже поклонился, как матушка учила, приговаривая, что лишний раз поклониться — спина не треснет, а людям этакая вежливость приятна.

Ведьма улыбнулась.

Хитро так.

С прищуром.

Была она, как уже упоминалось, мелкою и тощею, с волосом черным, что всяко подтверждало догадку Гришаньки, ведь у женщин обыкновенных волос светлый, что твоя солома, может еще рыжиться, как у Яськи, которая Скопидомова дочка. Но про нее болтали, будто бабка ее точно ведьмою была. Или прабабка. Гришанька точно не знал, но на всякий случай Яськи стерегся, как и прочие разумные люди.

А тут вот, стало быть, не устерегся.

Главное, что коли приглядеться, то и черный не черный, словно бы в синеву отдает. Или в прозелень? Пялиться-то негоже, а не пялиться не выходит. Вот и стоит Гришанька, ведьму разглядывая, подмечая, что и глаза у ней темные-темные, нелюдские. И одета так, что смотреть срамно. Сверху какая-то рубашонка легонькая, тонкого полотна, да без шитья, бедноватая, а ниже… Гришанька еще один знак сотворил, не особо надеясь, что поможет. Но к светлым богам обратился, авось да оборонят. Даром он, что ли, жрецу каждую седмицу рыбу носит? Однако то ли рыбы он носил мало, то ли по обыкновению своему боги были заняты, но ведьму за срам — где это видано, чтобы баба, мало того, что в портах была, так еще и драных — не покарали.

И рубашонка…

Светится вона… ажно тощее тело на просвет видать.

Гришанька сглотнул и покосился в стороночку. Верно бабка сказывала, ведьмы сраму не имут.

— А вы рыбу продаете? — спросила она, голову набок склонивши. И волосья короткие — небось, люди добрые остригли, чтобы силу убавить, — перышками, поднялись, обнаживши тонкую шейку и ухо, в котором камушки поблескивали.

В одном поблескивали.

Два сразу.

А в другом так нет.

— Рыбу, — ответил Гришанька, изо всех сил стараясь не глядеть ни на ведьму, ни на камушки, ни… вот на рыбу он глядеть будет. Матушка сказывала, что ведьмы жуть до чего не любили, когда простой народец на их пялился. Эта же убрала прядку за ухо и ткнула пальцем в короб, куда Гришанька скидывал рыбьи головы.

— А… это сколько стоит?

— Это?

Кроме голов в коробе лежали рыбьи потроха, и плавники, остатки хвостов и все то, что Гришанька после полудня на берег относил, чайкам.

— Мне котикам, — сказала ведьма, розовея.

Кто такие эти самые «котики», Гришанька знать не знал, но тут рядом с ведьмою возникла тварь, которая заставила Гришаньку попятиться, уже в открытую сотворяя — правда, вновь же без успеха — отворотный знак. Тварь была черною, что уголь.

Лохматою.

Здоровущей.

С круглыми желтыми глазами, яркими, что те камушки, которые в ведьмином ухе сияли. И с когтями, что впились в рыбий хвост.

— Бес! — ведьма, нисколько твари не забоявшись, шлепнула по мохнатой лапе. Правда, зверюга магическая на этакий произвол внимания не обратила. Стянув рыбину, она с урчанием вцепилась в нее зубами. — Извините, я заплачу…

Ведьма сказала это жалобно.

— Ничего страшного, — отмер Гришанька. — Пускай… кушает.

— Им вообще-то рыбу нельзя, — ведьма глядела на зверя с улыбкою. — Но изголодался… да и не думаю, что тут нормальный корм купить можно. Придется как-нибудь так… так вы продадите? У меня вот…

Она выудила откуда-то из драных портов — кошеля при ней Гришанька не заметил — монетку, которую и протянула. А он взял. Вот не хотел, памятуя, сколь опасная эта затея, брать у ведьмы хоть что-либо, но рука сама собою потянулась.

И горячая монетка скользнула в руку.

— Мне бы рыбы какой-нибудь… любой, лучше, чтобы подешевле, — сказала ведьма. И теперь Гришанька заметил, что камешек у ней и в губе поблескивает, переливается, что живой. А волосы точно синевой отдают.

Водяная, что ли?

Тогда тем паче не с руки ссориться. Еще нажалуется воде-матушке на обиды, а там… Ильмен-озеро велико, глубоко, сурово, многих оно привечает, но коли уж разгневается, то…

Гришанька опустил взгляд и охнул.

Золотой?

Точно золотой!

— Хватит? — с волнением поинтересовалась ведьма, которая вдруг разом перестала казаться страшною, хотя и не перестала быть ведьмой.

Стало вдруг ее жаль.

Тощенькая.

Слабенькая.

Еще и зверюга эта вот, что рыбину грызла с урчанием. Этакая и саму ведьму сожрет, если голодная.

— Хватит, — сказал Гришанька, решивши для себя, что будет честным, как светлые боги завещали. Глядишь, тогда как-нибудь и не проклянут. — На все хватит, госпожа…

— Анастасия, — сказала ведьма, и Гришанька вновь подивился, уже тому, до чего престранные у ведьм имена. Но… что с ведьмы взять. — Можно просто Стася.

Зверюга издала протяжный низкий звук, от которого у Гришаньки волосы в подмышках дыбом стали. И на спине тоже. И вовсе…

— А это Бес, — ведьма указала пальчиком на зверюгу. — Он на самом деле добрый, просто вот… так получилось.

Тварь, оторвавшись от рыбы, уставилась на Гришаньку. И он готов был поклясться, что все-то она понимает распрекрасно. И видит его, Гришаньку, со всеми надеждами и чаяниями, и вообще…

— Тут на многое хватит, — сказал он, скидывая остатки робости. — И на рыбу, и на еще что, если надобно…

— Надобно, — вздохнула ведьма. — Все надобно… мясо вот. Творог, если есть. Сметана. Да и круп каких-никаких… и вообще…

Гришанька покосился на зверюгу.

От рыбы осталась лишь голова, да и та обгрызенная. Теперь тварь ела медленно, притом не спуская глаз с человека. И виделось в том… предупреждение.

— Творог со сметанкою вам лучше у Малушки взять. У ней коровы добрые, да и хозяйка справная, — Гришанька вытер руки полотенцем. Огляделся: рынок почти опустел. — Поздно вы, госпожа Анастасия, пришли, все уже, считай, расторговались… но если пройтись…

— А вы пройдетесь?

Рядом с ведьмою Гришанька ощутил себя огромным. И сильным. И оттого сделалось вдруг на душе тепло-тепло. А она стоит и глядит так, препечально, как это бабы умеют, чтобы вслух ни словечка, а все одно понятно.

— Пройдусь, — ответил он важно. — Отчего бы и нет… только вы все не увезете, надобно попросить кого…

…нет, может статься, что у ведьмы мешок особый, в который и дом впихнуть можно, как матушка сказывала, а то и цельный город вместе с ярмарочною площадью, но что-то да Гришанька сомневался.

— А… есть кого?

Дожрав голову, зверюга ткнулась лбом в ведьмино колено, да так, что та едва на ногах удержалась, но ругаться не стала, напротив, потрепала тварь по загривку.

— Так… а вам далече?

— Да не сказать, чтобы очень… тут дом есть, старый такой… — ведьма замолчала, и на Гришаньку уставились две пары глаз: желтые и черные, что угли.

Отворотный знак сам собою сотворился. Но вслух Гришанька сказал:

— Если недалече и покажете, куда, тогда можно будет Килишку попросить, он за любую работу возьмется…

…главное, чтоб тверезым застать. Хотя… ведьма, чай, сумеет, ежели чего, и протрезвить.

— Идемте, госпожа…

И та кивнула.

Прогулка по рынку выдалась… пожалуй, что выдалась. Никогда-то Гришанька не ощущал себя личностью столь важною. Нет, в городе его знали и уважали, и в храме он на третьей лавке сидел, еще на отцовском месте, рядом с матушкой. Пускай, конечно, не купеческий ряд, не говоря уже о большем, но тоже солидно. И по праздникам в харчевне его в числе первых обносили, даже как-то пришлось на слободском сходе слово говорить, когда обсуждали, надобно ли новые каналы рыть или старых хватит, но то все дела обыкновенные.

А тут…

Другое.

Он шел впереди.

Ведьма со своим зверем следом. И на них глядели. Со страхом. С интересом. Со всем и сразу… прикупила ведьма много чего, без спора расставшись еще с одною монеткой. Единственно, от приличной одежды отказалась, пощупала ткань, приложила к себе исподнюю рубаху и вернула на место, сказав:

— Я уж как-нибудь так…

Гришанька кивнул.

И пожал плечами, мол, ведьма… а вдова, торговавшая полотном, кивнула, соглашаясь: и вправду, чего от нее ждать-то?

Когда же солнце перевалило-таки через звезду на вершине храма, рынок почти опустел. И Гришанька, глядя вслед ведьме, что устроилась на возу — Килишка ей и сена охапку принес, и тулупчик сверху кинул, для мягкости, и даже семак отсыпал, от которых ведьма отказываться не стала — решился.

Вдруг.

Нащупал монетку — золотую, но диковинную, этаких он прежде не видывал, чтоб с одное стороны волк скалился, а с другой лист дубовый краснотою благородной отливал — и решился. А решившись, собрал опустевшие корзины — ведьма и ту, что с рыбьими потрохами прибрала — да домой отправился. И там уже, ополоснувшись ледяною водой, вытащил из сундука наряд, купленный для особых случаев.

Матушка сразу все и поняла.

Руками всплеснула, засуетилась, закружилась, снимая кафтану, соринки. И щеткою прошлась. И самого Гришаньку расчесала гребешком костяным, а бороду в косицы три заплела.

Потом выскочила, вернувшись с полынным веником, а бабка, сползши с печи для этакого-то случаю, вытащила и плетку свою, заговоренную, прошлась по плечам да с приговором… в общем, честь по чести проводили.

Правда, перед самым порогом Гришанька вдруг заробел. Но тут же стиснул монетку… ведьмина удача, если она не поможет, то и ничего-то не спасет.

Она-то и привела к мельниковому порогу.

И Гришаньку, и матушку, и бабку, что разом помолодела, принарядившись. Да и матушка вздела сорочку из камки, да шушун[1] тафтяной, с шитьем богатым, который и купчихе-то вздеть не стыдно будет.

— Отворяйте ворота! — крикнула бабка громко, чтоб, значит, соседи услышали. А те и рады-то. Разом залаяли собаки, засуетились люди. — Отворяйте добром!

Голос у бабки, несмотря на годы, оказался зычным, не то что соседи — вороны каждое словечко слыхивали.

— С чего бы это отворяти? — донеслось из-за ворот. — Ходют тут всякие, бродют…

Голос был визглив и напевен.

Гришанька вздохнул и с трудом удержался, чтоб не почесать спину. Сватовство — дело такое… пока там, за воротами, соберут полынные веники, чтобы за гостями след замести, не позволивши злым духам по этому самому следу в дом проникнуть, пока украсят порог.

Пока позовут старших.

Приоденут…

…столы поставят с угощением, да и Переславушке принарядиться надо, коли сговор до смотрин дойте.

В общем, коль повезет, лаяться долго станут. Но ничего, Гришанька потерпит. Лишь бы не подвело зачарованное ведьмино золото…

Глава 2

Повествующая о нелегком ведьмы бытии

«…а как уснул добрый молодец, заклятьем сморенный, то и украла ведьма то, что молодца молодцем делает, а жеребца жеребцом. Украла и спрятала в сорочьем гнезде, обернувши в красную тряпицу, сама же сорокою обернулась».

«О коварстве ведьмином, или Семь примет, как распознать ведьму»

Трактат, писаный бывшим купцом, а ныне монасем-подвижником Василием Незрячим, со слов наймудрейшего наставника его Никона Отверженного, обретающегося на Марьиной пустоше едино Божьими милостями и подношениями добрых людей.

Ведьма же ехала. Неспешно, небось, пешком было бы быстрее, но ноги гудели, да и вообще… жарко. Солнце, с утра еще тихое, разошлось, разлилось, что теплом, что светом, и теперь палило вовсе нещадно. Гудели мухи и комары, порой подбираясь совсем близко, но сесть так и не решались.

На Стасю.

Возница то и дело себя шлепал, то по шее, то по рукам, а то и раскручивал над головою хлыст в слабой надежде разогнать тучи гнуса. Но добивался лишь того, что смурная лошаденка просыпалась и прибавляла шагу. Ненадолго. Вскоре она вновь задремывала, и телега замедлялась.

— Дура ты, Стася, — сказала Стася самой себе и тихо, чтоб человек, который и без того на нее поглядывал с недоверием, слов этих не услышал.

Бес, взобравшись на колени, ткнулся лобастой башкой в подбородок и заурчал, успокаивая. Мол, все ж нормально получилось. И в город съездили, поглядели, убеждаясь, что город этот — совсем не такой, к которым Анастасия привыкла, и закупились, и назад вот едем.

Целые.

Живые.

Чего еще надобно?

Стася привычно почесала Беса за ухом.

— Я домой хочу!

— Мр-ря.

— Ты меня сюда притащил, ты и назад веди! — она дернула острое ухо, и кот отвернулся, делая вид, что обращаются вовсе даже не к нему, а если и к нему, то он совершенно вот человеческой речи не понимает.

Вот ведь…

Анастасия вздохнула и обняла себя.

Нет, могло быть хуже… много хуже… воспоминания накатили. Она и вправду дура. Всегда такой была, иначе не попала бы в эту вот историю.

И в другую.

И ни в одну из тех, в которые попадала…

Анастасия шмыгнула носом, пытаясь успокоиться. Слезами делу не поможешь, да и вообще, если подумать, все не так и плохо.

Наверное.

Когда все пошло не так?

С ее ли рождения? Или еще раньше, когда папенька Анастасии решил, что семнадцать лет — не тот возраст, в котором следует взваливать на себя ответственность, а потому предпочел тихо, по-английски, исчезнуть и из жизни Анастасии, и из жизни ее матушки. В общем, единственное, что Анастасия знала о своем отце, так это, что он был блондином с голубыми глазами, а вот Стася на ее счастье пошла в другую родню.

Родив ее, матушка осознала, что не создана для материнства, а потому младенца вручила собственной матери, сказав, что это мера исключительно временная. Правда, уточнять, сколько именно времени ей потребуется, благоразумно не стала, но вновь же исчезла.

Ребенок ребенком, но жизнь устраивать надо.

Бабушка была готова.

И с младенцем управилась, как управлялась с мужем, коровами, свиньями, кроликами и прочим деревенским зоопарком, ладить с которым Анастасия научилась едва ли не раньше, чем говорить. Нельзя сказать, что, живя в деревне, она была несчастна.

Отнюдь.

О том своем детстве Анастасия вспоминала с теплом, жалея лишь, что закончилось оно слишком рано. Стала ли причиной тому смерть деда, не сказать, чтобы трагичная, скорее уж обычная для мужчин его возраста и образа жизни, бабушкины болезни, которые обострились с возрастом или же матушка, что вдруг объявилась, горя желаниям немедля воссоединить семью.

Ложь.

Это Стася поняла сразу, как оказалась в четырехкомнатной квартире, где жила матушка, матушкин супруг — мужчина хмурый, нелюдимый — и годовалые близнецы.

А еще школа во дворе, весьма отличавшаяся от той, деревенской, к которой Стася привыкла. В этой вот школе все было иначе, начиная с одноклассников, быстро наградивших Стасю смешным с их точки зрения прозвищем, заканчивая учителями. Последние отличались вежливостью, а еще холодностью и удивительной манерой, не говоря лишних слов, демонстрировать Стасе, сколь она ничтожна.

Глуповата.

Бездарна.

И вовсе годна лишь на то, чтобы быть нянькой при детях.

— Соколова, — сказала классная дама, когда Стася, пусть со скрипом, но таки перешла в девятый класс. — Тебе всерьез надо подумать о будущем.

Стася и без нее думала.

Вот только, как ни думай, а будущее выглядело… не слишком веселым. Бабушка после Стасиного отъезда слегла, а после и отправилась вслед за дедом. И нельзя сказать, чтобы в силу великой любви, скорее уж по причине обычного нездоровья и возраста. От былого хозяйства к тому времени осталось мало. Матушка попробовала было продать и дом, но то ли предлагали мало, то ли еще по какой причине, но задумку осуществить не удалось.

К счастью.

Нет, тогда Стася этого не понимала. Тогда она просто кивнула классной, мол, хорошо. И подумала, что стоит пойти в колледж, к примеру, на парикмахера.

Или швею?

Или еще куда, главное, чтобы профессия и вообще… жизнь в квартире становилась невыносимой. Матушка злилась по непонятным причинам, дети росли и, чувствуя эту злость и безнаказанность, делались с каждым днем все более несносными. Единственный человек, который Стасе если не сочувствовал, то хоть как-то ее понимал, — матушкин супруг — появлялся редко, предпочитая проводить время в бесконечных командировках. Стася и сейчас не знала, настолько он любил работу или же настолько же не любил дом. Главное, что, когда он все-таки появлялся, в доме становилось тихо.

Стася и сама не знала, почему вообще решилась с ним заговорить. Наверное, от понимания, что с матушкой беседовать в целом бессмысленно.

— Чушь, — сказал он, выслушав робкий ее лепет. — Образование должно быть нормальным. С Ленкой я поговорю, чтоб не дурила тебе голову. Учись.

И поговорил.

И матушка почему-то не обрадовалась, но и спорить с мужем не посмела. Следующие два года прошли под знаменем несуществующей войны и запомнились Стасе исключительно страхом подвести дядю Колю.

Пожалуй, именно сейчас Стася сполна осознала, насколько ей повезло.

Он не только поговорил.

Он нашел репетиторов, и оказалось вдруг, что вовсе она, Стася, не глупа. И память у нее, может, не отличная, но вполне себе обыкновенная, с которой, как ей сказали, вполне можно работать. Надо лишь немного постараться.

И она старалась.

И получалось.

Даже классная дама вынуждена была отметить:

— Соколова все-таки решила взяться за ум.

Сказано это было с удивлением и некоторой снисходительностью, но…

— Надеюсь только, ты выберешь заведение по уровню…

Выбрала.

Вместе с дядей Колей, который сам спросил, куда ж она, Стася, надумала поступать. А она вынуждена была сказать, что понятия не имеет, что нет у нее глобальных жизненных планов или устремлений, как нет и талантов, которые следовало бы развить.

И вообще…

Может, экономист, а может, бухгалтер или в юридический вот еще все стремятся.

Дядя Коля поскреб лысину, фыркнул и сказал:

— В фармацевтику иди. Юристов хватает, а фармацевты всегда нужны. Ты вроде в травках разбираешься.

— Там конкурс, — заикнулась было Стася. — На бюджет если… могу не пройти.

— От как не пройдешь, так и думать будем.

И его спокойствие, его уверенность в том, что она, Стася, справится, заставили и ее поверить, что она на самом деле справится, что… она ведь не совсем дура, и с травками у нее действительно неплохо выходит. Еще бабушка учила, хотя, конечно, фармацевтика — это далеко не только травки, это и биология, и химия, и…

К собственному удивлению Анастасия поступила.

На бюджет.

— Повезло дуре, — высказалась матушка, к тому времени совершенно не скрывавшая, что и старшую дочь, и ее возвращение в семью считает ошибкой. И, наверное, будь ее воля, она бы нашла способ ошибку исправить. Но в доме главным был дядя Коля.

— Не злись, Ленка, — сказал он примиряюще. — Порадуйся за девочку. Вон какая выросла, и умница, и красавица…

Вот последнего ему говорить точно не следовало. Матушка вспыхнула, а Стася вдруг явственно осознала, что остаться в этом доме ей не позволят. И не потому, что у нее и вправду какие-то виды на дядю Коли или у него, он, к его чести, никогда не смотрел на Стасю иначе, чем на ребенка, но… мама все для себя решила.

И испугалась.

И…

К счастью, университет находился в другом городе, общежитие прилагалось, а к нему стипендия, к которой дядя Коля докидывал и на карманные расходы. Впрочем, уже тогда Стася не обманывалась, а потому сделала единственное, что могла — училась.

Экономила, откладывая «на будущее», которое ей, в отличие от многих однокурсников, виделось вовсе даже не радостным. С третьего курса она стала подрабатывать рефератами, с четвертого удалось устроиться в аптеку, хотя Стася уже понимала, что задержаться в городе не выйдет. Пусть он и большой, много больше ее родного, но не настолько, чтобы места хватило всем.

Она успела доучиться.

И дядя Коля с постаревшею вдруг, но нисколько не подобревшею матушкой, даже явились на торжественную церемонию. И радовался он искренне. И руку пожал, сказав:

— Теперь я за тебя почти спокоен. Я с другом поговорил, у него сеть. Возвращайся, возьмет на работу. Или у тебя другие планы?

А Стася вновь вынуждена была признать, что планов у нее нет.

Мама, слушавшая этот разговор, нахмурилась, но…

…дядя Коля был куда умнее, чем казался. И жену он все-таки любил, хотя, может, и не спешил показывать эту любовь. А потому сделал то, что окончательно убедило матушку в недобрых его намерениях: купил Стасе квартиру.

— Однушка, конечно, и вторичка, — сказал он, отдавая ключи. — Но для начала пойдет. Остепенишься, продашь, хватит на первый взнос ипотеки. Ну или как сама решишь. Ты девка толковая, только сама в себя не веришь.

Матушка, явившись на квартиру тем же вечером, прошипела:

— Что, тварь, довольна?

Объяснять что-либо было бесполезно, а потому Стася и не стала, только плечами пожала, мол, она не виновата.

Ссора получилась безобразной.

Ее, наверное, все соседи слышали, но… матушка ушла, а квартира, оформленная по всем правилам и на Стасю, осталась. И работа тоже, на которой Стасю сперва приняли настороженно, верно, ожидая увидеть обычную девочку «по знакомству», но постепенно у нее получилось поладить и с Никитичной, отличавшейся на редкость вздорным нравом, и с Анной Егоровной, которая была молчалива, холодна и вечно недовольна подчиненными. В общем, жизнь наладилась настолько, что Стася даже о личной задумываться стало. Нет, в университете у нее случались романы, но какие-то… скороспелые, никудышные, которые скатывались к паре-тройке встреч, заканчивались в чьей-то комнатушке быстрым сексом, не приносившим ни удовлетворения, ни радости. Зато и расставания не причиняли боли, оставляя лишь странное чувство недоумения, чем она, Стася, хуже прочих?

Так и жила.

Где-то там не стало все-таки дяди Коли, на похоронах которого мать подошла и холодно заявила, что Стася ему вовсе даже не дочь, а потому прав на наследство не имеет.

И вовсе ей, Стасе, следует собственной жизнью заняться и в чужую не лезть.

Она и не собиралась, но…

…дорога вильнула, а из-под копыт лошади выпорхнула птица, огромная, черная, да еще и заорала дурным голосом, заставивши лошаденку проснуться и попятиться.

— Ах ты ж… — щелкнул хлыст.

А Стася вздохнула, прикинув, что до дома ее осталось не так и долго, вот до второго поворота, а там на горочку, до самых до ворот, что сохранили следы былого величия и жалкие остатки ограды. Правда, ограду затянуло колючим терном, а потому отсутствие некоторых ее частей в глаза не бросалось.

…она жила.

Обыкновенно, как живут люди. От зарплаты до аванса, от аванса до зарплаты. Время от времени случались премии, а порой и подработки, начавшиеся с Никитичны, точнее, с ее внучки, которой не давались ни биология, ни химия, а на нормальных репетиторов денег у родителей не было.

Стася и помогла.

По-свойски.

А потом снова помогла, уже Аленкиной однокласснице, там как-то вот и повелось. Брала она недорого, работала старательно, да и с детьми получалось находить общий язык. Мелькнула даже мыслишка, что следовало бы идти в педагогический, но от нее Стася отмахнулась.

Может, и следовало бы.

Так что ж теперь?

Как-то так, не иначе от скуки, она и фрилансить начала, сперва понемногу, заполняя пустоту квартиры и создавая себе иллюзию занятости, но постепенно втянулась. Отчего бы и нет? Деньги никогда-то не лишние.

…с Владиком Стася познакомилась, как бы ни пошло это звучало, в аптеке. Он пришел за обезболивающим, она продала, а он вернулся.

С цветком.

И потом пригласил на свидание. А она согласилась. Глупо отказываться, когда тебе двадцать девять — о грядущем дне рождения Стася предпочитала не вспоминать — и жизнь, считай, окончена. И не было-то в этой жизни ничего интересного.

Тоска одна. И работа.

Владик тоску разгонять умел. Он был веселым и каким-то… шебутным, что ли? Он обладал удивительным даром делиться настроением, и Стася вдруг поняла, что умеет смеяться.

И танцевать тоже умеет.

В клубе.

Всю ночь напролет.

А еще способна на безумства, вроде того раза, когда они с Владиком сбежали в ночь, сели на первую попавшуюся электричку, вышли где-то посреди леса и по этому лесу до самого рассвета бродили. А потом сидели на каком-то пригорке, встречая рассвет.

Рассвет был красивым.

Комары — злыми. Чесалась Стася две недели, от этих укусов не помогали ни «Фенистил», ни классическая «Звездочка», которую Никитична искренне полагала чудесным средством от всех болезней.

— Ох, дурноватый парень, — сказала она, смазывая пахучей мазью особо зудящие места. — Смотри, не доведет он тебя до добра… нашла бы ты кого хорошего, толкового.

Она укоризненно качала головой и до конца дня бормотала что-то про дураков, которые за сиськами гонятся, а на нормальных девушек не смотрят. Все знали, что внук Никитичны собрался жениться, и новость эта вовсе Никитичну не обрадовала.

Стася же… сделала пирсинг, потом еще один, постриглась коротко, хотя всегда-то носила каре, и даже рискнула тонировать волосы в синий. Правда, цвет виден не был, уж больно собственные её оказались темны, но что-то этакое, судя по неодобрительному взгляду Никитичны, все же осталось.

Роман закончился также внезапно, как и начался.

— Извини, — сказал Владик, старательно отводя взгляд. И уже по виноватому его виду Стася поняла, что ничего-то хорошего не услышит. — Ты милая девушка, но для меня… нет в тебе этой вот… такой вот…

Он щелкнул пальцами, не умея иначе выразить мысль.

— Огонька. Вот. А мне надо, чтобы горела…

Стася вздохнула.

И согласилась, что огонька в ней и вправду не хватает, что в последнее время стали ее утомлять и клубы, и Владиковы приятели, которых оказалось бесконечное количество, и вообще постоянное это вот движение. И то, что еще недавно вызывало восторг и удивление, теперь начинало раздражать.

— Тебе кто-то другой нужен, — сказал Владик.

И Стася согласилась.

А еще подумала, что вряд ли она когда кого-то другого встретит. Ей все-таки тридцать — день рождения прошел на аэродроме, хотя Стася, несмотря на все уговоры, а уговаривал не только Владик, так и не решилась прыгнуть с парашютом. Но как бы там ни было, ей все-таки тридцать.

И кому она, спрашивается, нужна?

— Вот, — Владик протянул коробку, которую до этого держал в руках. Коробка была картонной и большой, несколько раз перетянутою бечевкой. — Мне кажется, вы поладите.

— Мы?

— Ты не думай, он породистый. И документы честь по чести… у меня у тетки питомник, я вот и попросил кого, чтоб тебе скучно не было. А то ж совсем зачахнешь.

Сказал он это со снисходительной жалостью, а после сунул Стасе коробку и исчез.

Так в Стасиной жизни появился Бес.

Было ему на тот момент полтора месяца и выглядел он… как котенок в полтора месяца. Несколько крупноватый, но растерянный, нескладный и жалкий. В первый день он только и мог, что выглядывать из коробки, в которую тотчас прятался.

Признаться, Стася растерялась.

Признаться, она даже подумала, что котенка можно кому-нибудь отдать. Если породистый. Документы и вправду имелись, лежали тут же, в коробке, заботливо упакованные в файлик.

Зачем ей кот?

Кот… это же почти издевательство! Она не старая дева, чтобы с котом жить и… и котенок смотрел печально. В желтых глазах его Стасе почудилась совершенно человеческая и какая-то до боли понятная печаль, словно она вдруг увидела отражение себя. И… и почему она должна отдавать?

Квартира у нее имеется.

Пусть однушка и вторичка, и ремонт в ней еще тот, дядей Колей сделанный, только самую малость обновленный Стасей, но что коту до ремонта?

И она все же решилась взять котенка на руки, а когда взяла, то поняла, что в жизни с ним не расстанется. Он, такой крохотный, такой легкий, лежал на ее ладони и тяжело дышал.

У котенка обнаружился бронхит.

И ушные клещи.

И…

— Случается, — сказала ветеринар. — Если брать в непроверенном месте. Но ничего, с виду крепкий, выходим. Ему витаминок бы попить, а лучше прокапать, потому как подозреваю, что без рахита дело не обойдется…

Капали.

И оказалось, что котик — это не так-то дешево и просто, но в кои-то веки денег было не жаль. А котик рос, рос и вырос…

Стася улыбнулась и почесала Беса за ухом.

Вырос.

Что тут еще скажешь?

А впереди показались кованые ворота, перед которыми кобылка и остановилась.

— Это… — возничий замялся. — Того… приехали, госпожа ведьма…

И картуз с головы стащил, согнулся в почтительном поклоне, не спуская, однако, взгляда с ведьмы. Мало ли, что ей в голову втемяшится? Вдруг осерчает на что да и обратит честного человека в жабу.

Или в кого похуже.

Но ведьма лишь вздохнула тяжко-тяжко и с возу слезла, потянулась, согнулась, в спину упираясь — со злости ее скрючило или от старости, ибо всем известно, что ведьмы — твари древние и любят людям головы дурить, личины молодиц примеряя — да и побрела к воротам.

Медленно так.

Прихрамывая.

И Килишка уверился, что именно эта ведьма стара. Лет двести ей, может, а то и все триста, вона, Килишкина тещенька, чтоб ей икалось, в недобрый час помянутой, так же ходит, только еще и бурчит все время. А стало быть…

Килишка оглянулся, прокляв тот момент, когда согласился на Гришанькины уговоры и ведьму повез, ему бы тихонечко и домой… и…

— Мр-ряу, — сказал черный зверь, уставившись на Килишку круглыми своими глазищами. — Мр-ры!

— Да я так… — Килишка сглотнул. — Я ж… просто…

Зверь сел на тропинку.

А Килишка с тоской подумал, что домой его точно не пустят, что сейчас заманит ведьма в дом и заставит служить семь дней, которые на самом деле годами обернутся. И как отпустит, то окажется, что все-то в городе про Килишку забыли.

И жена вновь замуж вышла.

И дети его другого папкою называют…

Себя стало жалко до невозможности. Килишка шмыгнул носом и дал зарок, что если живым выберется, то… то пить бросит! Вот как есть бросит! И жене платок купит. Два! И теще тоже! Два! Чтоб ей в оба закрутиться. А еще…

Додумать не успел. Ворота в заброшенную усадьбу — а про нее в городе и слухи-то пускать опасались, до того дурным место было — отворились с протяжным скрипом, и ведьма велела:

— Заводи…

А зверь ее усмехнулся.

Три… три платка теще… если живым выберется.

Глава 3

Где Верховный маг города Канопень несет тяжкое бремя государевой службы

Подходить к выбору человека следует со всей ответственностью, осознавая, что существа эти при всей ограниченности своей отличаются болезненной привязчивостью. И, если оставить их, впадают в тоску, а то и вовсе заболевают.

«Семь крыш и одна синица, или же Мысли о сути жизни и рыбных потрохах». Рассуждения премудрого кота Мура, так и не оформленные им в книгу в силу врожденной лени и общей ненадобности.

Верховный маг города Канопень считал мух. Занятие сие, конечно, нельзя было считать высоко интеллектуальным, однако оно все же требовало некоторой сосредоточенности, да и со скукой худо-бедно помогало справиться.

Мухи же…

Гудели.

Ползали, что по необъятному столу, глядясь в полированную древесину, — мореный дуб и красное дерево, и никак иначе, ибо невместно целому Верховному магу сидеть за менее солидным столом. Забирались на серебряную чернильницу, переползали через перья и даже нагло усаживались на солидный нос Государя-Батюшки Луциана Первого.

Нос был в достаточной мере велик, чтобы мухи на нем чувствовали себя раздольно. А если кому не хватало носу, то на занимавшем всю стену полотне — подарок благодарного купечества — имелись еще государево чело, государевы уши и руки. Но мухи отчего-то жаловали именно нос.

Верховный маг города Канопень устало прикрыл глаза.

Мухи зажужжали активней.

А ведь артефакт отпугивающий он третьего дня заряжал самолично, но… артефакт был старым, силу расходовал в немеряных количествах, в то же время эффективностью не отличался. И следовало бы разобраться, поправить потоки, уравновесить ядро, которое того и гляди развалится, и тогда мух в присутствии станет куда больше, но…

Лень.

Ежи вздохнул и приоткрыл глаз, наблюдая, как медленно кружит одна, особа наглая, собираясь опуститься не на нос Государя, но на собственный Ежин. Он даже руку поднял было, готовый самолично с мухою расправиться, когда где-то внизу хлопнула дверь.

А следовало сказать, что управа располагалась не в ратуше, но занимала отдельную башенку, во времена давние поставленную именно с тем расчетом, чтобы маги в ней и обретались, не смущая видом своим обыкновенный люд. Лет с той поры минула не одна сотня, башенка то приходила в запустение, то перестраивалась, пока не обрела нынешнее, доволи странное, к слову, обличье.

— Ежи! — голос Анатоля пронесся через все пять пролетов, спугнув муху и разбудив мирно дремавшего секретаря. Последний, не разобравшись спросонья, что происходит, поспешил вскочить, однако неудачно, перевернувши стул и едва не перевернувши стол.

Стул грохнулся, добавляя шуму.

Стол устоял, однако листы прошений и отчетов с него слетели, закружились, подхваченные ветерком.

— Ежи!

И муха поднялась к потолку.

Потолок, никогда-то белизной не отличавшийся, нынешним годом вовсе сделался пятнист. И пятна—то затейливые, узорами, того и гляди скрытый смысл в них искать можно будет.

— Чего орешь? — поинтересовался Ежи Курбинский, покосившись на секретаря, что, понявши, кто пришел, листы собирал медленно, лениво, зевоты не скрывая. А ведь где-то там, среди них, и квартальный отчет был, который надлежало отправить в Гильдию сегодня. Пусть даже скопированный с предыдущего, как тот в свою очередь был скопирован с более раннего, а более ранний с еще более раннего, но вот как раз тот, самый первый, Ежи честно писал.

Собственною, между прочим, рукой.

И потому нахмурился, неодобрение выражая, отчего секретарь засуетился еще больше.

— В городе ведьма!

— У нас каждый день в городе ведьма, — отмахнулся Ежи, возвращаясь в кресло. А что, мягкое, удобное, купленное, между прочим, за собственные Ежи средства, ибо предыдущее пусть и отличалось достаточной для воздействия на слабый разум посетителей, статью, но было на диво жестким.

— Я серьезно.

— И я серьезно, — появление Анатоля, который в городе имел собственную лавку и вообще вел хоть какие-то дела, отчего Ежи ему втайне завидовал, несколько разогнало скуку. — Где там…

Секретарь услужливо подал папку, перевязанную синей ленточкой.

— Вот…

Ежи ленточку развязал и вытащил первый лист.

Донос был оформлен по всем правилам, на гербовой бумаге, с сургучною печатью и ленточками. В общем, три гроша в городскую казну и еще один уже гильдии за посредничество и внесение в учетную книгу.

— Итак… титулование… это опустим… ага… довожу до Вашего Высочайшего сведения, — читал он медленно и с выражением, даром, что ли, постигал в университете курс ораторского мастерства, правда, конечно, в те годы ему казалось, что использовать он полученные знания будет для дел куда более важных, чем чтение доносов. — …что третьего дня Афросинья Курачиха изволила лаяться с Лизаветой Сапухиной, у которой опосле того спину прихватило. И еще куры стали меньше нестись. Иным часом по десятку яец было, а тут по пять только, тогда как Афросинья Курачиха заявила, что это от недогляду, что есть ложь. Прошу принять надлежащие меры к обузданию Курачихиного ведьминого нраву.

Он отложил листок и взял другой, тоже гербовый и с печатью, уже оформленный для передачи в архив. Архив занимал подвал и часть первого этажа, но и того ему было мало. Постоянно пополняемый, он грозил разрастись еще больше, потеснить и лабораторию, которая и без того ютилась в дальнем закутке управы. С другой стороны, было бы кому в ней работать.

И над чем.

И зачем.

— …теща моя является истинною ведьмой, об чем говорит ейный взгляд, которым она так глядит, что прямо самогон поперек горла становится. А со мною отродясь такого не было…

— Что за бред? — удивился Анатоль.

— Это не бред, а сообщения неравнодушных граждан, которые я, друг мой, обязан принять, учесть и обработать, — Ежи убрал ноги со стола и потянулся. — Есть еще про испорченное платье, потравленные луга, но тут проверили, точно без проклятий обошлось, солью сосед посыпал, из зависти… про топор вот украденный. А самое… погоди… Никитка, где то, ну… ты понимаешь!

Никитка, который был парнем неплохим, толковым, несмотря на общую леность — но это не он виноват, а город весь такой — кивнул и скоренько нашел искомое. Этот лист выделялся среди прочих мелким убористым почерком. Строчки жались одна к другой, ползли то вверх, то вниз…

Читать это было сложно, но Ежи в целом помнил.

— …супруг мой, пресветлыми богами данный, слаб оказался перед ведьминскою силой, которая и свела его, почтенного купца, с добродетельного пути, заставивши пить невмерно и после, в виде пьяном, выкрикивать всякие непотребства. Ведьмина сила затуманила разум его настолько, что появившуюся стражу мой супруг словестно выражаясь изволил отправить в афедрон…

— Куда-куда? — живо поинтересовался Анатоль, в глазах которого теперь был виден искренний интерес к делам управы.

— Туда, — мрачно ответил Ежи. — Куда ты и подумал… и не только стражу во главе с десятником, который в целом человек понимающий, но еще и сотника, и городского главу. Вздумалось ему инспекцию учинять. Слушай дальше… ага… затем, не желая унимать буйство, несмотря на уговоры старшего нашего сына, и влекомый безудержной похотью, прежде совершенно ему несвойственной, мой супруг обратился к непотребной женщине и позабыл про брачные обеты дважды и после еще один раз в особо извращенном виде.

— А это-то она откуда узнала? — Анатоль смахнул с ближайшего кресла пару забытых перчаток и устроился в нем. — Это ж Куркулева писала?

— Она самая. Слыхал?

— Кто ж не слыхал. Об этом загуле весь город три дня говорил.

— …после чего в одном исподнем выскочил на улицу и, забравшись на бочку, принялся матерно выражать сомнение в правильности нынешнего политического курса и вовсе мудрости Государя-Батюшки…

— Ага, знатно он обложил, и по матушке, и по батюшке… политику шьют? — Анатоль упавшую перчатку поднял, покрутил перед носом. — А женушка конфискации боится, вот и требует на воздействие проверку провести?

— Точно.

— И ты провел?

— Провел, — Ежи поморщился, поскольку от той проверки голова третий день болела, что с похмелья. И лучше бы, если бы и вправду с похмелья, но… пить в Канопене тоже не получалось, то ли из лени, то ли от понимания, что даже пьянка ничего-то не изменит.

Тот же Куркулев, оказавшийся мужчинкою махоньким и бледным, каким—то испуганным, причем не понятно было — боится он последствий собственного загула и перспективы пойти под суд по политической статье либо же своей супруги, дамы во всех отношениях выдающейся, пил по собственному признанию от безысходности.

— Понимаете, ваше бродие, — сказал он шепотом. — Оно ж тут… душа хочет! А тут все… одно… кажный день одно… отошнело!

Вот и Ежи отошнело, правда, в отличие от Куркулева, который уже сделал подарки нужным людям, а потому дело грозило уйти в архив, пусть и не Гильдийный, но какая разница, понимал, что спиртное лишь усугубит ситуацию.

— Это другое, — Анатоль дотянулся и бумагу вытащил, пробежался взглядом, хмыкнул, явно на тех местах, где говорилось, как несчастный Куркулев, утративши остатки ясного сознания, пытался оседлать козу, или иных подвигов, случившихся той злополучной ночью. — На сей раз ведьма настоящая.

Ежи приподнял бровь.

Он в Канопене отделением Гильдии девятый год руководит. Вот как прислали после университета «опыту поднабраться», так и сидит… набирается.

Чтоб их всех.

— Клянусь!

— Силой? — уточнил Ежи, но Анатоль покачал головой. Похоже, не настолько он был уверен в настоящести упомянутой ведьмы.

Ежи вздохнул.

— Мне кухарка рассказала, — теперь Анатоль смутился, явно осознав, что источник информации не то чтобы ненадежный, скорее уж обыкновенный для Канопеня, а потому вызывающий некоторые, вполне оправданные сомнения.

— Она сама на рынке встретилась. И описала… хорошо так описала.

— Как?

Не то чтобы Ежи было интересно, но… одни доносы были обработаны, вторых еще не собралось достаточной количество, чтобы за них браться. Даже растреклятый квартальный отчет готов был к отправке, а с ним прошение о переводе, очередное, которое явно останется без должного внимания, ибо других дураков ехать в Канопень нет.

Может, инвентаризацию затеять? Той же лаборатории. Пробирки там пересчитать, стеклышки. Хоть какое-то развлечение.

— Да… обыкновенно. Худая… — Анатоль загнул палец.

— Страшное преступление.

— Волосы короткие, стриженые.

— Просто болела?

— Черные. И одета не по-нашему…

Это уже было интересно.

— …в брюки.

Ежи приподнял бровь. Если он мог представить себе тощую девицу, которой из-за болезни остригли косы, то уж девицу в брюках.

— Глаз темный, а при ней зверь невиданный.

— Так уж и невиданный?

— Ну… не знаю. Я по описанию не понял, кто. Здоровый, лохматый и с хвостом.

— Очень подробно.

— Ежи!

— Что?

— А вдруг и вправду ведьма?

Ежи почесал подбородок, на котором пробивалась щетина, что в столице было совсем уж неприличным, но то в столице, куда ему вряд ли позволят вернуться, и сказал:

— Тогда будем считать, что нам повезло. Только… из Ковена не предупреждали, что пошлют кого-то. Да и не отпускают они обычно молодых без присмотра.

Ежи потянулся.

— Но написать напишу. На всякий случай.

Анатоль кивнул, соглашаясь, что это будет вполне разумным поступком. Конечно, может статься, что ведьма не из Ковена, однако… о диких ведьмах только слухи ходили и, Ежи давно полагал, что были эти слухи исключительно плодом буйной человеческой фантазии.

— А ты все-таки порасспроси кухарку, — неожиданно для себя сказал он. — Что ведьма делала, где остановилась…

…если получится узнать, то Ежи просто наведается к ней с визитом, там и станет понятно, ведьма это или очередная несчастная, которой не повезло уродиться непохожею на местных.

Если так, то тяжко ей придется.

Ведьме уже было тяжко.

Она попыталась было поднять корзину с рыбьими головами и требухой, но та оказалась, мало того, что вонюча до крайности, так еще и тяжела невероятно.

Бес заворчал.

И поглядел на человека, который держался рядышком, но попыток помочь не делал.

— Послушайте, уважаемый, — Стася понятия не имела, как здесь обращаются к людям. И, наверное, ошиблась, если человек дернулся и стиснул шапку, выставивши ее перед собой. — Вы не могли бы оказать любезность и отнести все это на кухню…

Сперва она хотела попросить занести все в дом, но… корзины и вправду тяжелые, самой ей не дотянуть. А мужичок выглядел пусть тощим, но крепким.

Он уставился на Стасю.

Моргнул.

И она моргнула.

— Туда, — она указала на парадную дверь, слегка покосившуюся, что было вполне нормально для дома, который не один десяток лет пребывал в запустении, но вполне роскошную. — А потом на кухню. Это недалеко.

И она решилась привести еще один аргумент:

— Я заплачу!

Мужичок горестно вздохнул и корзину подхватил, притом умудрившись взвалить на плечи мешок с мукой. На Стасю он старался не смотреть, но и не ворчал, не жаловался, как оно бывает, на тяжесть бытия. И корзины с мешками перетаскал весьма споро.

А вот денег не взял.

Странный.

Или это она… скорее она странная для этого мира. Может, поэтому ее и принимают за ведьму-то?

— Вот и что мне делать, а? — жалобно спросила она и смахнула пот с лица.

Огляделась.

Местная кухня поражала размерами, а еще явным несоответствием тому, к чему Стася вообще привыкла. Нет, в бабушкином доме, конечно, печь имелась, но не такая огромная! И остальное тоже… ладно, кастрюли со сковородками, это понятно.

А вот эта штуковина с крюком для чего?

Мысли, которые приходили в голову при взгляде на нее, Стасе категорически не нравились. Или вот огромный тесак, который у нее поднять-то с трудом выходит. А еще топор.

Какой-то вытянутый кувшин с семью носиками.

И еще одна штуковина с крюком, правда, на сей раз свисающая с потолка в углу, аккурат над вмурованной в пол бадьей. Нет, может статься, что применение у нее мирное и даже обыкновенное, но… Стася поежилась.

Огляделась.

Вздохнула, осознавая, что вновь осталась одна.

Почти.

И решилась-таки.

— Многоуважаемый господин Евдоким! — сказала она громко и четко, и мысленно похвалила себя за то, что не споткнулась на имени. — Не будете ли вы так любезны… показаться?

Бес широко зевнул.

И ничего не произошло.

— Думаешь, не слышит?

Бес дернул ухом.

— Или просто не хочет… наверное… и как тогда?

Мешков было много, но ладно, с мешками Стася справится, в конце концов, разгрузкой она в аптеке одна занималась, потому как заведующей не с руки ящики таскать, у Никитичны спина, а водители, они разгружать не обязаны.

Справится.

Но…

— Во-первых, — сказала себе Стася строго, пытаясь этой строгостью унять нервную дрожь и панику, которая грозила вновь захлестнуть ее, что обернулось бы истерикой и слезами, а кому это надо? Никому. — Во-первых, надо понять, где здесь погреб. Или ящик. Или… в чем тут продукты хранят?

Бес лениво поднялся, кончик хвоста его качнулся влево, потом вправо, после чего кот решительным шагом направился к дальнему углу. Просочившись меж двух шкафов, которые, казалось, стояли до того плотно, что меж ними и вилка не упадет, не то чтобы взрослый кот протиснется, он требовательно заорал.

— Думаешь, там? — Стася вытерла ладошкой глаз, убеждая себя, что плакать не станет, хватит, уже наревелась за первые дни. — Я шкаф точно не сдвину…

Огромный, едва ли не под потолок — а местные потолки разительно отличались от привычных Стасе — он был сделан из дерева, причем толстого, украшен инкрустацией, забит столовым серебром и фарфором… в общем, двигать этот шкаф однозначно казалось плохой идеей.

И второй ему вполне соответствовал.

Но…

Из щели показалась кошачья голова, и рев повторился. Орать Бес умел, это его умение стоило Стасе изрядных нервов, особенно потом, когда котенок слегка подрос и осознал, что жизнь его изменилась и явно к лучшему.

— Иду, — вздохнула Стася, поскольку отказаться от высокой чести пролезть между шкафами было невозможно. Если Бес принимал решение, то Стасе оставалось лишь исполнять его.

Она подошла к шкафу и ткнула в него пальцем, убеждаясь, что шкаф твердый.

И стоит крепко.

Вон, резные ножки упираются в камень, можно сказать, в этот самый камень вросли. А щель между шкафами имелась.

— И что? — спросила она, пытаясь понять, сумеет ли протиснуться. — Даже если я пролезу, то… это, это в конце концов неудобно! И мешки не пройдут.

Кот поглядел с укоризной.

— Ладно… я попробую, — Стася прижалась к теплой поверхности дерева и изо всех сил втянула живот, впрочем, скорее для самоуспокоения, чем и вправду из необходимости. Щель была узкой, а Стася… это кошки обладают удивительной способностью просачиваться в самые узкие щели.

Стася не кошка.

Стася человек.

И… все-таки у нее вышло. Сперва исчезло давящее чувство, то самое, когда кажется, что тебя того и гляди расплющит двумя шкафами, а потом и шкаф пропал.

Стася даже моргнула.

Точно.

Пропал.

Вот стоял тут, такой весь из себя солидный, что и подойти-то страшно, отгораживался от мира инкрустированными дверцами, защищая хрупкое свое содержимое, а потом взял и пропал.

— И… что это было? — осведомилась Стася, присев. Она потерла каменную плиту, пытаясь убедить себя, что видит на ней следы ножек. Должна видеть. Но камень был равномерно-грязным, никаких пятен, никаких потеков.

Бес фыркнул.

— Ведьма, — раздалось сзади с упреком, и стало вдруг совестно-совестно. Со Стасей такое и прежде приключалось, а тут… мало того, что влезла в чужой дом, да не одна, а с кошачьим выводком, так еще и шкаф исчезла.

— Это не я! — сказала Стася торопливо и руки за спину спрятала.

— Это я, — согласился господин Евдоким неожиданно довольным тоном. И рукой взмахнул. Взлетело кипенное кружево, чтобы раствориться в воздухе, а господин Евдоким соизволил материализоваться в другом месте. Стася же вяло подумала, что уже не вздрагивает от этих вот перемещений и, кажется, вовсе привыкать начала.

Ну а что ей еще остается.

— И что это было? — спросила она, усаживаясь на пол. Господин Евдоким нахмурился. Наверное, в том его мире, который существовал еще до появления Стаси и вполне себе уживался, что с бархатными платьями, что с нижними юбками и корсетами, воспитанные девицы на полах не рассаживались.

Но Стася устала.

И сегодня. И вообще.

От всего этого…

— Это был защитный полог, — господин Евдоким заложил руки за спину. И сейчас, пребывая в тени, он выглядел вполне плотным.

Если не приглядываться.

Стася решила не приглядываться. В конце концов, так можно представить, что разговаривает она с нормальным человеком, а не…

…в той, прошлой жизни, она не верила в существование призраков. Да и к иным мирам относилась не то чтобы скептически, просто тема эта казалась ей несущественной, далекой.

Зачем, спрашивается?

— И не простой, но с элементами отвлечения внимания, — господин Евдоким поднял руку и пальцем ткнул в потолок. — Обыкновенный человек к этому шкафу и приближаться не стал бы, он бы, возможно, вовсе не обратил бы на него внимания.

Стася вздохнула.

Вот как можно не обратить внимания на эту… бандурину?

Хотя… в кухне, где уместилась бы вся ее однокомнатная квартирка, включая совмещенный санузел и лоджию с застеклением, а еще кусок лестничной площадки, шкаф не сказать, чтобы так уж сильно в глаза бросался.

— А ты заметила. И разрушила полог.

— Это не я!

— Ведьма, — господин Евдоким укоризненно покачал головой. — Отрицание собственной сути не делает тебе чести.

— Да не ведьма я! — Стася всхлипнула.

— А кто?

Он застыл этаким изваянием, местами размытым, но полным укоризны.

— Дура, — призналась Стася. — Дура обыкновенная…

Глава 4

В которой продолжается сказ о нелегком ведьминском бытии

…и всякому известно, что чем тощее ведьма, тем она злопакостней. А потому баба, которая в себе не прибавляет, либо норовиста да зла, а потому к семейной жизни непригодна, либо ведьма по истинной своей натуре. Верно тебе говорю, что в жизни надобно избегать злых собак и тощих баб, ибо ни от одних, ни от других пользы не будет, а лишь вред один.

Рассуждения о жизни почтенного Вильгельма Твиста, кабатчика и просто хорошего человека, трижды счастливо женатого.

Когда все в очередной раз изменилось в той тихой и в целом, как Стася сейчас понимала, неплохой ее жизни? Когда Анна Егоровна объявила о своем уходе? О том, что она решила-таки ответить согласием на предложение старого друга и теперь эмигрирует в Штаты? И прощаясь с аптекой желает всем, кто в ней остается, удачи?

То ли желала не от души, то ли просто… не сбылось?

Новая заведующая, представленная неделю спустя, посмотрела на Стасю так, что стало очевидно: пора искать другое место.

— Ишь, вызверилась, — с сожалением произнесла Никитична. — Небось, своих перетянет… сперва меня спровадит на пенсию, а там и за тебя возьмется.

И оказалась права.

Сама-то она ушла с легкостью, благо, давно собиралась, дочери звали то ли с внуками помогать, то ли уже с правнуками — Стася до конца и не поняла. Главное, что после ухода Никитичны работать стало совсем невыносимо. Вдруг все разладилось, будто и без постороннего участия, но…

…пара нечаянных опозданий, на которые прежде закрывали глаза, обернулись выговором.

…беспорядок на рабочем месте.

…несоответствующее корпоративным нормам поведение. Хамство посетителям, которого не было, но как доказать? И в конце концов, недостача.

— Либо пишешь по своему желанию, — сказали Стасе. — Или пойдешь по статье со штрафами в придачу.

Она и написала.

И ушла.

И… и тогда, пожалуй, и поняла, что устроиться в другое место не выйдет. Город небольшой, аптек в нем немного, и везде-то места заняты. Переезжать? Но куда и зачем? Здесь у Стаси по крайней мере квартира имеется. И ученики, которых пусть немного, но на еду хватит.

Она ведь неприхотливая.

Фриланс опять же. Клиентов у нее вновь же, не сказать, чтобы много, но если постараться… а она постарается. И старалась. Получалось не сказать, чтобы совсем отлично, но… Стася и вправду была неприхотлива.

Так и жила.

День за днем, ночь за ночью, бесцельно и без особого смысла.

Матушка появилась поздней весной. Кажется, только-только зацвели тополя и город наполнили белесые клубы тополиного пуха. Он летел в окна, собирался на подоконниках, прилипал к стеклу. Он пробирался в квартиру вместе с городской пылью, но Стася отчего-то радовалась.

Как есть дура.

— Здравствуй, — сказала матушка, когда Стася открыла дверь. Пришла она без предупреждения и приглашения, и Стася сразу поняла, что вовсе не за тем, чтобы помириться.

Да и… они ведь не ссорились, если подумать.

— Здравствуй, — ответила Стася.

А Бес выгнул спину и заурчал предупреждающе.

— Запри его где-нибудь, — велела матушка, оглядываясь. — Какое убожество… ты бы хоть ремонт сделала.

Стася тоже огляделась, только сейчас замечая, что и вправду квартира ее изменилась, сделавшись будто теснее, темнее.

Неопрятней.

И вовсе не потому, что Стася не убирается, нет. Она аккуратная. И Бес порядок любит, но вот… обои выцвели, кое-где и отклеились. Мебель слегка рассохлась, как это бывает.

Половички старые.

И само это жилье тоже старое.

— Впрочем, ты всегда была бестолковой, — матушка сама прошла в комнату. Бес следовал за ней, не спуская с нее желтых внимательных глаз. Он выгнул спину и хвост поднял, распушив, но больше не урчал, смотрел с явною опаской. — И вот результат…

— Что тебе нужно?

Стася не сомневалась, что необходимость была, потому как иначе матушка в жизни бы не явилась сюда.

— Твое согласие на продажу дома.

— Какого дома? — Стася нахмурилась.

— Моей матушки, чтоб ей… — мать поморщилась и помахала перед носом платком. — Господи, зачем тебе эта зверюга? От нее воняет!

Вот это было ложью. Бес всегда отличался чистоплотностью, и теперь от возмущения фыркнул даже, а после открыл рот и издал тонкий жалобный звук.

— И орет опять же… ладно, это формальность. Бумаги я принесла, — матушка вытащила из сумочки бумаги. — От тебя нужно только подписать.

— Дом? — повторила Стася.

— Дом, дом… господи, ты еще и соображаешь туго? Пьешь? Употребляешь?

Стася замотала головой.

— Значит, просто тупая. Я говорила Коленьке, что нет смысла с тобой возиться. Надо было замуж выдать и все… но нет, он был таким же упрямым, как ты. И вот что получилось.

Ее губы нервно дернулись.

— Бабушкин дом? — Стася потянулась к бумагам и осторожно взяла их. — Мое согласие?

— Она оставила завещание, — матушка скривилась. — Будто эти развалины кому-то да нужны. Мне повезло, что их вообще согласились снять…

Завещание?

Дом?

Место, где Стася росла и была счастлива? Она вдруг вспомнила это ощущение света и тепла, бесконечного безбрежного счастья, когда наперед известно, что все-то будет хорошо, что иначе и невозможно.

Старая ива за забором.

Тонкие желтые ветки ее.

И вишни, которые вызревали темными, черными почти. Стася забиралась на дерево и, устроившись в развилке, рвала их и ела, слушая возмущенные голоса скворцов, полагавших, что вишня принадлежит им.

— Ты сдавала дом?

— А что нужно было делать? — удивилась матушка. — Его хотят купить и цену дают нормальную, но мне сказали, что без твоего согласия не обойтись…

Продать.

Он ведь небольшой. Две комнаты всего и кухонька. Печь, которую бабушка растапливала даже летом, потому что настоящий хлеб получался только в ней, а магазинный она не признавала. Скрипящие полы. И чердак, где сохли травы и колбасы, и потому пахло там волшебно.

— …я согласна уступить тебе треть суммы, это хорошее предложение, хотя очевидно, что ты…

— Нет, — Стася сжала документы. — Я не буду его продавать! Не буду и все… и тебе не позволю!

— Неблагодарная, — матушка не стала кричать, но укоризненно покачала головой. — После всего, что мы для тебя сделали? Да Коленька в гробу переворачивается, наверное…

Она всхлипнула, но плакать не стала.

— Ты… ты не имеешь права. Не имела, — Стася тряхнула головой, понимая, что еще немного и сорвется на крик, а это будет значить, что она, Стася, проиграла.

Надо успокоиться.

Надо… просто относиться к матушке, как к капризному клиенту, который ищет повода поскандалить. И тогда…

— Ты не имела права молчать. Ты должна была сказать, что дом принадлежит мне…

…а документы оформлены. И тоже странно, ведь Стася не вступала в права наследства. Но документы оформлены и… давно? Да. Дядя Коля? Пожалуй, матушка бы не упустила случая перевести дом на себя, а он не стал бы. Надо будет съездить на могилку, посадить цветы или что там еще принято на кладбищах делать? И к бабушке наведаться. И как вышло, что она, Стася, взяла и забыла о родных людях?

Кот заурчал.

Он подобрался к Стасе, ткнувшись лбом в колени, и голос его раскатистый разнесся по квартире, наполняя ее.

— Боже, какая громкая тварь! — матушка подняла руку к вискам. — Анастасия, ты совершаешь ошибку.

— Возможно.

Она совершила огромное количество ошибок. Одной больше, одной меньше… но дом она не отдаст. И документы на него тоже.

— Господи, ну зачем тебе он? — матушка всплеснула руками. — Да еще пару лет и за него вообще не дадут и копейки…

…большой двор и крапива, которая имела обыкновение прятаться в зарослях малины. Она выползала из—под них, выставляя колючие зеленые лапы, выпускала молоденькие побеги, которые прятались в траве, норовя ужалить. И тогда дед брался за косу.

Он правил ее долго, старательно, приговаривая, что инструменту уважение надобно не меньше, чем людям.

— Жить буду, — сказала Стася.

А матушка лишь вздохнула.

— Там?

— Там.

— Там воды нет. И туалет на улице…

— Справлюсь.

Бабушка ведь справлялась, и у Стаси получится. И… и может, она раньше не понимала, насколько ей тяжело в городе, как давит он, как мучит… Почему-то казалось, что матушка станет уговаривать, угрожать, обвинять в неблагодарности. И Стася заранее испугалась, что не выстоит. У нее никогда-то не хватало сил воевать, а потому она мысленно взмолилась.

Никогда и ни о чем она не просила Бога, и вовсе даже в него не верила, наверное, поэтому и просить-то стыдно. И если не Бога, то мироздание, вселенский разум или что там есть. Она, Стася, ничего другого не желает, кроме как вернуться домой.

И разве это много?

Нужно просто, чтобы матушка отступила, чтобы позволила. Это желание ощущалось горячим комом в груди, оно отбирало все силы, не оставляя Стасе ни капли. Пускай. Главное, что матушка вдруг моргнула растерянно, потерла виски. Она поднялась и, окинув Стасю презрительным взглядом, сказала:

— Как знаешь. Только… ты там так и помрешь, старой девой с котом…

Права оказалась.

— До свиданьица, госпожа ведьма, до свиданьица… — человек, плюхнувший последний мешок, кажется, с мукою, ибо поднялось над ним белесое облачко, попятился. И пятился до самой двери, а потом и за нею, стараясь одновременно и не пялиться на Стасю, и глаз с нее не спускать.

Как ни странно, у него получалось.

Стася вздохнула.

— Спасибо, — сказала она, почти не сомневаясь, что это тихое слово если и услышат, то воспримут совершенно иначе.

Хлопнула дверь.

Вздрогнул дом, как у него получалось, будто вот-вот окончательно пробудится ото сна, и вновь же не пробудился, погружаясь в прежнюю тяжкую дрему.

Стася почесала нос.

Хотелось чихать.

И еще плакать.

И она не знала, чего больше. А потому, почувствовав, как на кухне холодает, даже обрадовалась, ибо в присутствии Евдокима Афанасьевича рыдать она точно не станет. Как-то оно… невместно?

Древнее какое-то слово, но донельзя правильное.

— Доброго вам дня, — вежливо сказала Стася, не оборачиваясь. Хотя по спине привычно побежали мурашки, а еще мелькнула мысль, что все это в высшей степени не нормально.

И мир этот.

И дом.

И призрак.

— И вам, боярышня, тоже доброго дня, — гулким басом отозвался Евдоким Афанасьевич, который был призраком весьма воспитанным.

Солидным.

Он и поклон отвесил, как заведено, рукой махнув так, что конец длинного рукава шубы скользнул по плитам. И сквозь плиты.

— Позволено ли будет узнать, как состоялась поездка ваша?

— Состоялась. Вот, — Стася указала на мешки и мешочки, корзины с корзиночками, которых вроде бы было и не так мало, во всяком случае, когда носили, а теперь кучка гляделась жалкою.

— И как вам?

— В целом… не знаю, — честно ответила она, разглядывая корзину с рыбьими потрохами, с которыми нужно было что-то сделать.

Сварить?

Или так дать?

А если потравятся? Бес-то ладно, он, кажется, и гвозди сожрать способен без особого для себя вреда, правда, побрезгует исключительно ввиду того, что гвозди — пища приличного кота недостойная. Но остальные-то еще малыши.

Тогда варить? И… с мукой? Или с крупой? Или смешать с творогом и не варить? Проблема была не то чтобы великой, но с радостью заняла все внимание Стаси, потеснивши те, неприятные воспоминания. Пожалуй, когда бы не присутствие Евдокима Афанасьевича, она бы всецело ушла бы в нелегкие раздумья о кошачьем рационе.

Но призрак исчезать не торопился.

Глядел на Стасю.

Бороду оглаживал.

А она не могла отделаться от мысли, что в глазах его зеленоватых — то ли сами по себе, то ли ввиду нынешнего нематериального состояния — кажется никчемною. Глупою. И… вовсе.

— Меня, кажется, за ведьму приняли, — сказала она, чтобы не молчать.

И потупилась, на потрепанные кроссовки глядя.

— Быть ведьмой не так и плохо.

Кроссовки давно утратили исконную белизну, шнурки их потертые и вовсе отличались по цвету — левый был зеленым, а правый ядовито-розовым. Носы кроссовок слегка потрескались, да и подошва отклеиваться начала… в общем, не шли они ни в какое сравнение с роскошными сапогами Евдокима Афанасьевича.

Он вообще был одет… пожалуй, на роль царя его бы утвердили немедля, ввиду общей солидности. И дело отнюдь не в шубе долгополой, даже с виду неимоверное тяжести, и не в шапке, и даже не в посохе, на который Евдоким Афанасьевич не столько опирался, сколько носил с собою порядка ради. И что-то подсказывало Стасе, что эта вот, окованная золотом деревяшка, и за дубинку бы сгодилась.

Но не в ней дело.

Не в перстнях призначных, не в золотой цепи, на которой, судя по толщине, и волкодава удержать вышло бы.

Во… взгляде? Пожалуй. В этой вот манере, спокойной, слегка снисходительной. В тоне его, в каждом неторопливом, преисполненном чувства собственной значимости, движении. И ведь даже собственная призрачность не поколебала уверенности Евдокима Афанасьевича в себе и мире.

— Ведьмы давно уже являются уважаемыми членами общества, — сказал он веско. И посохом о плиты стукнул. Вот посох призрачный, а звук—то вполне реальный получился.

— Я заметила, — не удержалась Стася, вытирая сухие глаза. С воспоминаниями этими вечно все не так, лезут под руку, сердце тревожат.

Евдоким Афанасьевич пригладил бороду.

— Простые люди всегда отличались болезненной суеверностью. Не стоит обращать внимания на подобные мелочи…

Мелочи.

Да.

Люди. Мир этот… дом этот… такой огромный, такой пустой. А тот ее, Стасин, что с ним? Сгорел? Наверняка. И возможно, что она сама тоже сгорела, умерла там. И значит, никогда-то не вернется. А тут… ведьма… да какая из нее ведьма-то?

— На удивление милая, — примиряюще заметил Евдоким Афанасьевич. — Только немного растерянная.

— Простите.

Она опять говорила вслух.

Вот ведь.

Евдоким Афанасьевич взмахнул рукой, послав волну холода. И длинный рукав его шубы разлетелся полупрозрачными искрами, чтобы вновь собраться, воплотиться.

— Доволи вам, боярышня, на камне сидеть, да и расстраиваться по пустякам не стоит.

Стася поднялась. Она хотела было ответить, что вовсе не боярышня и давно уже не юная, а пустяки — это не пустяки, а, между прочим, вся ее жизнь. Но…

— Гляньте-ка лучше, — Евдоким Афанасьевич коснулся стены, провел по ней ладонью, будто пыль смахивая.

И на стене появилась дверь.

Взяла и…

Вот только что ее не было, а тут раз и возникла. Огромная, выше Стаси. Дубовая. То есть наверняка Стася не знала, но разве в приличном доме — а дом, несмотря на вековое запустение, был весьма себе приличным — возможны другие двери?

— Это… что?

— Погреб, — возвестил господин Евдоким. — Полагаю, именно его вы и пытались найти?

Возражать Стася не стала.

Пыталась.

Вчера.

Позавчера.

И еще раньше, когда поняла, что припасы, на кухне оставленные, вот-вот подойдут к концу. Она не просто искала! Она… она эту треклятую кухню на карачках исползала, стены простукивала тоже, там, где получалось постучать. А Евдоким Афанасьевич за поисками наблюдал.

С интересом, между прочим.

И советовал даже. Стучать громче, чтоб точно услышать. А после, когда Стася поняла, что погреб она не найдет, он же присоветовал в город наведаться.

Прикупить нужное.

И подсказал, где деньги лежат. Мол, ему все одно без надобности… и зачем, спрашивается?

Спросить?

Не ответит. А то и вовсе по обыкновению своему исчезнет, как уже бывало. Вот ведь…

К двери она подходила осторожно, бочком, как Бес к чужому забору. Подсознательно Стася ожидала, что дверь исчезнет. Или вот отворится со зловещим скрипом, а за нею обнаружится лестница, ведущая в подземелья. Мрачная. Темная.

Открылась дверь совершенно беззвучно, и лестница обнаружилась, правда, всего в полдюжины ступеней, но все-таки.

А еще уже знакомые Стасе камни, которые, стоило переступить порог, разгорелись. Пусть свет их был слабым, разреженным, но его хватило, чтобы понять: погреба в доме такие… в общем, такие, что не одна телега понадобится, чтобы их заполнить.

— Это первый, — Евдоким Афанасьевич осматривался с немалым любопытством. — Признаюсь, при жизни я как-то… упустил это место из виду. Меня больше иные проблемы занимали. Надо же, и вправду просторно.

— Ага, — только и сказала Стася.

И голос ее утонул в каменных стенах.

Справа высились полки.

Слева тоже высились полки. У дальней стены выстроились бочки, от маленькой, Стасе по колено, до огромной, в которую влезла бы и она, и Евдоким Афанасьевич, если бы был более материален, и все ее сорок кошек.

— В прежние времена мой род славился своим гостеприимством… вы бы знали, какие балы давала моя матушка! Даже столичные гости не брезговали появляться на них.

Евдоким Афанасьевич блаженно зажмурился.

А Стася осторожно потрогала ближайшую полку, убеждаясь, что время если на них и сказалось, то вовсе не критично. Полки выглядели прочными. И Бес, просочившись меж Стасиных ног, поспешил вскарабкаться на самый верх.

— Отец же мой охоту весьма жаловал… говорил, что некогда нашему роду принадлежала вся округа, до нас же дошла малость… всего-то пару сотен лин.

— Сочувствую…

Бес прошелся по полке, чтобы с легкостью перепрыгнуть на ближайший бочонок.

— Моя супруга тоже любила веселье, — Евдоким Афанасьевич замолчал. — Слишком уж любила… куда больше, чем меня или Ладочку.

— Сочувствую.

— Не стоит. После смерти многое выглядит иначе, и ныне я понимаю, что наш брак изначально был обречен.

Стася шла вдоль полок, на которых то тут, то там встречались короба и коробки, плетеные корзинки и даже банки, пусть и затянутые пылью.

Она смахнула с одной темный кокон, подняла, пытаясь понять, что же находится внутри.

— Полагаю, каперсы, — Евдоким Афанасьевич мазнул пальцем по полке. — Заглядывать не рискну. Все-таки мое нынешнее состояние имеет некоторые… особенности. Однако, полагаю, что для вас это будет вполне съедобно.

— Съедобно?

Стася к стыду своему понятия не имела, что такое каперсы. Но дом пустовал… сколько? Как она теперь понимала, долго.

И лучше бы не знать, сколь долго, но… те продукты, что на кухне лежали, они ведь не испортились! Ни мука, ни крупа, ни даже масло, которое Стася тогда, после суточной голодовки, просто откусывала и глотала. И может, здесь тоже… повезет?

— Заклятье стазиса, — господин Евдоким посмотрел снисходительно. — Конечно, никто и никогда не использовал его столь длительное время, однако… исключительно теоретически, при должной подпитке заклятье позволяет сохранять продукты на неопределенный срок. Вон там, кажется, окорок находится.

Окорок был. Не один.

И еще колбасы, свисавшие с крюков тонкими нитями. И буженина. И толстые сосиски. И все это, Стася ущипнула себя, выглядело вполне свежим.

— Некогда мой прадед наложил заклятье на все подвалы, посчитав, что так оно надежнее, чем зачаровывать каждый короб.

— Предусмотрительно.

— Расточительно. Впрочем, в моей семье рождались сильные маги, способные питать сердце дома.

— А… теперь?

— Теперь… право слово, не знаю, — он потер полупрозрачным пальцем подбородок, отчего тот тоже стал полупрозрачным. Зрелище жутковатое. — Согласно моим расчетам, сердце давно должно было бы погаснуть, однако оно, как видите, вполне живо и активно, и активность его с вашим появлением лишь возросла. Я это чувствую, поверьте…

В бочках нашлась крупа.

Мелкая, белесая, совершенно незнакомая. А вот и мука. И кажется, масло в огромном кувшине. В другом — тоже, но какое-то не такое, зеленоватое и с острым запахом.

Стася уже не удивилась, обнаружив уксус.

И отдельный погреб, в котором ждали своего часа белесые головы сыра.

…молоко.

…простокваша и творог, за которым она моталась в город.

Рыба сушеная. Рыба вяленая.

Рыба свежая, если так можно сказать о рыбе, выловленной черт его знает, сколько лет тому, но огромные туши лососей свисали с крюков. На чешуе их поблескивал лед, как и тот, что был рассыпан под ними.

Разделанная туша оленя.

Полсотни зайцев, во всяком случае, Евдоким Афанасьевич уверял, что это именно зайцы, просто освежеванные и потрошеные.

Дикий кабан и его печень. Копченые медвежьи лапы. И совершенно деликатесные, но вида напрочь несерьезного рябчики.

Мед.

И снова мед. И опять мед. Орехи… мука опять…

— Зачем же вы меня в город отправили? — Стася не удержалась и сунула в рот кругляш фундука, правда, готовая немедля выплюнуть, но… орех был обыкновенным. Ореховым. Ни затхлости, ни гнилого привкуса.

— Во-первых, было интересно, как вы, боярышня, справитесь, — Евдоким Афанасьевич корзину с орехами облетел, чтобы ненадолго исчезнуть в ближайшей стене. А появившись, сообщил: — Винный погреб тоже сохранился.

Актуально, ей теперь только вина и не хватало.

Или… взять бутылку и напиться?

— Во-вторых, как видите, любезная ведьма, пусть я и связан с домом, однако в нынешнем своем состоянии не всегда способен на него повлиять. И потому могло статься, что вы просто не сумели бы пройти. А если и сумели бы, то не факт, что все это… — он обвел погреб рукой. — Оказалось бы пригодным к употреблению. Все-таки столь длительное нахождение продуктов под стазис-пологом… довольно интересный эксперимент.

То есть орех жевать не стоило?

— А в-третьих… — призрак замолчал, явно подбирая нужные слова. — Мне показалось, что вы до конца так и не поверили в то, что с вами случилось. А это… весьма опасное состояние.

Стася вздохнула.

И сгрызла еще один орех. Назло себе и миру.

Глава 5

О страстях сердечных и жизненных обстоятельствах

…ударилась красавица о сковородку и обернулась ведьмою, которая оную сковородку и добра молодца отняла и ею его же оприходовала, да так, что позабыл он и про дом свой, и про матушку, и про норов прежний. И зажили они душа в душу.

Народная сказка о прекрасной ведьме и недобром молодце.

Из окна верховный маг города Канопень выползал задом, потому как магия магией, а осторожность еще никому не помешала. Нога нащупала виноградную лозу, которая под весом Ежи опасно натянулась и захрустела. Посыпались камушки, предупреждая, что лоза не так и прочна.

— Что ты там возишься? — свистящим шепотом поинтересовалась боярыня Подольская, особа выдающихся достоинств, которые успел оценить не один лишь Подольский, правда, сам он о том не ведал, всецело убежденный в том, что Боги послали супругу ему кроткую и прекрасную. — Скоро Гашечек вернется.

Она присела на подоконник, одною рученькой придерживая края кружевной накидки, а другою — зеркальце на длинной ручке. Зеркальце прекрасная Елена, из-за которой в позапрошлом году в городе состоялись три дуэли и два мордобития, а в этом с точностью до наоборот, держала на вытянутой руке, поворачивая то влево, то вправо.

Оттопырив языком щеку, она слегка нахмурилась. Показалось, что на белоснежной идеальной коже появилась крохотная морщинка.

— Я… спускаюсь, — честно сказал Ежи, мысленно пообещав себе, что в следующий раз найдет любовницу если и не замужнюю, то всяко такую, которая обретается в одноэтажном особняке. Или хотя бы на втором… не выше второго.

Нет, вид из башни, в которой обреталась боярыня, открывался пречудеснейший, но вот что касается остального…

— Слышала, что в городе ведьма объявилась, — Елена оттянула другую щеку, затем задрала голову, потрогала пальцами нежное горлышко, убеждаясь, что уж на нем-то кожа осталась прежнею, мягкою и без морщин.

Ежи перебрался на другую ветку, подумавши, что прошлым разом эти самые ветки выглядели куда как более прочными. Теперь будто расшатались. Вон, одна даже обвисла.

— Слухи, — пропыхтел он, стараясь не обращать внимание на курлыканье голубей.

Голуби обретались тут же, на чердаке, и Елена уверяла, что голоса их действуют на нее успокаивающе. Супруг верил. И в голубей, и в тонкость натуры, требовавшей уединения, и в то, что оное уединение способствует сохранению брака. Глядя на самого боярина Подольского, человека в высшей степени достойного и царству полезного, однако при всем том ни статью, ни обличьем прекрасной супруге не соответствовавшего, Ежи верил. В то, что сохранности брака касается.

— А если правда? И ты можешь спускаться как-то… побыстрее?

— Куда уж быстрее.

Ветки приходилось нащупывать, притом надеясь, что они в достаточной мере прочны, да и в стены каменные вросли крепко. Меж тем в рот и нос лезли листья, по шее пробежало что-то мелкое и быстрое, а еще Ежи, кажется, умудрился вляпаться в паутину.

Он с детства терпеть не мог пауков.

— Еще быстрее, — раздраженно произнесла Елена и зеркальцем помахала. — Ты меня компрометируешь!

— Извини…

…а ведь в первый раз он карабкался по этому вот винограду, изнывая от страсти. Сердце колотилось, руки дрожали, в голове же крутилось, что вот она, любовь. Пришла, настигла… опалила взглядом. Кажется, так принято было писать в дамских альбомах.

Альбом у Елены тоже имелся.

Его она и поднесла при первой встрече, стесняясь и робея, не смея обратиться с просьбой, и тогда-то Ежи, оставляя в альбоме какой-то глупый стишок из книги «Истинных кавалеров», выученный аккурат для подобного случая, ощутил в груди томление.

Потом были случайные встречи.

Короткие беседы.

И намеки.

Игра, доставлявшая удовольствие обоим, напомнившая о тех, полузабытых временах, когда Ежи был еще не верховным магом в захудалом провинциальном городке, но обыкновенным студентом, в меру одаренным, в меру перспективным. Перспективы остались в прошлом, как и те, столичные романы, но…

— Если Гашечек со мною разведется, ты должен будешь жениться, — заметила Елена, и в темных очах ее блеснуло что-то такое, донельзя предвкушающее, заставившее Ежи поторопиться.

К браку он готов не был.

Категорически.

И потому, когда очередная ветка треснула-таки, он лишь выругался. Сквозь зубы. И дал себе слово, что более никогда в жизни… найдет любовницу из простых. Снимет дом. Обставит. Будет навещать трижды в неделю по согласовенному расписанию, как это ныне принято. Может, никаких страстей, зато и сам целее будешь…

…вспомнилось вдруг, что при всей своей неказистости господин Подольский славился меткостью и характером резким, нетерпимым.

Служил опять же.

Поговаривали, что и воевал.

На винограде стало совсем неуютно.

— Дорогой, — Елена отложила-таки зеркальце и наклонилась, легши на подоконник, помахала ручкой. — Если ведьма настоящая, ты ведь скажешь?

— Всенепременно, — Ежи чувствовал, что земля уже близко, однако врожденное благоразумие мешало ему просто разжать руки и спрыгнуть.

— Только обязательно скажи… мне вот Фроська клялась, что будто бы настоящая.

— Ну, если Фроська…

— Она на рынок ходила, а там говорят, что настоящее некуда.

— Конечно, им оно виднее…

— И что живет она в лесу… в темном-темном лесу… только там, наверное, не очень удобно. Как ты думаешь?

Ежи не думал, Ежи пытался понять, сколько ему еще до земли осталось. И надо ли прыгать?

Мало ли… там, помнится, розовые кусты росли, аккурат под башней, здоровенные, с колючками, которые и зачарованную ткань пробивали с ужасающей легкостью.

— И если так, то, может, предложить ей денег? Чтобы нормальный дом сняла… хотя кто сдаст ведьме? Или все-таки сдадут… главное, если услугу оказать, то и она проникнется.

— Наверное.

— Но только если настоящая…

— Конечно.

— Ты ведь узнаешь?

— Об… — нога соскользнула, и ветви затрещали, заставив мысленно проклясть все и вся, включая эту несуществующую ведьму, о которой, правда, Ежи в Ковен отписался.

На всякий случай.

— Обязательно, — сказал он, когда получилось выправить положение.

— Тогда до встречи? — Елена послала воздушный поцелуй.

И окошко закрылось.

Вот… ведьма.

Спуститься Ежи спустился, даже умудрился не угодить в колючки. Меж тем небо решило то ли сжалиться над ним, то ли наоборот, поиздеваться, спрятавши луну за облаками. Стало темно и неуютно.

— Твою ж…

— А нечего лезть было, — философски ответила темнота. — Что, лестницы нормальной нет?

— Прошу прощения…

Пальцы сами собой сложились отворотным знаком, а вторая рука к револьверу потянулась. Правда, после Ежи вспомнил, что упомянутый револьвер остался дома, в коробке, ибо как-то… невместно, что ли, на свидания да с револьвером ходить.

— Бросьте, господин маг, — что-то щелкнуло, и тьму осветило робкое пламя. — Я уже замаялся вас ждать.

— Господин… Подольский?

Он самый.

Стоит.

Усмехается. Ежи разглядывает. Держит в одной руке револьвер, а в другой — фонарь… и вот как—то сразу нехорошо стало в саду. Неуютно.

— Извините, — Ежи не знал, что еще принято говорить в подобных ситуациях.

Точно дом купит.

И любовницу по договору. То есть не купит, а наймет. Из простых. И незамужних. И…

— Спокойно, — Гашек Подольский револьвер убрал и указал куда-то в сад. — Вы не будете возражать, если мы немного прогуляемся? А то ноги затекли…

— Вы…

— Опасаться вам нечего.

Вот тут у Ежи имелись некоторые опасения, но их он благоразумно оставил при себе. Отряхнулся, смахнул с шеи то мелкое, что по ней ползало, раздражая и пробуждая в организме совсем уж нелепые детские страхи. И паутину стер.

И вовсе попытался сделать вид, что этакие вот ночные прогулки — дело самое обыкновенное.

— Отойдем, а то еще Элен выглянет…

Он именовал супругу именно так, на западный манер, что ей весьма даже льстило.

— …не стоит ее смущать.

— Так вы… в курсе?

— С самого начала, — револьвер господин Подольский убрал за пояс. — Элен столь же прелестна, сколь легкомысленна, но что поделаешь… я люблю ее. По-своему.

— Ага.

Луна вновь выглянула, освещая сад. Газоны казались темными, а вот цветочницы, напротив, белели, в чем Ежи виделось нечто донельзя зловещее.

— Так уж вышло, что я… говорить мне о том неприятно, но вы слывете человеком разумным, да и в сплетнях замечены не были. Так вот, у меня не может быть детей.

Он шел, заложив руки за спину, и отнюдь не по дорожке. Ежи тоже пришлось свернуть. Влажно чавкала земля под ногами, пахло травой и летом.

— Предупреждая ваш вопрос. Я обращался к целителям. И к ведьмам тоже. И те, и другие были честны. К сожалению… мое бурное прошлое, война и та сила, с которой я вынужден был столкнуться… последствия необратимы. Мне сложно о том говорить.

— Прошу прощения, что…

— Но мне необходимо, чтобы вы выслушали и поняли. Так вот, наследник мне нужен. Род не должен прерваться. И я решил, что если уж придется иметь дело с чужим ребенком, то пусть это будет ребенок хороших кровей.

— С родословной? — не удержался Ежи.

— Именно! — его замечание было принято весьма благосклонно. — Нельзя ждать, что от крестьянской кобылы родиться харезмский скакун, а потому я подошел к делу с толком. Я выбрал женщину из хорошего рода, красивую, пусть и не особо умную, но с характером и слабым даром.

— И разрешили ей завести любовника?

— У нас с Элен договоренность.

— То есть она…

Ежи почувствовал себя болваном. Выходит…

— Вы уж простите ее за это представление, — господин Подольский усмехнулся. — Женщина… да и бабка у нее ведьмой была, пусть и говорят, что ведьмин дар по наследству не передается, но согласитесь, есть в Элен что-то такое… вот…

Он щелкнул пальцами.

А Ежи согласился.

Есть.

— А меня вы выбрали… на роль отца?

Быть отцом Ежи категорически не собирался. Однако чувствовал, что возражать уже поздно.

— Вы лучшее, что есть в этом городишке. Маг с проявленным даром, довольно ярко выраженным… право слово, даже не знаю, кому вы там, в столице, не угодили, если вас по сей день здесь держат. Но не важно. Главное, происхождение у вас отменное…

…и родословная имеется, пусть не как у харезмского жеребца, но мало меньше.

— …здоровье хорошее. Собою вы миловидны.

— Спасибо.

— Пожалуйста. Вы, как и многие люди, которых Боги одарили щедро, просто и близко не представляете, насколько вам приходится легче. И насколько сложнее жить тем, кто, как я, нехорош. Нет, я не хочу, чтобы мой сын испытал на себе те же… неприятности, с которыми довелось в свое время столкнуться мне.

— Сын, стало быть… а если дочь?

А ведь они и похожи. То есть не внешне, конечно, ибо сам Подольский невысок, сутуловат, и носат чрезмерно. Этот его длинный клювообразный нос выделяется так, что поневоле смотришь лишь на него. Но… цвет глаз.

Цвет волос.

— Сын. Я о том позаботился… у ведьм есть особые амулеты.

— И… что вам еще от меня нужно?

— Официальное отречение, — спокойно произнес господин Подольский. — Не сомневаюсь, что сейчас вы смущены и, вероятно, возмущены. И ребенка вовсе не желаете. Вы с готовностью отдадите его мне, но это сейчас. Никто не знает, как все изменится через год или два, или пять, или десять, а потому я хотел бы иметь гарантию, что вы не станете докучать моему сыну. Что не объявитесь однажды, желая заявить о своем родстве.

В его словах был здравый смысл, но…

— Вы могли просто уехать. Вы ведь собираетесь уехать, верно?

— На этой неделе. И да, возвращаться в ближайшее время мы не станем, но… мало ли. Я предпочитаю действовать прямо. Опыт подсказывает, что тайны, оставленные в прошлом, имеют свойство открываться в самый неподходящий момент. А потому я надеюсь, что здесь и сейчас мы с вами договоримся…

— А если нет?

— Договоримся, — улыбка господина Подольского была слегка кривоватой и преисполненной столь искреннего дружелюбия, что мурашки по спине побежали. — Вы ведь разумный человек…

Это да, разумным Ежи себя считал, но, получается, не настолько?

— В свою очередь, если вы переживаете о том, что будет с Элен и ребенком, то могу поклясться, что буду относиться к нему, как к своему сыну, которым, собственно говоря, его и считаю. Что ни словом, ни делом, ни каким-либо иным способом не причиню ему вреда. Что выращу и воспитаю достойным человеком…

Он был искренен.

И от этой искренности стало дурно. И самому себе Ежи вдруг показался… ничтожным? Глупым пустым человеком, который только и способен, что складывать самолетики из доносов да по чужим женам гулять? Смог бы он вот так…

Никогда.

А ведь и вправду он подавал надежды. И пусть не сказать, чтобы был сильнейшим и умнейшим, но многого мог бы достичь. И может… и почему, когда случилось так, что перестал быть интересен «Вестник мага» с его научными статьями?

Ведь прежде мечталось, что однажды и собственная, за авторством Ежи, выйдет.

Идеи были.

Наработки.

Когда он их забросил, сперва отложивши на денек, а после… после день превратился в два, а там… он, кажется, если и заглянет в те свои записки, то сумеет ли вообще понять их?

— Вы хотите клятву или бумаги? — голос дрогнул.

— И то, и другое, если возможно, — Гашек чуть склонил голову и усмехнулся. — Не казните себя. Просто вы еще молоды и думаете не о том.

— Клятву я принесу, а бумаги…

— Я взял на себя смелость подготовить их.

Отчего-то это не удивило.

— Постойте, — Ежи потер переносицу. — Я хотел бы… вы сами говорите, что случиться может всякое. В том числе и с вами. Жениться и воспитывать ребенка я и вправду не готов.

Почему-то после этих слов стало мерзко, будто он, Ежи, в чем-то и перед кем-то виноват.

— Но у меня есть деньги…

Прозвучало донельзя жалко.

— Возможно, не так и много, но…

— Вы бы хотели оставить некоторую сумму в банке? На счету? На случай… непредвиденных обстоятельств? — смеяться господин Подольский не стал. — Поверьте, в этом нет необходимости, но если вы желаете…

— Желаю, — твердо произнес Ежи.

— В таком случае благодарю.

— И… если вдруг вам нужна будет помощь… магического толка… дар у меня и вправду не сказать, чтобы велик. Однако кое-какие возможности есть. И связи. Да и семья…

— Конечно.

Он помолчал несколько мгновений, после чего добавил:

— Я рад, что выбрал именно вас… не знаю, передается ли с кровью порядочность, но буду надеяться и на это.

Вот в собственной порядочности Ежи сомневался.

Вернувшись домой он долго перебирал бумаги, большею частью пустые, с обрывками стихов, правильно-угодливых, наполненных розами и лучезарными улыбками, потом отыскал-таки папку со старыми чертежами, перебрал их и, сложивши, вернул на место.

Папку сунул под подушку, да так и лежал до самого утра, разглядывая потолок и пытаясь понять, как и когда стал частью этого вот болота. И как ему из оного выбраться.

…учебники, что ли, запросить за старшие курсы?

Наставнику отписаться или… заняться хоть чем-нибудь? Знать бы ещё чем…

Глава 6

Про кошек, людей и человечность

Он был настолько отчаянно храбр, что даже спал, высунув ногу из-под одеяла.

Из жизнеописания Сергия Смелого, созданное по свидетельству многих людей, лично с ним незнакомых.

Что нужно, чтобы накормить четыре десятка котов? Пусть пока мелких, но оттого ничуть не легче. Стася вздохнула, глядя, как суетятся, толкаются у мисок котята.

Миски были белыми и полупрозрачными, судя по всему, фарфоровыми, и Стася крепко подозревала, что отнюдь не кошачьими, однако иных, попроще, она не нашла.

Вот одна зазвенела, разливая воду.

Фыркнул рыжий Зверь, правда, еще звереныш, но уже крупный, много крупнее собратьев по несчастью. А на морде его появилось обиженное выражение. Он заорал было, но короткий рык Беса заставил его смолкнуть и отступить. Захныкала Фиалка, которая сунулась было к мискам, но тотчас отступила. И теперь стояла, дрожа всем своим лысым тельцем. Тряслись огромные уши, мелко подрагивал хвост.

Из огромных глаз текли слезы.

Ну хоть не гной.

— Эх ты, — Стася подхватила невесомое тельце. — И что с тобой делать?

Глаза у Фиалки были круглыми, большими и лиловыми, того невероятного оттенка, который у кошек встречаться вроде бы и не должен. Ответом был едва слышный писк.

Стася поставила котенка на столик, щедро украшенный инкрустацией, и туда же подняла миску с творогом.

— Ешь… кальций тебе не помешает. И вообще… — она махнула рукой.

Предстояло не только накормить, но и убрать.

Почистить лотки, то есть огромные ящики, в которых, как Стася подозревала, прежде росли цветы, но в отличие от продуктов, цветы были живыми, а потому под действие стазиса не подпадали. От цветов остались сухие стебелечки и земля.

Много земли.

Достаточно много, чтобы хватило на первое время. Но когда-нибудь ей придется что-то да решать.

Не только с землей.

— Это, конечно, не мое дело, — Евдоким Афанасьевич наблюдал за кошачьей возней с безопасного расстояния. — И подозреваю, что звери эти весьма полезны, однако… вам будет весьма непросто справиться с ними одной.

Стася кивнула.

Непросто?

Да она вообще не представляет, что делать с этим вот выводком и… и они же взрослеть будут! А ветклинику, чтобы стерилизовать, здесь вряд ли найдешь.

И чтобы привить.

И вообще…

Фиалка крайне осторожно, не скрывая подозрения, обнюхала кучку творога и призадумалась.

— Ешь давай, — Стася вздохнула.

Котята не виноваты, что так получилось.

И… наверное, никто не виноват. Точнее, те, кого можно было бы обвинить, с ними Стася и знакома-то не была, но опять все получилось… нелепо.

…как ни странно, но вопрос с домом решился быстро. Люди, которые собирались его покупать, к Стасиному отказу отнеслись не то что с пониманием, даже, как показалось, с радостью. И съехали они к середине лета, оставив, правда, переполненный туалет, заросший двор и мусорную яму, которую проще было бы закопать, чем разобрать.

В придачу Стасе достался сарай с просевшею крышей, такой же дряхлый, полуразвалившийся курятник, который облюбовали мыши. Да и сам дом, пребывавший в не лучшем состоянии.

Матушка не солгала.

Старые окна.

Старая крыша. Старая печь, которую если и чистили, то редко. Обои, новые, Стася их не помнила, вздулись и местами отслоились. Побелка на потолке пошла трещинами. Дряхлая мебель и остов панцирной кровати на кирпичах. Свои матрацы жильцы вывезли, а старые, соломенные, не годились даже на растопку печи. Но… все это стало вдруг неважно. Стоило Стасе переступить порог, и она поняла, что наконец-то дома.

По-настоящему дома.

И что из дома этого не вернется, несмотря на протекающую крышу и окна, которые точно надо менять, но денег на это нет.

Или…

…деньги нашлись, как и жильцы для городской квартиры, которую Стася решила сдать.

— Ой, дура-девка, — соседка, тоже Стасе незнакомая, но говорливая и любопытная, обожающая лезть не в свои дела, покачала головой. — Молодым в город надо, а то будешь, как Колька…

А вот Кольку, как ни странно, Стася помнила. Этаким веселым вихрастым пацаном, который любил гонять на ржавеньком «Аисте» и ее до сажалки подвозил. И потом там, уже в реке, в стороне от коровьего стада, они купались, прыгали с невысокого бережка, пугая лягушек.

Но тот Колька на нынешнего походил мало.

Нынешний тоже ездил на велике, возможно даже, на том самом, только рама с годами облупилась сильнее прежнего, да и ржавчина разрослась.

Но на том сходство заканчивалось.

Нынешний был… дебелым.

Опухшим то ли от постоянного пьянства — а кто в деревне не пьет-то? — то ли сам по себе. Глаза его выцвели, рыжина поблекла, да и волосы вылезли, но не лысиною, как бывает, а клочьями. От него пахло перегаром и навозом.

И злостью, которую он испытывал просто так, иррационально и ко всему миру, включая Стасю.

— Приперлась, — сказал он в первый самый день. — Что, мужик выгнал? И правильно. Вас, шалав, вот где держать надо.

Он показал кулак.

Стася не ответила. Да и что ей сказать было? Зато Бес, взлетев на покосившийся забор, зашипел и так, что Колька отшатнулся.

— Что за…

Он добавил пару слов покрепче.

— Котик, — миролюбиво сказала Стася. — Мейн-кун…

Ответ Кольки был напрочь нецензурен, но вполне однозначно указывал на отношение его к котикам в целом, да и к дурным бабам, которым, кроме этих самых котиков, ничего не надо.

И кулаком погрозился.

Ушел.

…знать бы наперед, чем все обернется. Но…

Тот год был одновременно сложным и счастливым. Сложным, потому что денег катастрофически не хватало, и многое в доме пришлось делать самой.

Стася делала.

Срывала старые обои.

Зачищала стены. И пол тоже. Мела. Мыла. Чистила. Копала и перекапывала крохотный огородик. Воевала с крапивой и одичалой колючей малиной, что подобралась к самому дому. Кое-как чинила забор. И каждый вечер засыпала счастливая от осознания, что ее дом стал еще немного лучше.

…она пережила осень, на диво теплую и сухую.

И зима ее пощадила, принесла снега, укрыла, укутала. Вдруг оказалось, что древние стены вполне способны хранить тепло, а печь и вовсе спасение, что самой Стасе для счастья нужно вовсе малость.

Дом.

Кот.

И тишина вокруг.

…а весной зазвонил телефон. Нет, он и раньше-то звонил, но нынешний случай был особым.

— Стаська, привет! — раздался в трубке радостный голос. — Ты как там, жива?

— Жива, — осторожно ответила Стася, стянув перчатку. Она пыталась подгрести листья во дворе, а еще следовало опять забором заняться, потому как старый за зиму окончательно развалился. — А ты как?

Владика она узнала сразу.

И даже обрадовалась.

Теплилась в душе надежда, что звонит он не просто так, но потому что соскучился или даже понял, что в его жизни была одна настоящая любовь. Или не была, но будет, и сейчас вот предложит встретиться. И тут же возникла паника. Как встречаться? Куда встречаться?

Она в парикмахерской полгода не была! И стильная ультакороткая стрижка превратилась не пойми во что. Правда, волосы Стася докрашивала тем же сине-лиловым оттеночным бальзамом, но скорее по привычке, чем из желания выглядеть стильно.

Какой стиль?

Драные джинсы, не по моде, но по стечению обстоятельств. Остатки маникюра, сделанного еще зимой от скуки. Обветренная кожа. И весенний загар, который подчеркнул ранние морщины.

— Я тут к тебе заехал, а мне сказали, что ты на деревне живешь. Правда, что ли?

— Правда, — Стася посмотрела на руки, оценив и загрубевшую кожу, и темную канву под ногтями. И сами эти ногти, кривовато опиленные. — Дом бабушкин… решила вот из города уехать.

— Ну… может, оно и к лучшему… тут… такое дело… как там кот поживает? Живой?

Бес, устроившись на ветке яблони, наблюдал за воробьями, что купались в пыли. Наблюдал лениво, с вялым интересом, больше для порядка. На воробьев он не охотился, уж больно мелкими они были.

— Живой. И здоровый. Вымахал…

Стася не покривила душой. Нет, она знала, что мейн-куны — не мелкие животные, точнее, узнала потом, уже у ветеринара, что есть такая порода и вообще… но знать одно, а когда из котенка вырастает лохматая зверюга высотой по колено, совсем другое.

— Отлично… слушай… у меня к тебе дело… может, ты пару котиков еще возьмешь? Так, на передержку?

— Каких котиков?

Бес дернул ухом и открыл глаза, уставившись на Стасю. Она не сомневалась, что речь человеческую он понимал неплохо и что другим котикам он совсем даже не обрадуется.

— Так… помнишь, я тебе говорил, что у тетки питомник? Ей, короче, уехать пришлось. Срочно. В Германию… ну и оставила мне. Сказала продать. А я что? Кого мог, того и… тут мелочь такая, что не берут. Ты подкорми, а там найдешь хозяев.

— К-каких?

— Да любых. Все чин по чину, Стась. Зверье с документами, породистое… тут за одного можно пару сотен попросить, только не сейчас, а как чутка подрастут. Мне просто самому с ними возиться как-то… ну не предназначен я для такого!

Стася поверила.

Не предназначен. Куда Владику с котами чужими возиться, если он сегодня здесь, а завтра там.

— Так я привезу?

— Привози, — согласилась она, уже понимая, что сделала это зря, что ей бы себя прокормить с Бесом, и какие котики… но у нее никогда-то не получалось отказывать Владику.

Правда, когда из багажника появилась третья коробка, Стася заподозрила неладное.

— Тут это… — Владик слегка смутился, впрочем, состояние это непривычное было явно неприятно, а потому он отряхнулся и полез еще за одной. — Тетка никуда не собиралась. Бизнес у нее был. Дом, а потом раз и хахаль предложил замуж. Она и рванула. Поняла, что в ее-то годы второго шанса не будет. Потом приехала… дом-то мне оставила. Взрослых котов быстро нашла кому сдать, а это вот…

«Это вот» возилось и пищало.

Слабо так, едва слышно.

Владик поставил коробку на землю.

— Они квелые, но если подкормить и подрастить, то ништяк будет…

Стася потеряла дар речи. Честно. Она хотела сказать, что ей тоже некогда возиться, что она давала согласие на пару котиков, но в коробках явно не пара. И что это не котики, а слепые, считай, котята, с которыми надо нянчиться и…

И она открыла рот.

И закрыла.

— А твоя тетка, она…

— Сказала, чтоб притопил, — Владик потер шею. — Ты не думай. Я и корм привез. И лотки. И все прочие прибамбасы. Вольеры-то она отдала, а это… ну… и вот…

Последней их машины появилась переноска. Из-за решетки поблескивали янтарно-желтые очи.

— Она вроде окотиться должна…

Только этого Стасе не хватало.

— Это шотландка. Окрас редкий. Вроде забрать обещались, но что-то не приехали, ну и… я тут бланки оставил, заполненные. Сама котят впишешь. Стась! Они реально дорогие! Знаешь, какая очередь стояла? Если б тетка тут осталась, она бы в жизни… — Владик переминался с ноги на ногу, а Стася разглядывала коробки, пытаясь сосчитать, сколько же в них котят.

Лысых.

И головастых.

И каких-то на диво уродливых, покрытых шерстью, но неравномерно, а клочьями. Грязных. С гноящимися глазами и ушами, что нервно дергались.

— Ты… их хотя бы кормил?

— Ну… я молока налил, но они не пили. И корм жрать не хотели. Я побоялся, что если ждать стану, то точно сдохнут. А ты добрая.

Добрая.

И глупая.

И все вместе. Стася вдруг поняла, что если не оставит их, если скажет, что это не ее дело и вообще она не соглашалась на такое, котят… нет, Владик не станет их топить, он не настолько жесток, он просто выбросит коробки где-нибудь в лесу и утешит совесть, сказав себе, что в природе так заведено, что выживает сильнейший.

— Корм выгружай, — сказала Стася, чувствуя несвойственное ей прежде раздражение. И даже обидно стало, что она всерьез мечтала о жизни с этим вот человеком, который, не умея решить проблему, нашел, на кого ее переложить.

— Стаська, ты чудо! — Владик обрадовался, и эта искренняя его радость заставила поморщиться. — Не вопрос! Куда тащить?

В дом.

Корма в машине нашлось два мешка, и не самого дешевого, что позволило Стасе выдохнуть. К мешкам добавилась коробка с консервами, пару пакетов силиконового наполнителя, стопка лотков, правда, Стася сомневалась, что в ближайшем будущем они пригодятся, но отказываться не стала, как и от сумки, в которую Владик скинул все, что, как ему казалось, может пригодиться. Стася только заглянула, но уже отметила знакомые коробки с антигельминтными и противоблошиными каплями. Глядишь, и витамины найдутся, и что-то еще, поскольку даже на первый взгляд котята были не в порядке.

Последней на стол легла пухлая папка.

И десять тысяч.

— Ну… если вдруг витамины или что там еще… а то ж… я думал, сам справлюсь, но… — Владик пожал плечами. — Ты это… не думай… они и вправду породистые, все по-честному, просто… запущенные слегка.

Стася кивнула.

И даже проводила его до машины. Странно, но в голове больше не было тех посторонних мыслей о любви и счастливой семейной жизни. Исчезло и восхищение. Напротив, сейчас Стася не могла понять, что же она находила в этом вот человеке, который… который так и не вырос.

Фиалка ела аккуратно. Она вообще была на диво воспитанным котенком, пусть самым слабым из всех и откровенно уродливым, но само это уродство очаровывало.

И Стася почесала кошку за ухом.

К счастью, с ушным клещом они расстались еще в том мире. И с блохами. И с глистами. И… десять тысяч, оставленных Владиком, приличная, казалось бы, сумма, растворились в первую же неделю, пусть даже Танечка, которой Стася позвонила, и не взяла за работу.

Но препараты…

Танечка приехала уже ближе к вечеру, когда коробки были разобраны, а переноска открыта. Правда, кошка, в ней прятавшаяся, так и не решилась выйти.

— Это нормально, — сказала Танечка. С собой она принесла характерный запах больницы, и Стася еще подумала, что по запаху человеческие больницы от животных не сильно отличаются. — Просто боится.

Она решительно сунула руку в переноску и вытащила кошку.

— Шотландская, — сказала она, потыкав пальцем в пушистый комок. Кошка повисла в руках безжизненною тушкой, и глаза свои закрыла. — Скоттиш-пойнт, видишь, как уши загнуты?

— А ей…

— Не переживай, все хорошо, — Танечка перехватила кошку и поставила на стол. — Она просто не привыкла к людям, правда? Окрас редкий, лиловый… такая и вправду денег стоит, но если ухоженная. А тебя, родная, замучили, верно?

Кошка лежала тихо-тихо, только кончики длинных усов подрагивали.

— Как и остальных… влипла ты, подруга.

Подругой Танечка не была, скорее уж доброй знакомой, с которой Стася встретилась в клинике, куда привезла Беса. Как-то вот завязалось…

— Но в одном твой бывший прав. Если ты и вправду их вытянешь, продать можно будет неплохо…

Она осматривала кошку быстро и профессионально.

— Молодая, но запущенная. Явно, что по молодости выставляли, чтобы допуск получить, а потом пустили на разведение…

Танечка убрала руку, а кошка и не шелохнулась.

У кошки были документы.

И имя длинное, труднопроизносимое. И, наверное, стоила она немалых денег.

— Странно, что за ней не приехали.

— Почему?

— Потому что цена на таких котят начинается от пары сотен в иностранной валюте. От и до… потолка почти нет. Все зависит от родословной, окраса, качества. Вообще нормальные заводчики животных берегут. Если и сводят, то раз в пару лет. Некоторые вообще полагают, что животное не должно рожать больше двух раз.

Кошка приоткрыла глаз. Глаз был круглым и ярко-янтарного оттенка.

— Ну и пару выбирают из таких же, часто через клуб, по родословной… в общем, можешь представить, сколько будут стоить такие котята.

Стася кивнула, хотя представить себе не могла.

— Да и над кошкой трясутся. Витамины, диета, ветеринары… и потом еще месяцев до четырех котят держат, чтобы и здоровые были, и прививки поставить, ну и класс оценить. Одно дело, если брать породного для себя, и совсем другое — если для выставок или на разведение. Там суммы в разы, если не в десятки раз отличаться могут. Хотя даже котенок пет-класса дешевым не будет. А есть не заводчики, но разведенцы, — Танечка подошла к коробке, в которой возились котята. Коробок стало больше, благо, нашлись в доме те, в которых Стася вещи перевозила. Она подхватила нечто мелкое и плешивое. — Они животных выставляют, но лишь затем, чтобы с честными глазами говорить, что кошечка призер и все по правилам. А порой и выставок обходятся, если есть связи в клубе. Да и они не особо нужны. Сейчас родословную разогнать на принтере — дело пары минут. Но тут, похоже, вполне легально…

Котенок раззявил пасть и запищал.

— Ишь, бойкий… это, скорее всего, мейн-кун вроде твоего, только ему пару недель от роду. Ему бы еще мамку сосать месяцев пару… хотя разведенцы никогда не оставляют животных с матерью так надолго. Месяц и переводят на корм подешевле, а кошку опять в разведение. Вот и получается, что рожают без перерыва.

Кошка чуть шевельнула хвостом.

— Конечно, на пользу это никому не идет, потому и получается, что живут такие животные недолго. Чаще всего, когда они перестают приносить доход, их или выбрасывают, или усыпляют.

Кошку стало жаль.

Стася осторожно прикоснулась к шерсти, которая оказалась удивительно мягкой.

— Держат их в вольерах, выпускают редко. Кормить кормят, но особо не следят, разве что совсем ценный экземпляр… за потомством, сама понимаешь, кто выживет, тот выживет. Часто вообще втюхивают без документов, врут, что за родословную платить надо сотни баксов, а если животное типа для себя…

Она вытащила из кучи следующего котенка.

И еще одного.

Осматривала быстро, морщилась. Возвращала.

— Часто половина выводка помирает, но когда идет конвейер, это особо никого не заботит… ну и те, что хозяев находят… вот представь, берешь ты животное, вроде как в питомнике, вроде как с документами, а потом оказывается, что документы эти ни в одном реестре не зарегистрированы, а животное — насквозь больное, то рахит, то уши, то зубы, если ничего посложнее. Это даже не знаю, кто у нас будет…

Котенок был тощим со вздувшимся круглым животом. Он подслеповато щурился и с трудом держал голову.

— У многих же пород генетических проблем хватает. При нормальном разведении учитывают, и линии выстраивают так, чтобы болезнь не проявилась, и из разведения исключают, если заметили, что в потомстве, скажем, косоглазие или еще какая беда. А тут вяжут всех со всеми, часто близких родственников. И вот через полгодика-год все это вылезает, да… кто-то будет лечить, а кто-то вышвырнет больное животное и заречется с породой связываться. А ведь дело не в породе…

Танечка осмотрела всех.

А потом написала список, при взгляде на который Стасе стало грустно.

— Может… найдешь кого? У тебя же клиенты и… — просить о таком было стыдно, но Стася поняла вдруг, что и она не справится. С парой бы справилось, но котят было четыре десятка, а еще кошка, что по-прежнему притворялась мертвой.

Танечка покачала головой.

— Извини, подруга. У самой дома пятеро… из таких вот, которых усыплять привели, потому что жить мешают. А рекомендовать… документы, конечно, есть, но… знаешь, я же вижу, что проблем с ними не оберешься. Портить же отношения…

— И что мне делать? — вопрос прозвучал донельзя жалко. Танечка же пожала плечами:

— Или возись, а потом продавай. Если получится… нет, получится, только капля наглости нужна, чтоб честно соврать. Или… вывези куда-нибудь в лес.

Стася моргнула. Ей показалось, что она ослышалась, не может Танечка, ее милая улыбчивая Танечка, которую обожали и животные, и их хозяева, советовать такое. Наверное, недоумение было написано на Стасином лице, если Танечка сочла нужным пояснить.

— К нашей клинике, считай, кфаждый день подкидывают кого-то… нменужного. Наигрались, навозились, не рассчитали, что жбивотное — это сложно. Родили ребенка. Рпешили переехать… кто честнее, тот приводит и усыпляет. А есть жалостливые, которые считают, что если домашнее животное выпереть на улицу, то у него будет шанс. Не будет. Та же смерть, только более мучительная, растянутая во времени. И котята твои… приюты переполнены, никто не станет возиться с ними. Поэтому решать тебе, но… Стась, учти, убрать их, пока не привязалась, куда проще, чем потом. А прокормить четыре десятка кошек — не так просто, как тебе кажется.

Может, Танечка и была права, только вот… Стася поняла, что не сможет. Поздно уже. И стало поздно с того момента, как она заглянула в коробку.

— Что ж… — у нее получилось криво улыбнуться. — Жить мне старой девой… четыре десятка кошек уже есть.

Глава 7

Где речь идет о силе людской молвы и кризисе самосознания

Кошки — это хорошо, но они плевать на вас хотели, пока вы их не кормите. Не то что собаки — друзья человека. Кошки — это так, тихие сожители.

Из размышлений Антона Палыча, слесаря пятого разряда, озвученных им однажды во время еженедельного пятничного суаре.

Утро не задалось.

Верховный маг города Канопень и спал плохо, и проснулся в настроении преотвратительном, которое с каждою минутой лишь ухудшалось.

Он умылся.

Оделся.

Глянул на себя в зеркало, поморщившись, признав, что вид имеет не столько солидный, сколько слегка придурковатый… и когда это Ежи полюбились длинные кафтаны с золотою отделкой? А штаны нынешние, из зеленого бархату шитые? Притом бархату на две пары хватило бы, но вот… местная мода. А верховный маг просто обязан глядеться так, чтобы каждому было ясно — человек он солидный, знающий.

Пояс золотой.

Для той солидности.

Шапка высокая, с меховою оторочкой. А главное, рожа наглая, холеная, так и захотелось заехать, но бить себя было по меньшей мере глупо, поэтому Ежи просто выпятил губу.

Надо уезжать.

Немедля.

Писать прошение, на которое, тут и думать нечего, отказом ответят, и уезжать. Срок обязательный он отработал, денег скопил… правда, после вчерашнего широкого жеста осталась их едва ли половина, но и этой половины хватит, чтобы устроиться в столице. И пусть Ежи не прикупит дом, для того он все же недостаточно богат, но снять вполне себе позволит.

Откроет практику…

На этом месте мечты споткнулись. Как обычно не вовремя очнулся здравый смысл. Кому он там, в столице, нужен? Магов хватает, многие если не сильнее Ежи, то всяко опытнее. И однокурсники его, с кем случалось переписываться, давно уже или откупились, или отработали, но всяко обзавелись клиентурой.

Имя сделали.

А он?

Приедет и… верховный маг… смех один. И что дальше?

…в присутствии легче не стало. Ничего-то там не изменилось.

Гудели мухи.

Строго и спокойно взирал на Ежи Государь-батюшка, нос которого за ночь стал будто бы больше. Дремал на пышной стопке доносов помощник, и сон его был столь сладок, что даже завидно стало. Губы Никитки то растягивались в улыбке, то трубочкою вытягивались, и шлепали, и что-то он такое лопотал, пуская на доносы слюни.

Ничего, потом набело перепишет.

Будить Никитку Ежи не стал, обошел стороною и сел в кресло, поерзал, ибо вдруг показалось оно жестким. А здравый смысл продолжал топтаться по мечтам с надеждами, нашептывая, что возвращаться-то глупо, что в столице таких вот, как Ежи, пучок на дюжину, что никто-то там его не ждет и никому-то он не нужен. И кем он будет? Один из многих магов, которых каждый год прибывает только?

А тут он — фигура.

Птица важная в кафтане золоченом. И купцы-то ему кланяются, и графья с баронами — а птиц поважнее в Канопене не водилось — за равного держат, многие и приглядываются с тем, чтобы породниться. И жалование у него хорошее.

Дом за счет городской казны держится.

Да и работенка непыльная.

Чего еще желать?

А то ишь, размечтался… поломать-то все легко, а построить как будет? Вон, матушка опять писала, жаловалась, что Аленка подрастает, надобно приданое справлять, и чтобы не хуже, чем старшим сестрам. Петрушка опять же просится в долг, желает прикупить лужок, чтоб расширить батюшкино поместье, а еще коров каких-то особых, которые едва ли не медом живым доятся, но и стоят, что цельная пасека.

Пасеку Ежи ему в прошлом году прикупил.

И овец.

Овцы плодились, Петрушка хвастал, что за шерсть их выручил изрядно, однако о том, чтобы деньги вернуть, речи не шло. Как-то оно так повелось, что Ежи помогал семье по-родственному.

Он подавил тяжкий вздох.

Нет, семейство свое он любил, и батюшку, который больше походил на почтенного купца, нежели князя, которым являлся, о чем и бумаги имелись, подтвержденные, и соседи не забывали. Но вот что за князь, когда землицы едва хватает, чтоб семью прокормить.

Дом опять же старый, еще прадедом ставленный, добротен, но давно уж тесен стал. Сестрам горница, ему с Петрушей другая, маменькина да папенькина спаленка, и еще покои для папенькиной сестры вдовой, которая в отчий дом вернулась и не отказали ей.

Как отказать родному человеку?

Пускай… тетка Аграфена была женщиной крепкой, хозяйственной, не чета матушке. И многое делалось ее-то силами.

…и писала-то она чаще других, рассказывая о новостях домашних, нехитрых. И денег-то никогда не просила, хотя, верно, и ей нужны были. Может, имейся в семье деньги, ей бы вновь удалось замуж выйти?

Что за странные мысли в голову-то лезут? Несвоевременные, ненужные? Ему бы о возвращении в столицу думать, а не о родном Подберезье.

— Ежи! — хлопнула дверь, и голос этот разогнал ненужные мысли, и беспокойство, недовольство собою тоже отступило. — Ты тут?

— А где мне быть? — мрачно поинтересовался Ежи, глядя на часы. Сидеть ему в присутствии еще часа четыре. Хотя… если по жалобам отправиться с проверкою… да только таких, чтоб и вправду проверять, нет, а впустую ходить удовольствия еще меньше.

— И вправду! — Анатоль, старый приятель, выглядел донельзя довольным. Прямо сиял-таки от радости, что опять же раздражало. Он хлопнул по плечу сонного Никитку, который встрепенулся и по обыкновению своему рассыпал бумаги, тут же ринулся подбирать, правда, прыти у него поубавилось.

Отпустить его, что ли? Хоть кому хорошо будет…

— Маешься? — Анатоль принес с собою запах рынка и пирожки в промасленом кулечке, который безо всякого стеснения кинул прямо на стол, поверх папок.

— Маюсь, — признался Ежи.

— Ведьму искал?

— Нет. В Ковен отписался, но сам знаешь, пока разберутся, пока ответ сочинят… — почему-то получилось, будто он оправдывается. А оправдываться Ежи страсть до чего не любил. И потому задал вопрос, который его мучил если не давно, то часов пару уж как. — Ты почему сюда вернулся?

— В смысле?

Анатоль если чем и терзался, то виду не показывал. Подхвативши верхний пирожок, пузатенький, с вытянутыми носиками и аккуратненьким швом поверху, он плюхнулся в кресло для посетителей и зевнул.

— Сюда. В город. В Канопень. Ведь мог же столице остаться. Ты же вольный диплом получил.

Пирожок, судя по аромату, оказался с грибами.

Вот что в Канопене умели делать, — это Ежи признавал, — так это пирожки. И каких только не было! С зайчатиною, с гусятиною, с потрошками или белорыбицей, с капустой и луком, с яйцами. С ягодами самыми разными и повидлами.

Так что рука сама потянулась.

— И? Что мне с той столицы? — фыркнул Анатоль, выбирая из середины луковое колечко. — Или думаешь, что меня там кто-то ждал…

— Ты ж подрабатывал…

— И ты подрабатывал.

Ежи пожал плечами. Было дело. Князь князем, а титул сам собою не прокормит. Нет, маменька, конечно, отправляла в столицу и кур потрошеных, и соленья, и картошку мешками с репою в придачу. И против опасений никто-то над этакими посылками не смеялся.

Хватало, оказывается, в королевстве князей, навроде Ежи, чтобы с титулом да и только.

Напротив, нашлись добрые люди, научили и с картошкою обращаться, и с репою, и сало солить, чтоб мягонькое выходило. Про кур он вспоминать не любил.

Крепко не любил.

Подработка же… молодых магов охотно привечали что в фармацеях, что в иных заведениях, поручая работу простую и особых талантов не требующую, вот Ежи и устроился в артефактную лавку камни заряжать. Платили за это не сказать, чтобы щедро, но хватило, чтоб прикупить первый столичный наряд да по кабакам прогуляться. Правда, после было мучительно жалко истраченных золотых, а потому первый загул стал последним, но… но речь же не о том!

— Думаешь, с дипломом стали бы платить больше? — осведомился Анатоль, аккуратненько обкусывая пирожок по краю. — Как бы не так… студентов, которым копеечка нужна, довольно, а для сложной работы мы с тобой, следует признать, умением и силой не вышли. Вот и осталось бы местечко в какой-нибудь лавчонке за пару золотых в неделю. И учти, в общежитии нас никто бы держать не стал. Пришлось бы искать жилье. Квартиру снять? Вряд ли, не с нашими доходами. Выпускники или комнатку берут, или скидываются на троих-четверых, если в месте поприличней.

У Ежи пирожок оказался сладкий, с яблоками, вареными в меду. И калины моченой добавили горсточку, скрадывая излишнюю сладость.

Корочка тонкая, хрустящая.

Сок во рту растекается.

Благодать.

И чего, спрашивается, он распереживался?

— Вот… клиенты… там народец балованный, капризный, чуть что не так, то жалобы в Гильдию, которой, учти, тоже налог платить надобно и отнюдь не золотой в месяц, а целую десятку.

А ведь Ежи знал. Точно знал, и про жилье, которое даже приглядывал, испытывая робкую надежду, что оставят его в столице, и про налог, и про прочие сложности. Тогда-то вовсе не казались они непреодолимыми.

— Некоторые наши по сей день маются. Кому-то да, повезло, вышел, выбился, имя сделал. Кто-то женился удачно и теперь в семейном деле. Как правило чужом, но все же. А кто-то так и живет, перебиваясь с грошика на грош, но главное, что при столице. Как же… перспективы!

Анатоль фыркнул.

— А тут разве перспективы?

— А разве нет? Поглянь на себя. Верховный маг…

На себя Ежи глядел не далее, как утром. И сомневался, что с того времени внешность его претерпела хоть какие-то изменения.

— А ты?

— А я, пусть не верховный, но тоже маг. Уважаемый. К кому идут за сонным зельем? Или успокоительными каплями? Чтобы воду привести или от пожара склады заговорить?

И то верно, расценки-то у Анатоля были пониже тех, что Гильдия установила, а народец в Канопене жил рачительный, бережливый. Вот и шли к нему куда как охотней, чем к Ежи.

— Наши от провинции носы воротят, мол, нету там денег… — продолжил Анатоль, не прекращая жевать. — Да, может, мне платят не столько, сколько платили бы в столице, но платят же. И в целом жизнь здесь подешевле будет. Я вон старый папенькин дом, считай, наново перестроил. А ты своим сколько уже отправил?

— Не знаю, — признался Ежи, облизывая пальцы.

— Вот… а там бы одними обещаниями скорого богатства кормил.

Может, оно и так… Канопень и вправду город неплохой, спокойный и богатый, но…

— Жениться тебе надо, — с печалью в голосе произнес Анатоль.

— Зачем?!

— Чтобы мысли дурные в голову не лезли. А то еще решишь на вольные хлеба податься, уедешь… они пришлют кого… не знаю, кого, но я с новыми людьми уживаюсь плохо.

— И при чем тут женитьба?

Анатоль пожал плечами и веско заметил:

— Папенька мой, царство ему небесное, говорил, что женщина всегда найдет, чем заняться ее мужчине. Ну, чтобы не скучал. А когда нет скуки, тогда и мысли в голове спокойные.

Нет, жениться Ежи готов не был.

Категорически.

Ему предлагали. И намеками, и прямо, да и матушка к каждому письму прикладывала портреты девиц и длинные списки с приданым. Списки Ежи выкидывал, портреты складывал в особую шкатулку, сам толком не понимая, для чего они.

Но портреты — это одно, а жениться — другое.

— Тебе надо — ты и женись.

— Женюсь, — Анатоля этакая перспектива не испугала. — Вот дом в порядок приведу, и женюсь.

Ежи хмыкнул.

Дом, пусть и выглядел куда лучше, чем лет пять тому назад, но вложений требовал немалых, а потому перспектива женитьбы Анатоля представлялась ему весьма туманною.

— Что с ведьмой? — Ежи взял еще один пирожок, на сей раз и ему грибы попались, а он грибы не особо жаловал. Уж лучше бы повидло. — В смысле, что в городе говорят?

— Всякое… — сплетни Анатоль любил. — Говорят вот, что ведьма добрая…

Ежи хмыкнул.

— …что пожаловала рыбаку Гришаньке целый золотой, да не простой, а заговоренный, способный желания исполнять.

Ежи хмыкнул сильнее, правда, едва пирожком не подавился.

— Все, между прочим, знают, что Гришанька этот давненько за мельниковой дочкой вздыхал, да только свататься не смел, знал, что откажут. А с ведьмой встретился, то и решился.

Вот… опять о женитьбе!

И поглядывает Анатоль этак, хитро, с намеком.

— И говорят, что сладилось все просто-таки на диво! Что сватов у ворот целых три часа держали, и сам старший Козляковский с Гришанькаовою бабкой лаялся, обкладывая по чем свет стоит, а она ему отвечала не хуже.

Ежи молча жевал пирожок. Местные обычаи порой вызывали некоторое недоумение.

— А потом уже, когда пустили, то и вынесли старой, еще Козляковским ставленной медовухи. Прознали, стало быть, что не просто так сваты, а с ведьминым благословением…

И вот что эти странные люди могут о ведьмах знать? Ведьма и благословение… сам Ежи с ведьмами дело имел, конечно, но вот встречи те редкие, случайные, считай, оставили в душе твердую уверенность, что ведьм лучше обходить стороной. И что благословения их мало от проклятий отличаются.

— А вот некий Апанас Килишковский, более известный в народе, как Килишка, пить зарекся. Уже второй день, как трезв и всем говорит, что ведьма его прокляла, что если выпьет по своей воле хоть капельку, то сразу в жабу превратится. По некоторым слухам, в осла. Жена его уже в храм побегла, три свечки за ведьмино здоровье поставила и одну за долголетие. А то мало ли, помрет, и проклятье развеется. Еще Килишка рассказывает, будто отвез ведьму к самому проклятому дому, который некогда вроде бы был, а потом взял и пропал.

— Как такое возможно?

— Возможно, господин князь, — подал голос Никитка, нервно перекладывая бумажки. На пирожки он поглядывал искоса, часто сглатывая слюну, но просить не просил. — Это он про поместье князя Волкова говорит.

— Местная легенда, — Анатоль потянулся за очередным пирожком. — Из тех, которых в провинции полно.

— Не легенда! Моя бабушка говорит, что еще ее матушка при князе кухарила, и что стоял дом, — обычно тихий, пытающийся быть незаметным, Никитка насупился. — И что стоит он по сей день, просто люди не видят.

— Вот! — Анатоль поднял пирожок. — Люди не видят, а старый алкоголик увидел…

— Чего только не видят старые алкоголики.

— Не скажи, — возразил Анатоль. — Этот дом он описывает весьма даже подробно. Я бы сказал, что с нехарактерной фантазией, а главное, что фантазия эта вполне согласуется с историческими фактами.

— Значит, дом был?

— Поместье было, принадлежащее князьям Волковым.

— И куда подевалось?

— Так… кто знает? Исчезло во время последней войны. Тогда, говорят, много чего исчезло. Может, ведьмы прокляли, может, маги сожгли, а может, крестьяне разграбили, с них станется.

— А… бабка говорила, что его последний князь спрятал, — подал голос Никитка и набычился, надулся, готовый заранее обидеться, если слова его не примут всерьез. Ну или насмехаться станут.

Насмехаться Ежи было лень.

А вот…

Он бросил взгляд на часы, убеждаясь, что присутственное время еще не истекло и ему надлежит оставаться на месте, дабы, если вдруг случится кому срочная нужда в магической силе, оказать всяческое вспомоществление. Согласно инструкции и правилам Гильдии.

И по установленному прейскуранту.

Но… правила Гильдии Ежи изучил преотлично. Был в них один прелюбопытный пункт.

— Буде кто спрашивать, — сказал он, решившись, — скажи, что отбыл по гильдейной надобности.

Все-таки ведьма, пусть сугубо теоретическая, это важно, это вполне вписывается в размытый перечень тех самых гильдейных надобностей, о которых в инструкции сказано.

А раз так…

— И я с тобой проедусь, — Анатоль облизал пальцы. — На всякий случай.

Отказываться Ежи не стал.

Глава 8

В которой вновь речь идет о котах и людях

Жила-была добрая ведьма…

…начало неправильной детской сказки.

…в ту самую первую ночь, оставшись наедине с кошкой, которая забилась под шкаф и оттуда не вылезала даже поесть, Стася поняла, что не справится.

С пищащими.

Голодными.

Обезвоженными. С больными, которым нужно и глаза промывать, и уши капать, и не только уши, потому что помимо ушных клещей имелись и другие.

Не сможет она.

Всех напоить, порой силком, накормить, тоже силком, поскольку некоторые и жевать-то не умели. А под утро двое умерли, и она расплакалась от бессилия, хотя Танечка сразу предупредила, что эти вот — не жильцы. И остальные, скорее всего, тоже.

Что в таких вот питомниках, когда все в кучу и ни за кем не смотрят, расплодившиеся насекомые не самая большая проблема. Есть вещи и посерьезней.

Пироплазмоз.

Микоплазмоз.

Лишаи и дерматиты. И еще что-то, о чем Стася забыла. У нее, конечно, имелись лекарства, и мази, и уколы, и капли какие-то, но она совершенно запуталась, что и кому делать.

А еще их следовало отмывать.

Укутывать.

Массировать животы и… и она точно не справится. В какой-то момент она возненавидела себя за слабость, за то, что не послала Владика с его котятами, за то, что у нее не хватает духу все бросить и вправду вынести в лес, что она мучится и мучает их.

Всех.

— Мр-р-ря, — под руку ткнулась лобастая голова, и яркие желтые глаза заглянули, кажется, в самую душу. И Стася успокоилась.

— Надо поспать, — сказала она, поднимаясь.

Ноги затекли.

Руки тоже. Ныла спина, и голова болела со страшной силой. А в комнатушке, где она поставила коробки, царил форменный беспорядок. Котята ползали, бегали, опрокинули плошки с водой и кормом, который старшие ели довольно жадно, но при этом умудрялись измазаться.

Кто-то хныкал.

Кто-то чесался.

— Урм, — сказал Бес, дернув хвостом, который заинтересовал особо наглого звереныша. И выгнувшись, зашипел.

Наверное, ей показалось от усталости и недосыпа, но шипение это вибрирующее заставило котят замолчать, а после и вовсе сбиться в кучки. Бес же, пройдясь по комнате — ступал он аккуратно, стараясь не вляпаться в разлитую воду — заурчал. И котята легли.

Как стояли, так и легли.

Нет, примерещилось. Невозможно такое, потому что… невозможно. И согласившись с собой, Стася ушла. Уснуть она уснула сразу, стоило упасть на кровать, а проснулась от взгляда. Смотрели превнимательно и… и существо это она узнала сразу, поскольку подобных уродцев больше не было.

Не уродец — сфинкс.

Петерболд.

С каким-то сложнопроизносимым именем и слабой надеждой на выживание. Котенок был совсем крохотный и слабенький. И как забрался только?

Он устроился на груди. Лег, обвив лапы тонкой нитью хвоста, и так лежал, смотрел на Стасю.

— Привет, — сказала она хриплым спросонья голосом. А еще отметила, что гноящиеся глаза котенка имеют удивительно красивый цвет, и что у кошек не бывает фиолетовых глаз.

И у людей тоже не бывает.

А вот огромные уши — вполне. У кошек. Хотя… про людей Стася точно не знала. Она несколько минут лежала, боясь пошевелиться, поскольку котенок выглядел настолько хрупким, что, казалось, стоит двинуться, и он упадет. И не переживет падения.

Именно.

Но котенок встал. И мяукнул. Голос у него был слабым…

…у нее.

Кошка. И документы на нее Стася нашла сразу. И хмыкнула, попытавшись произнести имя.

— Фиалкой будешь, — сказала она, посадив кроху на ладонь. Та оказалась горячей и вовсе не лысой. Тело покрывали волосы, но столь короткие, что на ощупь воспринимались этакой бархатистой поверхностью. — Фиалка — красивое имя…

Она вернулась к котятам, почти не удивившись, обнаружив на подоконнике Беса. Он лежал, поглядывая на возню с той снисходительностью, которая свойственна существам взрослым и разумным. Котята… котята были живы.

Возились.

Дрались.

Мяукали. Ели и гадили. И… и кажется, выглядели немного лучше, чем пару часов тому.

Так и повелось. Нельзя сказать, что Стася совсем привыкла, скорее уж приспособилась.

Кормить.

Убирать.

Лечить. Прятать руки от острых коготков, выбирать из всей своры именно того, кому нужно было закапать глаза или уши, или смазать лишайные пятна, натереть особым раствором или смыть его…

Проверить зубы.

Животы.

…на улицу она их стала выносить, когда поняла, что те тридцать семь оставшихся выживут. И что они если не полностью здоровы, то уже почти.

— Ишь ты, — соседка тотчас заглянула во двор. — Откудова?

— Знакомый подкинул.

— А ты и взяла, — она покачала головой. — Кольку бы кликнула, он бы прикопал за бутылек. А ты возишься.

На деревне к животным относились несколько иначе, чем в городе, а потому отвечать Стася не стала, лишь пожала плечами.

— Дура, — соседка точно знала, что Стасе для счастья требовалось. — Тебе не коты нужны, а дети. Вышла бы замуж, завела бы двоих-троих и позабыла б, как всякой дурью маяться.

Реклама счастливого материнства получилась такой себе… не слишком убедительной.

— Совсем нынешние девки ум потеряли…

…потом она думала, не стала ли эта вот прогулка, даже не прогулка, а просто выход из дома, причиной дальнейших событий. И что было бы, если бы Стася не стала вытаскивать котят на улицу.

Или соседке ответила… что-нибудь такое.

Например, что котята денег стоят. Деньги соседка любила и этот довод поняла бы.

— Гляньте на дуру! — Колька был не то чтобы совсем пьян, скорее уж пребывал в том обыкновенном своем состоянии, когда одна доза уже начала покидать его кровь, а вторая не предвиделась, и осознание того наполняло Колькину душу злостью и печалью.

На сей раз злости было больше.

— Возиться со всяким… ты что, из этих, шизанутых стала?

— Нет, — Стася держала на руках Фиалку, которая казалась ей слишком маленькой и хрупкой, чтобы опустить ее на землю. Еще потеряется в траве, ищи ее потом.

— Точно! Шиза полная! Котиков-собачек спасаешь? А люди гибнут! — Колькин голос прокатился по улице.

И дремавший на пороге Бес приоткрыл глаз.

Он не любил чужих людей. Особенно вот таких наглых, хамоватых и, что характерно, нетрезвых.

— Из-за таких вот… просрали Россию! — он толкнул калитку, и та зашаталась, и забор тоже зашатался. — Бабы все дуры, а ты…

— Уходи, — Стася попятилась, понимая, что ничего-то она не может, что вот сейчас… он дойдет и… что? Ударит ее? Он может, Стася не сомневалась. А котята? Их тоже? И с превеликим удовольствием.

Взывыл, взметнувшись, Бес.

Встал вдруг на тропинке, выгнув спину, распушив шерсть, отчего сделавшись вдвое крупнее обычного.

— Ах ты… — Колька добавил пару слов покрепче и пнул кота.

Попытался.

И в следующее мгновенье заорал дурниной. Стася так и не поняла, что же случилось. Вот Бес стоит на тропе. И вот он уже на плечах Кольки, впившись в эти самые плечи, а Колька пляшет, крутится, машет руками, силясь стряхнуть кота.

И воет.

Орет.

А по лицу его течет кровь. Алая-алая.

— Тварь! — он выразился еще иначе, громче, определенней. — Ведьма!

Бес заурчал, а Колька шарахнулся в сторону, вытянул руку, указывая отчего-то на Стасю.

— Ведьма! Бабка твоя ведьмой была, и ты! Ведьмино отродье!

Голос его разнесся далеко по улице и, очевидно, что все-то слышали. И что теперь о ней подумают? И…

Стася закрыла глаза.

А когда открыла, то Кольки уже не было, Бес же сидел на траве и облизывал растопыренную лапу с видом преспокойным, будто бы ничего и не случилось.

— Спасибо, — только и смогла произнести Стася. Она села на порог, понимая, что не способна сделать ни шагу, что ее трясет и что плакать хочется.

И что она плачет.

И сидела она так долго, и очнулась, когда поняла, что слезы слизывают. В фиолетовых глазах Фиалки померещилось сочувствие.

— Не все люди такие, — поспешила уверить Стася. — Я вам хороших хозяев найду.

— Мрра, — подтвердил Бес, который до подобных нежностей не опустился, но держался рядом, правда, и за котятами приглядывать успевал. — Умр.

Полный умр.

Кто ж мог знать, что Колька вернется?

Ночью.

Что будет он пьян, во всяком случае, Стасе хотелось верить, что трезвым он на такое не решился бы. Что подопрет он дверь снаружи, а на стены плеснет керосином или еще чем, потому как дом полыхнет сразу и…

…это будет потом. А тогда Стася сама себе поверила, что справится. Если не одна, то с Бесом.

Лилечка тихонько вздохнула и, подобрав юбки, на цыпочках подошла к двери. Конечно, она знала, что подслушивать нехорошо, особенно юным барышням благородного происхождения, но устоять перед искушением не смогла.

Все равно ведь о ней говорить станут.

Точно о ней.

Она огляделась, убеждаясь, что коридор пуст. Гувернантку отослали еще в столице, и в Канопень — до чего же чудное название — Лилечка ехала лишь в сопровождении матушки, матушкиной камеристки, нянюшки и двух горничных, которые совершенно не имели представления о том, как должна себя вести юная барышня, а потому замечаниями не докучали.

Здесь же, в доме, который, пусть и привели в порядок, ожидая хозяев, все одно всё было не так и требовало матушкиного пригляду, а потому про гувернантку и не вспомнили, предоставив Лилечку заботам Акулины. А та вполне искренне полагала, что главное в ребенке — чтобы он был накормлен и погулян.

Ела Лилечка плохо, хотя и старалась не огорчать нянюшку, но еда в нее не лезла, несмотря на искреннее желание угодить. С прогулками тоже не задалось — уставала она, пусть и не так сильно, как в столице, видать, помог свежий воздух, но все-таки изрядно. И сил ее хватало лишь на то, чтобы в сад выйти и на лавочке посидеть.

Но, может, господин Дурбин, которого батюшка нанял в сопровождение и личные врачи, ибо, может, свежего воздуху в Канопене и хватает, а вот хороших целителей совсем даже наоборот, что-то да сделает? Не даром же он все утро с Лилечкою провел, щупая и поворачивая, заставляя то садиться, то руки поднимать.

И в рот лез.

И в глаза.

И заставил с полчаса стоять, держа в руках серебряное блюдце. Сперва даже интересно было, Лилечка в блюдце гляделась, думая, что, если б еще к нему яблочко наливное дали, глядишь, и вправду покатилось бы. Блюдце было красивым.

Но тяжелым.

И с чудесами не спешило, но Лилечка старалась.

— …к моему огромному сожалению, вынужден констатировать, что энергетические каналы по-прежнему нестабильны. Улучшения есть, все-таки местный фон куда спокойнее, однако они не столь велики, — голос у господина Дурбина был громким, раскатистым, и в библиотеке ему явно было тесно. Вот он и вырывался за дверь. — Амулеты, конечно, сдерживают регресс, но… боюсь, единственное, на что они способны — замедлить падение.

— Боги, — всхлипнула матушка, и голос ее тонкий растаял в коридоре. — И… что будет потом?

— Анна!

— Я должна знать! Я… я имею право!

— Можно обратиться к ведьмам, — заметил господин Дурбин.

— Пытались, — батюшка говорил печально. Он всегда-то, сколько себя Лилечка помнила, был печален, и от этой вот печали его ей самой становилось грустно. И она, забывая про правила поведения юных барышень, подходила к батюшке, обнимала его и прижималась крепко-крепко, надеясь, что хоть так утешит.

А он еще больше печалился.

— Они сказали, что уровень дара не так и велик, и что… поздно уже, что… следовало раньше, — а вот матушка всегда менялась, она то начинала веселиться, но как-то так, неправильно, то вдруг плакала, и тогда Лилечка чувствовала себя виноватою.

— Это да… чем шире каналы, тем выше вероятность внешней стабилизации. К сожалению, в вашем случае болезнь заметили не сразу, — в голосе господина Дурбина прорезались рычащие нотки, будто он на кого-то злился.

Уж не на Лилечку ли?

— И… сколько нам осталось?

— Полгода… год… полтора от силы, если вовремя менять амулеты. Но… она ничего не почувствует.

И Лилечка вдруг поняла, что говорят о ней.

Что это ей осталось полгода.

Или год.

Полгода — это много, это… до самой зимы с ее Переломом и елкою, которую они с маменькой и батюшкой украсят расписными пряниками и орехами в золоченой фольге. А после Перелома, на утро, под елкой Лилечка найдет подарок.

И…

Стало вдруг страшно. До того, что руки похолодели. И ноги. И Лилечка отступила от двери, закрыла уши ладонями. Бежать… она никогда-то не бегала, не хватало сил, но вот теперь захотелось вдруг. И она спешно спустилась по лестнице, прошмыгнула мимо горничной, что чистила старый камин и, кажется, ругалась. Оказавшись на улице, Лилечка зажмурилась от слишком яркого солнца. Из глаз брызнули слезы и…

…она не хочет умирать!

Не хочет!

И не умрет! И они о ком-то другом говорили, наверное.

Она не помнила, как спустилась по ступеням, как оказалась в парке, запущенном, заросшем, ничуть не похожем на те столичные, в которых кусты стригут фигурами, а цветы рассаживают так, чтобы узоры получались. Здесь было иначе.

Разросшиеся лохматые дерева смыкались ветвями, защищая от солнца высокую влажную траву и цветы, в ней рассыпанные, словно бисер.

Белые.

И красные. И еще синенькие. Гудели пчелы. Бабочки порхали. Пахло так… так странно. Лилечка шла, просто шла, не по дорожкам, потому как дорожки остались где-то сзади, и она даже не была уверена, что сумеет их найти. Да и не хотелось.

Обида и боль гнали ее вперед, придавая сил. И когда показалась ограда, Лилечка с непонятным ей самой удовольствием протиснулась меж прутьями. Прутья, к слову, стояли часто, но и сама Лилечка всегда-то отличалась худобой и хрупкостью.

Это потому что она больна.

И скоро умрет.

А если так, то… то какой смысл читать «Большую книгу наставлений юным барышням»? И уж тем паче тратить время на все эти… правила.

Она не хочет.

И не будет.

На той стороне заросли продолжились, и стали гуще, злее, что ли. Лилечка сперва весьма ловко пробиралась меж ветками, но потом устала и, присев в ложбинке между двух огромных корней, решила отдохнуть. Она и сама не заметила, как уснула. И спала, наверное, долго, потому что когда проснулась, то оказалось, что небо потемнело. И все-то вокруг тоже было темным, жутким. Лилечка хотела было вернуться домой, она ведь не могла уйти далеко, она слишком слабенькая, чтобы уйти далеко, надо только подняться и…

Куда дальше?

Налево? Направо?

Куда ни глянь, лес, в котором она очутилась, был…

Одинаковым.

Старые деревья с кольчужною корой, убранною драными мхами, будто бархатом. Кочки. Кусты. Влага и сырость.

Комарье, что слетелось на голос ее, гудело.

Она… заблудилась?

Она точно заблудилась и теперь… теперь не найдет дороги домой? Никогда? Никогда-никогда до конца и без того короткой ее жизни?

И от чувства несправедливости, от обиды, Лилечка зарыдала.

— Помогите! — крикнула она, только голос ее был тихим, а потому лес с легкостью поглотил его. — Помогите! Кто-нибудь…

Глава 9

Рассказывающая о временах давних и о пользе любви к истории

Легко втираюсь в доверие.

…из резюме одного кота.

Славный город Канопень, как и многие иные города Беловодья, возник в устье реки, где, легши широким колесом, впадала она в Кама-озеро. И пусть была Канопушка не так широка, чтобы удержать на водах своих морские ладьи, но рыбою богата. Да и, медленная, неторопливая, она пробиралась меж холмов с лугами, с каждою верстой прирастая родниковыми водами, становясь еще шире, еще медленней, неторопливей. И оттого-то любили ее, спокойную да ласковую, купцы.

Ладьи?

Ладьи для Ильмень-озера хороши или для морей, а для Канопушки сойдут и пузатые лодки, которые делали тут же, из звонких сосен, накладывая доски по старому обычаю, чешуей. Лодки эти отличались неповоротливостью, а еще вместительностью. Влезали на них и тюки тканей, и зерно золотое, благо, местные поля родили щедро, и скот, и многое иное, что людям требовалось. Вот и получилось, что, пусть и в стороне от многих родившийся, меж тем Канопень рос себе тихонько, постепенно выбираясь, сперва за черту городских стен, после и за вал, от которого остались ныне одни воспоминания.

Он прибывал людьми, как приезжими, так и своими, что селились тесно, но жили в целом дружно. И было что-то такое в здешних местах, некая непонятная разуму нега, спокойствие, на душу снисходившие, унимавшие огонь её да дурные разума порывы.

Выбравшись за городские ворота — нынешняя ограда частоколом проходила по границе Белой слободы и существовала скорее обычая ради, чем и вправду из попытки отделить одну слободу от иных — Ежи вдохнул прозрачный сыроватый воздух.

От реки тянуло прохладцей.

И сама-то она разлилась синевою, раскинула пологие берега, что роднились с берегами иными, озерными. Да и Кама-озеро много уступало озерам иным величиною, однако же было глубоко и чисто, напоенное ключами, оно и в самую жару оставалось прохладным.

На берегах виднелись пятна домов и домишек. Ежи нахмурился, отметивши среди знакомых пузатых лодок — а иные он уже узнавал, как узнавал и их хозяев, с которыми частенько имел дело — новые.

Чужие.

Слишком крупные, слишком узкие, какие-то хищные с виду.

— Ты не говорил, что у нас гости.

— Сам не знал, — посерьезнев, сказал Анатоль, который тоже разглядывал корабли хмуро. Они-то, пусть и держались середины реки, но очевидно было, что прибыли именно в Канопень, иначе давно поднялись бы выше, к белостенной Устяжи, куда обычно и шли чужаки, что за дегтем, что за рыхлым золотом[2].

Три корабля.

И первый явно боевой, вон как возвышается над прочими, нос высокий, украшен резною головой морского змея, выкрашенной для пущего страху алою краской. Глаза подчернены, зубы белы и сам змей страшен. Ежи попытался было дотянуться силой, но расстояние, несмотря на кажущуюся близость, оказалось слишком большим.

Или это он разленился?

А заклятья наверняка скрываются под тонким слоем дерева. Не бывает такого, чтобы свеи с норманнами на незаговоренных кораблях в море выходили. Это совсем безумцем быть надо.

Нет…

— Едем или возвращаемся? — спросил Анатоль, подбирая поводья.

Надо было бы вернуться.

И… что?

Отправиться на пристань? Он все же верховный маг, пусть и должность сия — одна лишь профанация, но негоже самому за купцами бегать. Его дело сидеть и ждать. И… свеи с норманнами — а чей это корабль, Ежи так и не понял, слишком уж похожи они были, что норовом, что привычками, что, вот, кораблями — народец, конечно, буйный, неспокойный, с которым ухо надобно держать востро, но…

Здесь не граница.

Может, и вправду торговать приехали? Решили глянуть на местную ярмарку?

Возвращаться откровенно не хотелось. Да и… они причалят, пока столкуются с городскою стражей, пока на постой станут, если, конечно, решат в городе ночевать. Да и без того хватает дел у купца прибывшего, той же местной гильдии купеческой поклониться и разрешения на торговлю испросить.

А Ежи…

Может, он и вовсе не нужен? Если же нужен, то погодят. Он ненадолго.

— Едем, — принял решение Ежи и, пришпоривши коня, направил его прочь от городских ворот. Дорога, поднявшись на холм, вильнула в сторону, с этого же холма спускаясь, но с другой стороны. И была она широка, наезжена, вытерта до желтого песка, с пыльною бахромой травы по обочинам.

…а до ярмарки еще недель пару, до той, которая летняя. Она и небольшая, для своих скорее. Чем торговать, когда и зерно на полях только-только силу набирать пошло?

Летом скот не бьют.

И шкур зверья лесного не ищут. Стекольщики, те вот приезжают, и горшечники, и прочие мастеровые, но навряд ли свеям интересны серпы с ножами охотничьими. У них своего такого добра полно.

…мелькнула мысль, что появление корабля как-то с ведьмою связано, но ее Ежи отогнал, потому как ведьма только-только объявилась, а кораблю от Марьиного волока дней пять идти. Канопушка — это не море, она и сама ленива, и иных быстрых не любит. Так что…

Совпадение.

— И дальше куда? — он придержал коня, оказавшись в лесу. Лес был самым обыкновенным, с тонкими хлыстинами лещины, что пытались пробиться сквозь густую крону рябин да кленов. Выше поднимались сосны, кое-где и дубы виднелись, тяжелые, кривоватые.

Дорога уходила вглубь.

И поворачивала.

Притом поворот был резким, неудобным.

— Погоди, — Анатоль привстал на стременах, вглядываясь в гущу леса. — Нам туда… если не ошибаюсь.

— А если ошибаешься?

Лес выглядел… лесом. Не сказать, чтоб совсем уж непролазною чащей, но и не особо дружелюбным. Зеленел мох, торчали из него хлыстовины кустов, переплетались меж собой ветви молоденьких деревьев, будто пытаясь удержать друг друга.

— Тогда не туда, — легко согласился Анатоль, спешиваясь.

Он потянул повод, но конь упрямо замотал головой, явно не желая пробираться сквозь дебри.

— Погоди, — Ежи закрыл глаза, настраиваясь на окружающий мир, пытаясь уловить в нем ту самую неправильность, которая свидетельствовала бы о наличии чар.

Мир был.

Неправильности не было, кроме разве что неудобного поворота, будто тот, кто прокладывал дорогу, вдруг наткнулся на стену, которую и вынужден был объезжать. Но стены не было! Ни простой, ни магической.

Или сейчас не было, а лет двести тому была?

Что он вообще о тех временах помнит? Ежи оставил седло и потрогал мох, убеждаясь, что и тот-то вполне себе обыкновенен. Плотный, влажный, полный того мелкого мусора, который сыплется с ветвей. А про времена…

Война была.

За наследство… что-то там про князя, который умер, оставив сыновей или, наоборот, не оставив? Проклятье. История никогда-то Ежи не интересовала, казалась чем-то далеким, неважным. Междоусобицы? Были. Точнее сказать, случались время от времени, особенно до тех пор, пока Соколиное знамя не встало над Китежем. С той поры-то все и прекратилось.

Благословенное восшествие.

Поклоны князей… а ведь, если память не отшибло, это аккурат двести лет тому случилось. Или чуть больше? Меньше? И вовсе имеет ли значение?

Правление Всеволода Благословенного.

Большой договор между людьми одаренными, ведьмами и прочими все… он ведь помнил. Когда-то. И экзамен сдавал. И… а теперь в голове пустота, гулкая да звонкая, что в старом горшке.

— Идем? — Анатоль закинул повод на ветку ближайшего дерева. Конь поглядел на него с неодобрением. — Ничего, мы недолго. Волков тут нет, а от дурных людей сам отобьется.

Жеребец у Анатоля был хорошим, степных кровей, диковатого норова и дурных привычек, о которых в городе знали, а потому вряд ли сыщется кто, рискнувший жеребца свести.

Своего Ежи привязал тут же.

Может, и не степной, и вовсе за Гильдией числится, но амулеты оберегут.

Лес встретил комариным звоном. Подавив желание немедля активировать защитное поле, Ежи отмахнулся от особо наглой твари, что вознамерилась испить мажеской крови немедля. Поле, конечно, дело хорошее и полезное, но помехи дает изрядные. А если заклятье тут имеется, то старое, стало быть, с миром оно срослось, сроднилось, и почуять его будет и без поля непросто.

Если, конечно, оно имеется.

Но чем дальше, тем больше Ежи в том сомневался. Они бродили по лесу, бестолково, бессмысленно, пытаясь найти хоть что-то необычное.

Нашли канаву, засыпанную прелой листвой.

И покинутую берлогу.

Пару гнилых тележных колес, которым тут делать было совсем нечего. Когда же Ежи, устав бродить, пустил-таки заклятье, простенькое, из тех, что призваны найти все сокрытое, то обнаружил и треснутый горшок, доверху заполненный медью.

— Все прибыток, — Анатоль горшок извлек и отряхнул от земли. — Старые…

Монетки он высыпал на куртку и, подняв одну, протянул.

— С волком… Волковы, стало быть.

Медяшка и вправду гляделась необычной. Во-первых, не круглой, а шестиугольной, во-вторых, на одной ее стороне выбита была руна «Рель», а на другой, вместо привычного сокола, — оскаленная волчья голова.

— Волковы? — магии в монете не осталось.

— На истории ты спал?

— Спал, — повинился Ежи, испытывая огромное желание попробовать медяшку на зуб, хотя понятия не имел, откуда это странное желание взялось. Прежде за ним не водилось привычки совать в рот странные вещи.

— Прежде удельные князья имели множество прав, в том числе право чеканить свою деньгу. И, как правило, украшали ее обережным зверем, от которого, собственно, имя родовое и пошло, — произнес Анатоль нудным голосом, точь-в-точь таким, каким обладал мастер Закосничий. — Не помнишь, что ли, в музее? Там хватает таких, с медведями, ласками… вот с волками, кажется, не было. Или были?

Ежи пожал плечами.

Музей он помнил, но весьма смутно. Он тогда и работал, и учился, и снова работал… какие музеи? Какие древности?

— Значит, поместье все-таки было? — уточнил он.

— Выходит, что было, — согласился Анатоль, перебирая монетки. Верхние, позеленевшие, потемневшие от времени, он отложил в сторонку. А вот иные разглядывал внимательно. — Скорее всего. Знаешь, не только у твоего Никитки бабка имелась. Моя тоже кое-что говаривала, да я не больно-то слушал. Выходит, зря?

— Выходит.

Ежи огляделся.

Лес был прежним, разве что слегка стемнело, предупреждая, что еще немного и солнце скатится с небосвода, рухнет на колючие перины старого ельника.

— А что она вообще говорила?

— Да… не сказать, чтоб я особо помню. Говорила, что дом стоял… князья жили. А потом то ли несчастная любовь случилась, то ли война, то ли сам по себе род угас, но все исчезло, а в Канопень посадника прислали.

— И?

— И приехал. Править стал именем Его королевского Величества Ярополка Сурового…

…и было это во времена столь далекие, что докопаться до правды у Ежи вряд ли получится. Да и… надо ли? Что ему до тех дел? Ведьма, конечно…

— Надо бы того возчика расспросить, — сказал Ежи сам себе.

— Так… расспросил, но толку… — Анатоль махнул рукой. — Он и сказал, что ехал по дороге, но там, где поворот, вторая открылась, прямо к дому…

Открылась.

И закрылась, выходит. И… о чем это говорит? Кроме того, что древние маги и вправду были куда сильней нынешних. И умением отличались редкостным.

— А после, как выехал, то обернулся и не увидел ничего…

На дорогу выбрались без проблем, хотя и было у Ежи подозрение, что все не так-то просто. Но нет, стоило пожелать вернуться, и будто под ноги тропа легла, вывела к коням. Жеребец Анатоля всхрапнул возмущенно, а собственный Ежи заржал, жалуясь на что-то, то ли слепней, то ли одиночество.

А над головой конской парила, дрожала в воздухе золотая искра.

И стоило Ежи протянуть ладонь, как эта искра вспыхнула, бросилась к нему, прижалась к коже, оборачиваясь полупрозрачным листом.

— Случилось чего? — Анатоль пытался впихнуть горшок вместе с содержимым в седельную сумку.

— Случилось, — Ежи пробежался взглядом по строкам. — Ребенок пропал…

Глава 10

Где маги магичат, но результат получают весьма далекий от ожидаемого

Богам было угодно даровать человечеству энтузиазм, чтобы возместить отсутствие разума.

…из предрассветной проповеди одного жреца, которому накануне случилось несколько засидеться в компании добрых друзей.

Поместье, принадлежавшее барону Козелковичу, располагалось в стороне от дороги, и, в отличие от того, древнего, прятаться не стало. Напротив, съезд обозначали пара врытых столбов, на одном из которых и резная табличка имелась, с именованием.

Поместье называлось «Белые березы», и Ежи сразу понял почему: стоило проехать чуть выше, и мрачноватый ельник сменился полупрозрачным легким березняком. В вечернем солнце стволы деревьев, казалось, испускали свет, и отблески его падали что на траву, что на листочки, и все-то гляделось серебряным, диковинным.

Включая дом.

Часть его была ставлена, верно, во времена далекие, оттого и сохранила что тяжелые валуны основания, что грубые толстые стены, что крохотные оконца в них. И белоснежный камень новейших построек лишь оттенял, подчеркивал мрачность этой малой, почти потерявшейся средь колонн и портиков, крепостицы.

Лес отступил, сменившись садом. Или парком?

Как бы там ни было, но тот пришел в некоторое запустение. Розовые кусты разрослись и задичали. Поднялись травы, затягивая проплешины тропинок, а дерева и вовсе вытянулись, потеряв всякие приличные формы.

Ежи ждали.

На ступеньках дома стояла женщина в муслиновом платье нежно-голубого оттенка. Платье, шитое по столичной, непривычной моде — в Канопене подобный наряд не поняли бы — казалось простым, даже бедным, но Ежи в столице набрался опыту, а потому знал, что за этакою правильною простотой немалые деньги стоят.

— Ах, наконец-то! — воскликнула баронесса Козелкович и, не способная справиться с чувствами, оставила своего спутника — плотного некрасивого мужчину в домашнем облачении. — До чего же долго!

Взлетели бледные руки, коснулись уложенных башенкою волос и опали бессильно.

— Доброго дня. Несказанно счастлив видеть вас, — Ежи спешился, бросив поводья лакею.

В хороших домах лакеи имели дурную привычку появляться, словно бы из ниоткуда, и исчезать вот так же. Нынешний дом явно был хорошим.

— Не время для этих политесов! — баронесса изволила топнуть ножкой и отмахнулась от капель, которые поднесли на подушечке.

И вновь же, Ежи не увидел, откудова взялась горничная. Зато отметил, что и она-то выглядела по-столичному, не чета местным дворовым девкам[3].

— Моя девочка пропала… моя бедная девочка! Я поверила, доверилась…

— Аннушка, — виновато прогудел мужчина. — Она просто отошла… сейчас найдем, и все-то будет в порядке.

— А если нет! — в голосе баронессы прорезались визгливые ноты.

— Будет, — мужчина сохранял поразительное спокойствие. — Места-то у нас тихие, тут и волки-то не водятся…

Волки и вправду, проявляя редкостное благоразумие, предпочитали держаться в стороне от Канопеня, зато в округе водилось много иного, для взрослых особой опасности не представляющего, но вот для ребенка…

— Могу я узнать, что произошло? — спросил Ежи мужчину.

…ему принесли платьице и кружевной капор. Легчайшее пальтецо из тонкого розового сукна. Ботиночки. Чулочки. Пяток кукол с серьезными фарфоровыми лицами и нарядами столь изысканными, что право слово, становилось неловко в их присутствии за собственный вид.

Ему принесли бы все, если бы Ежи позволил.

— Достаточно, — он провел ладонью над вещами, чувствуя, как теплятся в них искры чужой ауры. Какая бледная, будто выцветшая.

Анна Иогановна сидела тут же. Как сидела. Она то вскакивала, принимаясь нервно расхаживать по комнате, чем изрядно отвлекала, то без сил падала в кресло, требуя воды, успокоительных капель и масла от мигрени. Но стоило подать искомое, как вновь вскакивала.

Тадеуш Вельяминович, барон Козелкович, напротив, проявлял исключительную сдержанность.

Он был хмур. И тоже волновался, но то ли не умел проявлять чувств, то ли не желал делать этого в присутствии посторонних.

Дворня старалась быть незаметною, но Ежи чувствовал и любопытство их, и жалость.

— Девочка моя… — в очередной раз всхлипнула Анна Иогановна, прижимая к высокому лбу ладонь. — Что с ней…

— Жива, — хмуро заметил господин того характерно-лощеного вида, который заставлял Ежи нервничать и остро ощущать свою въевшуюся в кровь провинциальность. Господин представился Никитой Дурбиным и был он целителем, притом, судя по окружавшему его пузырю силы, весьма неплохим.

Он вытащил из кошеля хрустальную слезу на нити.

— Она жива… так уж вышло, что я вынужден постоянно следить за состоянием девочки, — господин Дурбин покосился на барона, и тот кивнул, дозволяя говорить.

— При чем здесь это!? — взметнулась Анна Иогановна.

— Аннушка, им надо все знать, — барон возразил мягко. — Лилечка больна… и боюсь…

Он вздохнул, махнул рукой, не находя в себе сил произнести то, с чем в мыслях давно смирился.

— Неправда!

— Аннушка, тебе пора отдохнуть. Приляг. Выпей снотворного. А как проснешься, то все и будет хорошо, ладно? — Тадеуш Вельяминович произнес это ласково, однако возражать мужу баронесса не посмела, пусть и удалилась с видом до крайности раздраженным. Лишь когда за нею закрылась дверь, Козелкович продолжил:

— Лилечка уродилась слабенькой. Мы-то сперва и не чаяли… Аннушка и сама-то не больно здорова. Едва-едва отошла. Других деток Боги не шлют, хотя я и… жертвовал, да… возможно, после? Или в Лилечке дело…

— Что с нею? — Ежи пытался определить по ауре, но та, стоило коснуться ее, пусть и осторожно, истаивала, словно первый снег под солнцем.

— Регрессия энергетических каналов, — это было произнесено снисходительно, явно с надеждою, что собеседник — а Ежи чувствовал, что не нравился столичному целителю не меньше, чем целитель ему — станет задавать вопросы.

Не стал.

Только глянул искоса, отметивши, что парик на господине Дурбине был, пусть и отменного качества, но все же изрядно ношеный. Как и бархатный камзол польского фасону, украшенный двумя рядами золоченых пуговиц. Кое-где позолота поистерлась, выставляя обыкновенное медное нутро.

И чулки его вовсе не так уж белы.

Иллюзия?

А вот банты на них, украшенные капельками жемчужин, вполне настоящие. Как и туфли с квадратными носами и квадратными же пряжками. На пряжках тоже камушки поблескивали, но навряд ли драгоценные.

— Мне жаль, — Ежи присел рядом с плюшевым медведем, которого от кукол отличала какая-то слишком уж выраженная потрепанность. Шерсть свалялась, местами блестела. Один глаз потерялся и был заменен пуговицей.

— Мы пытались замедлить процесс. Была надежда, что ведьмы возьмутся помочь, но…

Барон развел руками.

— Сказали, слишком поздно, что… и так повезло… ей девять, а выглядит совсем крохой.

— Она живет, используя энергию амулета, — счел нужным пояснить Дурбин, касаясь края кружевного манжета.

Сердце закололо недоброе предчувствие.

— И… как часто его приходится заряжать? — Ежи все-таки решился взять медведя в руки.

— Сейчас — раз в сутки…

— То есть времени у нас…

— До утра, — целитель чуть склонил голову. — А потому было бы неплохо, если бы вы поторопились.

Камень на веревочке оставался прозрачным.

— Я бы и сам, но увы, поиск — не моя специализация… — он присел на край низкой софы и протянул камень. — Если вам нужно…

— Нет. А вот карта не помешала бы? Есть? Хотя бы усадьбы. Не думаю, что девочка могла уйти далеко.

…она слаба и устает быстро.

И, наверное, мучительно видеть своего ребенка, который вот так медленно угасает, которому не способны помочь ни целители, ни ведьмы, ни кто бы то иной.

Анатоль молча подвинул стол, на котором раскатали принесенную лакеями карту. Весьма, к слову, подробную.

— Отец мой когда-то заказывал, в столице, — пояснил барон, нежно проведя по зачарованной бумаге ладонью. — Все думал расширяться, прикупить землицы, заняться разведением коров…

Он вздохнул, вдруг усовестившись, что в такую минуту думает о коровах.

— Дом обыскали, — целитель скрестил руки на груди. — И дом, и конюшни, и сад…

Это ничего не значило. Помнится, сам Ежи в юные годы умудрился забраться на крышу овина, где и уснул, а после, выбравшись, весьма удивился всеобщему переполоху.

Нет, на крышу девочка вряд ли бы полезла, у нее не хватило бы сил — амулет амулетом, но заемная сила не чета собственной — а вот отыскать какое-нибудь тихое место в саду вполне могла.

И уснуть тоже.

Но вслух Ежи ничего не сказал.

Вытянув отпечаток ауры, который удалось и удержать, и усилить, он создал простейшее, но оттого надежнейшее поисковое заклятье.

Губы вздрогнули, хотя ему давно уже не требовалось произносить вслух слова-концентраторы. Это все волнение… заклятье соскользнуло с ладоней, и Ежи почувствовал, как разворачивается оно, разрастается, как пронизывает незримыми нитями сперва дом, а после и сад, как множится, используя его, Ежи, силу.

Силы хватало.

И шла она легко, подпитывая конструкцию, которая усложнялась и расползалась. А Ежи ждал… ждал и… ничего?

Да быть того не может!

Нахмурился Анатоль. Приподнял бровь, показывая удивление. Не до него… а если иначе? Ежи отпустил заклятье, которое начинало рассыпаться, чтобы сотворить другое. Это требовало сил меньше, однако было куда сложнее предыдущего.

Пускай.

Сплелось на диво легко. И стоило отпустить, как повисло в гостиной серебряным облачком, а то закружилось, завертелось…

— Интересно, — произнес целитель, поднимаясь. — Никогда-то рыскача не видел.

Ежи только головой дернул, сдерживая раздражение.

Успокоиться.

И идти по следу.

Из облака медленно образовывалось нечто, весьма отдаленно похожее на собаку. Слишком длинное тело, слишком тонкие лапы, узкая безглазая голова, которая то и дело меняла форму.

— Иди, — слова, чтобы оформить приказ, нужны не были, но Ежи, честно говоря, несколько сомневался. Заклятье было не из тех, что проходили в университете, да и пользоваться им прежде приходилось лишь единожды.

Рыскач, окончательно обретая воплощение, крутанулся.

Он ненадолго замер у детских вещей, будто прислушиваясь к ним, а после двинулся прочь. Он плыл по коридору, сперва медленно, но с каждым шагом ускоряясь. И вскоре Ежи пришлось бежать, чтобы поспеть за туманной тварью.

Сил она тянула изрядно.

И потому камень, сунутый Анатолем, приятно согрел руку.

— Спасибо, — Ежи шепнул, зная, что будет услышан. И старый приятель ответил кивком, мол, сочтемся.

Рыскач добрался до детской комнаты, в которой задержался надолго, всей поверхностью тела своего вбирая следы той, которую должен был найти.

Вновь оказавшись в коридоре, он уверенно дошел до двери, за которой обнаружилась библиотека, но порог переступать не стал.

— Что он… — барон осекся, явно вдруг испугавшись, что эти слова повредят, что тварь, оскорбленная недоверием, развеется, и тогда он никогда не найдет свою Лилечку.

Чужие эмоции теперь воспринимались ярко, болезненно.

— Он повторяет последний путь вашей дочери, — пояснил Анатоль и тут же поспешил поправить. — В том смысле, что из всех следов, ею оставленных, он выбирает самый свежий.

Огорчение.

Разочарование. Ее эмоции блеклые, как смытая дождем акварель. Стало быть, болезнь если и не вошла в последнюю стадию, когда человек вовсе теряет интерес к жизни, то всяко близка к ней.

Девочку было жаль.

Но жалость мешала сосредоточиться, и Ежи ее отодвинул. Он позволил своему сознанию вбирать звуки и запахи, отсекая лишние.

…свежей рыбы, которую пронесли на кухню парадным ходом, потому как было ближе. И средства для чистки каминных решеток.

Духов.

Людей.

Голоса их еще, казалось, звенели в воздухе, и, если Ежи пожелает, он может узнать, о чем эти люди говорили. Дверь пахла деревом.

Камень камнем.

Двор — остывающим солнцем, которое стремительно неслось к земле.

В саду цвели цветы, и тварь закружила, повторяя пройденный девочкой путь. Лоскут ткани, зацепившийся за колючие ветви, подсказал, что Ежи не ошибается.

— Это… ее. Наверное, — отец, которому передали лоскут, замер. — Надо у Аннушки спросить. Она точно скажет.

— Не стоит тревожить госпожу баронессу, — целитель не исчез, он держался рядом, чем несказанно раздражал, хотя Ежи искренне не понимал источника своего раздражения.

Потом.

Он оказался у ограды, сквозь которую рыскач просто протек, а вот Ежи… пришлось перелезать, хотя, право слово, он со студенческих пор этакими глупостями не занимался.

— Погодите… — сзади донесся жалобный голос. — Вы хотите сказать, что Лилечка…

— Давайте руку, так будет проще, — Анатоль через ограду перемахнул с легкостью. А вот Ежи подумалось, что странно, что ограда эта простая. Не так ведь сложно пригласить специалиста, чтобы элементарную защиту поставил, хоть бы тревожную, тогда и девочка не ушла бы тихо.

Вовсе не ушла бы.

А она…

Рыскач нырнул в лес, только вот почудилась в его движениях какая-то неуверенность, будто тварь… теряла след?

Такого быть не может.

Рыскач, если уж запечатлевает ауру, то обладателя ее способен почуять за версту, если не за две, а в древности, поговаривали, он и куда большие расстояния преодолевал. Древность древностью, но… тварь перемахнула через лесной ручей, а вот Ежи задержался.

Чтобы больная девочка и перебралась?

Нет, ручей был невелик, взрослый человек если не перешагнет, то всяко перепрыгнет и не заметит, но Лилечка не была взрослой.

Она умирала.

А тут… ни следа, ни отпечатка, не говоря уже о чем-то ином. Но рыскач замер в нетерпении, и Ежи перебрался на ту сторону. Лес вокруг становился гуще, темнее. И чудилось в нем нечто, не то чтобы недоброе, скорее иное, сонное, но и сквозь сон раздраженное появлением незваных гостей.

— Куда дальше? — звук собственного голоса потонул во мхах.

Мягкие.

Будто перины зеленые по кореньям раскатали. И укутали пушистыми шалями дерева. А те, огромные, как обнять, кренились к земле, от возраста ли, от усталости. Растопыривали ветви, ища друг у друга поддержки. Пахло прелою листвой и влагой.

Рыскач крутился.

И вывел-таки к дереву, меж корней которого Ежи нашел еще один лоскуток ткани, крохотный и грязный, и может статься, что лежал этот лоскут не один день, но… Ежи в это не верил.

Ткань он подобрал и спрятал в кошель.

— Куда дальше?

Рыскач рванул. И пришлось бежать. Тварь окончательно перестала слушаться, и вовсе не потому, что заклинание рассыпалось. Отнюдь. И сил, благодаря накопителю, у Ежи оставалось довольно, однако вот что-то было… не так.

Неладно.

Тварь спешила. И Ежи чувствовал ее страх, хотя, неразумная, не существующая на самом деле, представляющая собой лишь воплощенную в суть энергию, она не могла, не должна была испытывать эмоций.

Но страх имелся.

И в какой-то момент он полоснул по оголенным нервам, разбиваясь на осколки, а следом пылью туманной разлетелась и тварь. Ее распад был столь стремителен, что Ежи не успел защититься. Сотворенное им заклятье ударило, оглушая, едва не опрокидывая.

— Твою ж… чтоб… — Ежи упал-таки на колени, зажимая уши ладонями. Из носа потекло, кажется, кровь. И точно кровь. В этом он убедился, когда сумел-таки отнять руку от звенящей головы. — Вот же ж…

Он попытался остановить кровь — пусть Ежи и не целитель, но с этакою-то мелочью справится.

Ему так думалось.

Останавливаться кровь не пожелала. И тогда он просто зажал переносицу пальцами, понадеявшись, что как-нибудь вся не вытечет. И огляделся.

Вокруг был лес.

Темный, густой. Незнакомый. И не сказать, чтобы этот лес отличался дружелюбностью. Напротив, пока он разглядывал Ежи весьма равнодушно, но вот, чувствовалось, что в любой момент ситуация может измениться.

И не сказать, чтобы к лучшему.

— Знаете, — гнусаво произнес Ежи. — Я… не уверен, к кому обращаюсь, но прошу прощения, что потревожил ваш покой.

Лес молчал.

— Оправдывает меня лишь то, что я ищу ребенка. Девочку. Она заблудилась и…

Тьма сгущалась. И как-то вот от понимания, что он, Ежи, не ребенок, что вполне способен за себя постоять, не становилось легче.

Глава 11

Повествующая о лесах, ведьмах, магах и переменившихся порядках

Когда маг с легкостью перемахнул через ограду, чтобы в следующее мгновенье попросту раствориться в лесу, барон Козелкович осознал, что Лилечка, вполне возможно, не вернется.

И маг, скорее всего, тоже.

А ведь, казалось бы, ученый, должен знать, что не во всякий лес соваться должно. С другой стороны, он, Козелкович, проживший в поместье большую часть жизни своей, точно знал, что именно в этот лес соваться нельзя. Однако же…

Лилечка…

— Погодите, — он придержал за локоток второго мага, который к лесу приглядывался настороженно, но явно собирался последовать за первым. — Нельзя туда идти.

Лилечка…

Аннушка не простит. Она и без того считает виноватой именно его, Тадеуша, все повторяет, что в ее-то роду больных не было, что всегда-то детей рождалось много и с даром, это Козелковичи вечно маялись, не способные выродить мало-мальски годного наследника.

…и права будет. Сама не знает, сколь права. А наследник… наследник нужен. Стало быть, разводиться придется.

Мысль о разводе, некогда болезненная, обидная, вдруг принесла облегчение.

Нет, дочь свою барон любил, и сердце его разрывалось от боли, но… разве это что-то да изменит? Он и без того сделал для Лилечки все возможное. И сделал бы еще, только… что? Теперь, глядя в непроглядную тьму, которая с каждою минутой становилась все более густой, Тадеуш Козелкович морщился, кривился, из последних сил сдерживая слезы.

…матушка бы слез не одобрила. Она всегда-то повторяла, что главное — выдержка.

— Ежи! — крикнул маг, после щелкнул пальцами и выругался, потому как заклятье его растворилось в пуховой чаще леса. — Ежи! Ау…

Голос и тот будто проглотил.

Ни эха.

Ничего…

— Возвращаемся, — со вздохом произнес барон, чувствуя, как по спине сбегают струйки пота. Почудилось, что древняя чащоба очнулась, встрепенулась и теперь глядит на него.

Глядит и не узнает.

— Но… как же… — возвращаться маг явно не желал. Щурился, шею тянул, наверняка приговаривая, что еще вовсе не темно даже, и вся эта чернота лесного полога — кажущаяся. Что надобно пойти по следу и тогда-то… — Если Ежи пошел…

— Если повезет, вернется, — барон смахнул со лба пот и добавил с большею уверенностью в голосе. — Поплутает денек и вернется… тут волков и вправду нет, но… место недоброе.

— Стало быть, вы верите в эти сказки? — маг прищурился.

А ведь из местных. Точно из местных.

И знать бы должен.

Может, и знает, только не верит.

А вот Дурбин в лес не стремится, стоит да крутит камешек на веревке. Камешек пока прозрачный, и эта его прозрачность будто издевалается, намекая, что он, барон Козелкович, последний отпрыск могучего рода, слаб и трусоват.

Что предки его не остановились бы у черты, они бы вовсе ее не заметили.

Предки.

А барон…

— Это не сказки, — вынужден был признать Тадеуш. — Это ведьмин лес. Действительно ведьмин. Настоящий, а не…

Он махнул рукой и обреченно произнес:

— Пойдемте в дом. Все одно магия там не поможет. А людей… я дам награду, глядишь, и сыщутся охотники.

Совесть кольнула, но барон тут же ее успокоил: как-нибудь да не убьются люди. Только вот… это в столицах больше не верят в ведьмины леса, в путаные тропы, способные вывести на край мира, в подменников и русалочий волос, в безглазых дев, в… во все то, о чем собственная Тадеуша нянюшка рассказывала шепотом, сторожась, как бы кто не прознал, чем она ребенку голову забивает.

Надо было бы и Лилечке этакую няньку найти.

Да где ее в столице возьмешь?

— Идемте, — Тадеуш перелез через ограду сам, прокляв то мгновенье, когда поддался на уговоры управляющего и не стал магическую заслону ставить.

Места тихие.

И батюшка ваш никогда-то…

…батюшка к лесу хаживал. Самолично носил что молоко свежее в крынке, что испеченный хлеб, густо солью посыпанный.

Мысль опалила.

— Да не стойте вы, — барон заспешил к дому. Как же он, глупый, поверил, что именно там, в столице, знают правду? Как позволил себя ослепить, одурманить… надо было с самого начала, с первого дня, как вернулся, как переступил порог родного дома, к лесу наведаться.

Поклониться.

Поделиться кровью, возобновляя старую связь. Тогда, глядишь, и не позволил бы лес Лилечке потеряться. Потешил бы, побаловал бабочками да каменьями, которые некогда Тадеуш приносил домой, потому как были они чудо, до чего хороши, а после уж и вернул бы к дому.

Виноват.

Сам во всем виноват.

— Погодите, так мы что, их искать не станем? — Дурбин нахмурился и оглянулся.

Донельзя раздражающий человек. Но целитель и вправду неплохой, несмотря на всю свою придурь, которую Аннушка почему-то полагала явным свидетельством тонкости натуры.

— Можете попробовать, — отозвался второй маг, имя которого выскользнуло у Тадеуша из головы. Вот ведь, вроде и представлялся, и на память-то он никогда прежде не жаловался, а поди ж ты, взяло и выскользнуло.

Лес упреждающе зашумел.

Пробовать целитель не стал, лишь нервно повел плечом и оглянулся.

— И все-таки я настаиваю…

Узнать, на чем именно он настаивал, Тадеушу не удалось. Он, перейдя на бег, думал лишь о том, как скорее оказаться бы на кухне, а уже там, раздраженный, взбудораженный, разогнал прислугу. Молоко, слава всем Богам, отыскалось, равно как и хлеб. И он, подхватив кувшин одной рукой, а огромную голову хлеба другой, поспешил обратно, к ограде, к старенькой калитке, которая стала еще старше.

Она вовсе просела, погрузившись во мхи и травы, перекосилась и, перехваченная грязною веревочкой, гляделась жалко. А вот лес подошел ближе.

Кажется.

Во всяком случае, Тадеуш помнил, что прежде меж ним и калиткой оставалась полоса сухой травы и еще овраг, который и считался границей. Ныне лес подобрался к самой ограде. Тонкие стебли кустов приникли к ней, норовя пролезть меж прутьями, и уже за ними потянулась молодая поросль.

Пускай.

— Я… — Тадеуш откашлялся, надеясь, что голос его будет слышен. И лес загомонил, закачался, зашелестел, приветствуя старого приятеля, и вместе с тем упрекая его за забывчивость. — Я вернулся.

Он знал, что маги неотступно следуют по пятам.

И что смотрят на него.

И что маги эти лесу неприятны, но он потерпит. Он рад возвращению Тадеуша. Он ждал. Он помнил и игры их, и беседы, и камушков приготовил, чтобы порадовать.

Старая нянюшка говорила:

— Лес детей бережет, это взрослым туда соваться нечего…

…так может, и Лилечку не обидит?

— Я… вырос, — сказал Тадеуш, укладывая хлеб на моховую подстилку. — И, наверное, мне больше нет хода, но… у меня есть дочь. Лилечка…

…он должен был привести ее сюда, еще маленькой, как его самого когда-то привел отец. И дать кусок хлеба, который Лилечка раскрошила бы птицам. И рассказать, что ходить в лес, конечно, можно, но недалеко…

И тогда, возможно, лес бы узнал.

Он и так знал.

Пахнуло теплом и до того знакомыми запахами, что Тадеуш не удержался.

— Она больна, — сказал он. И слова эти дались ему с трудом. — И, наверное, скоро умрет, если… если не вернется вовремя. Найди ее! Пожалуйста.

Он просил.

И лес слушал. И вновь говорил, только теперь Тадеуш не понимал ни словечка, теперь он был слишком взрослым и серьезным, чтобы разговаривать с лесом. А ведь… лес — это не просто дерева, это нечто невообразимо более сложное, древнее, могучее. И как знать, не во власти ли его…

Тадеуш сделал шаг.

И еще один.

Идти оказалось невероятно сложно, ноги будто вязли во мхах, но он шел, поставив себе целью старую березу, которую сам когда-то перевязывал, когда молния разбила ее надвое, и в пролом сочился сок. Ему казалось, что уж эта-то береза должна его вспомнить.

Но…

— В этом нет смысла, — его удержали, не позволив добраться. — Вас или услышали, или…

…нет.

Тадеуш хотел было сбросить руку наглеца, но сдержался. И силы не то чтобы оставили его. Бросив взгляд на камушек в руке Дурбина, Тадеуш вновь убедился, что тот ясен, и стало быть, Лилечка жива.

А раз жива…

…лес заботится о детях. Ведьмы вовсе не злы. И не похожи на тех, столичных, что появляются изредка, в модных ландо. Те, верно, тоже ведьмы, но иные, будто бы ненастоящие. Это как городскому парку, причесанному и прилизанному, донельзя приличному да нарядному, равняться с ведьминым лесом.

— Она вернется, — сказал Тадеуш и сам себе поверил, потому как лес на прощанье прислал ему ветер, и ветер этот пах хлебом, молоком, далеким полузабытым детством. — С ней все будет хорошо. Лес… позаботится.

Дурбин поглядел на Тадеуша, как на безумца.

Пускай.

— Но людей собрать, пожалуй, стоит? — поинтересовался второй маг.

— Да… да, конечно, стоит… я сейчас скажу… — Тадеуш сомневался, что желающие найдутся. Идти в лес ночью? А вечер уже догорал, и тьма наполнила подлесок. Но больше она не пугала, напротив, казалась уютной, спокойной.

…нянюшка говорила, что некогда лес исполнял желания. Может быть, и сейчас сбудется? Всего-то одно…

— …давным-давно, когда еще и царства-то не было, — Тадеуш сидел в гостиной и держал в руках чарку. Давно уж держал и пить не собирался, но руки следовало чем-то занять, потому как иначе эти руки начинали суетиться, дергаться, мять костюм, крутить пуговицы.

Аннушку его эта привычка раздражала несказанно.

Аннушка спала, и Дурбин поднимался, чтобы убедиться, что наведенный магией да каплями снотворными сон ее крепок и спокоен.

Хорошо бы. А то ведь она бы не поняла. Маги вот, что устроились в креслах, тоже не понимали. Тот, который пришлый — имени его Тадеуш так и не спросил, стесняясь своей невнимательности, — то и дело поглядывал в окно. Он порывался уйти с крестьянами, которых набралось десятка два, но когда Тадеуш сказал, что дальше опушки они все одно не сунутся, то передумал. Однако, небось, все одно совесть мучила.

С совестливыми людьми сложно.

— Люди жили сами по себе. И так уж получалось, что кто сильнее, кто слабее… те, кто дара лишен, шли под руку одаренных. Так и возникли князья. И княжества. Мой папенька, мир праху его, сказывал, что наше никогда-то не отличалось размерами, что правили мы большею частью везением. А потому, когда сосед силу обрел и предложил под него пойти, мы согласились. Он оценил, да… Так и вышло, что не просто под руку пошли, но и породнились. Мы всегда-то хозяйственными были, а уж сколько там хозяйства, не так и важно, что деревенька, что вот… все окрестные земли. Волковы — дело иное.

— Они существовали, — то ли спросил, то ли себя уверил маг.

— Существовали, конечно. В библиотеке где-то и родовые книги сохранились. Наши, само собой, еще те, что до Соколиного восшествия, там и про Волковых есть. И про Ястребовых с Вепревыми тоже, про многие иные рода…

…от которых мало что осталось, а уж чтобы и память сохранить, так и того меньше.

— Мир в те времена был иным. И люди тоже, — Тадеуш поднес чарку к носу и понюхал. Мелькнула мысль, что со стороны он выглядит жалким.

И Аннушка…

Аннушка определенно не одобрила бы.

Он влюбился с первого взгляда, да и то признать стоило, что была юная Анна Федоровичева диво до чего хороша. Высока, статна, круглолица. И коса ее соломенная вилась змеею, а он, зачарованный, глядел только на эту вот косу, любуясь лентами и жемчугами.

— Что с ними случилось?

— С кем? А… — он не сразу понял, о чем вовсе спрашивают.

А вот матушке Анна не понравилась.

— Федоровичевы, — сказала старая боярыня так, что одним словом сумела выразить и свое высочайшее неодобрение, и удивление, как это единственному сыну в голову-то пришло влюбляться в девицу столь худородную. — Из новых-то…

Сама она, истинная Козелковская, гордилась что родоводом, что славными предками, которые не только сохранили имение, но и приумножили богатства, несмотря ни на войны, ни на государевы милости, что порой хуже войн обходятся. А он, Тадеуш, упал на колени и целовал сухую руку, перстнями унизанную, все говорил о любви, о том, что эта самая любовь все-то преодолеет. Матушка же… глядела строго.

Строгости ее хватило на два года.

А может, не в ней дело, но в том, что почти-то и не осталось в Беловодье крови древней, помнящей о том, каким был мир прежде. Вымерли, сгинули старые рода, а вот новые, на старых корнях возникшие, об этих корнях и не думали.

— Исчезли они, — произнес Тадеуш вслух то, в чем себе признаться боялся. — Вышли все… нет, с Рёриком они не воевали. Волковы отличались разумностью…

Он тяжко вздохнул и поднялся, опершись на кресло, которое хрустнуло под ладонью — Аннушкина затея, решила, раз уж ехать из столицы, то в новом доме по-новому и обустраиваться надо, вот и заказала мебель по своему-то усмотрению.

Новую.

Красивую.

Ненадежную.

И вьется в голове мысль, что, может, права была матушка? Пусть и многочисленен род Федоровичев, пусть известен немалою плодовитостью, да только у самой Анны сил — на самом донышке. Не оттого ли и доченька единственная болезною уродилась? Да и то, долго у Аннушки не получалось понести, а сколько уж намучилась, непраздная…

— Как-то так оно и выходило… выходит… их черед был, а теперь, стало быть, мой. Что-то переменилось в мире… и пусть ведьмы нынче мирно серед людей живут, да только те ведьмы — и не ведьмы вовсе.

— Это как? — поинтересовался Дурбин.

— Да… обыкновенно… — Тадеуш поморщился, поскольку вот никогда-то он не отличался говорливостью. И Аннушка на то ему не раз пеняла.

…тоже переменилась.

Куда подевалась та девица, что, пусть и знала себе цену, была горда, но не горделива. И мужа уважала, и матушку его… хорошо, матушка не дожила до дня, когда болезнь у Лилечки обнаружили, сразу после родов и отошла.

— Иные они, — он потер лоб. — Как… не знаю… отец сказывал, что ему дед говорил, будто прежде ведьмы людей насквозь видели. И сила их была от мира, и не нужны им были ни печати, ни обряды.

— Всё эволюционирует, — возразил целитель. А ведь хорош, если поглядеть, если приглядеться, смыть с лица белила да румяна, парик нелепый этот, на который и глядеть-то неохотно, снять, то и останется парень пригожий. Вона, высок, статен и поглядывает свысока, снисходительно. Сердце полоснула ревность.

И… успокоилась сама собою.

На Аннушку всякого говорили, правда, уже после, как матушка отошла. При ней-то не смели, да и сама Аннушка в поместье сидела, не заговаривала про столицу.

Может, и правильно было?

В столице-то Тадеуш нашел, чем заняться. Козелкевичи никогда без дела не сидели, а всякое умели к собственной выгоде оборотить. И ему, последнему, талант семейный достался. Он и сыну надеялся его передать.

А теперь что?

Шепчет в душе голос леса, что еще не поздно, что сам он не стар, что собою крепок, и с молодой женой, если выбрать правильно, все у него сладится.

Особенно если выбрать.

Поднести пожертвование ковену, пусть посватают кого из своих. Сильную ведьму, конечно, никто Тадеушу не отдаст, но что-то подсказывало, что и слабая сойдет.

Подло?

Пускай подло. Но… он ведь должен не о себе думать, а о роде, который того и гляди прервется.

— Дело не в том, что эволюционируют, — сложное слово он повторил по слогам, что вызвало усмешку, которую захотелось стереть. Что он о себе возомнил, этот маг? — Они не оттого эволюционируют, что новое постичь охота, а оттого, что старое теряют. Уже потеряли. Нынешние ведьмы… в них не осталось ни воли, ни желаний собственных. Их… разводят, как разводят соколов или там собак, подбирая подходящие пары. И вы сами с удовольствием бы в том поучаствовали. Да только не вышли.

Целитель покраснел.

А стало быть, заявку в Ковен подавал. Получил отказ? Или, скорее, встал в очередь, ожидая, пока сыщется та, которую назовут ему подходящею.

— Это… разумно.

Второй-то маг смотрит, и не понять, что в глазах его.

— Разумно, — согласился Тадеуш, сам не понимая, отчего губы его в усмешке растянулись. — Разумно… да только сила все одно уходит. Их. И ваша.

— Это… еще не доказано.

А то, будто позволят что-то доказать.

—   В   мире  силы  почти  и  не  осталось,  —  Козелкович  поглядел  на  собственные   руки.  Короткопалые,   темные,  мужицкие   какие-то.   Аннушку   они  донельзя   раздражали,  постоянно   про  перчатки   напоминала. А вот ему в перчатках страсть, до чего неудобно было. — И настоящих ведьм тоже. Матушка моя, помнится, говорила, что, в клетке живя, и чудесный сирин в курицу превратится. Поэтому Волков и не позволил дочь забрать… точнее, позволил, но как вернулась, так и принял. И дом свой закрыл. Дед сказывал, что некогда здесь весь ковен стоял с Верховною ведьмой во главе, да только пройти дальше опушки им не удалось. И магам… что тогда, что после. Много их было, желавших добыть сокровища, да ведьмин лес не так и прост.

И оборонит.

Защитит.

Может… может, случится чудо и не оборвется последняя нить рода?

— Значит, остается ждать? — уточнил тот безымянный маг, в окно поглядывая. За окном была темень кромешная. Но и она казалась живою.

— Ждать, — согласился Тадеуш. Знал бы кто, до чего тяжело ему давалось это вот ожидание. Но… лес не обидит дитя.

Лес…

Шумел вдали, и в шелесте его листвы слышалась песня, та самая, слова которой Тадеуш некогда знал, но потом позабыл.

Бывает.

Глава 12

Где ведьма попадает в ведьмин лес

…какая бы баба ни была, молодая или старая, красивая или страшная, умная аль глупая, знай, — всё одно по сути своей любая баба — ведьма.

Откровение, постигшее Апанаса Гапончика, несчастливо женившегося в четвертый раз, по возвращении домой после трехдневного отдыха.

Спала Стася плохо. Впрочем, не удивительно. Она так и не сумела привыкнуть ни к размерам этого дома, который был слишком велик, пуст и потому страшен, ни к спальне, любезно предоставленной Евдокимом Афанасьевичем, ни…

В общем, ни к чему.

Она ворочалась в огромной кровати, на которой помимо Стаси уместились бы все котики, да еще бы и место осталась. Прислушивалась к шорохам, вздохам и скрежету, ко всем звукам, которыми наполняются даже скромные городские квартиры, что уж говорить об особняках. Изнывала от духоты под пуховым одеялом, ворочалась, пытаясь не провалиться в пуховую перину, разглядывала черный балдахин и пыталась уговорить себя, что все это, начиная с балдахина и кровати и заканчивая миром, существует.

Что она, Стася, не сошла с ума от одиночества.

С людьми ведь случается.

Но она не сошла с ума, а… сгорела. Наверное. Там. Вместе с бабушкиным домой и… мама обрадуется, получив в наследство не только участок, но и Стасину квартиру. Или не обрадуется? Или, может, она все-таки Стасю любила? Хотя бы немного?

Стася вздохнула.

И села в кровати.

Потерла глаза и ничуть не удивилась, когда темнота блеснула зеленью.

— И как ты умудряешься пробираться сквозь запертые двери? — поинтересовалась больше потому, что молчание стало невыносимым, нежели и вправду надеясь получить ответ.

Бес с легкостью запрыгнул на кровать, но укладываться не стал, заворчал, как показалось, укоризненно.

— Жалуюсь, да? — Стася дотянулась до кота и почесала его за ухом. — Я жива. Ты жив. И котята. И… что мы здесь оказались, это ведь везение, да? Иначе сгорели бы… точно сгорели бы.

Она поежилась, вспоминая ту ночь, которую, признаться, вспоминать совсем не хотелось.

Кот заурчал и попятился.

— И дом хороший. И хозяин. И мир этот… могло бы быть хуже, да, я понимаю, просто… я здесь чужая.

— Мрру-м, — сказал Бес и рванул простынь когтистой лапой, а потом спрыгнул на пол и повернулся к Стасе задом.

— Что? Надо уходить? Собираться?

Как тогда, ее затопила паника, напрочь лишив возможности думать. Бес вздохнул. И Стася вдруг успокоилась.

— Только мне, да?

Здесь ей как-то… понималось, что ли? И она осознала, что идти действительно надо и, желательно, побыстрее, потому что… почему, Стася так и не поняла, но с кровати слезла, натянула старые джинсы, за которые держалась с каким-то самой не понятным упрямством, и сказала:

— Веди уже.

Волосы она пригладила.

Мало ли…

…в ту ночь Стася проснулась от боли. Болел палец и резко, сильно. И только проснувшись, она поняла, что болит он, потому как прокушен. И даже возмутилась, а потом закашлялась. Комната была полна дыма, и в дыму этом ярко сияли зеленые глаза Беса.

И Стася опять же как-то вдруг поняла, что произошло.

Испугалась.

Закричала.

И… она отлично помнила, что жар, что хруст, который доносился откуда-то снаружи, и казалось, будто огромный страшный зверь грызет ее маленький домик. И что ей, Стасе, тоже не укрыться, что вот-вот не выдержат стены.

Крыша.

Она заплакала от страха и бессилия и получила удар когтистой лапой.

Боль отрезвила.

— Надо выбираться… — Стася сказала и захлебнулась кашлем.

А потом встала.

Оделась вот зачем-то.

Кружилась голова. И все вокруг, весь мир плыл, качался, грозя вовсе исчезнуть, опрокинув Стасю в беспамятство. А это означало верную смерть.

Она же хотела жить.

Орали котята.

И кошка выбралась из-под кровати, вытащив оттуда же лысую Фиалку, что повисла в кошкиных зубах вялою тряпочкой. И вид их, собравшихся здесь, у ног Стаси, будто ждавших, что она поможет и спасет, парализовывал.

Она попыталась добраться до окна, но заблудилась. В своей комнатушке, в которое едва-едва развернуться можно, заблудилась. И вместо окна уперлась в стену, а эта стена оказалась горячей. Сверху затрещала крыша.

Завыли коты.

И Стася поняла, что сейчас умрет. Она как-то странно, будто со стороны, видела и дом, объятый пламенем, и Кольку, который приплясывал за забором, хохоча, словно безумный, а может, и вправду безумный. Видела встревоженную соседку.

Пожарную часть, до которой ей не дотянуться.

Деревню всю.

И себя, которой осталось всего ничего, если она, Стася, не сумеет… что? Она закрыла глаза, не желая смотреть, как проваливается старая крыша. И одновременно желая оказаться где-нибудь далеко.

Так далеко, насколько это возможно.

В безопасном месте.

И вот желание исполнилось, а она… она вовсе не ведьма. Просто в тот момент, когда под руками ее из стены проступила дверь, Стася не смогла удивиться. Ей и сил-то хватило лишь на то, чтобы дверь открыть и сказать:

— Бегом…

И она стояла, глядя вниз, на реку из кошачьих узких спин, и понимая, что остались считанные секунды, что если крыша не выдержит… она молила дом потерпеть, вспоминая, как берег он Стасю, и как она его любила, обещая вернуться и все поправить…

Получилось.

Стася не знала, как хватило у нее сил шагнуть в темноту и закрыть за собой дверь, отрезая путь огню. Зато помнила громкий скрежет — крыша все-таки рухнула и… и вернуться у нее вряд ли выйдет.

Но все могло быть куда как хуже.

— Мряяу! — требовательно заорал Бес, и хвост его метнулся, хлестанул по ноге, словно поторапливая. Мол, после, хозяйка, воспоминаниям предашься.

Идти надобно.

Куда?

Ночь выдалась теплою, но Стася все равно поежилась, обнимая себя. И захотелось вернуться. Пусть дом не знаком, но это все же дом, в саду страшнее. Дом хранили заклятья, сад же… сад разросся и одичал, и почти сроднился с лесом, от которого его отделяла хрупкая ограда. Затянутая хмелем, она почти растворилась в дикой этой зелени. И стоит ли удивляться, что железо не выдержало напора живой силы, треснуло, образовав самую пошлую дыру, которую Бес и отыскал.

— Ты уверен? — поинтересовалась Стася, вытащив из кармана светящийся камень. И мысленно похвалила себя за предусмотрительность, а еще подумала, что если бы знала она, чем дело обернется, то прихватила бы с собой фонарик.

И консервов кошачьих.

Аптечку.

Да все, до чего руки дотянулись, прихватила бы.

— Урм, — кот крутился возле ног, отходил и возвращался, и глаза его явно светились в темноте. Стася, вытянув шею, попыталась разглядеть хоть что-то, но… лес казался чем-то единым, неделимым.

И уж точно непригодным для прогулок.

— Я… как-то вот… не подготовлена для таких походов, — честно призналась она, протискиваясь в дыру. Спину царапнул остаток прута, и Стася поморщилась.

А вот лес…

Он зашумел вдруг, зашелестел, окружил влажною теплотой, будто в парную попала. Или… домой? Ощущение было острым и странным, и чудесным.

…бабушка говорила, что леса не стоит бояться, что нужно его слышать.

Теперь Стася слышала.

Протяжные скрипы уставших сосен, что давно выбрались, пробили крышу крон, чтобы уже над нею растянуть колючие свои сети для солнца. Потрескивание.

Поскрипывание.

Шорохи.

Странно, что эти шорохи ее нисколько не пугали, напротив, Стасе казалось, что еще немного, и она услышит голос леса. Поэтому она и останавливалась, несказанно нервируя Беса, который вел… куда?

Куда-то вглубь.

Стася лишь надеялась, что он, Бес, точно знает, что делает. А еще, что отыщет и обратную дорогу. На собственные силы надежды не было никакой.

Лилечка шла.

И шла.

И потом даже, когда стало совсем темно, тоже шла. Она плакала, но никто не приходил, а крики ее вовсе тонули в мягких мхах. И щебет птиц, которые больше не казались веселыми, заглушал их. Устав идти — лес все не заканчивался и не заканчивался, Лилечка присела, и как-то сразу, кажется, уснула.

Она ведь больная.

Она дома постоянно спит. Но здешний сон отличался от тех, привычно-мутных, от которых после пробуждения ничего-то и не остается. То ли усталость была тому виной, то ли волнения, но нынешний сон оказался до того упоительно ярким, что, когда он закончился, Лилечка огорчилась.

Потом огляделась и поняла, что наступила ночь.

И снова огорчилась.

Ее наверняка ищут. И маменька расстроится. Она легко расстраивается, а от расстройства мается мигренью и запирается в своей комнате, куда Лилечке ходить неможно. Да она и не хочет, потому как в матушкиной комнате много и резко пахнет, то ли духами, то ли притираниями.

А батюшка осерчает.

И еще Дурбин, который каждый вечер Лилечку осматривал, и утром тоже, но вечером особенно тщательно. И камушек ее заряжал, сильно-сильно, до того, что камушек этот раскалялся.

Теперь вот совсем остыл.

Лилечка его потрогала и вздохнула. Странно, что страх ее исчез, и обида тоже, и вовсе ей не хотелось возвращаться, до того уютно и хорошо ей было в зеленой колыбели меж корней старого дуба. И, наверное, если бы не маменька с батюшкой, она бы и шевелиться не стала, так бы и лежала, разглядывая что кору, украшенную ожерельями желтых грибов, что светящиеся капельки на этих грибах. Кружево паутины, в котором вновь же капли запутались, будто маменькины жемчуга.

Она слушала бы, как поет свою песню дуб, успокаивая, уговаривая не спешить, и потом, когда дуб замолчал бы, рассказала бы о… обо всем.

О батюшке.

И маменьке. Маменькиной шкатулке, в которой скрывается много всякого чудесного, и Лилечке даже позволяют с этою шкатулкой играть. Она играть любит. Особенно примерять маменькины драгоценности. Они красивые, и еще недавно Лилечке казалось, что ничего-то в мире нет, прекрасней этих вот каменьев, а теперь она точно знает — есть.

Света становилось больше.

Будто кто-то незримый зажигал в лесу фонари, совсем крохотные, но… вот пляшут светлячки над старым пнем, который треснул посередине и теперь трещина испускала бледно-зеленое сияние. Вот тяжелые листья растения, названия которого Лилечка не знала, сгибаются под тяжестью капель.

Мерцают стволы.

Переливаются всеми оттенками теплого желтого мхи. Лилечка положила ладонь и захихикала, когда кожа ее сделалась прозрачной. А свет будто окутал руку.

И вторую тоже.

И… и почему она никогда-то прежде сюда не приходила?

Несколько мгновений она играла со светом, позволяя ему перетекать с руки на руку, а потом поднялась и даже сделала пару шагов, но поняла, что больше не сумеет.

Устала.

И камешек на груди холодный.

Лилечка сняла его, вымазав шнурок сиянием, и положила камушек на пень. Поглядела. Вздохнула.

— Мне надо домой, — сказала она, нисколько не сомневаясь, что лес ее не только слышит, но и понимает. И качнулись над головой тяжелые ветви, и показалось, что кто-то огромный, такой огромный, что и представить невозможно, но в то же время добрый, гладит ее по волосам.

И от прикосновения его по телу разливается тепло.

Как от камушка.

Лучше.

То, от камушка, было неудобным, колючим, а это вот… Лилечка сразу согрелась, даже жарко стало. Лес же заиграл. Что-то загудело, засвистело в ветвях.

Заухало.

И затрещали сонные птицы, переговариваясь. Зазвенели полупрозрачные колокольчики, один за другим поднимаясь с земли. Звон их походил на тот, когда маменька трогала серебряною ложечкой любимую батюшкину рюмку

— Красиво, — Лилечка тронула пальчиком ближайший цветок, от которого терпко пахло медом. И когда из-под лепестков выглянула сияющая капля, то не удержалась, подхватила пальцем и сунула в рот, сразу зажмурившись от невероятной сладости.

Мед?

Куда там меду. Даже сахар, который батюшка покупал, потому как маменька пить чай с медом не желала, не такой сладкий был.

И есть вдруг захотелось. Никогда-то прежде не хотелось, а теперь… в животе заурчало. И Лилечка, подумав, решила, что если она немного выпьет цветочной воды, то хуже не станет.

Точно не станет.

Она собирала капельки осторожно, стараясь не помять полупрозрачные, то ли серебряные, то ли вовсе из света сотворенные, лепесточки. Ловила капли пальчиком, и палец же облизывала.

Вздыхала.

Повторяла. Жмурилась от счастья и наклонялась за следующей.

…странное существо она заметила, когда подхватила очередную каплю. И сперва испугалась, потому как было создание это до того уродливо, что таких уродцев Лилечка и на ярмарке, куда ее однажды взяли, давно уже, не видывала.

Оно сидело на старом пне и глядела на Лилечку.

Существо было лысым, и кожа его собиралась складочками на тощих лапах. И на боках тоже. Только, пожалуй, длинный, что веревка, хвост складок не имел. Кожу его бледно-розовую то тут, то там украшали пятна. Голова у существа была огромною, особенно уши.

Наверное, стоило испугаться.

Лилечка была умной девочкой и даже читала. Когда силы имелись. А еще слушала нянюшкины сказки, в которых и про подменников было, и про тварей кромешных, и про иную нежить.

Но существо сидело.

И было махоньким. Меньше Лилечки, а уж ее-то, как нянюшка баила, цыплята и те затоптать способны.

— Ты кто? — спросила Лилечка тихо. Существо же склонило голову на бок и, открыв пасть, издало тонкий звук, до того жалобный, что остатки страху исчезли.

— Тоже заблудилось? — Лилечка облизала палец. — И я вот…

Существо поднялось.

Казалось, тонкие его лапы с трудом удерживают хрупкое тельце, а как голова не перевешивает, так и вовсе осталось для Лилечки загадкою.

Подобравшись к краю пня, существо посмотрело вниз и вздохнуло совсем уж по-человечески. А Лилечка подумала, что для этакой вот крохи пень должен казаться высоким.

— Я помогу, — решилась она и спешно, боясь передумать, подхватило создание.

До чего же теплое!

Просто раскаленное, как тот камешек, который… еще недавно камешек лежал на пне, а теперь взял и исчез, будто его и не было.

— Вот ведь, — огорчилась Лилечка. — Дурбин ворчать станет…

Она честно поискала камешек, и в пень заглянула, и вокруг тоже, и даже в мхи палочкой потыкала, но камешек исчез. Лес забрал? Лилечка задрала голову, пытаясь разглядеть хоть что-то. Но… ничего.

И как ей быть-то?

Искать?

Но чуялось, что лес не вернет, что камешек этот… ему не понравился. Очень-очень. А существо, что устроилось на Лилечкиных руках так, будто всю жизнь на них и провело, наоборот. Это существо глядело на Лилечку темными глазами и… урчало?

Ворчало?

Звук был низким, клокочущим, но совсем не пугающим. Да и само оно, горячее и мягонькое, будто мамино платье, то, дорогое, которое Лилечка тайком пощупало, казалось таким… родным?

— Пойдешь ко мне жить? — спросила Лилечка.

Существо дернуло хвостом.

— Если родители разрешат…

Она вздохнула.

Лилечка давно просила собаку завести или вот хорька, только не того, что на кухне мышей ловит, а такого, который домашний, но маменька сказала, что с животным возни много. А батюшка, что на псарне и без того собак хватает, и Лилечка может себе любую выбрать.

Но собака на псарне — это ведь совсем другое!

— Если тихонько… то нянюшка не выдаст, а батюшка с маменькой в детскую не заглядывают, — сказала Лилечка и аккуратно, пальчиком, погладила существо меж ушей. Макушка его, следует сказать, была вовсе не лысою, над ней поднимался кучерявый пушок.

И еще на спинке.

— Только сперва до дома дойти надо, — Лилечка покрутила головой, пытаясь все же понять, где именно находится ее дом.

Бесполезно.

И тогда она просто пошла. Если идти, то куда-нибудь да выйдешь. Наверное.

Существо, до того тихо сидевшее, вдруг вывернулось и шлепнулось на мох, правда, тотчас встало и, брезгливо отряхнувшись, издало протяжный писк.

— Ой, прости…

Лилечка хотела подхватить его на руки, но существо отпрыгнуло в сторону и снова издало тот же звук. И потом опять подпрыгнуло.

И…

— Ты хочешь, чтобы я за тобой пошла? — догадалась Лилечка. И существо совершенно по-человечески кивнуло.

Наверное, это неразумно.

В сказках детей, которые куда-то там идут за подозрительными существами, съедают. Но… Лилечка огляделась и сказала:

— Ладно. А то ведь батюшка волноваться станет. И маменька тоже.

Глава 13

В которой есть место подвигу, пусть и небольшому

…а еще ведьмы до мужиков охочи весьма. Как увидит которого, так прямо и млеет, пялится ведьмовскими глазами своими, норовит разум затуманить. И главное-то нет никаких сил, чтоб супротив ведьминских чар устоять…

…из истории, рассказанной неким купцом Никифоровым законной супружнице в объяснение долгого своего отсутствия и иных, порочащих купеческую честь, слухов.

Ежи понял, что окончательно заблудился, когда в третий раз кряду выбрался на поляну. Он эту поляну хорошо запомнил. Один ее край упирался в корни древнего дуба, дерева столь огромного, что его и обойти-то с трудом получалось. Другой скатывался к уже знакомому ручью.

— Вода — это хорошо, — сказал Ежи, пытаясь подавить раздражение. Лес молчал.

Смотрел.

Насмехался над человеческой беспомощностью, никудышностью, и молчал. А вот Ежи… он попытался создать еще одного рыскача и даже почти получилось, но вместо того, чтобы оформиться, серебристое облако силы просто-напросто развеялось.

Путеводная нить погасла, стоило сделать по ней пару шагов. А уж дома-то Ежи и вовсе не чувствовал, как и старого друга, ауру которого попытался нащупать.

— Весело тебе? — осведомился Ежи.

Он всей своей сутью ощущал взгляд. Внимательный. Настороженный.

Оценивающий?

И стало вдруг страшно, что он, Ежи, не настолько хорош, чтобы понравиться этому вот существу. И что оно сейчас увидит его, вместе со всеми страстишками, грешками и глупостями, которых у каждого человека хватает, но… сейчас на поляне был не каждый человек, а Ежи.

Именно его изучали.

Что, если сочтут… недостойным леса?

Со страхом справиться удалось, и Ежи просто сел, прислонившись к дубу спиной, закрыл глаза, понимая, что вот-вот уснет. Вяло подумал, что стоило бы охранный контур возвести, но сам же от мысли этой отмахнулся: магия в лесу не то чтобы вовсе не действовала, она существовала, но какая-то не такая.

Неправильная.

И та, которая правильная, ей не нравилась.

— Скоро рассветет, — ствол дерева показался теплым, как и мох, в котором Ежи устроился. Ему бы влагу отдать, пропитать ею одежду Ежи, а после и до тела добраться, тепло вытягивая. Но нет, нынешний был сухим, горячим, едва ли не как перина. — Конечно, я понимаю, что для такого… как ты… в общем, это все условность, не более того. Но надеюсь, что днем я хоть как-то сориентироваться могу.

Лес загудел.

Смеется?

— Да… с ребенком-то все хорошо?

Ежи окутало облако тепла, то есть облака не было, он не видел, однако ощущал, и показалось вдруг, что не было ничего — ни школы храмовой с ее строгим наставником, ни университета, ни Канопеня. Что он, Ежи, вновь ребенок.

И заболел.

В детстве часто болел, с магами оно такое бывает, тонкое тело, вызревая, тянет силы, отчего и физическое страдает.

Лес заскрипел.

…Ежи заболевал быстро и тяжко и падал в горячку, и матушка, раздевая его догола, укрывала старым пуховым одеялом. От него пахло травами и сундуком, в котором это одеяло хранилось.

Мазью на барсучьем жиру.

Ею натирали спину и грудь, приговаривая… и чудится в шелесте листвы маменькин голос, обычная ее скороговорка, еще от бабушки доставшаяся, но бесполезная. Ежи это понял, в университете оказавшись. У них целый курс был по фольклорным заговорам.

Ни один не сработал.

Шелест листвы сделался громче, теперь в нем слышался укор. Мол, кто ты таков, чтобы судить? Чтобы знать? Маг… глупый мальчишка, который до своих лет и дожил-то чудом.

— Прости, — извиниться Ежи было не сложно. И лес понял, принял, вновь стало тепло, даже жарко. И в сон клонило с неимоверною силой.

Ежи в него и провалился.

Точно, как в детстве. Он всегда проваливался в сон, прежде чем выздороветь. И матушка знала, что, коль уснул намертво, так, что не разбудишь, стало быть, все, поправится.

…во сне он видел ее.

И еще бабушку, точнее, прабабку батюшкину, которая жила в доме, в крохотной комнатушке. Она ее сама выбрала, и под конец жизни покидала редко. Но теперь Ежи видел ее вовсе не изрезанною морщинами старухой, а женщиной, полной сил. Она сидела за прялкою, и веретено скользило в ее руках, тянуло нить, которую тонкие пальцы обминали ловко. Нить выходила ровной и красивой.

Бабушка повернулась к Ежи.

Нахмурилась.

— Иди отсюда, — велела она строго и пальцем еще погрозила. — Ишь, чего удумал…

…лес загорался, будто кто-то кинул россыпь сияющих драгоценных камней, которые и осели, что на ветках, что на земле, наполняя весь лес зыбким каким-то неровным светом.

Наверное, следовало испугаться, но страшно не было.

Нисколько.

Она… она вернулась домой. Туда, где ее ждали, где любили, где безопасно, и никто-то, ни человек, ни зверь, не причинит вреда. В какой-то момент Стасю переполнили эмоции, и она закружилась, засмеялась, как безумная.

Бес покачал головой.

И вновь завопил, как это он умел делать. Лес и тот примолк, и безумное ощущение счастья не то чтобы вовсе развеялось, скорее ослабело.

— Что-то тут не так, — Стасе стало вдруг стыдно за свое поведение, но тут же стыд сменился желанием сделать что-то, всенепременно хорошее и для мира.

Этакого с ней давненько не случалось.

Никогда-то, говоря по правде, не случалось.

Бес опять заорал.

— Иду я, иду… — Стася подбросила светящийся камень и, подумав, что все одно от него толку особо нет, лес и без того сияет, убрала в карман.

Идти пришлось недалеко.

Тропинка сама собой под ноги ложилась, вела, что меж кустов, что меж дерев, которые, кажется, и корни убирали, чтобы Стася не споткнулась. И не выдержав, она снова рассмеялась, погладила ближайший ствол, который был неожиданно теплым.

— Спасибо, — сказала Стася.

Кот вздохнул.

— Да иду я… далеко еще?

Нет.

Бес вывел ее на поляну, обыкновенную такую, то есть для окружавшего Стасю леса вполне обыкновенную, а вот если глобально думать, то вовсе даже нет.

На обыкновенных полянах не серебрится в лунном свете трава и не дрожат в ней полупрозрачные колокольчики, распространяя пьянящий медовый аромат. Не пляшут над цветами бабочки, словно из искр сотканные.

Не…

В общем, много чего «не».

А главное, на таких вот обыкновенных лесных полянах не валяются добры молодцы.

Стася даже ущипнула себя на всякий случай, мало ли, вдруг просто примерещилось. Но поляна не исчезла, как и молодец. Конечно, нельзя было на самом деле гарантировать, что молодец добрый, может, даже оно совсем наоборот, но уж больно вид у него характерный был.

Стася опять себя ущипнула.

Больно.

А молодец… она в детстве любила смотреть советские фильмы. Но не до такой же степени, чтобы ей теперь сказочные Иванушки мерещились… а один в один. И главное, одет-то так… странновато. Для Стаси. А как для Иванушки — в самый раз.

Стася сделала шаг. И еще один. Махонький. Просто чтобы разглядеть этакое чудо получше. А что, ее жизнь, конечно, со всякими молодцами сталкивала, один Владик чего стоит, но подобных Стася еще не видывала.

— И зачем он нам? — шепотом поинтересовалась Стася. Бес же уселся аккурат на груди молодца — грудь была такой, что места хватило — и широко зевнул.

— А если проснется?

Впрочем, спал молодец крепко.

И разглядеть его вышло… ну, почему бы и не поглядеть на постороннего молодца ночью посеред сказочного леса? Стася оценила и стать, и ширину плеч, и кудри светлые, ровные… вот у нее в жизни такие не получались, даже когда она еще надеялась, что длинные волосы ее и вправду украсят.

На бигудях спала.

И репейным маслом мазала. В итоге масло не смывалось, а бигуди… что бигуди, завивка и та полтора дня держалась, хотя Стасе обещали минимум полгода.

Вот мучишься тут, мучишься, а некоторые…

На молодце, как положено, был кафтан красный, щедро украшенный золотым шитьем, с крупными пуговицами. В каждой еще камешек поблескивал. Из-под кафтана выглядывали шаровары, заправленные в высокие сапожки.

На каблучке.

И носики острые, загнутые.

Просто чудо до чего хороши. Нет, молодец тоже неплох, но сапожки… Стася и сама от подобных не отказалась бы.

— Мря, — сказал Бес, устраиваясь поудобней. Еще немного и калачиком свернется.

— И вот что мне с ним делать? — Стася осторожненько подняла шапку с меховою оторочкой. Не удержалась и примерила, но шапка оказалась великовата. — Эй, гражданин…

Она ткнула в грудь молодца пальцем, но тот не шелохнулся.

— С вами все хорошо? — уже тише поинтересовалась Стася.

Ответа она не получила.

А если…

— Он вообще живой?

— Мру, — с упреком произнес Бес, мол, за кого ты принимаешь, хозяйка. Он и мышей-то дохлых в дом не таскал, не говоря уже о всяких молодцах.

— Ясно, живой… и что с ним?

Спит.

Грудь все-таки вздымалась, особенно хорошо взднялась она именно в тот момент, когда Стася к ней ухо прижала, пытаясь расслышать, бьется ли сердце.

Билось.

Еще гудело в легких, урчало в животе… в общем, молодец был жив, но отчего-то этот факт не радовал. Просыпаться он отказался, даже когда Стася по щекам похлопала.

— Нашатырю бы, — сказала она, пытаясь сообразить, что же делать дальше. Фантазия закончилась на воде — благо, ручей обнаружился здесь же, а шапка, как выяснилось экспериментальным путем, воду вполне держала. Правда, молодец на нее, леденющую, вылитую на макушку, не отреагировал.

И это явно было не нормально.

— Мярв, — Бес эксперименты с водой и шапкой определенно не одобрил.

— Ну… надо же его как-то разбудить! — Стася попыталась шапку отжать, но поняла, что силенок не хватит. Из чего бы ее ни шили, ткань эта воду впитывала, что губка, не говоря уже о меховой опушке.

— Мрру…

Кот склонил голову и смотрел… явно издевательски смотрел. Приличные коты на хозяев так смотреть не должны.

— Не бросать же его здесь.

Кот согласился, что бросать не стоит, и вообще не в Стасином возрасте разбрасываться молодцами.

— И домой надо…

Он опять согласился: надо. Домой определенно надо, там скоро утро, готовить завтрак, убираться, чесать, мазать, капать и вообще заботу проявлять, раз уж взяла на себе пищащую ораву.

— Так что, тащить его? — Стася окинула молодца новым, оценивающим, взглядом. — Я не утащу!

— Фр…

— Да, я знаю, что в старину женщины были сильнее, но… я городская жительница! Я в жизни ничего тяжелого… коробки — это другое! И вообще лекарства в целом не такие тяжелые, объемные просто… — Стася вздохнула, уже смиряясь с тем, что тащить молодца все-таки придется.

Она обошла его, испытывая преогромное желание пнуть, пришел тут, уснул, а ей возись.

— А может… — мысль была дурацкой и совершенно безумной. Но… если осмотреться, то сказочный лес имелся, сказочный молодец тоже, Стася лишь надеялась, что по пробуждении он и вправду дурачком не окажется. Тогда…

— Если я его поцелую, он очнется? — поинтересовалась она у кота.

Бес захихикал.

И отвернулся.

Только хвост пушистый по лицу типа скользнул, на что тип, что характерно, не отреагировал.

— В сказках спящую царевну разбудили поцелуем, — выдвинула Стася аргумент, уговаривая себя, что мир вокруг в достаточной мере безумен, чтобы в рамках его аргумент выглядел логичным.

И кивнула себе, мол, так оно и есть.

Правда… в сказках после целования молодцу на царевне жениться пришлось и жить с нею в любви и согласии, что куда как сложнее, но ведь… нет, жениться, то есть замуж выходить, Стася еще не готова.

И со вздохом она молодца подняла.

Попыталась.

За плечи.

Но шитый золотом бархат выскользнул из рук, да и сам тип оказался куда как тяжелее, чем ей представлялось, в общем, не удержала.

Благо, уронился на мох.

Стася надеялась, что не сильно так… уронился. И вообще мох мягкий.

— Извини, — сказала Стася, чувствуя за собой вину. Небольшую. В конце концов, спать надо дома, в кровати, а не бродить ночами по сказочным лесам.

Подхватить под мышки тоже не вышло: молодец был крупноват.

Тяжеловат.

И вообще для перемещения неудобен.

— Все-таки придется целовать, — сказала себе Стася и на всякий случай дернула молодца за ногу, может, если за ноги волочь, то легче пойдет?

С места сдвинуть вышло, правда, ценой потери сапога, под которым обнаружились характерно рваные носки вида столь обыкновенного, что поневоле возникла мысль, что молодец не настоящий. Нет, Стася точно не знала, что носят сказочные царевичи, но вот… не носки же!

Черные!

С вытертою до бела ступней и дырочкой, стыдливо перехваченной парой красных ниток. Видать, сам шил, решив, что носки показывать никому не станет.

Сапог Стася натянула обратно, ибо вид постороннего носка ввергал ее в отнюдь не сказочную печаль.

— Я не хочу его целовать! — сказала она Бесу, который за попытками утащить молодца наблюдал с немалым интересом. — Совершенно! Может… может, он чеснок ел! Или курит. Или вообще… мало ли, вдруг здесь женщинам вообще нельзя целоваться!

Бес молча и с видом пресосредоточенным принялся вылизывать правую лапу. То есть он свое дело сделал, а дальше — Стасины заботы.

— И… и…

Она топнула ногой, вымещая злость, но лес остался равнодушен, молодец — недвижим. Вот… бросит она его! Если до сих пор волки не сожрали, то, глядишь, и до утра дотянет. А может… посидеть и подождать? Хотя… ждать придется долго.

Стася вздохнула.

И наклонилась к самому лицу… ничего, симпатичный, даже сказочно красивый, а потому веры ему никакой, потому как в реальной жизни сказочные красавцы не встречаются, а если и встречаются, то не Стасе. И этот… может, его покатить? Бочонки же катают.

Стася попробовала, но сил ее хватило лишь на то, чтобы перевернуть типа лицом в мох. И то далось нелегко.

— Твою ж… дивизию, — сказала Стася и, смахнув пот со лба, присела. На молодца. А что, она не тяжелая, ему же, как выяснилось, все равно.

Докатить не докатит.

Тащить у нее еще хуже получается. Бросать… жалко. Целовать страшно.

И вправду, мало ли чем этот вот поцелуй закончится…

— Нет, я серьезно, — она почесала нос и попыталась отряхнуть кафтан, к которому прилипли старые листья, паутина и еще, кажется, дохлый жук. — Жалко ведь человека…

Бесу человека жалко не было.

Совершенно.

— Думаешь, все-таки целовать? — Стася поерзала. Следовало признать, что сидеть на человеке куда удобнее, чем на земле.

Теплее.

— А если не поможет?

Кот посмотрел с прищуром. Мол, ты сперва попробуй, а уже потом дальше думать будешь.

— Значит, придется…

В самом-то деле… что она… будто не целовалась никогда. И вообще, можно представить, что это даже не человек, а… памятник. Или знамя. Да. Будто она, Стася, целует знамя потому что… потому.

Для начала пришлось молодца перевернуть на спину.

— Вымазался-то как… — покачала головой Стася.

Ну и как его целовать-то?

То есть ей, конечно, случалось и целоваться, и не только целоваться, но вот все равно почему-то было на редкость неудобно. Стася осмотрелась, убеждаясь, что в лесу находится одна.

Бес не в счет.

Вздохнула.

Наклонилась и, закрыв глаза, быстро чмокнула незнакомого — вот до чего докатилась-то! — молодца в губы. В голове вертелось что-то про уста сахарные с ланитами вкупе.

— И что дальше? — Стася посмотрела на кота.

Кот на Стасю.

И оба — на молодца, что продолжал лежать, притворяясь мертвым.

— Мр…

— Думаешь, недостаточно старалась? — Стася, облизав палец, зачем-то стерла со щеки молодца пятно. — А если вообще…

Она махнула рукой, пытаясь выразить невыразимое: идея-то бредовая.

— Я, конечно, еще раз попробую, но…

Домой хотелось.

И чем дальше, тем сильнее. А вот бросать этого подозрительного типа, так совсем не хотелось. И не из любви к ближнему, просто не повезло вот Стасе совестливой уродиться.

Она вздохнула.

Закрыла глаза и наклонилась, осторожно коснулась губами губ…

Глава 14

О магах, ведьмах и ночных знакомствах

Жила-была ведьма. Сама виновата.

Народная мудрость.

Давным-давно, когда в Ежи только-только очнулся дар, а случилось это после очередной болезни, вымотавшей его до предела, никто-то сперва не понял, что произошло.

И отчего вдруг огонь из печки выскочил, пополз к Ежи, который возле этой самой печки грелся.

Матушка испугалась, закричала.

И сестры подхватили крик, не потому что испугались, просто были в том возрасте, когда старательно пытались казаться взрослыми, а потому повторяли за матушкой все, что бы она ни сделала.

Папенька прибежал на крик.

И дворня.

На Ежи набросили одеяло, сшибли с лавки. Он еще, помнится, пребольно локтем о пол ударился. А папенька хлопал по одеялу, пытаясь погасить пламя. Тогда от испуга и обиды Ежи заревел во весь голос, и этот его хриплый рев напугал всех еще больше.

Тот момент врезался в память.

Сколько лет прошло, а Ежи до сих пор помнит, что озноб, его мучивший, с которым не справлялись ни пуховое одеяло, ни горячие бульоны, и то, странное, тяжелое, что ворочалось внутри него, и собственное желание согреться и жар, что вспыхнул во всем теле, грозя испепелить.

Матушкины испуганные глаза.

Сестер.

Отца…

И огонь, что погас не сразу, напоследок-таки вырвавшись из-под контроля, он оставил следы на руках. Вывести их не получилось даже после…

…огонь вернулся.

Тот самый, из печи, не кухонной, огромной, которою заведовала Микитична, женщина мрачная и неспешная, но домашней, выложенной изразцами. Печь эта и топилась-то отдельно от кухонной, изразцы давно уж пожелтели, а синие узоры на них стали бледнее.

Огню узоры нравились.

И печь тоже.

Но Ежи нравился больше. И потому, сбежав, огонь добрался до него, проник сквозь служебный кафтан, в самую кровь, где и поселился. И Ежи уговаривал его уйти, отпустить, клялся, что подарит огню что-нибудь этакое, особенное, но тот не слушал.

Не желал слушать.

Он обживал тело, раскаляя его, не понимая, что плоть человеческая — это не кирпич печной, что еще немного, и треснет, расколется, выпустив пламя наружу. Всем плохо будет. Ежи понимал это и держался. Крепко держался, пытаясь справиться с огнем.

— Наша сила, — он слышал скрипучий голос старого жреца, которого после пригласили глянуть, и чувствовал прохладу пальцев его. — Суть наше испытание. Светлыми ли богами она дадена, темными ли, но едино человеку решать, во что использована будет…

Прохлады не хватало.

И Ежи с трудом сдерживался, чтобы не вывернуться из-под этой руки. Огонь в нем требовал действовать, а разум нашептывал, что, если послушать огонь, Ежи умрет.

Сознание раскололось.

Он был собой, прошлым, мальчишкой, не понимающим, что же произошло, и собой же, но нынешним, получившим неплохое образование, но все равно растерянным.

— Все дело в том, сумеешь ли ты подчинить свою силу, — сказал жрец и, наклонившись, вдруг поцеловал Ежи. Прямо в губы.

Это было до того неожиданно, что Ежи открыл глаза и…

Не жрец.

Ведьма.

А в том, что это именно ведьма, Ежи не усомнился ни на мгновенье. Кто, собственно говоря, еще может быть в зачарованном лесу посеред ночи?

— Очнулся? — поинтересовалась ведьма сварливо. И попятилась. Пятилась она, встав на четвереньки и пока не уперлась в ствол ближайшего дерева.

— Очнулся, — хрипло ответил Ежи, дивясь и голосу, и… вообще всему.

— Это хорошо.

Ведьма села.

Была она…

То есть ведьм Ежи встречал, конечно, все-таки в столице жил, а там их хватает. И пусть большею частью видел издалека, когда проплывали мимо роскошные ландо, в которых сидели роскошные же женщины, но… в университет они тоже заглядывали, читали лекции по основам взаимодействия.

Эта же…

Не было в ней ни утонченной красоты первых, ни холодной уверенности вторых, которые, пусть и не отличались привлекательностью, но сила, от них исходившая, манила.

Оглушала.

Ведьма села.

Ноги к себе подтянула. Мелкая и тощая, не ведьма, а ворона осенняя. Волосы короткие дыбом торчат, одета странно даже для ведьм, которые порой и мужское платье примеряли. Нет, сам Ежи не видел, но наслышан был. Сейчас вот он не был уверен, что одежду ведьмину можно было считать мужской. Во всяком случае, он представить себе не мог мужчину, который бы решился примерить странную рубашонку из тонкого почти прозрачного полотна.

Или штаны.

Это страх божий, а не штаны. Еще дырявые на коленях. Из дыр выглядывали эти самые колени, острые и грязные.

— Доброй ночи вам, — Ежи попытался сесть. Голова еще кружилась, сила внутри него гуляла, кипела, чего с Ежи не случалось с детских лет и случаться бы не должно, поскольку источник его давным-давно стабилизировался, а стало быть, предпосылок для развития не имелось.

И вообще это противоречило науке.

Напрочь.

— Доброй, — согласилась ведьма, потянув себя за прядку. Прядки тоже… короткие. Кто бы ни обрезал ведьме волосы, человеком он был жестоким, но с фантазией, ибо резаны были косы неровно, отчего с одной стороны прядки получились короче, а с другой длиннее. На макушке они вовсе поднимались этакими иголочками.

И цвет имели…

Синий? Или фиолетовый?

Ежи моргнул. Наверняка мерещится. И темно вокруг. И огоньки эти. Точно мерещится. А ведьма смутилась.

— Это… эксперимент был.

— Случается, — согласился Ежи, успокаиваясь. Ведьмы наукой занимались редко, однако если и бывало, то отдавались этому делу со всей обычной своей страстью.

…а камушки в левом ухе, это тоже эксперимент?

Или амулет?

Или…

— Знаете, — ведьма осмотрелась. — Если с вами все в порядке, то мы, пожалуй, пойдем.

— Куда?

— Домой, — она поднялась, опираясь на ствол и огляделась. Ежи тоже огляделся. И замер, увидев престранного зверя, что устроился под дубом. — Бес, ты идешь?

Зверь был велик, но не сказать, чтобы огромен, покрыт темной шерстью и всецело удивителен. Имелось в нем некоторое сходство с рысью или даже, скорее, с камышовым ловцом, разве что зверь все-таки был поменьше. Но та же круглая голова, те же торчащие уши с кисточками, и глаза, яркие, живые.

— Простите, — Ежи поспешил подняться, хотя тело слушалось тяжковато. — Но… можно мне с вами?

— Куда? — удивилась ведьма.

— Домой.

— Ко мне?

— Можно и к вам, а там… я тут немного заблудился просто, — признаваться в этом было несколько неудобно. Но оставаться одному в лесу, который разбудил уснувший источник и, как знать, что еще сотворить способен, не хотелось совершенно. — И, если вы меня выведете к людям, я буду весьма благодарен… к слову…

Ежи отвесил вежливый поклон.

— Ежи… — представился он. — Курбинский. Княжич Курбинский, верховный маг города Канопень.

— Стася, — сказала ведьма. И подумав, добавила. — Ведьма. Наверное. То есть точно не знаю, но все вот говорят… а это Бес.

Зверюга ведьмина лениво поднялась, подошла к Ежи, и главное, взгляда с него не сводила, и в глазах ее Ежи виделась насмешка. Обнюхав сапоги — левый почему-то сидел как-то криво, да и по ощущениям в него то ли иголки, то ли камешки мелкие, то ли еще какой мусор попали — мазнула по ногам хвостом.

— Умр, — сказала зверюга, отвернувшись.

А Ежи решился поглядеть на нее иным взглядом, только… ничего не увидел.

Когда молодец очнулся, Стася, признаться, испугалась. Тут ведь как? Лег человек отдохнуть, заснул крепко… очень крепко… но мало ли, у кого какие особенности? То-то и оно. Лег, лежал, а тут раз и какая-то посторонняя девица с поцелуями лезет. Поди-ка докажи, что сугубо из благих намерений и что поцелуи эти вовсе животворящие.

Бред.

Стася морально приготовилась, что сейчас ее вместе со всем животворением пошлют по известному адресу, но молодец оказался хорошо воспитанным.

И симпатичным.

Спящим, конечно, тоже хорош был, а вот как очнулся, так… не понятно, что именно в нем изменилось, внешне, вроде, прежний, только лучше.

Ежи.

И княжич… не королевич, не царевич, но тоже, если подумать, неплохо… а еще верховный маг. Звучало до крайности солидно. Стася даже прониклась.

Ненадолго.

А потом они пошли.

Впереди Бес, который совершенно точно знал, куда надо идти людям, во всяком случае, именно этим двум конкретным, бестолковым, не способным найти дорогу домой. За Бесом, стараясь не упустить из виду пушистый его хвост, Стася.

А за нею молодец.

Тьфу, привязалось.

— Ежи… — повторила она тихо.

— Что, простите?

И слух у него хороший. И вообще, с виду, со здоровьем полный порядок. И невеста наверняка имеется. Или подружка. Или целая жена и выводок детей в придачу.

— Ничего, — проворчала Стася. — А вы что в лесу делали?

Интересовалась она исключительно поддержания беседы ради.

…Евдоким Афанасьевич постороннему молодцу точно не обрадуется, он и Стасе-то в первое время не слишком рад был, пугать пытался, только она и без того напугана была до крайности, чтобы обратить внимание еще и на зловещий вой.

Или там цепи лязгающие.

Лязга цепей Стася совсем не помнила, хотя Евдоким Афанасьевич утверждал, что старался. А про вой… было, кажется, в первый вечер, но она решила, что это за окном, что ветрено ныне.

Да…

— Ребенка искал, — Ежи понурился. — Девочка тут неподалеку была. Ушла и заблудилась. Мы искали, я рыскача поставил, он вроде на след вышел, а потом началось странное.

У него, стало быть, только сейчас началось.

А Стася с этим вот «странным» вторую неделю живет и даже, кажется, привыкать начала.

Лес расступился, и Стася почувствовала, что совсем даже не хочет уходить, как и он не желает расставаться с нею, что, если Стася решит остаться, лес будет рад.

До утра.

И…

— Я не могу, — она с сожалением погладила кору ближайшей березы, шероховатую, неровную. — Извини, но… не могу. Но я приду еще. Обязательно.

Маг промолчал.

Еще и понимающий.

Или… завороженный? А дом был хорош.

В лунном свете он казался белым. Ночь скрыла недостатки, что трещины в колоннах, что влажные потеки на стенах. Дом помолодел. Величественным львам, что лежали у подножья парадной лестницы, вернулась их целостность. Виноград укутал левое крыло, а над правым стрелой вздымалась к небесам башня. И темнел круг циферблата.

Часы стояли.

Они замерли на без трех минут полночь.

Или полдень?

Главное, что тяжелые, узорчатые стрелки их были готовы сомкнуться, отмеряя начало нового дня — или ночи? Да только не позволили. То ли люди, то ли сила.

— Надо же… — тихо произнес Ежи. — Вы здесь живете?

— Живу, — Стася указала на пролом в ограде. — Нам туда, а то обходить долго.

Верховный маг, может, и не был привычен к этаким вот походам, но отказываться не стал, и в дыру пролез с немалою ловкостью, за которой Стасе привиделся немалый же опыт лазания по дырам в чужих заборах. А парк… шелестел ветром. Темные кусты.

Темные деревья.

Одичавшие цветники и клумбы, заросшие колючим шиповникам. Где-то там, в ветвях его, трещал соловей, одиноко и о любви. О чем еще соловьям трещать? Но мысли Стаси были заняты другим.

— Только… — она замялась, не зная, как объяснить. — Дом… точнее, бывший его хозяин… он и нынешний, просто немного, как бы это выразиться, утратил материальность… он не слишком любит гостей.

— Там призрак?!

— Призрак, — подтвердила Стася, которой совершенно не понравилось, как вспыхнули глаза молодца. Вот прямо-таки почудилось в них готовность немедля совершить подвиг.

А к чему ей подвиги?

Ей подвиги не нужны, тем паче посеред ночи и вообще сомнительного свойства.

— Не стоит волноваться, я вполне управлюсь с любым призраком…

— Только попробуйте, — Стася нахмурилась.

И руки в бока уперла, как делала Никитична, когда выходила спорить с грузчиками или иные какие проблемы решать.

— Простите?

— Только попробуйте его обидеть! Он… он, между прочим, давно здесь живет. А вы так, в гости пришли и… и…

Она выдохнула, поняв, что аргументы закончились.

— Соседство с призраками весьма опасно для здоровья людей, — Ежи смотрел снисходительно, как на ребенка. — Призраки, не имея собственного источника сил, тянут их из людей, и если взрослый человек ощутит лишь легкое недомогание, то для ребенка или старика, или больного, ослабевшего человека, подобная потеря сил может быть смертельна.

— Значит, у меня неправильный призрак, — Стася мотнула головой.

Слабость?

Не чувствовала она слабости.

И недомогания тоже.

— Послушайте, — сказала она магу, который на дом глядел жадно, явно изнывая от желания немедля оказаться внутри. — Или вы ведете себя прилично, или уходите.

— Куда?

— Туда, — Стася указала на ограду и дыру в ней. — Но можете остаться и в саду.

Все-таки она была девушкой доброй, не лишенной сочувствия, а возвращаться в лес магу явно не хотелось.

Думал он недолго.

— Хорошо, — маг приложил ладонь к груди и слегка поклонился. — Обещаю, что без вашей просьбы вмешиваться не стану.

Верить?

Верить мужчинам опасно. Вспомнить хотя бы Владика… и не верить вроде бы причин нет. Маг стоит, смотрит пречестными глазами, и от взгляда этого в душе сомнения крепнут.

Не может у живого человека настолько честного взгляда быть.

Впрочем, минут через пять Стася сполна осознала, что маг, пусть и был проблемой, но не самой большой: на ступенях, положив голову на постамент мраморного льва, мирно спала девочка. И по тому, как выругался маг — пусть и шепотом, но слух и у Стаси отменный — она поняла, что это именно та девочка, которую он искал.

Нашел, стало быть.

И Стася нашла…

Глава 15

Где случаются новые знакомства, а ночь идет своим чередом

…порой люди обзаводятся странною привычкой разговаривать с котами. Это происходит, на мой взгляд, от общей их неустроенности и отсутствия того душевного равновесия, которым обладает всякий уважающий себя кот. Разговор, безусловно, людям нужен, однако это вовсе не значит, что им следует отвечать.

«Семь крыш и одна синица, или же Мысли о сути жизни и рыбных потрохах». Рассуждения премудрого кота Мура, так и не оформленные им в книгу в силу врожденной лени и общей ненадобности.

Ежи, конечно, слышал, что в прежние времена и мир был ярче, и маги крепче, и ведьмы злее, однако к рассказам этим относился скептически, не без оснований полагая, что в основе многих лежат не столько факты, сколько плоды чужого воображения.

А воображение, оно такое, веры ему нет.

Но сейчас…

Лес отпустил их легко, будто и не водил Ежи, не подкладывал под ноги зачарованные тропы, не пытался убаюкать, упокоить до смерти. Поневоле вспомнились страшные сказки, из тех, что любили рассказывать местечковые пацаны у костра.

Про старые леса.

Про бочаги, в которые нельзя глядеться, потому как водяник с отражением и лицо заберет, а там и высунется, выметнется на волю, заодно уж и тело примеряя, и жизнь чужую, пусть и недолгую.

Про тропы заповедные и места заветные, спать в которых никак неможно, потому как если и проснешься, то не там и во время иное, а то и вовсе кем-то другим, и не факт, что человеком.

Всколыхнулось все в памяти, вылезло вдруг, удивляя, что, оказывается, Ежи знал…

Когда-то знал.

А потом забыл.

Пошел учиться, выучился, поверил в науку, остальное же…

Он шел, изо всех сил стараясь не отстать от ведьмы, которая скользила по лесу, частью этого леса являясь. И по спине Ежи бежали мурашки при мысли, что она могла бы и не разбудить.

Что тогда?

И вправду бы обернулся туром лесным? Или медведем, зверем, которому одну ночь в году будет даровано право и шанс вновь человеком стать? Или просто ушел бы под мхи, лег бы под коренья, сам бы не заметил, как растворился бы в лесу.

А потом лес расступился, и Ежи увидел дом.

И не просто увидел.

Он всею сутью своей ощутил, что это именно то место, в которое они с Анатолем попасть стремились. И вот, попал… только отчего-то не радостно. Напротив, тянет отступить, добраться до знакомой уже дыры и… глядишь, в лесу он до рассвета дотянет.

Ежи стиснул зубы и не без труда, но протиснулся в дыру, которая возникла в ограде. И вот странно, стоило переступить черту, отойти ненадолго и… он не удержался, оглянулся, но дыры не увидел. Поблескивали в лунном свете прутья, тянулись к небу.

Вот ведь…

И что-то подсказывало, что без ведьминого дозволения он из дому не уйдет. А потому… потому ссориться с ведьмою никак нельзя. А лучше бы и вовсе расположить ее к себе.

Только как?

Там, в столице, с ведьмами все было понятно. Одни искали себе состоятельного мужа, способного содержать на должном уровне, другие — тоже мужа, но умного, такого, который будет знать собственное место и не станет мешаться под ногами. Первых было больше, от вторых Боги миловали.

Правда, нынешняя не походила ни на тех, ни на других.

И по дорожке шла, к дому, что высился огромною пугающею громадиной. И как возвели-то такую? Усадьба Козелкевичей была хороша, но рядом с этим вот домом гляделась бы откровенно жалкой. Да подобных особняков и в столице по пальцам перечесть можно.

Волковы, стало быть.

Князья.

Нет, сам Ежи тоже князем числился, но давно уж не испытывал иллюзий по поводу собственного титула, от которого пользы была — красивая строка на визитной карточке да возможность из всех невест, матушкою сватаемых, выбирать тех, что породовитей.

Нет, эти князья были иными.

Ежи кожей ощущал эхо древней силы, что скрывалась под домом, и удивлялся тому, что не слышал его прежде, что место это, спрятанное от людей — а теперь он не сомневался, что прятали его весьма старательно — за столько лет не приманило нового хозяина.

Или…

Хозяйку?

Ведьма провела ладонью по волосам, которые сзади оказались еще короче, чем спереди. И Ежи было несколько неудобно смотреть на лысоватый ее затылок.

…а в городе лавка имеется, где париками на западную манеру торгуют, все больше, конечно, парадными, сразу в прически уложенными, но если попросить, то и косу сделать могут.

Только как бы ведьме сказать, чтоб не обиделась?

Вдруг да предложением своим он, Ежи, напомнит о человеке, что обошелся с нею… недобро. Попался бы этот человек Ежи…

Девочку он увидел первой.

И ничуть не удивился. Верно, устал уже удивляться, только порадоваться и смог, что жива… и хорошо бы ей до утра живою остаться.

— Лилечка? — Ежи отстранил ведьму и подхватил дитя на руки. До чего же легкая…

…Аннушка, о которой помнилось весьма смутно, тоже была невесомой, до того, что и мальчишкою Ежи умел ее поднимать.

Девочка приоткрыла глаза.

— Как ты себя чувствуешь?

— Хорошо, — она улыбнулась светло и ясно.

И сердце защемило позабытой уже болью. Надо же, а казалось, что отпустил, изжил, смирился…

— Давайте в дом, — ведьма тяжко вздохнула и дверь открыла. — Только, пожалуйста, осторожнее. На котят не наступите…

— Батюшка ругается? — тихо спросила Лилечка, обнимая шею тонкими ручонками.

— Волнуется.

Пара ступеней.

И порог.

Неприятное ощущение, будто вновь на его, Ежи, смотрят. В огромном холле пусто и сумрачно. И от сумрака этого разглядеть дом не выходит, разве что понять, до чего же он огромен.

Высокие потолки.

Лестница, что разбегается на два крыла.

Балюстрада скорее угадывается, нежели видна. Также угадывается и рисунок, выложенный на полу.

…волк ощерился, будто предупреждая, что не стоит сюда заглядывать тем, кто задумал недоброе. И сам дом, взбудораженный появлением людей, тоже недоволен.

Он живой.

Не разумный, нет, но определенно живой. И подчиняясь желаниям ведьмы, дом пробуждается, зажигая один камень за другим.

— Боги пресветлые, — раздраженный голос заставляет Ежи обернуться, и руки сами собой складываются оборонным знаком. — И кого ты из лесу притащила?

— Это маг… верховный, — ведьма выглядела виноватой.

А призрак…

…не призрак. И только человек, далекий от магической науки, мог совершить подобную ошибку: взять и перепутать призрака и воплощенную душу.

— Это… Евдоким…

— Евдоким Афанасьевич, — соизволил представиться тот, кто добровольно отказался от посмертия. — Князь Волков.

— А это… Ежи… тоже князь.

— Курбинский, — добавил Ежи, подозревая, что фамилия его на Волкова впечатления не произведет. Так и вышло, тот лишь фыркнул презрительно.

Наверное, будь Ежи по моложе, обиделся бы.

В университете обижался, когда кто-то из тех, кто и вправду князья, позволял себе подобное.

— И верховный маг… — ведьма почесала своего зверя за ухом.

— Верховный маг? Этот… мальчишка? — Евдоким Афанасьевич изволил воплотиться за спиной Ежи, и от резкого изменения векторов силы потянуло холодом. — Канопень, конечно, никогда-то большим городом не был, но чтобы так… до чего докатился мир!

— А это… Лиля, правильно?

Лилечка кивнула.

— Она потерялась. А потом вот нашлась…

Вновь повеяло холодом.

И подумалось вдруг, что с призраком Ежи справился бы, случалось встречаться, а вот воплощенная душа — дело другое, и сил его малых не хватит даже на то, чтобы запереть эту самую душу в камне-ловушке.

Если б вдруг оказался этот камень, совершенно случайно, да в кармане.

Но карманы были пусты, а дом… древние дома имеют свой характер, так поговаривали, и не каждого принять готовы, и оттого столица строилась да перестраивалась, особенно Белый город, который давно уже перестал белым быть.

— Ну не выгонять же их посреди ночи, — привела ведьма аргумент, самой ей показавшийся веским. И по тому, как тяжко вздохнула душа — знать бы, кем был при жизни этот самый Евдоким Афанасьевич — Ежи понял, что выгонять их не станут.

До утра.

— Гостевые покои там, — ответили им, махнув куда-то в сумрачные глубины дома.

— Благодарю, — Ежи отвесил поклон, которому наверняка не хватало изящества.

— Не стоит, маг… боги пресветлые… это — и верховный маг…

Душа захохотала, и голос ее, отраженный стенами, ударил. К щекам прилила кровь, стало вдруг неимоверно стыдно, хотя ничего-то стыдного Ежи не делал.

И вообще…

— Батюшка волнуется, — тихо-тихо произнесла девочка, глядя на душу снизу вверх и столь жалобно, что и та смутилась. Во всяком случае, смех оборвался.

И вправду, надо бы вестника послать, если не князю — все ж Ежи не столь близко знаком, чтобы ставить собственную метку, — то хотя бы Анатолю.

Мысленно обругав себя за бестолковость, он попытался сотворить этого самого вестника, только… знакомое заклятье создалось.

И рассыпалось золотистой пылью.

Дом и вправду был стар. А еще придирчив к гостям. И не собирался дозволять им… всякое тут.

Ежи попытался еще раз, лишь для того, чтобы убедиться, что дело вовсе не в его неумении, но именно в самом этом месте. Не вышло.

— Почтовая коробка у него есть? — поинтересовался Евдоким Афанасьевич, который и не думал исчезать, но на Ежи поглядывал с интересом.

Девочка кивнула.

А вот Ежи подумал, что вовсе не выглядит она столь уж изможденной. Нет, бледна и худа, почти полупрозрачна, что нормально для детей с ее болезнью, но при том всем в обморок не падает, да и стоит, головою крутит, озираясь с обыкновенным детским любопытством.

…Аннушке вот ничего-то интересно не было. В последний год она и вставала-то редко, предпочитая проводить время на лавке, под тяжелым овчинным тулупом, из-под которого выглядывали лишь побледневшие рыжие прядки.

— В таком случае, полагаю, господин маг не откажет нам в любезности…

— Буду бесконечно счастлив помочь, — Ежи вновь поклонился.

— Прошу следовать…

Следовать за духом не хотелось категорически, но ведьма кивнула и сказала:

— А я пока найду, чем вас покормить, — причем произнесено это было… каким-то престранным тоном, будто она точно знала, что еда есть, но сомневалась, стоит ли ею делиться.

А Ежи вспомнились сказки, те самые, детские, в которых доверчивый путник брал из рук ведьмы пирожок и…

Это сказки!

Просто сказки!

В конце концов, превращение человека в лягушку — ненаучно! В осла тоже. И… и он заставил себя ответить:

— Благодарю…

Душа двигалась чуть быстрее, чем следовало бы, вынуждая Ежи поторапливаться. Приходилось почти бежать, и бег этот не оставлял времени осмотреться, хотя, что уж греха таить, осмотрелся бы Ежи с превеликим удовольствием.

Когда еще выпадет оказаться в подобном-то месте.

Но…

Коридор.

Зала, показавшаяся огромной и гулкой. Какие-то картины в тяжелых рамах. Рамы тускло поблескивают в отсветах солнечных камней, но изображение будто пылью покрыто. Или пологом? Снова коридор.

Лестница с высокими ступеньками. Вьется, кружит и кажется бесконечною, хотя это-то совершенно невозможно. И Ежи приходится перескакивать через ступеньки. Сердце стучит, в груди клокочет, и кажется, Евдоким Афанасьевич точно знает, каково людям на этой вот лестнице, иначе бы не улыбался этак, преехидненько.

— Все ли хорошо, господин маг? — поинтересовался он, повиснув в пустоте.

— Все… просто замечательно.

— Тогда продолжим. Осталось не так и долго… помнится, моя супруга эту лестницу тоже недолюбливала… мир праху ее.

— В чем-то её понимаю… — Ежи все-таки приостановился ненадолго, дух переводя.

— Пришлось даже подъемник строить…

Вот ведь… и ругательство Ежи сдержал. Во-первых, он в чужом доме, во-вторых, явился сюда незваным. Спасибо, что вовсе в лесу не оставили.

— Как давно… простите за мое любопытство, оно неуместно, однако…

— Без малого третью сотню лет, — произнес дух и, махнув рукой, отступил. — Прошу. Дверь не заперта. Что до прочего… единственное, о чем прошу, будьте аккуратны.

Дверь.

Темный дуб и серебряное плетение. Символы знакомы, но сочетание их кажется напрочь лишенным смысла, чего быть не может, а потому Ежи замирает у этой вот двери, отчаянно пытаясь запомнить все, каждую мелочь.

Руна «Ис», похожая на бычьи рога, а потому и прозванная рогатой, упирается в косяк, продолжаясь, превращаясь в совершенно женскую «Ладу». И та уже прорастает в третью руну, и в четвертую, создавая сложнейший узор.

Дерево теплое.

Металл холоден. Сила… сила ощущается, вот только осталось ее на самом донышке. И к лучшему. Что-то подсказывало, что в ином случае вряд ли у Ежи получилось бы открыть дверь. Теперь же она отворяется беззвучно.

Порог.

Ковер.

Облако пыли или…

— К сожалению, моя лаборатория находится чуть в стороне от дома, — Евдоким Афанасьевич возникает уже внутри. — А потому за пределами сохранного контура.

Здесь холодно. И этот холод, совершенно нехарактерный для лета, для нынешней ночи, едва не заставляет Ежи отступить. Он словно предупреждает, что не стоит соваться туда, куда не звали.

Звали.

И вовсе не из-за любезности.

— Могу я… свет создать?

Сказал и поморщился, вспомнив, что его магия здесь не работает. Однако солнечные камни молчат, не пытаясь гореть. В них тоже не осталось сил, как и во всей этой комнате. Она невелика, и похоже, что является лишь одной из многих, потому и похожа скорее на гостиную, чем привычную Ежи лабораторию.

— Просто напитайте камень силой, — Евдоким Афанасьевич взмахнул рукой. — И не стесняйтесь, я вижу, вам любопытно. Ну хоть кому-то…

Любопытно.

Ступает Ежи осторожно. Ему вдруг становится страшно, что само его присутствие навредит, что комнате, что этой вот заброшенной башне. На пушистом ковре остаются следы. А холод… холод не уходит, этот холод подернул стены изморозью, посеребрил железные подставки, да и сами солнечные камни покрылись толстым слоем сизого льда.

— Почему…

— Обратный эффект. Реакция Шаторского…

— Никогда не слышал.

— Чему вас только учат, — Евдоким Афанасьевич покачал головой, всем видом своим выражая неодобрение. — Один из фундаментальных законов.

Ежи коснулся камня.

Холодно, мать его.

— В месте, где происходит одномоментный выброс энергии, величина которого превышает критическую по шкале Егорьева-Окунева, образуется локус дестабилизированной негативной силы.

Кроме холода не ощущалось ничего.

И тянуло убраться поскорее.

Но Ежи упрямо стиснул зубы. Он заставил себя положить руки на ледяной кокон и сосредоточился. Солнечный камень ощущался… да примерно, как накопитель и ощущался, только большой. Стоило потянуться к нему, и он, очнувшись, сам принялся тянуть из Ежи силу.

— Находиться долго здесь не рекомендую, — проворчал давно почивший маг. — Негативная сила имеет обыкновение сказываться на живых… негативно.

— Тогда…

Камень слабо засветился, позволяя разглядеть не только сумеречные очертания мебели, наполнявшей комнату. Гостиная и есть.

Ковер на полу.

Картины на стенах, и вновь же слишком темно, чтобы разглядеть детали. Столик. Пара кресел. Одно изящное, хрупкое, с резною гнутою спинкой, которую покрывала ледяная короста. Второе куда как больше.

Тяжелее.

Массивные ножки его тонули в ковре, скалились резные волчьи головы на подлокотниках, казавшиеся столь живыми, что Ежи стоило немалого труда не отпрянуть. Он, зачарованный этими головами, не сразу обратил внимания на того, кто скрывался в глубине кресла.

Сперва он заметил желтоватые ладони, возлежавшие на загривках волков, будто сдерживавшие их, недовольных появлением чужака. Потом…

— Да, много воды минуло, — Евдоким Афанасьевич поморщился. — Вынужден признать, что физическая моя оболочка за прошедшие годы претерпела некоторые изменения…

Мертвец был… мертвецом, как бы ни странно сие звучало.

Старым.

Иссохшим. Его голова упала на грудь, и пыльные пряди волос скрыли лицо. Ежи отвернулся, испытывая до крайности неловкое чувство, будто случилось ему ненароком увидеть нечто, донельзя личного свойства.

— Не стоит печалиться, молодой человек, это лишь оболочка…

— Возможно… если бы вы позволили, я мог бы… у вас ведь имеется семейная усыпальница?

Несомненно, таковая была. Старый дом да без усыпальницы? Это просто-напросто невозможно.

— Я бы мог перенести вашу… ваше…

— Тело, — подсказал Евдоким Афанасьевич. — Это весьма любезно с вашей стороны, однако пока я попросил бы вас оставить все, как есть. И вовсе старайтесь не прикасаться здесь ни к чему лишний раз. Как понимаю, о свойствах негативной энергии вы понятия не имеете?

— К сожалению…

— В таком случае… левее, вот там… видите? Шкатулка, украшена головой волка. Только руками пока не берите.

Ежи молча стянул служебный кафтан, изрядно пострадавший нынешней ночью.

— Вот так, — одобрительно кивнул Евдоким Афанасьевич. — Надеюсь, контуры сохранились в целости, и тогда вам нужно будет лишь напитать их силой. А где вы, простите, учились?

— В университете, — Ежи не без труда поднял шкатулку, с виду небольшая и весьма изящная, она оказалась неожиданно тяжелой. И из кафтана норовила выскользнуть, обжечь холодом пальцы.

— Что-то незаметно…

Глава 16

Про ведьм, детей, котиков и тяжелые жизненные обстоятельства

Если вам кажется, что жизнь пошла как-то не так, успокойтесь. Скорее всего, вам не кажется.

Наблюдение, сделанное электриком Петровым на закате карьеры, после встречи выпускников, на которую он вновь не явился ввиду наличия Очень Важных Дел.

С детьми Стася не то чтобы вовсе не ладила или, упасите боги, не любила, отнюдь, скорее уж обстоятельства ее жизни сложились так, что если и приходилось иметь дело, то с детьми изрядно подросшими, которых-то и к детям причисляли весьма условно, в силу возраста.

А вот такие…

Маленькие чтобы, полупрозрачные, будто сказочные феи… и глядящие так, будто Стася вот прямо тут чудо сотворит.

Она бы и сотворила, но…

— Идем, что ли, — сказала она девочке, которая не выглядела испуганной, хотя следовало бы. Вот сама Стася, помнится, жуть до чего перепугалась, в этом доме оказавшись.

И помня о том своем страхе, Стася протянула руку.

А девочка ее взяла.

Собственная ее ладонь оказалась мало того, что хрупкой, будто изо льда сотворенной, так еще и холодной до крайности.

— Ты замерзла?

— Нет… не знаю. Я всегда мерзну, — сказала Лилечка.

— Тогда пойдем на кухню. Там огонь.

В доме имелись камины, в каждой комнате, порой до того огромные, что в них не то что быка — слона спрятать можно было. Однако Стася понятия не имела, как с этими каминами обращаться. С кухонной же плитой у нее поладить получилось.

Девочка не спорила.

То ли воспитанной была, то ли слишком уставшей. И на кухню она спустилась, и оглядевшись, сама забралась на высокий стул.

Стася налила молока.

Подумав, отломала и кусок хлеба, пусть несколько подсохшего, но все одно вполне съедобного. Нет, может, конечно, двухсотлетнее забвение как-то и повлияло на продукт, но ничего другого все равно не было. Да и сама Стася хлеб ела.

Ела и жива осталась.

— Спасибо, — весьма вежливо сказала девочка.

— Пожалуйста, — Стася подавила зевок. — Ей молока не давай…

Она ничуть не удивилась, когда из пышных складочек на платье Лилечки высунулась знакомая морда. Ну как морда, мордочка, треугольная, лопоухая и большеглазая.

— Почему?

— Нельзя. Молока точно нельзя. Потом живот болеть будет.

Лилечка серьезно кивнула. А вот Фиалка обиделась. Она раскрыла пасть и издала тонкий мяв.

— Точно говорю, что будет, — Стася налила молока и себе. Подумала и наполнила еще одну кружку. Молодец, может, и сказочный, но что-то подсказывало, что аппетит у него вполне реальным окажется.

Мужики, они вообще прожорливые.

Даже в сказках.

…накорми, напои, спать уложи.

— И хлеба тоже нельзя.

— А что можно? — Лилечка позволила котенку выбраться из складок, только придержала осторожно, чтобы с колен не слетел. Это, конечно, зря. Фиалка цепкая, что тут же доказала, выпустив острые коготочки. По платью она вскарабкалась легко, чтобы устроиться на худенькином Лилечкином плечике.

— Корм можно. Специальный. Творог можно. И мясо, если немного. Яйца можно… — Стася подавила зевок, мысленно прикинув, что спать ей осталось недолго.

Скоро и вправду надо будет что мясо резать, что мешать с яйцами, что творог раскладывать.

— А…

Она молча достала из шкафа плошку с творогом.

— Кстати, свежий, если сама хочешь, тоже бери.

Наверное, конечно, детям нужно накладывать отдельно, и уж точно детям не стоит есть творог руками, щедро делясь с одной кошачьею наглою мордой, но… Стася устала. Она вдруг поняла, что совершеннейшим образом вымоталась, что сил у нее не хватит не то что отдельную миску достать, но и просто до кровати добраться.

А ведь еще гостей устраивать.

Бес потерся о ноги, то ли утешая, то ли намекая, что гости и сами неплохо разберутся. Лилечка вот нисколько не чувствовала себя обделенной вниманием. Напротив, сидела, мотала ногами, ела творог, при этом умудряясь подкармливать и Фиалку, запивала молоком, облизывала пальцы…

И снова накатило. Вспомнилось, как было тогда.

…темнота.

Густая, мягкая, какая-то успокаивающая, окутала Стасю. Она уняла боль. Она вдруг уверила, что пожар остался где-то там, далеко позади, а здесь и сейчас огня нет.

Здесь и сейчас безопасно.

И она, Стася, еще не понимая, что именно произошло, сползла по стене. А когда Бес запрыгнул на руки, просто обняла его, прижала к себе и так сидела, казалось, целую вечность. Темнота же полнилась звуками, большею частью вполне знакомыми.

Урчание.

Мяв.

Писк, потому что кто-то на кого-то наступил. Что-то мягкое касается ноги, кто-то лезет на руки и даже выше. И эти прикосновения разбивают то полусонное состояние, в котором Стася пребывала. Они заставляют встряхнуться.

Оглядеться.

И темнота расступается. Нет, она не уходит полностью, но становится будто бы прозрачной. И теперь Стася видит коридор. Длинный и узкий, он тянется куда-то и откуда-то. Белеют стены. Белеет потолок. И какие-то скульптуры, что характерно, тоже белеют.

А вот картины на стенах — темные пятна.

И двери тоже.

— Мы где? — шепотом поинтересовалась Стася. Она нисколько не удивилась бы, получив ответ, но Бес произнес лишь:

— Урм.

То, что они оказались в каком-то ином месте, Стася поняла сразу. И испугалась, правда, вяло, потому что все-таки и у страха есть предел. Подумалось, что кем бы ни были хозяева огромного — а в том, что дом огромен, у нее не оставалось сомнений — дома, они таким гостям не обрадуются.

— Эй, — она решила, что молчать и таиться бесполезно.

Дом незнаком.

И… и кто поверит, что Стася попала сюда случайно?

Она понюхала старую свою одежду, убеждаясь, что пахнет от нее дымом. И руки зудели, как бывает, когда обожжешься кипятком. И… и от котов тоже дымом воняло, во всяком случае от Беса. Он же, недовольный, — приличные хозяева котов не нюхают, — вывернулся из рук и спокойно прошествовал по коридору.

— Есть тут кто? — голос Стаси прозвучал жалобно.

А ответа она не получила.

И тогда тоже прошествовала, благо, коридор будто для того и предназначался. По подобным именно, что не ходят, но шествуют, всенепременно величаво, неспешно, в общем, до окна она добралась.

И в окно выглянула.

И опять же увидела огромный то ли сад, то ли парк, показавшийся немного пустынным. И подумала, что самой ей отсюда точно не выбраться.

А уж с котиками и подавно.

Котиков еще поди-ка отлови.

— Эгегей! — теперь ее голос пронесся по дому, но вновь же ответом была тишина. — Есть тут кто…

Она коснулась стены.

И потом еще картины, надеясь, что сработает сигнализация. Конечно, придется объясняться, но… дом пугал. Размерами своими, пустотой и вообще… ей бы понять, где она находится.

Однако картина молча сдвинулась.

И вернулась на место.

Бес захихикал и, развернувшись, пошел в другую сторону.

— Думаешь, нам туда? — Стася подхватила на руки Фиалку, которая, как обычно, пыталась держаться рядом, но была слишком слаба для долгих прогулок.

А вот прочие разбежались.

И… как Стася их соберет? Найти сорок кошек в чужом огромном доме… она поспешно отогнала эту мысль, решив, что проблемы нужно решать по мере их появления.

Да и вообще, стоит ли печалиться?

Они ведь живы.

Определенно.

На всякий случай Стася ущипнула себя за плечо. Если предположить, что боль она чувствует вполне настоящую, то она жива. Наверное.

Кажется.

Бес остановился перед деревянной дверью.

— Открыть? А… может, утра подождем?

Как-то вот на месте хозяина дома Стася не обрадовалась бы этакому пробуждению. Только представила, что она тихо-мирно спит в своей кровати, а тут вдруг ее будит сомнительного вида девица с просьбою выпустить.

И котиков вернуть.

Картина получалась в достаточной мере бредовой.

— Умрр, — сказал Бес с упреком и дверь царапнул.

— Ты что творишь! А если это что-то особо ценное? Потом в жизни не рассчитаемся, — прошипела Стася и подхватила и кота на руки, решив, что между сомнительной девицей и сомнительной девицей с котом на руках и вторым на плече особо разницы нет.

Тем паче спросонья.

— Извините, — она все-таки вежливо постучала, но ответа не дождалась. — Прошу простить мою назойливость…

Комната оказалась спальней, из тех, которые по телевизору показывают, в передачах о старинных усадьбах. Или не старинных… огромной такой комнатой, под стать огромной же кровати, которая занимала изрядную часть ее.

— Есть тут кто…

В душе появились смутные подозрения, но к кровати Стася подходила бочком. Благо, шторы никто не задвигал, а тонкий полупрозрачный тюль лунному свету помехою не был.

— Мне очень жаль, что приходится тревожить ваш покой…

…в этом свете комната обретала какую-то потустороннюю зловещность. У Стаси и коленки-то со страху затряслись, но тут же перестали.

Она даже себя отругала.

В конце концов, Стася не по своей воле здесь. И ничего плохого делать не собирается. И вообще, если бы она могла уйти сама, она бы ушла.

На мгновенье мысль показалась вполне здравой: собрать котят и тихо-тихо сбежать, пока хозяева не очнулись. Но острые коготки пробили ткань и вошли в плечо, намекая, что следует быть настойчивей в своих стремлениях.

Кровать же приблизилась.

Точно, огромная.

Столбы, на которых возлежит балдахин, каждый со Стасину ногу. И резные, то ли виноградом увитые, то ли еще какими-то цветочками — в темноте не разобрать. Тяжелый полог прихвачен шнуром, и… видно, что кровать пуста.

Бес, вывернувшись из рук, решительно сполз на пол, чтобы в один прыжок оказаться на кровати.

— Что ты творишь! — Стася попыталась дотянуться до наглеца, а то ведь покрывало светлое, нарядное, и сомнительно, что хозяева этого места обрадуются подарку в виде темных мелких волосков на этом вот атласе. — Слезь немедленно!

Бес перекатился на середину кровати, куда Стася не доставала, и вытянулся, всем видом показывая, что всю жизнь о подобном месте мечтал. И вообще ночь на дворе, спать надо, а не за котами гоняться!

— Урм, — произнес он, переворачиваясь на спину. — Мр-р-ра…

Ответом ему стал чей-то протяжный вздох, от которого у Стаси по спине мурашки побежали.

…той ночью она так и не заснула, до самого утра просидела в кресле, глядя на кровать, Беса и думая… в общем, обо всем и сразу.

А когда за окном забрезжил рассвет, Стася поняла, что попала: в ее мире солнце было одно. И… и она опять ущипнула себя, надеясь, что все-таки спит, и что все-то ей, включая пожар, примерещилось.

Бывают же реалистичные сны?

Бывают.

Но оказалось, что это не Стасин случай.

…то утро началось с пения птиц, кошачьего протяжного воя и Фиалки, что решила, будто спать у Стаси на коленях куда удобнее, чем на ковре.

…и сейчас она свернулась калачиком, подставив горбатую уродливую спинку свою под детскую ладонь. Ее урчание, тихое, едва различимое — все же Фиалка была совсем крохой — успокаивало.

И убаюкивало.

Девочка честно пыталась не спать, но…

— И вот что мне с ними делать? — поинтересовалась Стася тихо. А Бес, как обычно, до ответа не снизошел, но запрыгнул на столешницу, прошелся и, остановившись рядом с Лилечкой, тронул ее лапой.

— Тише ты… надо бы перенести, но… не уверена, что подниму.

— Я подниму, — маг все-таки вернулся и, что характерно, дорогу на кухню отыскал. То ли исконно мужские инстинкты подсказали, то ли Евдоким Афанасьевич смилостивился. — Куда ее нести?

Говорил он шепотом.

— Не знаю, — честно ответила Стася. — В спальню? Здесь их много… только погодите.

Она хотела поднять Фиалку, но та вдруг заворчала грозно, рассерженно, и всеми четырьмя лапами вцепилась в девочку.

Подругу нашла?

Пускай.

Стася слишком устала, чтобы возражать.

— Обеих отнесу, — решил маг. — Они легкие. А вы тоже идите, я сам отпишу ее отцу, да и вообще… разберусь.

Кто-то хмыкнул этак, недоверчиво.

— Еда в подвале. И тут тоже, — Стася махнула рукой. — Что найдете…

— Найду.

Он улыбнулся.

И…

…не ей на добрых молодцев зариться. Поцеловала? Вот и хватит. Не все сказки заканчиваются свадьбой.

Стася подавила вздох, а Бес, чувствуя ее настроение, поднялся на задние лапы, передними упираясь в колени, и заурчал громко, утешая. Мол, на кой тебе какой-то там молодец, когда у тебя котик имеется?

А и вправду, на кой?

Глава 17

В которой повествуется о людях, богах и особенностях высшего магического образования

…я долго учился, поэтому несколько задержался в развитии.

Из чистосердечного признания некоего Маркуса А., пойманного за попыткою сжульничать в игре и едва с того не лишившегося что руки, что ученое головы.

Девочку Ежи отнес в гостевую спальню. Комната, пробужденная от многолетнего сна, уже успела подернуться легкою пеленой пыли. Увял букет в фарфоровой вазе.

Облетели лепестки, скукожились сухою бумагой. А в остальном… комната как комната. Разве что мебель тяжеловатою кажется, громоздкой.

Кровать огромна.

От постельного белья едва уловимо пахнет лавандой и самую малость — плесенью.

Ничего. За одну ночь, глядишь, ничего-то и не случится.

Перина мягка.

Одеяло невесомо. И девочка почти теряется под ним. Не удержавшись, Ежи коснулся лба, проверяя состояние.

…Аннушка угасала медленно, и казалось, с каждым днем становилась все бледнее, будто кто-неведомый стирал ее, обрывая нить за нитью, что связывали Аннушку с миром.

Лилечка улыбалась во сне.

И казалась такой яркой, но… характерные повреждения энергетической структуры Ежи сразу отметил, пусть и не столь сильные, чтобы требовали постоянной подпитки.

Странно.

Если болезнь диагностировали давно… сколько ей лет? Девять? Рост и вправду замедлился, с виду больше пяти лет не дашь, но вот, судя по состоянию тонких тел, девочка проживет еще год.

Или два.

И выходит, что мастер-целитель, несмотря на возникшую к нему иррациональную неприязнь, хорош.

— Спит? — тихо поинтересовался Евдоким Афанасьевич, позволив себе заглянуть в комнату. — Моя матушка обставляла. Она любила дом. А дом любил ее. Когда она ушла… стало сложнее.

— Ваша жена…

— Не испытывала особого желания возиться с этим местом. Дом платил ей равнодушием, — душа коснулась стены. — И в этом тоже есть моя вина. Но ты, маг, поспеши. Времени до утра осталось немного.

— А что случится утром?

Евдоким Афанасьевич пожал плечами:

— Как знать. Тут теперь каждый день что-нибудь да случается. Да и ребенку здесь не место…

…и Козелкович, показавшийся Ежи человеком действительно беспокоящимся за свою дочь, верно, места себе не находит.

Ежи вернулся на кухню.

Шкатулку, щедро украшенную что резьбою, что тончайшими пластинками перламутра, он поставил на стол. Принюхался. Осмотрелся. И с величайшей радостью обнаружил, что холодильный ларь работает и, что самое важное, он далеко не пуст.

Молоко.

Сыр.

Хлеб. Что еще нужно для счастья оголодавшему магу? А теперь Ежи явственно осознавал, что голоден. Правда, у хлеба и сыра имелся какой-то едва ощутимый странный привкус, но отравлены они не были. А привкус… в студенческие времена, помнится, случалось ему потреблять сыр с плесенью далеко не благородной. Ничего. Жив остался.

Шкатулка…

Шкатулка была. Стояла. Правда, камни — чистейшей воды изумруды, вписанные в центральную руну, давно опустели, но наполнить их — дело минутное.

Ежи смахнул рукавом пыль с крышки, послюнявил палец и потер перламутровую чешуйку.

Заблестела.

Ладно, а дальше что?

Он отхлебнул молока. Теоретически, конечно, Ежи знал, что после активации необходимо уравновесить контур и подключить его к силовым потокам, а дальше уже матрица сама собою настроится на передачу данных к ближайшим точкам.

Во всяком случае, нынешние шкатулки настраивались сами.

А эта?

И… стоит ли возиться? Утро скоро. Конечно, барон беспокоится, да и Анатоль наверняка весь извелся, но… не умрут они от волнения. А Ежи, пытаясь настроить шкатулку, вполне способен ее повредить.

Или себя.

— Страдаешь? — поинтересовался Евдоким Афанасьевич, выглядывая из стены.

— Думаю.

— А есть чем? — дух был явно раздражен, и причиной тому, как Ежи догадывался, стал недавний визит в башню.

— Не уверен, что сумею ее активировать, — признался Ежи.

— Камни заряди.

Ежи молча подчинился. Камни пили силу, что песок воду, и в какой-то момент у него даже возникло нехорошее такое предчувствие, что собственных его, Ежи, силенок не хватит, чтобы зарядить их полностью.

Это ж какая вместительность быть должна…

И не в чистоте камней дело, скорее уж, если приглядеться, хорошо так приглядеться, то можно увидеть, сколь странна сама их структура, будто внешние грани продолжались во внутренних, многажды преломляя и изменяя силу, дробя ее и… упорядочивая?

— Аккуратней, — проворчал дух, взмывая над столом. — Это тебе не нынешние поделочки, их еще мой прадед вырастил.

То есть искусственно сотворенные камни — это вовсе не студенческая байка?

— Ничего сложного, если источник есть, — отмахнулся Евдоким Афанасьевич. — Стало быть, и это знание потеряли?

Ежи лишь руками развел.

— Ясно… печально осознавать, что я был прав, — дух покачал головой. — Теперь погоди, пока структура стабилизируется. Она, конечно, старая, но в мое время умели делать вещи.

С этим Ежи не мог не согласиться.

Он молча наблюдал, как сила, сперва медленно, по капле, переходит из камней в паутину энергетического модуля. Одна за другой тончайшие нити вспыхивали, создавая воистину удивительный узор.

А ведь он куда сложнее того, стандартного, до боли знакомого Ежи.

— Теперь необходимо задать вектор поиска, — Евдоким Афанасьевич встал за спиной, и присутствие его ощущалось этаким ледяным дыханием в затылок. — Накрой обе руны Ут и представь человека, который тебе нужен.

— Человека?

— Можешь, конечно, представить себе рисунок его шкатулки, достаточно будет даже средоточия, но что-то мне подсказывает, что вы не настолько близко знакомы.

Ежи слегка покраснел.

— Хотя… у тебя же есть девочка. С кровью возиться долго, а вот по рисунку ауры попробовать можно, даже при имеющемся уровне дестабилизации опорные узлы будут одинаковы.

— Думаете?

— Знаю. Боги, чему вас учат? Как еще, по-твоему, определяют степень родства?!

— Как? — Ежи наклонился, пытаясь увернуться от призрачной затрещины. — Да не учили меня этому!

— А еще верховный маг!

— Я не специально.

Прикосновение призрачной ладони было… неприятно.

— Не специально… конечно… так, стало быть, все настолько плохо?

— Почему сразу «плохо»? Наука развивается… то есть, наверное, развивается, — был вынужден признать Ежи. — Я как-то не особо… в науку. Но степень родства определяют по крови. Точно знаю.

— Точно, но муторно. Да и какой маг в здравом уме с кровью расстанется?

Тут Ежи промолчал, проявляя свойственное ему благоразумие.

— …не говоря уже о том, что определение родства по крови работает в пределах двух, самое большее, трех поколений, тогда как каркас энергетической структуры остается стабильным на протяжении десятков поколений.

Ежи плеснул себе еще молока.

Не то чтобы он от учебы отлынивал, не больше прочих, скорее уж сам процесс ее вызывал в растущем организме голод отнюдь не духовный.

— Если оглянуться в прошлое, то суть сего явления становится очевидна. Божественная сила, сотворившая мир, воплотилась в людях Их благословением. А поскольку Богов или их воплощений, как полагают некоторые, было несколько, то и сила досталась различного свойства. Она изменила тела людей таким образом, чтобы способны они были эту силу вместить, а впоследствии и использовать. От этих, первых благословенных, и пошли магические рода.

Ежи осторожно коснулся шкатулки и, нахмурившись, — все же никогда-то прежде не доводилась делать ничего подобного — представил ауру девочки, благо, слепок был под рукой.

— А от них и все прочие маги, — завершил краткое вступление Евдоким Афанасьевич. — Ты не отвлекайся.

— Я не отвлекаюсь.

— Не отвлекайся более старательно. Вот… и теперь мысленно сформулируй приказ на поиск ближайшей точки выхода. Когда структура стабилизируется. А теперь ждем-с… конечно, поле искажено, но в целом классическая сеть, сколь понимаю, сохранилась и активно используется. Потому все должно получиться.

Евдоким Афанасьевич потер руки и глянул на Ежи этак, изучающе.

— Возвращаясь же к теме нашей беседы. Божественная сила — подарок… скажем так, сложный. Некогда его пытались удержать, рассудив, что если скрестить двух одаренных людей, то потомство их будет еще более одарено.

Он сделал паузу.

А шкатулка заработала, вот только Ежи, как ни силился, не мог понять принцип ее работы. Тонкие нити расползлись в стороны и… исчезли, но не так чтобы совсем, они будто стали частью чего-то большего, незримого, но в то же время явного.

— Однако вскоре пришло понимание, что все не так просто. У одних пар дети рождались одаренными сверх меры, а у других — больными или вовсе мертвыми, или же здоровыми телом, но слабыми разумом. Или же наоборот. И вот тогда-то Бельстан Хмурый… о нем-то ты слышал?

— Нет, — признался Ежи.

— Неуч.

— Я хорошо учился!

— Учиться и выучиться — разные вещи, но… полагаю, твое невежество — не твоя вина, — Евдоким Афанасьевич прошелся по кухне, остановившись перед блестящим медным тазом. — Я к стыду своему застал начало падения, но, предвидя его, ничего-то не сделал, чтобы предотвратить. Был слишком занят собственными проблемами…

Он взмахнул рукой, но таз остался недвижим.

— Бельстан впервые предположил, что в теле человеческом не способны ужиться две силы, одна непременно подчинит другую, или же в процессе погаснут обе, причинив тем ущерб младенцу. Он занимался исследованиями энергетической структуры. Неужели тебе не попадался труд его, «О разных энергиях»?

— Нет, — покачал головой Ежи. — Даже упоминания…

— Вот ведь… что ж. Его труд стал основой нового направления. И да, практически все предположения Бельстана были позже подтверждены. Исконная энергетическая структура всегда стабильна… разверни, будь добр, рисунок девочки.

Ежи молча подчинился, правда, иллюзии у него всегда получались какими-то нестабильными, но нынешняя вышла неплохой, подробной и даже довольно плотной.

— Хоть что-то ты да умеешь… смотри, вот это внешняя часть, — призрачный палец коснулся края иллюзии, и та истаяла. — Кажется, я поспешил с умениями.

— Вы нестабильны.

— Я дух воплощенный, мне положено. А тебе положено думать, — палец уперся в лоб Ежи, и тот готов был поклясться, что ощущает это прикосновение. — Почему не добавил дополнительный контур, снимающий помехи.

— А… такой есть?

Ответом был лишь тяжкий вздох.

— Внешняя часть тонкого тела несет в себе отпечаток личности человека и всегда индивидуальна. Собственно, на нее и ориентируются стандартные поисковые заклятья, а потому, чтобы укрыться от них, достаточно добавить пару дополнительных связок.

Теперь Евдоким Афанасьевич иллюзии не касался, но та, чувствуя близость духа, подрагивала и норовила расползтись ошметками силы.

— А вот сердце. Да не буквально! Смотри, здесь линии более четкие, устоявшиеся. Две дюжины узлов. Первичные — это именно наследие главного рода… их всего три, и, если присмотреться, что видишь?

Клубки энергии.

Но что-то подсказывало Ежи, что ждут от него совсем иного ответа.

— Руны, — он моргнул, вдруг явственно увидев именно их. — Урс. Агма. И Тан.

— Именно. И чьи это руны?

— Я…

— Бестолочь.

— Извините.

— У нее множество имен, но простые люди именуют ее Хозяйкою Родников. Она дарует своим детям силу и право повелевать водами земными, отворять и затворять родники, поворачивать реки, пробуждать их или, напротив, погружать в тягостный сон. Поговаривали, что те, кто сполна принял ее благословение, могли сотворять воду живую. Или мертвую. Но даже я не знаю, правда ли это.

Ежи молчал.

Что он мог сказать?

Что немногие помнят о Старых богах? И вряд ли кому придет в голову гулять босиком по росе или оставлять краюху хлеба у дороги. Что давно уже не водят тот, заповедный девичий хоровод, глядеть на который мужчинам никак не можно, ибо утратит он силу?

Что…

Проще в храм пойти, поклониться монетой, положить специльно выпеченную тут же, при храме, лепешку в короб то ли для богов, то ли для жрецов, обменять еще одну монетку на сплетенную из длинного льна фигурку-молельницу, чтоб спрятать ее в доме да и забыть о том.

Прабабка когда-то ругалась что на батюшку, что на матушку, позабывших, как оно правильно надо. А отец отвечал, что это все сказки да глупости.

Выходит…

— Следующая пятерка — это малый род, ибо и у Хозяйки сила проявляется по-разному. Если подумать, то и кровь в чем-то вода, но здесь… да, читай.

— Тан. И Рода. Топор. Ушба. Снова Тан.

— Дважды подтвержденная. О чем это говорит?

— Боюсь…

Евдоким Афанасьевич даже ругать не стал, лишь покачал головою.

— Им дарована власть над малыми водами, скорее всего, родники и колодцы. И вот этот круг никогда не изменяется, но наследуется… при правильном выборе жены. А вот последний — способен меняться, но мало, медленно. Это уже путь отдельного рода. Если случалось появиться в нем сильному одаренному, то силой своей он способен был внешний узел сделать внутренним, добавить к узору. И чем сложнее становился узор, тем богаче наследие… узнаю Козелковичей. Род хороший, но не сказать, чтобы сильный. Действительно серьезных магов было в нем… а вот столько, сколько и узлов. Знающий человек по ним многое сказать способен был, да и в целом в мое время принято было приглашать специалистов-энергетов к детям, чтобы адекватно оценить потенциал и понять, чему именно стоит учить.

Ежи подавил вздох.

— У нас специализация с третьего курса идет, — сказал он зачем-то. Сомнительно, чтобы человек, чья жизнь закончилась несколько сотен лет тому, понимал, как устроено образование.

— И сколько тебе к тому времени исполнилось?

— Двадцать.

— Отвратительно, — Евдоким Афанасьевич заложил руки за спину. — Основные узлы стабилизируются к годам пятнадцати-шестнадцати, а у некоторых и того раньше. И без должного развития, соответственно, они застывают недоформированными, что значительно ограничивает способности… впрочем, полагаю, на то и расчет. Ладно, это, в конце концов, значения не имеет…

Он махнул рукой, и шкатулка звякнула. Нет, скорее всего, эти два события не были связаны между собою, но… дух махнул рукой, шкатулка звякнула, а до крайности занимательная беседа завершилась. Что-то подсказывало Ежи, что делиться вековой мудростью дух передумал.

Настаивать?

Не в этот раз. Да и… отписать отцу Лилечки и вправду стоит. Хотя…

— А что писать-то? — Ежи поскреб зудящую — никак комары добрались — шею. — Помимо того, что живы и здоровы. И…

— Утром ведьма вас выведет. Пусть на развилке встречают.

Глава 18

Где верховная ведьма собирается в путешествие, а коты выбирают себе людей

…людей к правильному порядку следует приучать постепенно, проявляя должную настойчивость и не забывая поощрять их ласкою. При толике терпения даже самый несообразительный представитель рода людского постепенно научится наполнять миски кормом и чистить отхожее место, после чего сумеет освоить и иные, куда более сложные, навыки.

«Семь крыш и одна синица, или же Мысли о сути жизни и рыбных потрохах». Рассуждения премудрого кота Мура, так и не оформленные им в книгу в силу врожденной лени и общей ненадобности.

Эльжбета Витольдовна ведьмою была не только по дару, но и по состоянию души, что весьма охотно признавали многие ее знакомые. Большею частью, конечно, не в глаза, ибо говорить подобное прямо дозволено было лишь Марьяне Францевне, старой подруге и, что характерно, еще одной ведьме немалой силы.

— Ах, дорогая, как-то ты нынче сделалась бледна, — Марьяна Францевна обладала той старомодной пышностью и любовью к пирожным, которую позволяла себе не скрывать и в нынешний век модной худобы.

Она вообще позволяла себе непростительно много.

К примеру, не пудрить лицо.

Не укладывать волосы «волною».

Носить платья в старом стиле. И высказывать собственные мысли людям прямо, не отвлекаясь на изящную словесность. Как правило, ее формулировки были точны и весьма болезненны.

В общем, Марьяну Францевну любили ничуть не больше ее закадычной подруги.

— Голова болит, — призналась Эльжбета Витольдовна, кутаясь в легчайшую шаль. — Зябко.

— Опять?

Вот Марьяна Францевна, напротив, маялась жарой. И шелковая рубаха её, и летник из легчайшего атласу успели пропитаться потом.

Все это ложь, что ведьмы не потеют.

— Устала я, — Эльжбета Витольдовна без сил упала в кресло, которое стояло подле открытого окна. За окном кипело лето, наполняла честный Китеж-град солнцем и теми характерными летними ароматами, отнюдь не самыми приятными. И пусть минули те времена, когда на улицы выливались нечистоты, но…

Распаренный навоз.

Камень.

Рыба, запах которой доносился с рынка, и вроде не близок тот был, а вот поди ж ты. В этой смеси запахов как-то терялись ароматы роз, высаженных перед ведьминым особняком. И пусть разрослись они густо, заслоняя дом и хозяйку его от прочего города, но… густоты, похоже, недоставало.

Марьяна Францевна поднялась, подошла к стене и, сдвинувши портрет Государя, погладила неприметную дверцу. Скрывались за нею бумаги важные, деньги и, что самое главное, бутылочка вишневой наливки.

— Утро еще, — заметила Эльжбета Витольдовна с некоторым сомнением. И поглядела на Государя, который в свою очередь взирал на ведьм с отеческою снисходительностью. Виделось ей в премудрых очах его понимание: мол, у всех случаются дурные дни.

Чего уж тут.

— Можем обеда подождать, — Марьяна Францевна наполнила высокие хрустальные рюмки до верху. И бутылку в тайник убирать не стала. Чуялось, день и вправду не задался, а стало быть, пригодится еще.

— Не стоит, — отмахнулась Эльжбета Витольдовна, шаль поправляя.

Сама-то она, в отличие от подруги, была высока и сухопара, что в годы молодые служило причиною многих печалей, ибо тогда-то аккурат ценилась в женщинах приятная глазу пышность. Ныне же, повзрослевши, помудревши и осознавши, что внешность в ведьме не главное, Эльжбета Витольдовна даже полюбила подчеркивать свою нехорошесть нарядами, которые были равно строги и скучны.

Ни тебе кружавчиков.

Ни рюшечек.

Ни даже бусинок хрустальных. Зато глянешь на такую и сразу понятно становится: вот она, Верховная ведьма.

— Будем? — Марьяна Францевна подняла рюмочку и понюхала. Настойка хороша. Не только вишня, но и малинки капля, княженики, да и мятного листу добавили, оттеняя фруктовую сладость прохладой.

— Будем, — согласилась Эльжбета Францевна и вновь на окно поглядела с тоскою. — Уеду.

Она сказала это с обреченностью, понимая, что никуда-то не уедет из этого вот города, который слишком уж разросся, сделался шумен, суетлив. И не привык-то он отпускать свое.

Как и Государь, который нахмурился, будто подозревая недоброе. Хотя… где уж от ведьм доброго ожидать?

Зато Беловодью от них польза немалая.

— Что на этот раз? — закусила Марьяна Францевна конфеткою, которые носила с собой в жестяной бонбоньерке.

— Да все то же… всем подавай ведьм, чтобы и в силе, и молодые, и воспитанные, и сразу в мужа влюбленные.

— Идиоты.

— Не без того, — настоечка разлилась по крови, согревая.

Вот всегда-то она, Эльжбета, уроженка Северо-Западного края, где меж болот до сих пор стояла деревенька Загулье, мерзла. И было ли причиной этакой мерзлявости ее худоба, либо же сказывались пережитые в детстве тяготы, она и сама не знала.

Но вот…

Мерзла.

Даже летом. Даже в жару. Даже в пуховой шали, которая стоила больше, чем родное Загулье скопом, включая дома, поля, худых коров и жителей.

— Гурцеев жаловаться приходил, — она поморщилась и помяла пальцами виски, без особой надежды унять боль. Все ж таки в даре ведьмовском имелся один существенный недостаток: если кого иного Эльжбета могла исцелить, даже не словом, но одним лишь желанием, то с собою сладить не выходило.

И Марьяна не поможет.

— А ему-то что не так? — весьма искренне удивилась Марьяна. — Когда он там женился? Полгода прошло?

— Еще нет.

А ведь девочку хорошую подобрали, тихую, покорную, уверенную, что счастье ее состоит единственно в браке… и жених, что говорить, неплох.

Молод.

Собою хорош.

И силы немалой. Ко всему царице-матушке троюродным племянником приходится. Да и сам отнюдь не пустое место.

Боль подступила ближе.

— Так что не так? — Марьяна Францевна нахмурилась и наполнила рюмочки, поставила на стол, аккурат на папочку с бумагами, которые надлежало разобрать, прочесть, подписать… в общем, рюмки на ней тоже неплохо смотрелись. И бонбоньерка с трюфелями, пусть слегка подтаявшими.

— Все так… жену он любит. Она любит его, но… детей пока не собирается заводить, а ей скучно. Вот от скуки повадилась картины писать.

— И?

— Он наставника нанял. А тот вбил этой дурехе в голову, что у нее талант. И теперь она желает выставку.

— И?

Пока проблемы Марьяна Францевна не видела. Пусть бы и сделал, что ему, жалко для девочки? Чай, особняк у Гурцеевых большой, выделил бы залу одну, устроил бы салон или вечер званый. И жене в радость, и ему не сложно.

— Она-то не просто выставку, но в Государевой академии Изящных искусств. И учиться там же.

Марьяна Францевна приподняла бровь.

— И что? Не сможет устроть?

— Он-то сможет, чего ж не смочь. Девочка и вправду одаренная, только… сама посуди. Во-первых, теперь она княжна. Во-вторых, молодая и красивая… и среди нищих студиозусов учиться? Сама знаешь, что там за нравы… оно, конечно, Аглая — девочка умная, но вот… слухи пойдут.

Эльжбета Витольдовна настоечку пригубила.

И пальцы облизала.

Конфеты были хороши.

— Пусть так наставников наймет…

— Он вообще против, чтобы она рисовала.

— Почему?

— Уверен, что всенепременно нарисует что-то этакое, что родовую честь уронит. И что княжне рисовать можно только акварельки для семейных альбомов.

— Идиот.

— Все они…

— А от тебя чего хотел?

— Чтобы повлияла. Поговорила. Убедила.

— А ты?

— А я… я не знаю. Устала я убеждать… одному не нравится, что жена его рисованием увлеклась, другому — что садом занимается, третьему характер кажется слишком уж неподатливым, четвертый уверен, что она вовсе должна сидеть и ничего не делать без его высочайшего дозволения.

Она опрокинула рюмку до дна и содрогнулась.

— И я ведь пытаюсь… объясняю, говорю. Они вроде понимают. Пока говорю, понимают. А как выйдут отсюда, так опять… и начинают то отговаривать, то запрещать, то еще чего… потом сами удивляются, куда сила уходит, что прибытку ей нет. А откуда прибыток, когда ведьма несчастна?!

Это она сказала, пожалуй, чуть громче, чем следовало бы, а после и вовсе добавила крамольное:

— Порой мне кажется, что раньше оно все как-,то… честнее было. Мы не любили их, они нас… и все. А тут… уеду, — это Эльжбета Витольдовна произнесла с немалою убежденностью. — Вот… в командировку и уеду.

— Куда? — тотчас заинтересовалась Марьяна Францевна.

— В Канопень!

— Куда?!

Она поглядела на другую стену, которую занимала карта Беловодья со всеми его городами, городками и махонькими даже поселениями. Карта была рисована под старину, а потому изобиловала непонятными знаками и диковинными зверями.

— В Канопень, — Эльжбета Витольдовна повторила слово мрачно. — Доклад пришел. Точнее, запрос. Тамошний верховный интересуется, не отправляли ли мы в Канопень ведьму…

— В Канопень?

— Вот и я о том… я точно никого не отправляла. А стало быть… или самозванка.

— Или… — глаза Марьяны Францевны блеснули. — Погоди… это же…

Она поднялась и, отыскав-таки на карте упомянутый Канопень — городишко, судя по рисунку, был вовсе не так уж мал, просто весьма далек от столицы, — ткнула пальцем.

— Именно, — сказала Эльжбета Витольдовна, не дожидаясь вопроса: некоторые вещи лучше было не озвучивать. — Именно…

Она глядела на карту.

Глядела.

И… мысль об отъезде согревала душу не меньше, чем вишневая наливка. А еще появилась мысль, что вовсе не обязательно ехать одной.

В конце концов, она ведь обещала отвлечь Аглаю от ее живописи?

Вот и отвлечет.

И…

Тонкие губы Эльжбеты Витольдовны растянулись. Все же она и вправду была ведьмой прежде всего по состоянию души.

Проснулся Ежи оттого, что по нему топтались. Весьма так деловито, с полным, можно сказать, осознанием процесса. Правда, кто бы ни топтался, нельзя было сказать, что он был тяжел, но вот… неприятно все же.

И Ежи открыл глаза.

— Мря, — сказал зверь ярко-рыжего окраса, усаживаясь на груди.

— Доброго утра, — на всякий случай Ежи решил со зверем поздороваться. Тот чуть склонил голову. Крупную. Круглую. С торчащею во все стороны шерстью, длиннющими усами, которые мелко подрагивали, и треугольниками ушей.

На ушах имелись кисточки, придававшие зверю сходство с рысью.

— Гм… не будете ли вы столь любезны…

…клыки, правда, поменьше рысьих, но тоже не оставляют сомнений, что натура у зверя весьма себе хищная.

— …мне бы встать, — Ежи глядел на зверя.

Тот глядел на Ежи.

И глаза были желтые, янтарные, весьма даже разумные. Наконец, смотреть зверю надоело, и он поднял лапу, которую демонстративно принялся вылизывать, всем видом своим показывая, что процесс этот долгий, ответственный, суеты не допускающий. Пушистый же хвост скользнул по телу, кончиком самым коснулся носа Ежи, и тот не удержался, чихнул.

От чиха зверь подскочил едва ли не на локоть, причем приземлился сразу на четыре лапы, спину выгнул и будто бы раздулся вдвое. Из горла его донесся грозный воющий звук.

— Извините, — Ежи все-таки сел. — Я нечаянно. Никак не хотел вас напугать.

— Умрру! — ответил зверь и все-таки позволил себе слегка уменьшиться в размерах. После вовсе отвернулся, сделавши вид, что знать Ежи не знает и вовсе даже по нем не топтался.

Ежи сел.

Потянулся.

Выглянул в окно, отметивши, что солнце встало и давно уже. Вот ведь… могли бы и разбудить. Подавив зевок, он поинтересовался у зверя:

— Не подскажете, где ваша хозяйка?

Как ни странно, зверь поднялся и неспешно, будто бы гуляя, направился к выходу из комнаты. Впрочем, на пороге он оглянулся и произнес:

— Мря.

— Да, конечно, я иду. Только слегка вот… — Ежи обтянул мятый кафтан, отметив, что тот не только мят, но и грязен, да и пару пуговиц где-то потерялись, а ведь гербовые, зачарованные.

…и подлежат специальному учету по десятой форме.

Или девятой?

Зверь фыркнул и толкнул дверь, которая отворилась легко и беззвучно.

Ведьма, как ни странно, обнаружилась на кухне, да не одна. На высоком стульчике, прижимая к груди лысого уродца, в котором все же угадывалось некоторое сходство с роскошным рыжим зверем, восседала Лилечка. А на полу…

Нет, Ежи знал, что ведьмы любят животных, но все же как-то… не в таких количествах, что ли?

— Доброго дня, — ведьма поставила фарфоровую миску, судя по монограмме, из коллекции родовой посуды, на пол. В миске виднелась кучка чего-то бело-розового, с темными крапинками. — Как спалось?

— Благодарю, замечательно…

Рядом с первой миской встала вторая, наполненная, кажется, мелко резанным мясом.

И третья.

…а ведь за каждую дадут пару сотен золотых, не торгуясь. За вейсенский-то призрачный фарфор… а она из них кормит… к слову, кого?

— Что это за звери? — позволил себе поинтересоваться Ежи.

Мелкие.

И еще мельче. И крупные. Лохматые. Длиннохвостые. Рыжие, черные и какого-то совсем уж непонятного окрасу, то ли серые, то ли голубые.

— Котики, — сказала ведьма. — Коты. И кошки.

И вздохнула так тяжко-тяжко, добавив:

— Правда, еще скорее даже котята. К счастью…

Котята урчали, ворчали, мяукали и толкались, спеша добраться до содержимого мисок. И только знакомый Ежи рыжий с легкостью запрыгнул на стол, оттуда наблюдая за суетою. Да лысый уродец на руках Лилечки тоже не спешил присоединиться к прочим.

Если он тоже был котом.

— Они полезны?

— Очень, — сказала ведьма. — Скучать вот не дают.

Кто-то тоненько запищал, пытаясь выбраться из кучи лохматых тел.

— Надо бы их отдельно, но… тогда точно не справлюсь.

— А зачем вам столько? — поинтересовался Ежи осторожно и, наклонившись, помог выбраться зверьку, застрявшему под комодом. Зверек в благодарность тяпнул за палец и поспешил к мискам.

— Сама не знаю. Так получилось… а вы себе котика не хотите?

— Хочу, — вдруг сказал Ежи. — Этого вот. Если можно.

Рыжий повернулся к нему, и ухо его дернулось. А потом… Ежи готов был поклясться, что на морде появилось выражение снисходительно-довольное, будто иного зверь и не ожидал.

— Зверя? — ведьма удивилась. — Хотя… да, наверное, так хорошо, а то он растет, и Бес нервничает. Бес ревнивый, хотя мелочь он и не трогает.

Ежи кивнул, будто что-то и вправду понял.

— Ему с полгода где-то, — ведьма вытащила котенка из миски и отставила в сторону. — Ест уже почти все, к лотку приучен, только чистить не забывайте. А так он понятливый. Мейн-куны вообще сообразительные.

— Это…

— Порода такая. Он, как вырастет, то на Беса похож станет. Большой. И красивый, — Она замолчала и молчала недолго. — А у вас тут и вправду котов нет?

— Нет.

— Совсем нет?

— Не знаю, — все же предыдущая ночь несколько поколебала уверенность Ежи в собственных знаниях. — Может, где-то и есть, но не у нас точно.

— А мышей кто ловит?

— Ужи.

— Что?

— Ну, сейчас проще артефакт поставить, но в деревнях многие ужей держат. Мама моя тоже их привечает…

Ведьма содрогнулась. Ужей не любит?

Рыжий же, верно, решив, что дело стоит довести до конца, одним прыжком перебрался на стол, подошел, заглянул Ежи в глаза. И смотрел долго, явно изучая, раздумывая, стоит ли вовсе с этим вот человеком связываться.

— Вы погладьте его, не бойтесь, он не кусается. Ну… почти…

Ежи протянул руку и осторожно коснулся рыжей шерсти. И вовсе она не жесткая. Зверь же выгнул спину, и внутри его что-то заклокотало.

— Понравились, значит. Это он мурлычет так…

Кот потерся о ладонь, выгнулся, будто пытаясь под нее подлезть.

— А… ест он что?

— Здесь… молока ему уже нельзя, хотя и любит, но потом расстройство живота случиться может. И от сливок. А вот скисшее молоко или творог можно. Творог даже нужно, еще туда скорлупы толченой добавить, для костей. Мясо сырое, порезать мелко…

Зверь облизнулся.

— Рыбу… иногда. Не слишком часто. Зелень он и сам найдет. В резаное мясо можно яйца добавлять, целиком или только желток, тут уж как получится.

…а ведь зверь — он не просто зверь, если приглядеться. Хорошо так приглядеться, правильно. И тем удивительно, ибо у животных нет тонкого тела в том его выраженном виде, в котором оно присутствует у людей. Встречаются локальные формации, допустим, у лошадей или собак, но далеко не всех, лишь тех, что были выведены когда-то магами для нужд магов, но…

Зверь прищурился и заурчал иначе, будто предупреждая, что смотреть можно, а заглядываться не стоит. И Ежи убрал руку.

Быть может, потом.

И вообще… показалось? Или дело не в зверях, но в месте, где он оказался? Тут все неправильное, начиная с дома и заканчивая ведьмой, что подняла пустые тарелки.

— А мне? — Лилечка прижала уродца к груди. — Можно… я ее тоже возьму?

— М-мя, — тихо произнесло лысое существо.

— Я буду смотреть, честное слово!

…наверное, следовало согласиться.

Сразу.

И вообще порадоваться, что поголовье кошек, с которым Стася едва-едва справлялась, слегка уменьшится. А она, вместо того чтобы воспользоваться удобным случаем, медлит.

И подыскивает вежливые слова отказа.

И… и ведь откажет.

Не потому, что ей жаль котенка. То есть жаль, но не в том смысле, что жалко с ним расставаться, скорее… Лилечка — милая девочка, но ведь ребенок же. Пусть очаровательнейший, но все равно ребенок.

…как скоро ей надоест Фиалка?

Кормить. Убирать.

Мыть.

Выковыривать из-под кровати? Как скоро она поймет, что и у котенка есть характер? И что вовсе он не так ласков, каким кажется? А что будет, когда поймет? Фиалка отправится… куда?

На улицу?

Или…

И родители опять же. Вот собственная матушка Стаси точно не обрадовалась бы какому-то там котенку, пусть трижды породистому. Хотя… если в этом мире о кошках не знали, то и про породы их говорить смысла не было.

Так что…

— Понимаешь, милая, — Стася сама себя возненавидела и за желание оставить все как есть, и за неспособность говорить прямо. — Но… она еще маленькая. И слабая. Самая слабая из всех. У нее и порода-то такая, о которой нужно заботиться. Она легко замерзает, легко простужается.

— Я… буду… обещаю!

И ведь она искренне верила в свое обещание, как верят все дети, не допуская и мысли, что когда-нибудь им надоест возиться с этим вот милым созданием.

— Еще она царапается и кусается, дерет обои, может портить одежду… твои родители не обрадуются.

— Обрадуются, — Лилечка нахмурилась. — Папа… и мама! И обрадуются!

Она бы и ножкой топнула, чтобы как-то выразить обуревающие ее эмоции. Не помогло.

— Давай, — Стасе пришла в голову, как показалось, замечательная идея. — Сначала ты спросишь разрешения, и если они действительно будут не против, тогда мы и про остальное поговорим. Ладно?

Кажется, ждали от нее вовсе не такого ответа.

Лилечка надулась, но, к счастью, ни спорить, ни плакать не стала. И уже за это Стася была ей благодарна.

Глава 19

В которой появляются рыцари, а некая баронесса решает быть снисходительной к чужим слабостям

Не пытайтесь понять женщину, а то, не приведите Боги, еще получится…

…откровение, постигшее некоего Огнеяра, сына Огнедарова, купца третей гильдии, на сороковом году счастливого супружества.

Встречали их…

То есть сперва Стася, конечно, не собиралась никуда идти. Она искренне надеялась, что выведет незваных гостей за ворота, укажет им направление, и на том долг ее, как временной хозяйки дома, будет исполнен. Однако у гостей имелся собственный план.

— А если мы заблудимся? — сказал добрый молодец, который при свете дня, поганец этакий, не стал выглядеть хуже. И даже мятая, не слишком чистая одежда не убавила сказочного лоска.

Стасю, если честно, так и тянуло пощупать золотые локоны.

Или вот румянец потереть, проверяя, настоящий ли.

Или…

Мысль о ночи, о том глупом поцелуе заставила ее вспыхнуть. Это все нервы, только нервы и ничего более. Ну и гормоны, конечно, она ведь живая.

Одинокая.

Несчастная.

Себя вдруг стало жаль до невозможности, и Стася шмыгнула носом и почти решилась ответить грубо, хотя грубости у нее никогда-то толком не выходили, но маг и Лилечка смотрели столь жалобно, а еще с надеждою, что Стасе стало совестно.

Немного.

Совесть — она такая. Вот и пришлось идти. Правда, стоило оказаться за воротами, и снова сделалось не по себе. Подумалось, что выглядит она, Стася, неправильно, не так, как положено выглядеть местной девице. И что, возможно, стоило бы примерить одно из тех, удручающе мрачных и старинных нарядов, которые она нашла в одной из комнат.

Или хотя бы на рынке прикупить что…

А то ведь джинсы и вправду того и гляди развалятся, белье рассыплется от частых стирок, да и блузка растянулась, пустила пару дорожек.

Надо было…

Стася пощупала ту самую блузку и, вспомнив наряды женщин на рынке, подавила тяжкий вздох. Странно, как ее вовсе камнями не побили за этакое непотребство. А ведь были в доме, пусть длинные, тяжелые, удручающе роскошные и неудобные даже с виду. И на рынке тоже, пусть некрасивые, жесткие на ощупь, но… почему не купила?

Не из-за жесткости ведь или некрасивости. Подумаешь. Красота, если разобраться, дело такое… ее рабочая одежда тоже ею не отличалась, но поди ж ты, Стася носила и не возражала. А тут… что маленькая… не оттого ли, что боялась?

Чего?

Признать, что домой она не вернется? Упустить эту вот ниточку, что связывала Стасю с собственным миром? Решиться и стать частью этого?

Но и в упрямстве смысла особого нет.

Во-первых, одежда на ней и вправду скоро рассыплется. Во-вторых, руками стирать — то еще удовольствие. В-третьих… сомнительно, чтобы старые джинсы с блузой вкупе действительно могли поспособствовать возвращению домой.

Стася вздохнула и покосилась на мага, который шагал бодро, будто и не сидела на шее его Лилечка. А она сидела и с видом таким, будто бы всю сознательную жизнь только и делала, что на чужих шеях путешествовала. Вцепилась ручками в золотые кудри, ножки свесила, платьице обложила.

Пышное.

С бантами.

Зверя маг намеревался прихватить с собой, но у того оказались собственные планы. Кот поглядел на Лилечку, на мага, развернулся и, поднявши хвост, будто знамя, гордо прошествовал по коридору, чтобы скрыться в одной из комнат.

— Мяу! — донеслось оттуда.

И почудилось этакое, снисходительное: мол, сперва свои дела решите, а потом уже тревожьте котов переездами. А главное, маг понял.

Развел руками и сказал:

— Я потом за ним вернусь.

Стася же кивнула, решив, что если он и передумает — с людьми подобное частенько случалось — то ничего. Она, Стася, почти уже привыкла ко всем своим котикам.

Так и вышли. Втроем.

И шли по лесной дороге. Шли, шли и, что характерно, пришли.

— Там развилка, — сказала Стася, хотя, конечно, и без ее-то слов развилка была видна. — Если вниз, то до города доберетесь.

— Знаю, — Лилечка почесала ногу и отмахнулась от особо наглого комара. — Мы туда с маменькой как-то ездили. На ярмарку. Правда, мне дурно стало, поэтому не доехали.

На развилке их встречали.

Нет, Стася, конечно, предполагала, что встречать будут, все-таки ребенок потерялся, родители беспокоились, но вот…

Сперва она увидела рыцаря.

Настоящего.

В доспехах. И коня рыцарского, что характерно, тоже в доспехах. Доспехи были черными, щедро отделанными серебром, и на солнышке летнем сияли просто-таки ослепительно. Над шлемом рыцарским поднимался хвост из алых перьев, довольно-таки густой. Конская попона, того же алого колера, спускалась едва не до земли. В руке рыцарь держал копье. То есть это Стася для себя решила, что шест, увенчанный флажком, и есть копье.

— Это что? — тихо поинтересовалась она у мага, который тоже остановился, небось, впечатленный рыцарем.

Или дамой?

Дама была ничуть не менее хороша. Она восседала на лошади, правда, без доспеха, а потому не понять, рыцарской или обыкновенной. Та же алая попона, тот же венчик из перьев, торчащий из лошадиной макушки. Подол роскошного платья, чем-то напоминавшего халат, свисал вровень с попоной, а рукава его и того ниже. Стася сполна оценила золотое облако то ли кружев, то ли ткани, что окутывало даму, подчеркивая ее хрупкость и неземную красоту.

— Это барон Козелкович, — громко произнес Ежи, и рыцарский конь отвесил самый настоящий поклон, но Стася подумала, что вряд ли конь является бароном, даже с учетом иных реалий, так что, скорее всего, речь идет о всаднике. — И его очаровательная супруга.

Очаровательная супруга смотрела на Стасю премрачно. И читалось в ее взгляде такое вот, чисто женское предупреждение, что лучше бы встречу нынешнюю не затягивать.

Да и вовсе в гости не напрашиваться.

А…

— Папа! — взвизгнула Лилечка и мага за волосы дернула. Тот поморщился, но стерпел. — Мама!

— Лилия, — дама тронула лошадку, которая сделала пару шагов. — Изволь себя вести прилично.

— Несказанно счастлив приветствовать госпожу ведьму, — меж тем прогудел рыцарь. То ли голос у него был такой, то ли шлем поспособствовал, но получилось… пугающе.

— И вам доброго дня, — вежливо ответила Стася. — Ну… раз все со всеми встретили, я тогда пошла, да?

Она даже сделала шаг назад, но треклятый маг подхватил ее под руку.

— Думаю, вам стоит поближе познакомиться с соседями, — тихо произнес он, и Стася бы согласилась. Конечно, с соседями нужно знакомиться, хотя бы затем, чтобы, как показывает практика прошлой жизни, понимать, когда от этих самых соседей стоит держаться подальше.

— Буду счастлив принять вас в своем доме, — снова прогудел рыцарь. На сей раз получилось не громко, но будто бы из ведра. А вот дама слегка поморщилась, определенно ей для счастья нужно было что-то, помимо сомнительного вида ведьмы.

— Если откажетесь, это будет… не совсем правильно, — маг склонился к самому уху. — Барон решит, что чем-то обидел вас.

И сам обидится.

А напакостить обиженный барон может куда серьезней, чем полоумный алкоголик. И Стася смирилась с неизбежным.

— А еще про котика спросим! — вот Лилечку идея определенно вдохновила. И не иначе, как от переполнявших ее эмоций, она снова дернула мага за волосы. Тот зашипел. — Ой, извините…

…ехали.

Медленно ехали. Чинно. Шагом.

Впереди барон с дочерью, которую посадил перед собой и даже дал за копье подержаться. За ним — баронесса, перед собой никого-то не сажавшая, но время от времени озиравшаяся, будто в надежде, что гости возьмут да потеряются.

За баронессой — маг, взлетевший в седло столь легко, что становилось ясно: подобный вид транспорта ему более чем привычен. И Стасе тоже лошадку подвели. Кругленькую, прехорошенькую, но вот… хорошенькой она была ровно до того момента, как Стася в седло взгромоздилось. И уже там вдруг поняла, что это с земли лошадка гляделась невысокою. А вот если смотреть с лошадки на землю, то почему-то та воспринималась очень даже неблизкой.

И твердой.

И вообще… Стася — человек городской, обыкновенный, и если ездила верхом, то в глубоком детстве.

Баронесса, в очередной раз обернувшись, позволила себе усмешку.

Весело ей?

Стася подавила раздражение и желание немедленно остановить печальную сию процессию, спешиться, помахать всем ручкой и домой отправиться. Между прочим, у нее дела.

И котики.

И…

Вместо этого она заставила себя выпрямить спину. И пальцы разжала, выпуская край седла. Вот так… и ноги в стремена, и… и к счастью, ехать было действительно недалеко. Сперва показался огромный камень, а за ним — дорога, ровная, широкая. По обе стороны ее возвышались деревья, укрывая дорогу от солнца.

Порхали бабочки.

Птицы пели. И было так мирно, спокойно, что Стася поневоле выдохнула. Лошадь? Подумаешь, лошадь… идет себе неспешно, везет Стасю, хотя ей, наверное, тоже не слишком-то весело с этакою умелой наездницей. Ничего, скоро уже.

Вот и дом показался, белый и аккуратный, какой-то весь на диво солнечный, нарядный. И волнения окончательно улеглись.

Не съедят же Стасю в этом доме?

И в конце концов, кто здесь за ведьму?

Баронесса Козелкович злилась.

Прежде всего на супруга, который в кои-то веки отказался проявлять должное понимание и настоял, чтобы она, Анна, всенепременно лично сопроводила его гостью встречать.

Да какую!

Ведьма?

Сомнительно весьма. Ведьмы не бывают такими. Что, Анна, не видела их? Видела, начиная с той, к которой ее маменька отвела, чтобы будущее сладить. И за услугу платила бабкиными аметистовыми серьгами, потому как в доме ничего-то больше ценного не осталось. И ведьма чуяла, а потому смотрела и на Анну, и на матушку ее преснисходительно.

И велела внимательною быть.

Мол, выбор у Анны будет, но лишь один. После не переиграешь.

…та ведьма жила на окраине Китежа, в старом особняке, окруженном садом. Ах, до чего чудесные розы росли в том саду! Анна до сих пор помнит тяжелый пьянящий их аромат. Нигде-то она больше не видела подобных роз, даже в оранжереях Государыни.

Та ведьма носила платья из восточного тяжелого бархату, расшитые по подолу золотою нитью. И обличьем своим была худа, строга, пугающа.

Эта…

Тоже тоща.

Только волосья короткие торчат во все стороны, что перья вороньи. В одному ухе три камушка поблескивают, в другом колечко виднеется. Шея длинная голая.

Одежда…

Срам! Смотреть тошно, а приходится. И улыбаться. И… завтра же, завтра Анна отбудет в Китеж. Довольно с нее провинции. Устала она здесь.

…а ведь не подвела зачарованная иголочка. Потому и злость разбирает… ведь не до конца-то Анна поверила, пусть и припрятала подарочек. Но… могла бы куда тщательнее выбирать, к примеру, не барона захудалого, но княжича.

Побоялась.

И матушка еще все нашептывала, что барон и сам-то на Анну заглядывается, его лишь самую малость подтолкнуть надобно, что и собою он, пусть и не красавец, но и не страшен. Молод. Единственный сынок, а стало быть, и наследник один.

Да и вовсе род Козелковичей угасает, а потому ни дядьев, ни теток, ни прочее надоедливой родни, гораздой в чужую жизнь нос сунуть, не будет. Сам же богат, маг неслабый, при дворе представлен и службу имеет, и, по слухам, старателен, стало быть, далеко пойдет. И Анна с ним.

Если решится.

Она и решилась.

И что? Сперва столько мурыжил, то в любви клялся, то винился, что замуж позвать не может, ибо нет ему матушкиного благословения. А матушка Тадеушева Анну с первого взгляда невзлюбила, точно догадалась про ту зачарованную иголочку.

Или и вправду догадалась?

Но ничего, благословила в конце-то концов, да и отбыла в свое поместье к превеликому Анны облегчению. Она-то грешным делом и решила, что теперь заживет, но…

…у него дела.

Работа.

Поездки какие-то, от которых неможно отказаться, ибо они — по государевому повелению. Балы? Он слишком устал.

Он не любит балов.

Нет, не запрещает устраивать, как и посещать, но… где это видано, чтобы мужняя жена по балам да ассамблеям без супруга ездила? Сколь скоро слухи пойдут?

То-то и оно…

И сидела Анна в доме городском затворницею, молодость тратила… на что, собственно говоря? И не вспомнить, не понять… потом беременность эта. Детей Анна не то чтобы вовсе не желала. Нет, она осознавала свой долг перед супругом и искренне собиралась исполнить его.

Как-нибудь потом.

Но… то ли амулет попался испорченный, то ли срок его вышел, то ли еще какая беда случилась, однако наступила беременность, которая разом испортила и без того не слишком-то счастливую жизнь, ибо, несмотря на усилия целителей, проходила тяжело.

Анна прямо почувствовала, как подурнела. А матушка, вызванная для помощи, ибо никак не можно было оставаться молодой боярыне в одиночестве, сразу сказала:

— Девка будет. Ишь, красоту тянет… вы у меня, когда шли, тоже дурнела сразу. И целителя никакого не нужно было, чтоб понять…

С матушкою жить стало веселее. Во-первых, если и выходить куда, конечно, целители дозволили и в места, для дамы в положении допустимые, то с матушкою можно. Во-вторых, она живо за хозяйственные дела взялась, освобождая Анну от этой непомерной тяжести. А в-третьих, матушка и сама веселье любила.

Надо было раньше ее позвать.

И сестриц тоже.

Анна поморщилась. Нет, сестрицы — это совсем иное… вон, Алеська, на супруга ее заглядывалась, глазки строила, выдра малолетняя. А скажешь, глазенками хлопает, сама невинность… но не о ней же речь.

Родилась и вправду девочка.

И роды прошли легко, будто бы само тело желало избавиться от докуки. И красота-то вернулась если не вся, то почти. И… и ей, родившей, было дозволено куда больше, чем прежде, особенно ежели не одной, но с сестрами да матушкою. Ребенком же няньки занялись.

Кормилицы.

Слабенькая? Пускай себе. Следующая покрепче будет. А первые, они все слабые, так матушка говорила. И Анна охотно с нею соглашалась. А что? Матушке ли не знать. Она восьмерых родила.

Не о чем беспокоиться.

Анна и не беспокоилась.

Первый год.

Второй тоже. На третий, глядя на хмурого мужа, подумала, что стоит все же родить наследника, но… не вышло. И даже ведьма, к которой Анна обратилась, уже не с серьгами, были вещицы и поинтересней, подношение не приняла.

— С умом выбирать надо было, — сказала она непонятное, а объяснять отказалась. Добавила лишь. — Свою кровь он всегда увидит.

И за предупреждение это Анна, пожалуй, была ведьме благодарна. Не то чтобы она всерьез задумалась над… подобным, но вот матушка о чем-то этаком заговаривать начинала.

А потом Лилечке поставили диагноз.

И…

И Анна ощутила страх. Все-таки она любила дочь, особенно подросшую, научившуюся держать себя в присутствии взрослых.

Но…

Ведьма кое-как сползла с лошади, брюхом проехавшись по седлу и попоне. Встала неловко, поморщилась и живот заголившийся потерла. Анна отвернулась, не желая видеть этакий срам.

…после шептаться станут, говорить всякое. И слухи пойдут гулять по округе.

— Извините, — сказала ведьма, обеими руками пригладив встопорщенные волосы. — Я как-то… ездить не привычная.

— Моя вина, — супруг, в родовом доспехе глядевшийся непривычно грозным, ударил в грудь кулаком. Кулак, окованный железом, с железною же кирасой встретившись, загудел. Или это кираса? Главное, звук получился премерзейший…

А тут и Фимка с квохтанием подскочила.

Отвратительная женщина.

И она виновата, что с Лилечкою едва несчастье не приключилась. Оставила одна! За такое даже не порют, за такое на каторгу ссылают и бывают правы, а вот Тадеуш мягкотелый.

…нянюшка его.

При матушке росла. А все, что с матушкою связано, для него свято. И в комнаты-то матушкины он Анну не пустил, велел другие покои выбрать, будто не понимая, что теперь-то прислуга в Анне точно хозяйки не увидит. И она тоже поняла, что никак у нее с жизнью в этом месте не сложится.

Слишком оно… чужое.

Недоброе.

Неуютное.

Она-то честно попробовала, потому как дом, пусть и досмотренный, в ремонте нуждался, не говоря уже о том, что обстановка устарела до невозможности. Но если с ремонтом Тадеуш согласился, то стоило заговорить о большем, как становился хмур и недоволен.

Мол, со своими комнатами делай что хочешь…

— Ах девочка, ах моя ты крошечка… — залопотала, залепетала нянька, вместо того, чтобы убраться с глаз долой и делом заняться, за которое ей, между прочим, платят. Ей бы Лилечку умыть, причесать, переодеть, а уж после вызвать Дурбина, чтобы осмотрел.

Хотя… следовало признать, выглядела Лилечка куда более живою, чем прежде.

Из-за ведьмы?

Ведьмы, к которым обращался Тадеуш, лишь разводили руками. Мол, подобное если и лечится, то лишь в возрасте совсем юном, а у Лилечки болезнь прогрессировала…

Ошибались?

Или… дело в ином?

Мужу помогали спешиться двое слуг, они и копье приняли, и коня увели. И… балаган, право слово… было бы для кого рядиться! Для мага, что выглядел потрепанным, этакого не во всякий дом пускать прилично, да сомнительных достоинств девицы.

Анна поморщилась и коснулась висков.

Сейчас бы к себе подняться, лечь в постель и вызвать Дурбина, чтобы подал душистых своих капель в высокой рюмке, а после, севши рядом, развлекал беседою.

Или… уехать?

Прочь из дому, от человека, которому она давно уж не нужна, если и была когда-то? Мысль давно уже зрела и почти вызрела, и от принятия решения, которое переменило бы жизнь, Анну останавливал лишь страх: других-то детей, помимо Лилечки, она не родила. А случись что с Лилечкою, так ведь…

…государь-батюшка разводы не одобряет, но в некоторых, особых случаях идет навстречу. Если детей нет. Если… супруга по какой-либо причине не исполнила свой долг.

Если…

Разводиться Анна готова не была, а потому одарила ведьму очароветельнейшею улыбкой:

— Прошу в дом, — сказала она, подумав, что к девице стоит приглядеться. И может, эта девица вовсе не так и плоха, может, просто не встретился на жизненном пути ее нужный человек.

Да и ведьма опять же.

С ведьмою воевать себе дороже, а вот подружиться…

…попросить совета.

И самой посоветовать…

— Знаете, — преодолевши легкую брезгливость, Анна все же заставила себя взять девицу под руку. — Я всегда восхищалась тем, сколь свободны ведьмы в своих поступках! Однако вы меня просто-напросто поразили…

— Чем? — девица глядела настороженно.

— Вашим нарядом… вы прибыли издалека?

— Да.

— И там… женщинам позволено одеваться подобным образом?

— Если они хотят, — ведьма позволила себя увлечь.

— Удивительно! Восхитительно… — Анна все же была дамой глубоко воспитанной, и потому изображала восторг с легкостью, даже получая удовольствие от этой подзабытой светской игры в любезность. — Всегда мечтала…

Освободившийся от доспехов, барон Козелкович вытирал лоб платком, потел, снова вытирал и снова потел. Он выглядел одновременно растерянным, задумчивым и печальным. И от кубка, поднесенного слугою, отмахнулся, как и от самого слуги.

— Как она? — первым делом спросил он целителя, когда тот переступил порог. А Ежи мрачно отметил, что любезнейший мастер Дурбин изволил сменить костюм. И нынешний, из темно-зеленого сукна с легкою золотой искрой донельзя ему к лицу.

Волосы мастер зачесал гладенько, убравши их под парик, тоже гладкий, с буклями по бокам и хвостом. Хвост он перевязал бархатною лентой, украшенной парой кабошонов.

Лоб припудрил.

Глаза подвел для пущей выразительности.

И туфли новые с длинными носами и квадратными пряжками, на которых тоже переливались всеми оттенками зелени каменья.

Модник, стало быть.

— К моему величайшему удивлению, весьма неплохо. Конечно, девочка утомлена и истощена, но скорее эмоционально, нежели физически, — говорил он медленно, важно, выделяя каждое слово.

И притом перебирал перстни на пальцах.

На левой руке перстней было пять. На правой — семь, и от обилия их, нанизанных один за другим, пальцы казались золотыми.

— Ее энергетическая структура не то чтобы полностью стабилизировалась, скорее уж имеет место локальный прогресс отдельных локусов.

— Проще! — рявкнул Козелкович, теряя терпение. А Ежи с трудом сдержал усмешку: не то время выбрал мастер, чтобы умствовать.

— Проще… скажем так, если бы я сам не осматривал девочку не далее, как вчера, я бы сказал, что болезнь ее находится на той стадии, когда еще нет нужды в подпитке… не уверен, что понимаю суть произошедшего, но этой своею прогулкой ваша дочь купила себе пару месяцев жизни. Или лет.

Ноздри барона дрогнули, он приоткрыл было рот, собираясь сказать что-то, но мастер Дурбин не заметил:

— Прелюбопытнейший феномен… никто прежде не сталкивался с подобным… интересно, как долго продержится эффект?

— Интер-ресно? — тихо пророкотал барон, и Ежи почувствовал, как изменилось его настроение.

Не только его.

Вспыхнули вдруг те самые первичные узлы.

— Простите, неверно выразился. Я очень надеюсь, что речь идет о годах. И… мне обязательно нужно будет побеседовать с этой ведьмой… как, простите, ее зовут?

— Анастасия, — вынужден был ответить Ежи.

— А… по батюшке?

— Она не представилась.

— И род, к которому она принадлежит…

— Мне не известен, — говорить о ведьме с этим вот столичным хлыщом, который сиял и поблескивал, и кажется, не постеснялся корсет затянуть, ибо осанка его была куда более прямою, чем Ежи запомнилось, желания не было.

Тихо хмыкнул Анатоль из своего угла.

— И откуда она появилась вы тоже, полагаю, не знаете… скорее всего, дикая… — это мастер Дурбин добавил тихо и с немалым воодушевлением.

Дикая.

Ежи готов был свой форменный камзол сожрать, если оно не так.

— Что ж… надеюсь, она не откажется просветить меня…

— Господа, — Козелкович поднялся с места. — Надеюсь, вы поймете, но… я должен проведать дочь.

И вышел.

Глава 20

Сказывающая о суровых буднях настоящих мужчин и честолюбивых их планах

…я не сдурела, я вообще такая.

Чистосердечное признание некоей заневестившейся девицы при близком знакомстве с потенциальным супругом.

Антошка Савушкин был человеком в высшей степени серьезным, а что в года свои еще семьею не обзавелся, так исключительно по причине этой вот серьезности.

Ну и еще из-за бедности, конечно.

И матушкиного дурного нрава. То ей одна девка не хороша, то другая. Сестры, само собою, не желают братца женатым видеть. Кто ж тогда работать станет?

Правда, и без жены Антошка работал не сказать, чтобы много. Но не из лени, отнюдь, из-за той же серьезности и основательного к любому делу подхода, который люди иные отчего-то понимать не желали. Вот взять хотя бы купчишку, который Антошку нанял лабазы стеречь. Оно-то вроде и просто, сиди да стереги, но… а как быть, если вдруг лихой человек сунется?

Или пожар приключится?

Или мышей нашествие, которые, всяк знает, нашествовать горазды особенно под полную луну да ведьмино слово. Еще те твари. И что, Антошке за дела ихние отвечать? Или вот, вода в реке подниматься начнет… или…

Купец, сперва головою кивавши, после реки хмуриться начал, а там и вовсе рукой махнул. На Антошку.

Глупый человек.

Умный-то все обстоятельства учел бы… а этот… маменька крик подняла, дескать, Антошка бездельник. Сестры стенать начали, что с ним-то они точно замуж не выйдут, потому как из приданого у них — по курице, рушнику да братцу никчемушному.

Бабы, что с них взять.

От горя Антошка и отправился в корчму, где давно уж облюбовал себе уголок, вроде как работать, ибо был грамотен, благо, батюшка еще в те далекие годы Антошкиной юности оказался в достаточно мере черствым и стойким, а потому грамоту вколотил ремнем, через задницу. Все надеялся, что Антошка в люди выбьется.

Он бы и рад…

Сидит вот в уголочке с бумагою да пером, да чернильницею старой, в которой чернила давно бы сменить, но для того грошиков пару надобно. Где ж их взять-то? Сидит и ждет, не случится ли кому нужды жалобу составить.

Или там челобитную.

Донос еще можно. Доносы составлять Антошка страсть до чего любил. И получались они у него хорошие, душевности немалой. Но нынешний день, начавшийся печально, столь же печально и продолжился. Сперва дядька Тимофей, на Антошку глянувши, головою покачал пренеодобрительнейше, после и вовсе велел Аленке, что при корчме подвизалась подавальщицею, квасу за так не давать.

Пришлось пить воду.

И ждать.

Долго ждать… от тоски и скуки даже о жизни размышлялось с трудом, через силу, почитай, а ведь мысли у Антошки рождались не абы какие, — премудрые. Может, он как-нибудь и книгу напишет.

О сложных жизненных обстоятельствах.

Или преодолении трудностей. Такую, чтоб иных людей от ошибок предостеречь, уберечь и научить уму-разуму.

— А сама-то на меня только и зыркает! — донесся до Антошки тоненький голосок. В другой раз он, может, и не обратил бы внимания, ныне же шею вытянул, пытаясь разглядеть, кто ж там такой громкий. — И глаза-то зеленющие! А волосы синие!

— Врешь!

Правда, выразился Михаль, старший над рыбацкою артелью, куда более эмоционально.

— Божьей благодатью клянусь! — заверили его так, что вся корчма услыхала. Антошка приподнялся. Не то что ему было любопытственно, но следить за мухами, что ползали по столу и стеклу, он уже притомился. Да и собрались возле рассказчика людишки.

Аленка им и квасу поднесла.

И лепешек.

И сыру. И иной снеди. У Антошки же в животе заурчало прегромко, напоминая, что матушка-то ему с собой собрала узелок, да только что там было? Хлеба горбушка, луковка малая да сальца прозрачный ломтик? Разве ж то взрослому мужику поесть? Так, на один зубок.

…а квасу дядька нести не велел. Но небось, если Антошка ко всем подсядет, то перечить не станут.

— А в ухе у нее камушек поблескивает. Три!

— Чего не четыре? — Михаль заржал громко так, невоспитанно.

Про воспитание Антошка книгу одну прочитал, не без батюшкиной розги, ибо была та скучна и непонятна, но разве ж можно было батюшке перечить.

Зато с той поры чувствовал себя на диво воспитанным.

— Может, еще в силу не вошла? — предположил человек, в котором Антошка не без труда опознал Килишку. Не без труда, ибо на памяти своей вовсе его тверезым не видал.

А поди ж ты…

И тверез. И пьет квасок, а не медовуху или вино зеленое, кислючее, которого Антошка только одного разу и пробовавши был, и то закончился тот раз препечально. Помнится, матушка его подпругою батюшкиною по двору гоняла да кричала матерно, что вовсе его, иродище этакое, прибьет.

А рука у матушки тяжела была.

Даром, кузнецова дочка.

Эх…

Килишка огладил усы, ровные и будто расчесаные. Волосы вот стрижены, чисты. Рубаха белая с вышивкою на груди, небось, такие люди по праздничным дням одевают, а не в корчму.

Пояс богатый.

Сапоги юфтевые, да с отворотами.

От дива такого Антошка рот и приоткрыл, чем нагло воспользовалась особо жирная муха. Ну, ее-то Антошка, пожалуй, выплюнул, но в намерении своем укрепился. А потому сложил листочки, чернильницу убрал да и пересел за стол, благо, люди сами подвинулись. Кто-то от доброты душевное подвинул кружку с кваском. Рука же сама лепешку цапнула. Вчерашние, небось… те, что снизу, точно вчерашние, наново пережаренные.

— А чего он? — громким шепотом поинтересовался Антошка у Стасика, хлопчика тихого, застенчивого даже, даром, что в батьку статью пошедшего. Этакому, способному быка одним ударом приголубить, и застенчивость простят.

— Про ведьму баит, — прогудел Стасик. — Всамделишную.

— Да ну?!

Про ведьму рассказывал жрец Осляпий еще в школе, правда, с тех рассказов Антошка только и запомнил, что ведьмы — бабы зловредные, пакостливые и притом весьма до молодецкого тела охочие. Тогда-то, по малости лет, он не больно-то понимал, об чем речь идет.

А теперь вдруг понял.

— Ага, — Стасик поглядел на Антошку с жалостью, потому как и батька, полагал его человеком бедовым в силу странное никчемушности. — Третьего дня туточки гуляла, по ярмороке. И Гришанька ей помог, а она ему монетку зачарованную дала.

— Он с того свататься пошел, к Переславе, — поддержал Стасика Никанор. Он-то был мужиком лядащим, а оттого злым безмерно, во всяком случае, на язык.

— Ага, — Стаски кивнул важно, будто бы сам тому свидетелем был. — Их бабка на всю улицу лаялася… до захода на пороге держали.

Уважение, стало быть, оказывали.

Антошка подавил завистливый вздох. В тот единственный раз, когда он решился-таки посвататься, к слову, к той же Переславе, которая была всем хороша, особенно приданным и задницей, ему ворота отворили сразу. И сразу же вручили горшок кислого молока.

Мало того, что кислого, так еще и порченного, даже на блины не годного.

В общем, один убыток с того сватовства вышел.

Да…

— А после-то и сговорились. Вот…

— Говорят, что три сундука за нею дадут, еще коров двух, одну стельную, и кур с дюжину, и…

— Чего б не дать, когда ведьмино счастье схватил? — Никанор, квасу хлебанувши, скривился. — Повезло дураку.

— С чего дураку? Гришанька — парень хороший.

— Все одно свезло…

— А… с ним чего? — шепотом поинтересовался Антошка, еще не зная, зачем ему оно знать надобно, но чувствуя, что весьма скоро собственная его жизнь переменится.

— Так он ведьму к дому ее вез, — Стасик подивнул сковородку с жареным салом, поверх которого растянулись, расползлись колечки лука. — А она ему велела, чтоб пить бросил.

— Вот так и велела? — Антошка отпираться не стал, вытащил из-за сапога вилочку, которой и подцепил кусок побольше, плюхнул на лепешку — как есть черствая — и поспешил сунуть в рот.

— А то! Хотела его при себе оставить, — Стасик покосился на батьку, но тот был увлечен спором, и наклонился к самому Антохиному уху. — Ведьма ж без мужика никак не может! Вот и решила… а он взмолился, стало быть, что у него семья, жена и дочки.

Только прежде-то Килишка про семью не больно-то думал. Но это так, мыслишка мелькнула и сгинула, как не бывало.

— Видать, сильно страшна ведьма была, если так, — Стасик поскреб могучую грудь. — Или он, того… не по тому делу… спужался, что не сдюжит, вот и… зарок дал. Не пить. Третий день тверезый.

Это и вправду было достижением немалым, особенно для человека, который перед тем вовсе тверезости избегал.

— А она молодая? — поинтересовался Антошка, в голове которого начала рождаться мысль. И, как водится, процесс рождения был весьма непрост.

— Ведьма? Так кто ж их разберет, — Стасик опять грудь поскреб. — Я бы вот сходил…

— Я тебе схожу! — взревел Михаль, который, пусть и спорить любил, но сына все ж таки знал распрекрасно. — Я тебе так схожу, что седмицу с лавки встать не сумеешь!

— Тять, я ж так!

Михалев кулак ударился о стол, но тот, сколоченный из честного дуба, лишь загудел тревожно. И посуда зазвякала.

— Тять! — Стасик сполз с лавки и понурился. — Я ж… поглядеть только!

— Вот-вот, сходи, — ласково ответствовал Килишка, квасок прихлебывая. — Ты на нее поглядишь, она на тебя. Парубок статный, крепкий, самое оно, чтоб для ведьмы-то… заморочит тебе голову, задурит, оставит у себя служить…

И захихикал премерзенько.

— Ну тять! Я ж не дурак… я сдалеча…

Стасикова голова от отцовской затрещины не загудела.

— Оженю! — грозно постановил Михаль. — Вот на жену свою глядеть и будешь, аж заглядишься…

Стасик побледнел, то ли от затрещины, то ли обрисованной батюшкою перспективы.

А мысль в Антошкиной голове окончательно оформилась. И была эта мысль кругом хороша. Даже замечательна. Она-то и заставила спешить.

Правда, сальца Антошка со сковороды уволок.

И лучка на лепешку кинул.

И краем самым ее в жирок помакал, для пущего смаку. А уж после-то, пальцы облизавши, забрал свои листочки. И чернильницу тоже, пущай и грошовая, но грошик к грошику… ничего, вот возвернется он в корчму эту не каким-нибудь там Антошкою, а…

Кем он так и не придумал, скоренько до дому добег.

— А, явился, — Акулина, старшая сестрица, развешивала белье, и притом, в жгут его скручивая, глядела на Антошку превыразительно. — Опять в корчме зад просиживал?

— Не твоего ума дело, — сказала Антошка, правда, без особое уверенности, ибо и нравом, и статью Акулина в матушку пошла.

— Кто забор поправить обещался!

— Поправлю!

Антошка скоренько в хату нырнул и огляделся. Не сказать, чтоб вовсе бедненько было. Все ж таки батюшка хозяйство имел, да и матушка после батюшкиной смерти не запустила. Но вот…

Стены конопатить надобно.

И крышу перекрывать.

И колодец чистить. Антошка собирался, конечно, но не сразу. Сперва-то дело изучить требовалось, понять, как оно половчее сделать, чтоб по уму и на века. А бабы дурные того не понимают, торопят, мол, вода совсем уж дрянною стала, пахнет.

Оно-то пахнет, ну так можно же ж к иному колодцу прогуляться, от которого все берут! И недалече он. Ежели поспешать, то скоренько выйдет обернуться.

— Куда это ты лезешь? — нахмурившись, поинтересовалась Зоська, что на столе чистое белье катала.

— Где моя рубаха? — Антошка заглянул в один сундук, в другой, в третий.

— Какая?

— Которая красивая, красная, — Антошка подумал, что надо бы для этакого случаю и новую справить, но маменька деньгу не даст.

Есть у нее, но не даст.

На приданое откладывает.

— А тебе на кой? — Зоська отодвинула в стороночку доску и руки в бока уперла, старшой подражая.

— Вот-вот, — в дом вошла Акулина и в дверях стала.

Подумалось, что они-то точно не одобрят замысел Антошкин, ввиду бабьего скудоумия и неспособности мыслить широко, на перспективу.

Про перспективу он в одной книженции прочитал, и ему крепко в душу слово сие запало. И все ж таки… сам он точно рубашку не отыщет. А еще портки нужны, те, которые папенькины из зеленого сукна да с вышивкой, маменькиною рукою ставленной.

Пояс.

Жупан.

Шапка.

Не идти ж к ведьме в услужение оборванцем?

— Куда-куда? — поинтересовалась Акулина таким пресладеньким голосочком, что Антошка себя мысленно проклял. А ведь надо было обождать вечера, когда б Акулина с матушкою во вдовий дом пошли, сегодня аккурат собирались к Крумчихе на посиделки. Вона, маменька и тесто зачинила, на блины.

Зоська б за ними увязалась, тут и думать нечего.

А он бы сказался больным и… с другое стороны, ночью в лес соваться страшно.

— К ведьме, — решился Антошка и грудь выпятил, для пущей важности. — Пойду служить ей верой и правдой. А она меня за службу наградит.

Небось, если Гришаньке за малость такую золотой зачарованный дала, то Антошка и целый кошель принесет. То-то будет им радости. И Акулинке приданое справит, и меньшой, а матушке платок купит, расписной, из тех, что купцы из Китежа везут.

— К ведьме, — повторила Акулина тоном, ничего-то хорошего не предвещающим. — Зоенька, девонька, дай-ка мне рубель[4]…

Та-то ей и подала.

— Ты чегой? — в душе шевельнулось нехорошее предчувствие.

— И чем ты служить-то собираешься, убогонький? — Акулина хлопнула доскою по ладони.

— Верой и правдой! — пискнул Антошка, к окну отступая.

Что-то подсказывало, что о рубахе пора забыть.

И о портах.

И о поясе батюшкином наборном, который маменька на самом дне сундука хранила для особого случая, то ли свадьбы Антошкиной, то ли еще какого.

— Верой, стало быть… — Акулина наступала медленно. — Забор не правленый, того и гляди обвалится. Крыша в курятнике посыпалась, венцы подгнивать стали, а он к ведьме собрался!

— Да я скоренько!

Вот нормальные в избе венцы, еще сотню лет простоят, а то и две. Антошка же… он же ж новую избу поставит, а то и терем…

— Крышу третий год кроешь… — Антонина глядела прямо в глаза. — И все никак…

Она вдруг опустила руку и, глянувши на Антошку по-новому, сказала вдруг:

— А и вправду, шел бы ты к ведьме…

— К ведьме? — жалобно повторил Антошка.

— К ведьме, к ведьме… авось и сгодишься на что, хотя сомневаюся. Но тут от тебя точно пользы, что с козла молока…

И зря это она!

Имелась от Антошки польза и немалая! Он, между прочим, о жизни думал, о том, как бы всех счастливыми сделать, особенно матушку, что к старости стала ворчлива не в меру.

— А… рубашку дашь? — он с подозрением покосился на сестрицу, что стояла в дверях с видом презадумчивым.

— Обойдешься. Ведьма тебе новую справит.

— Две, — хихикнула Зоська.

А то и верно! Ведьма, небось, не такая, как эти безголовые, которым лишь бы смеяться над замыслами Антошкиными, от которых, может, судьба всего Канопеня зависит. Ведьмы-то сами по себе бабы злющие, а когда без мужика, так и вовсе невозможными делаются.

Антошка же…

Он, может, собою жертвует во общественное благо!

Именно!

— Вот-вот… — Акулина махнула доскою на дверь. — Иди, болезный…

Антошка покосился на дверь. И на сестрицу. И на доску в ее руках.

— Иди-иди… к ужину все одно возвершешься.

Упрашивать себя Антошка не стал. Что они понимают, бабы… он всем покажет! Докажет! И ведьма, она же ж не дура, оценит свое счастье. А они еще локти кусать станут.

Особенно Переслава.

Тоже мне, кислого молока… испорченного… ага, небось, у нормальной хозяйки молоко не портится, даже кислое.

— Думаешь, пойдет? — донесся в сени Зоськин голосок.

— Может, и пойдет. Дури, небось, хватит… ты не гладь поверху, а прижимай, чтоб оно раскатывалось нормально. От так, с силою.

— А если она его и вправду… к себе возьмет?

— Тошку? — Акулина преобидно фыркнула. — Она ж ведьма, а не дура. На кой ей этакое счастие надобно?

Стало обидно.

И обида погнала Антошку от дома. Он и сам не заметил, как на дороге оказался. А оказавшись, вдруг подумал, что, может, поспешил?

Дорога гляделась длинною, пыльною… и жарко было.

И в животе опять заурчало, намекая, что если подольститься к дядьке Тимофею, то он работенку сыщет несложную. А после и пожалеет, и накормит.

И Аленка у него давно заневестилася, пускай всего-навсего племянница, зато работящая, зуховитая и, главное, на него, на Антошку с интересом поглядывает. Собственные-то дочки Тимофеевы разъехались далече, старшая в Канопене сидит, замуж за купца выскочила, младшая и вовсе где-то то ли при границе, то ли за нею. Так что корчму свою дядька Аленке отпишет.

Не раз сам о том говаривал.

…правда, у Аленки этой сынок имелся, и родила она его, безмужнею будучи, потому-то и не спешат к ней свататься, даже за корчму.

Антошка же…

…дите-то, чай, много не ест. И подрастет, помощником станет. Антошка его сам читать научит, мудростью поделится…

С этакими мыслями он до леса и дошел. Повернул бы, почти даже решился, небось, Аленка-то обрадуется, кислым молоком потчевать не станет. Матушка, может, не совсем обрадуется, потому как дите чужое и вообще… но он, Антошка, уже взрослый.

И к дядьке переселится.

А то корчму бабе оставлять, конечно, можно, но неразумно. Вот и будет перенимать всякую корчменную премудрость.

Лес пахнул сыростью, зазвенел комарьем, что слетелось тотчас, человечьей крови жаждая. И Антошка, притомившись, присел.

Вернется.

Ведьма… это ж ведьма. Кто знает, чего ей в голову взбредет? А ну как вправду Антошка не глянется? Особливо теперь, мокрый, вспаренный и без рубахи шелковой.

За рубаху особенно обидно стало.

А с другой стороны, может, оно и к лучшему? Вот вернется Антошка домой, пыль оботрет, взденет рубаху свою, кудри частым гребешком расчешет… еще можно Акулинку попросить, чтоб она помогла. Небось, для этакого дела не откажет, она с Аленкою давно приятельствует, хотя ж матушка этого приятельствования категорически не одобряет.

А вот Антошка мешаться не станет.

Если, конечно, Акулинка поможет ему с волосьями, разберет на прядочки, сахарною водицей смочит и после на тряпицы закрутит. А там всего-то погодить, чтоб высохли, и локоны будут правильные, ровные да пригожие.

Он вздохнул и с тоскою поглядел на дорогу. Путь обратно представлялся далеким, а вперед — страшным, ибо лес темнел, шумел и глядел на Антошку недобро.

В животе опять заурчало.

И Антошка шмыгнул носом.

Или все-таки к ведьме? Если поглядеть, то после можно будет Стасику рассказать…

Кусты вдруг зашевелились, заходили, и, прежде чем Антошка перепугался в конец, на опушку выбрался зверь невиданный. Сразу понятно, что ведьмин: сам черный, что в угле вымазанный, шерсть дыбом торчит, глазищи огнем горят.

Сердце сразу и рухнуло в пятки.

Зверь же уставился на Антошку глазищами своими и сказал:

— Мяу!

— Мамочки, — прошептал Антошка, которому давешний план пойти в услужение больше не казался сколь бы то ни было прекрасным. Напротив, потянуло домой, пусть к Акулине, с которою можно будет про Аленку поговорить, пускай она сперва спросит, чем Антошке прилюдно со сватовством позориться, и к самой Аленке, толстозадой и справной, и к корчме, к столу им, Антошкою, доблеска вытертому.

Только…

Он поднялся, не спуская со зверя настороженного взгляду. А тот…

— Умр, — сказал веско и, развернувшись, пошел по дороге. Антошка с тоскою оглянулся.

— Не держи зла, маменька, — сказал он, отвесивши поясной поклон дороге. — И вы, сестрицы, не забывайте сваво братика…

Из глаз сами собой потекли слезы, но спорить с дивным зверем Антошка не посмел.

Оставалось лишь надеяться, что собою ведьма будет не зело страшна.

И не зла.

И…

Глава 21

Где повествуется о женской красоте и сложностях в выборе правильного супруга

Все люди рождаются свободными и равными в правах, но некоторые потом женятся.

Жизненное наблюдение, сделанное почтеннейшим Густавом Аурели, владельцем траттории «Хвост карася».

Стася сама не поняла, как так получилось. Вот они с боярыней Анной Иогановной беседуют, точнее беседует боярыня, а Стася слушает, и вот уже Стася стоит на скамеечке, а вокруг нее хороводы водят, одно за другим платье примеряя.

— Чудесно, просто чудесно! — боярыня в ладошки хлопает.

Девки сенные — кажется, они именно так назывались, но до конца Стася уверена не была — кивают, причем на лицах одинаково восторженное выражение, а сама Стася чувствует себя полною дурой.

Точнее, худой.

Слишком худой для этих нарядов. Ладно, рубашка, которая в пол, она сама по себе свободного крою, так что лишь веревочку на горловине подтянули, и села если не хорошо, то терпимо.

— И вот то платье, которое с листочками, — махнула рукой боярыня. — Я его когда-то шила, но по молодости маловато вышло…

С платьями, в отличие от рубахи, не ладилось. Все же и в годы более молодые боярыня отличалась приятной округлостью фигуры и немалым богатством, а вот Стася…

…из платьев она почти вываливалась.

И вторую рубаху девицы прямо на ней подшивали, и делали это столь споро, что не оставалось сомнений: о швейных машинках здесь знать не знают, ведать не ведают.

На Стасю натянули очередное платье, узкое сверху, но расходящееся от пояса этаким колоколом. И ладно бы просто колоколом, но ведь и рукава-то до самой земли свисали.

Вот теперь и она добра девица.

Красна, то есть. Или все сразу, и добра, и красна.

Стася пошевелилась, пытаясь понять, как люди вообще с этакими рукавами живут. И ладно, что в них прорези имеются, чтоб руки высовывать, но ведь хвосты-то, считай, пол метут. Или почти метут.

— А пожалуй, что неплохо… — задумчиво произнесла боярыня и соизволила подняться с лавки. Она сама подошла к Стасе и ущипнула за талию. — Конечно, лишь на первое время… в Китеже все больше на западную манеру ныне носят, но Тадеуш такой ретроград… с другой стороны, вы без мужа…

Стася кивнула, подтверждая, что таким полезным в хозяйстве созданием, как муж, еще не обзавелась.

— Ничего, найдете… я отправлю с вами Матренку…

…девица, похоже, именно упомянутая Матренка, бухнулась на колени, глядя на Стасю с суеверным ужасом.

— …она и шить горазда, и вышивать умеет. Тканей… пока пособлю, а то… вы не поймите превратно, но ваш наряд… безусловно, хорош… удивителен… однако… в наших краях люди не поймут. Люди здесь еще большие ретрограды, чем Тадеуш.

Она махнула рученькой, и засияли, засверкали драгоценные камни, украшавшие платье боярыни. Камни были на широких браслетах, и на массивном ожерелье, они переливались на головном уборе, который больше всего напоминал корону, надетую поверх паутинки-ткани.

Стася пыталась вспомнить, как же он называется, но…

— А потому, надеюсь, не обижу вас…

— Нисколько, — выдавила Стася, желая лишь одного — слезть с этой лавки.

— Вот и чудесно, — улыбка у боярыни была такой… искренней, что Стася даже почти поверила, будто та помогает исключительно по доброте душевной. Потом, правда, посмотрела в глаза и успокоилась: все нормально, никакой доброты. Просто этой женщине, которой Стася категорически не понравилась, что-то от нее нужно.

Настолько нужно, что она и платьем поделиться готова.

И вообще…

Белые пальчики боярыни прибрали ткань по бокам, натянули так, что показалось, еще немного и треснет этот несчастный сарафан.

— Исподницу[5] другую надобно, — сказала она задумчиво. — Запястья несите! Да с жемчугами!

Боярыне тотчас подали шкатулку, из которой на свет появилась пара широких браслетов. Анна Иогановна ловко перехватила ими рукава рубахи.

— Великоваты будут, — Анна Иогановная поморщилась, а Стася вздохнула. Что поделаешь, если руки у нее куда тоньше боярских. — Но ничего, пока сойдет, а после уж свои справите… летник пущай этот останется…

Она отошла, кивнув то ли Стасе, то ли девицам.

— Оно, конечно, надо бы и узорочье подобрать…

— Не надо, — Стася хотела было сойти с лавки, но боярыня замахала руками.

— Погоди… Горынька, тащи пояс! Тот, который наборный, с кольцами. А вот с волосами что делать-то? Срам-то какой… простите, госпожа ведьма, это я так… в ваших-то обычаях, оно, может, и не срам вовсе, а у нас, когда у бабы… женщины волос короткий, так оно только после болезни. Или какого… дела нехорошего.

Покосившись на служанок, что застыли, рты приоткрыв, боярыня доверительно произнесла:

— Разлучницам, случалось, косы стригли.

— И в перьях валяли, — пискнул кто-то, но смолк под строгим взглядом Анны Иогановны.

— А если… да, пожалуй… Глашка, тащи венчик, тот, который малый с жемчужной поднизью[6], покрывало кисейное и ожерелье[7] не забудь.

Стася закрыла глаза.

…интересно, если она попросит что-нибудь попроще, к примеру, вроде того платья, которое местные девицы носят? Это обидит хозяйку? Или, может, будет вновь же неприлично? Или…

Ее крутили.

Обертывали. Что-то поправляли в волосах, засовывая жесткие шпильки. Ругались. Советовались шепотом, а когда все ж таки оставили в покое, то Анна Иогановна произнесла с плохо скрытым раздражением:

— До чего ладно вышло-то!

И Стасе поднесли зеркало. Против ожиданий, зеркало было вполне обыкновенным, разве что утопленным в тяжелую раму, и сенные девки — Стася решила называть их именно так — держали это самое зеркало с немалым трудом.

— Ладно ведь? — поинтересовалась боярыня. — Конечно, лицо бы выбелить…

— Не надо! — Стася коснулась ладонями щек. Во-первых, она никогда-то краситься не любила, во-вторых, что-то там крутилось в памяти о сомнительном составе древней косметики.

— Не надо, — Анна Иогановна согласилась охотно. — И без того… вышло.

Вышло.

Вот что-то да вышло… странное донельзя. Как-то Стасе довелось видеть куколку в древнерусском наряде, то ли на выставке, то ли в сети попала, главное, что она распрекрасно запомнила, как та куколка выглядела.

Аккурат как Стася.

Платье из темно-зеленого бархата переливается, блестят крохотные пуговички, ряд которых начинается от самого горла и к подолу идет. Правда, начала не видать, потому как шею сковает жесткий золотой воротник, что продолжается этаким кругом на плечах. Свисают от локтя длинные рукава, из которых выглядывают другие — рубахи. А те уж золотыми браслетами прихвачены.

Подумалось, что если такие в ломбард отнести, то Стася до конца своих дней жить будет спокойно и безбедно. Вместе со всеми котиками.

Волосы ее зачесали гладко, убрав под полупрозрачный платок, а поверх платка завязали ленту, на которую уже закрепили нечто, то ли корону, то ли нашлепку на лоб. Главное, что вниз с этого… венчика спускались ниточки с нанизанными на них жемчужинками.

В общем, кукле бы понравилось.

— И сапожки извольте, — поклонилась девушка, поставив перед Стасей те самые сапожки. — Юфтевые, с каблучками.

Не было печали. Но… стоило признать, что вкупе с кроссовками платье смотрелось явно недостаточно аутентичным.

Поэтому Стася сдалась и… позволила.

— Вот и чудесно.

— Я… верну, — пообещала она, когда зеркало, к преогромному Стаси облегчению, все ж убрали.

— Что вы, что вы… — замахала руками Анна Иогановна. — Подите прочь!

Это уже было сказано девицам, которые не заставили себя упрашивать.

— Эй, кликните там Маланью. Это ключница наша.

— Ключница, — повторила Стася, тихонько себя за руку ущипнув. А вдруг все-таки снится? Щипок был болезненным, а наряд тяжелым. Ткань, густо расшитая нитью, то ли серебряною, то ли золотою, то ли еще какою, почти не сгибалась, складки юбки норовили меж ног забиться, а воротник как-то сразу стал шею натирать.

— Она Тадеушу еще от матушки осталась. Крайне скверного нрава женщина, но… вы же понимаете, мужчины — существа упертые. Вот и мой решил, что ключницею только Маланье быть. А что мы не ладим… — боярыня тяжко вздохнула. — Присядьте. Сейчас столы накроют, то и спустимся. Может, квасу? Или медку? Или вот сбитня? Взвару?

Стася покачала головой.

— Воды, если можно.

— Отчего ж нет, — улыбка боярыни была светла, как день весенний. — Ключевой…

Главное, чтоб не ключницею деланная. Но Стася прикусила губу, чтоб не ляпнуть чего-нибудь этакого. А еще отметила, что собственное платье боярыни далеко не столь… аутентично.

Рубаха имелась с рукавами, щедро украшенными вышивкой. И запястья наличествовали, правда, тоненькие, этакими колечками. Верхний же наряд был исполнен из ткани на вид тонкой, переливчатой, да и шит проще, правда, чудились за этой простотой деньги немалые. Волосы боярыни прикрывала круглая шапочка с плоским верхом, от которой по обе стороны спускались золотые кольца. Лоб пересекала узенькая нитка жемчуга, а вот коса пряталась за престранным сооружением из чеканных пластинок, которые шевелились, отчего казалось, что к затылку Анны Иогановны приклеилась золотая змея.

— Это накосник, — боярыня погладила свою змею. — Давно уж не в моде, да и я-то отстала… немудрено в нашем-то захолустье. Да и Тадеушу не нравится, когда… полагает, что те наряды больно уж… неприличные, хотя, поговаривают, что и сама государыня не чурается. Я ему так и говорю, что, мол, коль государыне можно, отчего мне нельзя? А он упрется и все тут.

— Бывает, — согласилась Стася, надеясь, что в голосе ее довольно сочувствия.

Прислуга-то сгинуть сгинула, а воду принесли, будто далече и не уходили. С водой появилась мрачного вида женщина в платье черном, то ли вдовьем, то ли само по себе. Была она стара и хмура, на боярыню глядела недобро, а вот Стася удостоилась долгого пристального взгляда.

— Собери честь по чести, — велела Анна Иогановна, рученькой махнув. — И гляди у меня…

Маланье боярыня погрозилась, только та лишь фыркнула.

— А если выйдет умаление чести родовой по-за скаредности твоей, так и учти, сама за космы оттаскаю!

Это было…

Дико.

Пожалуй, еще более дико, чем платье это или вот… а в городе Стася не видела никого-то в этаких нарядах. Или… боярыням на рынках бывать не положено, а прочие предпочитают платья попроще?

— Порой невозможно жить… так стало быть, вы не мужем? — осведомилась Анна Иогановна, лично наполняя водой высокие кубки.

Золотые?

Позолоченные?

Стася свой приняла. Судя по весу, как есть золотые. Двумя руками не удержишь.

— Нет.

— Отчего же?

— Не случилось, — Стася смотрела на женщину, которая явно маялась сомнениями. Они читались на высоком лбу боярыни, щедро покрытом слоем пудры.

— Печально… — та покачала головой. — Но не переживайте, ведьме недолго свободной гулять.

— Это почему же?

Стася напряглась. Нет, было время, когда она мечтала о семье и замужестве, но… давно и в другом мире. А тут? Запрут в этой, прости Боже, светелке наедине с девками сенными и оставят из равлечений жемчуга скатные и что там еще по сказочным законам положено.

— Так… маги как прознают, со всего краю съедутся, — боярыня подхватила горсть орешков из узорчатого блюда. — Только и останется, что выбрать, какого краше… тот, который с вами приехал, конечно, собою хорош, но не спешите.

Что-то подобные жизненные перспективы совершенно не радовали.

— Вам бы в Ковен отписаться, попросить помощи, там уж и пришлют кого, кто выбрать поможет.

— Сама справлюсь.

— Самой ошибиться недолго, — орешки боярыня ела по одному. — Помнится, когда меня матушка на ассамблею вывела первым разом, а Тадеуш ко мне подошел, представленный был, я на него и не глянула. Еще подумала, что собою уж больно неказист.

Она мечтательно прикрыла очи.

— Ко мне сам князь Ущерский внимание проявлял высочайшее, но матушка, слава всем Богам, образумила бестолковую. Князь-то что? Он одной внимание, другой… сказывают, иные от его внимания девичество тратят, а то и в подоле приносят, — это было сказано громким шепотом. Стася кивнула. Большего от нее и не требовалось. — А сам-то он уже обещанный. И права оказалась. К осени аккурат свадьбу сыграли с Алевтиною Блоховой. Вот… за нею три деревеньки в приданое давали, и еще лужок, и заводик свечной.

Стася послушно кивала.

И язык прикусила, подавив желание спросить, деревеньки с людьми пошли или так?

— Конечно, и другие сватались. Был один красавец, Охтынский, как сейчас помню… уговаривал бежать с ним, тайно венчаться, чтоб после в ноги маменьке пасть да прощения испросить.

Взгляд Анны Иогановны затуманился.

Но она тотчас справилась с собой.

— Маменька про него сразу сказала, что никчемушный человек. Гуляка, повеса, пить горазд, а за душой ни гроша. Как такому жену держать?

— Понятия не имею, — Стася поерзала.

— Вот! Маменька мне много помогала. А то ведь люди какие? Каждый норовит представить себя лучше, чем он на самом деле есть. И поди-ка, догадайся, кто там хорош, а кто так… она-то и присоветовала на Тадеуша поглядеть, потому как крепко он меня любил.

Анна Иогановна всхлипнула жалостливо, только Стася почему-то ей не поверила. И барона вдруг стало жаль.

— Я-то сперва заупрямилась, думала, на кой он мне такой надобен? Но одного разу матушка за розги взялась и живо выбила из меня дурь всякую. И что? Права оказалась! Я за мужем, что за стеною каменной.

Это когда ни вдохнуть, ни выдохнуть? А прогулки по расписанию?

— Правда… боги осерчали за что-то… дочку единственную родила, да и та… недолго ей осталось.

— Думаете?

Лилечка, конечно, выглядела слабою, но на умирающую совершенно не походила.

— А он вбил себе в голову, будто это моя вина!

— Сочувствую.

Анна Иогановна взяла Стасю за руку.

— Помогите! — взмолилась она.

— Чем?

— Чем-нибудь. Пусть он опять меня полюбит. Вы ж ведьма… и можете! Я знаю, что можете! Я обращалась… — поняв, что сболтнула лишнего, Анна Иогановна губу прикусила и поспешно исправилась. — Обращалась, когда Лилечка заболела. Девочка моя…

Из широкого рукава появился платочек, который боярыня прижала к глазу, но аккуратно, стараясь не нарушить тонкий слой пудры.

— Он совсем неуправляемый стал! Мы в Китеже жили… хорошо жили, получше некоторых. А он вдруг сюда сорвался. Это все матушка его, голову заморочила, даром, что покойная, а с того свету управляет, — теперь боярыня жаловалась вполне себе искренне. — И зачем, спрашивается, ехали? Ведьмы где? В Китеже. И маги в Китеже… и жизнь-то вся там! А тут что? Болото одно, в котором я задыхаюсь… отправьте его обратно! Скажите, что там Лилечка поправится… а я уж в долгу не останусь!

Стася осторожно высвободила руку.

— Я… не уверена.

Глаза боярыни мигом высохли, а платочек исчез.

— Вы попробуйте, — сказала она совершенно иным, спокойным тоном. — Вас он послушает…

И поднялась, хлопнула в ладоши.

— Ганька! — громкий и вовсе уже нежалостливый голосок окликнул неведомую Ганьку. — Что там с обедом?

— Так… велено звать, — донеслось из-за двери.

— Видите, до чего хорошо сложилось! — боярыня подошла к зеркалу и поправила изукрашенную жемчугами шапочку. Повернулась одним боком. Другим. — Вот за обедом ему и скажете…

В новом наряде своем ведьма выглядела совершенно не по-ведьмински. Ежи моргнул. И смутился. И кажется, покраснел, потому как собственное его платье претерпело ущерб немалый, и пусть кафтан вычистили, сколь это было возможно, но краше он не стал.

— Хороша, — шепнул Анатоль, не сводя с ведьмы взгляда. — А я тебе говорил!

Уточнять, что именно он говорил, Анатоль не стал, но приложился к ручке боярыни, которая скромно потупилась и зарделась даже.

— Счастлив быть представлен! — Дурбин ножкой шаркнул и поклонился на англицкий манер. И тоже к ручке потянулся, правда, не боярыни, вот только ведьма, смеривши Дурбина взглядом, благоразумно ручки за спину убрала. И сказала:

— Я тоже. Счастлива.

Барон тихонько засмеялся. Он, переодевшись в темно-синий зипун, выглядывавший из-под роскошного, отделанного золотом и соболями, кафтана, выглядел совершенно счастливым. И Ежи догадывался о причинах того счастья.

А вот Лилечку не привели.

Рассаживались по чинам, и Ежи с неудовольствием отметил, что треклятый Дурбин нагло устроился по левую руку ведьмы. Место справа заняла Анна Иогановна, которая и хлопнула в ладоши, велевши подавать.

— А вы откудова будете? — Дурбин явно намеревался пользоваться случаем, и до ручки-таки дотянулся, поцеловал, глянул со значением, отчего у Ежи появилось стойкое желание разбить этому хлыщу нос.

Желание он сдержал, хотя и не без труда.

— Издалека, — ручку ведьма отобрала и вытерла о скатерть.

Тихонечко.

Правда, незамеченным сие не осталось, вон как Дурбин помрачнел. Анатоль же усмехнулся только и Ежи подмигнул, мол, не теряйся.

Он и не собирался.

…а может, и ему парика прикупить? Чтоб как у Дурбина? Длинною волною и буклями, а сзади хвост с бархатной лентой. Если подумать, то парик — очень даже удобно. А что, свои мыть не надо, расчесывать тоже, можно вовсе наголо обриться, правда, отчего-то целитель не брился, но…

— И что же привело особу столь очаровательную в наши края…

Баронесса Анна Иогановна едва заметно нахмурилась, а Ежи под столом почесал ладонь.

— Обстоятельства.

— Чудесно! Я несказанно счастлив, что обстоятельства…

— На от, — Анатоль ткнул локтем в бок. — Пирожка скушай, с дичиной. Что? Вкусный…

— Вы лучше скажите, как Лилечка, — перебил излияния Дурбина барон. — Она спит.

— Девочка просто переутомилась, — отмахнулся Дурбин. — Откушайте ушицы, повар у Анны Иогановны знатный. Конечно, до тех, которые в Китеже, ему далеко. Вы бывали в Китеже?

— Нет.

Ведьма отвечала односложно и была мрачна, и мрачное это выражение вовсе не вязалось с ее нарядом. Она то и дело трогала то воротник, то запястья, то принималась поправлять рукава роскошного зеленого летника[8], то тянулась к низкам жемчуга.

— Чудесный город, просто чудесный… не хочу обижать господина барона, его имение тоже великолепно, да и Канопень немалый городишко, но до Китежа ему далеко! Я хотел бы показать его вам.

— Кого?

— Китеж.

— Спасибо, мне и здесь неплохо, — ведьма понюхала уху.

— Стерляжья, — поспешил заверить Дурбин. — Двойного вару.

Ведьма кивнула.

— И стало быть, вы живете в Канопене? — Дурбин никак не желал уняться. Столь любопытственно ему было, что это любопытство заставляло его ерзать и подпрыгивать.

— Рядом.

— И… с кем?

— Одна, — ведьма глянула исподлобья, и видят Боги, Ежи внял бы предупреждению.

— Одна?! Как одна?! — всплеснул руками Дурбин. — Это вовсе невозможно!

— Почему?

Уху она ела аккуратно, без спешки, и расстегаем закусывала, и на Дурбина не глядела, что не могло не радовать.

— Потому что не принято! Где это видано, чтобы слабая женщина и одна жила!

— Еще котики, — сочла нужным уточнить ведьма.

— Котики?

— Сорок штук.

Дурбин замолчал, явно не зная, о ком речь, но на всякий случай кивнул.

— То есть, если с котиками, то можно? — уточнила ведьма, крепко сжимая ложку.

— С котиками? Если с котиками… то… наверное, да…

Глава 22

В которой любовь грозится все одолеть

Женская логика создана для того, чтобы закалялась мужская психика.

…из дневника одного доктора-душеведа, счастливого отца восьмерых дочерей.

Больше всего Стасе хотелось взять и треснуть этого… чудака по круглому покатому лбу.

Сказка сказкой, но меру-то знать надо! Она еще с первым добрым молодцем, который сидел напротив и мрачно так поглядывал, будто Стася ему что-то обещала, не разобралась. А тут… это…

Это было явно мужского полу.

Хотя…

Стася покосилась, разглядывая напудренное лицо, и румяна, явно рисованные, и подведенные глаза. Может, оно только формально мужского? Нет, Стася ничего-то не имела против лиц нетрадиционной сексуальной ориентации, но что-то подсказывало ей, что все далеко не так просто.

Как-то вот… не вписывались подобные лица в стандартные сказочные реалии.

Но по лбу все равно треснуть хотелось. Чтобы отстал.

И вообще…

— К слову, — хозяин дома, без доспеха оказавшийся невысоким плотным мужчиной, что говорится, в самом расцвете сил, поднял тяжеленный кубок. Стася оценила. Она свой двумя руками с трудом удерживала, а у нее-то женский, поменьше.

Попроще.

— Я вас хотел спросить… об этих ваших… котиках. Лилечка очень просит, — он кубок поставил и пальцы сцепил. — И понимаю, что просьба моя… велика, но… возможно… вы могли бы подумать над тем, чтобы продать одно… одного.

— Котика? — уточнила Стася.

— Именно. Нет, нет, не спешите отказывать…

Отказывать Стася не собиралась.

— Я понимаю, что ведьмовские животные не могут стоить дешево…

…а этот, напудренный, замолчал, прислушивается, приглядывается и губами шевелит. Губы, к слову, тоже покрыты чем-то розовым.

С перламутровым отливом и, кажется, блестками.[9]

— …но я готов…

— К чему?

— Ко всему, — с некоторой обреченностью произнес барон. — Понимаете, Лилечка… она у меня одна. И других детей не будет.

Баронесса нахмурилась.

— А еще… нынешние обстоятельства… я давно уже не видел ее настолько… живой. И… если ей хочется котика, то я готов.

— А потом?

— То есть?

— Если ей котик надоест? — тихо спросила Стася. — Или укусит ее. Или поцарапает. Ее вот… обои. Диван. Это ведь животное. Что вы с ним сделаете?

— Ничего, — ответил за барона Ежи. — Даже если он весь этот дом в щепки издерет.

Барон кивнул.

— Ведьмовские звери и вправду редки, — Ежи не смотрел на Стасю, и от этого было немного обидно. Она, стало быть, маялась, спасала его из зачарованного леса, а теперь нехороша стала? — Считается, что они несут в себе толику ведьмовской силы. И, как понимаете, обернуться она способна по-всякому.

Стася не понимала ровным счетом ничего, но кивнула.

— Правда, чаще всего ведьмы воронов держат.

— Почему?

— Умные, — Ежи все-таки посмотрел и улыбнулся. И… и, наверное, в наряде этом она выглядит преглупо. — Да и силу способны держать. Правда, малость, но все же…

— Я готов поклясться родовым именем, — барон приложил руки к груди и поклонился, — что никто-то в доме этом не причинит вашему… котику вреда.

И вот как было отказать?

Стася кивнула.

— А… знаете, — подал голос Дурбин, нарушая слишком уж затянувшуюся паузу, — в Китеже ведьмы давно уже отошли от старых этих предрассудков. Безусловно, ворон — птица умная, но все же кормить ее сырыми яйцами, мышами… чтобы женщины изящные возились с подобным? Ради чего, спрашивается…

Стася покосилась на ложку. Желание приложить ее к напудренному лбу с каждым произнесенным словом лишь крепло.

Басюшка подперла подбородок кулаком и подавила тяжкий вздох, готовый вырваться из груди, отчего эта самая грудь пришла в волнение. И обстоятельство сие не осталось незамеченным: Тришка, сподвизавшийся у батюшки в помощниках, на грудь заглядевшись, взял да и уронил мешок.

На ногу.

Заругался тотчас матерно.

Второй вздох подавить не получилось, вышел он до того тягостным, что нянюшка, придремавшая было, тотчас встрепенулася и рот закрыла, муху проглотивши. Мух в светлице было изрядно, а ведь говорила Басюшка, что надобно бы атрефакт зарядить.

Да кто ж ее слушает?

— Чаечку? — с надеждою поинтересовалась нянюшка. — С пряничками? Прянички-то медовые, найсвежайшие. Али расстегайчиков? И орехов каленых?

— Неси, — Басюшка окончательно от окна отвернулась, ибо глядеть во двор наскучило. Да и на что там глядеть? На то, как Трифан подводу разгружает? А то Баська того не видела.

Нет, сам-то Трифан парень видный. Дворовые-то девки на него заглядываются, и, положа руку на сердце, есть на что поглядеть. Плечи широкие, руки крепкие, лицо гладкое. Волос, правда, рыжий, но девки — Басюшка сама слыхала — шептались, что оно-то и к лучшему.

Рыжие, они самые страстные.

И помнится, Акунька, к Басюшкиным сундукам поставленная, говорила, что, коль такой прижмет к стене, то прямо сердце из груди выскочит. И еще чего-то там уже не совсем про сердце, но тут Басюшка не очень поняла. А переспрашивать не стала, потому как не дело это купеческой дочери всякую ерунду у дворни спрашивать.

Нет, Трифан всем хорош был.

И батюшка даже заговаривать стал, что парень-то ладный, и грамотный, и в деле понимает, а стало быть не растратит наследство отцовское. Говорил да на Басюшку поглядывал этак, с намеком. Она-то сделала вид, будто бы понимать не понимает, к чему сии беседы, но…

…а если посватается?

Батюшка радый будет. А сама Басюшка?

В светлице стало людно. Самовар притащили уже растопленный, паром пыхающий, и скатерочку узорчатую, которой стол убрали, а на него уж понесли тарелки со всякою мелкою снедью. То соты медовые, то меда с ягодами взбитые, то с творогом мешаные.

Булки и булочки.

Расстегайчики.

Пряники. И сахарную голову на почетное место поставили.

Суетится нянюшка, командует, что девками, что мамками, которые мигом на чай сбежалися. А главное, явилась Никанора, папенькина сродственница давняя, в приживалках при доме обретающая. Ее Басюшка не больно-то жаловала, ибо была Никанора собой нехороша, да и норовом обладала на редкость поганым. Все-то норовила подглядеть, подслушать да батюшке донести.

В общем, ее не только Басюшка не любила.

Уж больно много воли взяла она после маменькиной смерти. Оно-то, конечно, хорошо, что батюшка вдругорядь жениться не стал, хотя мог бы, но крепко он свою Аксинюшку любил. А за домом глядеть надобно. Для того и привез Никанору.

Баська вздохнула и покосилась на женщину, которая в самом уголке устроилась.

Скромничает, стало быть.

А на Басюшку знай себе поглядывает пренеодобрительнейше, будто она, Басюшка, в чем виновата. Эх… стало совсем маетно.

Нянюшка налила чаю, щедрою рукою молока плеснула и два куска сахару бросила, выучила Басюшкиы привычки. А Никанора знай, пуще прежнего губы поджимает. Она-то с одним куском пьет и вприкуску.

Ну и пускай.

Ее дело…

Не хватало еще в батюшкином доме родное дочери недоедать.

— А Трифан-то про тебя спрашивал, — тоненьким голосочком начала мамка, но смолкла под Басюшкиным взглядом. Впрочем, ненадолго. — Хороший хлопец. Крепкий. И рода знатного… его к батюшке твому отправили ума понабраться, как оно водится…

Это Басюшка и сама знала.

Куркины — известные в Канопене люди, небось, и воском торгуют, и медом, и пергою. А ныне вовсе не чистый воск возить стали, но сами свечи катают, что куда как выгоднее. Еще, сказывали, будто бы овец прикупили, тех, что шерсть тонкую дают да легкую. И платили за них чистым золотом, а после мага нанимали, чтоб из Англии этих самых овец в целости да сохранности доставил. Мол, пойдут плодиться, тогда-то и прибыток немалый будет. А то с местечковых овец шерсть, конечно, взять недолго, да только грубая она, жесткая. Из такой, небось, хорошего полотна не выйдет.

Чаек был сладким.

Мысли… разбредались, что мухи по осени.

— К осени посватается, — решительно заявила нянюшка и тут же руками всплеснула. — Надобно будет сундуки перебирать!

— Так перебирали же ж, — возразила одна из мамок. — Вот на той седмице аккурат и перебирали!

— И еще раз надобно. А то ж, не приведите Боги, мыша чего попортит…

Что-то этакое мелькнула в глазах Никаноры, и Басюшка поставила себе самолично поглядеть, как будут перебирать ее приданое, которое еще матушка готовить начала. Мышей-то в доме нетушки, но люди порой куда как поганей бывают. И попросить у батюшки замки зачарованные, чтоб сундуков Баськиных никто, окромя ее самой, открыть не мог. Подумалось и…

— Ой, полетит наша-то горлица… — завела мамка, отщипывая от пряничка крошку. — Да из дома-то отчего…

Остальные подхватили, да с завываниями, от которых стало совсем муторно.

Нет, Тришка всем хорош, но…

…не цесаревич он. И не маг даже, как ни крути. И собой крепок, но… Баське вспомнилась картинка из книжки, аккурат про цесаревича распрекрасного, которого злая ведьма в осла превратила, а девица юная, чистая сердцем, своею любовью расколдовала, стало быть. И он за это на девице женился.

Порядочный ведь.

Все знают, что порядочные цесаревичи очень даже жениться обязаны на девах-спасительницах. Или наоборот.

Она поерзала.

Спросить папеньку, чтоб жениха среди магов поискал? Небось, Любятовы — род небедный, еще дед Басечкин в торговом деле преуспел немало, когда пеньку конопляную стал в Китеж возить, а оттудова — стекло сперва, после и вовсе стеклодува. И теперь-то у папеньки мастерские, что стеклодувенные, что кузнечные. И за Басечкою он не только пару сундуков полотна дать готов, но золота чистого.

Или…

Магов в Канопене было немного, сиречь ровно два и оба были страсть до чего симпатичны, но вот батюшка, стоило прошлым разом про магов заговорить, осерчал скоро.

Сказал, что шарлатаны оне.

И бездельники.

Что человек собственною силой добиться всего обязан, а не чудесным умением. Нет, магов сватать он не пойдет, особенно, когда Тришка под боком. Да и… не замуж хотелось, а любви, чтобы как в книге, с первого взгляда и на всю-то жизнь.

— Хватит, — оборвала Басюшка лепетание мамок, которые громкими шепотками спорили, пора уже кику красным бисером расшивать или погодить надобно, пока вправду посватается.

Оно-то погодить бы, конечно, но как бы не вышло, что шить придется спешно.

И бисера опять же запасы поглядеть надобно.

Глупые. У батюшки в мастерских бисеру столько, что не на одну кику достанет.

— Лучше расскажите, чего в городе делается, — велела Басюшка, пряником печаль заедая. А хорош, мягонький, печатный, так и тает во рту.

— Так, матушка, ничего-то не деется! — нянюшка глянула снизу вверх, отчего сразу стало понятно, что врет. Нет, батюшка вовсе не полагал, что девке хорошего рода надлежит только в светлице сиживать.

Басюшке и во двор ходить дозволялось, кабы там, конечно, было чего интересного, в этом-то дворе.

И за забор.

И к подружкам, само собою, но с нянюшкою да Никанорой, да холопами, которым велено было глядеть, как бы кто ущербу Басюшке не учинил ненароком. И на ярмарку ее брали-то, и по речке гулять.

Тришка вона обмолвился, что сам грести готовый целый день… но тут уж батюшка насмерть встанет. И правый будет. Какие катания до сватовства? А вдруг да после передумает, и что люди скажут? То-то и оно…

— Ведьма в городе объявилась, — веско произнесла Никанора, наливая чай в блюдце. Его она поставила на растопыренные пальцы, ко рту поднесла и подула.

— Ай, что ты такое говоришь! — нянюшка вновь на Баську покосилась.

— Правду, — Никанора чаек отхлебнула и бараночку в тарелку сунула, чтоб размякла, стало быть. — Уж седмицу как.

— Ведьма? — жить стало сразу интересней.

Басюшка отмахнулась от особо назойливой мухи, что так и норовила пряником поживиться.

— Ведьма, — Никанора склонила голову и заговорила тихо, страшным голосом: — Всамделишняя. Я слышала, как…

Ее-то рассказ был интересный, куда там прочим. И слушали Никанору с открытыми ртами, что мамки, что сама нянюшка, что Баська, у которой в голове вертелась престранная мысль.

Ведьма.

В их тихом городе… всамделишняя ведьма! И такая, которая волосья стрижет коротко, портки мужские носит, но и те драные до того, что не иначе, как чудом держатся. И главное, сама-то того не стыдится, а одна баба, торговка, стало быть, вздумавшая сказать, что стыдно этакою быть, без языка осталась.

— Как есть отсох! — сказала Никанора. И мамки заахали. А одна так закивала и добавила поспешно:

— А мужик один, что вздумал пялиться, глаза лишился!

Басюшка поежилась.

Выходит, что ведьма была и вправду настоящею, а еще злою. Как в книге. И… и как знать, вдруг да у ней, в погребе каком или сарае, цесаревич томится?

Или там маг какой.

Пусть и захудаленький, но всенепременно распрекрасный. Не на распрекрасного Баська готова не была.

— А маг наш, — продолжила Никанора, на которую в кои-то веки все глядели, — вчерась как поехал ведьму воевать, так и сгинул. Будто и не было.

Аханье стало громким. А у Басюшки в грудях защемило так, то ли от тяжести, ибо одарили ее Боги щедро, то ли от переживаний.

— Страсти-то какие! — нянюшка поспешно сунула за щеку кусок баранки, маком обсыпанной. И щека у нее вздулась, будто распухла. А голос сделался низким, грубым. — Мне бабка сказывала, что в прежние-то времена маги с ведьмами бились смертным боем. Теперь-то все больше женихаются…

— Так оно и пользы больше, — заметила мамка. — Биться-то что? А вот ведьмы, они страсть до чего по мужиков охочие…

И замолчала, с опаскою глянувши на Никанору, а ну как та решит, будто речи сии не для ушей юницы, да со двора погонит. Но Никанора задумчиво произнесла:

— Так натура-то ведьмовская мужика требует. А сами-то они нехороши. Тощие, страшные… видала я как-то одну, не нынешнюю, а еще когда в Китеже жила.

И вздохнула этак, препечально, всем видом показывая, что жизнь та, далекая, была чудо до чего хороша. А Басечке с неудовольствием подумалось, что уж она-то дальше Канопеня и не бывала. Не считать же путешествием поездку в папенькины деревеньки, где он мастерские ладил?

Обидно.

— Тамошние ведьмы на заграничную манеру рядятся. И мода пошла, чтоб баба худою было, — продолжила Никанора, себя по бокам огладивши. Вот она-то была худа, пусть и никто-то куском ее не попрекал. Сидела за одним столом с хозяевами, ела, что и они, а вот поди ж ты… может, и она ведьма? Впрочем, подумавши, Басюшка решила, что худоба Никаноры происходит единственно от дурного ее нрава. Будь она взаправдошнею ведьмой, неужто стала бы в приживалках сидеть?

То-то и оно…

— Страх какой, простите Боги, — осенила себя святым кругом нянюшка, но любопытствия не унялось. — И что, мужики-то… глядят?

— И глядят, и замуж берут, потому как у мага, ежели ведьму в жены возьмет, сил прибавляется. Вот и терпят по-за этого и худобу, и… — Никанора обреченно рукою махнула. — Но нам не о ведьме думать надобно.

Ей, может, и не надобно, а вот у Басюшки ведьма эта из головы не идет.

А вдруг…

И маг сгинувший.

Маг Басюшке нравился, пусть и видела она его лишь единожды, когда батюшка нанял его амбары зачаровывать. Хорош. Как на картинке, даже лучше, потому как на картинке руки у цесаревича были длинноваты, а ноги коротковаты, но в остальном маг соответствовал.

— Сундуки и вправду перебрать стоит. Да посадить девок, чтоб пряжу пряли. И за шитье тоже.

Мамки закивали, живо позабывши про ведьму. Ведьма-то что? Как появилась, так и сгинет. А вот шитье — дело серьезное.

— Я тут один узор срисовала, — нянюшка ткнула Баську в бок. — Пренайкрасивейший! И если его по вороту…

— Это еще глянуть надо, можно ли по вороту какие узоры пускать. Обережные быть должны!

— Так обережный!

— А ты-то знаешь? Небось, у Куманихи рисовала, а она соврет — недорого возьмет…

Привычный гомон нисколько не мешал думать.

Мага было жаль.

И… если Басюшка его освободит? Вот как есть к ведьме отправится и освободит. Потребует, как в сказке, чтобы возвернула любого. И там уж узнает средь воронов или там гусей… Басюшка задумалась. Вороны-то ладно, птица умная, глядишь сообразит знак подать. А гуси-то? Здоровучие шумные твари, которых Басюшка с младых лет побаивалась.

Может, не в гуся попросить?

В петуха там. Чай, магу петухом побыть немного незазорно будет. Не хуже, чем гусем. Да и недолго. Там-то Басюшка освободит поцелуем.

Правда, тотчас она представила, как это, петуха целовать. И не будет ли сие слишком уж неприлично, особенно если до свадьбы? Но после решила, что если петух зачарованный, а маг порядочный, то вполне даже можно.

— Устала я, — громко сказала Басюшка, снедаемая желанием немедля броситься мага спасать. Правда, что-то подсказывало, что батюшка к этакому порыву души отнесется без должного понимания.

Еще запереть велит.

А Никанора только и рада будет.

Нет, иначе надобно, с хитрецою.

Мамки засуетились, кликнули девок, чтоб со стола, стало быть, убирали.

Тотчас взбили перины, чтоб отдыхалось легче, помогли в кровать подняться, сняли чаровички домашние, хотели было и косу распустить, но тут уж Басюшка не далась.

— Скоро встану, — сказала она, отсылая всех. И нянюшку, что обычно оставалась подле, на лавке устраиваясь, но тут, увлеченная спором за свой узор, решила его показать.

Хорошо.

Стало быть, сами Боги благоволят к Басюшке.

В груди вновь защемило, но теперь она точно знала: это от любви. Большой и чистой, такой, что любые чары преодолеет. Главное, до этих самых чар добраться.

Но тут уж Басюшка как-нибудь справится.

Чай, она все ж таки из Любятовых будет. А Любятовы никогда-то перед трудностями не останавливались.

Глава 23

Про ревность, конкуренцию и целителей

Некоторым кажется, что я ненормальный. А многие уже поняли, что им не кажется.

…чистосердечное признание скомороха, подслушанное в корчме неким Юзефом Шпилькой.

Стася сползла с седла, не дожидаясь помощи — маги глядели друг на друга так, что ясно становилось: еще немного и передерутся. Вот же ж… Стася мрачно огляделась.

Вздохнула.

Потерла руку, потому как браслет, точнее запястье, оказалось, мало того, что роскошным не в меру, так еще и тяжеленным. Оно норовило съехать по самые пальцы, и Стасе приходилось ловить это треклятое запястье.

Хотелось раздеться.

Стянуть и платок с головы, и венчик, и… сопровождающие, верно, чувствуя настроение госпожи ведьмы, вежливо держались в стороночке. Только несчастная девица тихонько шмыгала носом и терла подозрительно покрасневшие глаза.

Девицу было жаль.

Себя еще жальче.

И вот ведь подсказывало Стасе чутье дома сидеть.

Не усидела.

— Мря, — насмешливо произнес Бес, устроившийся поверх каменного льва. — Умр.

— Полный умр, — согласилась Стася, раздумывая, как бы половчее спровадить и провожатых, включая найлюбезнейшего мастера Дурбина, что с немалым любопытством головой крутил, что девицу с ее корзинами и тканями.

Бес поднялся.

Потянулся.

Медленно двинулся по тропинке, не спуская с гостей взгляда. И те попятились, будто не кота перед собою видели, а…

— Чудеснейшее животное, — громко сказал Дурбин, с седла наклоняясь. Верно, в седле ему плохо видно было. — Ваше?

— Мое, — Стася нервно дернула запястье.

— Удивительно. Просто удивительно… — он протянул руку, явно намереваясь Беса пощупать, что было в высшей степени неразумно: кот зашипел и выгнул спину. — Обычно дамы хорьков заводят. Или еще ласок. Хотите, я вам выпишу? Из Китежа? Белые ласки весьма украшают дам.

— Вот дам пусть и украшают.

Стася устала.

От разговоров. От внимания этого. От людей вообще.

От Ежи, что глядел мрачно, будто бы это Стася в чем-то виновата была. И вообще от всех их…

Ежи спешился. И Дурбин тоже спешился.

Глянули друг на друга с величайшею приязнью.

Разве что зубами не заскрипели.

— Благодарю за помощь, — Стася выдохнула, уговаривая себя потерпеть немного. — Дальше я сама…

— Что вы, — Дурбин спешился, явно не собираясь оставлять Стасю в одиночестве. — Как можно?! Слабая женщина одна в таком огромном доме…

— Уррр… — хвост Беса дернулся, а уши прижались к голове.

— Справлюсь.

Стася подхватила кошака, который и в весе прибавил. Еще подерет ненароком этого… добра молодца, чтоб его.

Всхлипнула девица…

— И ее забирайте, — велела Стася, правда, ее не услышали.

— Позвольте… — маг и целитель пристроился с одной стороны, локоток оттопыривая, чтобы, стало быть, Стася за него уцепилась. А Ежи тотчас поспешил с другой встать.

За котиком они поехали.

Ага.

Вот меньшим количеством народу — помимо магов на поляне осталось полтора десятка оружных людей, которых Стасе представили, как боевых холопов. А она важно кивнула, мол, обычное дело, постановив себе всенепременно поинтересоваться у единственного, кажется, адекватного человека, пусть и не совсем, чтобы живого, чем боевые холопы от обыкновенных отличаются.

Стася прибавила шагу, надеясь, что все-таки не запутается в юбках.

Маги не отставали.

И на крыльцо, почитай, взбежали, остановившись одновременно.

— Вам дальше нельзя, — произнес Ежи, вперившись взглядом в Дурбина.

— Это почему еще? — Дурбин выпятил подбородок. А парик его, — такие Стася только в исторических фильмах видела, чтоб завитушками и ниже плеч свисали.

— Потому что!

Ежи попытался встать между Стасей и Дурбиным, но тот не собирался отступать.

— Что вы себе позволяете, недоучка!

Стася закрыла глаза.

Сделала глубокий вдох.

— Кто недоучка?

— Вы!

— С чего вы это взяли?!

— А с того, что только недоучка будет в этой глуши сидеть! У вас шансов нет на лучшую жизнь, и теперь вы решили, будто…

— Тихо! — рявкнула Стася. Никогда-то прежде она не повышала голос.

— Мря, — поддержал Бес, просочившись меж магов. — Умр…

— Вы оба останетесь здесь.

— Простите, но совесть мне не позволяет оставить хрупкую женщину наедине с…

Договорить Дурбин не успел. Рука у Стаси вдруг дернулась, а следом дернулась и ступенька, на которой стоял маг. И от этого дерганья, не иначе, он не устоял на ногах, покатился, благо, катиться было недалеко, ибо подняться чересчур уж высоко Дурбин не успел. Он как-то извернулся, подскочил, спешно отряхиваясь и оправляя сбившийся парик.

— С совестью своей сами договаривайтесь, — сказала Стася, глядя в злые глаза. И виделось в них что-то этакое, что в том мире заставило бы ее вжать голову в плечи и отступить.

Тут же она и взгляд выдержала.

И руки на груди сложила, подумала еше, что запястья-то тяжеленные, что если вдруг, то не хуже кастета будут.

— Простите великодушно, — Дурбин согнулся в поклоне, опалив Ежи раздраженным взглядом. — Если я имел несчастье вызвать ваш гнев… моя назойливость происходит единственно от беспокойства…

Дослушивать Стася не стала, поднялась и дверью хлопнула.

Прижалась к ней.

— М-мяу, — сказал Бес, усаживаясь рядом.

— Вот… и можешь мне объяснить, что происходит? — Стася прислушалась. Стучать в дверь никто не собирался, ломать, кажется, тоже. — Что им от меня надо? Нет, я понимаю еще первый, я его спасла, а… а он влюбился.

Даже на слух версия была так себе.

— Но второй-то? Вот… я не слишком молода. По местным меркам, наверное, вообще старуха. А внешность? Кого в здравом уме могут заинтересовать крашеные волосы? Или одежду взять… да я, если подумать, с их точки зрения вообще страшилище! А он тут вьется.

— Дело в силе, — Евдоким Афанасьевич появился именно тогда, когда Стася почти решилась отойти от двери. — Ты ведьма. Они маги. И даже будь ты стара и страшна, они не отступят. Но если хочешь, можешь выдворить их и закрыть путь. Чары почти развеялись, но восстановить их не так и сложно.

Это звучало… вдохновляюще.

— Хорошо, — Стася все-таки отпустила дверь, убедившись, что гости при всей своей назойливости решили-таки соблюсти меру. Впрочем, что-то подсказывало, что это отнюдь не от избытка хорошего воспитания. А значит, что?

Значит, нужно отдать котиков и… выпроводить.

Именно так.

— Зверь, ты где? Кис-кис-кис… — позвала Стася, не слишком-то надеясь, что рыжий наглец отзовется. Имелось у котов одно крайне поганое свойство: исчезать именно в тот момент, когда в коте возникала нужда. Но нет, Зверь материализовался — иначе и не скажешь — у лестницы.

Спину выгнул.

Шерсть вздыбил. Заурчал громко, показывая, что он уже совсем взрослый, а потому какие-то тут черные наглецы ему не указ. За что и был наказан шлепком когтистой лапы по заду.

— Урм! — сказал Бес громко.

— Мра! — Зверь сел и гордо отвернулся.

— Конечно, если хочешь, то можешь остаться, — Стася вдруг поняла, что совершенно не желает с ним расставаться. И с Фиалкой, которую тоже предстояло найти.

— Мру-м, — ответили коты хором, и Бес тоже отвернулся, демонстрируя полнейшее равнодушие к этому вот… слишком наглому.

— Ясно… тогда ждите.

Фиалка обнаружилась там, где и обычно, в Стасиной постели. При том она заползла под одеяло, совершенно по-человечески пристроив голову на подушке.

— Пойдешь к девочке? — поинтересовалась Стася, присев у кровати. Подумалось, что с котами у нее общаться выходит куда как легче, чем с людьми. — Она мне показалась вполне симпатичной. И отец у нее серьезный. Обещал, что не позволит тебя обидеть. Мага вот прислал… правда, этот маг еще тот клоун.

Фиалка выбралась из постели и потянулась, не отказав себе в удовольствии попробовать на прочность шитье наволчки. Коготки царапнули нитки и в них же увязли.

— Горе ты мое, — Стася вытащила лапу. — Знаешь… я тебя проведаю. Пожалуй. Завтра. Или… Беса пошлю.

— Мрум, — Фиалка потерлась лысой головенкой о пальцы, и показалось, что Стася действительно понимает ее, что… вовсе не страшно отпускать.

Что она, Фиалка, выбрала себе человека.

И человек этот тоже Фиалку выбрал.

И все-то у них сложится.

— Безумный мир, — Стася подхватила котенка на руки. — И я с ума схожу. Точно…

Про дергающиеся ступеньки вспомнилось вдруг. И… это ведь не она. Это сам дом. И еще магия. И Евдоким Афанасьевич, который дом свой берег. А остальное — просто-напросто совпадение.

Именно так.

Маги ждали.

Со ступенек сошли, проявив немалое благоразумие, отступили друг от друга, но продолжали буравить взглядами. Причем Ежи глядел с мрачною обреченностью, а вот на лице Дурбина читалось этакое снисходительное превосходство.

— Вот, — Стася посторонилась, пропуская Зверя, который ступал важно, неспешно, как и подобает коту, знающему себе цену. — И… Ежи, возьми, пожалуйста… только осторожно. Надо бы корзинку.

— Взяли, госпожа, — прогудел кто-то из сопровождающих. — Господин барон распорядился. Мягонькая.

Корзинку передали Ежи, а тот уже Стасе.

Небольшая, плетеная из лозы, украшенная затейливой бахромой, корзинка изнутри была застлана мягчайшим бархатом, как подозревала Стася, немалой стоимости. Она подняла Фиалку, позволяя той обнюхать временное жилище.

И не удивилась, когда та охотно прыгнула внутрь и свернулась клубочком.

Дурбин вытянул шею, но Ежи поспешил прикрыть крышку.

— Она неплотно сидит, — пояснил он. — Воздуха хватит, а…

Зверя маг подхватил другой рукой, правда, тот вывернулся, вцепился когтями в кафтан и, судя по тому, как поморщился маг, не только в него — когти у кота имелись изрядные — ловко вскарабкался на плечо, где и устроился.

— Интересное существо, — заметил Дурбин, разглядывая и Ежи, и Зверя с любопытством. — И сколько хотите за подобное?

— Нисколько, — Стася вдруг поняла, что этому точно кота не отдаст. — Подарок это.

В сущности Никитка Дурбин не был плохим человеком. Еще в годы юные бабка его, к которой он был сослан на воспитание — что поделать, батюшка, пусть и числился человеком чиновьим да при титуле, нанять гувернера не сподобился, ибо доходов поместье семейное да чин особых не приносили — повторял, мол, хороший ты, Никитка, парень, только драть тебя некому.

Небось, когда б драли, хорошести прибавилось бы.

Всякому известно, что розги весьма для детского организма полезны, ума прибавляют, а заодно и уважения к старшим. Сама же бабка, бывши особой низкого происхождения и рода купеческого, внучка жалела, а если и бралась за розгу, то ненадолго. После же переживала, приходила обнимать, гладила по голове да пряники совала.

Пряники те Дурбин хорошо помнил. Квадратные, печатные, с узором по краюшку, всегда-то найсвежайшие. И молочко свое. Маслице.

Он подавил вздох.

…бабки не стало на Весенний перелом. Она-то, всегда здоровьем крепкая, кряжистая, что тот дуб, имела привычку самолично земли объезжать, да не в возочке, как то женщине пристало, но верхами. И главное, дотошна была, въедлива. За что местные селяне зело ее уважали, кланялись в пояс, матушкой именовали. А что она порой ругалась матерно, так живой же человек.

Тем годом он аккурат в Китеж отбыл, вновь же с бабкиного благословения и при её-то содержании, которое там, в деревне, казалось преогромною суммой, оттого не понятно было, с чего это Мыслеслава Дурбина морщится, вздыхает и повторяет:

— Глядишь, и хватит, с божьею-то помощью…

Известие о болезни застало Дурбина в горький момент осознания, что то, что представлялось ему богатством, по сути своей жалкие гроши.

И без подработки выжить не получится. А работать… не то чтобы Никитка вовсе не привык к труду, скорее уж полагал, что способен на большее, чем просто зарядка камней. Но таких способных в городе оказалось множество.

И не студентов первого курса.

Он хотел приехать.

Он бы приехал, если бы понял, что простуда, на которую бабушка жалуется, это вовсе даже не простуда, но воспаление легких, с которым справиться не сумели. Да и как суметь, когда единственный в округе целитель, который еще самого Никитку, и батюшку его пользовал, стар и слабосилен? И по этой вот слабосильности лечит он с большего микстурами да травами.

Нет, в травах нет ничего-то дурного, но…

…бабушка ведь никогда-то не болела, а коли и случалось ей занемочь, то ненадолго. И с немочью она справлялась горячим сбитнем да настойкою своей.

Не помогло.

Следующее письмо пришло уже от батюшки, в котором он сухо и холодно, будто чужого, ставил Никитку в известность, что похороны состоялись третьего дня.

Тогда-то… тогда он не сумел дочитать письмо.

Плакал ли?

Никитка не помнил. Просто вдруг время замедлилось, все сделалось будто бы неправильным, выцветшим, будто бы он, Никитка Дурбин, не живет, а со стороны глядит.

Домой его отпустили.

И съездил он.

И подивился тому, как изменилось, преобразилось до боли знакомое поместье. Строгое, тихое, оно наполнилось незнакомыми вещами и незнакомыми людьми. Матушка сделалась полна и круглотела, ленива, она и двигалась-то неспешно, а когда уж случалось присесть, сидела подолгу, то и дело впадая в этакую полудрему, нарушить которую не способны были визги братьев.

Батюшка же, напротив, стал худ и нервозен.

И попросился в отставку, сменивши чиновничий мундир на партикулярное платье.

— Надеюсь, ты понимаешь, — сказал он, принявши Никитку в бабушкином кабинете, где ныне, помимо шкапов с документами и несгораемого сундука, появились статуи и статуэтки, массивные часы с золоченым циферблатом и конь бронзовый немалого великолепия. — Что семья на тебя рассчитывает.

И кресло новое купил. С высокою спинкой да подлокотниками широченными.

— Матушка была щедра к тебе, но, к сожалению, она не желала понимать, что не можем мы позволить себе этакой щедрости. В конце концов, у тебя сестры имеются, которым придано нужно. И братья.

Сестер и вправду было пятеро. Пухловатые, леноватые, они все, от пятнадцатилетней Агафьи до трехлетней Серафимы казались Никитке этакими подобиями матушки. Его сестры дичились, братья, впрочем, тоже.

— Матушка тебя выделяла, — отец говорил медленно, стараясь казаться важным, однако голос его сбоил. — Полагала, что раз уж свезло родиться одаренным, то это знак благословения Богов.

Узкие губы его скривились.

— Но я должен думать обо всех детях! Мы не можем позволить себе то содержание, что неразумно определила тебе моя бедная матушка…

Тогда Никитка о содержании не думал. Тогда он думал лишь о том, хватило бы его сил невеликих и знаний еще меньших, чтобы бабушку спасти?

Так и не решил.

В Китеж он вернулся. И учиться выучился. Сам. Батюшка, верно, посчитав, что студиозус-маг и сам справится, деньги слать перестал. А вот письма слал регулярно, требуя не забывать о семье.

…помолвка Агафьи, которую удалось сговорить за соседа. Рождение очередной сестрицы, которую нарекли Устиньей, расходы на гимназию для братьев, на обзаведение, на…

Никита вскоре вовсе письма перестал читать.

Когда он сделался циничен? Там ли, в мертвецкой, где устроился подрабатывать, ибо работа была черна и тяжела, а потому желающих на нее не находилось, зато и платили куда как больше, чем за камни? Да и практиковаться можно было.

Он и практиковался.

В голове засела одна-единственная мысль: доказать. При том, что сам Никитка в жизни не сказал бы, что именно и кому он доказывать собрался. Вот просто должен был и все тут.

Он был старателен.

Сметлив.

И силой не обделен. Правда, после выяснилось, что одного этого недостаточно, что в Китеже, таких вот старательных и не обделенных, хватает. Что собственная практика — это вовсе не так просто, как представлялось ему.

Дозволение купи.

Помещение подыщи, ибо неможно целителю, если он белую публику врачевать желает, обретаться где-то средь простого люда. Вид ему придай. И себя блюди, достоинство сохраняя. А там надейся, что удачлив будешь… он старался.

Был мил.

Улыбчив.

Готов явиться в любой день, в любой час. Выслушивать жалобы старух и стенания вдов, которым вовсе не лавандовые капли требовались. Лечить запоры и грыжи, понос левреток и почесуху любимых нянечек… не важно. Лишь бы запомнили, лишь бы вернулись.

Порекомендовали.

Все казалось, что еще год-другой и он, Никитка, получит то, чего достоин. Только… не выходило. Да, ему платили, ибо без платы лечить никак невозможно, однако денег этих хватало, чтобы отдать долги, заплатить подати Государю и гильдии, да на самое насущное.

Он уже почти решился бросить, когда судьба, верно, сжалившись над сиротой — а Никитка давно уж полагал себя сиротой, пусть были живы и родители, и братья с сестрами, и многие дети их — свела его с Козелковичем.

…и теперь вот с ведьмой.

А ведь не хотел браться, пусть и показалось предложение до крайности заманчивым: Козелкович, в отличие от многих иных Никиткиных клиентов, и вправду был весьма состоятелен. И протекцию составить в будущем мог, и рекомендации, им выписанные, многие двери отворили бы. Но… то, что девочке осталось немного, Никитка сразу понял.

И понял, что, пусть оба родителя знают, но все одно не смирятся. Родители никогда-то не смиряются, а стало быть, когда произойдет неизбежное, они начнут искать виновных. И кого таковым сочтут? Именно… и отказался бы, как отказывались многие до него. Но… хозяин комнатушки, в которой Никитка прием вел, решил, что сдает ее больно задешево.

Платье вновь вышло из моды.

А пара старых клиентов вдруг отказались от его, Никитки, услуг, будто бы поздоровели вдруг. На деле просто нашли иного целителя, помоложе, подешевле, готового на все, как готов был некогда Никитка работать за гроши, лишь бы клиентуру набрать.

Жизнь.

Целителей каждым годом выпускается сотня. И эта сотня есть желает.

Так то…

Вот Никитка и решился. Принял предложение. Собрал вещи, которых оказался всего-то один сундук, и отбыл в глубокую провинцию, которая к удивлению его оказалась вовсе не так уж глубокой, серой и унылой. Канопень и вовсе произвел двойственное впечатление, с одной стороны поразив простотой и совершенно провинциальной открытостью, а с другой — полным отсутствием конкуренции. Не считать же за таковую отделение гильдии, в котором только и числился, что Верховный маг, да единственную частную контору? Никитка даже решил, что после, когда преставится девочка — а по его ощущениям, оставалось ей недолго — он в Китеж возвращаться не будет.

Тут останется.

Отчего бы и нет?

А потом… когда девочка исчезла, он, признаться, решил, что время его вышло. И даже раздражение испытал, ибо каждый месяц ее жизни приносил Никитке двести пятьдесят золотых монет.

Она же взяла и…

…вернулась.

Не одна.

С ведьмой.

С такою ведьмой, какой Никитка Дурбин никогда не видел, пусть даже случалось ему быть представленным. Только представленным, ибо о большем ему с его доходами и думать не хотелось.

Там, в Китеже.

Здесь же… он покосился на Верховного мага, который ехал, одною рукой придерживая странное рыжее существо, что устроилось на плече. Существо в свою очередь смотрело на Дурбина, и чудилось в круглых глазах его нечто этакое, насмешливое.

Так смотрела, пожалуй, бабушка, когда Никитка ей врал. И пусть самому ему вранье казалось вполне правдоподобным, но она знала…

Он моргнул.

И тварь отвернулась, уставившись уже на дорогу.

Нет… просто животное, пусть и ведьмовское, но животное. Эта мысль окончательно успокоила Дурбина. Следующая же… он осмотрел Верховного мага новым взглядом, от которого не укрылась ни заношенность платья, ни мятость его, ни собственная, мага, растрепанность.

Такой же неудачник, как сам Никитка… или нет, Никитка в любой ситуации старался себя держать. И потому рядом с этим вот выглядит куда как достойнее.

Ведьма поймет.

Обязательно.

Надо лишь попасться ей на глаза, чтоб никто рядом не мешался. И Дурбин кивнул сам себе. Да, так оно и будет. Тонкому обхождению он обучен, профессия обязывает, а что до остального… небось, как-нибудь да сладится.

Главное, успеть до того, как там, в Китеже, поймут, что и в провинции случается… странное.

Глава 24

Где Верховная ведьма покидает Китеж-град, а славный парень Антошка находит службу

…прошу, однако, без обид. Мой плащ из волчьей шкуры сшит.

Альтернативный вариант известной народной сказки.

Из Китежа выезжали караваном. Сперва-то возок Эльжбеты Витольдовны, полученный ею в дар от благодарного купечества, а потому роскошный, золоченый и заметный. За ним, пусть менее золоченый, но размеров немалых, личный Марьяны Францевны.

Там уж и вовсе простой, груженый сундуками да коробками. В нем и слугам место-то нашлось. А уж за возком и подвода шла, куда сгрузили все, что в возки не влезло. Этого «всего» оказалось, к удивлению Эльжбеты Витольдовны, не так и мало.

И на кой оно?

— Вы полагаете, мне и вправду необходимо ехать? — поинтересовалась княжна Гурцеева, глядя в окошко с немалым интересом. Не то чтобы ей вовсе не приходилось путешествовать, но вот прочие поездки все ж отличались.

— Необходимо, — Эльжбета Витольдовна сидела, слегка обмахиваясь «Вестником Китежа», который взяла читать, но лишь открыв, скользнув взглядом по заголовкам, притомилась.

— Мишанька будет недоволен.

— Пускай.

Аглая тихонько вздохнула.

— Дорогая моя, — Эльжбета Витольдовна испытала вдруг преогромное желание велеть остановиться, выпрячь лошадей, а то и вовсе отправить этот вот четверик, всецело прекрасный, ибо иного и не положено, на конюшню. И велеть, чтобы подали караковую ее лошаденку, странное породы и дурного, под стать хозяйке, норова. А там и юбки подобрать, взлететь в седло, как когда-то…

…небось, и дня не пройдет, как в мерзкой газетенке напишут, что, дескать, вовсе ополоумела Верховная ведьма, то ли от избытка силы, то ли от старости, но поведением своим она дискредитирует… или что там еще писали?

Нет, прошли те времена, когда Эльжбета Витольдовна могла позволить себе этакий… выход. Ныне приходилось считаться и с титулом, и с положением, и потому замолчала она, так и не сказав, чего хотела. А чего, собственно говоря, хотела?

Ничего, вот за ворота выедут, доберуться до Сапонишков, которые, почитай, к самым стенам городским подползли, а там уж Эльжбета Витольдовна откроет ведьмину тропу для своего экипажу. А прочие… ничего-то им в Сапонишках не сделается.

…а вот сил у Аглаи поубавилось.

Надо же… и полугода не прошло со свадьбы, она уже погасла будто бы, подернулась пылью. Пообыкновенила.

— Наверное, все-таки следовало ему сказать… — девочка прикусила губу.

Накрашеную.

И сама-то набелена, напомажена, лицо пудрой укрыто, румянец и тот на щеках ненастоящий. И мнится Эльжбете Витольдовне, что именно эти пудры с румянами виноваты.

Неправда.

Не они, а…

…но ведь мальчик казался таким искренним. И любил-то он, как показалось, по-настоящему, с первого взгляда. Ему-то сперва других предлагали, попроще, поспокойней. На Аглаю у Эльжбеты Витольдовны собственные планы имелись, но нет… не желал он других.

И рвалась душа… рвалась и вырвалась. Куда? Для чего?

Не понять.

— …спросить, — не желала умолкнуть Аглая, и в окно уже глядела… с надеждой?

Или все-таки со страхом?

И на что она надеялась, не на то ли, что княжич Гурцеев, обнаружив исчезновение супруги, вдогонку кинется? Найдет, спасет, вернет в золотую клетку дома. И не понимает сама, как не понимает и он, что сколь бы просторною клетка ни была, а ею останется.

А в неволе чудо не живет.

Обыкновенеет.

Это слово Эльжбета Витольдовна произнесла про себя дважды, силясь распробовать нехороший его вкус. А ведь заготовлен ею доклад, давно уж… и про любовь эту, ведьмину обманку, и про браки, от которых магам польза шла немалая, а вот ведьмам так наоборот.

Про девочек, которых бы предупредить, но… разве послушают? Ни они, ни другие, что выжили, поняли, сбежали от брачных уз, как когда-то сбежала Эльжбета Витольдовна. Отвернутся. Открестятся, скажут, что, мол, это все домыслы бездоказательные.

Покушение на устои.

Что война не нужна, а мир выгоден.

Она и сама поглядела в окошко, газету развернув: скоро Заходние ворота, а там и тракт до пристани, где и экипажи, и подводы погрузят на баржу. День-другой и доберется Эльжбета Витольдовна до Канопеня, а там… она пока плохо представляла, что будет там делать. И зачем вовсе едет самолично, когда можно поручить кому.

Может, оттого, что тоже устала?

Китеж — большой город, и клетка из него вышла просторная. А силы у Эльжбеты Витольдовны далеко не те… но и пускай. Она развернула газету, выбравши статью, которая почудилась ей наименее раздражающей.

О чем там?

О бале в городской ратуше, куда приглашены были…

…тоска смертная.

Парня Стася нашла в доме.

Он сидел на ступенечках, прижимаясь к каменному парапету, и вид имел одновременно и жалкий, и грозный. Ее завидевши, парень вскочил, выпятил грудь, которая, впрочем, была не тех размеров, чтобы вот так вот безобидно выпячиваться, и сказал:

— Здраве будь, матушка ведьма! — а после переломился пополам, рукой махнувши, будто мух отгоняя. Или это поклон был?

— И тебе тоже доброго дня, — осторожно ответила Стася, оглядываясь.

Дом был пуст.

Даже Бес появиться на глаза не спешил.

Парень распрямился, правда, со старческим кряхтением, обеими руками в поясницу упираясь.

— Ты кто? — задала Стася в общем-то логичный вопрос.

— Так… — незнакомый парень громко икнул. — Антошка я… Антон, стало быть, Севастьянович, ежели по батюшке, Савушкин.

— Ага… — Стася отступила на шаг. — А тут что делаешь, Антон, по батюшке, Севастьянович?

И еще на шаг.

Мало ли… появилась мыслишка за дверь выйти да и спрятаться. Или вовсе броситься вслед за уехавшими магами.

— Дык… служить пришел, — грудь выпятилась еще немного, отчего Антон Севастьянович дугою выгнулся.

— Кому?

— Тебе, матушка ведьма! — и опять пополам согнулся, правда, на сей раз громко крякнув. — Верой и правдой! Денно и нощно…

— Еще чего не хватало, — пробормотала Стася, у которой от прошлого мира остались не самые лучшие воспоминания о подобного рода служении. Вспомнился вдруг Васятка, которого при аптеке одно время грузчиком наняли, и он еще тоже клялся, что денно и нощно, себя не жалея, коробки таскать будет. Таскать-то таскал, но не коробки, а настойку боярышника на спирту, после чего впадал в престранное состояние любви к миру, сочетавшейся в нем с воистину нечеловеческою ленью.

— Живота своего не жалея, — будто подслушавши Стаськины мысли, продолжил Антон Севастьянович. И носом шмыгнул, верно, от избытка эмоций.

— Не надо мне служить, — Стася упрелась спиной в дверь. В голове вертелись аргументы, главным из которых было отсутствие нужной статьи в ее скромном бюджете.

— Телом белым тешить буду…

От этакого предложения аргументы, которые Стася готова была изложить, — вот не надо ей круглосуточное служение с непощаженным животом вкупе — взяли и исчезли.

Антошка же Савушкин поскреб бок.

И подбородок.

Тело его, выглядывавшее из широкого ворота рубахи, белым не гляделось, так, местами, на которых слой пыли был пожиже, чем на прочих.

Стася закрыла глаза.

Антошка замер.

От собственной лихости сердце прям и трепыхалось, того и гляди из груди выскочит, да треклятой ведьме под самые ноги плюхнется. А она стоит.

Молчит.

То ли лихостью пораженная, то ли влюбившаяся. А что, маменька сказывала, что ведьмы страсть до чего влюбчивые. В сказках-то как? Идет ведьма по полю, видит молодца славного или там какого королевича, и сразу влюбляется, а любовью томимая и вершит всякое-разное.

Людям пакостит.

Королевичей зачаровывает. Нет бы просто подойти и сказать, так мол и так… хотя… если те, сказочные, навроде нынешней, то оно и понятно. Робеют. Знают, что собою нехороши. Вона, тощенькая до того, что глядеть без слез неможно.

Ни сисек.

Ни заду.

Хотя одета богато. Вона, рубаха с тонким прошивом, да запястья жемчужные, летник расшит богато, с изумруд-каменьями. Этакой красоты Антошка в жизни не видывал.

Может, если ведьму приспокоить, подкормить, то и она не хуже станет?

Каши там на молочке да с маслицем, от неё бабы хорошо в теле прибавляют. И от пирожков, ежели с простоквашею. Творожку да меду… Антошка точно знает, чем кормить, пусть только позволит ему.

А ведьма молчит.

Ишь, глаза прикрыла.

От радости, что ли? А то… как иначе… вона, добрый молодец сам явился, желание выразивши, как в книгах пишут, однозначное, иного толкования не предполагающее. Она ж непривычная.

Даже жалко стало.

Ничего, вона, в постели все бабы одинаковые, особенно, ежель подушками обложить для мягкости, а то что-то подсказывало, что ведьма уж дюже костиста.

— Так, — сказала она, глаза открыв и взглядом опаливши таким, что этот, воистину чудесный план — подушки Антошка решил брать пуховые, чтоб совсем уж мягко было — сам собою развеялся. — Ты когда в последний раз мылся-то, служилый?

Антошка поскребся, силясь вспомнить.

— На той седмице в баню ходил, — сказал он.

— Понятно… служить мне не надо. Телом точно. И вообще…

— Погоди, — прервал ведьму голос, донесшийся будто бы с потолка. Антошка голову задрал и… нет, он про чудеса-то всякие читал.

Скатерть там самобранка, мнилось еще, что зело в хозяйстве пользительна она, этак и жены не надо, ежели такая скатерть имеется.

Сапоги-скороходы.

Метла-самочистка…

Но чтоб человек прозрачный да под самым потолком мотылялся…

— И вот что мне с ним делать? — поинтересовалась Стася, обходя по дуге растянувшееся тело несостоявшегося кандидата в любовники. Вытянув шею, она попыталась разглядеть, дышит ли несчастный.

Подойти, что ли?

А если…

— Водой плесни, — присоветовал Евдоким Афанасьевич, воплощаясь подле паренька. — Ишь, слабый народишко пошел…

— А если глобально? — Стася тоже подошла.

Вздохнула.

Выглядел паренек… вот аккурат, что Васятка в редкие минуты трезвости своей. И пусть одежонка иная, но одинаково мятая, местами драная и всеместно грязная.

— Глобально, матушка-ведьма…

— Издеваешься?

— Привыкай, — отрезал Евдоким Афанасьевич. — Теперь потянутся… людишек в страхе держать надобно, иначе на шею сядут, ноги свесят, а там и на вилы подымут. Причем не со злости, но порядка ради.

Стася открыла рот.

И закрыла, здраво рассудив, что местные порядки всяко Евдокиму Афанасьевичу лучше ведомы. И если уж в них принято ведьму на вилы подымать, то Стасе ли с этим спорить.

Она вздохнула и стянула с головы шапочку, вместе с жемчугами. А тяжелая… если совсем туго придется, то жемчуга и продать можно. И платье это, кажется, тоже немало стоит.

— И зачем он мне? — она все же склонилась над телом, которое притворялось недвижимым.

— Дров наколоть, воды натаскать, прибраться, опять же. Негоже ведьме самолично… отходы убирать, — произнес Евдоким Афанасьевич на редкость занудным тоном. И руки полупрозрачные за спиной сложил. — Оно, конечно, на диво дурной холоп, но за не имением лучшего…

— Я не дурной, — отозвался парень, не открывая глаз. — И не холоп! Из вольных мы…

И глаз все-таки открыл. Левый. И столь же поспешно закрыл, вновь вытянулся ровнехонько, рученьки на груди сложив. Мелькнуло что-то про белы, но те и близко не были белы, напротив, руки покрывал толстый слой не то загара, не то пыли, не то и того, и другого. Под отросшими же ногтями виднелись темные полоски вида прехарактерного.

— Это пока, — возразил Евдоким Афанасьевич. — Пока…

Парень всхлипнул.

— Вставай, — велела Стася, пытаясь пригладить волосы, которые теперь отчего-то торчали дыбом да во все стороны.

— Неа, — парень зажмурился и вжался в пол. — Вы меня оборотите!

— В кого?

— Не знаю, — он задумался и робко спросил. — В жабу?

— А тебе охота?

— В жабу? Неа, не охота.

— Отчего же? — поинтересовался Евдоким Афанасьевич. — Человеком быть сложнее. Жаба что? Ни забот, ни хлопот… сиди себе да комаров лопай.

— Голым задом да в холодном болоте? — парень открыл оба глаза и снова зажмурился, правда, ненадолго. — Не хочу в жабу!

— Тогда вставай! — Евдоким Афанасьевич велел это не то чтобы громко, но тоном таким, что и Стася вскочила бы, когда б уже не стояла. — А то ишь, пришел, наследил, разлегся. Будто иных забот нет.

Парень поднялся и кое-как рубашонку одернул.

А ведь совсем молоденький и… неустроенный какой-то. Правда, Стася тотчас заткнула голос совести, который требовал парня немедля устроить и желательно в добрые женские руки.

— И слушай сюда. Ты пришел службы искать, верно?

— Агась, — Антошка шмыгнул носом.

— Считай, что ты ее нашел. Тело твое нам без надобности, но вот по дому помощь нужна. Отслужишь годик-другой, а там посмотрим. По делам и награда. Ясно?

Он кивнул.

— Видишь, — Евдоким Афанасьевич обернулся к Стасе. — Все не так уж плохо…

— А кормить станете? — уточнил Антошка, окончательно страх растерявши. И по животу себя похлопал. — Пока шел, то сголодался в конец.

Стася же подумала, что не так уж ей работник и нужен. И лотки она сама почистить способна, и полы помыть, и за топор знает, как браться, но… кто ж ее, ведьму несчастную, послушает?

Глава 25

Историческая, повествующая о ведьмах, магах и чаяниях девичьих

…в мире есть не так и много действительно важных занятий, требующих полной сосредоточенности, как еда и отдых. Прочие же дела суть суета сует и потому, всякий раз, отвлекаясь от важного, подумайте, надо ли оно вам…

«Семь крыш и одна синица, или же Мысли о сути жизни и рыбных потрохах». Рассуждения премудрого кота Мура, так и не оформленные им в книгу в силу врожденной лени и общей ненадобности.

Сбегчи получилось не так и сложно.

Всего-то и надобно было, сказать, что к подруженьке идет на чаи да вечерок, что сидеть долго будет, потому как с Маланькою, как подружку Басечкину именовали, порешили они шитьем заняться. Небось, к Маланьке тоже сватов вот-вот зашлют, а приданое готовить надобно. И даже если не собственною рученькой, то всяко приглядеть за девками дворовыми, которые, только волю им дай, мигом чегось не того пошьют.

Этие резоны батюшка выслушал, головою кивнул преважно, мол, дозволяю, и велел с собою угощения взять. А то не дело это с пустыми руками в гости.

Маланьке даже гостинчика передал — штуку полотна тонюсенького, голландского.

Баське даже завидно стало. Ненадолго. После вспомнилось, что у ней этакого тоже имеется, что лежит оно в одном из сундуков кованых, да в переписи приданого указано.

— Выросла, девонька моя, — прогудел батюшка, Басеньку обнимая. И так ей стало тепло в его объятьях, так хорошо, что от этого она разрыдалася. — Скоро уже, скоро покинешь дом тятенькин…

На душе вовсе погано стало.

И появилось желаньице отступиться. Королевич? На кой Басеньке королевич, когда у нее батюшка один-одинехонек останется? Кто за ним приглядит? На своячницу-то никакой надежды, она сухая, бесчувственная, а у батюшки сердце.

Тришка опять же…

Поди не так и плох. Давече вот гостинчик передал через сенную девку, зеркальце махонькое в серебряной оправе, да не простое — зачарованное, глядишься в него и будто бы хорошеешь. И оправа предивная, с листом земляничным да ягодками. Зерькальце Баське крепко по сердцу пришлось. И она даже Тришке отдариться думала, лентою в волосы, которую самолично вышивала.

И отдарится.

После.

Девке вон оставила, велевши строго-настрого, чтобы передали этую ленту.

А батюшка… сперва-то, конечне, в расстройство придет. Может, даже, лаяться станет по-всякому. Выпить выпьет. Как с горя-то и не выпить? А после уж поймет… или лучше, после уж Басенька домой возвернется, да не одна.

Она только представила, как едет по дороге да на белом коне, да в платье найроскошнейшем, жемчугами скатными шитом. С узорочьем золотым, каменьями украшенным. И глядит этак на всех премилостиво. Жеребец тонконогий шею гнет, ступает неспешно, чтобы все, стало быть, подивиться смогли, красотою проникнуться.

Ну и королевич тоже.

Только Баська еще не решила, то ли он жеребца предивного вести будет, то ли в седле сидеть. В седле-то с королевичами разъезжать до свадьбы неприлично, а идти-то может и отказаться.

Королевич, чай, не Тришка, ходить не приучен.

В общем, думала она, решалась и решилась.

К Маланьке-то пошла, и гостинец принесла, и шепотом рассказала, об чем удумала. Маланька — подруженька верная, сколько уж ей всякого говорено было, так ни одно словечко-то дальше светлицы не ушло. А тут она руками захлопала, засуетилась.

— Глупая ты! — сказала, девок выпроводивши, и мамок с няньками уславши, чтоб, значит, следили за тем, как шитье шьется, и чтобы ниток зазря не портили. — И удумала глупое!

— Не глупое! — ссориться с Маланькой тоже случалось.

— Шла бы за Тришку замуж… небось, тятенька сказывал, что они уж с твоим батюшкою сговорились, что по осени сватов зашлют. И жить станут в вашем тереме. Видишь, как любит? В примаки готов податься!

— Чего б не податься, — слышать этакое было лестно донельзя, однако же Басечка уродилася страсть до чего упрямою. — Он-то третьим сыном, ему только на свои хлеба и идти. А зачем, когда на чужие можно.

Сказала и… сама на себя обозлилась.

Ведь плохо сказала.

И подумала тоже плохо. И… может, Тришка, и не королевич. Но зеркальце-то поднес. Нарочно, девки сказывали, в торговых рядах все выискивал, перебирал, не схватил первое, что под руку подвернулось, как оно бывает.

А она…

Пусть и третьим сыном, но тятенька его богатый, выделил бы на обзаведение, и на дом свой, и на хозяйство. А там… Тришка и головастый, и с руками, вскоре бы в люди выбился и без батюшкиной помощи. Теперь же все говорить станут, что пошел в примаки на чужое.

Баська губу прикусила, но отступиться… как отступиться-то?

— Пойми ты, — Баська, чувствуя, как мечта ее вот-вот рассыплется, заговорила быстро, спешно. — Я ж не просто так! Я королевича спасти хочу! И он меня полюбит. А я его! Как в книжке! И потом возвернемся…

— А если не полюбит? — возразила Маланька, подхвативши горсточку вареных в меду орехов.

— Полюбит. Куда он денется.

— А Тришка?

— Что… другую найдет. Хоть бы вот… тебя!

— Меня не надобно, — она слегка зарделась. Стало быть, и вправду объявился друг сердечный. Наверное, сие хорошо, но… стало вдруг завидно. Маланька, выходит, уже влюбленная, а Басенька просто так на свете живет? Нет, не бывать такому.

— Или ты мне поможешь, — решилась она. — Или ты мне не подруга больше!

И вновь же, сказала, чтобы тотчас усовеститься.

Нехорошо так с подруженькой! Ой, нехорошо… а Маланька-то носом шмыгнула и повторила:

— Все равно дурная!

Дурная.

Верно.

Но… как от мечты-то отказаться? И ведь дело не только в королевиче, если подумать, то жила Басенька и без всяких королевичей, и еще проживет. Дело… в том, что сердце давит, душу мучит, хочется чего-нибудь этакого, не девичьего, скромного, а чтобы… чтобы люди восхитились.

Чтобы удивились.

И батюшка тоже.

— А пойдем со мной! — предложила Баська. И мысль эта показалась на диво удачною.

— Куда?

— К ведьме! Королевича спасать!

— Ага, а после что? Вдруг да не в тебя влюбится…

— Ай, — Басенька махнула рукой. — Пускай влюбляется, в кого ему охота, хоть бы и в жабу зеленую…

Маланька хихикнула.

— Ты о другом подумай. Мы его спасем, так?

— Так, — несколько неуверенно ответила подруженька.

— Стало быть, он нам за спасение это благодарный будет. Так?

— Не знаю.

— Будет. Королевичи, особенно иноземные, страсть до чего благодарные.

— Думаешь, иноземный?

— А то какой? Наши-то вон, никудашеньки не пропадали, батюшка сказывал. Стало быть, иноземный. Или не королевич, а князь… князь-то может и нашим быть. Главное, чтоб благодарный. Он нас с тобою за спасение каменьями драгоценными осыплет. И батюшкам велит привилеи торговые назначить. И…

Глаза Басеньки заблестели от открывавшихся перспектив.

— Думаешь? — тихо поинтересовалась Маланька, взгляд которой тоже затуманился. Небось, припомнила, как батюшка ейный давече жаловался, что ходить до Китежа, конечне, выгодно, да не так, как местным, у которых дозволение высочайшее на торговлю имеется, а с ним и право подати платить меньшие, нежели прочие платят.

— Знаю, — Баська окончательно решилась. — Переодевайся…

— А… если нет там никакого королевича? — Маланька спешно скинула летник, оставшись в одной сподней рубахе.

— Не может такого быть, — Баська и сама свой сняла, и воротник узорчатый тоже, и запястья, которые слишком уж богатыми были для простой девки. — Если есть ведьма, то и королевич зачарованный быть обязан. Или там князь.

Но лучше бы, конечно, королевич.

Через четверть часа из дому выскользнули две девицы вида вполне себе обыкновенного. Выскользнули и растворились средь прочих людей. После уж, когда хватятся их, когда начнут искать, сперва по-тихому, не желая, чтобы новость этакая слободу встревожила, а после уж и всею этою слободой, то и узнают, что навроде как похожие девицы выходили из дальних-то ворот. Но они-то были?

Или иные какие?

И куда пошли?

Как сгинули?

Стася пересчитала котиков, которых стало меньше, но при том не настолько, чтобы это уменьшение как-то существенно на общее количество повлияло.

— Мда, — сказала она, погладив особо наглого британца, который решил, что положенный этой породе темперамент не для него и весьма споро вскарабкался на колени. Благо, ткань платья была плотною, удобной для цепляния. — И что мне с вами всеми делать?

Она чувствовала себя… пожалуй, что усталой.

Не физически, отнюдь. Скорее уж возникло несвойственное ей прежде желание забраться в кровать, накрыться с головой одеялом и лежать, лежать, пока все само собою не разрешится. Только что-то подсказывало, что не разрешится.

— Продавать? — Евдоким Афанасьевич погрозился пальцем тайской кошечке того бледно-рыжего окраса, который именовали, кажется, персиковым.

Или как-то еще?

Документы-то там остались, в мире ином. И все-то тоже, как собственная Стаськи жизнь неустроенная…

— Кому?

— Да хоть бы магам. Вона, тот, который второй, хоть всех купит. И барон опять же…

— Купит, — согласилась Стася.

Но почему-то простое это предложение, логичное и решавшее разом все ее проблемы, не находило в душе должного отклика.

Она почесала кошку за ухом, и та, неблагодарная, извернулась, ухватилась когтистыми лапами за руку, зарычала грозно.

— Что… вообще происходит? — спросила Стася. — Почему они ведут себя так… так… странно.

— Потому что ты ведьма.

— И?

— Свободная ведьма.

— Все равно не понимаю. Если вам не сложно, я бы не отказалась от объяснений.

— Не сложно, — Евдоким Афанасьевич возник в кресле напротив. Уселся, ногу за ногу закинул, и кот, что вскарабкался на спинку этого кресла, заворчал, но не грозно, скорее уж предупреждая, что место занято. — Ишь ты… интересные звери. Дело в том, девонька, что мир этот… как бы тебе сказать… сложно все.

— Нигде не просто, — согласилась Стася, высвобождая руку от кошачьих цепких лап.

— Это верно. Когда-то давно все жили сами по себе. Ведьмы сами по себе, маги… тоже. Люди опять же. В каждом княжестве свои порядки имелись, но с большего люди работали, маги… когда защищали, когда помогали… оно-то умные помогали, скажем, разумея, что если каплей силы землю подпоить, то и всем легче будет. Людям урожай, магам — благодарность.

— И не на словах? То есть не только на словах, так?

Евдоким Афанасьевич голову склонил, подтверждая, что все Стася верно поняла.

— Ведьмы же… им никогда-то много особо и не нужно было. Ни от людей, ни от магов.

— В чем вообще разница?

Какая-то часть Стаси не способна была отделаться от ощущения, что сама эта беседа слегка безумна, что женщины взрослые и с высшим образованием, с опытом работы, в магию верить не должны. И в другие миры. И вообще всему происходящему вокруг имеется иное объяснение: скажем, она, Стася, жива и лежит в больнице, в коме. В коме ведь годами лежать можно. И никто-то точно не знает, что слышит и чувствует человек. И может, разум, не желая уходить, цепляясь за жизнь, компенсирует ее отсутствие, создав для Стаси такой вот странный мирок, в котором она жива.

И котики тоже.

Мурчащий британец, кажется, по документам он значился Бернардом, достал-таки до рукава, в который вцепился с несвойственной породе страстью.

— Разница… хороший вопрос, девонька. Разница в сути дара. Магический происходит от богов и божественного наследия, а вот ведьмовской — от самой сути мира этого, он как бы ни богам, ни магам не подвластный.

— Все равно не понимаю.

— Маги способны изменить свойства вещей. А ведьмы — саму их суть. Это как… взять вот хотя бы железо. Маг из этого железа сотворит, что лемех, что плуг, что меч, наделив особыми свойствами, к примеру, способностью не ржаветь или не тупиться.

— А ведьма?

— А ведьма, ежели пожелает, то вполне обратит железо в золото. Или серебро. Или в пух лебяжий. Ясно?

Не совсем, но Стася кивнула.

— На деле, конечно, все куда как сложнее. Ведьмы тоже бывают разные, что по силе, что по способностям своим. Иные слабы, им малое дозволено, скажем, излечить человека, поправить не только тело, но и душу его, на что целители не способны совершенно. Другие… — он замолчал, задумавшись. — Беда в том, что если магический дар хоть как-то да по наследству передается, да и пути его передачи, усиления давно известны, то с ведьмовским сложнее. Их никогда-то много и не было.

Он вновь замолчал.

А Стася подумала, что с таким вот даром, когда и вправду из железа золото делается, жить страшно. Сколь найдется тех, кто пожелает обогатиться?

— Вижу, поняла, — Евдоким Афанасьевич голову склонил. — Дар-то он… дар, да не всегда ведьма с ним справиться способна. Иногда он ею управляет. И тогда… скажет слово, а это слово проклятьем обернется. Глянет. И у того, на кого взгляд упал, случится чего-то… оно, когда разбираться начнешь, то, может, и справедливо, но вот люди… люди ведьм боялись. Никогда-то угадать невозможно было, чем встреча обернется, удачей или бедою. Помнится, ко мне жаловаться приходили из деревеньки одной. На ведьму, да… мол, житья от нее не стало. И поля-то травит, и скот морит, и на людей проклятия насылает. Кто-то окривел, кто-то окосел, кто-то и вовсе мужской силы лишился.

— И что?

— И то, что разбираться пришлось… разобрался, само собою. Ведьма та — дитё малое, двенадцати годочков. Батюшка её охотником был знатным, да на кабана наскочил матерого, вот и преставился. Матушка билась на хозяйстве, но где ей управиться? А тут еще соседи пошли долги требовать. Все-то растянули, корову увели последнюю… ну и с того матушка слегла, а как слегла, так и не встала. В дом же тотчас семья заселилась, чего добру пустовать.

Горькая история.

Чужая. Давняя, но закипает в груди что-то этакое.

— Вот-вот… ее сперва держали, рабочие руки никому-то лишними не будут. Но, сама понимаешь, жизнь несладкою была. Вот и сбежала она, спряталась в древней избушке, а с собой обиду унесла на людей.

— И… что с ней стало?

— Ничего. Забрал ее сюда, отписался в Ковен. Тогда аккурат его и создали, чтоб ведьм защитить. Ее и взяли учиться. Но это я тебе говорю, чтоб поняла, что дар ведьмовской — зеркало, в которое люди смотрятся. Только не каждый готов признать, что зеркало не виновато, коли рожа кривая.

Кот выпустил руку и заурчал, громко так, и на урчание его отозвался таец, что растянулся на спинке кресла.

— Ведьм… не любили. Люди проще запоминают обиды, чем добро. И случалось, что порой до суда не доходило. Ведьмы прятались, те, что постарше, легко могли закрыться так, что ни человек, ни маг не пройдет, но дичая, они вновь же утрачивали всякое сходство с человеком, что по душе, что по обличью. Так и пошли истории о чудовищах.

Он пошевелил пальцами.

— Вновь же… дар не наследовался. Если уж случалось ведьме завести семью, то весьма часто дети рождались обыкновенным. Или же магами, коли связывалась с магом. Тогда-то и обнаружено было, что при матери-ведьме дети не только родовой дар принимают в полной силе, но порой и умножают.

Стася поежилась. Почему-то этакое открытие совсем ее не обрадовало.

— Да и самим магам силы прибывает. Кое-кто даже заметил, что стал способен творить… менять суть вещей. Появилась презанятная книжица «Метаморфозы» Златоуста Казарского, которая многих заставила задуматься. Возможно, мысли остались бы мыслями, если бы не случилось в те времена княжествам объединиться под рукой Рёрика-Сокола. Он-то и собрал подле себя магов, велев им организовать Гильдию, которая и занималась бы делами, что волшбы касались, что судебными, что учебными, что хозяйственными. Он был весьма разумным человеком. И магом выдающимся, потому-то и получилось, что получилось… супруга его по примеру организовала Великий Ковен, в который пригласила всех ведьм. Именно с тем, чтобы понять, как им оберечься от людской ненависти, да и вовсе всем жить в мире.

— Не получилось? — спросила Стася с робкою надеждой.

— Отчего же не получилось? Получилось. Тогда-то был подписан Договор, согласно которому ведьмы и маги обязались жить в мире и согласии.

Что-то как-то…

Слабо верилась.

— Маги обещали ведьмам защиту.

— А… ведьмы? — совсем слабо верилось в этакую благотворительность.

— Ведьмы… ведьмы соглашались принять покровительство и защиту.

— Как-то это… не знаю, — она погладила мягкую кошачью спинку. Зверь вытянулся на коленях и прикрыл глаза, всем видом показывая, что в ближайшее время отпускать Стасю не намерен. И вообще, ему-то лежится удобно.

— Ковен организовал закрытую школу, в которую и собирали девочек с даром, чтобы обучать контролю над ним, управлению. Правда, почему-то после окончания школы ведьмы не домой возвращались, а, как правило, выходили замуж.

— Их… заставляли?

— В том и дело, что заставить ведьму сделать что-то помимо своей воли, конечно, можно, но… чревато. Если и исполнит она желание, то так, что сам желающий не рад будет. Так что нет, не заставляли. Скорее уж… думаешь, много нужно молоденькой девочке, уверенной, что лишь сила мага защитит ее от тягот жизни? И когда этот маг появляется рядом, весь молодой, красивый, готовый осыпать подарками с ног до головы?

Это Евдоким Афанасьевич произнес с немалой злостью. И потянуло холодом, злобой, дом загудел, захлопали двери.

— Извини, детонька, — сказал он. — Оказывается, время не лечит…

Глава 26

О сложностях любви

Раньше мне не везло с мужиками. Прошло время. Я поумнела, помудрела. Теперь мужикам не везет со мной.

…из откровений одной ведьмы.

— Ваша… дочь была ведьмой?

— Была. Родилась… дар рано появился. Но ее любили все, и даже моя бестолковая супруга. И Ладушка купалась в этой любви, отражая ее, делясь щедро. Я не знаю, кто и когда первый понял, кто и когда написал им, но однажды в моем доме появилась взрослая ведьма. Мне бы выставить ее, но… я был магом. Древнего рода. Хорошего воспитания. Да и женщина показалась мне разумной. Они, старшие, и вправду учатся пользоваться даром. Береника сперва просто вошла, попросила взглянуть на мою Ладочку… я позволил. После… как-то вышло так, что она поселилась в доме. И стала подругой моей жены, сумев успокоить ее, примирить нас обоих. Она была везде… с нею, с Ладой. Со мной опять же. Мы, помнится, вели долгие беседы, обсуждая вещи, которые ни с кем иным обсудить у меня не получалось. И я, как дурак, радовался, что нашел человека… своего человека. Нет, я любил супругу по-прежнему, но…

Евдоким Афанасьевич взмахнул рукой, и на жест этот дом отозвался звоном стекол.

— Береника постепенно убеждала нас отпустить Ладу. Рассказывала о школе, о возможностях, о том, что, конечно, будет учить, но… это ведь не то. И дружить Ладе не с кем, ибо весьма скоро люди поймут, кто она, и тогда подруг не останется.

— Вы поверили?

Евдоким Афанасьевич вздохнул.

— Сложно было не верить. Да и случилось… мелкие такие происшествия, на которые в ином случае никто бы и внимания не обратил. То кухарка вдруг обварилась, по собственной, между прочим, глупости, но заговорили, что будто бы это ее Ладушка прокляла, то девка сенная споткнулась в потьмах да с лестницы свалилась. И еще такое же, обыкновенное, ведь в каждом доме, где люди живут, происходят всякие мелкие неприятности. Или не мелкие. Но тут вдруг заговорили, что это все Ладушка, зашептались за спиною, и подруженьки ее обычные вдруг да исчезли, а те, которые остались, переменились, сделались с родительского слова угодливы, чем раздражали несказанно. Я и подумал, что, возможно, права Береника, умная женщина, которая так искренне Ладушке сочувствовала, утешала. Что… это же не разлука. То есть разлука, но… я всегда могу приехать навестить. И супруга моя вовсе жить там станет, при школе. Береника рассказывала о ней так, что Ладушка сама захотела поехать. И я не смог отказать.

Евдоким Афанасьевич коснулся прозрачной ладонью кошачьего хребта, но ни шерстинки не шелохнулось. Правда, кот все одно глаза приоткрыл. И закрыл.

— Она вас обманула?

— Нет. В том и дело, что нет… я навещал Ладушку. И эта школа… долина близ Китежа, вроде бы и наособицу, и рядом со столицей, куда девочек вывозили, что в сады государевы, что на ярмарку, что еще на какие развлечения. Сама долина зачарована, без приглашения попасть туда невозможно, но приглашение у меня имелось. В остальном… дом. Дома. Люди. Ведьмы, конечно, и те, что старшие, уже успевшие повидать всякого, а потому к прочим настороженные, что вот такие, навроде Ладушки моей, молодые и веселые. Жили при школе и обыкновенные люди, навроде моей супруги. Правда, позже она в Китеж перебралась, решивши, что не станет присутствием своим мешать учебе. Ладушка не возражала. Она и письма-то писала мне если не каждый день, то через один точно. Рассказывала и об учебе, что рассказать было можно, и о подругах.

Кот стек на кресло, потревоживши Евдокима Афанасьевича, и потерся о подлокотник, выпрашивая ласки.

— Уже тогда, в письмах, меня кое-что насторожило. Она говорила об учебе, но… о том, что учили их танцам. Или вот живописи. Тому, как держать себя в обществе, как принимать гостей, как дом вести. С одной стороны, конечно, умения преполезные для любой женщины благородного сословия…

…Стася мысленно вздохнула: похоже, женщины благородного сословия из нее не выйдет.

— …геральдика… история государства, правда, в весьма сомнительном урезанном виде. Арифметика, но вновь же, весьма и весьма краткая, поскольку, как выразилась Ладушка, иная им не нужна. К чему им высшая наука, когда, для понимания книг расходных, довольно и малости? Это она мне так сказала и попросила помочь. Она… ей всегда-то была интересна магия, с малых лет. Я помню, как она сидела у меня в лаборатории, тихонечко, даже дышать опасалась, чтобы не осерчал… будто я мог осерчать на нее… и я рассказывал. О простом. Сперва. Потом… она задавала в письмах вопросы, я отвечал. После отправил книги. И снова… и еще. Ее вопросы становились сложнее, интересней, и порой мне приходилось много думать, искать, прежде чем я находил ответ.

Что-то подсказывало, что этакое нарушение установленной программы ведьмам не пришлось по нраву.

— В какой-то момент я вдруг понял, что делать ей в этой школе больше нечего. И не только я. Сама Ладушка тоже пришла к такому же выводу. Однажды она мне написала, что хочет уехать. Просила, чтобы я прибыл…

— И вы…

— Прибыл, само собою. Однако… — лицо Евдокима Афанасьевича исказила болезненная гримаса. — Я не смог войти в долину.

И почему это не удивило Стасю.

— Ко мне вышла… та, кого я считал другом. Она начала говорить. Говорила много, долго, о том, что вовсе не хочет вреда Ладушке, что наоборот, пытается помочь, не позволить девочке сломать жизнь. Что… судьба ее, если Ладушка решить быть сама по себе, незавидна. Что люди злы, и лишь надежная защита способна уберечь ее. Тут же и супруга моя подоспела. И они обе стали убеждать меня не спешить. Наука? Разве женское счастье в науке? Ей нужен супруг, который будет любить Ладушку, заботиться о ней, беречь и лелеять. Дети. И это… проклятье, это все звучало до того убедительно! Ладушка не желает? Она сама не понимает, слишком молода, порывиста… да и если ей наукой заниматься охота, то разве любящий муж откажет в этакой малости.

Он дернул головой.

— Нам позволили встретиться. И я… я сам уговорил Ладушку задержаться. Ведь год-то последний, и осталось всего ничего. Что… впереди выпускной бал, что состоится он во дворце, и Ладушка будет представлена государю, как и иные отличившиеся выпускницы. И что, возможно, ей стоит задержаться. Ненадолго… самое подлое, что они действительно никого не заставляли. Сложно заставить ведьму сделать что-то против её воли, но вот… этот бал… на нем она и встретилась с тем… магом, — Евдоким Афанасьевич выплюнул это слово. — Не только она, к слову. Молоденькие девочки, которые вошли в тот возраст, когда душа желает любви.

И не только душа, но это Стася благоразумно при себе оставила.

— И тут бал. Сказка ожившая. И маги, которые тоже часть этой сказки. Обходительные, умные, очаровательные…

И способные очаровать.

— Не удивительно, что девочки влюблялись. А ведьмы… ведьме сложно полюбить, но еще сложнее отказаться от этой любви. Она привязывается раз и навсегда.

Почему-то стало горько.

Нет, Стася не считала себя ведьмой, что бы тут ни говорили. Да боже, она и в магию до конца-то не верила, но вот… все равно стало горько.

— Князь Егорьев, из новых… маг, безусловно, силы немалой. Царев ближник. И человек… мне он сразу не понравился, но моя супруга убедила, что это во мне отцовская ревность говорит, что сам по себе он неплох. Воспитан. Обходителен. Богат, как может быть богат человек, стоящий при власти. И Ладушку он любит… мне так казалось. Впрочем, лучше бы только казалось.

— Почему?

— Потому что он и вправду её любил.

— И… разве это плохо?

— Любовь бывает разной. Эта… эта разрушила все.

В доме ощутимо похолодало, и Стася поежилась.

— Ладушка сперва отнеслась к нему настороженно, но он… он был умен. То ли сам, то ли подсказали… сейчас я склоняюсь к тому, что Егорьеву помогли, что… ведьма в жены — это ведь выгодно. И знающие люди готовы платить. Ах нет, простите, помогать благому делу содержания школы и Ковена, который взял на себя заботу обо всех бедных и несчастных ведьмах, — это было произнесено с немалой толикой ехидства.

— Егорьев стал говорить с Ладушкой о деле, о проекте своем, который её заинтересовал немало. Она отписалась, но весьма в общих словах. Но отзывалась и о работе этой, и о самом Егорьеве с немалым восторгом. Оно соединилось одно с другим… и меня пригласили на свадьбу.

Он вновь поморщился.

— Роскошной была… моя супруга светилась от счастья. И не только она. Береника тоже радовалась, все повторяла, что теперь-то девочка устроена, что… это главное, а остальным и поступиться можно. Тогда я не очень понял, но на всякий случай улучил момент переговорить с Ладушкой. Я сказал, что, как бы ни повернулась жизнь, что бы ни произошло, я всегда буду рад принять ее в своем доме. Что в любых обстоятельствах он останется и её домом, местом, в котором она может укрыться от всего мира.

И что-то подсказывало Стасе, что девушка предложением воспользовалась. Правда, она вновь промолчала.

— Ладушку я не видел пять лет. Да, от нее приходили письма, но… сперва обыкновенные, она казалась счастливой. И я даже начал думать, что ошибся, что человек этот и вправду лучше, чем мне представлялось. Но потом письма стали… более вежливыми. Формальными, что ли? Они менялись незаметно, я и сам не понял, в какой момент из них исчезла душа. А когда понял, то, признаюсь, решил, будто бы моя девочка выросла, перестала во мне нуждаться. Дети отдаляются. И это нормально. С супругой мы к тому времени окончательно разошлись, и пусть развод был невозможен, но она переселилась в Китеж. А я… я осознал, что вовсе на так уж в ней и нуждаюсь. Что за годы, которые мы провели отдельно друг от друга, мы стали чужими людьми. И всецело ушел в исследования.

Холод истаивал, то ли сам по себе, то ли хозяин дома успокаивался все же.

— Лада появилась вдруг. Она… просто переступила порог, огляделась и спросила: не передумал ли я? Может ли она рассчитывать, что я приму ее.

Принял.

И… наверное, тогда-то и случилось с домом то, что случилось.

— Она так изменилась, моя девочка. Она стала тонкой, полупрозрачной почти и смотрела так, будто ждала отказа. Оказалось, что она уже просила помощи. У матушки своей, у Береники, но обе… обе сочли, что Ладушка просто капризничает, что… и вправду, на что она жалуется? Разве супруг ее обижает? У нее дом роскошный, нарядов множество великое, слуги и служанки, готовые исполнить любую прихоть. И сам-то супруг ее любит, пылинки сдувает…

Он испустил тяжкий вздох, и Стася вздрогнула, до того тяжелым показался этот вот звук, на который дом откликнулся скрипом да скрежетом.

— Если так смотреть, то ей и вправду жаловаться было не на что. Балы, ассамблеи, вечера… она могла блистать, моя Ладушка…

— Но ей это было не нужно? — тихо спросила Стася.

— Именно, — на лице Евдокима Афанасьевича появилась болезненная улыбка. — Ей это было совершенно не нужно. Ей хотелось заниматься делом, наукой, но… разве пристало княгине размениваться на подобные глупости? Да и сама по себе наука, когда дело доходит до испытаний, занятие небезопасное. И ее вытеснили. Понемногу. Полегоньку… она пыталась с ним говорить, но ее не слышали.

Стася кивнула. С мужчинами часто случается такое, что они слушают, но не слышат, думая, будто им-то всяко лучше известно, как оно правильно жить.

— И она поддавалась. Уступала. Ради любви. Она ведь и вправду влюбилась. А ведьма ради своей любви на многое способна. Она пыталась стать такой, какой её хотели видеть. Княгиней. Истинной. Достойной новой своей семьи. Она меняла себя день за днем, час за часом, пока почти не вычерпала до самого донышка. К счастью, ей хватило ума остановиться. И ко мне она приехала, чтобы подумать. Понять, почему несчастна. Разве может такое быть, чтобы человек, любящий и любимый, был несчастен?

Еще недавно Стася точно сказала бы, что нет.

Но теперь… теперь она не знала.

Глава 27

В которой вновь же говорится о любви

Муж любит жену до тех пор, пока не полюбит другую женщину. Жена любит мужа до гроба, а потом до гроба другого мужа.

…наблюдение, сделанное неким Зигмундом Небожским, потомственным мастером гробовых дел.

Пропажу супруги княжич Гурцеев заметил, признаться, не сразу, но на то имелись причины веские. Во-первых, он был занят и на сей раз даже делами государственными, во-вторых, явившись домой поздно, решил Аглаюшку не беспокоить.

В последнее время она сделалась до крайности капризна.

Нет, оно понятно, что ведьма и характер, но как-то раньше этот самый характер не так был выражен. И ведь не скажешь же, что скандалит. Отнюдь. Просто уставится своими глазищами этак, с упреком, и от взгляда ее, тоски полного, охота сквозь землю провалиться.

Совесть опять же.

Хотя… что тут такого-то? Подумаешь, задержался… в клубе актриски? А кого еще в клуб пускать? Не приличных же женщин! Приличным женщинам надлежит дома сидеть и этим самым домом заниматься, а еще не задавать мужьям неудобных вопросов.

Впрочем, спрашивать она тоже не спрашивала, только мнилось — незачем. Все-то сама видит, все-то понимает, и оттого… оттого появлялись нехорошие мыслишки, что поторопился Гурцеев с женитьбою. Надо было папеньку слушать, который советовал погодить годик-другой.

Он бы и погодил.

Но ведь влюбился!

Вот честное слово, влюбился, как только увидел её на том музыкальном вечере, куда и идти-то не хотел, но папенька настоял, мол, самое оно время начать по детским балам прогуливаться да приглядывать себе невесту. Ведьм с пятнадцати лет вывозить начинают, аккурат хватит времени и знакомство свести, и с Ковеном сговориться, уж коли глянется которая. И очаровать, само собою.

Кто ж знал, что так выйдет?

Гурцеев стянул перчатки, понюхал, поморщился… запах женских духов привязался намертво. Пусть даже и не изменял он супруге, но вот актриски так и вились, так и норовили на колени примоститься, смеясь, шуткуя. Не гонять же их было? В клубе бы не поняли.

Он и так после свадьбы, женою очарованный, три встречи пропустил. Пропустил бы и больше, получивши после отставку, когда б не Яшка, верный приятель, который не допустил совершиться непоправимому. Явился лично. Раскланялся с Аглаюшкой да и забрал Гурцеева.

Сказал еще:

— Твоя жена от тебя никуда не денется.

И эта простая мысль успокоила.

Верно.

Жена.

Перед богами и людьми. Сама клятву давала, добровольно, и услышана была, и стало быть…

Он скинул фрак и сам снял запонки, отправивши их на туалетный столик. Ослабил галстук, упал в кресло, ноги вытянув… и ведь завтра придется опять глядеться в эти вот исполненные печали глаза.

А ведь он хороший муж!

Актриски — это так, баловство, никто-то их всерьез не принимает. И ей негоже на такие пустяки обижаться. Он-то для Аглаюшки ничего не жалеет! Шубу вон купил. И еще присмотрел один браслетик из розового жемчуга, но повод нужен… или нет?

Правда…

Отчего-то к драгоценностям она проявляла несвойственное женщинам равнодушие, и подарки принимала так, что Гурцеев себя чувствовал еще более виноватым, чем прежде. И…

Он вздохнул.

Глупости все.

Просто молодая, непривычная, может, ей вовсе неудобно сразу и княжною быть? Аглаюшка-то происхождения простого, он узнавал. И еще удивился, потому как невозможно было представить, чтобы утонченная эта женщина и вправду из селянок вышла.

Папеньке, правда, говорить не стал.

Ни к чему оно.

Ведьма? Как есть. И силы немалой. Это он сразу ощутил, еще там, в храме, а после и вовсе… правда, в последнее время этой силы словно бы поубавилось. Он даже к Верховной обратился, а она ему присоветовала… насоветовала.

Какая живопись?

Сразу не стоило слушать, но нет же, хотелось угодить. И талант опять же… наставник хвалил, правда, Гурцееву эти похвалы одновременно и лестны были, и ревность будили, все мерещилось, что этот кривоносый старик смотрит на Аглаюшку вовсе не как на ученицу.

Оттого и отослал.

А учиться… в Академию художественную… был он в той Академии, знает, чему и как они там учатся. Не бывать такому! И вовсе, не гоже это, чтобы княгинюшка время свое драгоценное на пустое тратила. И репутации семейной ущерб причиняла.

Про художников вон тоже много всякого сказывают.

А потому запретил.

Взял и запретил.

Муж он или как?

Вот именно, что муж! И сам разберется, что с семьею своей, что с женой.

С этой успокоительной мыслью Гурцеев и уснул. А проснувшись, понял, что к завтраку опоздал, и это вновь же не прибавило хорошего настроения. Но ничего. Он умылся, позволил облачить себя в простое домашнее платье — ради супруги можно было и потерпеть денек дома — и тогда уж спустился в трапезную. Завтракал в одиночестве, хотя прежде Аглаюшка все же спускалась, составляя супругу компанию.

Видать, крепко обиделась.

Надо будет за шубой послать.

Или все-таки браслетом тем? Правда, за него просили двести золотых, а Гурцеев в нынешнем месяце поиздержался, но ради Аглаи…

Браслет доставили к полудню, аккурат перед обедом, и откинув бархатную крышечку, Гурцеев убедился, что жемчуг все так же округл и гладок, а золото — золотисто. Застежка же змейкою поблескивала рубиновыми очами.

Понравится ли?

Или…

В покоях супруги было пусто. И в саду.

И…

Трапезу накрыли на одного.

— А где Аглая? — поинтересовался Гурцеев, переступивши через гордость, ибо не пристало князю показывать себя перед слугами несведущим.

Домоправитель же поклон отвесил и ответил, как почудилось, с немалою издевкой:

— Отбыли. Еще вчерашнего дня.

Гурцееву показалось даже, что он ослышался. Отбыли? Куда отбыли? И еще вчерашнего дня… и…

— Велели передать, что по просьбе Ковена.

— Ковена? — глупо переспросил Гурцеев.

— Так точно. Как дело завершат, так сразу вернутся…

Почему-то Гурцеев в это не поверил.

Дело?

Какое дело?

Ковена? Нет, в контракте, им подписанном, имелся пункт… кажется, имелся… Гурцеев не очень-то в контракт вчитывался. Тогда-то ему хотелось одного: поскорее воссоединиться со своею Аглаюшкой, а бумаги… что ему до бумаг, когда сердце из груди рвется и того гляди выскочит? Или рассыплется, то ли от любви, то ли от ревности.

Бумаги все одно папенькин поверенный читал. И раз счел годными для подписи, то так оно и есть.

Но…

— Как… — он ощутил себя несчастным.

И растерянным.

Он тут, стало быть, браслет покупает, хотя придется папеньке писать и виниться, чтоб содержание прислал, а она… отбыла.

По делам Ковена.

Еще вчера.

И разрешения не спросила! Разве возможно, чтобы так оно? Чтобы жена и без разрешения куда-то там отбыла, пусть бы и по делам Ковена.

— А… куда, к слову? — только и сумел выдавить Гурцеев. Померещилось вдруг в глазах верного старого — явно папеньке наушничает, и отправить бы его в отставку, да не Гурцеевым он был назначен — слуги нечто этакое, то ли упрек, то ли насмешка, то ли все сразу.

— Не имею чести знать, — он согнулся в поклоне.

— А кто имеет?

— Думаю, вам следует обратиться к ведьмам, — уголки губ домоправителя дрогнули.

Точно, насмехается, скотина этакая… над хозяйским горем насмехается! И тут же кольнуло в груди. А ну как не вернут? В контакте имелось что-то такое, про невыполненные обязательства. Но разве ж Гурцеев их не выполнил?

Покои у жены есть.

И гардеробная. И девки ей прислуживают…

Девки!

Вот кто знать должен! И… бегать людям солидным негоже, а потому Гурцеев изо всех сил себя сдерживал. И лицо сохранить старался. Не хватало, чтобы слухи пошли… а ведь пойдут.

Обязательно пойдут.

И думать нечего.

И… что говорить станут?

Что княжна Гурцеева куда-то там отправилась. С ведьмами. И… и куда? Для чего? С кем она там время проводить будет? Уж не с новым ли женихом… нет, за ведьмами не случалось, чтобы браки разрывали, но как знать… темная дурная ревность затопила, мешая и думать, и дышать. И потому девку, что под руку подвернулась, Гурцеев схватил за горло да тряхнул.

— Где?! — голос его прокатился по дому.

Девка вяло затрепыхалась, забормотала что-то. Дура!

И он дурак, ведьме поверил!

А ведь любил. Как есть любил! Вон, из клуба мало что не выгнали! И ныне-то посмеиваются, что он актрисок сторонится, что… они-то на все согласные и веселые. И не смотрят так, что сквозь землю провалиться охота.

И…

Девку Гурцеев отпустил. Не хватало еще после с папенькою за несдержанность свою объясняться. Та всхлипнула да сползла по стеночке, дрожа, закрывая голову руками. Будто есть до нее кому-то дело…

— Куда уехала? — рявкнул он на ключницу, что сунулась было к девке. Та же, вместо ответа, лишь губы поджала и глянула… а ведь тоже от папеньки досталась вместе с домом.

Гнать всех надо бы!

Но погонишь и… папенька осерчает, перестанет деньгами способствовать.

— Госпожа просили передать, что вернутся, как исполнят свой долг перед Ковеном, — произнесла ключница сухо. — И что возможности отказаться ей не предоставили. Что принесенная ею клятва…

Клятва!

Конечно! Его дорогую девочку заморочили треклятые ведьмы! Клятвой опутали, обманули. Заставили! Эта мысль принесла несказанное облегчение.

Гурцеев махнул рукой.

Он… он отправится к Верховной немедля. Пусть возвращает жену. В конце концов, каково бы ни было их дело, найдется другая ведьма, которая его исполнит. Ибо не дело это, княжне Гурцеевой, чужими делами заниматься.

Именно так.

И все будет как прежде. Но браслет он велел отослать обратно. Во-первых, дарить его было некому. Во-вторых… могла бы и предупредить. Тогда бы он сразу с Верховной сговорился.

В общем, не заслужила.

За окном сгущались сумерки, бледно-лиловые, они казались Стасе прозрачными. Они меняли весь мир, делая его каким-то невыразимо хрупким, будто она, Стася, оказалась вдруг внутри огромного аметиста.

— Несколько дней Ладушка молчала. Просто молчала. Ходила по дому, трогала вещи. Слуги ее опасались, и чуя их опасения, я отослал многих. Хотя… и до того дня у меня осталась едва ли треть. Дом был велик, да, но так уж вышло, что к Ладушкиному возвращению он опустел. Многие комнаты я уже тогда закрыл, ибо не видел в них нужды. Я стал отшельником, и обитал большею частью в своей башне.

В сумерках сад загорается огнями.

Робкий нежный свет.

Волшебство, пусть и без магии, но ничуть не менее настоящее.

— На третий или на четвертый даже Ладушка пришла ко мне в лабораторию, спросила, можно ли. И я сказал, что это её дом. Весь. И ей можно быть там, где ей хочется. Мы говорили. Сперва о погоде. И о книгах, которые я не читал, а ей приходилось, поскольку нельзя не читать книг, о которых говорят в свете. Хотя я видел, что ей это было не интересно. Поэтому и сменил тему. Я показал, над чем работаю. Спросил… сперва одно, потом другое. И она ожила.

Стася смотрит в окно. Ей кажется, что именно туда и стоит смотреть, что Евдоким Афанасьевич не из тех людей, которым легко вот так делиться прошлым.

И показывать свою слабость.

А потому… огоньки местные — это даже не светлячки, Стася пыталась их поймать, и у нее даже получилось, но искра на ладони истаяла. От этого Стасе стало неимоверно грустно, и совестно тоже, будто бы она взяла и прикосновением своим убила чудо.

Поэтому теперь она предпочитала смотреть со стороны.

— Слово за слово… я не узнавал свою дочь. Куда подевалась та, что когда-то спорила со мной? Порой злилась, топала ногами, могла и высказаться так, как не подобает высказываться боярышне. Теперь она словно боялась произнести лишнее слово. Постоянно переспрашивала, то и дело замолкала… уходила. И возвращалась.

— Тот лес…

— Был сотворен ею. Вернее, не столько сотворен, ведьмы часто не делают что-то специально, скорее уж совпало. Ладочка была крови Волковых, а земли эти прочно связаны с моим родом, и не только владением, но и силой, божьим даром, божьим словом. Вот и откликнулись они на невысказанное.

Всякий раз огоньки светили иначе. Порой тускло, словно не хватало у них сил пробиться сквозь туман, а другую ночь — ярко, так, что становилось светло, едва ли не как днем.

Они мерцали.

Переливались.

Складывались узорами неизвестных созвездий.

Стася отвернулась от окна.

— Ее муж её… бил?

— Если бы… он любил её. Я знаю. И душил этой вот любовью. Он решил, что лучше знает, как ей жить. Нет, он не хотел ей зла, напротив, силился защитить и даже от себя самой. Он боялся, что занятия наукой пойдут во вред ей и детям, которых еще не было, но ведь будут же. Да и вовсе, не дело это женщины силу тратить попусту. Вот и стал ей внушать, что ничего-то она не понимает, что суждения её пусты, глупы и наивны, что я, говоря о её таланте, льстил или просто был по-отечески слеп.

Евдоким Афанасьевич замолчал.

А Стася услышала перезвон. Легкий такой, будто хрустальные крылья дрожат.

— Он был искренен в своем желании. И Ладушка запуталась. Она не знала, кому верить и верить ли вовсе. Она сомневалась во мне. И в себе. И… уходила из дому. Гуляла. Возвращалась. Вновь уходила.

И вновь возвращалась.

— Первой мне написала супруга. Выражала беспокойство, что Ладушка чересчур уж загостилась. Мой ответ… пожалуй, был более резок, чем следовало бы.

— Он за ней приехал?

— Приехал, — согласился Евдоким Афанасьевич. — Сперва написал вежливое письмо, напоминая, что ныне он один властен над своей женой, что отвечает за неё перед Богами и Государем.

— А вы?

— Я напомнил ему, что Ладушка ведьма, а стало быть, «Домострой» не под неё писан.

Слово резануло.

Заставило поежиться.

Домострой? По-настоящему? Или…

— И она вольна поступать так, как ей хочется. Знаю, он писал и ей. Сперва, надо полагать, уговаривал. И она выходила расстроенная, то и дело порывалась ехать, но тут же меняла решение. Исчезала в лесу, порой на несколько дней, и возвращалась успокоившись. Но получала новые письма…

Евдоким Афанасьевич покачал головой.

— Получал и я. От супруги, что взывала к моему разуму, обвиняла в черствости, во… многом. Признаюсь, эта женщина, которую я некогда любил, в конце концов, вывела меня из равновесия. И отвечал я довольно-таки резко, а заодно уж напомнил, что вполне способен не только содержание её урезать, но и вовсе призвать к себе. Ибо жена да пребудет при муже своем.

Голос его гулкий наполнил комнату.

— Писала мне и Береника. Она была умнее. Уговаривала помириться с князем, который Государю родным племянником приходился. Мол, Ладушка по молодости чудит, что не дело потакать ей в её глупостях, что когда родятся дети, тогда-то и забудет она обо всем, кроме семьи. Муж её любит, а что еще надо? И потому следует проявить строгость для её же благо.

— Но вы не проявили?

— Любовь… — Евдоким Афанасьевич смутился. Ему-то, такому серьезному мужчине, о любви говорить было как-то не с руки. Он и за бороду себя дернул, ущипнул меховой рукав шубы, но продолжил. — Любовь бывает разной. Одна дает крылья. Другая их ломает. Любовью изуродовать можно куда сильнее, чем ненавистью, ибо она сама уже полагает, будто бы тот, кто любит, не причинит вреда.

Причинит.

И не то чтобы Стася на собственном опыте знала. Опыта-то у нее никакого, но вот…

— Егорьев появился на излете осени. Прибыл без предупреждения, верно, опасаясь, что я спрячу Ладушку, отошлю её… может, так бы оно и вышло, ибо земля, повторюсь, наша была. Да, я мог бы скрыть Ладушку так, что ни он, ни вся Гильдия мажеская с Ковеном вместе не сыскали бы.

— Но не стали?

— Не стал. Не ради него или их, но ради самой Лады. Что это за жизнь, когда прятаться надо? Нет, я иного желал.

Евдоким Афанасьевич прошелся по комнате, постукивая посохом, и на каждый удар дом отзывался, вздрагивая каменным телом своим.

— Он полагал себя сильным, позабывши, что Волковы из тех, из старых родов, которые Государя и кровь его приняли, ибо видели это правильным для всей земли беловодской, а не склонились перед силой его, — и вновь же голос его гудел колоколом. — Мальчишка. Наглец. Уверенный, что все-то в его власти… здесь, пожалуй, он впервые понял, что не так уж он и велик.

Призрачные пальцы сжали навершие посоха так, что тот вдруг обрел плотность. И показалось, что еще немного, и Евдоким Афанасьевич шагнет на каменные плиты, воплотившись единственно волей своей.

И древней силой.

— Он разозлился. Он уже был зол.

— А вы?

— И я, признаюсь. Что уж тут, но… Ладушка сказала, что желает встретиться с ним. И потому я дозволил этому… человеку, — он скривился, явно не желая произносить ненавистное имя. — Ступить на земли рода. Я принял его в доме, как полагается принять гостя. Я пригласил его за стол. И был вежлив.

— А он?

Глупые вопросы, но других у Стаси нет.

— И он, к его чести, проявил сдержанность, — Евдоким Афанасьевич остановился у окна. — Ведьмины огоньки… простой люд полагает, что это крохи ведьмовской силы, которую ведьма утратила или отпустила.

— А… так можно?

— Кто знает. Прежде мне это казалось досужим вымыслом, теперь… теперь я понимаю, что знания мои ничтожны и не позволяют с уверенностью судить… да ни о чем, — он махнул рукой и отер лицо, почти разрушив его. — Ладушка спустилась к ужину. И сидела молча. Егорьев разливался соловьем. Говорил, как ему тяжко без своей лебедушки, как опустел дом, как болит сердце, как… она молчала. И уже тогда я понял, что все пойдет не так, как он себе придумал.

Ведьмины огни подобрались к самому стеклу, они скатывались клубками искр и распадались, чтобы вновь сложиться удивительнейшим узором. Они завораживали танцем и звоном, будто звали Стасю, и она бы пошла. Наверняка, пошла бы… и пойдет.

Потом.

Позже.

— Он привез ей самоцветы. Целую шкатулку. Притирания какие-то. Краски для лица, будто моя дочь — гулящая женщина, которой надо лицо красить, — в голосе Евдокима Афанасьевича слышалось искреннее удивление. И столь же искреннее возмущение. — Ленты, бусины, глупости, к которым она и в девичестве-то равнодушна была… а она… она молча встала и ушла, чтобы вернуться с «Вестником магии», который и швырнула ему в лицо. Сказала, что если её идеи были столь глупы, то отчего Егорьев не постеснялся выдать за собственные?

Стася приложила ладонь к стеклу.

— Я и сам не знал, каюсь. Она… ни словом ведь. Ладушка читала эти журналы… прежде читала, и опять вот начала. У меня имелась подборка, присылали по просьбе… вот… — Евдоким Афанасьевич тяжко вздохнул. — Порой… потом уже… когда все случилось, я думал, что, возможно, не был так и прав. Что стоило бы поступить так, как советовали они, что супруга, что Береника. Надо было убедить Ладушку, уверить, отослать с мужем. Что… только тут, — он хлопнул себя по груди. — Тут не давало покоя. Понимаешь?

— Да.

Наверное.

У нее, Стаси, никогда-то особого выбора не было. И не потому, что не оставляли, наверное, если бы она тогда сказала, что хочет стать юристом или там бухгалтером, ей бы позволили.

Или остаться после учебы в Екатеринбурге.

Или…

Но в том и беда, что она не хотела.

Не знала, чего хочет.

А если бы знала? Наверняка знала? Хватило бы сил настоять на своем?

— Он разозлился?

— Скорее опечалился. А потом… потом стал говорить, что сделал это во благо, что слишком любит её, что не готов остаться один, и потому пытался защитить.

— Обокрав?

— Он сказал, что идеи спорны и он просто вынес их на всеобщее обсуждение. Что отзывы, полученные на ту статейку, нехороши, а если бы были хороши, он бы показал их Ладушке. Порадовал бы её…

— Имя ведь его стояло?

— Верно, — Евдоким Афанасьевич склонил голову. — Лада… спрашивала его, как будет, если она вернется. И… поняла, что по-прежнему. Да, Егорьев готов был обещать все, но… он бы нашел способ не сдержать слова. Убедил бы себя, что вновь же действует ей во благо, что…

…точно знает, как сделать её счастливой. А для этого можно и поступиться малостью. Сперва одной, потом другой, потом… потом, глядишь, и поступаться будет нечем.

А счастье?

Счастье — вот оно. Не нравится? Не его вина. Он ведь старался.

Искры прожгли стекло и ударились в ладонь, прошли под кожу.

— Ай, — Стася замотала рукой.

— Сила тебя признала, — кивнул Евдоким Афанасьевич с преважным видом. — Ты бы собрала её, глядишь, и сама прибавилась бы…

В чем именно Стася прибавилась бы, уточнять не стал.

— Когда Ладушка отказала, он разозлился. Потребовал, чтобы она исполнила долг и о клятве напомнил, перед богами. И она ему тоже… далее случилась обыкновенная ссора, верно, какие во многих семьях происходят. Он отбыл к себе, а Ладушка заперлась в своих покоях и не выходила несколько дней.

Что-то подсказывало Стасе, что на том дело не закончилось.

Глава 28

Повествующая о том, как надлежит вызывать ведьму и что из этого выходит

Есть такие люди, к которым просто хочется подойти и поинтересоваться, сложно ли без мозгов жить.[10]

…приватное мнение одной ведьмы о потенциальном женихе, который искренне полагал, что точно знает, что нужно женщине для счастья.

Выбравшись за город, Басенька едва не повернула назад. И повернула бы, когда б не Маланька, которая сопела прегромко, но шла вперед с видом пререшительнейшим.

Признаваться Маланьке в том, что ей страшно, Баська постеснялась.

И мысленно себя укорила: идти-то недалече. До развилки. А уж там надобно насыпать круг соляной, воткнуть три вороньих пера и громко сказать:

— Явись, ведьма!

Главное, решительно.

Соли Баська на кухне прихватила цельный мешочек, а вот с перьями долго маялась, потому как одна нянюшка говорила, что перья всенепременно вороньими быть должны, а другая, что петушиные тоже сойдут, главное, чтоб черные, как ведьмина душа.

Баська какие-то нашла.

Авось, да и хватит.

В конце-то концов, какая ведьме разница? Хорошо было бы, конечно, еще самого петуха прихватить, чтоб в жертву принесть, но сама мысль о том пугала. Да и как его тащить? У батюшки-то на подворье петухи огроменные, мало овец меньше, на таком и ездить можно.

Еще клюнет.

Или шпорой ударит.

Да и… поди-ка объясни, на кой Маланьке чужой петух понадобился? Пришлось перьями обходиться.

Темнело.

Как-то вот скоро так темнело. Солнышко, будто с колышка сорвавшись, на котором днем висело, покатилось в лесную чащобу. Да и тучи небо заволокли, затянули.

— Жуть, — тихо сказала Маланька, когда они добрались-таки до лесу. И Басенька согласилась, что жуть жуткая. Вот домой бы сейчас, лечь на лавку, на перинку, кликнуть девок, чтобы подали кисельку горячего или там сбитню, а к нему пряничков, булок свежих или вот даже марципанов, папенькою привезенных Басеньку побаловать.

Правда, вредная сродственница марципаны прятала, приговаривая, что в приданое пойдут.

Ага… пойдут.

Как же.

Небось, это не сукно, которое в сундуках год пролежать способное без вреда-то. Мыши враз сожрут. Или сама сродственница, а после на мышей свалит. И поди-ка потом выясни, кто их ел. Главное, что не сама Баська.

Марципанов стало жаль.

Себя тоже.

— Дальше не пойдем, — сказала Басечка, на подругу покосившись. Та разглядывала лес с видом презадумчивым, никак тоже не против была бы повернуть.

И…

Если ведьма не отзовется, глядишь, можно и повернуть будет, так, чтоб без стыда. Правда, в тереме уже хватились, но… можно ведь соврать.

Сказать, что на ярмароку хотели сбегать.

Подивиться.

Вона, свеи, сказывали, ладью свою поставили, а у них завсегда-то товар диковинный, невиданный. И батюшке еще поплакаться. Он, конечно, осерчает, грозиться станет, но после, слезу увидевши, отойдет всенепременно и даже, может, сам к купцам свейским сведет, чтоб Басенька поглядела, чего уж ей там хочется.

Так оно и будет!

И Басенька решительно сказала:

— Дальше не пойдем.

А что, лес ныне гляделся страшно, аж прям до дрыжиков подколенных, какие с Басенькой не случались, даже когда она на Зимовод гадала с зеркалом. Ох, тогда и натерпелася страстей, а одна из девок, которых с собою для порядку в баню взяла, да еще чтоб не так страшно было, и вовсе сомлела. Привиделось ей в зеркале, то ли суженый, то ли иная какая пакость.

— Не пойдем, — поспешно согласилась Маланька, носом шмыгнувши. И стоит, с ноги на ногу переминается да назад поглядывает. Небось тоже боязно.

Это Басеньку успокоило.

Вдвоем, оно как-то сподручней бояться.

Она достала холстинку с солью, перья сунула Маланьке прямо в руки ейные, велевши строго:

— Крепко держи.

Та и вцепилась.

А Баська потопталась, прикидывая, где лучше круг сыпать. Дорога-то наезжаная, но кривая какая-то, правая колея глубже левой будет, а левая так узка. И как знать, выйдет ли круг правильным.

Или…

Лучше, если бы не выйдет.

…батюшке можно еще на сродственницу пожалиться будет, дескать, это она про свеев сказала. Хотя… нехорошо, не по-совести. Баба-то она, конечно, зловредная, спит и видит, как бы Басеньку извести и в доме захозяйничать, да только не бывать тому.

Соль Басенька сыпала аккуратненько, бережно, чай, своя, купленая, а ныне соль в большой цене. Батюшка сказывал, что оттого, что солеварни штормом порушило, да и море нынешним годом зело неспокойным было. Вот и выросло все, что из-за этого самого моря везут, в цене.

Обожгла вдруг догадка: а не ведьма ли тому виной?

И Басенька аж замерла. Если так, то выходит, что ведьма-то непростая, силы невиданной, может, даже из тех, что не одну сотню лет промеж людей живут и им пакостят.

Как такую одолеть?

Дрогнула рука, соль просыпая. Но круг все-таки завершился.

Маланька молча перья протянула, которые Басенька воткнула в самый центр круга да и землицей присыпала для верности.

Разогнулась, вздохнула тяжко и на подруженьку глянула. Губы у той дрожали, того и гляди расплачется. А вот Басенька плакать не станет.

И не отступится.

Не для того она план хитроумный придумывала, ноги била, чтоб назад с пустыми руками поворотить. А потому откашлявшись, чтоб голос строже звучал, Басенька велела:

— Явись, ведьма!

И налетел вдруг ветер, загудел в ветвях, запутался. Заскрежетали дерева, и жутко стало до того, что прям со страху Басенька взопрела. Коса и та к шее приклеилась. Маланька так и вовсе в руку вцепилась.

— Явись, ведьма! — повторила Басенька вдругорядь.

Лес только громче зашумел.

— Явись… — на третьем разе голос вдруг сел. — Ведьма…

И тихо стало.

Так тихо, что только и слыхать, как комарье звенит, норовя подобраться поближе. После же в лесу заухало, засвистело и вновь стихло. Ветер тоже унялся. А луна на небо выкатилась кривобокая, но яркая. Звездочки россыпью пошли, и подумалось, что в город-то теперь вертаться поздно.

Ворота, небось, закрыли.

И…

— И что дальше? — шепотом поинтересовалась Маланька.

…и не пустят.

Даже если стучать, не пустят. Батюшка весь обыщется. И про ярмароку не поверит. И… и как быть? Ругаться станет. А то еще вовсе подумает про Басеньку дурно. Или не он, а Тришка?

Что не так сбегла она из дому, не из добрых намерениев, но к полюбовнику тайному?

— Ждать, — Басенька с тоскою поглядела на дорогу и подумала, что не все-то в книгах сказывают. То ли сами не знают, то ли вовсе врут.

И…

И что делать-то?

…а про полюбовника Тришка точно подумает. Если не сам, то сродственница подскажет, она такая, гадостливая, не применет соврать. Мол, с девицами такое частенько бывает, берут да сбегают с неподходящею личностью.

Мамки о том сказывали.

И еще, что этакие вот несознательные девицы, сбегаючи, семью крепко позорят.

Басенька всхлипнула.

…и что, когда возвертаются, то нет им пути обратно, а только одна дорога — до монастыря, чтоб в молитве и послушании до самое смерти грех свой искупать.

Греха особого Басенька за собой не чуяла, в монастырь тем паче не хотелось. До города… во-первых, далече, во-вторых, что там делать? Под воротами сидеть, рассвету дожидаючися? В то же время лес ночной гляделся черным и страшным, и что-то там, в нем, похрустывало, вздыхало горестно.

В голову тотчас иные гиштории полезли.

Про духов бесплотных.

Про мавок.

И лествичек, готовых девку невинную заморочить, в чащобу увести да к берлоге медвежьей… Нет уж, если Басенька за Тришку пойти не согласная была, то и за медведя тем паче. Оно вообще не понятно, на кой медведю девка человеческого роду? Басенька как-то у нянюшек спросила, а те, куры хлопотливые, только руками замахали, залопотали всякое, что, мол, глупости.

Глупости.

Кругом одни глупости, а умностей взять негде.

— Садись, — Басенька и сама на траву села, котомочку под зад подложивши. — Будем ведьму ждать.

Ноженьки, с непривычки натруженные, гудели. И спать хотелося. И ночь была теплою, ясною. Звездочек вона сколько, не сосчитать… а Тришка баил, что бусы ей справит из каменьев самоцветных да со звездами, такие, каких ни у кого нетушки.

И вот на кой Басеньке королевич понадобился?

— А если не явится? — Маланька присела рядышком и вздохнула. — Папенька, небось, осерчает.

— Точно осерчает.

…но может, не сошлет? Она ж не просто уходила, а с Маланькою.

— Скажем… скажем, что ведьма нас позвала! — мысль, пришедшая в голову, была на диво удачлива. — А то и вовсе украла.

— Как?

— Как, как… оборотилась сорокой. Или вороной?

— Сорокой, — Маланька покрутила перстенечек на мизинчике. — Сороки умные.

— Вороны, чай, не глупейшие… оборотилась и к нам в светличку… к тебе в светличку да через окно скокнула. А там крылом махнула, слово свое, ведьмовское, сказала и раз, мы тоже сороками стали.

— Или воронами? — Маланька ладони к щекам прижала.

— Или воронами, — настроения спорить не было. — Главное, что за нею унеслися да в самый-то лес…

Она оглянулась, проверяя, тут ли лес.

Стоит.

Никуда не делся. Дерева черны, а в черноте этой будто огонечки загораются, один за другим.

— И сил наших не было ведьме перечить. Она привела нас в дом свой и вновь людьми сделала. Сказала, что тепериче мы ей служить станем.

Маланька охнула.

— Мы так скажем, — поспешила Басенька подружку успокоить. — Мы и согласилися, но как ведьма ушла по делам своим ведьмовским… вновь обернулась сорокой.

— Вороной?

— Может, и вороной, главное, улетела, то и мы помолилися ото всей души, попросили милости у Лагоды-заступницы, которая дев невинных от всякое напасти боронит, то и открылась нам дорожка тайная от ведьмовского дому…

Басенька выдохнула.

— Мы и пошли. Шли-шли, все ноги сбили, пока пришли…

Она замолчала, потому как вышла гиштория ладная, не хуже тех, писаных, которые батюшка с торгу привозит. А может еще и лучше.

— Думаешь, поверят?

— Поверят, — Басенька встала и, дотянувшись до круга, вытащила перышки. Пущай мятые и потрепанные, но все ж пригодятся, если не для волшбы, то… — Вот, покажем. Скажем, что ведьмины.

— Курячьи они, — сказала Маланька.

— Кто там разбираться станет, — Басеньке даже обидно стало. Она тут сидит, придумывает, а Маланька… хотелось ответить чего-то, но Басенька не успела.

Тихо охнула подружка, глядя куда-то за спину Басеньке, и та повернулась, и застыла, чувствуя, как подгибаются колени и сердце в грудях бухает молотом кузнечным.

На опушке леса сидел зверь.

Огроменный!

Почти как собаки, которых папенька во дворе держит, а то и поболе будет. Весь черен, что углем вымазан, едино глазищи огнем горят. И смотрит зверь на Басеньку строго, и кажется, будто бы ведомы ему, окаянному, все-то помысли девичьи.

— Я ж так, — сказала Басенька, отступая. — Я ж не со зла… а то батюшка осерчал бы! В монастырь… а мне куда в монастырь? Я в монастырь не хочу!

Зверь выгнул спину, ставши будто бы еще больше, и звук издал такой, что прямо до пяток продрало.

— Мамочки родные… — взвизгнула Маланька, вскакивая и вновь в Басеньку вцепилась. А та, не способная с места сдвинуться, глядела, как медленно важно ступает колдовская тварь.

…и точно ведьма старая.

Древняя.

Такая и море заговорит, и тварь закромешную на службу призовет. И станет кормить её душами невинными. А может, и не душами. Нянюшки, помнится, сказывали, что этакие вот твари страсть до чего плоть девичью жалуют. Правда, чем она от бабской отличается, объяснить не умели.

Мысли эти мелькали в Басенькиной голове, сменяя одна другую. А она стояла и глядела.

Стояла.

Глядела.

И когда тварь почти-то добралась, только и осталось ей, что границу соляную переступить, тут-то Басенька и осознала:

— Бежим! — крикнула она, что есть мочи, швырнувши в тварь несчастные перышки.

И понеслась, куда глаза глядят.

Быстро.

Перескакивая через коряги и камни, через кривые пороги, кляня себя, на чем свет стоит. И к богам взывая…

— Ой, мамочки, ой, нянечки, — Маланька так руки и не выпустила, и бежала, юбки подхвативши, ойкая и вздыхая.

А тварь…

Басенька оглянулась.

Твари не было.

А вот лес имелся. Огроменный, темный, он теперь был повсюду, возвышая стволами древних деревьев, каковых Басенька в жизни не видывала. И дерева эти, поднимаясь к самому-то небу — небось, таких и в государевом парке, про который тятенька сказывал, будто бы высадили его по слову государя-батюшки, немашечки — заслоняли этое небо.

И луну.

И…

— Мамочки, — внове охнула Маланька, руку к грудям прижимая. — Страсти-то какие…

— Страсти, — Баська и сама едва отдыхалась.

Твари видно не было.

А вот лес… отчего-то она больше не боялась этого леса. Напротив, дотянувшись до дерева, Басенька нежно погладила кору его, мягкую, что шерстка звериная. И почти даже не удивилась, когда следом прикосновения её кора эта вспыхнула светом зеленым, колдовским.

— Ой, — только и сказала Маланька и тоже дерево потрогала.

И то засветилось.

А после другое.

Третье.

Выстроились этакою дорожкой.

— Что это? — Маланька спросила тихо-тихо. И сама ответила: — Ведьмин путь.

Она первою и шагнула на тропу, что сама под ноги легла, вытянулась средь лесу гладкою атласною лентой.

…как нянюшки сказывали.

— Погоди, — Басенька сглотнула, только ее, мнится, не услышали. Маланька шла по тропе, и вроде неспешно, но понятно стало, что еще немного и она сгинет, растворится в зачарованном лесу. И Басенька одна останется.

А она не хотела одна!

Никак не хотела.

И, пробормотавши скоренько молитву, Басенька поспешила за подругой.

Глава 29

Где любовь не спасает, а добро спешит совершить подвиг

…учёные установили, что седалищный нерв очень тонко чувствует приближающиеся приключения…

«Научный вестник Китеж-града», статья об обретении людьми так называемого шестого чувства.

Евдоким Афанасьевич глядел в окно презадумчиво, после сказал:

— Позови их.

— Как? — Стася подула на ладонь, которая пусть и перестала болеть, но была все еще красна. А потому идея позвать искры, что бились о стекло диковинными мотыльками, не казалась ей хоть сколько было удачной.

Да и как?

Цып-цып-цып?

— Ты ведьма, думай, — отмахнулся Евдоким Афанасьевич, верно, и сам не знал. В этом Стася убедилась, когда он, смутившись слегка, добавил. — У вас, ведьм, все иначе… наша магия порядок любит. Структуру. Она правильная. Выверенная.

Стася решилась коснуться стекла, осторожно, кончиками пальцев, погладила прохладную его поверхность. И искры замерли, будто прислушиваясь.

Позвать…

…помнится, когда-то давно, в студенческие ещё времена, случилось ей увлечься йогой. Точнее не ей даже, тогда йогой вдруг увлеклась Стасина соседка по общежитию, вот и её приобщила.

Попыталась.

Йога из Стаси не вышло. Слишком все казалось… сложным?

Замудреным.

А собственное тело — деревянным и неприспособленным для этих вот странных упражнений.

— Ты просто ленишься, — упрекнула соседка, у которой даже что-то там получалось. — Это происходит от внутренней твоей несобранности.

И еще что-то про энергию добавила.

Асаны. Праны.

И умение чувствовать себя.

Стася на всякий случай согласилась, это было проще, чем спорить и доказывать что-то, и даже попыталась медитировать в поисках этой самой энергии. Только опять ничего не вышло.

Теперь же…

…она попробует.

Позже.

— Что произошло дальше?

— Дальше… ничего-то особенного. Сперва глупый этот человек, который не понял даже, что сделал не так, пытался стребовать с меня Ладушку. Я пытался объяснить ему, что ничего-то у него не выйдет, что, даже если я вдруг соглашусь, то… ведьму не удержать против её воли. А он все твердил, что любит, будто это что-то да значило.

— А не значило?

— На одной любви далеко не уедешь. Он её любил, верно, вот только этой самой любви не хватило еще и на уважение. На то, чтобы принять её волю, её выбор. На то, чтобы позволить ей остаться собой…

…тогда, лежа на ковре посреди комнаты, рядом с тихо сопящей соседкой, Стася думала больше не об энергиях, но о том, что выглядит на редкость нелепо.

И пусть никто-то не мог их видеть, они и дверь-то заперли, чтобы точно никто не мог видеть, но эта мысль мешала. Не только она.

В голову лезли всякие глупости.

И энергия внутренняя не находилась.

— Он уехал. Честно говоря, я понадеялся, что он хоть что-то да понял… может, будь он простым человеком, так и получилось бы. Пожили бы каждый своим домом, подумали бы, глядишь, после и сумели бы если бы не старое вернуть, то новое построить.

— А он?

…соседка же и вовсе уснула. Сперва тихо сопела, потом и похрапывать стала. Тогда-то Стася и решила окончательно, что йога — это не для неё.

Она закрыла глаза зачем-то, не для того, конечно, чтобы внутреннюю энергию ощутить, но просто закрыла. Или даже они сами закрылись.

Вот так.

А стекло холодное. Ледяное. Будто и не лето, но зима узорами подернула. Только и они неоднородные, то холоднее, то теплее… детская игра… дед прячет подарки на день рождения, и Стася ищет. Они всегда так делали, ведь интереснее же, чем просто получать.

Теплее…

— Он решил, что если я не слушаю его, то против государя не пойду. И не только… пришло письмо, что Ковен магов требует вернуть Ладушку мужу, в противном случае грозится исключить меня.

— И…

— Исключили, — Евдоким Афанасьевич махнул рукой. — Даже запрет выдвинули, чтоб я не смел силу свою применять… идиоты.

И Стася согласилась, что как есть идиоты.

Запрещать-то они запретили, но… кто следить за исполнением запрета станет?

— Я им так и ответил. Затем и ведьмы подоспели, тоже грозиться стали, что силу Стасе закроют.

Сила рядом.

Вот она.

За тонким ледочком, и уже не пугает, не кажется огненною, но напротив, эти искры-искорки — что капли солнечного света, оброненные, забытые, заблудившиеся. И не будет дурного, если Стася их соберет.

Они погаснут, да, но это не смерть.

Не совсем.

Искры не живы. Они… просто ждут.

Кого?

Её.

— Пришлось напомнить им о собственном их уставе, где ясно писано, что силу ведьме закрыть можно только в случае, когда признано будет, что силой этой она вред людям причиняет, причем неоднократно. А еще про вольности наши, родовые, словом государевым положенные, без которых мой прадед точно не пошел бы под Рёрикову руку…

…и надо лишь найти изъян в ледяном узоре. У Стаси ведь однажды вышло, выйдет и во второй раз. Главное глаз не открывать, а вот так, с закрытыми, пальчиками водить.

Выше.

Ниже.

И вбок, и по завитушкам, перебирая их, одну за другою.

— Ладушка тревожиться вот стала. Все чаще уходила в лес, а возвращалась задумчивая, печальная. И призналась одного раза, что вовсе уйти желает. Не желала она остаток жизни провести, в поместье запертой. Пусть и родное, а все тюрьма. Но и там, за границею наших земель, ей бы жизни не дали.

Искры следуют за движениями пальца, Стася теперь чувствует их, и каждую по отдельности, и все разом…

— Она… сказала, что там, в школе, случилось ей иметь беседу со старой ведьмой. Действительно старой, из тех, которые помнили прежние времена и людей-то сторонились. После она из школы ушла, и другие, постарше, тоже. А перед уходом долго спорила с Береникой. Ладушка слышала. Еще тогда. А поняла вот теперь… та все твердила, будто школа — опасная затея, что многим они жизнь поломают.

И проталина находится, крохотное пятнышко, которое отзывается на прикосновение ласковым теплом. Стасина рука замирает, а искры… сила светлая солнечная, она и вправду есть.

И получается…

Получается, что Стася действительно ведьма?

— Та старуха рассказывала Ладушке сказки, как ей думалось. О том, что мир не един, а ведьмины тропы способны завести так далеко, что… никто-то не найдет ни пути, ни дороги.

— И она ушла?

Сила ощущается на языке терпким вином из одуванчиков… откуда Стасе знать, какое оно на вкус? Ниоткуда. Она и не знает. Она просто подумала, что, если бы из одуванчиков делали вино, оно обязано было бы быть таким вот, теплым.

Летним.

Ярким.

— Признаюсь, даже мне эта затея показалась… странной. Я пытался говорить. Убедить, что нет нужды, что можно иначе. Уехать, скажем, к свеям. Морской народ ценит тех, кого боги наделили силой. Или дальше. Что иные миры — это сказка, выдумка…

…и еще недавно Стася охотно бы согласилась.

— Но ведьмы упрямы, пожалуй, упрямее магов. Ею завладела эта мысль: уйти. Найти место, где не будет ни магов, ни ведьм, ни силы, где одни лишь обыкновенные люди.

И у неё получилось, пожалуй.

Там, дома, и вправду не было ни магов, ни ведьм, а только одни лишь обыкновенные люди.

— Правда, у неё не выходило. Ладушка пыталась. И в ведьмином лесу, и дома. Она считала, высчитывала что-то… злилась. Бросала все. И начинала сначала. Не знаю, что гнало её, то ли обида на супруга, то ли страх, что он добьется-таки своего…

— А он…

Стася открыла глаза.

Искры ластились к коже, больше не обжигая, будто признав за Стасей право касаться их. Они поднимались над ладонью и опускались, разливаясь дрожащим робким светом.

— Он явился по первому снегу. Не один… еще трое магов немалой силы… потребовал встречи со мной. Привез указ государев… смешно… государственное дело…

Смешно не было.

Ни Стасе, ни ему самому, что отвернулся, показывая полупрозрачную спину.

— Мне повелевалось немедля вернуть Ладушку законному супругу.

— И вы… отказали?

— Я спросил, как он далее мыслит их жизнь… глупый мальчишка, — Евдоким Афанасьевич покачал головой. — Он вбил себе в голову, что если запереть Ладушку в тереме, а после раз за разом говорить ей о любви, то она возьмет и поверит. Простит его. И они заживут вдвоем долго и счастливо. Только, конечно, сперва её лишат силы, чтобы не сбежала. Но потом, без силы, когда она станет обычною, они всенепременно заживут долго и счастливо.

Теперь светилась уже кожа.

Мягко, странно… Стася потрогала руку, но ничего-то не изменилось.

— Он тоже был упрям, этот мальчишка, уверившийся, что лишь ему известно, как нужно жить правильно. Он видел во мне врага, который стоял на пути их с Ладой счастья. И готов был воевать.

— А вы?

— И я… готов был. В конце концов, закон стоит превыше воли отдельного человека, даже если это воля государя. О чем и поведал. А после закрыл свои земли.

— Но она все равно ушла?

— Когда я вернулся, Лады уже не было… я почувствовал это. Я… искал. В доме. И в лесу, но тот сказал мне, что осиротел. И деревья плакали, а я с ними. Я бродил там, звал её, не способный поверить, что она и вправду ушла… из мира.

Стася поднесла ладонь к губам и вдохнула свет.

Точно вино.

Из одуванчиков.

— И ушла ведь, как была, в домашнем платье, не прихватив с собой ничего-то, пусть даже давно уж собрала котомку на этот случай. После я понял, что она, верно, пошла за мной и слышала наш разговор. И… страх её стал столь велик, что подчинилась ему и сила, и сам этот мир, открыв тот путь, которого она желала.

— В мир, где нет ни магов, ни ведьм, — завершила рассказ Стася. И обняла себя. — А… вы?

— Я отписал о случившемся что в Ковен, что в Гильдию, но мне, как видится, не поверили. Потребовали пустить представителей. Я согласился, мне тогда еще мнилось, что Ладушка вернется, а потому я все же искал пути примирения. Не себя ради, но ей здесь жить было… они приехали, долго ходили по дому, а вот в её лес войти не сумели, — Евдоким Афанасьевич усмехнулся. — Пытались, что маги, что ведьмы, но никого-то он не пустил. Кроме того глупого мальчишки… тот ушел, чтобы вернуться через три дня. Так ничего и не понял. Ругался крепко. Обвинял меня, мол, это я… и ведьмы… что с самого начала надобно силу обрезать, и тогда-то… я не выдержал, высказал, что накипело. Там и вовсе выставил прочь и его, и остальных. Тягостно стало слушать. Отписался жене, что ныне она живет сама, без моего участия, что… отпустил людишек, кроме тех, которые сами пожелали остаться. И закрылся от мира. Так и жил.

Доживал.

Ждал.

Он не скажет, не признается, но Стася знает — ждал. Каждый день, и дом держал для неё, той, которую любил. И даже после смерти не способен был отказаться от этого ожидания.

— Как почувствовал, что час мой наступил, то и запечатал поместье. Не думал, право слово, что печать эта и мою суть удержит, но… как вышло, так вышло…

— Ведьма! — донеслось со двора. Звонкий голос всколыхнул искры, заставив их подняться и закружиться. — Выходи сражаться!

Это еще что за…

Маланька шла-шла и Басенька с нею, пыхтела, потому как ноги гудели, и вовсе не привычная она была столько ходить. Сапожки, казавшиеся мягонькими, задубели будто бы, подол сарафана так и норовил за ветки зацепиться, будто сам лес Басеньку удержать желал.

Но она шла.

И вышла.

И… это не было лесом, скорее уж старым позаброшенным садом, навроде того, что в Охронюшках стоял подле дома, батюшкою по случаю прикупленного. Батюшка, помнится, еще сказывал, что дом старый, господский, и сад тоже.

И дерева, пусть неказистые, да непростые.

Восстановятся.

Им уход надобен. А после глянул на Басеньку и так молвил, мол, с детками тут хорошо будет. Она тогда и не поняла, с какими-такими детками. Что сказать, малая была, дурноватая, теперь вот подросла и поумнела.

— Да погодь ты, — сказала Баська и, дотянувшись до Маланькиного рукава, за него дернула. Подруженька и остановилась.

Оглянулась.

Нахмурилась, будто бы не понимая, где она да и вовсе что тут деется.

Моргнула раз, другой и рот рукой закрыла.

— Тихо, — строго велела Басенька, сама озираясь с немалым любопытством. Сад… саду она не боялась, это вам не лес. В садах, небось, волки не водятся, только если клопы да плодожорки, но с ними Басенька как-нибудь справится.

И с комарьем.

Она шлепнула себя по шее, поморщившись — небось, к завтрему раззудится.

В остальном… сад себе и сад. Заросший. Малинник вовсе забуял, небось, дичающий, с такого ягоды приличной не возьмешь. И былье сухое торчит средь зеленых веток. Трава поднялась по колено, если её и косили, то во времена незапамятные. Розовый куст перекривился, почти лег на эту траву, раскидавши усыпанные белыми бутонами плети.

— Идем, — Басенька подняла подранный подол, который ко всему еще и росами напитался, сделавшись тяжелым.

— К-куда?

— Туда, — она указала на белую громадину дома, что виднелась где-то там, по-за деревами.

— А… может, не надо? — Маланька явно к дому идти не хотела. Да и Басенька, говоря по правде, не особо. Но как иначе-то?

Лес ведьмовской?

Он самый.

Дорога к саду привела? А значится, и сад тоже ведьмовской, зачарованный. Может, где-нибудь там, в нем, на дубу — правда, дубу в саду делать нечего, но может, в ведьмовских и дубы растут, кто ж знает — главное, о семи цепях висит гроб хрустальный. А в нём королевич, ни жив, ни мертв…

Тут Басенька даже задумалась: оно-то спасти живую душу, тем паче королевичеву, от произвола ведьмовского — дело в высшей степени благое и богам угодное. Но… вдруг да целовать придется?

А приличной девке целовать несуженого никак невозможно.

Тем паче, если не живого.

Но…

— Назад все одно не выйдет, — с сожалением вынуждена была Басенька признать. И Маланька тяжко вздохнула, соглашаясь. Оглянулись обе, но чернота леса никак-то не вызывала желания в него заглянуть. Да и где-то там, в чащобах, вдруг что-то завыло-заухало престрашно.

Нет уж.

— Не бойся, — сказала Басенька, хоть голос дрогнул. — Сейчас от скоренько ведьму одолеем и домой повернемся…

…а по саду она гулять не станет. Мало ли… вдруг и вправду где-нибудь гроб хрустальный повешен с королевичем. Майся потом, целовать его или так, нецелованным, оставить.

И вообще…

Не нужен ей королевич, ей и Тришки хватит.

Глава 30

В которой добро желает сразиться, а в хозяйстве возникает острый недостаток королевичей

И создали Боги женщину. С тех пор нет покоя ни мужчине, ни Богам.

…из проповеди жреца Михентия, известного своими альтернативными взглядами на классическое учение о сотворении всего сущего.

Время перевалило заполночь.

Кривоватая луна запуталась в ветках деревьев, где-то там, в глубине сада, свистели соловьи, да жабы рокотали, все больше басом.

Ночь пахла травой и цветами.

Хорошо…

Особенно хорошо было бы к себе вернуться, забраться в постель и поспать немного. Много точно не дадут, но хоть сколько бы.

А тут…

Сражаться.

Не хочет Стася сражаться. Категорически. Оттого и смотрит на двух девиц мрачно. И откуда взялись? А главное, как их спровадить-то, чтобы совесть не мучила, да и…

— Вы кто? — поинтересовалась она, когда пауза несколько затянулась.

Девицы, Стасю увидев, отчего-то сражаться то ли передумали, то ли решили дело это разумное отложить до иных времен. Сама она тем паче всегда-то драк избегала.

Тем более с такими…

Каждая из девиц, похожих друг на друга, что родные сестры — а может, таковыми они и являлись — была на голову Стаси выше.

Рослые.

Статные.

Из тех, про которых говорят, что они кровь с молоком. Правда, видно, что по лесу ходили долго, вон, к косам — у каждой толщиною с Бесов хвост — репей прибился да листья прицепились. Платье мятое, сами девицы, несмотря на грозный вид, потрепанными выглядят.

— Басенька я, — сказала та, что в темном сарафане и голову задрала. — Бастинда Фроловна!

— Как-как? — искренне удивилась Стася.

— Мамка у ней не из нашинских, — подсказала вторая и, вытеревши нос рукавом, тоже представилась. — Маланья я, Матвеевна.

— Ага, — только и сумела выдать Стася, но тут же спохватилась: невежливо как-то. — Анастасия.

Девицы кивнули, и которая Бастинда Фроловна уточнила:

— Ты ведьмою будешь?

— Я, — Стася решила с общественным мнением не спорить. Во-первых, бесполезно, а во-вторых… огоньки теперь забрались под кожу, и та зудела неимоверно.

— Злая? — с опаскою уточнила Маланья Матвеевна.

— Как придется.

— Выходи… — голос Бастинды сорвался на тонкий писк. — Выходи… сражаться!

— Зачем?

— Чтоб я тебя победила! В честном бою, — и носом тоже шмыгнула, но рукавом вытираться не стала, в подол высморкалась.

Кто-то хмыкнул над самым ухом.

Евдоким Афанасьевич? Мог бы и показаться…

— Выйдешь? — без особой надежды поинтересовалась Бастинда.

— Неа.

— Почему? — кажется, девушка даже несколько обиделась.

— Не хочу.

— А… что тогда делать? — Маланья Матвеевна поглядела на подружку, которая явно была главной в этом тандеме. И почувствовав взгляд, та набычилась, поджала подбородок и челюсть нижнюю выпятила упрямо.

— Надо сражаться, — подтвердила её подруженька.

— Кому надо, тот пусть и сражается.

Не хватало…

Во-первых, ведьма из Стаси была так себе. Что-то вот не ощущалось внутри ни великой силы, ни желания мир менять, никаких иных желаний, кроме как, пожалуй, поспать. Во-вторых, если без волшебной силы, то… эта девица одной рукой Стасю в бараний рог скрутит.

— Но… но… как тогда?

— А как надо? — поинтересовалась Стася во поддержание беседы.

— Ну… — Бастинда Фроловна задумалась. — Если по-книжному, то смертный бой быть должен. И ведьма помирает…

Вот уж не было печали.

Никаких смертных боев! У нее, между прочим, котики и вообще Стася еще к миру настолько не привыкла, чтобы ввязываться в сомнительного рода авантюры. Тоже… придумали.

Смертный бой. С последующим помиранием.

— Заклятья распадаются, и королевич царевну спасает. Или девку какую красную.

— Красных девок тут нет, — Стася скрестила руки.

— А королевичи есть? — поинтересовалась Маланья Матвеевна.

— И королевичей нет.

— Совсем нет? — в глазах девицы Стасе виделось глубочайшее разочарование. Даже неудобно стало. Что это за ведьма такая, у которой ни одного, самого завалящегося королевича нет.

Завести, что ли? Парочку.

На всякий случай, а то вдруг кто в гости зайдет.

…правда, Стася тотчас мысль эту, в должной степени безумную, чтобы соответствовать обстановке, задвинула. Небось, королевич, даже зачарованный, скотина куда более капризная, чем котики.

А она и с котиками не справляется.

— Совсем, — призналась она, слегка покраснев. — И королевен тоже. Царевен. Девок красных.

— Девки нам без надобности, — отмахнулась Бастинда Фроловна.

— А королевичи зачем?

Стася уточнила так, для интересу. Ну и чтобы ожидания народа понять.

— Так… мы б его освободили. От чар. Он бы женился…

— На ком?

— На ней, — сказали девицы одновременно, для верности друг в дружку пальцами ткнувши. И тут же добавили: — Мне нельзя! У меня жених…

В общем, несуществующему королевичу пока повезло холостым остаться.

— Ну или там привилеи какие дал бы, — добавила Бастинда Фроловна после недолгого раздумья. — Батюшке… и каменьев драгоценных на приданое.

— Возок с бубенчиками, — Маланья Матвеевна зажмурилась, этот самый возок представляя. — И еще венчик драгоценный.

— Зеркало…

— Дуры, — тихо произнес голос над самым Стасиным ухом. И она согласилась, что в чем-то Евдоким Афанасьевич определенно прав.

— Шли бы вы домой, девочки, — вздохнула Стася, подозревая, что так просто от ночных гостей ей не отделаться. И догадка подтвердилась, когда обе одновременно головами покачали.

— Темно, — сказала Бастинда Фроловна.

— Страшно, — добавила сердечная её подруженька.

— Далеко! — сказали обе и уставились на Стасю печально.

— И что мне с ними делать? — спросила она шепотом.

— Скажи, чтоб служить остались, — Евдоким Афанасьевич по-прежнему показываться не спешил, то ли посторонних стеснялся, то ли, что куда более вероятно, не считал именно этих посторонних достойными лицезреть особу его.

— И они тоже?

Да и согласятся ли… что-то подсказывало Стасе, что на служение девицы точно не рассчитывали. Королевичи — это одно, а уборка — совсем даже другое.

— А ты попробуй…

— Хорошо, — Стася мучительно постаралась припомнить, что там в детстве говорилось о служении ведьмам, но в голову лезло иное.

Про печь.

Лопату.

И хитрых детей, умудрявшихся испечь несчастную старушку.

— Служить будете, — сказала Стася, грозно сдвинув брови.

Не помогло.

Девицы насупились.

— Отслужите…

— …три месяца, — подсказал Евдоким Афанасьевич.

— Три месяца и три дня, — Стася повторила, решив, что если с днями, оно как-то солидней звучит, — верой и правдой, награжу, а нет…

Кожа зазудела, и Стася вытащила руку из-за спины.

— …по службе и награда будет…

Ладонь окутало зеленоватое сияние, которое росло-росло и выросло, раскрылось тончайшими побегами. А те, дотянувшись до девиц, обратились полупрозрачным облаком.

— Ведьма! — выдохнула Бастинда Фроловна, ткнувши подружку локтем. — Всамделишная! А я тебе чего говорила!

Лилечка спала.

И во сне казалась бледной и хрупкой, но и только. Никита Михайлович Дурбин задумчиво потер подбородок и поморщился: опять щетина лезет. А ведь недавно выводил, казалось.

Вот ведь…

И главное, в этой глуши не сыскать зелья, что рост волос приостановит. Не возят-с.

Моды нет-с.

Местные напротив все больше бороды растят, не понимая, что сие уже немодно. У них, Канопеньских жителей, собственный взгляд на то, каковым мужчине быть надлежит. И кажется, весьма скоро Никитке придется местечковым порядкам соответствовать.

Он протянул было руку, но существо, что устроилось на подушке подле головы девочки предупреждающе зашипело.

А Лилечка открыла глаза.

— Что? — тихо спросила она.

— Спи, дорогая, — поспешила заверить Анна Иогановна, поправляя пуховое жаркое одеяльце. — Мы просто посмотреть…

Она сцепила бледные тонкие пальцы и уставилась на Дурбина, который кивнул, хотя вполне искренне полагал, что посмотреть девочку можно было бы и утром.

Впрочем…

Он и утром посмотрит, и позже, перед обедом, и после оного, и вечером, убеждаясь в том, что против всякое логики и правил, Лилечка… выздоравливает?

Пожалуй, о том говорить рано, но… тонкое тело её выправлялось, наливалось цветом, да и сама Лилечка за прошедший день стала… живее?

Пожалуй что.

Он все-таки коснулся влажноватого лба и замер, вслушиваясь, как бьется маленькое сердце, отмечая, что ритм его выровнялся, да и не только его.

Там, внутри хрупкого этого тела, что-то происходило. Что-то важное, противоречащее всему, что Дурбин знал, но если у него выйдет разгадать эту загадку…

…он сможет вернуться.

И вовсе не заштатным целителем, одним из многих, вынужденных влачить жалкое существование да угождать клиентам.

Нет…

Сколько их, вот таких вот, обреченных, подобных этой вот девочке, которая не должна была дотянуть до осени, но теперь…

— Все хорошо, — он искренне улыбнулся, радуясь даже не тому, что Лилечке стало легче, скорее уж этой, взявшейся из ниоткуда, надежде.

…если получится…

Лысое создание продолжало смотреть. И Дурбин мог бы поклясться, что оно видит его, Никитку, насквозь, со всеми его мыслишками и… а если это оно?

Морщинистое, уродливое до того, что и смотреть-то на него было неприятно, но…

…коснуться его Дурбин не решился.

А вот глянуть глянул, правда, ничего-то нового для себя не увидел. И это злило несказанно. Существо определенно имело отношение к происходящему, и сам факт наличия тонкого тела у животного озадачивал, но и только.

Ничего, Дурбин разберется.

Обязательно.

Он вновь потер подбородок… или разберется, или…

Анна Иогановна первой вышла из комнаты дочери, махнувши рукой няньке, которая тенью скользнула в покои. Спать она уляжется подле постели, на соломенном матраце.

…не его дело.

— Она… поправится? — спросила Анна Иогановна в который раз уже, и Дурбин привычно ответил:

— Не могу сказать.

— Но ей ведь лучше!

— Определенно, но… будем молить богов, чтобы улучшения эти носили постоянный характер.

— А они… они могут быть… — боярыня кусала и без того искусанные обескровленные губы.

— К сожалению, мы мало что знаем об этой болезни. И остается лишь молить богов о милости, — Дурбин мысленно поморщился. Ему бы делом заняться, а не тратить время на женские капризы.

— Молить… — с непонятною усмешкой произнесла Анна Иогановна. — Только и остается, что молить… только и слышу… я ведь здорова, верно?

— Вне всяких сомнений, — Дурбин поклонился и предложил боярыне руку. Сзади пристроились дворовые девки, наградивши и его, и собственную хозяйку укоризненными взглядами.

Что поделаешь, в провинции политесу не знают.

В провинции свои законы.

— Тогда почему я не могу родить? Я ведь… и к целителям ходила, и к ведьмам! Проклятые ведьмы… — это боярыня произнесла очень тихо. — Обещают одно, а на деле… ненавижу!

— Вы устали…

В покоях боярыни было душно и жарко, пол устилали меха, они же громоздились на сундуках, укрывали высокое ложе, готовое принять хозяйку.

— Устала, если бы вы знали, как я устала, — пальцы Анны Иогановны вцепились в руку. — И голова болит! Снова!

Она капризно выпятила губу, отмахнувшись от дворни, что окружила их плотным кольцом, то ли честь боярскую блюдя, то ли любопытство свое удовлетворяя.

— Вон пошли! Все вон! — боярыня топнула ножкой.

И девки поспешили убраться.

А вот старая ключница осталась, уселась в уголочке, ручонки сморщенные поджала, всем видом показывая, то никуда-то она не денется. Не собирается деваться.

— Вон!

— Никак не можно, — ответила ключница, вперившись взглядом в Дурбина. — Где это видано, чтоб на женской половине…

— Боги… я и от них устала! От этой провинциальной дремучести… я соскучилась! Я молодая красивая женщина, а себя хороню живьем! Тут! — она оставила руку, подошла к огромному зеркалу, призанавешеному кружевной накидкой, которую стянула одним движением руки. — И никто-то со мною не считается!

Ключница прикрыла глаза, делая вид, что её тут вовсе нет.

— Вы должны осмотреть и меня, и моего мужа… мой род всегда отличался плодовитостью. Это наш дар! А я… родила только одного ребенка и то еле-еле… и теперь… дело в нем! Определенно, в нем! И если так, то развод невозможен! — это она сказала своему отражению, в которое вглядывалась жадно. — Невозможен, даже если она умрет…

Последнее Анна Иогановна добавила тихо, но Дурбин услышал.

И не только он.

— Простите, — сказал он, кланяясь, правда, без особого старания, ибо тоже устал, в том числе от этой вот красивой, но порою совершенно невыносимой женщины. — Вас я осмотрю с превеликим удовольствием…

…прозвучало весьма двусмысленно.

— …как уже делал. И постановил, что нет никаких причин, которые могли бы помешать состояться вашей женской радости.

Сказал и поморщился мысленно.

А ведь прежде выходило выражаться куда как более изящно, по-столичному. Приходилось. Тут же… и времени-то всего ничего минуло, а поди ж ты, переменился, поутратил прежних умений.

— Что же касается господина барона, то, к превеликому моему сожалению, я не могу провести осмотр без его на то согласия. Но если оно будет получено, то вновь же почту за честь…

— Поди прочь, — Анна Иогановна от зеркала не отступила, не обернулась даже. — Устала. И голова болит. Вели, чтоб девки капель принесли, тех, лавандовых…

И рученькою махнула, будто бы он, Никитка Дурбин, вовсе не целитель первого рангу, а холоп обыкновенный, один из многих…

…капли он передал, решивши, что ссориться с боярыней не стоит.

Как оно еще потом повернется, не известно. Может, конечно, и получится в столицу вернуться, а может, и нет. В любом случае, рекомендации только на пользу пойдут.

Вернувшись к себе — комнату ему выделили не сказать, чтобы большую, но с окном и чистую, да и шкап имелся, сундуки опять же — Дурбин окно распахнул и, сам от себя такого не ожидая, забрался на подоконник. Стянувши туфли — ишь, ноги натерли, а ведь когда брал, заверили, что кожа потянется, осядет по ноге — он с упоением вдохнул теплый сладкий воздух.

И глаза закрыл.

Завтра…

…девочку он осмотрит. И тварь её тоже, попристальней, скажет, что сие нужно для понимания, не вредит ли оная своим присутствием.

Может, сказать, что вредит?

…а если наоборот? Тварь уберут, а девочке станет хуже. И кто будет виноват? То-то же… нет, осторожней надо. Без спешки… и к ведьме наведаться.

Вот завтра и наведаться, пока этот, маг Канопеньский, конечно, убогий донельзя, сразу видно, что провинциальный, не подсуетился. Он Дурбину не соперник, нет в нем ни политесу, ни изящества должного, видно, что обжился, прижился в местном болоте, однако же ведьма его жаловала.

Зверя подарила.

А Дурбину нет.

Обидно.

И терпеть эту обиду он не намерен. Сползши с окна, Дурбин подошел к сундуку и крышку откинул. Поморщился, уже не стесняясь. Платье, конечно, паковал он аккуратно, памятуя, во сколько обошлось оно, и ткань сам зачаровал.

Но вот…

По нынешней моде если, камзол был длинноват, да и плечи теперь мягкой тканью подбивали для пущей ширины. Ширины у Дурбина и своей хватит, но мода…

…впрочем, именно эта ведьма за модой, кажется, не следила.

Он вытащил камзол и бережно расправил ткань. Темный бархат слегка вытерся на рукавах, хотя платье это, для особых случаев шитое, Дурбин доставал редко и носил крайне аккуратно. Шитье опять же поблекло, пусть и заверяли его, что позолота и сто лет не облезет.

Обманули.

Но пускай.

Кюлоты все еще хороши. И чулки белый цвет сохранили. Подвязки с зелеными бантами сыскались тут же.

Глава 31

О потерях и пропажах

Замечательный день сегодня. То ли чай пойти выпить, то ли повеситься.

…из дневника некоего Н., человека тонкой душевной организации, в силу которой весьма к меланхолии склонному.

Аграфена Марьяновна была женщиною строгой что к детям своим, что к супругу, человеку в общем-то незлому, но на диво никчемушному. И осознавая никчемушность свою, он держался тихо, под руку не лез и со всем соглашался.

За то и выбран был матушкой Аграфены Марьяновны, в которую та, собственно, характером и пошла.

— С таким тебе проще будет, — сказала та, напутствуя. — Да и выбирать-то особо не из кого.

Оно-то и верно, ибо была Аграфена Марьяновна рода не сказать, чтобы вовсе захудалого, но слабосильного. Да и не дали боги ей ни красоты особое, ни дара редкого. Зато умом и хваткою наделили сполна. Это и позволило Аграфене Марьяновне распорядиться тем малым приданым, которое отписали за нею, привести в подрядок, что дом мужнин, что хозяйство, невзирая ни на недовольство свекрови, полагавшей, что девке надобно в светлице сидеть да вышиванием заниматься. Теперь-то вон помалкивает, помнит времена, когда репой пареной да щами пустыми обходились.

Нет, со многим Аграфена Марьяновна справилась.

И деревеньки мужнины при ней похорошели, людишками прибавились. И терем более не норовит рассыпаться, напротив, обзавелся ставенками резными да крылечком.

Свекровушка приоделась.

Шубкою обзавелась. И в храм ходит не с одним лишь родовым гонором, но как и подобает боярыне родовитой. А потому теперь невестушку ласково доченькою величает.

Спорить не спорит.

Да и вовсе… неплохая она баба, но, как и супруг, слабая, неспособная. Хуже всего, что дочки Аграфенины в нее-то пошли с большего. Но ничего, зато и красы свекровушкиной взяли сполна, круглолицы, полнотелы, не идут — плывут лебедушками.

Так что… получилось.

Всех подросших замуж пристроила, кого с большею выгодой, кого с меньшою.

— Что хмуришься, доченька? — льстиво спросила свекровушка. — Вся-то в заботах, вся-то в хлопотах, цельными днями на ногах. Сядь от, почаевничай…

Аграфена Марьяновна усадить себя позволила.

И чашку — не глиняную, самолепную, но из тонкого парпору, Аннушкой присланного, приняла. Приняла, глянула и поморщилась.

Недобро вышла.

Нет, сперва-то казалось, что все оно как раз-то удачно. Аннушка, старшенька, в Аграфену пошла и норовом, и хваткою, небось, не то что сестрицы, никогда-то не капризничала, носом не крутила, женихов перебираючи, будто бы их много. Нет, Аграфену слушала.

И делала, что скажут.

Вот и… поженились.

Аграфена Марьяновна пригубила чаек, сладкий да крепкий, аккурат такой, как она любила, чтоб и с вишневою веткой, и с листом смородиновым, и с медом летним.

…пасеку надо будет ширить, да лужок прикупить у соседа, который им не пользуется, но за дешево не отдаст. А лужок-то ладный, заливной, на такой и коровок пустить можно. Селяне и пускают, пользуясь тем, что хозяин на землях своих редко появляется.

Стольный Китеж ему милей деревенское глуши.

Пущай.

— О чем печалишься? — свекровь-то чай медком прикусывала, и не абы каким, но особливо донниковый светлый жаловала. Для неё и оставляли пару бочонков.

— Так… — Аграфена Марьяновна покрутила чашку. — Аннушка отписалась, что совсем девка её слабая, того и гляди преставится.

— Горе-то какое, — свекровушка головой покачала, губы поджала, но вряд ли от жалости. Сама-то родила семерых, да только Иванушка до сталых лет дожил.

Где он там?

Небось, вновь читает, книжник… пущай себе, чай, невелик убыток. Хуже было бы, когда б картами баловался или там на девок каких деньгу спускал.

Не мешается, и ладно.

— Горе, — согласилась Аграфена Марьяновна, поморщившись.

А ведь были сомнения.

Ходили слухи, что не все-то так просто со старыми родами, что не от горделивости они иных сторонятся, что силу их не всякий принять способен. И старая Козелкович то же говорила, мол, всем девка хороша, да слабовата.

Не родит.

Аграфена Марьяновна не то чтобы не поверила, стала сомневаться, да… разве ж был у нее выбор?

— На похороны поедешь? — осведомилась свекровушка. — Надобно будет платье справить, чтоб приличное. И гостинцев захватить.

Поморщилась.

С годами сделалась она не то чтобы вовсе скупа, скорее уж бережлива к людям посторонним, которыми полагала всех, кроме себя, Иванушки и Аграфены Марьяновны.

— Велю, чтоб меду в туесок отлили, верескового. Яечек опять же. Колбасок… или не доедут? Может, лещей сушеных? С пустыми руками неприлично.

— Анна другую не родит. Старовата.

— Ты тоже не молода, а вона, опять с брюхом, — возразила свекровушка, ложку облизывая. — Снова девка?

— Не знаю, — Аграфена Марьяновна потрогала спину. А ведь мнилось, что незаметно пока. Обыкновенным-то глазом не заметно, а если иначе поглядеть, с прищуром.

— Девка, — уверенно заявила свекровь. — Нельзя Аньке возвертаться.

— Сама понимаю, что нельзя.

Нет, ежели Козелкович на развод подаст, то государь-батюшка прошение примет. Может, помурыжит для порядку, но после согласится, что нельзя мужчине жену, родить не способную. Анька же… и ведь говорено ей было, чтоб сразу, пока старая сила в теле держится, вдругорядь понесла. И травки ей Аграфена Марьяновна отправляла, и просила к ведьмам заглянуть…

…мнилось, Анька умнее прочих, да оказалось, что немногим.

— Ежель вернется, то слушок пойдет, будто бы наша девка пустоцветная аль больная, — продолжила свекровушка с непонятным удовлетворением. — Ладно старшие, те уж мужние и родившие…

…но Светлолика только-только в возраст девичий входит, не говоря уже о Любославе, пятый годок сменившей. А еще и эта, в животе… вот ведь, может, вправду мужу девку какую подсунуть, покрасивше? Пущай её брюхатит, Аграфена же Марьяновна устала.

— Разродишься, — отмахнулась свекровушка, вновь мысли угадав. — Ты-то на это дело легкая, жалко, что девки одни. Кому наследовать?

— Кому-то да найдется.

— За этою надо будет хлопчика какого посватать, чтоб в примаки пришел. А что? Хозяйство ныне крепкое. К Аньке съезди до похорон. Поглянь, чего там да и как, может, не все и плохо-то? Ведьма тебе обещала, что любить будет?

— Обещала, — Аграфена Марьяновна чаек допила да пряничком закусила, подумавши, что ехать и вправду надо, хотя бы затем, чтоб собственными глазами глянуть.

Может, не все и плохо?

Глядишь, и выйдет договориться… если сыскать девку какую из простых да с даром, пусть родит Козелковичу наследника, Анька же его за своего признает.

И будет всем ладно.

Или как-то иначе. Но если не выйдет, надо будет ведьме писать. Обещала любовь крепкую для Аньки? Вот пусть и держит слово свое.

— Лужок прикупить надобно, — поделилась Аграфена Марьяновна заботой. — Тот, что подле Веселушки.

— Махрютинский?

— Его. Только много дать не сумеем…

— Он и немного возьмет. Моя знакомая писалась, что проигрался давече крепко, в долг взял… — свекровушка потянулась к баранкам и, разломивши одну пополам, в чаек макнула. — Можно и поторговаться, ежели с умом… что ставить думаешь?

— Пасеку. Может, еще коров на выпас.

— Сказывали, что ныне все овец водят, только не нашинских, а издалече везут, чтоб шерсть длинная да мягкая.

Про овец Аграфена Марьяновна тоже думала, да только опасалась, как они, к холодам непривычные, выдюжат ли.

— Овин поставить… небось, холопов тоже продавать станет, ибо безголовый, — свекровушка поджала тонкие губки с неодобрением. — Взять кого в пастухи, детишками даже если…

Аграфена Марьяновна подумала и кивнула: разговор постепенно перешел на иные, обыкновенные дела, да только все одно…

— Пряничков возьми, — присоветовала свекровушка. — Я велю, чтоб накатали. Наши-то, чай, не хуже столичных делают. И сушеной клюквы…

…её осталось с прошлого году, а тут уж скоро и новая пойдет, чего жалеть.

— И Аньке скажи, чтоб перестала козью морду строить, чтоб с мужем ласкова сделалась, а не то если возвернут, то нехай в монастырь едет. Нечего ей род позорить, — добавила она.

Аграфена же Марьяновна вновь задумалась.

Конечно, дочь она по-своему любила, но… Светлолику и Любославу тоже, и эту вот, имени которой она еще не дала, но уже чувствовала внутри себя. А потому…

…а и вправду…

…хорошему монастырю поклониться надобно будет, чтоб приняли честь по чести. Анька не обрадуется, верно, а вот Козелкович… с монастырем, чай, договориться проще, чем с государем-батюшкой, который разводов не жалует.

И позора никакого.

Слухов опять же…

Ушла?

Так то с горя, сердце материнское не выдержало… да, пожалуй, монастырь — тоже выход.

Но Анька точно не обрадуется.

Ежи мерил комнату шагами, и она-то, некогда казавшаяся просторной, ныне сделалась тесна. Раздражало все, что стены с аляповатою их росписью, которая только в провинции и могла показаться уместной. Да и со временем краски поблекли, местами облупились.

Потолок ныне виделся грязным.

Стекла тоже.

И лишь государь-батюшка глядел все с тою же отеческой теплотой и пониманием. А вот писарь, сидевший ныне тихо-тихо, обложившийся бумагами, словно ими пытавшийся загородиться от испереживавшегося начальства, за Ежи следил со страхом.

А ну как в порыве этаком работать решит?

Или, хуже того, других заставит?

— Я… — Ежи остановился у окна, в котором отразился и он сам, нелепый, всклоченный в столь же нелепом мятом кафтане. — Если кто будет спрашивать, то я по делам отошел…

Он вытащил луковичку часов, подаренных самому себе на двадцатипятилетие. До окончания присутственного времени оставалось часа три, но, право слово, в кои-то веки прежний порядок показался вовсе невыносимым.

И Ежи часы убрал.

— По государственным, — сказал он, зацепившись взглядом за государев портрет. И показалось, что Луциан Третий даже кивнул, подтверждая, что самолично эти самые дела Ежи поручил.

На улице привычно пахло навозом, пирогами и кислою капустой.

Дымили трубы. И кучи навоза манили мух, которых туточки, на улице, было вовсе невозможно много.

— Господин маг! — этот окрик заставил Ежи замереть и закрыть глаза.

И проклясть себя за то, что раньше не ушел.

Ответственный он, да… кому оно надобно! А теперь вот…

— Господин маг! Погодите… господин маг…

Ежи обернулся.

И улыбку нацепил.

Мелькнула мыслишка, что с утреца нужно было ехать, вовсе в присутствие не заглядывая. Седлать коня и отправляться, разве что на ярмарку заглянуть, правда, он пока не представлял, за чем именно, но что-то бы да выбрал! Конечно, Канопеню до столицы далеко, но ярмарка тут знатная.

— Господин маг, — выдохнул грузный человек, сгибаясь в поклоне. — Беда!

…зеркальце прикупить?

Или гребешков. Помнится, тем девицам, с которыми Ежи случалось… беседовать, он аккурат гребешки и дарил. Разные. Студентом подешевле, теперь…

— Ой, беда… — добавил второй человек, кланяясь ниже первого.

Купцы.

И первой гильдии, не иначе, вона, обряжены в шелка и бархат, и шубы вздели, несмотря на жару, потому как жара жарой, а солидность солидностью. И в шубах этих вот, бобровых, атласного сукна, прели немилосердно. Оттого ли, от одинаково богатого одеяния, от шуб этих или же общее красноты, купцы сделались похожими один на другого, что братья родные.

— Что случилось?

Нет, гребень и зеркальце — не то… не то чтобы не пригодятся, но вот…

— Дочка пропала…

— Две, — уточнил второй. — Моя и егоная.

— Моя, — подхватил первый и тыкнул спутнику в бок. — И егоная! Обеи!

— Обои!

— Это в Китеже ныне обои в моду вошли. Полосатенькие. По три золотых за аршин идут, ежели с тиснением, а которые попроще, так и дешевше.

— Толку-то с того дешевше, — возразил купчина, отирая лоб огроменным платком. — Бумага дряная, крашена так, что году не пройдет, как пятна полезут. Да и вовсе дурная придумка. Обои пропали, господин маг.

— Какие обои? — Ежи оглянулся, убеждаясь, что улочка пуста.

Отчего-то в голове крутилось что-то этакое, про гребни и зеркала, которые дарить ведьме было как-то не с руки, а чего еще подарить можно, он не представлял.

— Не обои, это он все путает, — второй купчина тоже платок вытащил, один-в-один, что у первого, разве что с расшитою каёмочкой. — Дочки нашины пропали. Сгинули, будто бы и не было.

Его приятель поспешно закивал.

— Пропали? — без особой надежды переспросил Ежи.

— Как есть, пропали, — купец шумно высморкался. — Вчерась моя Басенька до егоной Маланьки пошла, шитьем, стало быть, заниматься…

— Пришла, — согласился купчина.

— Так, — Ежи поднял руки. — Погодите. Давайте пройдем внутрь, и там уже дело изложите.

А писарь запишет, чтоб оно потом было для отчетности, и просто на всякий случай. Купцы переглянулись, верно, не больно-то им хотелось заходить в присутствие. В городе про магов всякого говорили, большею частью соглашаясь, что люди они, конечно, зело полезные, но все ж странные, а потому лишний раз беспокоить их не след.

— Прошу, — Ежи любезно открыл дверь, мысленно попрощавшись с ярмаркой и ведьмой.

А ведь Дурбин ждать не станет.

Явится.

Одна надежда, что дороги не найдет. Да и ведьме он, чуялось, не слишком-то симпатичен был. Но… женщины — такие женщины, вчера не симпатичен, а после, глядишь, и переменилось все.

Купцы вновь переглянулись.

И все же решились.

…нет, была надежда, что обе пропавшие вдруг возьмут да найдутся, но что-то подсказывало Ежи, что обычными способами их уже искали, и раз не отыскали, значит, все не так и просто.

— Будьте добры, представьтесь, — велел он заробевшим вдруг купцам.

Стоят, преют в шубах своих, головами крутят, стараясь не сильно-то любопытничать, но не выходит, да смущаются, мнутся под строгим, но справедливым взором государя-батюшки.

— Фрол Матвеич я, — представился первый, вновь лоб отирая.

— Матвей Фролович, — сказал второй.

— Сродственники мы.

— По матушке.

Они и без того похожие, сделались вдруг вовсе неотличимы, и Ежи кивнул, показывая, что понял. Писец же склонился над бумагами, скрывая в них глубочайшее свое разочарование — у него на день нынешний тоже планы имелись, тут и гадать нечего.

Перетерпится.

— Так вот, — сказал то ли Фрол Матвеевич, то ли Матвей Фролович, возвертая себе прежнюю степенность. — Ушла она. Я и отпустил. Отчего не отпустить, когда они с Маланькою с маленства вместе? Моя-то супружница преставилась давно, мир душе её…

Он осенил себя знамением и замолчал, чем воспользовался Матвей Фролович.

Или…

Не важно.

— Пришли, стало быть, кваску испили, пряничков откушали. Найсвежайших! Из Китежа самого вез, думал порадовать. Орехов опять же, в меду вареных. И…

— Погодите, — перебил Ежи, понимая, что этаким макаром до сути дела они не доберутся. — Сколько девушкам лет?

— Пятнадцать, — хором ответили купцы и друг на друга глянули.

— Невесты уже, — Фрол Матвеевич шубу-то да приоткрыл. — Думал, просватаю свою по осени… жених вот нашелся хороший, крепкий парень.

— А Маланька-то уже… осенью свадьба, — Матвей Фролович смял платочек. — Тепериче вона… пока никто не знает, я своим велел молчать, чтоб вот они…

И кулак под нос Ежи сунул, показывая, как именно молчать следует.

— Девки-то хорошие, но с дурниной…

— Бабы без дурнины вовсе не бывает, — возразил Фрол Матвеевич. — А этие… Баська вон все книжки свои читала…

— Одни беды от них!

— Может, и так, да только… одна она росла, без материнское ласки, как не баловать?

— Так, значит, вечером ваша дочь пошла в гости? И пришла? И девушки… откуда исчезли?

— Со двора, — ответили купцы вновь хором. После Матвей Фролович добавил. — От… попили чаю, стало быть, а после смотреть стали сундуки, шитье, чтоб порядок… и девок отослали.

— Мамок тоже отослали.

— С няньками.

— То есть остались одни?

— Как есть одни, — купцы одновременно кивнули, а Ежи отметил, что у одного борода потоньше и длиннее будет, тогда как у другого лопатой стрижена да рыжиною отливает.

— Могли сбежать? — задал он вопрос.

— Куда? — купцы удивились вполне искренне. — Зачем?

— Не знаю, — Ежи поглядел на писца, который с немалым рвением водил по бумаге пером, верно, все еще надеясь, что дело нынешнее решится скоро, а начальство-таки отбудет, дабы присутствием своим люд обыкновенный в смущение не вводить. — К милому?

Он подумал и поправился:

— К двум.

Все же сомнительно было, чтобы девицы сбежали к одному любовнику.

Купцы нахмурились.

Налились краснотою. И бороды их поднялись, заходили.

— Это ты что тут… сказать хочешь? — прогудел Фрол Матвеевич грозно. — Что моя Басенька сбегла к какому-то там…

Он махнул рукой.

— Прохиндею? — подсказал Ежи любезно.

— Во-во… хиндею… не могла она!

Ну… с этим утверждением Ежи мог бы и поспорить, но не стал. Во-первых, все одно не поверят, во-вторых, девиц в любом случае отыскать следовало. А дальше пусть родители разбираются и с ними, и с… хиндеями, которые просто-таки обязаны быть, ибо не случается такому, чтобы девицы сбегали из дому без веской на то причины.

— Идем, — решился Ежи, подумавши, что есть в нынешней ситуации нечто до боли знакомое.

— Куда?

— На место… происшествия. Покажете, где они сидели и вообще…

Купцы вновь переглянулись и Матвей Фролович робко заметил:

— А без этого никак?

— Если дочка нужна, то никак, — Ежи поглядел купцу в глаза и тихо добавил: — Дела ваши торговые меня не касаются. Решайте сами. Или забираете заявление…

…но девиц искать придется, потому как мало ли что произойдет.

— …или мы работаем дальше, но так, как я скажу…

Купцы вновь переглянулись.

И вздохнули.

— Вы, господин маг, только… тихо, добре? А то ж соседи увидят, сплетничать станут, — попросил Фрол Матвеевич, и сродственник его закивал, подтверждая, что лишь этого он и опасается, а вовсе не того, что в тереме купеческом маг найдет что-то, чего там быть не должно.

— У ней по осени свадьба, а коли слухи пойдут, то… после вовек не отмоется, — добавил Матвей Фролович. — И так… чего людям сказать?

— Скажите, что отправили… не знаю, на богомолье, к тетке в деревню, куда-нибудь еще… — Ежи поправил сбившуюся было шапку. — Это если сегодня не найдутся.

Он очень надеялся, что девицы ушли недалеко.

И… что не случилось с ними ничего этакого.

Канопень — город тихий.

Спокойный.

Только… третий день уж стоит на причале свейский корабль, а у свеев свои законы.

Старые.

Твою ж…

Глава 32

Где речь идет о женской блажи, а заодно появляется повод нанести визит одной ведьме

Ничто так не портит цель, как попадание.

…жизненная мудрость Никодима Криворука, потомственного охотника.

Жили купцы в Белой слободе, терема поставили близехонько друг к другу, да и те походили один на одного, аккурат, как походили их хозяева. Только у первого крыша зеленою дранкой крыта была, а у другого — синей.

И наличники резьбою отличались.

Окошки.

Во двор Фрола Матвеевича Ежи заглянул, отметивши, что двор этот просторен и чист, а заодно приметил пару здоровущих кобелей, что бегали свободно, без цепи.

— Злые? — спросил он, глядя на собак, что кинулись было к Ежи да, почуявши силу, остановились. Но не ушли, не поджали хвосты, стояли и глядели налитыми кровью глазами.

— А то, — Фрол Матвеевич хлопнул ладонью, подзывая вожака, и тот, огромный, с теля размером, подошел, ткнулся мордой в хозяйскую ладонь. — И умные, почитай, умнее некоторых…

— От моей суки, — похвастал Матвей Фролович. — Свейской породы. Случилось мне как-то торговать, вот и дали приплод… я их сам с молочного кормил, растил. Вырастил.

— Только у нас такие.

Ежи счел за нужное поверить. Да и кобели на подворье Матвея Фроловича от тех, что бродили за высоким забором Фрола Матвеевича, отличались разве что мастью.

— Чужого не пустят, — произнес Ежи тихо.

— Точно, — согласились купцы. И Фрол Матвеевич добавил. — В позапрошлым годе вора крепко порвали, полез с артефактою, думал, что пуганет. По первости-то пуганул, но…

Зверюга оскалилась, предупреждая, что, может, Ежи и маг, но у нее своя служба.

— А с домашними что?

— Так… — Матвей Фролович потрепал зверя по холке, и тот зажмурился, довольный. — Челядь он знает. И домашнюю, и дворовую. Своих не тронет.

— А послушает?

Купец покачал головой.

— То есть вздумайся кому из домашних чужого пустить…

— Порвет.

— А если… ваша дочь?

Матвей Фролович задумался, правда, думал недолго и головою мотнул, сказавши:

— Не могла она.

Пускай.

В тереме собак не было, зато имелись люди, которые изо всех сил старались хозяину на глаза не показываться, но Ежи чувствовал их, что беспокойство, что страх.

Сам же дом…

Светлый.

Просторный. Стены выбелены да узорами покрыты яркими. Тут и птицы дивные, и цветы невиданные, и моря, и корабли. Вдоль стен, признаком богатства немалого, сундуки стоят, железом кованые. На них — рухлядь мягкая.

Вот и буфет по столичной манере, резной и со стеклянными дверцами. За стеклом — горы фарфоровой посуды…

— Маланькино приданое, — с гордостью сказал Матвей Фролович, а Фрол Матвеевич себя за бороду дернул в немалом раздражении. — Давече привез из Китежа…

Светлица… светла.

Те же стены.

Те же узоры, правда, уже без кораблей — цветы да птицы, что девице подобает. Полы натертые блестят, на лавках горы меховые да подушки, одна на другую составленные.

Ежи прошелся.

Выглянул в окошко, убеждаясь, что до земли далеко, а стена гладка…

— Есть что-то из её вещей? Чтобы пользовалась? — поинтересовался он, осматривая комнаты куда как пристальней. Вот только ничего-то не нашлось.

Обыкновенно все.

Полка.

И книги, те, столичные, которые дешевенькие пускают, про любовь колдовскую. Читаны и зачитаны до стершихся букв. Шкатулочка тут же, а в ней — какие-то бусины да цепочки, перстеньков пару, но простых…

…вторая на столике узорчатом и полна до самого верха.

— Это я ей из Белозерья привез, — пояснил Матвей Фролович, когда Ежи вытянул длинную нить жемчуга. — А это наши, местечковые, золотых дел мастера…

Были и височные кольца с тиснением.

И запястья.

Узорочье, пусть и со стеклом, но на диво тонкой работы.

Перстни тонкие и толстые, простые да с каменьями. Заушницы. Булавки узорчатые… многое было. И то, что шкатулка осталась нетронутой, заставляло сомневаться в той, самой первой, идее. Если бы девиц сманили из дому, подговорили бежать, дабы венчаться без благословения родительского, как оно бывает, то и научили бы, что с собою прихватить.

А они вот…

Ежи задумчиво разложил украшения, за которые не один десяток золотых монет выручить можно. Сами… определенно, сами ушли… пусть купцы и не верят. Но иного варианта просто нет.

Чужака не пустят собаки.

Да и в тереме, где все-то друг друга знают, заметят. Тогда выходит… нехорошо выходит.

Купцы стояли на пороге, тянули шеи, силясь разглядеть хоть что-то. Фрол Матвеевич шевелил густыми бровями. Матвей Фролович дергал кончиком носа, который побелел то ли от беспокойства, то ли от гнева.

— А… — Ежи заглянул и под кровать, что возвышалась на резных ножках. И балдахин имелся бархатный, с золотым шнуром. — Кто тут прибирается?

— Так… — Матвей Фролович задумался ненамного, но после крикнул. — Ганька!

И тотчас, будто из-под земли, возникла сухонькая благообразного вида старушка.

— Кто тут прибирается? — спросил купец уже тише.

— Так… Апрашка с Гулёнкою.

— Позовите, — Ежи потрогал кровать. Покрывало на ней, расшитое толстой золотой нитью, казалось тяжелым. А может… нет, дарить покрывало — как-то оно… не так.

Неправильно.

Узорочье?

Или запястья? Или отрез полотна… хотя сомнительно, чтобы ведьма шить взялась. Почему-то именно с иглою её Ежи совершенно не представлял.

Кубок?

В доме довольно. И посуды такой, которую ныне и в царском дворце вряд ли сыщешь. И… и выходит, что ничего-то подарить он не способен?

Девицы глядели на Ежи с интересом, правда, старательно скрывая оный от зоркого глаза старой ключницы. Но та лишь головою качала с укоризной: мол, не об том думаете.

— Когда последний раз убирались? — спросил Ежи строго.

— Так… — высокая Апрашка косу погладила. — С утреца прямо, как и заведено.

Вторая девица кивнула.

— И что делали?

— Мели, полы мыли, — принялась перечислять Гулёнка, которая была ниже и конопатей. Конопушки обжили щеки её, лоб и шею, покрывая кожу густо.

— Платье убрали, — добавила Апрашка. — А то чего ему валяться?

— Где валяться?

— Так… тамочки, — она указала на кровать и пожаловалась. — Засунули в глыбиню самую. Замаялась, пока выскребла! И в пылюке извозили все…

— А убирать лучше надо, — не удержалась ключница. — Тогда и пылюки не будет…

— Стоп, — Ежи потер переносицу. — Платье где?

— Так…

— Несите, — велел он.

Принесли.

И рубахи шелковые, и летники аксамитные, один темно-синий, другой темно-зеленый, оба богатые, шитые и нитью, и мелким скатным жемчугом.

— Басечкин! — воскликнул Фрол Матвеевич, за грудь хватаясь. И от чаши, которую тотчас подали, во успокоение, отмахнулся.

— Маланечкин! — а вот Матвей Фролович отказываться не стал, осушил одним глотком и только тогда за грудь схватился. — Что деется, что…

— Еще чего лежало?

— Так… запястья.

— Ага. И узорочье.

— …запястья…

— …ожерелье!

— Где стояли, там и кинули, — хором возмутились девицы, за что и получили тычка острым кулачком.

— Поговорите тут, — пригрозила ключница. — Ишь, распустились… я вас…

— Погодите, — Ежи потер переносицу. — Кто знает платья боярышни?

— Я, — ключница глянула искоса. — Рубахи сподние из аглицкого полотна числом дюжина, рубахи красные шелковые…

Она загибала тонкие сухие пальчики.

— …аксамитовые…

— Хватит, — Ежи замахал руками. — Мне нужно, чтобы кто-нибудь поглядел и сказал, чего из платья пропало.

Сомнительно, чтобы девицы голыми пошли. Во всяком случае, если бы вдруг и пошли — мало ли, что за дурь бродит в головах девичьих, — то всяко далеко не ушли бы.

Ключница призадумалась.

Бросила быстрый взгляд на летники и выскользнула.

— Ох, грехи мои тяжкие, — затянул Фрол Матвеевич и на сей раз все же чарочку опрокинул, закусивши хрустким огурчиком.

— Дела горькие, — поддержал его Матвей Фролович и бородой утерся. — Найду, кто со двора свел…

— Жениться заставлю, — Фрол Матвеевич и вторую принял, благо, дворовой держал поднос со стеклянным килишком, огурчиками, капусткой и прочею нехитрой закусью. — Если попортил, конечне… а ведь я-то, дурак, надеялся…

Купец махнул рукой и шубу скинул, которая рухнула тяжким комом на руки расторопного холопа.

— Взопрел…

— Твоя правда, братец, — Матвей Фролович и от своей тяжести избавился. Уточнил лишь ревниво: — Бобровая?

— А то… Басеньке думал лисью справить, новую, из чернобурки, на алом бархате. Была бы чистою боярыней… а теперь чего?

От третьей он отмахнулся, в комнату вошел, ступая тяжко, но осторожно, ибо оказалась вдруг светлица мала для массивного этого человека.

— Стало быть, сами ушли, — сказал он, остановившись перед столиком, на котором переливались всеми цветами радуги камни. — От дуры…

— Бабы, — возразил Матвей Фролович, будто это что-то да объясняло.

— Еще рано делать выводы, — Ежи на всякий случай отодвинулся, ибо рядом с купцом вдруг ощутил себя слабым и малым.

— Ай, ваше мажество, мы ж не глупые… сами могли б докумекать… оно и верно, кобели во дворе злющие, чужого не пустят. Платье, опять же… раз это кинули, стало быть, другое нацепили. Сбегчи решили? Вот чего им не хватало-то, а?

— Не могу знать, — Ежи с тоской подумал, что время уходит.

— И я… не могу… я ж ей ничегошеньки не жалел. Гостинцы возил, что с Китежа, что с заморской стороны. Жемчугов у ней шкатулки полные, самоцветов. Сундуки с нарядами один другого больше… жениха нашел хорошего. И лицом лепого, и разумника… а она бегчи!

— И моя-то… спрашивал, может, не люб Михасик. А она глаза в пол и краснеет… стало быть, любый… а коли любый, чего тогда?

— Я ж думал что? Поженю, поставлю им терем свой… уж прикупил землицы, людишек нанял… жили бы рядом, радовались бы… да и сам я…

— Чего сам? — поинтересовался Матвей Фролович и поморщился. — Моя-то Никсанка изведется вся, небось… благо, с малыми к родителям гостевать поехала. Может, оно-то разрешится?

— Разрешится, — махнул рукой Фрол Матвеевич. — Я б оженился…

— На ком?

— Так… Никанорушка… я ей еще когда обещался… доволи уже во грехе-то жить, — он осенил себя божьим кругом. — Да и… непраздна она. Нельзя уж тянуть далече…

— Ишь ты! — Матвей Фролович произнес сие с немалым восхищением.

— Так… так-то оно так… давненько надо бы… да Басюшку в расстройство вводить не хотел. А тут вот… — он развел руками и сказал вдруг громко. — Сыщите её, ваше мажество!

— Постараюсь.

…платья исчезло два, старых, из тех, которые одевались, чтоб до скотного двора прогуляться или еще для какой работы черной. И эта пропажа окончательно убедила Ежи, что девушки и вправду ушли сами.

Но… куда?

Спустя четверть часа он получил ответ если не точный, то… всяко позволяющий ему нанести визит одной ведьме.

— И чегой это? — поинтересовался Фрол Матвеевич, бороду поскребши. На карту он глядел с вялым интересом, хотя была она, найденная в доме, на диво подробна.

Тут тебе и город.

И озеро.

И реки расползлись синими лентами, разделили-разрезали леса. Рассыпались веснушками деревеньки да хутора, расстелили разноцветные одеяла лугов да пашень.

Красиво.

— Да не в городе они, — Матвей Фролович осторожно обошел разостланную на полу — стол для карты оказался маловат — бумагу. — Вона, туточки…

И мизинчиком, издали — все ж побаивались люди простые магии — указал на искорку, которая то вспыхивала, то гасла.

То вспыхивала.

То…

— Старая дорога, — промолвил Фрол Матвеевич в превеликой задумчивости. А братец его, глянувши с тоскою, добавил:

— Ведьмин лес.

И оба поглядели на Ежи.

— Я сам наведаюсь, — сказал он, чувствуя, как забилось, застучало в груди сердце. — Если они и вправду там, то… это лучше, чем у свеев. Ведьма не обидит.

Правда, последнее получилось как-то не слишком уверенно.

Глава 33

В которой провинциальный город Канопень готовится ко встрече со столичными ведьмами

Бывает, посмотришь на человека и не знаешь, куда его послать…Судя по виду, он уже везде был.

…приватное мнение все той же ведьмы еще об одном потенциальном женихе, который отличался редкостным упорством.

Никитка Дурбин к предстоящему визиту отнесся весьма серьезно.

Вымылся дочиста.

Натерся остатками ароматного масла. Прежде-то он пользовался им понемногу, ибо было оно не в меру дорогим, но ныне решил не жалеть. Облачался сам, ибо местная дворня в изысканных нарядах ничего-то не понимала.

Белая рубаха.

Кружевной воротник, который Дурбин расправлял долго, а после, расправивши, сбрызнул особым средством. От него кружево окаменело, стало колючим и шею царапало нещадно. Зато и лежать будет, как каменное, не сползет, не помнется.

Кюлоты натянулись с трудом.

С чулками и вовсе возиться пришлось с четверть часа, ибо шелк слежался, а в одном месте пожелтел от неправильного хранения. Но, к счастью, место сие было малым, незаметным.

Чтобы застегнуть камзол, пришлось сделать глубокий выдох.

И… платье придется менять.

Или худеть.

Дурбин пока не знал, что хуже. И оттого одновременно разозлился, а еще опечалился. Впрочем, печаль не помешала ему оглядеть себя в зеркале. Отражение было в меру изысканным, без излишеств.

Поправить банты на чулках.

И волосы зачесать гладко. Теперь малость осталась. Надеть парадный парик, тот, который с буклями до плеч и косицей. Припудрить щедро.

Сбрызнуть ароматною водой.

Он повернулся одним боком. Другим… подумалось вдруг, что бабка, случись ей Никитку ныне видеть, со смеху померла бы. Он даже почти увидел её, вновь живую, здоровую, сидящую в своем любимом креслице с палкою да рюмкой наливки. И голос услышал:

— Ой, дурень… ой, дурень…

— Да что вы все понимаете! — воскликнул Никитка, от зеркала отворачиваясь. В конце концов, это мода такая и… и он должен выделяться.

Должен произвести впечатление, пока его не произвел кто-то другой.

А потому… толстый слой жемчужной пудры скрыл неуместный загар, вернув правильную белизну кожи. Румяна подчеркнули щеки. Темная подводка — глаза. Бархатных мушек Дурбин приклеил две, правда, крепко сомневался, что ведьма поймет намек. Какой-то она казалась ему далекой от светских тонкостей. Но это не важно. Никитка научит. И языку мушек, и тому, который цветочный, и всему-то прочему, что надлежит знать особе высокого положения.

Из комнаты он вышел с опаскою.

И наткнулася на Лилечку, которая сидела прямо на полу и играла со своим уродцем.

— Доброго дня, — Дурбин решил быть вежливым и даже поклон изобразил. Не столько из вежливости, сколько затем, чтобы вовсе вспомнить, как следует кланяться. — Юная барышня вновь потерялась?

— Неа, — Лилечка подняла голову и на Дурбина уставились две пары глаз: голубые и лиловые, нечеловеческие. — Мы вас ждем.

— М-ми, — сказало существо, ловко вскарабкавшись на узкое плечико девочки. — М-мру.

Голос у него был тонкий, писклявый.

— Только вы странный, — девочка склонила голову на бок, и Дурбин отметил, что сейчас она выглядит совершенно здоровой.

Да, худенькой, бледной, но… здоровой.

— В каком смысле «странный»? — Никитка изобразил вежливую улыбку, правда, осторожно, чтобы пудра не потрескалась. А вот помаду он прихватил с собой[11], ибо стиралась она весьма быстро.

— Маменька тоже лицо рисует, — Лилечка поднялась и руку протянула. — Тогда её трогать нельзя. И вовсе нельзя… маменька сказала, что вы к ведьме поедете.

Вот ведь…

— И я хочу.

— Дорогая, — Никитка Дурбин, что бы о нем ни говорили, пациентов своих берег. — Я не думаю, что тебе стоит подвергать себя подобному испытанию…

— Все равно без нас дороги не найдете, — возразила Лилечка, глядя с насмешкой.

И существо на её плече раскрыло розовую пасть, сказав:

— М-мяв.

А Никитка подумал, что вполне возможно и вправду не найдет, что…

— Но ваш благородный отец вряд ли согласится…

— А вы спросите, — Лилечка поднялась, одной рукой придерживая тварь. — Папенька не откажет. Папенька знает, как правильно.

И последнее слово она выделила, и на Никитку поглядела по-взрослому, так, что вновь он ощутил себя глупым мальчишкой, которого и пороть-то ныне бесполезно. Чай, дурость розгами не выбьешь.

Он мотнул головой, и тяжелое крыло парика мазнуло по щеке.

Да что это за…

Успокоиться надо.

Это лишь ребенок. Больной ребенок, которому в любую минуту может стать хуже. И… и надо держаться с ним именно так, как обычно Никитка держался с детьми: ласково и спокойно.

Именно.

К величайшему удивлению барон Козелкович отказывать не стал, напротив, кивнул и сказал:

— Съездите, пусть Лилечку поглядит… так оно вернее.

И поморщился, то ли от головной боли, то ли еще от какой напасти.

— Пролетку возьмите. И вели Марфушке, чтоб гостинцев собрала, а то негоже это к ведьме с пустыми руками…

…первое, что Эльжбета Витольдовна увидела на пристани, был свейский корабль: тяжелая крутобокая ладья, груженая так, что вода мало-мало через борт не переливалась. Бока ладьи, укрытые за чешуей щитов, грелись на солнце. Одинокая мачта топорщилась в небо, а на носу дремал человек того характерного вида, который заставлял вспомнить, что свеи — не только и не столько торговать ходят.

— Какая красота, — Аглая хлопнула в ладоши от восторга. — Вы только посмотрите…

И в альбом свой уткнулась, спеша запечатлеть эту самую красоту, которой сама Эльжбета Витольдовна вот в упор не видела.

Озеро…

Большое озеро, но Китеж тоже на берегу стоит, и то, привычное уже, от нынешнего отличается сизою волною. А это вот голубенькое, переливается на солнышке, идет мелкою рябью, да и только.

Берега укрыты туманами.

Солнышко только-только подняло, не растопило еще эту вот молочную взвесь. И где-то там, в ней, проступая дымными очертаниями, нежился город.

И вправду красиво.

Эльжбета Витольдовна заглянула в альбом и покачала головой. Вот же ж… иной малюет-малюет, ведра красок изведет, а ничего-то толком и не выйдет. Тут же уголек да бумага, а поди ты, все-то видать, и ладью эту тяжеленную, и туман, и город, им укрытый.

— Госпожа, — купец, что взялся доставить их, подошел с поклоном. — Пристани ждем, но, коль желаете, то на лодочке вас могем доставить.

— Не желаем, — ответила за Эльжбету Витольдовну старинная подружка. И спицы в руках ее застучали быстро-быстро. — Иди-ка ты, дорогой, делами заниматься…

Купец тяжко вздохнул, сотворил пару обережных знаков, хотя, будучи человеком опытным, точно знал: от ведьм не помогут.

— Здесь так… спокойно, — сказала Аглая, оторвавшись, наконец, от листа. — И… хорошо.

Дурак её муженек.

Редкостный.

Но ведь не поймет. Даже если словами объяснить, все одно не поймет. Мужское самолюбие не позволит… а значит…

…придется что-то да решать.

Оставить девочку? Так погаснет, понемногу, потихоньку, суть свою растеряет, пытаясь соответствовать, сделаться такою, какой её желают видеть. А когда сделается, тогда и станет обыкновенною.

Забрать?

…не отпустит.

Вновь же не из любви великой, но из того же раненого мужского самолюбия.

Эльжбета Витольдовна вздохнула.

Ничего.

Что-нибудь да придумает и вообще… взгляд её вновь и вновь возвращался к ладье, которой тут делать было совершенно нечего.

Свеи-то все больше в Китеж ходят.

Товары возят. Товары берут. И возвращаются по широкому руслу Касынь-реки в самое свое холодное море. А тут… зачем пошли дальше? Чего искали? И ладно нынешняя плоскодонка, которая, пусть и пузата, но невелика, да и легка, аккурат сделана так, чтоб с легкостью через пороги перевалить. Ладья же свейская для моря рождена, на порогах они крепко помучились…

…нет, неспроста.

И холодок по спине пополз. А человек, дремавший было, вдруг очнулся, сел, после и вовсе встал, уставился на Эльжбету Витольдовну холодным взглядом.

Серым, что воды Ильмень-озера по осени.

Она взгляд выдержала, а человек усмехнулся и поклонился на свейский манер.

Вежливый какой…

…на берег они сошли ближе к полудню, когда солнце совсем уж разошлось. Эльжбета Витольдовна не единожды пожалела, что послушалась давнее подруги. Вот могли бы давно высадиться, а тут… лодочка подвезла к самой пристани.

И вылезти помогли.

И сумки вынесли.

Кликнули возчика, а тот, кланяясь, то и дело поглядывал, что на Аглаю, что на саму Эльжбету Витольдовну, которая вдруг почувствовала себя на редкость глупо.

Доски под ногами ходуном ходят.

А она на каблуках.

И юбка узкая, с турнюром, ноги спеленала. Корсет давит так, что и дышится с трудом. Для чего, спрашивается, рядилась? Впечатление произвести на заштатного мага?

В её-то, Эльжбеты Витольдовны, солидном возрасте!

— Доброго дня, — тень легла на тропу, когда Эльжбета Францевна почти определилась с тем, куда именно ей идти. — Позвольте засвидетельствовать свое почтение прекрасным дамам…

Свей вновь поклонился.

— И предложить свою помощь…

Говорил он чисто, разве что звуки порой растягивал, да иные получались рычащими, раскатистыми.

— Спасибо. Мы как-нибудь сами, — ответила Эльжбета Витольдовна, шляпку придерживая. Шляпка, как и платье, была модною, но ветру-то все одно, очнувшийся, оживший, он с лентами заигрался, с цветами бархатными. Того и гляди вовсе сорвет, невзирая на булавки, которыми Эльжбета Витольдовна шляпку к волосам прикрепила.

Хорошо.

Или не очень.

Спорить свей не стал, соступил с тропы и вновь усмехнулся… ишь ты, вырядился. Рубаха красная, с обережным сложным узором, который Эльжбета Витольдовна не отказалась бы разглядеть поближе, исключительно в познавательных целях.

Сам…

Высок.

Широкоплеч. И бархатный кафтан на этих плечах… а вот аккурат, что на самой Эльжбете Витольдовне модное платье. Вроде и сидит, но видно, что ему кольчуга куда привычнее бархату.

Лицо темное, кожа ветрами вылизана, красна, что дерево редкое, которое с краю мира возят. Волосы светлые в косицу забрал, перехватил простою лентой.

Значит, не женат.

Странно. Годы немалые, а он не женат…

…плащ хороший, пусть с виду неказист, но сила в нем чуется. Такой и в холод согреет, и в жару прохладу даст, защитит, что от дождя, что от ветра…

— Какой жуткий человек, — Аглаюшка все-таки обернулась, — но весьма характерен… жаль, что позировать не согласится.

— А и не надо, чтоб соглашался, — Марьянушка подхватила ведьмочку под руку, для надежности. — Свеи — народ разбойный, у них одно на уме…

Аглая покраснела.

— Да не то самое, глупая! — Марьянушка взмахнула зонтом. — Как бы к рукам прибрать, что плохо лежит…

— А если хорошо?

— Тогда сперва положить плохо, а после прибрать. Вот ты его позировать позовешь, а он тебя в мешок и на корабль. Где потом искать?

— Зачем? — Аглая крутила головой, то ли высматривая давешнего свея, который не собирался отставать, то ли просто из любопытства.

— Искать зачем? Вот и я думаю, что незачем будет… девки-то свеев и сторонятся, а которые не усторонятся, так, говорят, и не жалеют.

— Я замужняя женщина! — возмутилась Аглая, впрочем, как-то вот… не слишком искренне, что ли.

…надо что-то делать.

И с нею.

И вовсе с порядками этими, от которых, может, и была прежде польза, да только вся повывелась. Головы девочкам дурят…

…возок стоял недалече. И сумки возчик загрузил споро, помог и сесть.

— На постоялый двор вези, — велела Эльжбета Витольдовна, не без труда устраиваясь на высоком сиденье. Юбка перекрутилась, а шляпка… шляпка на самые глаза съехала, отчего приходилось голову задирать.

Но не поправишь же.

Не теперь, когда в спину пялятся. И Эльжбета Витольдовна заставила себя сидеть прямо. Ничего, вот отъедут… и вообще… верно Марьянушка говорит, со свеями заигрывать не стоит, еще то племя, хуже магов будут.

Возчик свистнул, и лошадка приняла с места.

А Марьянушка, шляпку поправивши, поинтересовалась:

— А скажи-ка, милейший, что у вас в городе-то деется?

Глава 34

О девиц нахождении, визитах гостевых, а также некоторых неприятностях, что случаются в дороге

Женщина не доверяет женщинам. Мужчина не доверяет женщинам. Никто не доверяет женщинам.

«О коварстве ведьмином, или Семь примет, как распознать ведьму»

Трактат, писаный бывшим купцом, а ныне монасем-подвижником Василием Незрячим, со слов наймудрейшего наставника его Никона Отверженного, обретающегося на Марьиной пустоше едино Божьими милостями и подношениями добрых людей.

Забравшись на подоконник, Стася прикрыла глаза. На коленях устроился Бес, который рокотал, успокаивая.

В доме же…

Стало людно.

Что-то падало, что-то громыхало, то тут, то там раздавался громкий голос Басеньки, освоившейся весьма быстро. Ей отвечала подруженька, порой до Стаси доносился слабый лепет несостоявшегося любовника, которому было поручено ответственное дело чистки лотков.

То есть цветочниц.

…а еще готовки.

Мойки полов и иных, несомненно, важных, требующих вдумчивого мужского подхода, дел.

— За ними ведь придут, — сказала Стася, когда молчание стало невыносимым. — И чем я вчера думала?

— Умр? — Бес повернул голову.

— Вот-вот… девчонкам по пятнадцать… в голове пусто и сказки. Надо было просто домой отправить, а теперь… служба. Они мне дом разнесут с этой службой.

— Не разнесут, — Евдоким Афанасьевич руки потер. — Дом крепкий.

Это, наверное, должно было успокоить.

— Ах ты ж иродище лупоглазое! — взвыла Басенька совсем уж близко, Стася и сама подпрыгнула, и Бес, и Евдоким Афанасьевич вздрогнул. — Да чтоб у тебя руки твои кривые отсохли! Чтоб тебя скрючило и не раскрючило…

— Полагаете?

— Шкаф был старым, но посуду жаль… — Евдоким Афанасьевич окинул Стасю взглядом. — Там от гости идут. Принимать станешь?

— А есть варианты?

— Есть, — он провел призрачным пальцем по подоконнику, на котором стала собираться пыль. Вот ведь… три сотни лет дом простоял и ничего, а теперь стало быть заклятье спало и пыль появилась.

В душе вяло шелохнулась совесть, напомнивши, что, будь Стася человеком порядочным, она бы за порядком следила. Но тут же смолкла, зная, что Стася — человек так себе, скорее уж беспорядочный.

— Тропы как открылись, так и закроются. Только пожелай.

Сказал и сгинул.

Только донеслось сверху:

— Оденься прилично.

Стася вздохнула.

Закроются… и что дальше? Сидеть тут? И как долго? И… смысл? Ладно, котиков она прокормит, убирать тоже есть кому, но… но почему-то мысль, что до конца своих дней ей придется сидеть в этом вот доме, с сорока котами — пока с сорока, но взрослеют они рано — совершенно не вдохновляла.

— Девочки! — кричать было неудобно, да и Стасин голос терялся в просторах древнего особняка. — Оставьте вы его… идите сюда.

Как ни странно, её услышали.

И про гостей не удивились. Покраснели только.

— Тятечка едет, — Басенька вдруг разом растеряла прежний запал. — Ругаться станет, небось…

— И мой, — вздохнула Маланька, носом шмыгнувши. И рукавом пропыленным его утерла. — А то и розгою погрозит…

— Точно…

И друг на друга глянули, чтобы в следующее мгновенье на колени бухнуться:

— Спаси, матушка-ведьма!

Вот же ж…

Гостей она встречала на ступенях.

Девицы, когда поняли, что отправлять домой их не станут, хотя видят местные боги, Стася бы с превеликим удовольствием избавилась бы от лишних в доме людей, вновь сделались деловиты и серьезны.

Переодеться помогли.

И вновь Стася чувствовала себя… да куклой чувствовала, которую крутили-вертели, одну за другой тряпки натягивая, которых вдруг взялось откуда-то.

Но девицам понравилось.

Особенно летник, который то одна, то другая тишком щупали, губами шевелили и головами кивали важно, дескать, хорош.

А вот на волосы опять платок накинули.

Для приличия.

Соблюли или нет, Стася так и не поняла, но на всякий случай старалась лишний раз не шевелиться, все чудилось, что стоит дернуться, и съедет этот платок со всею красотой куда-нибудь на выщербленные ступени.

Меж тем день набирал силу.

Солнышко пригревало, в шелках становилось жарко, а под платком и вовсе чесалось. Стася никогда-то шапок не любила, а тут…

Но она стояла.

Ждала.

И вид приняла серьезный горделивый… ну, хотелось бы думать. А время шло-шло… и где там этих гостей носит? Только подумала и увидела… нет, сперва услышала звон этакий, переливчатый, серебристый, а после и увидела возок, тройкой запряженный.

Классической такою.

Помнится, была у бабушки шкатулка, то ли палехская, то ли еще какая, главное, диво до чего красивая, сама черная, а на крышечке рисунок: летят-несутся по цветочным полям кони тонконогие с шеями гнутыми…

Стася рот открыла.

И закрыла.

Нахмурилась, разглядывая не столько возок, сколько лошадей, которые шли ровно, что на параде. Над центральным поднималась дуга расписная, щедро украшенная бубенцами, а в гривах боковых виднелись ленты.

И бубенцы тоже.

— Мру, — сказал Бес с явным одобрением, приглядываясь не столько к лошадям, сколько к лентам, которые ветерок разворачивал, тряс, испытывая кошачье терпение.

Меж тем птица-тройка, что вовсе даже не летела, но плыла по дороге степенно, солидно, приостановилась. И первым из неё выбрался Ежи.

— Доброго дня, — сказал он, кланяясь.

— И вам тоже, — ответила Стася, почувствовав, что, кажется, краснеет. Не иначе, как от жары. — Доброго дня.

Сегодня маг выглядел, пожалуй, еще более похожим на того, сказочного, молодца, которые в жизни существовать не должны во избежание травм хрупкой женской психики.

Светлые волосы завивались кудрями, причем раздражающе идеальными.

Лицо загорелое.

Глаза голубые.

Плечи широкие и алый кафтан с крупными золотыми пуговицами смотрится вполне себе естественно, даже длинные рукава его, что до колен свисают, не кажутся смешными. Как и сапожки с загнутыми носами.

— Прошу простить меня, — Ежи прижал руку к груди и поклонился, а Стася подумала, что, наверное, тоже надо бы поклониться, но не шевельнулась, потому как аккурат в этот момент подул ветерок, потянул за полупрозрачную ткань, которую за неимением булавок, только венчиком и придавили. И этот самый венчик сидел на редкость… в общем, не факт, что при поклоне он с головы не скатится. — Если докучаю вам своим обществом…

— Ничуть, — почти не соврала Стася.

— …однако возникла некоторая проблема… позвольте представить вам достопочтенных купцов.

Купцов было двое.

Огромных.

Вот аккурат таких, каким надлежало бы быть почтенным купцам. То есть Стася не то чтобы специалистом была, скорее уж наоборот, но увидев мужчин сразу поняла — достопочтенные.

Даже очень.

В шубах.

В шапках высоких, меховых, которые на макушки съехали. Но шапки ладно, а вот шубы… долгополые, мехом внутрь, снаружи атласным полотном отливают. Красным. Что купеческие лица.

— Фрол Матвеевич, — сказал Ежи, и купец в алой шубе поклонился, не сказать, чтобы до земли, но низко, так, что лицо его и без того кровью налитое, вовсе багряным сделалось. Стася даже испугалась, как бы удар не хватил.

— И Матвей Фролович…

Второй был в шубе тоже алой, но посветлее, еще и бусинами расшитой.

— Доброго вам дня, государыня ведьма, — пробасили купцы хором.

— И вам тоже, — Стася решила быть вежливой. Не совсем, конечно, потому как что-то подсказывало, что гостей следовало бы в дом позвать.

Напоить.

Накормить… баньку там… чтоб как в сказке.

Обойдутся.

— Дело у них… дочки пропали, — Ежи глядел на неё… с насмешкой?

Нет, скорее с улыбкой.

— Из дому ушли, — пожаловался Матвей Фролович.

— Сгинули, как не было, — поддержал товарища Фрол Матвеевич. — А она у меня одна-единственная… любая… ночь не спал, искал…

— Тут они, — Стася покосилась на дом. Что-то подсказывало, что звать бесполезно: девицы не выглянут, а искать станешь, так спрячутся, что никакая ведьмина сила не возьмет.

— Живы? — охнули оба. И Фрол Матвеевич схватился за левую сторону груди, а Матвей Фролович за правую.

— Живы. Пришли вчера, — пожаловалась Стася. — Ночью. Стали на бой звать…

Купцы переглянулись.

— Королевича требовали…

— Это все книжки дурные, — пробормотал Фрол Матвеевич, грудь разминая. — Начиталась…

— А я говорил, что не надобно бабе книжек читать, — Матвей Фролович помахал лапищей. — Святцы вот. Или жития святых, а не эту… простите боги, погань заморскую…

Оба замолчали и уставились на Стасю.

— Ну… королевичей у меня нет, — сказала она честно. — Ни зачарованных, ни разочарованных. Никаких нет.

А то мало ли, вдруг им тоже дочки сами по себе не годятся, а только в комплекте с царственною особой идут.

— Принцев тоже. И вообще…

Купцы кивнули.

И Фрол Матвеевич огладил пышную бороду.

— Так… может, мы тогда того? — спросил он с непонятной робостью.

— Чего? — уточнила Стася.

— Заберем их… выкуп там… какой?

— Дадим, дадим, — поспешил согласиться Матвей Фролович и закивал так часто, что Стася испугалась, как бы не слетела с седой макушки шапка.

— Выкуп — это хорошо, конечно, но… они обещали служить мне. Три месяца и три дня, — Стася почувствовала, как чешется рука и тишком поскребла её о мягкий бархат.

Легче не стало.

Зуд усилился, сделавшись вовсе нетерпимым. Стася руку подняла, почему-то не удивившись, когда над ладонью вспыхнули, заиграли зеленые огоньки.

— Три месяца… — произнес Фрол Матвеевич презадумчиво.

— И три дня, — Матвей Фролович глядел на огоньки, не мигая. — И… чего… они… того?

— Того — ничего, — сказала Стася, огоньками любуясь. Наверняка, что-то они да значили, но вот что именно… — В доме прибраться надо. Полы помыть. Пыль вытереть…

Чуть не ляпнула, что ковры постирать, но после спохватилась: вдруг да местные ковров не стирают?

— Готовить опять же…

— Ага… — купцы вновь переглянулись. — Три месяца…

— И три дня, — уточнила Стася. — Хорошо будут служить — награжу…

Воцарилось молчание, правда, было оно недолгим. Фрол Матвеевич поглядел на солнышко и шапку снял, отер ею лицо, шубу свою раскрыл, после и вовсе выбрался из неё, что из шкуры, оказавшись, конечно, мужчиною крупным, видным, но не столь огромным, как сперва показалось Стасе.

— Непривычная она, — сказал он, явно робея и краснея. — Сама полы мыть… она ж дочка моя. Ростил, баловал, как мог… и вот… может, я девок пришлю? В помощь?

— И я, — поддержал Матвей Фролович.

— Мамку еще…

Вот только чьей-то мамки Стасе для полного счастья и не хватало.

— С няньками, а то станут говорить, что одни-де у ведьмы жили, — Фрол Матвеевич вот за идею ухватился. — Без старшего пригляду урон чести выйдет великий!

Стася закрыла глаза.

Подмывало выставить обеих девиц…

— Здесь и вправду вдвоем не справиться, — тихо произнес Ежи. — А что до остального, то… ваш дом — ваши порядки.

И Стася сдалась:

— Пускай будет мамка… и няньки тоже.

Поместье Никита Дурбин покидал на бричке, запряженной гнедою лошадкой, в гриву которой по местечковому дикому обычаю вплели цветы и ленты, отчего вид у лошадки сделался на редкость диковинный. Да и сам экипаж не радовал.

Старый.

Скрипучий.

В таком кухарке на ярмарку ездить пристало, а не приличному человеку в гости.

— Ах, детонька, — нянюшка, которую отрядили с Лилечкой, ибо одной ей ехать было невместно, в пятый кряду раз попыталась укутать девочку пуховым платком. — Застудишься!

Как по мнению Дурбина, застудиться нынешним жарким днем было весьма непросто. Солнце припекало. Редкие облачка если и давали тень, то слабую. А ветер поутих. Оттого было жарко, душно и он разом взопрел. Подумалось с тоскою, что этак и до ведьмы не доберется в пристойном-то виде. Еще немного и лицо вспотеет, пудра потом пропитается, пятнами пойдет…

Он поморщился.

А ведь хотел быстро… тут же пока Лилечку собрали так, чтобы пригодно к визиту, пока решали, удобно ли будет ей одной ехать или же Анне Иогановне тоже надлежит отправляться. Пока сама Анна Иогановна мялась, не зная, как поступить, а холопки носили наряды один за другим.

Пока думала.

Передумывала.

Бричку запрягали.

Распрягали, ибо все-таки решила не ехать, поскольку без приглашения как-то нехорошо, это не Лилечка, которая по надобности… пока собирали короба с подарками…

…в общем, Дурбин про себя постановил, что в следующий раз через окно выберется. Тут если напрямки, то быстрее будет, чем по этой вот дороге.

— Н-но! — крикнул кучер, вырядившийся по этакому-то случаю в алую рубаху да порты с полоскою. Порты были бирюзового колера, до того яркого, что глядеть на этакую красоту было больно. И Никитка отвернулся. Но тогда пришлось глядеть на круглолицую нянюшку в зеленом её сарафане да желтой душегрее, поверх которой лежали нитки со стеклянными бусами.

Да что ж это такое…

— На от пряничка скушай? А может, кисельку? Остановимся, кисельку попьем… Фимка!

— Едем, — рявкнул Дурбин, только представивши, что вот сейчас, едва выбравшись из поместья, они станут, чтобы кисель пить. И ведь киселем-то дело не ограничится, надобно будет скатерти стелить, доставать из корзин посуду.

Пряники.

Бублики.

Орехи вареные, орехи каленые. Прочую снедь, которой набрали столько, что неделю можно обходится.

— Едем, — согласилась Лилечка, легким движением избавляясь от пухового платка. — А то ж этак до вечеру провозимся…

— Тогда пряничка? — нянечка разломила пряничек пополам, сунувши половину себе за щеку, отчего эта щека оттопырилась, и рисованный на ней свеклой румянец расползся этаким уродливым пятном. — Пряничек сладенький…

Никита закрыл глаза и заставил себя считать до десяти.

Потом до ста.

И до тысячи.

И…

— Стоять! — он успел крикнуть за мгновенье до того, как огромная вековая сосна начала крениться. И голос Никиты был столь силен, что сонный Фимка натянул поводья прежде, чем подумал, что сие неразумно. Но натянул.

И лошадка стала.

И бричка, что изначально двигалась без особой спешки, тоже стала. Только Никитку дернуло, да и нянюшка мало что на пол не сползла. Она открыла было рот, желая выказать возмущение, но закрыла, глядя, как медленно, будто придерживаемое невидимою рукой, оседает огромное дерево. Следом донесся хруст и скрежет, сыпануло колючей иглицей.

Заржала лошадь.

Вскинулись встревоженные птицы. И чей-то голос веселый, перекрывая шум, велел:

— Годе, добрые господа! Приехали!

Глава 35

Повествующая о специфике одного провинциального города

Иногда мой кот смотрит на меня, как бы говоря: «Вот я — кот. А чего добился ты?»

…история, наглядно демонстрирующая, кто есть на самом деле венец эволюции.

Местечковый постоялый двор был велик, по-провинциальному пышен и столь же шумен, несмотря на то, что время ныне было не самое подходящее для торговли. Обеденная зала, украшенная звериными головами, щитами и саблями, а оттого показавшаяся Аглае варварски-великолепною, пустовала.

Почти.

Вон у стены устроилась парочка людей того характерного виду, который свидетельствует, что случалось им ходить и на море, и за море, и по делам торговым, и по некоторым иным, о коих вслух приличные люди не поминают.

Характерные лица.

Темная задубелая кожа, шрам на щеке… шрамом Аглая почти залюбовалась, дав себе зарок всенепременно написать портрет этого вот человека. Правда, почувствовав взгляд, тот отставил деревянную кружку и обернулся.

Не старый.

И не молодой. И…

— Не стоит столь откровенно проявлять любопытство, — заметила Марьяна Францевна, подхвативши Аглаю под руку. — Здесь это могут истолковать превратно.

И словно в подтверждение слов её, человек поднялся, пригладил волосы да поклон отвесил.

— Ишь ты… — то ли восхитилась, то ли возмутилась Марьяна Францевна.

Аглая же отвернулась: и вправду не дело это замужней даме посторонних мужчин разглядывать. Только подумала и сразу грустно стало. Сердце будто невидимая рука сдавила.

Как он там?

Получил ли письмецо?

Расстроился?

Мишанька, конечно, порой поступает плохо, но ведь не со зла же. Он любит Аглаю. Несомненно, любит. И любить будет всегда, до самой смерти. А что до прочего, то… характер у Мишаньки сложный.

И друзья опять же…

…Аглая гордо отвернулась, всем видом показывая, что она женщина серьезная, не из тех, которые в сомнительного рода заведениях знакомство сводят. Но мужчину нарисует.

Хорошее у него лицо.

Интересное.

Её порой удивляло это вот несообразность. Взять вот Мишаньку, который сам портрет просил и даже позировать вызвался, правда, вскорости ему надоело, да и вышел портрет каким-то… не таким, что ли? Вроде и похож, но в то же время и человек, на портрете нарисованный, будто бы злой.

Капризный.

Неправильный.

И смотреть неприятно, хоть и красив… Мишанька тогда-то простил её великодушно, утешал даже, приговаривая, что портреты писать — это не то умение, которое княжне нужно. А вот этот… этот получился бы как надо. Аглая это чувствовала.

И пожалела, что красок с собой не взяла.

Дома-то… Мишанька обозлится, если она станет чужие портреты рисовать. Здесь можно было бы… правда, куда потом девать?

В общем, очнулась она уже в комнате, которую ей дали отдельную. И пусть была та невелика, но зато окна выходили на город, на улочки, солнцем залитые, какие-то белые и чистые, светлые до того, что руки сами собой к блокноту потянулись.

…а ведь если города писать, пейзажи, возможно, Мишанька не станет сердиться? В пейзажах ведь, если подумать, ничего неприличного нет и быть не может?

Аглая даже улыбнулась.

И как она раньше-то не додумалась? Нет, она пробовала натюрморты, но… получались, само собою, и даже неплохо, однако удовольствия эта работа не доставляла.

Не было в натюрмотах жизни.

А в городе была.

— Аглаюшка, — она вновь очнулась, когда из рук потянули блокнот. — Детонька, отдохни…

Марьяна Францевна глядела с непонятною жалостью.

— Переоденься. Ванну прими… тут даже водопровод имеется, надо же… переоденься. И спускайся.

— Я… просто… немного…

Стало неудобно.

— Ничего, дорогая, бывает. Дыши, пока дышится… но оставлять тебя одну негоже. Нам же надо в местную Гильдию наведаться, узнать, что там, да как, — Марьяна Францевна говорила ласково, как с дитём малым.

— Да, да… конечно…

— Вот и ладно, а порисовать… деточка, если душа просит, то её слушай.

И ушла.

В порядок себя Аглая привела быстро, благо, не забылись еще умения. Напротив, простые привычные действия, которые она совершала наконец-то сама, без помощи горничных, без строгого пригляда личной камеристки, доставляли непонятную радость.

Будто она была… свободна?

Глупость какая…

Её ведь никто силком не держит. И… камеристку отослать можно, горничных тоже. Они, конечно, огорчатся, а камеристка даже Мишаньке нажалуется, тот же станет пенять, говорить, что княжне негоже самой умываться. Хотя с чего бы — не понятно.

Или вот платье выбирать…

Почему Аглая должна носить то, что кто-то для неё выбрал? Она ведь и сама способна… и косу заплести тоже, а корсет… она без корсета будет, благо, взяла в дорогу наряды самые простые. И нынешний, из бледно-голубого поплина, был аккурат таков.

Платье село хорошо.

И зеркало, которое в комнате тоже обнаружилось, пусть и не в полный рост, отразило невысокую светловолосую девушку. В ней, в этой девушке, не было ничего-то княжеского.

Хорошо, что Мишанька не видит.

Огорчился бы.

— От и прелестно, — сказала Эльжбета Витольдовна, которая тоже сменила наряд. И ныне, в темно-зеленом сарафане да бархатной душегрее, расшитой стеклярусом, она более походила на мелкопоместную боярыню, нежели на ведьму. — И вот скажи, чего этим идиётам надо?

Поинтересовалась она в сторону, Аглая же не стала уточнять, каким именно… и вообще вдруг поняла, что проглодалась неимоверно.

— Кушай, кушай… совсем отощала, — Марьяна Францевна подвинула глиняную миску, расписанную аляповатыми цветами. — Ушица на диво хороша. А к ней вот пироги с белорыбицей.

И калиной.

С почками заячьими верчеными.

С телятиною, которую тушили в травах, а после, завернувши в папортониковый лист, с грибами запекали. И пусть не хватало местечковым блюдам легкости, изысканности, но Аглая ела.

Вновь ела.

И не думала о том, что столь много есть княжне не пристало. Что разламывая пирог руками, нарушает она все правила этикета, а сбитень — простонародный напиток, которому в приличных домах не место.

Зря это они.

— Вот, и румянец появился, а то… слышала, Бетушка? В столице новая мода. Девки, чтоб бледнейше стать, уксусные капли принимают. Две уже потравились.

— Дуры.

— Не без того, — сама Марьяна Францевна вкушала перловую кашу, пареную с грибами, причем делала это медленно, степенно.

Она тоже сменила наряд.

И… пожалуй, ей шел темный широкий летник из атласу, того простого виду, который не всякий человек себе позволить способен.

— И что с ними делать-то? — Эльжбета Витольдовна ела мало, то ли сыта была, то ли задумчиво.

— Слух пустить, — пожала плечами Марьяна Францевна. — Скажем, что от бледноты этой волосья вылазить станут. Или еще какой, пострашнее.

Аглая сидела тихо-тихо.

…Мишанька вот как-то пенять стал, что она уж больно румяна, что ей или утягиваться стоит туже, или реже появляться на улице. Что чья-то то ли сестра, то ли матушка, то ли невеста, а может, просто знакомая, до того бледна, что и пудриться не надо.

Аглая пудрилась.

Тщательно.

Тоже дура? Почему-то сейчас ответ был очевиден.

— Ладно, девоньки, — Эльжбета Францевна первой поднялась из-за стола. — Сколь ни сиди, само не высидится. Идем.

Идти, правда, не пришлось, вновь возок взяли, который и домчал до самой башни. Башня стояла на другом краю города, и Аглая не отказала себе в удовольствии на этот самый город полюбоваться. И вновь ей представилось, как пишет она его, такого по-провинциальному неторопливого.

Сонного даже.

Дома вот эти с резными ставенками, окутанные облаками зелени, наполненные красками и цветом. Улочки. Людей в нарядах одновременно смутно знакомых и удивительных. В Китеже давно уж подобные из моды вышли, а тут…

Она написала бы детей.

Собак.

Лоточников, что прогуливались вдоль улец. Суетливую живую ярмароку, что мелькнула и исчезла, скрывшись за стенами храма. И сам храм, которому недоставало столичной роскоши, но оттого ли или же сам по себе, он казался не в пример более уютным.

Она смотрела, силясь запомнить все и сразу, жалея, что не захватила с собой блоконот. Запоздало вдруг вспомнила про зонтик, который тоже не захватила. А стало быть, пекучее летнее солнце обязательно оставит след свой на коже.

Загар — это плохо.

Или…

Башня, в которой расположилось местечковое отделение Высочайшей Гильдии магов, представляла собой сооружение столь странное, что достойно оно было отдельного полотна. Эта башня то ли вырастала, то ли подминала под себя неказистое вытянутое строеньице из красного кирпича. Оно закрывалось от мира ставнями, на сей раз не резными и не расписными, но обыкновенными, которые открыть бы, впуская внутрь свет и ветер.

Аглая запрокинула голову.

Башня, выходившая из этого строения, не отличалась высотой, поднимаясь едва-едва над остатками городской стены, но была пузата и кривовата. Над нею гордо реяло знамя с соколом, правда какое-то бледное, выцветшее. Над дверью имелась и табличка, в которой сообщалось, что прием посетителей по личным вопросам осуществляется в приемные часы, а также эти самые часы указывались.

— Идем, — Эльжбета Витольдовна решительно толкнула дверь и, оказавшись внутри, громко поинтересовалась: — Есть кто живой?

Вопрос, к слову, был не пустяшным, ибо внутри строения царила та унылая пыльная пустота, которая появляется в зданиях заброшенных.

— Мага нету, — донеслось сверху. — Отбыл-с. По служебной надобности.

— А ты кто? — Марьяна Францевна провела пальцем по подоконнику, на который сквозь закрытые ставни пробивалась-таки тонкая полосочка света.

— Я? — удивились сверху. — Я писец!

— Писец, — странным голосом повторила Эльжбета Витольдовна, но тихо. И громче уже велела: — Спустись-ка сюда, писец!

— Зачем?

— Спустись, узнаешь.

— Не хочу, — отозвался неизвестный.

Сумрак отступал, позволяя разглядеть не то чтобы беспорядок, все же беспорядка тут не было, скорее уж унылую пустоту, кое-как разбавленную мебелью. Прижались к стене лавки для посетителей, чуть дальше, почти скрывался в полумраке шкаф, а подле него — еще один. Содержимое их рассмотреть не представлялось возможным, но Аглая попыталась.

Она отметила и ковер.

Стулья.

И лестницу, к которой решительным шагом направилась Эльжбета Витольдовна.

— Мда, — только и сказала Марьяна Францевна, вытирая пыль с пальца платочком. — Что ж… провинция…

…и вправду, провинция.

В Китеже не допустили бы подобного.

Тамошнее отделение Гильдии занимает огромный особняк. Аглае случалось бывать, с мужем само собою, когда еще он считал нужным брать её.

Делиться.

И показывал, что это вот отделение, более напоминающее дворец, что собственный кабинет, окна которого выходили на городской сад. И про работу рассказывал, правда, как-то не особо охотно.

И непонятно.

Но Аглая помнит.

Гранитные полы, отполированные до блеска. И мраморные колонны. Позолоту. Картины, что портреты великих магов, что полотна батальные, показывавшие нелегкий путь становления нынешнего царства.

А здесь…

Единственная картина на стене почти с этой стеной сливалась, и разглядеть, что же было там нарисовано, Аглая не сумела, хотя старалась.

Впрочем, поняв, что осталась одна, она поспешила наверх.

Лестница оказалась на диво крутой и неудобной.

…а в Китеже лестницу покрывали алой дорожкой с зеленым бордюром. И по обе стороны её ставили высокие цветочницы, в которых, невзирая на время года, цвели розы.

Посетителям нравилось.

Многим.

Некоторые почему-то в этом великолепии совершенно терялись, и Аглая тогда еще чувствовала и их растерянность, и смущение, и желание немедля повернуть назад. Даже Мишаньке сказала. А он скривился и ответил:

— Человек простой должен понимать, что не стоит отвлекать магов пустяшными просьбами. Сила дана для дел серьезных.

Тогда это прозвучало веско.

Сейчас…

Писец глядел на Эльжбету Витольдовну с ужасом.

— В-ведьма? — выдавил он.

— Три, — гордо ответила Марьяна Францевна и платочком махнула. — Вы бы тут прибрались, милейший… так, для порядку.

Наверху ставни открыли. И свет заполнил довольно просторную, но захламленную до крайности комнату. В ней уместились и столы, и стулья, и лавки, и шкафы с бумагами, и огромный, во всю стену, портрет батюшки-государя, писаный весьма старательно. И старательность эта несколько искупала недостаток умения. В общем, государю Аглая подобный портрет показать бы не рискнула.

— Так, — писец все-таки выполз из-за стола, оказавшись совсем уж юным пареньком. — Это… бюджет не предусматривает.

— Уборку?

— Содержание прислуги.

— А… а сами? — Эльжбета Витольдовна помахала рукой, отгоняя мух, которых тут было на диво много. А ведь артефакт работал, его Аглая сразу почувствовала.

— Сами? — удивился писец. — Сами… у меня работы много!

Он обвел рукой и столы, и бумаги, горы которых высились, судя по пыли, давно. Более того, пыль эта уже устоялась, склеив бумажные листы, придав горам должную незыблемость.

— Тогда да, аргумент, — согласилась Эльжбета Витольдовна. — А маги?

— Так… маг у нас один.

— Один?

— Ага… прежде ставок больше было, но упразднили, — писец поскреб кончик носа. — Сперва помощника, потом и штатного. Только верховный и остался.

— А над кем он тогда верховный? — не удержалась от вопроса Аглая, которой все-то тут было любопытно. Пожалуй, даже любопытней, чем в столице, там-то ни потрогать ничегошеньки нельзя, да и вовсе ощущение такое… такое вот… будто и она, Аглая, гостья.

— Ни над кем. Ну, то есть надо мною верховный. И просто, по должности, — писец, окончательно успокоившись, поверивши, что ныне колдовать ведьмы не станут, пожалеют сиротинушку, поскреб живот.

— Ясно, — Эльжбета Витольдовна задрала голову, разглядывая куполообразный потолок, некогда белый, но давно. — Стало быть… верховный… и где он?

— Отбыл, — писец тоже на потолок поглядел и, смутившись, пояснил. — Туточки обс…обр… обрваторию сделать хотели.

— Обсерваторию? — уточнила Марьяна Францевна.

— Ага. Только финансирование сократили. Провели эту… как её… реформу… и тепериче мы звездные карты из Китежа получаем. Раз в полгода.

— Так они ж не актуальные! — Аглая вновь смутилась.

Наверное, это не её ума дело, но… использовать устаревшие звезные карты как-то… не слишком правильно, что ли? Ко всему если составлялись они в Китеже, где положение звезд как ни крути, а все-таки иным было.

— Ну… может… Ежи крепко ругался тогда, да только… на кой нам обрватория?

— Обсерватория?

— Ага, она самая… вот… нам бы дворового человека в услужение, — паренек мечтательно прикрыл глаза.

— Куда отбыл?

— Кто?

— Маг ваш верховный, — Эльжбета Витольдовна явно теряла терпение. — Куда отбыл.

— Так… к ведьме.

— К той, о которой писал?

— Не знаю. У нас туточки одна ведьма… ну, была одна, теперь-то… — парень поднял руку и загнул пальцы, при этом поглядывая на гостей. — Теперь-то уже целых четыре… вот радости-то…

Правда, прозвучало как-то не слишком радостно.

— И где эта ваша ведьма обретается? — Марьяна Францевна подняла папку и даже пыль с нее сдула. Попыталась.

— Так… тамочки. Как за город выберетеся, так сразу к проклятой усадьбе поезжайте.

— К проклятой?

— Ведьма же ж… где ж еще ведьмам жить?

— И то правда, — задумчиво произнесла Марьяна Францевна, папочку на место возвращая. — Где ж еще…

Глава 36

В которой некий княжич получает отеческие наставления, а радость от грядущей встречи с зятем омрачается

Ее понять было несложно, она желала самую малость: понимания, тепла и любви. Но все вокруг пытались дать ей что угодно, только не это.

…печальная история о житии одной ведьмы.

Выяснить, куда увезли Аглаюшку, оказалось не так и сложно. То есть сперва-то, конечно, говорить не хотели, но Гурцеев батюшке пожаловался, а тот нашел с кем словом перемолвиться, правда, отчего-то все одно Гурцеевым недоволен остался, будто бы он виноват, что ведьмы жену с дому свели.

А он не виноват.

Он страдает, между прочим.

Брошеный.

А что в клубе, так оно ж там страдать всяко удобнее. И пожаловаться есть кому, и тоску-печаль разогнать игрою… правда, вновь пришлось вексель выписывать, но потом Гурцеев подумал, что векселя батюшка точно не простит и ожерелье, жене дареное, заложил.

Временно.

Вернется с Аглаюшкой и выкупит. А после, может, даже тот браслет подарит. Он ведь хороший муж.

Именно.

— Езжай, — батюшка за-ради подобного случая счел нужным сам явиться. И по дому ходил долго, все-то разглядывал, хмурился и с каждою минутой все больше.

Донесли, небось.

Вона, ключница за батюшкою по пятам, считай, ходит. Что рассказала? А вестимо… напридумывала. И Гурцеев собирался было так и сказать, но наткнулся на батюшкин взгляд тяжелый и промолчал. Потупился виновато, как делал в далекие годы отрочества.

Тогда помогало.

А ныне батюшка лишь вздохнул тяжко-тяжко.

— Авось и простит дурака… ведьмы — они отходчивые.

— Кого простит? — не понял Гурцеев, правда, уши вспыхнули, напоминая, что в те же отроческие годы батюшка на руку скор был и за уши его драл самолично, дабы княжеской крови умаления не выходило.

— Тебя, ирода этакого… я тебе чего говорил? Найти, которую попроще… поклониться в ножки Эльжбете Витольдовне, чтоб помогла, посоветовала… а ты?

— А я?

— Бестолочь, — батюшка все же не удержался, отвесил затрещину, от которой в голове зазвенело. И звон этот напомнил Гурцееву времена, когда был он не магом на службе государевой, человеком почтенным, серьезным, но мальчишкою сопливым, до проказ жадным. — На что себя тратишь? Клубы эти… друзья-приятели пустые, гнилые… что ты хорошего за последний год сделал? Чему научился?

Голос батюшки гремел, наполняя дом. И все-то в нем, от ключницы, которая не ушла далече, до самого распоследнего холопа слышали. Оттого было вдвойне, втройне стыдно.

— Я служу!

— А то… сказывают, как служишь… за последние полгода сколько раз на службу являлся? А по вызовам?

Гурцеев покраснел гуще, потому как выходило… донесли.

— Мне что там, целыми днями сидеть? — он попробовал возмутиться, но на батюшку сие никак не повлияло.

— Если сподобился пойти, то сидеть. И принимать людишек всех, а то ишь, взяли моду заворачивать, коль родом иль чином не вышел.

Гурцееву стало обидно.

Вовсе он никого не заворачивал. Прием он вел согласно расписанию, а что было оно таким… так разве ж его вина? Это секретари, при Гильдии поставленные, решают, чье дело и вправду важно, а кто так ходит, людей от службы отвлекать.

— Но об этом потем, — батюшка заложил руки за спину и огляделся. — Вот вернешься, тогда я за тебя возьмусь, а то подзапустил. Решил грешным делом, что вырос мой Мишанька, поумнел…

Сам он, облаченный не по моде, в долгополый кафтан из темного сукна, отделанный золотым позументом, гляделся в этом доме чужим, неуместным. И легкий охабень[12], наброшенный поверх, и высокая горлатная[13] шапка, и окладистая борода выдавали в отце того приверженца традициям, над которыми в клубе любили посмеиваться.

Ныне смеяться не выходило.

— Ничего… вернешься, я из тебя дурь-то повыбью, — громко стукнул посох, заставив Гурцеева вздрогнуть.

— Она сама… сбежала.

— Я бы тоже от тебя сбежал. Что ж… смотри, сумеешь вернуть — твое счастье, обойдешься малой кровью.

— Это… как? — только и сумел вымолвить Гурцеев, не сводя взгляда с этого самого посоха, который батюшка, как и шапку, брал с собой в исключительных случаях.

— Отправишься на год-другой в местечко какое, магом. Будешь службу нести, людям помогать, чтоб никто-то не сказал, что Гурцеевы клятвы родовые позабыли…

Вновь посох о пол ударился, и треснул италийский мрамор, между прочим, по особому случаю Гурцеевым заказанный.

Мишанька сглотнул.

Слюна вдруг сделалась вязкою…

— А… если нет?

— Нет? Тогда государю прошение подам, чтоб, стало быть, в войско тебя приписал, боевым магом. Небось, таковые всегда надобны. В степях, сказывают, вновь неспокойно. И засечную полосу крепить надобно. И вовсе, может, в Крым воевать пойдем… или не пойдем. Государь пока размышлять изволит, — это было сказано едва ли не с нежностью, ибо если Гурцеев-старший кого и любил, то государя-батюшку.

И супругу свою, Мишанькину маменьку, которая, однако, любовью этой не пользовалась и мужу никогда-то не перечила.

А ведь могла бы.

Даже в тот раз, когда он попросил денег, чтоб долг закрыть, не поняла, не прислала, но велела батюшке в ноги кинуться…

— Но… — до Мишаньки дошло, что батюшка сказал. — В войско? Меня?

Воевать он не хотел.

И пускай специализация позволяла, не даром у Гурцеевых всегда-то дар силен был, особенно огневой, от которого и происходила необычайная лихость натуры, но это же еще не повод воевать! Он человек глубоко мирный и служить предпочитает тоже мирно.

— Давно следовало бы, да Огневушка моя испереживалась бы… Гурцеевы всегда служили! И ты будешь. Или тут, или там, но будешь! А нет… — посох окончательно расколол мраморную плиту, и вспомнилось, что на заседаниях думы батюшке не раз его в ход пускать случалось. — То и нечего имя родовое позорить…

Слово было сказано.

И во рту тотчас пересохло, да так, что язык к нёбу прилип. Намертво.

Это выходит… сердце забилось всполошенно, а спина взмокрела. Нет, никогда-то батюшка от сына не отречется… конечно, у Гурцеева братья есть, младшие, целых четверо, но… он ведь всегда был старшим.

Наследником.

И умным.

И…

— Ты уж постарайся, — батюшкина тяжелая ладонь легла на плечо. — Не опозорь меня, Мишанька… езжай. И поговори с женой. В ноги упади, коль понадобится. В том стыда нет. Прощения попроси. Клятву дай, что образумишься… только смотри у меня, — перед носом возник кулак. — Ласкою… с ведьмой иначе никак.

С ведьмой.

Батюшка ушел, а слабость в коленях осталась.

И стыд.

И… плита расколотая, которую менять надобно, но теперь батюшка, тут и гадать нечего, денег не даст. А все почему? Все потому, что она, ведьма, виновата… уехала, опозорила перед всеми.

И батюшка туда же…

— Коня запрягать или коляску? — осведомился камердинер с видом таким, будто бы ничего в доме и вовсе не происходило. — И кого в сопровождение возьмете?

— Никого, — решил Гурцеев, справляясь с собою. — Сумку собери… самое простое. Передашь записку в клуб, что сегодня быть не смогу. И… вообще.

Он дернул головой, чувствуя, как затягивается на шее петля беспорочной службы, в войске ли, в присутствии ли.

Нет уж.

Не будет он воевать. И крепить своей силой засечную черту или что там еще крепить надо. И в Крым не пойдет. Что ему в том Крыму? Одна пустыня… кому она вообще нужна?

Аглаю же…

Вернет.

Никуда она не денется. Она клялась! И вообще…

Ведьма.

К поместью возлюбленного зятя — а зятя Аграфена Марьяновна любила вполне искренне, ибо силою его, а также средствами многое для собственного хозяйства сделать сумела — она прибыла на подводе. Нет, можно было бы коляску заложить, во-первых, коляску было жаль, ибо почти новая, третий десяток только сменяла, во-вторых, от скорой езды Аграфену Марьяновну слегка мутило.

Вот ведь…

В прошлые разы-то легче все проходило. А теперь то ли годы сказались, то ли волнения, но мутило изрядно, только и успокаивал, что запах свежего сена да железа. Аграфена Марьяновна прихватила с собой ножичек, который тайком и нюхала. Одного раза даже лизнула, после спохватилась, что сие — примета до крайности недобрая.

Может, обойдется?

— Маменька, я устала, — проныла Светлолика, ноги с подводы свесивши.

— Потерпи, уж недолго осталось.

Светлолика скорчила рожу. Аграфена же Марьяновна подумала, что, может, не стоило сразу да в поместье ехать? В городе бы остановиться, умыть, приодеть Ликушку, а уж после и зятя радовать.

Лика-то, даром, что молода, но собою хороша.

Округла.

Мягка.

Коса до пояса. Глаз синий, лукавый… нет, все-то девицы о пятнадцатом годе красивы, но в ней, в Лике, было аккурат то, ведьмовское, неуловимое очарование, которое заставляло мужчин терять разум. И взяла-то младшенькую Аграфена Марьяновна с собою не просто так, а на всякий случай.

Глядишь и…

Правда, пока о том думалось осторожно, ибо не привыкла Аграфена Марьяновна неубитых зайцев свежевать. Вот сперва встретится с зятем, перемолвится словом-другим, поймет, что там в доме происходит. С Аннушкою побеседует, объяснит, что и в монастыре можно неплохо устроиться…

…чуялось, конечно, что старшенькая не обрадуется.

Или…

Просто оставить Лику? Чтоб при сестрице была, помогла в горе, а там… она сообразительная, поймет, как делать надобно.

— Мам, а мам, а до Китежу когда поедем? — сообразительная Лика высолопила язык и глаза на него скосила. Может, поспешила Аграфена Марьяновна с сообразительностью-то?

Да только больше-то никого нет.

И…

Пока еще девка помрет, пока похороны, поминки. В монастырь, чай, тоже не сразу принимают… да и время выждать надобно, иначе слухи пойдут всякие. Нет, этак и год пролетит, и два.

Все верно.

— Никогда, — ответила Аграфена Марьяновна, ножик нюхая. — Что нам там делать?

Светлолика насупилась.

И задравши подол, поскребла босую ногу. А ведь велено было, чтоб сидела смирнехонько. Нет, конечно, одежу ей приличную Аграфена Марьяновна справила, из собственных её сарафанов перешили пару, да еще душегрею отдала почти новую.

Но не в дорогу же вздевать?

Вот и сидела Светлолика в простеньком полотняном сарафане, который задрала вовсе уж неприлично.

— Чегой? Свербит! — и вновь ногу поскребла. А нога-то черная, страшная… нет, надобно было в город ехать…

…додумать не успела, потому как где-то впереди, неподалеку, грохнуло, да так, что всякое воронье, которое на деревьях до того сидело тихонечко, поднялось со всполошенным криком.

Дернулась лошаденка.

И мужичок застыл, только рука к вилам потянулась.

— Чегой там? — Светлолика соскочила с воза. — Маменька?!

— Сиди, — велела Аграфена Марьяновна, когда раздался второй выстрел. И ведь рядом совсем, ежели не только звук, но и запах долетел.

— Матушка? — мужик вожжи протянул. — Глянуть?

— Глянем, — согласилась Аграфена Марьяновна, вожжи Светлолике передав. И та скривилась, уже поняв, что глядеть будут без нее.

— Матушка, — ныне в голосе мужика послышался упрек. — Вы б того… постереглися б.

— Иди давай, — Аграфена Марьяновна вытащила из вороха сена пару пистолей, прихваченных не столько из действительной надобности — места вокруг были на диво спокойные, — сколько по привычке. Еще батюшка, когда дарил, сказал, что нет ничего, столь же надежного, как добрый пистоль.

Аграфена Марьяновна и зарядила.

И искровики повернула, чтоб, значит, время зазря не терять.

Нет, вперед-то она не лезла, но за Первушей, который славился неторопливостью, но при том был в той мере старателен, чтобы удержаться при доме, пристроилась.

Идти и вправду было недалече.

Первое, что Аграфена Марьяновна увидала, была сосна.

Огромная. Тяжелая.

Легшая аккурат поперек дороги. Блестела смола на старой коре, пахло живым деревом, как оно бывает, когда повалишь свежее… сосны стало жаль. Этакую и продать можно, ишь, ровнехонька, гладенька. Сучья пообрубить и на доски. А доски-то вчетверо против кругляка идут.

После уж, за поломанными ветвями — кто ж рубит-то так, даже по низу не счистивши? — Аграфена Марьяновна увидала и бричку, и людишек, её обступивших.

— Разбойники, — сказал Первуша, к хозяйке повернувшись.

— Разбойники? — Аграфена Марьяновна не испугалась, скорее уж удивилась. Нет, нельзя сказать, что везде-то в Беловодье было спокойно, случалось по-всякому, на границах так и вовсе, сказывали, беспорядочно, то одни озоруют, то другие. Но тут же не граница!

Места известные, купцами наезженные… и никто-то давно уж на охрану не тратится. А тут…

— В город надобно, матушка, — Первуша покрепче вилы перехватил. — Пока не заметили…

Поздно.

Стоило отступить — Аграфена Марьяновна была все-таки человеком разумным, а потому понимала, когда и вправду не стоит вмешиваться — как сзади раздалось развеселое:

— Стоять!

— Стоим, — прогудел Первуша, разворачиваясь, да так, чтобы влезть между человечком, из лесу вылезшим, и Аграфеной Марьяновной.

Был этот человечек грязен.

Обряжен в бархатный кафтан, натянутый поверх другого кафтана, поменьше.

И пьян.

Это Аграфена Марьяновна поняла по дурноватому блеску в глазах.

— Еще одна баба! — крикнул он прегромко. — Ишь, свезло-то…

К горлу подступила тошнота, вспомнилось вдруг все, что бабушка сказывала Аграфене о тех, сгинувших в прошлое временах, когда разбойников на дорогах водилось превеликое множество.

— Погуляем… ишь, погуляем… — он перебрался через кучу валежника и пошел на Первушу, сабелькою поигрывая. — А ничего… старовата, но кругла, хороша… крепкая, долго послужишь.

И поняла Аграфена Марьяновна, что не пощадит.

Ни её.

Ни Первушу…

Кольнула мысль, что и Светлолику найдут, подвода тут, недалече стоит, и…

Взметнулась сабелька. И рука Аграфены Марьяновны сама собою поднялась, коснулись пальцы искровика, выпуская силу, а та, быстрая, огненная, кольнула порох.

Выстрел грянул.

Оглушил.

А человек, еще вот стоявший, вдруг накренился, споткнулся да и растянулся на земле, лицом в неё рухнувши.

— Бежите, матушка… — Первуша развернул её и в спину подтолкнул. — До города… а я тут…

Сабельку он поднять успел.

Только и успел, удар принимая. Аргафена Марьяновна второй пистоль вскинула и зажмурилась. Спасите, Боги…

Глава 37

Где вершится дурное, а излишняя доброта впрок не идет

Подбитый глаз уменьшает обзор, но увеличивает опыт.

Жизненная мудрость.

После уж Ежи понял, что, во-первых, никак не мог услыхать выстрела. А во-вторых, уж точно не успел бы на помощь, ибо расстояние от дороги до дома было приличным, такое и конным не преодолеть, а пешим…

Но это после.

Тогда же все случилось быстро.

Вот он стоит в стороночке, любуясь ведьмою, которая с прошлого дня будто бы еще краше стала. И думает, что гребни такой дарить негоже.

Еще обидится.

Тем паче волос короткий, да и…

…кожа смугловата, волос темен и не просто, а то ли в синеву, то ли в зелень, аккурат, что крыло вороново. Брови вразлет.

Губы алые.

Румянец.

И даже хмурая, все одно хороша… и стыдно за мысли свои, ибо понимает, что не про него она. Да и вовсе не о том думать надо, а купцов слушать, которые что-то говорят, но слушать их не хочется.

Вот ходит по ступеням кот.

Хвост распушил.

Глаза прищурил. Нет-нет да на Ежи поглядывает, будто даже с улыбочкой, будто даже зная что-то этакое, отчего ушам горячо становится.

Вот…

…выстрел разорвал тишину, и купцы замолчали.

Переглянулись.

А следом раздался еще один.

И Ежи отчетливо ощутил острый запах пороха. Именно этот запах и вырвал его из той сонной глупой мечтательности, которая простительна человеку юному, но уж никак не верховному магу.

— Что за… — промолвил Фрол Матвеевич, а может, сродственник его, Матвей Фролович, только уже в спину, потому как ноги сами несли Ежи к лесу.

…коня бы взять надо было.

Тропа развернулась широким полотном, гладким да ровным. А ведь не было… точно не было… в ушах зашумело, засбоило сердце от недоброго предчувствия. И лес отозвался. Загудел. Закачал кронами могучих сосен, будто поторапливая.

…потом, после…

Снова выстрел, хлопнул резко, всполошивши почтенное семейство куропаток. Те порскнули в стороны, а тропа сделалась прямее…

Пальцы сложились вбитым намертво знаком, и сила потекла в них ровно, спокойно…

…воевать Дурбину не приходилось.

Нет, им читали курс по боевым заклятьям, но большею частью теоретический. Помнится, наставник еще долго возмущался, как это вовсе возможно, чтобы боевую магию да в теории…

…Дурбин его не понимал.

Искренне.

И не только он. Все-то прочие тоже не понимали, на кой вовсе этот курс надобен. Они ведь целители! А целители не воюют.

Воюют.

Он встал, заслонивши собою Лилечку, которая сидела тихо-тихо, и няньку её, в кои-то веки примолкшую.

…там, на земле, корчась от боли отходил человек, с которым Дурбин и знаком-то не был. Не хватало еще с холопами знакомиться. Но человек этот вскочил с козел, потянулся к дубинке, готовый обороняться, за что и получил пулю.

Ладно бы только.

Пулю Дурбин вытянул бы, с прочим тоже, глядишь, справился бы, но… выстрел в упор.

— Глянь-ка, — кто-то засмеялся звонко и радостно, как не должны смеяться люди. — Чудо экое! Диво дивное…

— Магик, — ответил человек в грязной нелепой одеже. — Как есть магик…

— Тогда… — второй, тот, что с пищалью, её поднял. Зря. Дурбин, может, и не воевал, но знает, что пищаль сперва перезарядить надобно. А эта пустая.

Только… пищаль разбойник отбросил, вытянув из-за пояса огромный уродливый пистоль.

— Не дергайся, магик, — присоветовал другой, который тоже пистоль держал, еще огромнее и уродливей первого.

…вспомнилось, что начальная скорость полета пули такова, что остановить её способны лишь щиты не ниже третьего уровня.

А то и второго.

Никитка сглотнул.

Умирать не хотелось.

— Эй, магик, ты откудова? — разбойник, который при ближайшем рассмотрении вовсе не выглядел грозно, пистолем повел. Был он не особо высок, рыж и конопат, и глаза его синие большие смотрели без злости, с насмешкою.

— Из Китежа.

— Ишь ты… Хромой, ты в Китеже бывал?

— Уходить пора, — сплюнул Хромой, который глядел на Никитку пристально. И чуялось, что, вздумайся ему хоть пальцем пошевелить, хоть подумать о заклятьи, как пристрелят.

…а щиты у Никитки никогда-то толком не выходили.

Зачем они целителю?

— Да ладно, — рыжий с легкостью на возок взобрался. — А… драсьте, тетка Марфа! Вот и свиделися… привет, деточка, ты меня не знаешь, и я тебя не знаю. А вот батьку твоего, так очень даже…

Он сделал козу.

Нянюшка лишь крепче обняла Лилечку и строго промолвила:

— Не тронь дитя, безбожник…

— Уходим, — повторил Хромой, который вовсе не хромал. Во всяком случае он умудрился и тело обыскать, снявши с мертвеца — уже с мертвеца, пусть Дурбин и чувствовал в кучере слабую искорку жизни — пояс — и с Дурбина глаз не сводить.

— Уйдем, погоди… иди сюда, милая.

— Нет, — сказала Лилечка, к няньке прижимаясь. И та кивнула, что не отдаст дитя.

— Ишь ты… иди, я не обижу… с папенькой твоим переговорю. Вот он меня, помнится… обидел.

Где-то неподалеку, совсем даже рядом, громыхнуло. И звук выстрела — теперь-то Никитка в жизни его с другим не перепутает — заставил Хромого отвернуться.

На мгновенье.

Но и этого хватило.

Руки сами взлетели над головой, смыкаясь, касаясь пальцами друг друга, создавая хрупкую сферу.

…щиты у Никиты Дурбина никогда не получались. В конце концов, он был целителем, но… и целители кое-что умеют.

Заклятье застыло, стабилизируясь. И рыжий, почуяв неладное, начал поворачиваться, выбросил руку, от которой к Дурбину устремилось темное колючее облако силы.

Вскинул пистоль Хромой.

И кулем повалился с коляски, погружаясь в сон, более похожий на паралич.

…запомните, использование данного заклятья оправдано лишь в случаях исключительных, — скрипучий голос наставника раздался в ушах. — Когда полная потеря способности двигаться и чувствовать идет во благо. К примеру, ежели имеете дело с ожогами, травмами после сдавления или падения, иными обширными повреждениями тела. Либо же с болезнями, причиняющими боль…

…Никита не знал, был ли Хромой болен.

Не важно.

Главное, что отразить клубок черных нитей он не успевал. И поняв, лишь улыбнулся, подмигнул девочке, надеясь лишь, что не зря потратил жизнь.

…а ведь и вправду…

Потратил.

На что?

На… парик с камзолом? Кружева… двадцать золотых за аршин, но выглядит… какая тут разница, как выглядит…

— Ах ты, безбожник…

Темные нити впились в тело, причиняя боль, и Никита выдержал. Оскалился и…

…его заклятье увязло в щите, окружившем рыжего.

— Что маг, выкусил? — засмеялся тот, вскидывая пистоль. — Ничего… на всех вас управа найдется… на…

Емелька Емельянов всегда-то полагал себя человеком везучим.

А что?

Родился-то он в Канебчицах, деревеньке крохотной, пусть и не бедной, но и не сказать, чтобы богатой. Но голодать ни он, ни братья не голодали, благо, хозяйство имелось крепкое, а дед так и вовсе сапоги тачал. Сказывали, некогда вовсе знатным сапожником был, но после постарел, руки не ослабли, но глаза видеть стали хуже. От и взял он Емельку, выбрал средь прочих себе в преемники.

Сообразительный ведь.

Шустрый.

И с дедом поладить сумел, всегда-то знал, когда и что сказать, а когда промолчать. Норов-то у деда еще тот был, да… но не в нем дело.

Сапожника из Емельки не вышло. И не от недостатку умения, скорее уж в хотении дело было. Кожи шить — дело долгое, муторное, а ему-то иного желалось.

Чтоб жить.

Чтоб не просто жить, как отец, денно и нощно на хозяйстве убиваясь и гордясь тем, но как люди с достатком, навроде купцов, которых Емелька на ярмарке видел. Или вот хозяина, барона Козелковича. Его Емелька тоже видел, еще когда тот в село наведывался, чтоб со старостою словом перемолвиться да речушку отвести на прежнее русло. А то ишь, переметнулась, лужок залила, на которым деревенские коров пасли.

Тогда-то Емелька с восторгом и ужасом глядел, как молодой боярин — тогда-то еще молодой, только-только борода пробиваться начала — с легкостью воду отодвинул, лужок освободил, а после еще и по полям прошелся. Староста-то следом увязался, ни на шаг не отступаючи, только кланялся угодливо, благодарил хозяина.

Пускай…

Емелька своего шансу не упустил. Кинулся боярину в ноги, прося с собою взять, обещая служить верой да правдой… ну а тот, на Емельку глянув, хмыкнул.

— Надо же, одаренный… — и слово это, сказанное будто бы вбок, Емелькину судьбу переменило.

За него боярин отдал отцу пять золотых к превеликой радости матушки: справит старшеньким приданое, а может, коров прикупит.

Или и то, и другое разом.

Эти вот её мысли, явные, бестолковые, самому Емельке казались смешными. И он, устроившись на закорках хозяйского экипажу, думал о том, как однажды сам явится в родную деревню. И не холопом Емелькою, но магом Емелей Аверьяновичем, человеком уважаемым. И как новый староста будет за ним ходить да спину гнуть, просьбами мелкими досаждая, а он, Емелька, станет думать, надо ли те самые просьбы исполнять.

Ну или еще как себя покажет.

Правда весьма скоро он понял, до чего ошибался. Сила-то в нем имелась, но жалкие крохи, которых и хватало разве что на малости, вроде как одежу барину почистить да сапоги, светильники силой наполнить, артефакты простенькие и…

…нет, в доме господском Емельку приняли любезно.

Комнатушку выделили, правда, не одному, но с Тишкою, холопом из дворовых, служивших Козелковичам не один год. Оттого на Емельку он поглядывал снисходительно.

И шпынял.

Мол, негоже в рукав сморкаться. Сморковник для того имеется. Или вот ести руками. Или… много чего было. Емелька слушал и за науку благодарил, не стеснялся кланяться, чай, спина не переломится, а за обиды… нет, Емелька не забудет.

Сочтется.

Но потом, после…

…да, он был удачлив. И сумел выбиться в люди. Барин, оказавшийся человеком тихим, незлобливым, к Емельке проникся, отличал его среди прочих. И наградою не забывал. Верно, многие из родного села Емельке завидовали. Вона, старший братец, явившись, кланялся в пояс, именовал по батюшке да за своего сыночка просился, чтоб, значится, протекцию ему составить да в имение господское устроить.

То есть братец-то слов таких не ведал.

Но Емелька составил, ему не тяжко, а на конюшнях всегда руки нужны…

В общем, жилось ему неплохо, хотя вот мнилось, что достоин он, Емелька, большего. Обидно же, отчего это барин одним движением руки способен если не горы свернуть, то подвинуть их, а у Емельки только и выходит, что свечи задувать и раздувать.

После уж, как барин в Китеж подался, Емелька и увидал, какой на самом деле жизнь быть может. Тамошние кабаки не чета местечковым, где все-то чинно-степенно, где и напиться-то не позволят, а чтоб про девок гулящих…

…по за них все и вышло, по-за девок этих.

Сперва-то денег хватало, благо, боярин был щедр, а Емелька не сказать, чтобы жаден, но берег грошик к грошику. А вот в Китеже… сам и не понял, как понеслось.

Кабаки.

И карты.

И девки развеселые, что так и норовят прижаться горячим телом, в глаза заглядывают, гладят, щупают, хохочут…

…он не собирался воровать.

Просто… проигрался.

Бывает же.

Раз и другой, и думал, что просто перестанет в тот кабак заглядывать, ан нет, не вышло, отыскали его людишки разбойного вида да так примяли, что едва-едва отошел. Велено было не только долг вернуть, но еще и сверх того. За побег, стало быть, и за вразумление.

Емелька…

…барин деньги в шкатулочке хранил, которые на малые расходы. Вот Емелька и взял. Немного… после костюм старый, который барин уже не надевал. Цепку его. У него этаких цепок много, а там… нет, он был осторожен, по многу не таскал и вещей особо ценных брать тож стерегся.

А люди, с которыми Емельку жизнь свела, оказались разумными. Проведавши про Емелькин дар, сговорились с ним к обоюдное выгоде. Многого от него не просили, так… замок открыть, собак усыпить и не только их… и делились.

Вновь зазвенела деньга.

Да и появилось ощущение, что теперь-то он, Емелька, человек. Его уважали, не сказать, чтоб кланялись, не принято было средь тех людей спины гнуть, но и без надобности.

Когда все полетело?

Когда в том доме, что на Черемуховой улочке, хозяин поднялся? А следом и хозяйка крик подняла? То ли силенок своих Емелька не рассчитал, то ли не увидел артефакту какого, который семейство берег… берег да не сберег. Кружалый их кончил, что хозяина — а нечего хвататься за сабельку, коль владеть не умеешь, что хозяйку, которой сперва попользовались, раз уж вышло так, что прочих, кто в доме нашелся.

Кружалый-то что? Дикий человечишко…

Емелька тогда и ждать-то не стал, только увидал кровушку и безумие в глазах того, с кем не единожды на дело ходил, так и бочком, бочком, а выскользнул. Кинулся прочь, понимая, что этакое-то дело без высочайшего внимания не останется. Это Кружалый с подельничками, такими ж лихими да дурноватыми, может думать, будто бы он умнее прочих, что скроется, что не найдут…

…нашли.

Трех денечков не прошло, как всех повязали да на дыбу спровадили, допрашивать. Тогда-то и понял Емелька, что и за ним придут в скорости. Небось, на дыбе Кружалый молчать не станет, все-то расскажет, как Емелька замок снимал, как собак морочил, как охранки распутывал.

А стало быть…

Стало быть, отправится и он на Потешную площадь мукой телесной народ веселить и справедливость восстанавливать. Первым желанием было бежать, но понял: поймают. Он-то кто? Слабосилок, не чета магам государевым, от которых и куда как сильнейшие умельцы не уходили.

Кинулся в ноги боярину, как некогда, винясь да клянясь, что уж на нем-то крови нету.

Рассказал.

Когда Козелкович от так от спрашивает, в глаза глядючи, то рассказывать приходится все, ничего-то утаить не выходит. Емелька и выложил… и про покражи, и про игру, про кабак, про девок… про многое. Плакал крепко, клялся-божился, что никогда-то боле.

Надеялся, поймет.

Боярин-то, чай, не старая боярыня, отходчивый.

И внове свезло… только это теперь-то Емелька понимает про везение. Мог бы и просто голову смахнуть или чего еще, но сдержался. Глянул хмуро, покачал головой:

— А я тебе верил. Думал, приказчиком сделать.

Ёкнуло сердце.

И Емелька вновь рот открыл, да только не смог и слова вымолвить.

— В солдаты пойдешь, — Козелкович отвернулся. — По-хорошему надо бы тебя отдать, чтоб судили, как по Правде положено, но имя родовое трепать станут. Еще приплетут чего… поэтому в солдаты пойдешь.

В солдаты Емельке не хотелось.

Впрочем, на Потешную площадь, где, как кухарка сказывала, уже свежие плахи ставились, хотелось еще меньше.

— Верой и правдой отслужу, — попытался было сказать Емелька.

— Куда ж ты денешься, — Козелкович дернул головой. — Отслужишь…

И самолично заклятьице бросил.

С-скотина.

Нет, сперва-то Емелька даже тихо радовался, что спасся, что теперь-то его, присягу государю-батюшке принесшего, даже если отыщут, то всяко забрать не смогут. Клятву-то он на десять год принес.

…как не сдох.

Вновь же, свезло.

Дойти до степей. И уцелеть в том, самом первом налете, когда две трети таких от, как Емелька, полегло от стрел степнячьих. А кто не полег, тот в полоне оказался.

Емелька же выжил.

И ничего, приспособился. Что к жаре, что к холоду. К палке, которой из солдат дурь выбивали. К учению… учился он, как и прежде, с немалою охотой, понимая, что вот он, путь выбраться. И вскорости на хорошем счету оказался.

А там и в десятники выбился.

Да…

Везло.

Год за годом, но… вместе с везением этим крепла обида. Отчего? Емелька и сам не знал. На кого? На магов, которым многое дано, которых Боги ни с того, ни с сего силою наделили, а ему, Емельке, крохи жалкие отсыпали. Будь он сильнее, небось, не стал бы связываться с дурными делами. Жил бы честно, и себя берег, и честь государеву…

…после уж, когда тонули в грязи на границе с поляками, когда вжимались в эту самую грязь, надеясь уцелеть под огненным шквалом, появилась обида уже на Козелковича.

Мог бы иначе помочь?

Мог бы. Найти кого. Столковаться. Маги-то меж собой легко толкуются. В конце-то концов, Емелька никогошеньки не убивал. Нет на нем крови!

Не было.

Правда, это дело еще в степях поправили, и понял Емелька, что лишить другого жизни — дело нехитрое. И вновь же пожалел. Надо было и от Кружалого избавляться, тогда б…

…десять лет прошли. И спали цепи клятвы.

Емельке-то остаться предлагали. Старый ведь. Опытный. И десяток обещали хороший, и прибавку, но… нет, вдоволь он грязи нахлебался. А ведь честно думал вернуться да зажить по-человечески. Только оказалось, что дома его не ждут.

Вовсе не радые.

Козелкович молчать не стал. Явился к брату, который батюшку сменил, да все и рассказал, как оно есть. И выходило, что братец, который некогда спину гнул перед Емелькою, теперь глядел на него, что на вшу.

Убираться велел.

Мол, нет тепериче Емельке места средь людей порядочных. А вздумается тому буянить, то братец управу сыщет.

Емелька буянить не стал.

Не хватало еще.

Уйти ушел, да недалече… деньги имелись. На них и пил. И чем больше пил, тем крепче становилась обида, что на магов всех, что на Козелковича, который этие вот десять лет, когда Емелька кровушкой своею землю поил, жил в тиши да благоденствии. Там, в кабаке, и сыскал он людей того характерного вида, что человеку знающему говорил о многом. Правда, в Канопене и разбойники были так… мелкие тати.

Но зато Емельку сразу за старшого приняли.

Он же…

Он же места знал, скоренько сообразил, чего да как… на Шальмовых болотах имелись тропки, по которым Емелька еще малым расхаживал, да и прадедова хижина, ставленная в годы незапамятные, когда порой случалось людям искать укрытия, уцелела.

Хижину обновили.

Болота сочли просторными. А план Емелькин… даже не план, скорее уж желание сквитаться, что с каждым годом становилось все сильнее, годным.

…первыми ограбили селян, что везли на ярмароку поросят да яйца. Взяли и поросят, и яйца, и тощую мошну, в которой все ж меди набралось. И бабу взяли. А мужика…

Емелька еще когда понял: если споймают, жалеть не будут, а потому и в нем жалости не осталось.

Шальмово болото тем и хорошо было, что стояло аккурат посеред многих деревень, и дороги шли-то в обход, а он, дедом наученный тропки по травкам искать, скоро сообразил, как с одной дороги на другую перейти.

Помногу не брали.

Обозы не трогали.

А прочее… нет, Емелька понимал, что вскорости пойдут слухи нехорошие, а там и за слухами потянутся людишки, коим положено в этих слухах разбираться. Но надолго задерживаться он не собирался. Все одно в глуши этой татю приличному делать было нечего.

Вот и вздумал куш взять большой. Благо, Хромой местные новости знал и про Козелковича рассказывал охотно: сродственница его при доме обреталась прачкою.

Она и упредила, как бричку запрягать стали.

Не даром, само собою, пришлось бабе приплатить и обещать, что потом, как уж Козелкович за дочку денег даст, то и с нею поделятся.

Дура.

Ну да… у Емельки свои мысли имелись. И про бабу эту тоже.

…сперва все шло именно так, как должно.

И бричка показалась.

И сосна, которую Хмурый долго не желал рубить, рухнула, дорогу загораживая. А кучер, получивши пулю, на землю сполз. Мага Емелька не боялся, знал, что целитель, а эта братия пужливая да бесполезная. Тем паче пистоли у Емельки имелись, на войне же он успел убедиться, что хорошая пуля и от мага спасет.

В общем… сперва шло, как должно.

А потом…

Он видел, как падает Хромой, а маг поворачивается к нему, к Емельке, но не успевает, потому как Емелька тоже не пальцем деланый. И амулетиками сумел обзавестись, и держал их наготове. Вот пускай теперь этот самый маг и хлебанет «навьей кровушки», от которой, сказывали, спасу нет.

Емелька осклабился.

Вновь поднялось внутри дурное, лихое, то самое, что проявилось то ли там, в степях, то ли на польской границе. Застило глаза яростью.

И в ней-то, холодной, Емелька понял: пора уходить.

Завизжала баба. И замолкла, получив удар в лицо. А Емелька сгреб девку, которая оказалась легонькой и смирной, что хорошо, потому как бить такую — забьешь ненароком. А она живою нужна. До поры, до времени.

А ему…

…уходить пора. И Емелька знал, что уйдет. Он ведь везучий.

Глава 38

Повествующая обо всем и понемногу

Ставьте перед собой высокие цели. Пусть стоят. Красиво смотрятся.

…слова, оброненные княжичем Заславским в светской беседе, где речь шла о жизненных достижениях и великих планах по изменению мира к лучшему.

Они разминулись всего-то на мгновенье.

Ежи услышал визг. И шкурой ощутил, как раскрывается неподалеку запретное заклятье. Сердце похолодело, и кровь застучала быстрее, подгоняя…

…и все равно опоздал.

— У-и-и-и… — разнесся по лесу протяжный крик.

Разнесся и стих.

Все вдруг застыло, замолкло, будто спеленутое иною темною силой. И эта сила сделала воздух вязким, заставивши самого Ежи остановиться.

Отдышаться.

Оглядеться.

Он отмечал все, что видел на этой вот лесной дороге. Саму дорогу в две колеи. Кустарник по бокам её. Сосну, что легла поперек, перекрывая. Бричку. Лошадь.

Людей подле лошади.

Он сделал шаг.

И второй.

Поморщился. В воздухе еще висел дух иной силы, той, что ныне вгрызалась в человека, пока еще живого, в отличие от тех двоих… или нет? Ежи не целитель. Он остановился подле кучера с развороченным животом. Коснулся пальцами шеи.

Бьется.

Крепкий мужик, если еще не отошел. Второй, в грязных лохмотьях, и вовсе дышал ровно, спокойно, улыбался даже, вот только на прикосновение Ежи тело не отозвалось, да и было оно прохладным, слегка влажноватым.

Вот ведь.

А вот Дурбина крючило.

Ежи его и узнал-то только по роскошному бархатному кафтану, щедро золотом расшитому. И по парику. Краска с лица сползла, смешалась, и теперь казалось, что кожу покрывали белесые и красные пятна.

— Держись, — сказал Ежи, не зная, что еще делать.

То, что вгрызалось в человеческое тело, виделось ему сгустком черноты, но живым, подвижным.

— Д-девочка… з-з-с… брал, — выдохнул Дурбин сквозь силу.

— Маменьки родные! — вновь понеслось по лесу, и женщина в тяжелом платье, до того сидевшая тихо, вскочила, замахала руками. Лицо её было в крови, но Ежи не мог понять, отчего этой крови много, если ран на нянюшке нету. — Ирод… забрал Лилечку, забрал донечку… скотина…

Лес загудел.

Заворочался, оживая.

— Д-дгни… — Дурбин сумел перевернуться на живот, подтягивая ноги. — Т-туда… ушел.

— Найдем, — Ежи отряхнулся, прикидывая, стоит ли прямо сейчас отправляться по следу или же сперва помочь людям.

Помочь следовало бы, но…

Он ведь не целитель!

А единственный целитель вряд ли сам справится… и…

И сзади донеслось вдруг протяжное ржание.

— Маменька! — этот злой голос заставил обернуться. — Маменька… я вас спасу, маменька!

По ту сторону сосны, где продолжалась дорога, уходившая вниз, появилась телега, груженая соломой и какими-то мешками. Правила ею престранного вида девица, которая, подобравши платье, подоткнувши его высоко, так, что видны стали загорелые ноги, побитые цыпками, стойма стояла.

— Маменька! — зычный голос её окончательно расколол тишину.

Сунув пальцы в рот, девица свистнула громко, по-разбойничьи, и крутанула над головою тонкий хлыстик, лошадку поторапливая. Та, правда, если шагу и прибавила, то немного.

— Что за…

— Стоять! — из сосновых веток выглянула женщина с пистолем. — Руки вверх!

За спиной её возвышался мрачного вида мужик в алой шелковой рубахе. В руках мужик держал пистоли и глядел так, что Ежи предпочел руки-таки поднять.

— Маменька! — с новою силой взвыла девица и, спрыгнувши с подводы, — лошадь с немалым облегчением перешла на шаг — понеслась к женщине.

— Я маг, — счел нужным представиться Ежи. — Верховный маг города Канопень…

И знак сотворил, правда, все же опасаясь, что этого будет недостаточно. Местные люди к магам относились с немалым подозрением, полагая их элементами до крайности ненадежными.

Но женщина кивнула.

И велела:

— Пахом, поглянь, что там с поранеными. Лика! Что за вид?!

— Маменька, — виновато прогудела девица и потупилась, увидела босые ноги, ойкнула и поспешила подол опустить.

— Аграфена Марьяновна, — сказала женщина, кланяясь. — Вот, дочку навестить решила…

— Матушка-боярыня… — нянька, сползши-таки с брички, кинулась на землю. — Прости, боярыня-матушка, не уберегли… Лилечку не уберегли…

Она завыла, поползла, голося на все лады.

— Так, — рявкнул Ежи, понимая, что еще немного и окончательно потеряется. — Аграфена Марьяновна, вы не пострадали?

— Боги помиловали, — она осенила себя кружным знамением.

— Хорошо… надо, чтобы ранеными кто занялся. И не только ранеными… раненых надо бы…

— Пахом, на подводу грузи.

Мужик кивнул и с легкостью подхватил кучера. Ежи только и сумел, что кровеостанавливающее заклятье кинуть, хотя нужды в том особой не видел: все одно знаний его и умений недостаточно, чтобы спасти.

Его…

Но если…

— Поедете по тропе, — сказал он, решившись. — И Дурбина возьмите. И прочих тоже… скажете, что от меня, чтобы… там Евдоким Афанасьевич, может, подскажет чего.

Подумалось запоздало, что следовало бы предупредить, поелику для человека обыкновенного встреча с Евдокимом Афанасьевичем может быть… непростою.

Аграфена Марьяновна кивнула.

— И ведьма… если поможет, то только она. А я…

— Найди Лилечку, боярин, — нянюшка вновь подала голос. — Найди…

— Найду, — пообещал Ежи и поглядел на лес.

Поможет?

Дерева закачались, заскрежетали на все голоса. Они тоже не любили тех, кто вершил беззаконие.

— Скажите госпоже Анастасии, что… если вдруг, то за её зверем Анатоль присмотрит. Ладно?

Он присел подле Дурбина, которого сунули меж двух мешков. И тот сидел тихо, зубы сцепивши, только дыхание его было тяжелым.

— Постарайся не отойти, целитель.

— Н-не дождешься, — просипел Дурбин и оскалился. — В-выследи… т-только… ам-млетов на нем… много.

— Не спасут, — Ежи отступил к лесу. Вроде всего-то шаг, но уже звенит, гудит вокруг чаща, а знакомая тропа вновь ложится под ноги, приглашая.

Лес знает.

Лес смотрит.

Лес… приведет, куда надобно, если поверить. Ежи готов был поверить и платить тоже. А потому, остановившись, вытащил из-за пояса ритуальный нож. Подумалось, что за все-то годы жизни его ни разу пользоваться не пришлось.

И к лучшему.

Это не было ритуалом, ибо ритуал требует точности, выверенности и опутан многими правилами. Это… было памятью?

Чем-то кроме?

Ежи не знал, но, вспоровши кожу на запястье, прижал руку к зеленым мхам и сказал:

— Моя кровь — твоя кровь…

Сказанное слово упало да утонуло в зеленых недрах. А лес… лица коснулся теплый ветер, будто кто лизнул Ежи в щеку, ласково так, ободряя.

И хорошо.

Стася тоже услышала выстрел.

Сперва один, потом второй, а следом, чуть позже, и третий, звук которого показался ей особенно резким, будто стреляли где-то неподалеку.

Определенно, неподалеку.

Купцы переглянулись с явным удивлением. А Ежи бросился прочь. И Стася собиралась броситься следом и, наверное, бросилась бы, да только Бес заступил дорогу.

— Мр-р-ра, — сказал он с укором.

— Верно, государыня-ведьма, — молвил Фрол Матвеевич, и Матвей Фролович кивнул, соглашаясь. — Негоже это воевать…

— Стреляли? — уточнила Стася зачем-то.

— Стреляли.

— Кто?

— Кто ж знает? — Фрол Матвеевич к коляске подошел и, покопавшись, вытащил оттуда ружье. Точнее Стася решила, что вот эта штука, огромная, которую нормальному человеку и не удержать-то, и есть ружье. — От сейчас сходим и поглядим.

— Твоя правда, брате, — Матвей Фролович обзавелся парой пистолетов вида превнушительного. — А вы тут побудьте.

— На всякий случай.

— Именно.

Бес кивнул и поднялся, хлестанувши себя хвостом да по бокам. А после на купцов глянул и велел:

— Умр.

— Не отстанем, — пообещал Фрол Матвеевич. А Матвей Фролович коснулся сложенными щепотью пальцами лба. И поклонился, то ли Стасе, то ли Бесу, что было совсем уж невозможно.

И тоже ушли.

— А… мне что делать? — жалобно поинтересовалась Стася, не очень надеясь на ответ:

— Кваску испить? — Баська, высунувшись из дому, подала квасок в резной уточке, которую держала обеими руками. — Вы не думайте, возвернуться.

— Ага…

— Не впервой татей гонять…

— Точно, — Маланька лузгала семечки, правда, шелуху ссыпала в расшитый бисером кошелечек. — Папенька сказывал, что одного разу на волоке их хотели на ножи взять…

— А моего на Сытьеном перевале. Там болота кругом.

— Нехорошее место.

И главное говорят-то спокойно, будто так оно и надобно.

— Спасибо, — Стася поглядела на дом, который за прошедшие сутки ничуть не изменился. А от семечек отказалась.

И от кваску.

— Маг красивый, — вздохнула Баська, мечтательно зажмурившись. — Я папеньку просила, чтоб за него меня посватал…

— А он? — Маланька опустилась на ступеньки.

— А он сказал, что маги все — бездельники и пустобрехи. И пользы от них в хозяйстве никакой… но ведь красивый.

— А Тришка?

— И Тришка красивый, только… — Баська вздохнула и тоже присела. Стася подумала, что ей тогда точно уж стоять не пристало. Сидя, оно как-то и ждать легче. Даже если ждешь не понятно чего.

На колени, пользуясь отсутствием Беса, вскарабкался серый звереныш, вытянулся, заурчал.

— Хорошенький какой, — восхитилась Маланька и откуда-то из-под юбок вытащила круглоголового котенка с загнутыми ушками, которого поскребла меж лопаток.

— Захочет ли он тепериче жениться… — вздохнула Баська и руку протянула, в которую Маланька молча насыпала семечек. — Или решит, что я ему не нужная?

Вздохнули все и разом.

Стасе было волнительно, причем впервые, кажется, за долгое время она волновалась не за себя и не за кошачий выводок, что дом осваивал и уже, кажется, совсем освоил.

За… купцов.

И мага.

И вправду хорош… до того хорош, что как будто и не настоящий. Но Стасе ли на эту хорошесть вестись? Она к годам-то своим должна была усвоить, что вот такие красавцы, они не для нее, не для Стаси.

Они…

— А если и решит, то пускай, — вздохнула Баська с какою-то обреченностью, и подхватила еще одного звереныша, судя по характерному пятнистому окрасу, весьма даже породистого, под брюхо. — Сиди смирно, ишь, неслух какой…

— Чего пускай?

— Ну… просто… не знаю я, — Баська покачала головой и котенка на колени усадила, накрыла ладонью, за которую тот ухватился когтями, заурчал грозно, стал покусывать пальцы. — Оно-то, конечно, у ведьмы жить… вы не подумайте, матушка-ведьма, просто… люди всякое говорить станут.

— Ага, — поддержала Маланька, семечки ссыпавши в колючий куст. — Станут.

— И про тебя.

— И про меня.

— Но люди завсегда говорят. И если подумать, то зачем мне муж, который иных людей слушает?

— И то верно…

Обе вздохнули и смолкли, а на крылечко, бочком, будто опасаясь попасться на глаза, выполз Антошка, чумазый до крайности и вида пренесчастного.

Выполз и сел.

И молчал долго, может, целую минуту. Но не выдержал:

— А нечего бабам приличным по ведьминому лесу шариться! — и подбородок, на котором пробивались реденькие волосенки, задрал высоко.

— Чегой? — Баська вскочила.

А Стася подумала, что выстрелов больше не слышно и это, наверное, хорошо?

— Тогой, — Антошка отполз немного, приподнялся, явно готовый сбежать, но не ушел. — Там этот… привид ваш… велел передасти, что к вам гости едут.

Гости?

Опять?!

— И что с энтими надобно ухо востро держать.

Антошка дотянулся до резного ковшика-уточки и осушил его одним глоточком. После икнул, отер грязный рот грязной же рукой и добавил:

— Потому как ведьмы… от ведьм одно зло!

Показалось, что это-то было произнесено искренне. На основании, так сказать, собственного жизненного опыта.

Глава 39

В которой ведьмы приходятся ко двору

Не доверяю своему сердцу. Оно стучит.

Из дневника некоего Н., профессионального параноика.

Найти экипаж до проклятого дома оказалось не так просто. Эльжбета Витольдовна сперва потребовала, чтобы этот самый экипаж маги выделили, но писец лишь руками развел:

— Финансирование, — сказал он с видом важным. — У нас только лошади. Две. И одну маг забрал.

А на вторую три ведьмы при всем-то желании не уместятся.

— Вы на ярмарке поспрошайте, — мальчишка вытер нос рукавом. — Чай, не откажут…

— А ты сам не хочешь… поспрошать? — ласково осведомилась Марьяна Францевна.

— Неа. Мне отлучаться неможно… никак. Да и доносы читать надобно. Тепериче их больше.

— Почему?

— Так ведьма же ж… ведьмы, — он задумался, прикрыв глаза и радостно заявил. — Надобно заявку подавать! На расширение! Ведьм больше, стало быть, и доносов больше. И проверок. И… может, младшего писца наймут?

В спину донеслось:

— Или даже двух… если ведьм ажно четыре!

Аглая вздохнула.

Все это было в высшей степени странно. До того странно, что странность эта казалась ей… увлекательной? Какая глупость. Разве способна она, княжна Гурцеева увлечься чужим беспорядком?

Или…

— Девочки, не отставайте, — громкий голос Марьяны Францевны не позволил додумать.

Она-то, казавшаяся недавно грузною, вдруг обрела такую легкость в движениях, такую сноровку, что Аглае пришлось приложить немало усилий, чтобы не отстать.

А ярмарка шумела.

Клубилась.

Дразнила запахами и красками. Зазывала на многие голоса, совала под руки лотки с бусами да лентами, с калачами, пирогами, уговаривая взять, примерить.

Попробовать.

И в какой-то момент Аглая даже заблудилась.

Потерялась.

И… врезалась в огромного человека.

— Извините, — сказала она, смутившись. И подумала, что, возможно, не зря Мишанька был против её выездов на ярмарки, полагая их развлечением примитивным, годным для простого люда, но никак не для княжны.

— Ничего, — прогудели сверху. И когда Аглая голову задрала, то увидала человека знакомого. То есть представлены друг другу они не были, но разве можно было ошибиться со шрамом, который она успела нарисовать? Само лицо несколько забылось, а вот шрам. — Вам помочь?

— Не знаю, — честно сказала Аглая, вдруг смутившись.

А если он догадается?

Про то, что она рисовала? И про то, что, вернувшись, продолжит рисовать? Ибо шрам хорош, но вот эти морщинки под глазами ничуть не хуже. И седина, только обозначившаяся в волосах, и сами волосы, длинные, заплетенные в сложную косу.

Как бы запомнить все, от плетения до костяных фигурок, что к косе крепились.

— Я, кажется, заблудилась, — вынуждена была признать она, разглядывая человека вовсе уж нагло.

…Мишаньке эти рисунки она показывать не станет. Определенно.

— Тут так… людно.

Он улыбнулся, кривовато, потому как шрам стягивал одну половину лица, но все равно улыбка получилась хорошей.

— Это ярмарка. А вы чего тут искали?

— Экипаж, — сказала Аглая, озираясь. Наверное, можно было позвать силу, но… Мишанька не любил, когда она чаровала. Нет, не запрещал, но говорил, что ему неудобно становится.

И вовсе… зачем ей?

Княжна Гурцеева не может тратить время на всякие глупости, вроде зелий или чар там ведьмовских. Да и для кого ей обережцы творить? Для мужа один сделала и хватит. Не прислугу же, право слово, одаривать.

Вот и… отвыкла?

— Тогда вам туда, — он подставил руку и Аглая, сама не зная почему, все же решилась, оперлась на неё.

— Благодарю.

Мелькнула мысль, что далеко не все люди добры, её предупреждали, но… здесь людно. И не станут же обижать Аглаю на глазах у всех?

— И куда вы ехать собрались? — поинтересовался человек.

— Аглая, — Аглая решила, что представиться самой в нынешних обстоятельствах, когда нет никого, на кого можно было бы возложить сию задачу, вполне прилично. — Гурцеева.

— Нормуд, — ей слегка поклонились. — Сын Асвуда.

— Очень приятно… к проклятому дому нам надо.

— Вам?

— Мне и… наставницам, — уточнила Аглая, почему-то смутившись, будто бы в том, чтобы путешествовать с наставницами было что-то неправильное.

Нормуд, сын Асвуда, приподнял бровь, выражая удивление.

— Там… ведьма… то есть предположительно. Появилась. Которая не в ковене. А стало быть, она не знает правил. И может причинить вред. Себе или людям.

— А вы правила знаете?

— Конечно, — Аглая почти обиделась. Но потом подумала, что, судя по имени, Норвуд чужак, а стало быть порядки Беловодья ему неведомы, пусть и говорит он чисто.

— Это хорошо…

— Аглая! — Марьяна Францевна возникла из толпы и хлопнула в ладоши. — Вот ты где…

— Я… немного заблудилась.

— Бывает.

— А… мне помогли, — Аглая убрала руку, вдруг поняв, что не должна была принимать эту помощь. Мишанька точно не одобрил бы.

Он вообще свеев не любил.

И норманов тоже.

Впрочем, он много кого не любил. И почему-то раньше это не казалось важным. А теперь вот выползло, выплыло.

— Нормуд, сын Асвуда, — Марьяне Францевне свей поклонился ниже, при том как-то так, что вроде и кланялся, а вроде и взгляда не сводил. — Рад был помочь. И рад буду, если еще чем-то могу. Ваша… ученица говорила, что экипаж нужен?

— Нужен, — согласилась Марьяна Францевна.

— В таком случае, возможно, вы не откажетесь воспользоваться моим?

И вновь поклонился. И… отказываться Марьяна Францевна не стала. Все-таки она была ведьмой практичной, а потому умела ценить подарки судьбы.

Ехали…

Ехали. Потихоньку. Гнедая пара, низенькая, но крепкая, споро тянула возок, снаружи расписанный серебряными узорами, а изнутри обитый кожей. В Китеже такие давно уж из моды вышли, сменившись экипажами более легкими да изящными, но именно этот возок Аглае нравился.

Был он уютным.

И мягким.

И шел, что плыл…

— На чары не поскупился, бисов сын, — проворчала Марьяна Францевна, обмахиваясь огромным веером, который прихватила с собой, пусть и не вписывался он, разрисованный цветами, в общий её наряд.

И взглядом стрельнула.

Хмыкнула.

Аглая же…

Она вновь смотрела на город, что проплывал мимо, а после и на пригород с его домами да домишками, над которыми поднимались тонкие ниточки дымов. И из них-то, столь разных, сотворенных, что кузнецами, обжившими берега реки, что кожевенниками, что булочниками и иным рабочим людом, и сотворялись тучи.

Город она тоже напишет.

Вот именно такой, хотя, конечно, не принято… портреты вот принято. Или сюжеты, которые про богов. Или на худой конец дворцы с поместьями да вазы, но вот чтобы пригород…

Дорогу желтую.

Подлесок.

И лес, что показался немного… не таким? Аглая сосредоточилась, пытаясь уловить странное это ощущение инаковости. Даже в какой-то момент показалось, что она ошибается, что… но вот нахмурилась Эльжбета Витольдовна, до того казавшаяся задумчивою, едва ли не мечтающей, и захлопнула веер Марьяна Францевна.

Обе выпрямились.

И Норвуд, сидевший на закорках, придержал лошадок.

А те и рады были…

— Идем, — Эльжбета Витольдовна первой спустилась и, наклонившись, зачерпнула горсть земли, поднесла к носу, вдохнула пыльный её дух. А после позволила ей, легкой, стечь сквозь пальцы. — Старая сила.

— Живая, — возразила Марьяна Францевна. И обе на Аглаю поглядели, будто… будто от неё чего-то да ждали. А она тоже слышала.

Лес вот слышала.

Далекий.

Гудит, рядит, будто сам с собою речь ведет, то ли себя же уговаривая, то ли успокаивая. И не понять, нравится Аглая этому лесу или совсем наоборот?

Она осторожно сделала шаг.

И замерла.

Закрыла глаза… город? И его напишет, но лес тоже… вот эту сосну, к теплой коре которой так и тянутся пальцы. И скользят, изучая неровности, трещины. Касаются осторожно капельки смолы и собирают её, подносят к губам.

Так правильно.

Мох.

Яркую зелень его. Иглицу. Хрупкие кусты черники, ягоды на которых только-только появились, висят зелеными бусинами. Паутинку, что застряла в ветвях. Все, что она, Аглая, чувствует. Видит. Слышит. Все разом. И удивительно, как раньше она не замечала…

— Веди, — велел кто-то строгим голосом, и Аглая послушалась.

Она всегда была послушною девочкой.

Шаг за шагом… тропа ложится, протягивается шелковою лентой. Но глаз открывать нельзя — потеряешь. Она-то иным взглядом видна, как и все вокруг, включая силу, что пронизывала этот лес, и землю, и воду, и небо, и все-то вокруг, включая саму Аглаю.

Сила эта не была доброй, как и не было злой.

Она… просто была.

И этого достаточно.

Аглая шла, пританцовывая, кружась, позволяя этой силе разглядеть себя и сама уже знакомясь, что с нею, что с лесом. Вдруг стало совершенно неважно, что было прежде.

…учеба?

Какая, однако, нелепость… чему их учили? Зачем ведьме и вправду знать, как правильно рассаживать гостей? Как кланяться тем, кто титулом выше… когда ведьм вовсе титулы интересовали?

Или вот танцы…

У ведьмы они свои. В них нет-то ничего от тех, которые ныне в моду вошли. Напротив, они кажутся глупыми…

— Поберегись! — резкий оклик заставил Аглаю замереть, оглянуться. И кажется, сделала она это чересчур резко, если кто-то завизжал:

— Мамочки родные… ведьма!

— Три, — отчего-то мрачно произнесла Эльжбета Францевна, глядя на подводу, которой вот не было, Аглая могла поклясться в том, и вот она все же была.

И подвода.

И лошаденка с разноцветными ленточками в гриве. И вспомнилось вдруг, что белые вяжут на легкую ногу, а красные — от переплута.

Синие — от волчьей сыти.

Зеленые… а про зеленые в голову ничего-то и не приходило. Только вязать надобно не просто так, а с заговором, которые прежде любая баба знала.

Знала и…

Аглая моргнула, окончательно приходя в себя. Стало вдруг неудобно оттого, в каком виде предстала она пред людьми… растрепанная… надо же, а ведь она причесалась гладко, так, как учили, чтобы ни одного волоска из прически не выбилось. И косу плела сама, перевязывая шелковой лентой туго-туго.

А теперь ленты нет.

И косы.

Волосы лежат тяжелым покрывалом на плечах, и запутались в них, что листочки, что паутинка. Ботинки её тоже где-то потерялись.

И чулки.

И…

И на неё глядят, что Эльжбета Витольдовна, этак задумчиво, печально даже, что Марьяна Францевна, что мужик бородатый, который вожжи держит. Из-за его плеча выглядывает девица, совсем молоденькая, и в её глазах Аглае видится равно страх и удивление. За девицею держится женщина в дорожном наряде, и все-то в ней обычно, пожалуй, кроме пистолей в руках, которые женщина держит на коленях, но так, что понятно: случись нужда, воспользуется всенепременно.

Еще от подводы пахнет болью.

Горем.

И чем-то дурным, темным…

— Что у вас приключилось? — спросила Эльжбета Витольдовна.

— Тати, — ответила женщина, глядя на ведьму с прищуром, будто бы решая, можно ли той верить или же не стоит. — Напали вот…

— Убивцы… ироды… застрелили до смерти, — раздался из подводы вой.

— Еще нет, но вполне возможно, что почти. Нам тут к ведьме надо…

— Какое совпадение, — Эльжбета Францевна подошла к подводе и заглянула. Нахмурилась сразу. — Марьяна!

— Туточки я… не удержим.

— Надобно.

— Чернотравень… Аглаюшка, душечка, ходь сюды… давай, подвиньтесь… залезай, залезай… вот так, — Марьяна Францевна руку подала, помогая в подводу забраться. Там было тесно и пахло кровью. И запах этот встревожил почти также, как та грязь, что прилипла к мужчине с нарисованным, но почти стертым лицом. Он лежал тихо-тихо и дышал также тихо.

Аглае вдруг захотелось стереть краску. Поглядеть, что под нею.

— Вот так, за руку его возьми…

— Девочка не готова.

А рука горячая, и слышится под пальцами, как стучит-звенит сердечная жила, как само сердце, давясь чернотою, все ж упрямится, бьется, гонит кровь.

Аглая поможет?

Она… не знает.

Не умеет.

Вот устроить званый вечер — умеет. Или на клавесине еще играть. На арфе тоже. Кланятся правильно. Вести застольную беседу так, чтобы всех гостей занять… а лечить — нет.

— Готова, готова, — отозвалась на мысли Марьяна Францевна, с легкостью забираясь на подводу. — А если и нет… нас с тобою здешний лес точно не примет.

И руку подала.

Аглая погладила кожу, которая была сухою и мягкой. Отстраненно подумалось, что Мишанька навряд ли обрадовался б, если б увидел её здесь и сейчас. Наверняка сказал бы, что выглядит Аглая вовсе не так, как подобает княжне.

И уж точно ей не следует держать за руку этого вот…

…он бы нашел слово. У Мишаньки легко получалось находить нужные слова. Аглая же вздохнула тихонько и сказала:

— Не умирай, пожалуйста…

— Вот-вот, — по волосам скользнула теплая ладонь. — Говори с ним, девонька, а мы пока другого поглядим. Уж на него-то наших сил хватит.

— Я… не умею, — Аглая сумела оторвать взгляд от человека, вдруг ставшего таким дорогим, близким даже. — Я… ничего не умею! Того, что должна уметь ведьма… а другое умею. Почему?

— Хороший вопрос, — пробормотала Эльжбета Витольдовна. А Марьяна Францевна лишь вздохнула так… грустно.

Это она зря.

Печаль не поможет. А… что поможет? Аглая все-таки стерла с чужого лица краску, которая давно уж размазалась и смешалась с испариною. И руку вытерла о юбки, и, заглянув в серые полные боли глаза, сказала:

— Тебе нельзя умирать. Я запрещаю…

Глава 40

Болотная

…она в первый раз спит одна.

Надпись на могиле некоей Кукулихи, женщины не то чтобы совсем падшей, скорее уж вносившей в тихое сельское бытие толику страстей сердечных.

Ежи шел по следу.

Он шел, нисколько не сомневаясь, что идет правильно. И тропа, вихлявшая, протискивавшаяся, что меж старых древ, что меж тоненькой поросли, тесной, плотной, что щетка, приведет его именно туда, куда нужно.

Испытывал ли он азарт? Тот самый, погони, о котором часто говорили охотники?

Пожалуй, что нет.

Ежи был… сосредоточен.

И зол.

На себя. Расслабился. Привык, что Канопень — городишко тихий, что ничего-то тут не происходит, а если и случается напасть, то простая, вроде обыкновенного мордобития.

На ублюдка, которому не жить.

На…

Тропа вывела к болоту. И лес за спиной закачался, загудел на все голоса.

— Дальше никак? — спросил Ежи и пересохшие губы облизал.

Болото…

Здешние болота не сказать, чтобы были велики, скорее уж они сроднялись с лесом, пробирались в него, расползаясь этакими зелеными проплешинами. Местные болота не жаловали, но и не боялись.

Ходили за ягодою.

Порой и охотникам гулять случалось. Зимой так и вовсе, когда болота схватывало ледяною коркой, находились желающие погулять, поискать, что водяной корень, зимующий в темных озерцах-колодцах, что лежбища ласкавок с ноготухами. В общем, с болотами люди жить приноровились, как и болота с людьми. Но вот нынешнее… Ежи про него и не слыхал. А оно было, разлеглось, растянулось зеленым ковром с тонкой прошивью белоцвета.

…там, где белоцвет, тропа плотная. Он поверху ползет, по мхам, мелкая пустая с точки зрения магии трава, но с корнями на диво цепкими. И корни эти, сплетаясь друг за друга, мостили ненадежные болотные тропы. Ходить по таким можно.

С опаскою.

Глядя в оба глаза, не мелькнет ли средь белых цветочков алые пятна сабельника.

Ежи приостановился.

Попробовал было сплести заклятье поиска, но нисколько не удивился, когда то рассыпалось. Болота… стоялая тяжелая вода не любила силы, поглощала её охотно.

Да и тех, кто…

…отступить?

Пожалуй, это было разумнее всего. Вернуться по собственному следу. В город. Послать к барону, небось, Козелкович найдет людишек болото прочесать. Да и городская стража поможет. Сыщется кто из местных, кому тайные тропы ведомы.

Или то, куда они вести могут…

Разумно, но…

…девочка больна.

Слаба.

А эта с-скотина…

Ежи отступил от болота. На шаг всего. Он пойдет, только сперва… вестник отправится по маячку, в башню. И Ежи лишь надеялся, что Никитка все ж не решился уйти настолько пораньше.

…вестник дрожал.

И…

— Помоги, — попросил Ежи у леса. И дотянувшись, провел ладонью по шершавому стволу кривой березы. — Пожалуйста.

Огонек затрепетал.

И стабилизировался.

Удивительное совпадение… Ежи дунул, отпуская вестника. Второй создался легко: Анатоль, может, и не штатный маг, но сообщение получит. И поймет, что нужно делать.

Хорошо.

Ежи опустился у корней березы.

— Извини… я просто не уверен, что метка силы продержится хоть сколько бы долго. Все же поле здесь нестабильно…

Нож вспорол белую полосу коры.

— Мне нужно оставить знак…

Березовые листочки зазвенели, утешая, хотя больно было не Ему.

Полоса снятой коры блестела. И Ежи кивнул. А затем, сделав надрез, прижал ладонь к метке. Вот так… у Анатоля есть образец крови, значит, как минимум, к берегу их приведет. Дальше…

Болото расстилалось зеленым ковром.

— Еще бы палку…

Ежи совсем не удивился, увидев подходящую по размеру палку у самого берега, где её еще не так давно совершенно точно не было.

Не было?

Зато теперь есть.

Он смахнул влажноватый мох и решился.

Первый шаг. И тихий всхлип. Мох, еще зеленый — чуть дальше он побелеет, а после покраснеет, побуреет, обзаведется выводком пятен и вышивкой из нитей клюквы — просел, выпуская ледяную темную воду. Сапог влагу выдержит.

Первое время.

Но надолго рассчитывать не след, потому как вода болотная тем и отвратна, что живо выедает все, самые надежные чары.

Ежи шел, изо всех сил заставляя себя не спешить: не хватало еще провалиться, тогда-то ничем он Лилечке не поможет…

Шаг.

И вздох.

И еще… и снова. Оборачиваться не след, но Ежи обернулся, отметивши, что отошел от берега куда дальше, чем следовало бы. И что теперь-то этот берег, и знакомая береза, видится ему мутной размытою полосой.

— Ничего, — сказал он, сглатывая вязкую слюну. — Вернусь… как-нибудь.

Хотел добавить, что по своим следам, но следы эти болото затягивало, будто издеваясь над магом.

— Все равно вернусь, — Ежи тряхнул головой и вцепился обеими руками в посох. — И… если с лесом вышло, может, с тобой договоримся?

…вспомнилось вдруг, что бабушка сказывала про болотника и жен его зеленоволосых, которые так и норовили одна перед другою украситься. Особенно зеркала жаловали.

Зеркал у Ежи не было, а вот…

Он коснулся кафтана.

— Эй, есть тут кто? — голос его разнессы по-над зеленой гладью, вспугнувши козодоя, который вспорхнул да заплакал человеческим голосом. — А кому бусин золотых? Нарядных…

Пуговицы он обрывал одну за другой. И, набравши горсть, кинул на зеленый ковер, где промеж белоцвета проглядывали алые головки сабельника.

…сабельник обыкновенный — трава болотная, которая не просто растет в моховой глади, но зимует в воде, да воды ей надобно сажени две[14], может, меньше чутка…

— Выходите, девицы-красавицы… покажитесь… примите подарочки…

— А будет чем отдариться? — раздался сзади мягкий голосок.

…Лилечка была хорошей девочкой.

Во всяком случае старалась. До недавнего времени она и шалить-то не шалила. И после не собиралась. Вот даже есть стала хорошо. Конечно, не так хорошо, как нянюшке хотелось бы. Все-таки в Лилечку никак не лезли пирожки после щец или ушицы, за которой следовала каша пареная, мясные крученики с подливою и расстегайчики.

Расстегайчики еще получалось как-то впихнуть, а пирожки уже не лезли.

Хотя… для пряников место находилось.

Правда, не сразу.

Она вздохнула и покосилась на человека, который её держал, подумав, что, наверное, можно было бы сказать, что держит он Лилечку на редкость неудобно. Через плечо перекинул… как раз, что в той сказке про волшебника-Черноборода, укравшего прекрасную княжну.

Нянюшка так и говорила: через плечо перекинул, оземь ударился и дымом оборотился.

Правда, иногда он оборачивался не дымом, а филином.

Или еще кем.

Но так даже лучше. Разнообразнее.

Правда, человек, что Лилечку нес, оборачиваться не спешил, а знай, шлепал себе по болоту. И её держал крепко. Сразу сказал:

— Будешь дергаться, шею сверну.

Лилечка ему поверила.

Она была очень доверчивым ребенком. А потому лежала тихонько, надеясь лишь, что пряники из живота не вылезут. Что-то подсказывало, что человек этого не одобрит.

И Фиалку.

Фиалка, наверное, тоже понимала, а потому сидела тихо-тихо. Если б не острые её коготки, которыми она пробила платье Лилечки, можно было бы вовсе подумать, что она потерялась.

Лилечка повернула голову налево.

Болото.

И пахнет нехорошо. Не так нехорошо, как от человека, который, наверное, устал, потому что шагал теперь медленне и то и дело останавливался. А потом вовсе взял и стряхнул Лилечку.

Она упала на мох, благо, кочка была высокой и мягкою, что пух.

— Не похожа, — сказал человек, вперившись в Лилечку ясными глазами. — Может, нагуляная?

И за щеку ущипнул.

— Дохлая… вправду недолго тебе осталось. Жаль.

— Почему?

Жалости от него Лилечка не чувствовала, не такой, которой её жалели другие.

— За девку хорошего рода прилично поднять можно, если знать, кому предложить, — человек осклабился. Зубы у него были желтыми, кривыми и некоторых нехватало.

Наверное, надо было бы испугаться и, может, заплакать, но почему-то не выходило.

— Но ничего… папанька твой за тебя, глядишь, тоже грошика не пожалеет. Не пожалеет, как ты думаешь?

— Не пожалеет, — Лилечка точно знала.

А еще поняла вдруг, что этот странный человек её живой не оставит. Нет, пообещает-то папеньке, само собою… может, потому и не убивает сейчас, что ему с папенькою беседовать. А тот клятву стребует… и он поклянется.

Но потом…

— Поглядим, — человек повернулся спиной и буркнул: — Не отставай…

Сразу захотелось отстать, но он, верно, тоже что-то этакое почуял, а потому руки Лилечкины стянул кожаный ремешок, за который её и дернули.

Идти пришлось…

Пришлось.

По болоту ходить тяжко. Ноги проваливаются. Ботиночки промокли. И само болото знай, норовит прихватить влажными губами, будто пробуя Лилечку, примеряясь, как бы её полегче заглотить.

Когти Фиалки впились в кожу.

И Лилечка вздохнула. Бояться нельзя… потом будет, дома уже. Дома под одеялом бояться как-то приятнее, что ли. А теперь идти надобно. И человек-то спешит, а ей вовсе бежать приходится. Она даже упала, но поднялась. И снова упала.

А человек не спешил помогать.

Останавливался, глядел этак, с насмешечкою…

— В твои-то годы я это болото вдоль и поперек исходил, — сказал он как-то, сплюнувши сквозь выбитый зуб.

Наверное, стоило бы ответить, что приличные девицы по болотам не хаживают или еще что, но Лилечка промолчала. Поджала губы и поднялась.

— Если надеешься, что маги найдут, то брось. Не найдут. Тут болото на версты кругом, — человеку было скучно или тоже тишина, звоном гнуса разгоняемая, утомила. А потому заговорил он, хоть Лилечка ничего-то и не спрашивала. — А на болотах сила бесполезна. Только приманит всякую пакость, да… так что придется твоему папеньке договариваться… тогда-то и посмотрим, кто правый был, а кто…

…она думала, что не дойдет, но все-таки дошла.

До земли.

Сперва эта земля показалась Лилечке ничем-то не отличной от кочек, сухая, поросшая мхом и редкою травой, что через мох пробивалась. И в перинах этих старых почти невиден был низенький домик с зеленою крышей. Разве что дымок над ним подымался реденький.

— Тлеет еще, — с удовлетворением произнес человек и, вновь на Лилечку глянувши, веревку все ж распутал. — Иди он, сядь куда. И постарайся на глаза не попадаться…

Хотелось есть.

Пить.

И еще одно дело сделать, но для него отхожего места поблизости не наблюдалось.

— А вздумаешь сбежать, то и сгинешь, как не бывало, — крикнул человек и рассмеялся, зло так, будто бы нравилось ему Лилечку пугать.

А кустики она нашла.

Реденькие, но… какие были. И справивши дело свое — расстегайчики приходилось запивать дюже полезным клюквенным взваром, — Лилечка тихо сказала:

— Вот дурак.

— Мяу, — также тихо ответила Фиалка, соглашаясь.

И от Лилечки отцепилась, чтобы спрятаться во мхах. Желто-белые, рябые, изрытые яминами, они как-то взяли и укрыли Фиалку. И, наверное, это было хорошо.

— Эй ты там, — крикнул человек. — Есть хочешь?

— Хочу, — Лилечка решила не упрямиться, потому как в животе заурчало, и совсем недавние, казалось бы, расстегайчики вовсе исчезли.

— Тогда иди сюда. Заодно согреешься. Если переодеться хочешь, там он возьми…

В хижине одежды было много, сваленая прямо на полу, большею частью та была грязна. И грязь… Лилечка только взяла в руки душегрею в каких-то темных пятнах, как тотчас отбросила её прочь.

Нельзя это брать!

Никак нельзя!

Она… лучше в своем, пусть и мокром.

Разбойник ничего не сказал, но сунул Лилечке миску, доверху наполненную кулешом. И ложку дал. Деревянную, большую, с такой как управиться. Но Лилечка управилась. Ела она старательно, потому как мало ли, вдруг да не даст более, и ложку облизала.

Вздохнула.

— Иди вон, поспи, — велели ей. — И с острова не высовывайся… или высовывайся. Попробуй. Глядишь да получится…

В наползающих сумерках глаза человека блеснули белым.

Может, сумасшедший? Помнится, нянюшка что-то такоге говорила, про людей, которые воду на полную луну из пруда ли, открытого ли колодца пьют, а через ту воду, лунным светом наполненную, разум теряют.

— Иди, — её подтолкнули в спину. И когда Лилечка вошла в хижину, то и заперли. — Посмотрим, на что твой папенька согласится…

Глава 41

О случайных встречах, новых друзьях и проклятиях

…уровень смертности у нас такой же, как и везде: один человек — одна смерть

Из доклада князя Серпухова, главного советника по делам жизни, Государю-Батюшке.

Гурцеев не сдержался.

Выругался.

И возможно, выражения его были далеко не столь изящны, как подобает человеку высокого положения, однако в общем и целом они вполне соответствовали испытываемым Мишанькою эмоциям.

Опоздал!

А ведь летел, думал, успеет перехватить в Новом городе, который, если и был новым, то лет этак с триста тому, если не все четыреста. Ныне-то городишко разросся, оседлал окрестные холмы, обзавелся, что домами каменными, что улочками мощеными, что храмами белоснежными. И пристанью вновь же, близ которой Гурцеев и обнаружил известный экипаж.

Экипаж-то обнаружил.

А жену нет.

— Так… вчерась еще отправились, — сказано ему было, и человек, получивший за информацию рубль, бородишку огладил. — Втроймя и сели. Корабль-то хороший, знатный, да и озеро ныне спокойное. Так что дойдут, не переживайте.

В том, что ведьмы доберутся, куда им надобно, Гурцеев точно не сомневался.

Но вот…

Если бы еще тут перехватил… он бы поговорил с Аглаей. Настоял бы. Потребовал бы в конце-то концов! Жена должна мужа слушаться. И это… как его… убояться.

А она не убоялась и уплыла.

Впереди, сколь хватало взгляда, расстилались серо-зеленые воды озера, которые где-то там, далеко, сливались с небесною синью, то ли питаясь от неё, то ли, наоборот, её питая.

— Вот ведь… — он добавил пару слов покрепче.

Хуже всего, что тот же человечек, который поведал про отбытие неверной — а теперь у Гурцеева в душе всколыхнулись подозрения всяческие, ибо верные супруги из дому не сбегают — супруги, поведал, что в ближайшие пару дней никто-то в Канопень не собирается.

А там…

А как знать… вдруг да кому понадобится, хотя что в том Канопене надобно быть может? Пенька с веревокою? Деготь? Горшки глиняные? Этого добра и тут довольно. И потому ждать надобно.

Чего?

А того, чтоб приплыл, стало быть, из Канопеня кораблик на местную ярмарку, расторговался, закупился и отбыл бы домой, Гурцеева с собою прихвативши. Только время-то не самое, чтоб торговое. И сколько ждать придется, человечек не знал.

Обозы?

Кто ж туда обозом-то ходит? Озером если, напрямки, то за день обернуться выйдет, а вот обозом и седмицы три идти надобно… то-то и оно.

Верхами?

Оно-то можно, но… дороги от Маньшиных завилок немашечки. То есть она имеется, как не быть, но уж больно дрянная. И леса там. И людишки в лесах этих всякие встречаются. Иные и вовсе недружелюбные.

Да…

Корабль взять силою мажескою? Это, конечно, княже, вы в своем праве, да только если Гильдия на то дозволение даст…

Гурцеев, скрипя зубами, вынужден был признать, что гильдия дозволения как раз-то и не даст. Не рискнет с купцами отношения портить за-ради личных, Гурцеева, дел.

Вот ведь…

— Прошу прощения, — его окликнули, когда Гурцеев почти уже решился вернуться на постоялый двор с тем, чтобы перекусить и подумать. А думать… может, если корабль нанять?

Нет, он бы и нанял, конечно. Да…

…отец денег с собою выделил, но Мишанька, здраво рассудив, что в дороге ему много и не понадобится, а если вдруг, то по-за Китежа и векселем возьмут, долг отдал.

Один.

Давний.

Ну, не совсем, чтобы давний, но человек, которому он был должен, начал неудовольствие проявлять, и Мишаньке намекнули, что ежели не рассчитается, то его вынуждены будут попросить из клуба.

Позор.

Вот и… на дорогу осталось, а вот чтобы корабль нанять, то и нет.

— Извините, не желал подслушивать, но вышло так, что вы беседовали громко. И я понял, что у нас с вами одна проблема, — сказал приличного вида господин. И поклонился. Так, легко, как равному. Гурцеев тоже поклоном ответил.

Как равному.

Пусть одежда на господине была и простая, но крой и ткань, из которой её пошили, явствовали, что был человек далеко не беден.

— Мне тоже надобно попасть в этот… простите Боги, Канопень, — сказал он, улыбаясь весьма приветливо.

Выбрит гладко.

Волосы длинные в хвост собрал. Лицо… черты смутно знакомы, но сколь Гурцеев ни пытался, так и не вспомнил, где он видел этого вот господина. Или человека, с ним схожего.

— Князь Радожский, — представился последний, приложив руку к груди. — Береслав Васильвеич…

— Михаил. Гурцеев, — теперь Мишанька поклонился куда как ниже, мысленно прокляв себя за глупость: Радожские род не просто древний… да они же…

…они же все сгинули!

Или нет?

— Много о вас слышал, — почему-то почудилось в этих словах некая… двусмысленность. — Однако… может обсудим наше дело в более подходящем месте?

Подходящим для обсуждения местом новый знакомый, который держался весьма свободно и даже по-приятельски, чем немало Мишаньке льстил, счел таверну «Золотой конь». Место это, располагавшееся в некотором отдалении от торговой площади, обнесенное высоким забором и защищенное пологом, и вправду вполне могло называться приличным даже по столичным меркам.

Здесь было чисто.

Приятно пахло.

И готовили неплохо. Правда, Мишанька несколько засомневался, хватит ли денег, тех, которые остались — надо будет папеньке отписать, пожаловаться, что дорога сложна и он, Мишанька, несколько поиздержался — на годный обед. Но Береслав — помилуйте, какие формальности меж людьми одного возраста и положения, — махнул рукой и сказал:

— Позвольте вас угостить. В честь нашего знакомства.

Мишанька спорить не стал.

И делать вид, что вовсе не голоден. Оценил он и ушицу из белорыбицы, и дичину, запеченную с лисичками. Воловий язык, томленый в печи. Капусту. Яблоки моченые. Да и прочее изобилие, которое появилось на столе.

Береслав вот ел мало, словно нехотя, проявляя немалое воспитание и душевную тонкость.

Сам же наполнил высокие кубки вином.

Тоже весьма неплохим.

— За знакомство, — сказал он.

Мишанька выпил.

Как не выпить?

И за государя-батюшку, которому Береслав приходился близким сродственником, не выпить тоже было никак невозможно. И за процветание Беловодья… и как-то так вышло, что Мишанька сам не заметил, как оказался вот… не то чтобы пьяным. Пьяным магу быть никак неможно. Скорее слегка… утомленным.

А еще печаль душевная нашла выход.

Как не поведать человеку столь понимающему, внимательному, обо всем?

О батюшке, который на Мишаньку гневается, но это потому как ретроград и не понимает, что времена-то изменились, что все-то теперь иначе.

О жене.

Ведьма.

И сбежала.

Или сама, или с другими… и может даже к любовнику. А ведь Мишанька её любил. Да… и драгоценности дарил. Платья… какие он платья заказывал! А она взяла и сбежала.

Разве справедливо?

— Ничуть, — согласился Береслав, отставивши кубок. — И когда, говорите, она уехала? С верховной, стало быть…

— Так… вот… не успел. Думал догнать…

Кольнула мыслишка, что, если бы Мишанька вправду отправился по следу неверной — а он почти уже не сомневался, что бежала его Аглаюшка не сама, но к любовнику — супруги, он бы всенепременно догнал. Но ведь… кто ж вот так сходу отправляется?

И голова после беседы с папенькой болела.

И вообще… дела были, требовавшие Мишанькиного внимания. Как решил, так сразу и отправился. Опоздал.

— А… у тебя? — спросил он, закусывая вино хрустящей рыбкой, которую жарили целиком, в чем-то таком вывалявши, что была эта рыбка острою, пожалуй, даже чересчур.

— И у меня… сбежала.

— Невеста?

— Не знаю пока, — Береслав глянул задумчиво, будто не зная, стоит ли отягощать нового приятеля своими заботами. И вздохнул даже. Мишанька сразу сочувствия исполнился.

Хороший ведь человек.

И чего этим бабам надобно?

— И что случилось? — спросил он, рыбку к себе подтягивая. Хороша… конечно, простонародное кушанье, но и он ныне может позволить себе отступиться от обычного своего образа жизни.

В дороге как-никак. Тут фуа-гра взять негде…

— Не уверен, что сам знаю, — Береслав кривовато усмехнулся и запястье потер, на котором проступила вязь обручальной ленты. — От предков порой престранное наследство получаешь…

Мишанька тоже вздохнул.

Наследство… если и вправду с Аглаей не помирится, то наследства ему не видать. Папенька, пусть и ретроград редкостный, но слово свое держит. А стало быть, вычеркнет Мишаньку из наследного списка, небось, он давно к Осипке приглядывался. Мишаньку же спровадит на границу.

И…

Горько стало.

До того горько, что Мишанька уже сам, без тоста, поднял кубок.

— За успех нашего дела…

— За успех, — Береслав вино лишь пригубил. — Я корабль нанял. Завтра отплываем.

— Я… возмещу, — Мишанька вино допивать не стал. Все же, сколь бы ни был он легкомысленен, но призрак границы, обретший плотность и жизнь, заставлял думать.

— Не стоит. Деньги — это пустое, но… может статься так, что мне понадобится иная помощь.

— Буду рад.

Береслав протянул руку, которую Мишанька пожал с великим удовольствием. А еще подумалось, что если удастся взаправду приятелями стать или паче того оказать услугу, то папенька будет доволен.

И не только он…

Пусть Радожские уж пару сотен лет, как от двора отступили, заперлись в своих поместьях, но кровь — не водица. Батюшка-государь помнит о родстве, а стало быть…

…может, и без границы обойдется, если с Агаей не выйдет?

Должно выйти.

Мишанька ведь добрый. И готов её простить, если, конечно, она раскается. Так вот, простит и обратно примет. Конечно, не сразу, но все одно примет…

— Обещаешь? — серьезно поинтересовался Радожский, глядя Мишаньке в глаза. И тот поспешил заверить:

— Клянусь!

Искра силы уколола ладонь.

А губы Береслава растянулись в кривоватой усмешке.

— Извини… случайно вышло.

— Ничего, — Мишанька потер ладонь, на которой остывало клеймо магической печати. И мысленно обругал себя. Но тут же успокоился: Радожские род приличный. И не станет Береслав требовать чего-либо этакого, в ущерб Мишанькиной чести.

— Расскажите, — попросил тот, откидываясь на стуле.

— О чем?

— О вашей супруге. О Верховной ведьме.

— Та еще сволочь, — искренне сказал Мишанька, окончательно приходя в себя. Хмель и тот выветрился. Эх… будь печать обыкновенною, он бы в суде опротестовал обещание, что, мол, дано оно, пусть и добровольно, но в смятенном состоянии души.

И под влиянием вина.

Вино — это… как его… исключающий фактор. Кажется, исключающий… в Университете они проходили основы юриспруденции, но как-то оно… Мишанька и тогда-то не особо усердствовал, а теперь и вовсе все повыветрилось.

Но главное осталось — магия — это не стряпчий, она исключающих обстоятельств не понимает.

Ничего…

Радожский ведь дворянин.

И маг.

И…

— Сволочь, — согласился Береслав. — И все же ведьма… сильная?

Разговор… пошел своим чередом, и чем дальше, тем больше Мишанька убеждался, что нашел именно того человека, с которым можно говорить вольно, не задумываясь над каждым произнесенным словом.

А оно ли не счастье?

Подводу Стася сперва почуяла… точнее не подводу, но что-то недоброе, отвратительное, что близилось к её дому. И вскочил с Басенькиных колен Черныш, выгибая спину. Завопила дурным голосом Лапка, норовя взобраться Маланьке на самую макушку.

Из дома донесся протяжный слаженный вой.

— Божечки милые… — Антошка вскочил на ноги, озираясь. И половник, с которым вышел — Стася лишь надеялась, что прихватил он его с собой по случайности, а не потому как кашеварить решил — поднял над головою. Поднял и опустил.

Шея его вытянулась.

Губы тоже вытянулись, отчего Антошка стал похож на гуся.

— Что происходит? — Стася сама встала, не понимая, бежать ли ей или нет. А если бежать, то куда?

— Проклятого везут, — Евдоким Афанасьевич встал на крылечке, опираясь на тяжкий свой посох. Ныне, даже при свете дневном, гляделся он на редкость плотным, почти даже живым.

— Куда?

— Сюда, вестимо, — Баська отодрала Черныша от платья и сказала: — Идем-ка, Тошка.

И слово свое подкрепила затрещиной, не сильною, скорее уж для порядку. Антошка голову в плечи втянул.

— Надобно воды нагреть. Соли отыскать… травок… Маланька, поищешь мать-и-мачеху?

— И подорожник с полынью, — Маланька пересадила Лапку на плечо да ладонью прикрыла, сказавши. — Тихо ты, оглашенная…

И как ни странно, но Лапка замолчала.

А с нею и прочие. Стало вдруг тихо-тихо, и тишина эта пугала больше, чем недавний вой. Стася обняла себя. И ладонь поскребла о тяжелую ткань. Рука свербела просто-таки невыносимо.

— И… кого прокляли? — тихо спросила она, когда крылечко опустело.

Ответа не получила. И сердце тотчас сжалось в недобром предчувствии. А если… нет, маг ей чужой, но все равно знакомый и…

— Что это вообще такое, — она щурилась, силясь разглядеть хоть что-то. — Проклятье?

Потому как что-то вот подсказывало, что, кого бы там ни проклинали, а именно Стасе придется от этого проклятия его избавлять.

А она не умеет!

Она… она, может, и ведьма, но ведь не такая, чтобы совсем уж ведьма… и Бес куда-то подевался. И… И как быть, если не справится?

— Магия — суть сила мира, которую маг использует, чтобы совершить некое действие, — будто понявши состояние её, Евдоким Афанасьевич говорил тихо, спокойно даже. — Он берет часть этой силы и, пропуская через себя, преобразует её. Однако люди бывают разные. И маги тоже. Иные светлы, и сила обретает свет. Другие темны…

— И сила становится темной?

— Это не совсем, чтобы тьма… — Евдоким Афанасьевич поморщился, когда Черныш вздумал цапнуть полу пышной призрачной шубы. — Сама по себе тьма миру необходима. Как необходимо, чтобы день сменялся ночью, а ночь — днем. И жизнь невозможна без смерти… сила смерти велика, и прежде были люди, умевшие ею пользоваться. Многое сотворить могли. Но даже мне самому не случалось их видеть. Маги же… изыскали способ силу жизни переменить, извратить, вымучить.

То дурное близилось.

Стася закрыла глаза, прислушиваясь к себе. Странно, но теперь она, как тогда, в день пожара, вновь видела со стороны и старый дом, который, несмотря на заклятье, начал разрушаться.

Поползла черепица.

И стена, укрытая плющом, пустила сквозь себя не только корни, но и сырость.

Видела забитые сажей трубы. И воды, что подобрались под фундамент, но пока остановились. Видела сад и границу его, давно уж порушенную лесом. Тот пустил сквозь решетку колючие плети ежевики, а та вцепилась в ровные некогда газоны, грозя укорениться.

Видела дорогу.

Заброшенную, заросшую, но все же существующую.

И подводу.

Лошаденку, которая шла ходко, но все одно медленно. Людей… они ощущались по-разному. Одни переливались водой на солнце, другие были серы, а вот один и вовсе черным гляделся. И чернота в нем множилась, множилась… она бы и вовсе телом завладела, когда б не та, которая не позволяла.

Стася нахмурилась.

И сделала шаг.

— Погоди, — Евдоким Афанасьевич никогда-то прежде не касался её. И ныне это вот ледяное прикосновение вырвало Стасю то ли из сна, то ли из яви, сотворенной её странным даром. — Там… ведьмы. Будь осторожна.

— Не пускать?

Стася очень сомневалась, что сумеет кого-то остановить. Но попытается. Сердце опять затрепыхалось испуганно, потому как ко встрече с настоящими ведьмами она готова не была.

— Уже пустила. Дом, конечно, запереть можно, но… я несколько сот лет провел взаперти. Ничего-то хорошего в том нет. А старые дела… надобно решать.

И, наверное, был в том прав.

Глава 42

Где творится волшба и заключаются договоры с нежитью

Стучитесь, и вас откопают

Совет опытного некроманта.

У водяницы лицо было вполне себе человеческое, разве что зеленоватое и слегка распухшее, с вывернутыми губами да желтыми глазами, которые глядели на Ежи с насмешкою.

— Доброго дня, прекрасная госпожа, — сказал он, вежливо кланяясь, стараясь не думать о том, как ходит, гуляет под ногами болото, будто там, в самой его глубине, прячется некто.

Или не прячется?

Поднимется.

Того и гляди чьи-то тонкие пальчики пробьют мягкий моховой полог, вцепятся в ноги и дернут, утаскивая туда, где нет ничего, помимо черной тяжкой воды.

— Боишься? — водяница склонила голову на бок, и волосы её стекли, сродняясь с болотом. Только беленькие цветочки меж них гляделись диковинным украшением.

— Боюсь, — честно ответил Ежи.

— И не боишься признаться, что боишься?

— Не боюсь.

— Смешной, — она поднялась по-над болотом, выбираясь из него, словно из норы. Зеленоватое тело её поблескивало нарядной чешуей. А Ежи смотрел.

…что им там говорили?

…полуразумная нечисть, которая притворяется человеком охоты ради. Может прикинуться что девицей, что ребенком, заплакать… или это про кликуш?

Мавок?

Главное, что для них, обретающих здесь, нет и не было ничего-то вкуснее и слаще живой крови. А он, дурак, сам позвал…

— И чего ты от меня хочешь? — поинтересовалась водяница, поднимаясь в полный рост. И оказалась она, худая, что осока, на полголовы выше мага.

— Помощи.

— А чем платить готов?

— Кровью?

— Кровью, — протянула она, проводя тонким змеиным языком по губам. — Твою кровь я и так взять могу…

— Не только ты… — из-за моховой кочки показалась вторая водяница, похожая на первую, что отражением.

— Не только…

Третья.

И…

— Это будет уже кровь мертвеца, — Ежи заставил себя улыбаться.

И не двигаться.

Дышать спокойно, хотя по спине поползли ручейки пота.

— Смешной, — сказала первая.

— Умный, — возразила вторая, тоже выбираясь. Она украсила себя кореньями и цветами, но оттого стала еще уродливее.

— Съедим?

— Нет, — покачал Ежи. — Договор?

…солнце перевалило за полдень и несется к земле. И если он не выберется… ночью всякая нежить особую силу обретает.

— И что ты нам предложишь?

— Бусы? Зеркала? Украшения? Заушницы золотые, запястья тяжелые… бусины красные и зеленые, синие, что вода. Нити для шитья…

…скучно им там, — скрипит старушечий голос. — Сидят в ямах водяных да маются. Вот и повелось, что, коль хочешь по болоту пройти…

…в Академии это называли глупостью. Что могут знать старухи о поведении нежити? Должен быть научный подход…

— Бусы… — первая водяница прикрыла глаза.

— Нити… — отозвалась её сестра.

— Зеркала…

— Кровь залогом, — поспешил заверить Ежи, протягивая руку над болотною водой.

…нежить должна быть уничтожена. Где бы ни встретилась. И долг Ежи — избавить болото от подобных его обиталетей. Выжечь его до дна. Да только это дно глубоко, и не стоит обманываться: собственных силенок не хватит.

Да и…

Что-то подсказывало, что стоит потянуться к огню, как он долго не проживет.

— Договор, — согласилась старшая, вперившись взглядом в ладонь. — На крови.

— Договор, договор…

— Погодите, — Ежи бы отступил, если бы было куда. — Вы ведь все знаете? Здесь проходил человек…

— Дурной.

— Злой.

— Много.

— Но кормил.

— Мертвецам.

— Много!

Они говорили друг за другом, перекидываясь словами, будто дети мячиком.

— И не так давно он вернулся. Не один. С ребенком.

— Больная.

— Одна.

— Не одна.

— Одна.

— Странная. Не такая.

— Вы… знаете, где они?

— Там, — водяницы махнули рукой вглубь болота. — Земля.

— Твердая.

— Не наша власть.

— Заклята.

— Ведьмак был.

Час от часу нелегче. Ведьмаков наука тоже полагала выдумкой, ибо давно известно, что ведьмовская сила способна прижиться лишь в женском теле, тогда как магическую принимают равно и женщины, и мужчины.

— Давно.

— Неспокойный, — просветили Ежи водяницы и, тяжко вздохнув, тоже одновременно, добавили. — Все ходит…

— …съесть хотели.

— …не дался.

— Злой.

А старшая потупилась даже.

— Вкусный, наверное…

И задумалась.

Верно, над тем, стоит ли отпускать Ежи, если он тоже вкусный.

— Отбиваться стану, — предупредил он на всякий случай. — Но договоримся, я барана приведу.

— Каждой.

— Каждой, — согласился он. — Сделаете дорогу к тому острову? И обратно…

— Туда.

— Обратно нет.

— Заклятый.

— Ночь скоро.

— Ночью людям нельзя.

— Болото.

Это Ежи и сам понял. И согласился, потому как и вправду вечерело.

— А этого… человека… вы…

— У него злое.

— Тут, — водяница коснулась груди.

— И тут, — вторая ткнула себя щепотью в лоб.

— Везде.

— Умрет, болото грязным будет, — завершили они хором. — Договор?

— Договор…

Ежи коснулся многострадального запястья, кровь выпуская.

— Вы проводите меня к этому острову, а взамен я, коль жив останусь, приведу каждой по барану.

— Бусы.

— Нити.

— Иглы…

— И прочего всего, чтобы для рукоделия надобно, — договорил он.

Капли крови, сорвавшись с руки, до мха не долетели, были пойманы удлинившимся вдруг языком, который и кожи коснулся, опалив. Правда, следом пришла немота, а царапина затянулась.

— Хороший, — сказала водяница.

— Ведьминский… — добавила вторая, тоже щурясь сыто, хотя ей-то ни капли не досталось. И видно, недоумение Ежи было так велико, что третья рассмеялась и пояснила:

— Одна.

— Мы.

— Одна.

— Понятно…

Понятно не было, но зато под ногами, раздвигая мхи, легла темно-зеленая трясинная тропа, по которой обыкновенному человеку ходить не стоит, если, конечно, он не заключил договора с нежитью.

…в Академии не поверят.

И штрафу дадут.

Нежить ведь уничтожать надо, а не… Ежи мрачно подумал, что этот момент он в отчет вносить не станет. Ну его… бюрократию.

Лилечка сидела тихо.

Долго сидела.

Время шло-шло. Кажется, она опять уснула, потому что когда открыла глаза, то поняла, что в доме темно. Раньше она темноты, говоря по правде, побаивалась. Но теперь та была не густой, напротив, такой вот полупрозрачною, позволяющей разглядеть, что комнатенку эту, что одежу в ней.

В ногу ткнулось что-то теплое, заурчало.

И Лилечка поймала Фиалку, посадив на плечо. Коготки тотчас пробили ткань, и Фиалка ткнулась мокрым носом в ухо.

— Темно, — сказала Лилечка зачем-то. Наверное, затем, что молчать она уже немного устала.

— Мяу, — согласилась Фиалка.

— Голодная?

— Умры.

И Лилечка поняла, что голода Фиалка не чувствовала, напротив, она была сыта и довольна. Поймала… что-то поймала, совсем даже на мышь не похожее.

И это что-то было вкусным.

— Тогда хорошо… он ушел?

— Мря.

Ушел.

Но вернется.

— Надо и нам уходить.

— Мру, — возразила Фиалка.

Темно ведь.

А Лилечка слабая. И дороги не знает. Вокруг болота. Но… тогда что получается? Ей надо тихо сидеть…

Фиалка потопталась по плечу.

Сидеть.

Ждать.

Чего? Папенька заплатит выкуп. Конечно, заплатит. Он Лилечку любит и отдаст за неё все, что только ни попросят. Но вот этот человек…

— Он очень злой, — сказала Лилечка, сняв котенка с плеча. И Фиалка поспешила устроиться на коленях, сочтя, что так тоже неплохо. — Он нас убьет.

В темноте глаза Фиалки отливали синевой.

— Поэтому уходить надо, но… если темно, он ведь тоже не станет возвращаться? По темноте. А там… на рассвете если? Когда светло, но не совсем чтобы…

Лилечка задумалась.

Идти по болоту было страшно. Оставаться еще страшнее. И что ей делать? Она бы что-то решила. Или решилась бы, но Фиалка, лежавшая смирно, подняла вдруг голову и повернулась к двери.

А в следующее мгновенье Лилечка поняла, что за этой дверью стоит человек.

Знакомый.

И…

— Тише! — верховный маг города Канопень, человек в высшей степени приятный, куда приятнее Дурбина с его привычкою трогать Лилечкину шею холодными пальцами, успел подхватить её.

И Фиалку.

И прижал к себе крепко-крепко. Так, что Лилечка взяла и расплакалась. От счастья. И еще, наверное, от страха, потому что маленьким девочкам положено бояться.

От всего сразу тоже.

— Я тут… все будет хорошо, все будет… хорошо, — Ежи гладил её по волосам и успокаивал, а Лилечка хотела бы успокоиться, как подобает взрослой барышне, но вместо этого только всхлипывала часто-часто.

И сопли в носу появились.

А слезы так и вовсе сами собой текли, никак не желая останавливаться, хотя Лилечка и старалась. Очень старалась…

— Ну все, дорогая, все…

Наверное.

Только… она всхлипнула и уткнулась в пахнущий болотом камзол. И затихла… ненадолго.

Стася его не узнала, человека, который лежал на подводе, глядя на нее почти бесцветными глазами. И она точно знала, что человек этот отлично понимает, что происходит с ним.

С его телом.

Что чувствует он разъедающую черноту, что хотел бы бороться с нею, да сил нет. И не доехал бы, если бы не бледная девушка, которая держала Дурбина за руку. Он больше не казался ни смешным, ни нелепым, хотя лицо его и покрывали потеки краски. Парик сбился. И свалился, когда Дурбина подняли.

Огромный звероватого вида мужик с легкостью подхватил мага на руки и уставился на Стасю, ожидая распоряжений.

— В дом, — велела Стася, не очень понимая, что делать дальше.

Дрожь в руках унялась, а та самая, подхватившая ведьмину силу, уже не чесалась, а горела, того и гляди вправду вспыхнет.

…внесли.

И положили на пол.

Подумалось, что мраморный и лежать на таком должно быть холодно, но мысль пришла и ушла. А на Стасю посмотрела девушка, которая теперь казалась совсем уж юной, вряд ли старше Баськи.

— Спасите его, — сказала она и добавила уверенно: — Вы можете!

Нет.

Ничего-то она не может.

Не умеет…

— Вода, — Баська сама принесла серебряный таз, над которым поднимался парок. — И соль.

— Мать-и-мачеха, — сунула Маланька пучок мягких листочков. — И ромашка…

Ромашка — хорошее успокоительное, это Стася помнит, правда, валериана лучше, но…

…соль в воду.

Вот так, девонька, смотри… соленая вода от всего спасет, от глаза дурного, от мысли недоброй, от…

Бабушкин голос раздался в ушах. И Стаська зачерпнула горсть соли, сыпанула в горячую воду. Добавила ромашку и лист мать-и-мачехи. Подумала еще, что лучше бы цветком, да только время собирать мать-и-мачехин цвет вышло.

Но ничего, и так сойдет…

— Полынь…

В руки сунули мешочек.

— Девясил.

И еще один.

И никто-то не удивляется, даже сама Стася, хотя за собою подобного она прежде не замечала. Вода же в тазу менялась, набираясь силой, будто она, Стася, мешала не запаренные травки, а нечто куда большее. И рука чесаться перестала.

Почти.

Она зачерпнула ладонями воду, которую вылила на грудь Дурбину. А тот сказал:

— Эт-то н-не научно.

И главное последнее слово выговорил четко, с явным возмущением.

— Ишь ты, — восхитилась женщина в темном наряде. — Крепкий, однако…

— А я тебе, Элечка, говорила, что тут, в провинции, всяко интереснее, — ответила вторая, озираясь с немалым любопытством.

Правда, это Стася отметила и вновь забыла. Сила в руках её сворачивалась клубком, солнечным светом, ветром весенним, землею сырою, из которой корни соки тянут.

Силы прибывало.

И как было удержать её? Никак. Стася и выпустила. С водой. Наверная, та была все-таки горячею, если Дурбин зашипел, выгнулся дугою, подняться даже попытался.

Не позволили.

Та, что говорила первою, опустилась у головы, а другая за ноги взяла. Придавили к полу. И старшая, глянув на Стасю, велела:

— Теперь тащи…

Стася хотела было спросить, что тащить, но тут увидела, как из груди выползает тонкий черный волос. И, преодолев отвращение, схватила за него.

Не волос — червь.

Холодный, живой, неудобный. Ворочается, так и норовит вырваться, и Стасе бы отпустить, потому как прикасаться к этому вот противно до крайности, но она тянет.

— Потихоньку, полегоньку…

— …за землею, за водою, по-за темною травою…

Этот шепоток окружал Стасю, заполняя все-то пространство, вытесняя прочие звуки. И пусть губы ведьмы — а теперь Стася не сомневалась, что вот эта женщина с сухим строгим лицом самая настоящая ведьма — почти не шевелились, но голос её Стася слышала.

Не только она.

Дурбин раскрыл рот и закричал. Правда, этот крик существовал где-то вовне…

— …девица идет безглаза, безмолвна… волос долог, путь короток…

Волос тянулся.

И тянулся.

И… кажется, конца этому не было, а Стася устала. Она ничего-то, почитай, не сделала, а все одно…

— Лей…

И снова льется вода на грудь, заставляя волос-червя дрожать, ворочаться, выползать из ставшего столь неудобным убежища.

В какой-то момент этот волос, натянутый — еще немного и порвется — вдруг ослаб. А после скрутился клубком черноты.

— Сюда кидай! — Стасе сунули таз с остатками варева. — Давай, девонька… уже почти.

Руки разжались.

И клубок плюхнулся в зеленую воду. Кажется, зашипел. Или показалось? Господи… она окончательно сошла с ума. Или стала ведьмою?

— Вот и умничка, — волос коснулась теплая рука, от которой веяло силой и такой знакомой, так Стасю бабушка гладила, по вечерам, когда волосы распустила, разобрала, расчесала деревянным гребешком. И одевши в ночную рубашку — а взрослая Стася терпеть не могла ночных рубашек — отправляла в кровать.

Укрывала теплым пуховым одеялом.

И рассказывала…

— …по-над водою, по-над землею ветер гуляет… — слова сами всплыли в памяти, и Стася произнесла их онемевшими губами. А потом облизала губы. — Ветер зло носит, прочь уносит, через море, через край… на остров ледяной…

Дурбин больше не хрипел.

И не кричал.

Лежал, распахнув глаза, уставившись в потолок, и Стася не могла отделаться от ощущения, что взгляд у него неживой. Что она своим лечением не помогла, а вовсе даже наоборот.

— …стоит скала о семи столпах, о семи вратах, о семи цепях… — заговор подхватила старшая ведьма, разжимая руки, и за нею вторая.

Тоненько всхлипнула та, что держала Дурбина за руку.

И голос её звонкий окончательно заставил Стасю поверить, что все-то происходит на самом деле:

— …стоит гроб ледяной да в пещере слюдяной…

Почти сказка.

Только… какая-то неправильная.

Стася всхлипнула и стиснула кулачки, надеясь, что все-таки не расплачется. Что… она перевела взгляд на таз, в котором расплывалось черное пятно и отстраненно подумала, что воду на землю лить нельзя, а в колодец и подавно. Что надобно к болоту сходить…

…или в огонь кинуть?

Волосяной ком еще шевелился, но вяло.

— Огонь, — Стася услышала себя словно со стороны. И поднялась, правда, колени дрожали, и руки тоже дрожали и… Баська помогла.

Не побоялась.

Подхватила, потянула, на ноги помогая встать. А потом, глянувши на Дурбина, громко, заглушая ведьмино бормотание, сказала:

— Надобно в кровать отнесть. А то еще спину застудит. Папенька мой одного разу так от и застудил, поспал на камнях, теперь от мается…

В руки Стасе сунули очередной резной ковшик, до краев наполненный пахучим варевом, которое оказалось горячим и сладким, и вкусным до того, что Стася остановилась, лишь ковшик осушив.

— От так, — Маланька его забрала и на подруженьку глянула победно. — Маменька моя, когда притомится, завсегда малиновый лист велит запарить, если с вишневыми ветками да мятою.

— Еще чабреца неплохо бы…

Стася закрыла глаза.

И открыла.

Рот тоже открыла, хотела что-то сказать, но так и не нашла подходящих слов. Наверное, все и так понятно было. Баська же, глянув на того самого огромного мужика, который стоял за спиною пухлой женщины, велела:

— Бери его и неси. Я покажу куды… и помыть надо бы, а то измазался весь, глядеть страх… правда, не понять, чего он такой?

— Это пудра, — ответила ей молоденькая девушка, тоже поднимаясь.

И руку Дурбина отпустила.

И покраснела густо-густо.

— А еще румяна…

— На мужике? — глаза у Баськи округлились от этакого дива. Она даже не удержалась, подошла, наклонилась и потерла щеку Дурбина, который, к счастью, все-таки то ли уснул, то ли сознания потерял. — Ишь ты… какой…

— Одно время в столице было модно…

— Морды малевать?

— Создавать образ, — девушка попыталась разгладить мятое платье, но поняв, что вряд ли выйдет, тихонько вздохнула. — Аглая…

— Баська, — представилась Баська и в Маланьку пальцем ткнувши, добавила. — А это Маланья Матвеевна, моя подруженька сердешная…

— Стася… то есть Анастасия, — Стася-таки сумела разлепить губы. И слово произнести. И вздохнула с немалым облегчением: стало быть, немота прошла. — И… кто вы? Что вообще тут происходит?

Кажется, прозвучало донельзя жалко.

Глава 43

В которой зло празднует победу

…даже если ты все сделал правильно, это еще не значит, что у тебя все будет хорошо.

наблюдение, сделанное неким Зигмундом Небожским, потомственным мастером гробовых дел.

Девочка была жива.

Ежи ведь до последнего сомневался. Сперва в том, что дойдет, ибо сотворенная водяницами тропа была тонкою, полупрозрачною, будто невод из волос девичьх на воды накинули. А Ежи, стало быть, надобно было по неводу этому пройти и не оглядываться.

Он наверняка не знал, но во всех сказках, где случалось с нежитью дело иметь, оглядываться нельзя было. Ежи и не оглядывался. И старался не думать о том, что невод может расползтись, и тогда он с головой ухнет в черную холодную воду.

Но дошел.

Издали увидел островок, кривоватый, лысоватый, спрятавшийся за редким кустарником. Пару древних берез, что покосились, упали друг другу в обьятья, сплетшись ветвями намертво. И хижину, вросшую в землю по самую крышу.

Крыша была зелена ото мха, и зелень эта гляделась ядовитою.

Но и тогда, ступивши на твердую землю, он продолжал сомневаться. А теперь вот… девочка затихла под рукой. Не уснула, но прижалась к нему, ожидая защиты. И… Ежи защитит.

Сумеет.

Наверное.

Тьма накатывала быстро. Окрестные болота, проглотив остатки солнечного света, стряхнули обычное свое оцепенение. И теперь оживали, наполняясь многими звуками.

Силой.

Силу Ежи чуял.

Она оплела этот вот островок, связав его, не позволив болоту подобраться, проглотить кусок земли. Она свила гнездо меж корней берез, пустила побеги окрест, сплела сеть, защищая людей от того, что было вовне.

— Доутра досидим, — решился Ежи, погладив мягкие волосы. — А там и подумаем, как дальше… голодная?

— Немного, — в темноте глаза Лилечки блеснули.

Надо бы свечу найти.

Что-то подсказывало, что собственные силы стоит поберечь.

— Я сейчас много ем, — Лилечка все-таки отпустила его. — А он ушел.

— Это хорошо…

Не то чтобы Ежи в себе сомневался. Человека, даже амулетами обвешанного, он одолеет.

…Дурбина жаль.

Свеча нашлась, кривоватая, слепленная из многих огарков и смазанная салом. Но огонек, на ней поселившийся, заплясал, разгоняя темноту.

— Может, поспишь? — предложил Ежи, похлопав себя по карманам.

Еды не было.

Не считать же едой кем-то погрызенную хлебную корку? А вот фляжку он протянул, вода чистая, и голод хоть немного заглушит.

Лилечка сделала два глотка и поежилась.

— Дверь запереть надо, — сказала она очень серьезно. — Тут… недоброе.

Недоброе.

Солнце окончательно утонуло в топи. И… повеяло. Чем? Не понять. Та сила, которая держала остров… она приняла людей, других, которые были до Ежи. А вот сам он…

Засов на двери Ежи задвинул, да только этот засов показался слабой защитой.

Твою ж…

…заворочалось под березами.

Ежи огляделся. Лавка? Лавку тоже приставил, но чуялось — не спасет.

— Так… я сейчас кое-что сделаю. Нужно будет стать в круг и не выходить…

Мелькнула мысль, не погрузить ли ребенка в сон, но Ежи от неё отказался: мало ли, как дело повернется. Лучше уж пусть в сознании будет.

…что бы там ни было, оно окончательно пробудилось и теперь искало выход. Ежи, вытащив ритуальный кинжал, вогнал его в пол. Надо было спешить.

…и спешить было нельзя.

Одна ошибка и обережный круг перестанет беречь.

…ровно, — наставник был придирчив, как многие полагали, безмерно. И кто-то поспешил пожаловаться:

— Пол неровный!

— А думаешь, нежить водится только там, где полы ровные? — с ехидцей поинтересовался Горомысл Всеславович. — Не важно, какой пол, а вот круг должен быть идеальным…

…и вышло.

Идеальный.

Клинок шел по дереву, что по маслу. Вот так. Линия столкнулась с линией, замыкая круг. Небольшим получился, но вдвоем поместиться можно.

Еще один наружный.

…то, что было на острове, выбралось. И теперь стояло, принюхиваясь, приглядываясь, раздумывая, если способно оно было думать, к гостям.

Третий.

Знаки ложатся один за другим… если Ежи жив останется, он лично съездит в Китеж, поклонится Горомыслу Всеславовичу до земли, поблагодарит за науку и палку, которая нет-нет, а погуливала по спинам студенческим, поцелует.

От души.

— Он идет, — сказала Лилечка, пусть бы и ни звука не донеслось с той стороны. — Голодный.

Зашипела Фиалка, выбираясь из груды тряпья. Поднялась на тоненьких ножках, заковыляла к двери. Шипение её делалось громче и громче, вот только того, кто за дверью стоял, оно не способно было напугать.

— Сюда! — Ежи сгреб котенка в ладонь и сунул Лилечке. — Держи…

И саму в круг впихнул.

Клинок повернулся.

Кувыркнулся и пробил ладонь, пуская живую кровь по рунам. Вот так… сила уходила с нею, но Ежи боялся лишь, что идет она слишком медленно, что, загорающиеся один за другим знаки, не успеют активироваться все, что…

…первый удар сотряс дверь.

Емелька успел выбраться из болота до того, как солнце коснулось земли.

Успел.

И бежать пришлось, одного разу вовсе едва не сошел со старой гати на радость лоскотухам, которые водились тут, что бы там умники-маги себе ни думали. Вообще на войне Емелька многое повидал, а потому был далек от мысли, что магам и вправду известно, как мир устроен.

Плевать на магов.

Он выбрался на бережок, скинул с ног плетенки и растянулся на влажной траве.

Вот так… сейчас полежит немного, минуточку всего, дыхание восстанавливая, а там… там до усадьбы баронской, если напрямки, всего ничего.

В двери постучится.

И…

Козелкович рад будет. Интересно, донесли уже? Наверняка… может, скрутят? И самому не идти, но… нет, так оно дольше выдет. А времени у Емельки мало.

…остров этот, болотный, еще дед показал. И он же, распоровши кожу, пометил кровью стволы старых берез, сказав:

— Прадед наш тут лежит. Неспокойная душа. Но свою кровь не обидит.

…после уже, на поминовальный день, окончательно уверившись, что отыскал из внуков достойного, он и поведал Емельке, что прадед этот был не просто так, а ведьмаком настоящим, которые в прежние времена-то на свет появлялись, хоть и редко.

И сила Емелькина, стало быть, еще от прадеда досталась.

Что остров этот прадед сам из болот поднял, поставил домишко, когда решил, что пришла пора от людишек уходить. Мол, с годами норов вовсе лютым сделался, страшным.

Жил он.

Жил.

И помер.

Только не совсем, ибо не бывает такого, чтобы ведьмак отойти сумел, силу свою не передавши. Вот и лежит под березою, дожидается годного наследника. А как им стать? Того дед то ли не ведал, то ли, как подозревал Емелька, не пожелал говорить.

Забоялся?

Или в ином дело было? Не важно, главное, что потом, после, когда Емелька вернулся в родные края и островок наведал, тот его встретил по-родственному.

Принял.

Не закрылся. Дал и дом, и очажок, пусть и дрянной… после всю ватажку принял. Правда, пришлось кровь дружков на березу лить, но помогло. Что бы там под этою березой ни лежало, оно, выбираясь по ночам, по острову бродило-ходило, а в хату не лезло.

Правда, все одно боялись.

Но и к лучшему.

Емелька поднялся, отряхнулся и осклабился.

Девку он к березе не водил, так что… будет прадеду потеха. Главное, чтоб не убил до сроку. Ну да Емелька поспешит…

…к усадьбе он вышел в потемках, через ограду перебрался, только подивившись этакой баронской безалаберности. Оно, конечно, места тут тихие, но ведь всякое быть могло?

Псы лай подняли было…

…и стихли.

А вот барон его ждал. Стоял на крылечке, руки скрестивши… надо же, почти и не переменился, как был хилым да щуплым, соплей перешибить можно, таким и остался.

— Доброй ночи, господин барон, — Емелька и поклон отвесил, куражась. — Не меня ли ждешь?

— Где моя дочь?

И полыхнул силою, пугая. Да только Емелька пуганый. Емелька видел, что сила — это сила, а пуля свинцовая — пуля. И пистолям своим верил куда больше, нежели амулетам. Хотя и те неплохи были, особенно тот, нагрудный, который Емелька с мажика польского взял.

Помнится, тот клялся, что амулетик родовой, что и огненный шквал выдержит.

Передал добровольно.

На крови запечатал.

Думал, что тем спасется, дуралей доверчивый. И этот… все они, маги, привыкли, что сильнее простого человека. Да только будет сюрпризец…

— В гостях, — Емелька осклабился. — Сидит, папеньку ждет…

— Она жива?

— Пока да, — честно сказал Емелька и добавил. — Силой клянусь, что не причинил ей вреда!

И не причинит.

…ежели чего, то не Емелька виноват, а прадед его беспокойный. С мертвяков же какой спрос? То-то и оно…

— И чего ты хочешь? — барон разом вдруг успокоился.

Поверил?

И этот дуралей, а тоже, умным себя полагает.

— Денег, — Емелька поглядел на небо. — И поспеши, времени у нас немного…

— Сколько?

— А сколько есть, только… помнится, были у мамки твоей камушки презанятные, такие, синенькие…

— Сапфировый гарнитур?

— Он самый. И зелененькие еще… красненькие тоже волоки. Что? Неужто думаешь, что Емелька дурень? Золото тяжелое, а вот камушки…

— Анна…

Бабу Емелька только теперь заметил. А ничего такая… не толстая, но и не тощая, самое оно. Да при фигуре. И главное, что мужу не перечит. Мелькнула мыслишка и её стребовать, глянуть, отдал бы барончик женушку или нет, но от неё Емелька отказался.

Время.

Ему еще по лесу плутать, тропками пробираться, от погони уходя. Да и краем болота. На краю, конечно, спокойнее, чем в глубине, но… все одно болото.

— Вот, — барон кивнул жене, которая вынесла короб. — Тут… все, что есть.

— В мешок сыпь, — Емелька поморщился.

Недогадливая.

Хотя чего с бабы взять-то?

И это указание было исполнено. Нет, в мешок Емелька заглянул, а то мало ли, вдруг да с дурости или хитрости великой вздумают подсунуть чего, навроде стеклянных бус.

— Это драгоценности, — сказал барон. — Слово даю.

— Ну раз слово… — Емелька закинул мешок на плечо, чувствуя, как бьется сердце.

Вот ведь!

Получилось!

Почти… теперь только уйти, да справиться… у барона, конечно, людишки имеются, да они к лесам непривычные. Емелька знает. Вона, братец родный, на что охотником был, а все одно стерегся, мол, ведьмины тут земли, немножно далече ходить.

Емелька и не пойдет.

Сгинет.

— И где моя дочь? — повторил барон вопрос. Емелька же вытащил из-за пояса карту, намалеванную пару дней тому. Отдал бабе. Сказал:

— Тут она… тропы я намалевал. А дальше, господине, от тебя зависит. Успеешь — твое счастье.

…только не успеет. Луна вон на небеса вскарабкалась, повисла, кривобокая. А стало быть, выбрался из могилы прадедушка.

Емелька сдержал смешок, который готов был вырваться из груди. Жаль, конечно, что не выйдет подглядеть, куда подевается это вот извечное спокойствие, когда ему донесут… жаль, но ничего, он, Емелька, найдет, чем утешиться.

Шаг.

И зашелестел за спиною сад.

Еще один. И до ограды Емелька летел, да и за нею поспешал, уходя прочь от поместья, в котором ему больше нечего было делать.

Справа и слева гудел лес.

Было что-то этакое в его голосе, недоброе. Но Емелька не баба, чтобы тени бояться. И места эти он знал, и стало быть, надобно только поспешить, тогда через пару верст выберется у Гнилушкиной пади, а там, если краем пройти, и до Вальжиного волока недалече.

…барон, конечно, озлится.

И магов наймет, Емельку искать. Да по болотным землям ни один маг след не возьмет… Емелька знает. Война — она многому учит.

Вот он и выучился.

Глава 44

О выборе и удивительных идеях, что порой посещают девичьи головы

Любовь — это торжество воображения над интеллектом.

Фраза, произнесенная в сердцах одним весьма талантливым студиозусом-магиком спустя год после удачной женитьбы на одной в высшей степени прекрасной деве, с коей у него случилась большое и взаимное чувство.

Мажик не отходил.

Баська сперва опасалась, что все ж отойдет, пусть бы ведьма над ним и заговор читала, и воду лила, и проклятье из груди тянула. Баська-то никогда прежде не видывала, чтобы от так… нет, как-то от в дом знахарку одну кликнули, для Франьки рябой, у которой с женихами никак не ладилось, пусть бы она самой ключнице двоюродною племянницей доводилася. И та бабка над Франькиной головой яишко куриное катала, а потом еще воском лила на самую макушку.

Баська подглядела.

Любопытственно было.

И не она одна. А там потом страсть была страшная, когда яйцо разбили и в нем кубло волос конских вышло. Правда, Франьке не помогло, замуж её все одно еще год не звали, но уже не с проклятья, а потому как была она рябой и косила левым глазом.

Но там другое.

Туточки… у Баськи прям сердце из грудей мало что не выскочило. А может и вовсе выскочило бы, когда б не Маланька, руку стиснувшая.

Ей тоже страшно было.

И еще тогда подумалось, что точно мажик отойдет. Ну, то есть тогда Баська не знала, что мужик этот в наряде смешном мажик, хотя могла бы догадаться. Кто ж еще бабьи чулки носить станет? И порты срамные, на которые девке незамужней глядеть неможно? Зато с бантами.

Банты были хорошими.

И порты тоже.

Бархат ганзейский, папенька такой одного раза возил, да после перестал, потому как в Канопене не берут. Мол, дорого больно. Зато от какой, плотный, гладкий, сносу не знает. Разве что на кафтанчике потерся, ну так то почистить можно или золотой канителью расшить, чтоб не видно было.

Ну да… кафтанчик теперь вовсе порченый.

Бархат повыжгло.

И рубаха измаралась. Но мажик ничего, особенно, когда волосья чужие с макушки сняли и морду Баська протерла. А то ишь… образ создают.

Придумают.

Небось, морды малюют только девки непотребные и скоморохи. А тут маг… правда тот, другой, который с батюшкою приезжал, он был немалеванным. Значится, не обязательно?

— Живой? — Маланька заглянула в комнату, куда отнесли мага. Комната была большою, а еще с кроватью. И кровать эта Баське жуть до чего глянулась, еще когда она порядок в комнате наводила.

Даже подумывала, не поселиться ли тут самой.

Но для мага не жалко.

— Живой, — Баська руку пощупала, удивившись тому, до чего она леденющая.

Может, кого из ведьм кликнуть? Да только страшно… еще когда мага отнесли, то старшая сказала, мол, побеседовать надобно. И ту, простоволосую, которая подле остаться желала, с собою утянула.

Кинула так на Баську:

— Присмотрят.

Вот Баська и смотрит.

— Точно? — Маланька в комнату вошла бочком.

— Вроде…

Вспомнилось, что нянька одна баила, будто дед, который за овином приглядывал, взял да помер во сне и лежал, как живой. Даже и не сразу поняли, что помер.

Маланька шею вытянула.

— Не дышит… — протянула она с печалью.

— Дышит!

Баська поглядела и нахмурилась. А вдруг да… ведьма осерчает за недогляд. Та, которая тутошняя, Баську больше не пугала. Нормальная она, хотя и ведьма, то ли дело иные…

Точно осерчают.

И как быть?

Баська попыталась нащупать на ледяной руке жилу. Но та не нащупывалась. Поглядела на грудь. Та вроде вздымалась, а вроде и нет. Вона, у Полушки, которая прежде при Баське спала, так грудь ходуном ходила. Правда, и была такой… такой, которой у мага при всем желании не вырастет, но поди ж ты… а он лежит себе тихонечко.

— Не дышит, — вздохнула Маланька и осенила себя знамением.

— Дышит! — Баська решилась и ухом приникла к этой вот невздымающейся груди. Ежели сердце бьется, стало быть живой… а оно билось.

Постукивало этак, неспешно, но все же…

— Живой! — сказала она с немалым удовлетворением. И на Маланьку глянула сверху вниз, чтоб та не зазнавалась. Ишь, выдумывает, будто маг под Баськиным приглядом помрет. — Только холодный…

— Надо ведьму звать.

— Надо, да… — Баска почесала макушку, в которой что-то свербелось. Баська лишь надеялась, что это мысля, а не звери платяные. Небось, намаешься выводить и с зачарованным гребнем. — Зови?

— А чего я? — Маланька аж попятилась, но недалече. — Это тебе велено!

— Сидеть велено, а не звать, — возразила Баська и вновь к груди приникла ухом. Заодно и рубаху пощупала. Хорошее полотно, тонкое, небось, голландское, наши погрубей делают. А что пожелтело, так это с недогляду.

Небось, неженатый. Вот и отдавал стирать, кому ни попадя, а то и вовсе девкам дворовым, которым все одно, что наши холстины, что тонкое сукно.

Мага даже стало жаль. Не потому, что помирает, все-таки Баська в ведьму свою верила, но из-за бестолковости его и житейской неустроенности, от которой он — иначе и не объяснишь — и стал рядиться этаким чучелом.

— Согреть его надобно, — решила Баська и одеяло поправила.

Поглядела задумчиво.

Помнится, батюшка сказывал, как одного разу зимою в бурю попал да такую лютую, что ни земли, ни неба не видать. Обоз замело, кони полегли, позанесло их снегом, люди же, чтоб не померзнуть, друг дружку грели.

Мысль была…

— Еще одеяло принесть? — поинтересовалась Маланька и вошла-таки, дверь за собой притворивши. Оно и правильно, а то был дом приличный, но понаехало тут люду всякоразного.

И приглядеть бы, да…

— Не поможет, — Баська руки мажеские пощупала, все более убеждаясь в собственной правоте. — В егоном теле своего тепла не осталось, поди. Надобно…

— Грелку?

Баська решительно одеяло откинула.

Оно, конечно, нехорошо… совсем даже нехорошо… и буде тут холопки какие, она б их послала, но холопок не было, одни лишь ведьмы.

Ведьмы же…

— Ты чего удумала?! — Маланькины глаза сделались круглы.

— Спасать буду, — Баська мысленно помолилась всем богам. — А то ж заледенеет вовсе… что тогда ведьмы скажут?

— Ты… ты… это же ж…

— Тихо, — велела Баська громким шепотом, укладываясь подле мага. Юбки оправила, чтоб ноги прикрывали, а то и вправду срам… если кто увидит, то говорить станут.

— Ты… ой, мамоньки… — Маланька прижала ладони к щекам. — Ой, что будет…

— Ничего не будет, — проворчала Баська, руки на груди скрестивши. Лежать она решила на спине, потому как тогда можно разглядывать потолок, а не мага. — Лезь, давай…

— Я?!

— А кто? Я ж на две стороны не разорвуся, — и эта мысль показалась донельзя удачною. И вправду, что получается? С левого боку мажика Баська греет, а правый, стало быть, холодным останется?

И выйдет, что она его наполовину отогреет?

А если этой половины мало, чтоб мажик отжил? Или, паче того, он вовсе наполовину очнется, как кухарка, которую удар разбил. Правда, Баська так и не поняла, кто и зачем бил её, да и как вовсе удалось, потому как была кухарка бабою серьезной, вширь едва ль не больше, чем ввысь, и руку имела тяжелую.

Её все во дворе боялись.

А потом одна рука отнялась, нога тоже. И с лица перекосило.

Она поглядела на мажика.

— Да не бойся, — сказала Маланьке на правах человека опытного, которому уже случилось полежать в постели мужиком. — Он тихий… лежит себе.

— Вот пусть и лежит, — Маланька решила заупрямиться. И тоже руки на грудях скрестила. — А то ведь вдруг да отомрет?

— Не… ведьмы его того, крепенько… мы только чутка, чтоб согреть. А после под одеяло…

— Может, сразу под одеяло?

Баська пощупала магикову руку, которая вроде стала чутка теплее.

— Неа, если так, то помрет. Ведьмы озлятся. Видела ту, которая старшая? Ишь, глазищами зыркала… оборотит в жабу и все, с концами, — Баська представила себя жабою и содрогнулась.

Маланька, верно, тоже представила.

И тоже содрогнулась.

Сделала шажок к кровати.

— А ну как узнает кто?

— Кто?

— Ведьмы?

— И что? Нам велено озаботиться, вот мы и заботимся… и вообще, гляди, он, почитай, мертвый. А с мертвяком лежать, небось, позору нет.

Насчет этого, конечно, у Баськи имелись некоторые сомнения, все ж таки нянюшки твердили про мужиков в целом, но навряд ли, если подумать, от неживого мужика может девичьей чести урон случиться.

— Да и сама подумай, мы ж тут вдвойгу лежать будем! А стало быть…

…уговорить Маланьку все-таки получилось.

…Ежи успел.

Круг замкнулся за мгновенье до того, как в дверь ударили. И от удара этого она затряслась, выгнулась, но выдержала. В воцарившейся тишине слышно было, как тоненько всхлипывает Лилечка. Руки её обвили ногу Ежи. К другой прижалось трясущееся тельце.

…кота жаль.

Надо было с собой взять, да Ежи побоялся беспокоить его, только-только в доме обжившегося, нашедшего местечко на подоконнике.

…додумается ли кто в дом заглянуть?

…кухарка точно придет. Она каждое утро приходит. И женщина добрая, понимающая, не позволит животине сгинуть.

Ведьма опять же…

В дверь вновь ударили. А после постучали, этак, с издевательской вежливостью.

— Открывай, гость незваный, — донеслось с той стороны скрипучее.

— Извините, мне это не кажется хорошей идеей, — отозвался Ежи не столько потому, что нежити и вправду ответ нужен был, сколько пытаясь с собственным страхом справиться.

— Ишь ты… наглый какой, — то ли возмутилась, то ли восхитилась тварь. — Но ничего, на каждого хитрого мага своя управа найдется…

Дверь затрещала.

И рухнула.

— Глаза закрой, — посоветовал Ежи и сам бы закрыл, а то и вовсе забрался бы под одеяло, как в далеком детстве, когда это самое одеяло способно было укрыть от всех напастей.

То, что вошло в дом, еще сохранило человеческое обличье.

И…

Нет, не упырь.

Упыри бестолковы, они, поднятые чужою силой, движимые голодом, суетливы и беспокойны. А этот двигался медленно, позволяя себя разглядеть.

Луна, заглянувши в хижину по-над плечом мертвеца, высеребрила седые волосы его. Блеснули бельма глаз. И… и не беспокойник. Те скорее нематериальны, да и к людям посторонним обычно претензий не имеют. Их держит на земле неисполненная задача.

Этот…

— Что, мажик, узнать не можешь?

И не неклюд. Шерсти нет, да и… те все же живые люди, проклятые, преобразившиеся, но живые. Существо же было мертво и давно. Однако смерть, пожалуй, не сильно-то его изменила.

Оно оскалилось, показавши уродливые желтые зубы.

И сказало:

— Выходи бороться…

— Нет, — нашел дурака. Если Ежи что-то и понял, то продержаться ему надобно до рассвета. Правда, пусть летние ночи и коротки, но теперь этот самый рассвет казался чем-то невообразимо далеким.

— Выходи, — существо было невысоко.

И сутуловато.

Облачено в лохмотья, в которых угадывалась остатки простых порток и шелковой рубахи. На шее его висела витая золотая гривна, а в ней камушки поблескивали.

…не в ней ли дело?

Помнится, мастер Сцефантус, приглашенный в университет из Италии, рассказывал про зачарованные клады и стражей их.

Но… нет.

Стражи следят лишь за сохранностью сокровищ. А Ежи на клад не покушался. Если клад этот вовсе есть…

— Есть, есть… как не быть. Любишь золотишко? — тварь склонила голову набок.

А если так поглядеть, то и вправду человек. Жутковатый, грязный, но человек… кем она была?

— Верный вопрос, мажонок… ведьмаком. Слыхал?

— Это… невозможно!

— А то, конечно, невозможно, — захихикал мертвец. — Тебе-то оно понятнее, чего возможно, а чего нет…

…ведьмаков не существует.

Нет, бабка, помнится, рассказывала, что когда-то давно, настолько давно, что и не упомнишь, в миру встречались и ведьмаки. Только взяли и повывелись все…

Когда?

…в университете сам факт существования ведьмаков отрицался.

Ненаучно.

Нет подтверждений.

Фольклорный элемент и вымысел…

Меж тем фольклорный элемент и вымысел опустился на корточки, уставился белесыми глазами на круг. И почудилось, что задрожали, побледнели знаки, кровью выписанные.

…что еще она говорила?

У ведьм сила живая, от мира, а у ведьмаков тоже от мира, но мертвая?

— Выходи, — ведьмак потер пальцем краешек круга. — Или девку отдай.

— Нет!

— А что? На кой ляд она тебе сдалась? Или твоя? Но… нет, — ноздри раздулись. — Разная кровь… стало быть, просто девка… мой правнучек шалит? Еще тот ирод, но своя кровь. Свою кровь тронуть не могу.

Это нежить произнесла с немалым сожалением.

— А давай договоримся? — она подвинулась еще немного ближе, и Ежи осознал, что не является вот этот круг, вычерченный по всем правилам магической науки, хоть какою-то преградою. Что, пожелай мертвец, он с легкостью переступит и через внешний контур, и через внутренний. — Ты мне девку, а я тебе свободу?

Ежи покачал головой.

— Чего? Думаешь, обману? Нет, договор… честь по чести… мне и крови не нужно, наше слово само по себе нерушимо, — и вновь померещилась печаль в том. — Отпущу… и дам тебе слово, чтоб по болоту пройти… старый договор, но нежить тем и хороша, что, в отличие от людей, память крепко держит. Вернешься домой… а хочешь, и клад отдам? У меня изрядно чего есть…

Махнул рукой, и доски расползлись, раскрылся пол, выпуская грязноватый сундук, цепями перетянутый.

— Что ж ты своему правнучку не отдал?

— Ему неможно, — серьезно ответил ведьмак. — Гнилой он изнутри. Такому сколько ни дай, а все мало будет. А иные не приходили. Жаль.

Он хлопнул ладонью по крышке, и та откинулась.

Сундук был полон.

И не монетами. Ежи даже сперва не понял, что в нем, потому как представить было невозможно, что драконьи камни могут быть… это же редкость неимоверная. И добывают их, почитай, на самом краю мира. И… и стоят они столько, что…

…наставник как-то показал им амулет с драконьим камнем, крохотным, с лепесток ромашки, но способным вобрать невообразимое количество силы.

…говорят, что в царском венце целых пять камней, а потому венец этот — не просто символ высочайшей власти, но и сложнейший артефакт, который хранит силою своею, что государя-батюшку, что все Беловодье… про Беловодье, конечно, преувеличивали, но в способность сохранить государя Ежи верил.

А тут…

— Так что? — мертвец зачерпнул камни горстью, бросил под ноги, и те покатились, перебрались через границу круга, который тотчас замерцал, потому как камни пустые и силу потянули. — Меняемся?  Ты мне девку, а я тебе клад. Богатым станешь. Известным станешь. А если голова не пуста, то и сильным… с ними-то силой проще…

— Нет, — Ежи поднял камешек и, покрутив в руках, — неограненый, тот больше напоминал кусок оплавленного стекла, в котором то появлялись, то гасли редкие искры. — Если хочешь… бери меня.

— Тебя?

Ежи кивнул.

— Дай слово, что выведешь девочку к людям. Куда-нибудь, в безопасное место. А я… я с тобой останусь. И клад останется. Я старше. Сильнее…

Можно, конечно, попробовать справиться… и надо бы… их ведь учили, что нежить уничтожать надобно. Только не учили, как. Что-то подсказывало, что огненный шар ведьмак проглотит.

— Выйдешь, стало быть? — уточнил ведьмак.

— Выйду.

— И сопротивляться не будешь?

— Не буду.

— Примешь все, как оно есть?

Лилечка тихонько заскулила, а Ежи погладил её и, присевши рядом, сказал:

— Так надо.

— Ишь… — ведьмак покачал головой, а после щелкнул пальцами и плач стих. Лилечка сползла на пол.

— Что ты…

— Пущай поспит, а то притомилася. Кривое деревце, болезное… моей крови, но девкам оно сложнее… выходи, маг.

И Ежи, сделав глубокий вдох, вышел из погасшего круга. Он очутился подле мертвеца, от которого ощутимо пахло болотом.

Подумал только, что Зверя не нужно было от ведьмы забирать. Нехорошо получилось… и как теперь с ним?

И с самой ведьмой.

Так и не купил подарка…

— Купишь, — пообещал ведьмак за мгновенье до того, как ледяные пальцы его сдавили горло. — Вот вернешься и купишь… ведьма — это правильно… нам с другими и неможно…

Воздух закончился.

И рот раскрылся сам собою, а ведьмак, дернувши Ежи на себя, приник губами к губам, выдыхая в него что-то донельзя колючее.

Ледяное.

Глава 45

Сказывающая о гостях незваных и особенностях силы ведьмовской

…острая интеллектуальная недостаточность.

Диагноз, поставленный старшим городским целителем некоему купцу Брагину после того, как оный купец решил пригласить полюбовницу на женины именины, за что и пострадал, что от супруги, что от родни её.

Стася смотрела на ведьм.

Ведьмы смотрели на Стасю.

И молчали.

И она молчала. И кажется, надо было сказать что-то, желательно вежливое, но вот внутренний голос нашептывал, что быть вежливою пока не получится.

— А не испить ли нам чайку? — нарочито бодро поинтересовалась круглолицая женщина того неопределенного возраста вечных «слегка за тридцать», который порой затягивается на десятилетия.

И в ладоши хлопнула.

— И вправду, — очнулась другая, худощавая и с лицом, на котором застыло выражение превеликой задумчивости. — Сладкий чай отлично восстанавливает силы…

…самовар уже пыхтел.

И на столе, укрытом белоснежною скатертью, громоздились фарфоровые тарелки и чашки, чашечки, креманки с вареньем, миски со сметаной, с пирожками да сушками.

— Я Первушку отправила к зятю, — сказала еще одна женщина, взмахом руки отсылая Антошку.

Тот и сгинул, будто не бывало. Стася уже поняла, что вот это его умение, исчезать с глаз начальственных, есть самый главный Антошкин талант.

— А то ведь беспокоиться будет. Да и разбойничка того нехай свезет. Марфушку опять же… уж больно она голосливая, — женщина окинула стол придирчивым взглядом. — Лика, неси расстегаи!

— А где они? — донеслось громкое откуда-то из глубин дома.

— Я же сказала, в коробе…

— Короб на дороге оставили.

— Как оставили?

— Так… пораненые не лезли. И прочие, — в гостиную заглянула босоногая девица в грязном сарафане. И женщина закатила глаза. — А вы, маменька, не переживайте. Вам вредно.

— И то правда, — поддержала девицу круглолицая ведьма. — Переживать всем вредно, а уж если ведьму носите…

— В-ведьму, — женщина побледнела.

— Сильную, — поддержала вторая и, не чинясь, положила руку на живот, отчего женщина икнула и застыла. — Ишь ты… девятая дочь? Девятой дочери? Хорошо, что не сын… садитесь, дорогая… и ты, деточка. Как тебя звать?

— Светлолика. А маменьку Аграфеной кличут. Марьяновной, если по батюшке. Мы к сестрице старшой ехали, в гости и вот не доехали, — девица сдула с лица длинную соломенную прядку. Она-то, в отличие от маменьки, страху перед ведьмами не испытывала. — Маменька, поглянь какая животинка!

И подняла котенка, который разлегся на ладони, ноги с нее свесивши.

— О Боги… Лика!

— Чегой? Он сам прилез…

— Это котик, — сказала Стася, подумывая, стоит ли потребовать, чтобы Светлолика отпустила несчастного. Впрочем, несчастным Клубок не выглядел. Он, обладая на редкость меланхоличным характером, — аккурат, в соответствии с породой — любил лежать.

А где именно лежать приходилось — дело десятое. Главное, чтобы тепло и братья по нему не топтались.

— Котик, — Светлолика улыбнулась этак, пресчастливо. — Ко-о-тик…

И пальчиком по хребту провела.

Клубок приоткрыл левый глаз, но счел, что этакие поглаживания и перетерпеть можно.

— Ишь ты… — восхитилась круглолицая ведьма. А после на Стасю поглядела и соизволила-таки представиться. — Марьяна я, Францевна, ежели по батюшке.

— Эльжбета Витольдовна, — произнесла сухим тоном та, другая, которой Стася, как она сама подозревала, чем-то не нравилась. А может, не в Стасе дело, но в доме и в том, что в этом доме происходило?

— Аглая, — едва слышно выдохнула самая молодая из ведьм.

Она успела причесаться.

И косу заплела.

И все одно чувствовала себя неудобно. А Стася чувствовала это вот неудобство, за что ей самой тоже неудобно было.

— Вот и познакомились, вот и ладненько… — Марьяна хлопнула в ладоши. — Чаек стынет… а вы, матушка, не переживайте. Ведьмы тоже люди. И позаботимся, поможем… что словом, что делом… пейте вот чаечек…

И сама чашку наполнила, покрутила в пальцах.

— Ишь ты… ныне такой роскоши и не увидишь.

Стася опустилась на лавку, ничуть не удивившись, когда под столом ноги её коснулось что-то донельзя мягкое. Небось опять кто-то сбежал.

Или правильнее будет сказать, что пришел?

Она как-то поначалу пыталась запирать котят в одной комнате, здраво рассудив, что пусть лучше они эту комнату портят, чем весь дом. Но оказалась, что запертая дверь преградой не является. И зверье с завидным упорством и неведомым способом умудрялось оказываться там, где ему было не место.

Стася привыкла.

— Надо… наверное… сообщить куда-то? — Стася оглядела женщин, которые сосредоточенно пили чай с видом таким, будто не было в мире задачи важнее. — В… полицию?

— Страже доложат, — сказала Аграфена Марьяновна.

— А…

— Маг очуняет, полежит пару денечков, помается, а там и отойдет… с силой, конечно, оно пока не понятно, чего будет. Такие проклятья даром не проходят. Но уж лучше живой и без силы, чем совсем покойник, — кажется, Марьяна Францевна желала утешить, только кого — не понятно.

Стасе же подумалось, что Дурбин вряд ли обрадуется. И что, возможно, он предпочел бы как раз второй вариант.

— А…

— За девонькой маг пошел, — сказала Эльжбета Витольдовна, сушечку в пальцах разламывая. — И лес твой ему подсобит.

— Да и сама послушай…

И уставились на Стасю, будто вот должна она… что она должна? Очередное чудо? Стася потерла ладонь о платье, пытаясь вызвать знакомый зуд и чужую силу, но ладонь не чесалась.

Сила спала.

И чудо не происходило.

— Закрой глаза, — прошелестел тихий голос Аглаи. — И попытайся увидеть…

Что?

На колени вскарабкался Черныш, который, пользуясь отсутствием Беса — к слову, куда тот-то подевался? — совсем страх потерял. В кружку было даже сунулся, но фыркнул, когда паром морду опалило, и отпрянул, расчихался.

Закрыть глаза.

И… она ведь однажды так делала. И даже что-то получилось. Стася ведь видела, что дом, что сад… и теперь надобно.

Постараться.

Она сидела, сидела, натужно пытаясь вообразить, что должна увидеть, но…

— Извините, — сказала, выдохнув, когда стало понятно, что ничего-то у неё не получится. — И… надо что-то делать! Лилечка ведь пропала…

— Пропала, — согласились старшие ведьмы. Аграфена же Марьяновна кивнула со всею степенностью, подтверждая, что да, так оно и было.

— Она пропала, а мы тут… сидим! Чаи пьем! И…

— Успокойся, девонька, — голос Марьяны Францевны был мягок. — От нервов одни расстройства случаются и никакой пользы. Мы сидим и чаи пьем, потому как на иное пока не способны. Во-первых, ты сама себя до донышка вычерпала, этого идиота героического вытаскивая… подобные проклятья вовсе неснимаемыми считаются. А ты вот сняла. И он выжил. Мы же другого вытянули, которому тоже на роду написано было до сроку мир покинуть. А это непросто, да…

И Эльжбета Витольдовна голову склонила.

— Во-вторых, тут не место нашей силы. Тут… иное совсем…

— Оно не пустит, — тихо произнесла Аглая и вновь взглядом в чашку уперлась. — Лечить пустило, а дальше — нет… оно нам не верит.

Стася нахмурилась.

— Маг — мальчик взрослый… с обычным человеком как-нибудь справится.

— А если нет?

— Стало быть, судьба такая…

И так спокойно это было произнесено, что Стася поняла: она и вправду в это верит. А она, Стася? Верит? Или все-таки… но если и нет, как ей быть?

Идти?

Куда?

В лес, надеясь, что тот, ведьмовской, выведет… и может, выведет, но дальше-то что? Воевать с разбойниками? Она и с тараканами воевала-то с переменным успехом.

— Не переживай, девонька, — Марьяна Францевна чуяла сомнения. — Все как-нибудь да сладится… я вон вестничка отправила еще там, с поляны, стало быть, скоро стража подойдет.

— Да и зять мой это дело так не оставит, — подала голос Аграфена Марьяновна, поглядывая на дочь, которую всецело занимал котенок. — Соберет людишек…

…и стало быть, беспокоиться не о чем. Точнее смысла нет беспокоиться, потому как в этом масштабном действии Стася точно лишнею будет, да только вот… как-то и успокоиться не выходит.

Душно ей.

Тесно в доме. И воздух в нем будто бы густым сделался, тяжелым.

— Извините, — Стася отставила чашку с чаем. — Я… мне… просто извините…

Наверное, это походило на побег, но останавливать её не стали. Только раздалась тихое:

— Сила колобродит…

Как будто это что-то да объясняло.

Не было силы! Вот не было и все тут… Стася остановилась на пороге, вцепилась в перила, чувствуя, как подкатывает к горлу ком тошноты.

— Евдоким Афанасьевич, — позвала она тихонько, не сомневаясь ни на мгновенье, что будет услышана.

— Да, девонька…

— Вы тоже… вы ведь слышали?

— Слышал.

Он позволил себе появиться. И ныне в сумерках, как ни странно, гляделся куда более прозрачным, чем при свете дневном.

— И… тоже думаете, что я должна сидеть? Сидеть и ждать, пока найдут их? Или…

…тела.

Если вовсе найдут.

Он не ответил.

Не сразу.

— А сама-то как полагаешь? — спросил, погладивши бороду.

— Не знаю, — Стася стиснула кулачки. — Я… это ведь разумно, верно? Предоставить дело людям, которые… купцы вот ушли. Они ведь не просто так с оружием, наверное, и обращаться умеют. А ведьмы в город сообщили… и барон тоже маг. Людей соберут. И если так, то зачем я нужна? Да, разумно именно остаться и ждать. За ранеными присмотреть. Тот, второй… у него в живот, а при местной медицине это, наверное, смертельно. Правда, я ничего толком про местную медицину не знаю…

— Выживет.

— Хорошо, — Стася выдохнула с немалым облегчением. — А… а маг? Он целитель и…

— Тоже выживет. С магией, конечно, не понятно. Все ж проклятье было крепким. Мертвая сила…

— Но выживет, — клещи в груди разжимались, и дышать стало легче. — Тогда… не знаю. Я не хочу в дом. Не могу… будто… вдруг все чужим стало! Эти люди… Их так много и хочется спрятаться. Выгонять как-то не вежливо, а терпеть сил нет. Чушь говорю, да?

Евдоким Афанасьевич голову склонил.

— И главное… мне, наверное, туда… — Стася указала на темнеющий сад. — Понятия не имею, зачем… сила спит. Видите?

Она подняла руку, которая была обыкновенною. Ни света, ни искр, ни иных проявлений необычного. Ладонь как ладонь. С царапиной. И ногти отросли, а под ними темная кайма появилась, хотя вроде бы Стася за чистотой следила.

— Сила не в руке, — усмехнулся Евдоким Афанасьевич. — Сила в тебе, девонька. Просто пока ты в нее не веришь. Но если кличет, то иди…

— Одна?

Все-таки здравый смысл подсказывал, что идти ночью в лес одной, в лес, где скрываются остатки банды, — затея не самая разумная.

— А это уж как тебе хочется. Только… вы, ведьмы, или себя слушаете, или…

— Или?

— Сила, она как огонь, гореть горит, но и погаснуть способна, — Евдоким Афанасьевич вовсе побледнел. — Сама решай, девонька… всегда решай сама…

И исчез, оставив Стасю наедине с садом, закатом и собственными дурными мыслями, в которых не понять, что было интуицией, а что — обыкновенною бабской блажью.

Правда, разобраться она не успела.

— Мряя, — раздалось откуда-то снизу и из темноты блеснули рыжие глаза. — Мру-яу!

Протяжный вопль Зверя вспугнул какую-то птаху, на которую кот и внимания-то не обратил. Он выбрался из зарослей, дернул хвостом и выгнул спину.

— Ум-м-мр! — возопил Зверь так, что и в соседних кустах что-то суетливо зашуршало.

— Стало быть, не блажь? — Стася вдруг успокоилась.

И подхватила юбки.

Подумала, что стоит вернуться домой, переодеться, потому как наряд, баронессой подаренный, всем хорош, но по лесу все-таки в джинсах удобнее. Потом подумала, что возвращаться не стоит, вдруг да гости станут вопросы задавать.

Отговаривать.

И вообще…

— Веди, — велела она Зверю, который уселся посеред ступеньки. И тот, радостно вскочив, затрусил знакомою тропой.

В какой-то момент Норвуд даже решил, что он заблудился.

Это… удивило.

От удивления он даже остановился, голову задрал, убеждаясь, что солнце по-прежнему высоко стоит. Правда, оказалось, что совсем и не высоко, что покатилось оно к закату.

А ведь…

Норвуд мотнул головой. И усмехнулся: стало быть, права была Белоглазая Эльса, когда говорила про ведьмин край. А он не верил.

И никто-то, пожалуй, не верил.

Но пошли.

— Эй, — крикнул Норвуд, и голос его покатился по лесу, по сухим мхам, по усыпанному мелким цветом черничнику. Покатился и вернулся:

— Э-хей…

Направление он уловил легко, да и к поляне выбрался, почитай, в два шага, хотя готов был поклясться, что эти два шага делал не раз, но никакой-то поляны не было.

Однако вот она.

И возок его.

И лошадка. Ведьмы вот пропали. А старый приятель, наоборот, появился. Да не один.

— Ты бы поберегся, брате, — сказал Бьёрни, травинку выплевывая. Та, правда, кувыркнулась и приклеилась к рыжей его бороде.

— Давно вы тут? — присутствию ватаги Норвуд не удивился, скорее странно было, что ему вовсе позволили из города одному уехать.

Понадеялись?

— Да уж… с полудня, — сказал Бьорни и на солнце поглядел. — Ишь… заморочили.

Это было сказано с немалым восхищением. И облегчением: стало быть, не зря. Норвуд видел в глазах своих людей надежду, которая почти умерла. Они и шли-то от безысходности, а пришли и теперь…

— Сильная, — сказал Торланд и хлопнул себя по шее, комара прибивая.

Его-то, загорелого, задубелого, местное комарье выделяло особо.

— И куда дальше?

— Не знаю, — Норвуд запрыгнул на возок, где сохранился ведьмин запах, и той, совсем молоденькой, с волосами цвета золота, и двух других, куда более опасных.

…и нужных.

Согласятся ли?

Или… не спрашивать? Белоглазая Эльса на все вопросы лишь усмехалась: мол, мое дело указать, где тебе, Норвуд Проклятый, с судьбой своей встретишься, а там уж сам.

— Стреляли, — заметил Бьерни другую травинку срывая. — Там.

— Слышал.

Он и пытался-то выйти к месту, где стреляли, испугавшись, что стреляли-то в ведьм, а они, пусть и силой наделенные, все же женщины.

Хрупкие.

Да.

— Идем? — Бьорни подобрал поводья и цокнул.

— Идем, — сидеть на месте смысла особо не было, а куда идти… дорога вывезет именно туда, куда им надобно. Теперь Норвуд в том не сомневался.

А еще он совсем не удивился, когда солнце вдруг покачнулось и стремительно покатилось в лес.

И вправду сильные.

Глядишь, помогут…

Глава 46

В которой зло встречается отнюдь не с добром, а ведьма находит дорогу

…истинный воин обращается к целителю лишь тогда, когда обломок ножа в спине начинает мешать спать.

Из наставлений Сьори, сына Асвара, молодым воинам.

Емелька бежал.

Сперва не столько от страху, сколько из опасения, что Козелкович оказажется не так и прост, что сорвется, пойдет по следу сам.

Или кого знающего направит.

Или и вовсе… не мог же он из столицы один явиться, должен был бы нанять кого в охрану, а там…

…потом, уже в лесу, темном и страшном для человека несведущего, Емелька шаг сбавил. Не хватало еще себя запалить. Нет, тут уж иначе надобно, осторожно.

Благо, амулетик один, прикупленный по случаю — судя по тому, сколь мало за него попросили, взят он был не совсем, чтобы законно — давал ему возможность видеть в темноте.

Споткнувшись о коряжину, Емелька выругался и остановился. Ненадолго.

Оглядеться.

Понять, туда ли он вышел… днем-то он в лесу, что дома, каждое деревце родное, а вот ночью… нет, хаживать случалось. И знает Емелька, что в темноте все иным кажется.

Заухало над головой.

Застонало.

Филин? Или маскавки выползли, которых подле болота развелось немеряно.

— Я вас, — пригрозил Емелька, голосом своим себя же успокаивая, да мешок на плече поправил. Мешок этот оказался весьма тяжел. Ну да своя ноша не тянет.

И получилось!

Сейчас выберется Емелька к дороге, а там по ней тишком да тропами заговоренными, да Забугорья. Оттуда — на волок. И в Китеже затеряется, а то и вовсе сядет на корабль какой и отбудет. Небось, по-за Беловодьем до него князь не дотянется.

С деньгою же везде, хоть у норманнов, хоть у свеев обустроиться можно.

Точно.

Так он и сделает.

И Емелька поспешил дальше. Только одного разу, в ручей едва не провалившись — а мнилось, до него еще с полверсты — выругался в голос. Потом же сам себя успокоил: верно, от нервов шел быстрее обычного, вот и вышел раньше.

Ручей же — это хорошо.

По нему вверх подняться, до места, где он во мхи ныряет, а там уже ни одна собака, самая наилучшая, Емелькин след не возьмет.

До мхов он добрался.

А после них, едва не утонувши вдруг — болото решило впотьмах пошутить над человеком — выполз в гулкий стылый березняк. Торчали в небеса тонкие хлыстины молодых деревьев, корни которых уже подтопили болотные воды, оттого и были березки лысоваты, тонковаты.

Емелька позволил себе передохнуть.

Березняк этот он знал. Стало быть, к тракту все ж выбрался… ну и ладно, может, вправду, лучше наезженной дорогой выходить.

На дороге-то его и встретили.

Вот не было никого, Емелька в том поклясться готов был, что слабою своею силой, что всеми богами разом. Не было! А тут тьма задрожала, раздалась в стороны и в горло Емелькино клинок уперся.

— Стой, — сказал человек. — Кто таков?

— А ты кто?

Рука потянулась к поясу, на котором амулет висел. Если сдернуть, крутануть…

— Спокойно, — второй клинок уткнулся в эту руку. — Ты, парень, не нервничай… расскажи-ка с чувством, с толком…

— С расстановкой…

Тьма теперь глядела на Емельку волчьими глазами свеев.

— Емелька…

Воевать не выйдет. Будь свей один, Емелька потягался бы с ним, но их тут… трое? А то и больше. Откуда взялись? Неужто Козелкович послал? Нет, мог бы, он бы сразу… чай, свеи любого разговорить способны.

Сердце заухало.

Что делать?

Емелька облизал губы.

— Иду вот… с города… к батьке… батька захворал… я вот… мастер я… — мысли суетились, толкались в голове, нашептывая, что этакая встреча вовсе не случайна. — Буду мастер… пока… батька поставил… науку перенимать. Я и перенимал. А тут вот… вот… заблудился.

Емелька выдавил заискивающую улыбку, и сгорбился, стараясь казаться меньше. Тот, что держал клинок у горла, осклабился, показывая острые длинные зубы. Нос его дрогнул.

— От тебя кровью пахнет, — сказал он.

— И смертью, — добавил другой.

— След, — донеслось из темноты. А тот, первый, окончательно обретая плоть, заглянул Емельке в глаза и велел: — Говори…

И такова была сила его слова, что… Емелька говорить не хотел.

Точно не хотел.

Он ведь не слабоумный, чтоб признаваться. Да за разбойные дела плаха полагается, а еще князь, коль узнает… но губы дрогнули и язык зашевелился, ставши вдруг чужим.

И сам Емелька…

…он говорил.

Обо всем.

О жизни своей.

Службе.

Том доме… он ведь никого-то сам не убивал. Сперва… знал бы, чем обернется, самолично всех бы… и потом, о войне… на войне ведь всякое случается. А потому люди разумные не спешат узнавать того, чего знать бы им не нужно.

Эти же…

Слушали.

Внимательно.

Взяли в кольцо, уставились… волки, как есть… Емелька сам не видывал, но слышал…

…а язык все ворочался, выплетая слова его, Емельки, приговора. Про возвращение, про девку эту… надо было по горлу… но может, живая? Прадед, конечно, ведьмак, только…

…про Козелковича.

— Вот, — Емелька протянул мешок дрожащими руками. Свеи — народец жадный, никогда-то своего не упустят. Так может, получится сговориться? Выкупить жизнь свою… добычи, конечно, жаль, но он, Емелька, не пропадет.

Он еще чего придумает.

Главное, живым остаться…

— Останешься, — похлопали его по плечу, обрывая нить признания. — Коль и вправду везучий, то останешься… мешок свой возьми, нам оно без надобности.

Кто-то хмыкнул.

Кашлянул.

— А теперь, друг мой любезный, — человек, который убрал клинок, но оттого не стал менее страшен, на Емельку глядел без жалости. — Вот как сделаем. Там он лес, тебе знакомый. Иди. Сумеешь скрыться, твое счастье, а нет… мы давно голодными ходим.

— Ага, — подтвердил другой, тоже меч убирая. — Чтоб ты знал, до чего редко всякие ублюдки встречаются…

Емелька, не веря своему счастью, отступил. Нет, разум подсказывал, что все не так-то просто.

— Беги, — велели ему.

И уговаривать себя Емелька не стал, развернулся, привычно забросил мешок на плечо, и побежал.

— Хорошо идет, — заметил Бьорни, глядя вслед человеку, которому жить оставалось недолго. Но, пожалуй, впервые за многие годы сие обстоятельство Норвуда не печалило.

Права была, Белоглазая Эльса… права, как никогда.

Хороший город этот Канопень. И люди в нем тоже… годные. В том числе для славной охоты.

— Отбиваться станет, — произнес Трори, расстегивая пояс. Привычно звякнуло железо, скрылось под одежей.

— Станет всенепременно, — Бьорни разоблачился легко.

Потянул шею влево, вправо… будто поможет.

— Погодите, — Норвуд ощущал, как закипает кровь, предчувствуя близость охоты. И свежий ветер коснулся кожи, лаская. — Пусть отойдет…

— Не потеряем? — Марун был самым молодым в стае, оттого и нетерпеливым.

С другой стороны, в отличие от прочих, куда легче переносил… все.

— Не потеряем, — Норвуд все-таки сделал шаг, чувствуя, как просыпается внутри проклятая кровь. И стиснул зубы, сдерживая стон. Заныли кости.

Потянуло жилы.

Корежилось, менялось тело, но на сей раз все будто бы закончилось… быстрее?

Легче?

Всякий раз так кажется.

Норвуд поднял потяжелевшую голову и пасть приоткрыл, глотнул колючий воздух. Сбоку чихнул, потер нос Бьорни и снова чихнул. Марун закружился, норовя поймать собственный хвост.

…совсем мальчишкою был, когда все случилось.

Таким и остался.

И не он один… сколько лет прошло? После первой сотни Норвуд и считать-то бросил. Ну да, глядишь, права окажется Белоглазая Эльса. И тогда…

Он поднял голову к небесам и завыл, гулко, протяжно.

Предупреждая…

…услыхав этот вой, человек, до того бежавший ровно, ибо только так можно было выдержать долгий бег, споткнулся и выронил вдруг потяжелевший мешок. Правда поднялся, выругался и…

— Нет уж, — он оскалился в темноту белыми блестящими зубами. — Я вам… не дамся! Не на того… напали…

Рот его наполнился кислой слюной, и человек сплюнул.

А потом развернулся и побежал.

Быстро.

Но не быстрее стаи.

…Стася шла через лес. То есть сперва шла, а потом и бежала, потому что вдруг показалось, что она все-таки опаздывает. Что слишком уж долго провозилась с раздумьями и сомнениями. Да и Зверь летел, несся скачками, и выглядел бы смешным, если бы не было так страшно.

Темнота наступила вдруг. Словно кто-то там, наверху, взял да и выключил свет. И только знакомые уже огоньки, рассыпавшиеся по тропе, верно, чтобы Стася точно уже не заблудилась, разгоняли её.

А потом тропа закончилась.

И…

Стася оказалась у болота.

В той, прошлой жизни, ей случалось на болотах бывать. Дед, еще молодой, хотя ей, маленькой, он казался неимоверно старым, водил её за клюквой. Стася запомнила, что сухость мха, что ноги, которые в этот мох проваливались, и воду темную, проступавшую по следам. Вода эта была леденющей, и пусть не просачивалась в резиновые сапожки, но ноги мерзли, несмотря на две пары носков.

Помимо клюквы на болоте была голубика.

И еще брусника.

Морошка, растекавшаяся колючими плетями, неимоверно сладкая.

И комары… комары и тут гудели.

— И куда дальше? — спросила Стася лес, который за спиною стоял молчаливым стражем. — Нет, посреди ночи болото исследовать, это даже не неразумно… это… чистой воды авантюра!

Зверь жалобно мяукнул.

— Но они там, да? — Стася попыталась разглядеть хоть что-то. Но нынешние болота отличались от тех, прошлых. И были темны, тяжелы, неудобны. — Там… и помощь нужна. Только… я ведь… я понятия не имею, как здесь пройти. И трясина…

Она сделала шажок.

И ноги провалились.

В туфли налилась вода, подсказывая, что далеко она, Стася, в этом наряде не уйдет. Подумалось, что если вдруг она провалится в трясину, то платье её и утащит.

На самое дно.

Все эти бархаты и вообще…

Отступить бы.

В дом вернуться. Попросить… нет, потребовать, чтобы те, другие, которые сидят и чаи распивают, взяли да помогли. Пусть даже советом. Сейчас Стася и на совет согласна.

— Ведьма! — позвали её.

Из болота.

А потом из этой вот равнины поднялись женщины. Стася даже испугаться не испугалась, потому как, наверное, разум её окончательно смирился с полным безумием того, что происходит вокруг.

— Ведьма, — согласилась она, разглядывая… кикимор?

Или они как-то иначе называются?

В фильмах кикиморы страшные и зеленые, мхом заросшие, да с мухоморами в волосах. Правда, что-то подсказывало, что мухоморы были так, режиссерской фантазией, а вот настоящие кикиморы или как их там, мухоморов не носили.

Они были голыми.

Совершенно.

И тела их серебрились то ли чешуей, то ли корой. Эта нагота ничуть не смущала, скорее даже казалась совершенно правильною, именно такой, как должно.

— Ты за магом?

Тонкие.

Что стволы древесные. И столь же плоские со всех сторон. Хотя и сама Стася особой фигуристостью не отличается, но они… совсем плоские.

— Да, — сказала она, разглядывая существ, которые… от которых…

Зверь зашипел.

— Возьми его, — попросила одна. — Мы поможем.

— Почему?

— Маг.

— Обещал.

— Бусы.

— И нитки.

— Зеркальце…

— Зеркальце и у меня есть, — Стася подхватила кота на руки, раздраженно подумав, что вот Бес мог бы и самолично явиться. — Если надо…

— Надо, надо, надо, — зашелестели болотные красавицы — а Стася пришла к выводу, что были они очень даже красивы, пусть и не по-человечески.

— Дай, — одна протянула руку, и Стася вложила в неё крохотное зеркальце, которое повесила на пояс по настоянию Баськи. Это ведь где видано, чтоб приличная женщина да с пустым поясом ходила?

И без зеркальца.

Следом Стася сняла запястья, почувствовав, как вернулась свобода к рукам.

— Возьмите… и платье могу. Тут тоже бусы нашиты…

— Дай!

— Да забирайте… все вот забирайте. Но вы проводите меня к… магу? И девочка, он девочку искал…

— Там, — махнули женщины одновременно и прислушались. — Идем… он проснулся.

— Кто?

— Злой. Ведьмак… отпусти его, ведьма, а то мы устали…

— Вредный!

— Не лежит спокойно.

— Баламутит.

— Обижает.

— Подглядывает! — это кикиморы произнесли все разом и с такой непередаваемой обидой, что Стася поняла: кто бы там в болотах ни прятался, он изрядно достал девушек.

Платье она скинула.

И рубаху отправила следом, оставшись совершенно нагою, что вновь же почему-то казалось правильным. Как и то, что одежду её подхватили, ощупали и бросили в воду. Вот только утонуть ей не позволят. Там уже, на дне, вдалеке от глаз посторонних, вдоволь налюбуются и поделят все…

— Наверное, — обреченно сказала Стася. — Я все-таки сошла с ума… я сошла с ума, я сошла с ума… какая досада, однако.

И хихикнула.

Вздохнул Зверь.

А поверх темных мхов легла лунная дорожка.

— Иди, ведьма, — сказала кикимора, любуясь своим отражением в зеркальце. — Спеши… глядишь, и получится.

Правда, произнесено это было с некоторым сомнением.

А Стася ступила на дорожку.

Луна…

Луна висела.

Не полная, так, обглоданная с одного краю, желтая, что кусок сливочного масла. Низкая. Руку протяни и коснешься. На такую луну уходящую хорошо некоторые травы собирать.

Горецвет.

Смолку-хлопушку. И нивяник, само собой. Незабудки, но только с погоста, напитанные памятью мертвых, годные…

…откуда у неё в голове этот бред?

Сила, что ли?

Стася подняла руку, но та вновь гляделась обыкновенною. Почти. Светилась немного. Одна. И вторая тоже. И ноги. И кажется, сама Стася тоже светилась, то ли от лунной дорожки, то ли от ведьмовской силы, то ли… безумие, оно разным бывает.

С другой стороны, почему бы и нет?

Черный горб острова она увидела издали, кот завертелся, стекая с рук, плюхнулся на дорожку и бросился вперед.

Где-то далеко за болотом, за границею её, раздался протяжный звериный вой.

Глава 47

О том, как ведьмаками становятся

Добрая, сильная и упрямая девочка насмерть закидала утку хлебом.

«Китежский вестник», раздел «Происшествия»

Ежи не хотел умирать.

Не хотел и все тут.

Он пытался дышать, но чужая сила, подобная ледяной воде, мешала. Она легла на грудь свинцовыми оковами, стянула так, что не пошевелиться-то и осталось ему одно — лежать, вперившись взглядом в потолок. В черный такой, грязный…

…а рядом лежал тот, другой, который дал слово.

Дал и не сдержал.

Надо сделать вдох. Надо подняться. Не ради него, мертвецы, оказывается, тоже лгут, но ради девочки, дыхание которой опаляло Ежи. Вот ведь… и пол-то грязный, и холодный, еще простудится, а ей нельзя.

Надо. Встать.

Только сил нет.

Свои ушли… все до капли. А ему, помнится, еще интересно было, каково это, когда маг себя до донышка вычерпывает, когда выгорает да перегорает.

Было.

Узнал вот… противно, будто… будто саму душу изнутри потянули, но не вытянули, и осталась она, на куски подранная.

Дышать.

Губы разлепить.

Странно, что он еще в сознании пребывает. Но оттого не легче.

А губы склеились. Наверное, так и правильно, иначе заорал бы во весь голос от страха и боли, от безысходности. Так же… вот вдохнуть не выходит.

Разве что малость.

— Умры, — на грудь запрыгнула Фиалка, которая показалась вдруг невыносимо тяжелою. Подумалось, что, стало быть, сам он, Ежи, сделался хрупок, если тонкие лапы её того и гляди пробьют, что сукно кафтана, что кожу, что мышцы.

— Ум-ру, — выдавил он и сделал-таки вдох.

С трудом.

Почудилось, что там, внутри, все заскрипело, застонало, грозя рассыпаться, будто он, Ежи, в одночасье стал вдруг древним старцем.

— Мру-ы-ы!

Для такой крохи голос у Фиалки оказался на редкость громким, нервическим, и этот голос отпугнул тени, которые сунулись было за порог.

— Умр-р-ра! — заворчала она, все быстрее перебирая лапками. И от каждого толчка их из Ежи выходил воздух. А когда весь выйдет, тогда-то Ежи и не станет.

В конец.

Он пытался помешать, но кошка была сильнее. Вот ведь… и ему оставалось лишь вдыхать.

Выдыхать и вдыхать.

— Ур-р-рм… — этот рокот донесся из угла комнаты. В темноте блеснули драгоценные камни глаз.

— Мря, — словно пожаловалась Фиалка.

— Мрак, — совсем по-человечески произнес черный огромный зверь, обходя Ежи кругом. Бес вздыбил шерсть и показалось, что с прошлого-то разу он еще вырос.

Этак скоро с рысь размером будет.

Ежи сделал еще один вдох, глубже прошлого, и закашлялся. Кашель этот, судорожный, подкинул его, поднял, помог перевернуться на живот. И Ежи сплюнул колючий ком, застрявший в груди.

Кажется, с кровью.

Точно, с кровью.

— Мря-я-у, — тоненько заплакала Фиалка, цепляясь за Ежи коготками. А Бес и вовсе боднул крутолобой головой, опрокидывая на спину. И сил сопротивляться у Ежи не было.

Даже когда зверь уселся ему на грудь, потеснив Фиалку.

Он был неимоверно тяжел и столь же неимоверно горяч.

И потом…

Жар проходил внутрь, кое-как растапливая холод, и к Ежи вернулась способность дышать, пусть мелко и часто, как бывает после долгого бега, но все хорошо.

Хоть как-то.

Пока он дышит, он жив…

— Умрр, — кот зарокотал и опустился, сворачиваясь клубком.

А Ежи закрыл глаза.

Силы…

…те его, выпитые тварью, не вернутся. Зато тело наполняли другие, вливались ледяною водой. Да не простою, а той, что рождают заговоренные родники.

Таких не бывает.

Все родники суть подземные воды, нашедшие выход к поверхности, не более того.

Не менее.

Смех раздался резкий, злой.

— Эх ты, — произнес кто-то с упреком. — А еще маг. Образованный человек…

Если бы Ежи мог, он бы обиделся, но он…

…душа вдруг отделилась от тела, крылья развернула, полетела по-над миром. И открылось ей многое из того, что было спрятано от глаз людей обычных.

Или необычных.

…смотри, мальчик, хорошо смотри…

Смотрит.

И видит.

Болото, что растянулось от края до края, принарядившись в разноцветную шубу мхов. Старый ельник и ямину, выворотень, на дне которого свернулся клубком да спит лютый зверь. И того, кто в теле зверином почти уж себя позабыл.

…озерцо.

И деву бледноволосую, севшую на мостках волосы чесать. А волосы те из лунного света, струятся, переливаются… уходят в самую воду. Дева красива.

Белоглаза.

Белозуба.

И увидев Ежи, голову вскидывает да хохочет нечеловеческим страшным смехом. И смех этот будит деревенских собак, заставляя их выть и лаять.

Люди тоже просыпаются. И кто-то привычно творит обережный круг.

Видит он человека, что бежит, кидает петли, пытаясь след свой запутать, да только те, которые по следу идут, опытны. Они не раз выходили на охоту, и не раз выйдут… северные звери.

Проклятые.

Видит…

…дом.

И ведьмин лес заветной колыбелью.

Город.

Реку.

Все видит… так не бывает. Это бред предсмертный, не иначе.

— Вот дуралей, — этот голос мешает смотреть: стая окружает человека, который боится, и даже издали Ежи слышит эхо этого страха. Но почему-то человека не жаль.

Напротив, Ежи знает — так правильно.

Что правильно? Позволить нежити сожрать живую душу?

— Она давно уж не живая, — возражают ему.

— Кто ты? — Ежи складывает крылья, которых у него нет. И оборачивается. Но вокруг лишь лес. Поднимаются к небесам старые сосны, и во тьме кора их светится слабо, то ли сама по себе, то ли лунным отраженным светом.

— Я тот, кому, наконец, будет дозволено покой обрести, — он все еще старик, только уже не грязный, измазанный черной землею.

Пожалуй, что обыкновенный.

Таких стариков в каждой деревне сыщется, чтобы в одежде простой из небеленого полотна, свита расшита зеленой да красной нитью. Пояс широкий бляхами серебряными украшен. На ногах — сапоги юфтевые. Борода стрижена коротко, а волосы вот длинны, заплетены в косы.

— Святогор, — голос его звучит громко и ровно.

— Ежи, — отвечает Ежи.

И вопросов у него множество, хотя… кажется, он знает ответы. Только все одно ему нужно услышать, что знание это верно.

— Силен, — Святогор произнес это с немалым удовлетворением. — Стоило ждать.

— Меня?

— Кого-нибудь.

— Ты ведь мог и раньше…

…прабабка, та, которая почти не выходила из комнатушки своей, рассказывала страшные сказки. И про ведьмаков в том числе.

Про мельницу проклятую.

Про мельника и двенадцатерых его учеников. Про то, что каждую весну появлялся тринадцатый, чтобы зимой, на Перелом, вновь выровнять число. Про силу, с которой мельник договор заключил. Про любовь всепобеждающую… только за Ежи не придут. А если и придут, то…

…найдется ли та, что опознает его средь иных воронов?

И если так, то… навеки Ежи останется служить? Что в человеческом обличье, что в ином…

Святого покачал головой:

— Не всякая сказка правдива.

— Ты мысли читаешь?

Ведьмак лишь плечами пожал: он ведь в голове Ежи, в теле его и душе, а стало быть, ничего-то нет, что было бы скрыто.

— Расскажи, — попросил Ежи и добавил жалобно. — Пожалуйста.

Что-то подсказывало, что просто умереть ему не позволят.

— Расскажу, — старик присел, скрестивши ноги и руки возложил на колени. Спина его осталась прямой. Ежи попытался было повторить, но собственное его тело, даже сотворенное здесь, слушалось плохо. — Что ты знаешь о ведьмаках?

— Их не существует, — убежденно сказал Ежи.

…и вновь вспомнился низкий пришептывающий прабабкин голос, и история про жеребца, на которого накинули зачарованную узду. Хорош жеребец, и купить его хотят, да только никак неможно с уздечкою продавать.

Смеяться Святогор не стал.

Вздохнул лишь.

— Давным-давно, когда мир сотворили, был он прекрасен и вечен во всем, от гор и океанов до цветка распоследнего. Ничто-то в мире не умирало, но и ничего не могло родиться, ибо не было больше в мире места. Тогда-то и поняли боги, что ошиблись, что всему-то должен быть свой срок. Так появилась смерть.

…человек устал бежать. Он все пытался сбросить с плеч мешок, но тот словно прилип.

— А с нею и новая сила.

…сил у него почти не осталось.

Он брел.

Спотыкался.

Порой останавливался, грозя темноте и тем, кто в ней скрывался, кулаками. Однажды даже выстрелил и, выстрел этот разорвал ночь.

— Никто-то не хотел касаться её, ибо сила рождения светла, а сила смерти — темна. Пришлось богам жребий бросать. И выпал белый камень Море, хозяйке родников, из которых половина осталась живыми, а половина переродилась. А другой Хосу — хозяину дорог… и всем-то… так получилось, что разделили боги обличья. И в мире наступило равновесие.

Человек остановился.

Он не был трусом. Подлецом. Сволочью — да. Но не трусом. И теперь, прижимаясь спиной к стволу огромного дерева, он смотрел в темноту, ожидая, когда за ним придут.

А стая не спешила.

Стая еще не наигралась. Почти утратившие не только обличье человеческое, но и разум, звери желали славной охоты.

— Так уж вышло, что сила жизни разлилась по миру все ж раньше, оттого и больше её. Она и в воде, и в земле, и в воздухе, везде-то — только руку протяни. И люди, сотворенные ею, к ней же и тянутся, её пользуют. Тогда как сила иная, темная, она света сторонится, — Святогор оглаживал косы свои. — И того довольно, ибо сила эта темна и сильна, как бы странно сие не звучало. Тому, кто её коснется, многое будет дадено. Но многое и спросится.

— Ты коснулся?

…тот, в лесу, кричал. Кажется, вызывал на бой, только никто-то с ним драться не станет.

— Случилось мне по молодости бродить. Неспокойным был, все искал чего-то. И нашел на свою голову. Отпил как-то воды из заветного родника. Мнилось, стану чародеем… не поглядел, что родник этот прорезался в медвежьем следе да под гнездом филина…

…сова закричала, и стая, будто ждала лишь этого крика, отозвалась на него дружным воем.

— …что в ложбину-то эту солнце не заглядывает, а сама вода черна, что вдовьи слезы.

И холодна.

Ежи теперь знает. Он, никогда-то не пивший, помнит вкус этой вот воды, которую люди не зря называют мертвой. Холод. Тот самый, который живет внутри.

И горечь.

И сладость одновременна, такая, что и мед-то таким сладким не бывает. Отрава живая, ледяным пламенем кровь сковавшая.

— Там-то я и лег. И лежал сколько — сам не ведаю, а когда открыл глаза, то…

…бледноликая женщина склонилась, коснулась губами лба, оставляя незримую метку свою. И глядя с укором, незлым, так мать глядит на расшалившееся дитя, сказала:

— Иди… такие тоже миру нужны.

Такие?

Это…

…протяжный крик человека, который пытался дотянуться до здоровенной твари, донесся и сюда.

— Это прежде-то мертвое от живого отделено было, но после мешалось, сплеталось воедино. Вы, маги, с силою управляетесь всякою, особых различий не делая. В себя берете, а после уж, переродивши, сделавши годною, и пользуетесь. Ведьмы вот, напротив, внешнюю силу имают. Но только живую.

— А ведьмаки мертвую?

— Именно так.

— И я теперь… — Ежи сглотнул. — Я больше не маг?

Святогор развел руками.

— Почему я? Ты… ты уйти не мог?

Он склонил голову, признавая, что именно в этом дело.

— Мне рассказывала… раньше… крыши разбирали… над мельниками и кузнецами, чтобы ушли… и еще над знахарями, а то и вовсе жгли дома.

— Люди боятся, — Святогор провел по короткой своей бороденке. — Мельники, кузнецы… нет, там редко кто ведьмачит. Мельник с живым зерном дело имеет, и сила его, коль случается, тоже живая. Иначе от такой муки многие беды случились бы. Кузнец и вовсе подле огня живет. Знахари… тут по-всякому.

Это невозможно!

Ненаучно, в конце-то концов! Давным-давно, еще Аполокистом Узварским, великим ученым из Царьграда, было доказано, что суть любой энергии — сердце мира, которое эту самую энергию по жилам мировым гоняет, подобно тому, как сердце живого существа наполняет кровью сосуды.

И…

— Про науку меня не спрашивай, — Святогор махнул рукой. — Только скажу тебе так, что на всякого мудреца своя простота найдется. Я вышел из той ложбины, не понимая, что обрел. Потом… учился. Как оно получалось. Бродил по миру. То тут, то там… выпало как-то встретить и подобного мне, но старого. Древнего даже. Тогда-то и понял, сколь опасен мой дар.

…тот человек, пытался драться, да только разве способен выстоять он против созданий, которых обычным-то клинком не возьмешь?

Он кричал.

И крик затих. А стая…

…иных вещей Ежи видеть не желал.

— Мой наставник жил на свете не одну сотню лет…

— И такое возможно?

— Все возможно. Смотря, какой ценой… и жил он на мельнице, правда, старой. Муку туда не возили давно, да и местные знали, что вовсе не стоит лишний раз приближаться. Умел он… многое умел. Учеников опять же брал. Покупал. Искал парня с искрою да к родителям наведывался, обещал… в иных сказках и правда имеется.

— Он их…

— Тот, кто отмечен силой смерти, сумеет свою отвести… перевести. Было бы на кого.

— А ты…

— Я учился. Я был бы хорошей жертвой, глядишь, не на один год хватило бы, да только, сам понимаешь, я жертвой становиться не желал. И одним ведьмаком стало меньше.

Вожак, державшийся в стороне, вскинул голову и завыл.

— Тоже мается… помоги ему.

— Как?!

— Подумай. Ты ж ученый, — это прозвучало насмешкой, впрочем, вскоре Святогор посерьезнел. — Мне уж недолго осталось. К счастью, вышел мой срок. Дождался.

— Но почему я?!

— А кто?

— Твой… этот вот… правнук. Его, к слову, сожрали.

— И поделом. Дрянная кровь… говорил я старшенькому, что глядеть надобно, кого в жены берешь. А нет, уперся, что, мол, красива… красива и вправду была, да подловата. Стравила моих сыновей промеж собой, чтоб наследство делить не пришлось.

Святогор тяжко вздохнул.

— Я семьею поздно обзавелся, когда уж понял, что вот-вот срок подойдет, а уйти, силу не отдавши, мне не дозволено. Понадеялся грешным делом, что из детей выберу кого, такого, чтоб достойный… и выбрал. Младшенький мой диво разумным был. Толковым. Я его учил… учить учил, да не заметил… это все она, змея… подговорила… любовь… бойся любви. Страшная это вещь на самом-то деле. Брат на брата пойдет, сын на отца руку поднимет. Да и сам в землю ляжет, лишь бы угодить ей, той, которая одному обещалась, другому улыбалась, а третьему дурное нашептала. И ко мне приходила, мол, жена моя покойная, и не дело это мужчине одному, что лишь слово мое и от прочих откажется. Погнал я её, еще невесту, тогда. Жаль, не проклял, как хотелось. Пожалел дуру… даже пообещал, что не трону ни её, ни её детей, коль будут. Вот она моих не пожалела.

— Ваш сын…

— Убить меня не убил, сил не хватило, а вот на острове запер. Все думал, что я, отчаявшись, силу свою накопленную ему отдам. Сам-то он тоже недолго прожил. Меняться стал… наша сила такого дурного свойства, что все ищет в человеке слабину, давит, а обнаруживши, травит ядом душу. Потому-то и нельзя ведьмаку на свете белом задерживаться. Сотню лет разменял и уходи, пока сам в чудовище не превратился… его-то она и отравила, поднесла чашу с белень-корнем. Откуда только узнала?

Он искренне удивился.

— Потом вновь пришла. Говорила… многое говорила, что ведьминого она роду, что силу мою сама принять способна, а если не она, то кто-то из детей, которых она родит. Что мне-то деваться некуда…

— Вы умирали?

— Умер. И остался жить. Такое вот… сила держит, уйти не позволяя. Как и слово данное… так уж и вышло, — Святогор поднялся и поклонился. — Ты уж прости, маг, что оно так получилось, да только и вправду устал я… год за годом, день за днем, ни живым, ни мертвым. А тут… если кто и случался, то гнилой.

— Но…

— Мой правнучек не отказался бы силу получить. Но на что использовал бы? То-то и оно… кому много дано, с того и спросится. А я не хочу отвечать в посмертии за дурака, решившего, будто бы теперь он богам подобен. Нет… ты, магик, может, и не справишься, да все одно шанс будет… будет… сам гляди.

— Но я…

Ежи вот совершенно не хотелось принимать чужую силу.

Ведьмаков не существует!

А… он что?

Кем он станет? Что-то подсказывало, что карьеру его, и без того не слишком удачную, можно вовсе полагать завершенной.

Маг без силы?

И…

Или с силою непонятной.

— Справишься, — сказал ведьмак. — Если выживешь… камни забери, да только спрячь.

— Откуда они?

— Откуда бы ни были, там уж нет. Нам многое открыто. Нам и ведьмам… — он вздохнул тяжко-тяжко. — Ты только доживи, добре?

— Я… я постараюсь!

Прозвучало донельзя жалко.

— Там еще, будешь хоронить, книгу забери. Пригодится… может, я и не особо, чтоб добрый наставник, но как уж получилось… было время — записал, чего знаю. Сторожа не бойся, он пугать станет, но после признать должен, — Святогор развел руками. А после взял да толкнул Ежи в грудь и с такою силой, что Ежи опрокинулся на траву, и траву пробил. И землю тоже пробил. И полетел вниз.

Летел долго-долго, пока спиной о пол не ударился.

Выдохнул.

Вдохнул.

Распахнул глаза от раздирающей боли, и застонал бы, да не позволили.

Глава 48

Где красна девица вновь пытается спасти добра молодца

Кот — самый верный друг! Он никому не расскажет, как ты ешь по ночам! Он будет есть вместе с тобой!

Жизненное наблюдение одной девы, которую злопыхатели за глаза именовали старой, но исключительно в силу её любви к котикам.

…до чего привычная картина.

Стася только вздохнула.

Пусть вокруг поднимался не зачарованный ведьмин лес, а всего-навсего грязные стены хижины, но все также лежал да спал крепким сном добрый молодец.

А на груди его устроился уютным колечком Бес.

В ногах улеглась Фиалка.

И…

Девочка тоже была тут, свернулась, прижалась во сне к одному боку Ежи, а то, что лежало подле другого бока, заставило Стасю содрогнуться. Правда, она вяло подумала, что там, в другой жизни, вздрагиванием дело бы не закончилось, там, в другой жизни, она бы завизжала. Или вот в обморок грохнулась бы. Но, наверное, у ведьм нервы были покрепче обычных человеческих. Поэтому Стася лишь отметила, что мертвец мертв, не шевелится, лежит себе тихонько элементом местечкового декора, ну и пускай.

Зверь раскрыл пасть и издал протяжный вопль, на который Бес ответил возмущенным рокотом, мол, чего орешь, если сам виноват: за людьми приглядывать надо, а не шляться, где ни попадя.

Правда, Бес все-таки поднялся.

С ленцою.

Потянулся, оттопырив пушистый зад. Лапы же вытянул, выпустил когти, зацепивши некогда белую рубашку Ежи.

— Он хоть живой? — на всякий случай уточнила Стася.

— Умрр! — ответили коты хором, и вновь же с упреком: мол, приличные коты на трупах не разлеживаются.

— Вот и хорошо.

Тут Стася вспомнила, в каком она виде и… застеснялась.

Запоздало так.

— Раз живой, то… то что мне делать? — спросила она шепотом, покосившись на девочку, которая точно спала и во сне ногой дергала, то ли убегая от кого-то, то ли этого кого-то попинывая. — Что? Опять целовать? Ну, знаете ли…

Коты кивнули.

Вот так совершенно по-человечески. Можно сказать, даже синхронно.

— Нет, я не согласная!

Стася сложила руки на груди, подумав, что уж рубаху-то могла и оставить, что, если бы её, эту рубаху, подобрать, она бы спокойно по болоту прошла. А теперь вот… вдруг да очнется?

Глаза откроет.

И…

Стыд-то какой!

Открывать глаза маг не спешил, а Стася прикинула, что кафтан на нем пусть не совсем чистый, но в условиях нынешних ей капризничать не с руки.

Вот только…

Как его раздеть, никого не потревожив? Лилечку перенести… а мертвеца? То есть не то чтобы Стася за него переживала — покойник выглядел в достаточной мере древним, чтобы опасаться, что зрелище обнаженной ведьмы причинит ему серьезную душевную травму — но вот прикасаться к останкам не хотелось.

— Мяу, — громко сказал Бес.

А прозвучало так, что будто бы она, Стася, дура.

И не дура.

Совсем.

Просто…

Может, среди местных ведьм и принято разгуливать нагишом, но…

Она подошла к груде тряпья, к которому и прикасаться было противно, и вовсе не от грязи, а потому что эта грязь была какой-то…

— Ведьма, — позвали её от двери. — Ведьма-ведьма…

Кикиморы стояли у порога, не смея его переступить.

— На, — Стасе протянули нечто, сплетенное из тончайших нитей. — Ты дарила. Мы дарим.

И повторила, в глаза глядя, словно опасаясь, что Стася не поймет:

— Подарок.

— Спасибо, — с облегчением выдохнула Стася. Правда, длилось это облегчение недолго, ибо подарок кикимор… в общем, было время, когда Стасе хотелось пеньюар прикупить. Вот, можно сказать, сбылась мечта.

Кикиморы хихикнули.

И старшая сказала:

— Ему понравится…

Стася хотела бы возразить, да…

Тончайшие нити воплощенным лунным светом, в сплетении которого поблескивали белесые камушки. Жемчуг? Или что-то иное? Стоило прикоснуться, и камушки потеплели, налились желтовато-масляным цветом.

И… и это носят?

Рубаха до пят прикрыла… то есть легла поверх тела, но нисколько не прикрыла, даже, как Стася крепко подозревала, скорее раскрыла.

— Хорошо, — сказали кикиморы хором и захихикали совершенно по-девичьи.

— А… — Стася провела ладонью по ткани или по том, чем эта драгоценная рыбачья сеть являлась, — поплотнее чего…

— Лю-ю-ди, — вздохнула кикимора, на руках которой поблескивали до боли знакомые запястья.

И остальные закивали.

А потом…

Потом ушли. И Стася снова осталась одна. Она обняла себя, подумав, что должна бы мерзнуть, но… то ли на острове было тепло, то ли эта вот непонятная одежда, которая и одеждой-то не была, все-таки грела. И страха Стася не ощущала.

Как и сомнений.

Это было даже странно, потому что в той, прежней жизни, она всегда-то и во всем сомневалась, даже в простых обыкновенных вещах, в которых сомневаться было глупо. А она вот… теперь же…

— Умр? — Бес потерся головой о ногу. — Урр-рм…

— А ты ведь и вправду больше стал, — сказала Стася, почесав его за ухом. Для этого и наклоняться не пришлось. — Это нормально? Хотя… какая тут норма?

Луна тонула в болоте.

За краем его тоскливо плакали волки. А в хижине её ждали.

— Привет, — сказала Стася, совершенно не представляя, что еще следует сказать. — Ты… очнулся?

— Привет, — Ежи встал.

И согнулся, потому как потолок хижины был низким, неудобным.

— Я… кажется… больше не маг, — сказал он, разглядывая собственные руки. И Стася посмотрела. Темень вокруг кромешная, а вот поди ж ты, видит.

И руки его.

И глаза, что отливают то ли зеленью, то ли желтизной, причем как-то совершенно по-кошачьи. И… и смущение его видит.

И еще что-то, то ли туман, то ли силу, которая окутывает мага с ног до головы.

— Это ничего, — сказала Стася, не зная, что еще сказать. И потянулась к этому облаку, которое оказалось легким и теплым, что пух.

И окутало уже их двоих.

И, наверное, так совершенно неправильно — целоваться в темноте, как подростки, прячась под этим пуховым одеялом чужой силы.

Неправильно.

И приятно.

…издали донесся веселый смех кикимор. Вот ведь… зря они. Ничего-то больше, кроме этого поцелуя, и не будет.

Место не то.

Ребенок опять же рядом спит.

— Ведьма, — тихо сказал Ежи, обнимая её, прижимая к себе, словно опасаясь, что она, Стася, возьмет и сбежит. Или кто-то другой отберет.

— Сам такой.

— Теперь, кажется, и вправду такой, — он уткнулся лбом в её лоб. И в глаза заглянул. И смотрел долго-долго, пока от этого взгляда у Стаси голова не закружилась. И земля не ушла из-под ног. Она бы упала, но не позволили.

Удержали.

И…

— Не замерзла? — на плечи опустился теплый кафтан.

— Я… пришлось отдать. Кикиморам.

— Кому?

— Там, — Стася махнула на болото. — Они там живут…

— Водяницы.

— Точно. Водяницам… чтобы привели. А они вот… отдарились.

— Это хорошо, — Ежи не спешил отпускать её. — Береги. Моя прабабка рассказывала, что если уж нежить дар делает да по собственному почину, то этот дар беречь надо. На самом деле наука отрицает их разумность, но, кажется, я начинаю сомневаться в науке.

Стася кивнула.

И позволила себя усадить, пусть не на землю — на кучу хлама, который по-прежнему ощущался мерзостно, но не настолько, чтобы не использовать его.

— Я теперь тоже вижу. Это пролитая кровь. Не на вещи, — Ежи и рубаху стянул, кинул поверх этой кучи. А Стася подумала, что… что как-то прежде мужская нагота на неё подобного воздействия не оказывала. Даже если Владика вспомнить — а вспоминался он на редкость неохотно, как и та прошлая жизнь — он ведь был спортивным и сложен хорошо.

За собой следил.

И, наверное, даже им можно было бы любоваться, но тогда в голову не приходило. А теперь вот из головы не выходило, правда, совсем не Владиково в меру загорелое и в меру же подкачанное тело.

И Стася отвернулась.

Из вежливости. Исключительно.

— Мра, — мрачно произнес Бес, забираясь на колени, на которых свернулся клубком. А показалось, что произнес «дура».

Может.

Только… и вправду ведь, не место, не время и ребенок спит. К слову, на голой земле, что тоже не порядок полный. И Ежи, проследив за Стасиным взглядом, понял.

Поднял.

— Она, подозреваю, до рассвета… пусть отдохнет.

— Пусть, — согласилась Стася. — А мы тоже… до рассвета?

— Тоже.

— А потом?

— Будем выбираться.

— Получится? — она прислушалась к себе и поняла, что всенепременно получится. Выбраться. А вот с остальным, может, все и не так хорошо будет.

— Получится, — мотнул головой Ежи и девочку уложил рядом со Стасей. — А то еще простудится. Ей нельзя…

Стася подвинулась. И не удивилась, когда Бес, явно вздохнув — он терпеть не мог, когда люди сидели беспокойно, мешая беспокойством своим спать — переполз к Лилечке.

Он вытянулся рядом, этаким черным меховым воротником и заурчал.

— Вы… посидите, ладно? — Ежи провел руками по волосам. — А я… надо его похоронить… а то ведь… неудобно. И тело опять же. Лилечка проснется и испугается.

Вот тут у Стаси имелись кое-какие сомнения.

Но она кивнула: кем бы ни был покойник, похоронить его стоило.

…у корней старой березы Ежи встретила яма. Такая вот весьма характерного вида яма, в которую люди здравомыслящие не стали бы совать руки, если, конечно, это были их собственные руки. В отношении чужих люди, в том числе и здравомыслящие, были куда менее бережливы.

Ежи сперва в яму заглянул, но ничего, кроме черноты не увидел.

Потом сунул палку, благо, нашлась рядом старая ветка. И… снова ничего. Он подобрался ближе, говоря себе, что по-хорошему стоило бы кости вообще сжечь.

Так оно надежнее.

А ямы…

Ежи повел плечами и поглядел на небо. Ночи летом коротки, и этой немного осталось. Пройдет час или два, и небо прорежет тонкая струна рассвета. А там и солнце выглянет, выкатится огненным шаром, спеша прибрать за ночью тени.

И можно подождать.

Нельзя.

Ежи вздохнул и прислушался к себе, вновь отметив, что дар его магический ушел. Вот была сила… и не осталось. Ни капли. Правда, ни сосущей пустоты, ни тоски, про которую писали те, кому случалось испытать подобное же несчастье, он не чувствовал.

Ничего-то не чувствовал.

— И все-таки, — сказал он, передернув плечами, — ведьмаков не бывает…

Рядом кто-то хихикнул.

Показалось?

Показалось…

Ежи спрыгнул-таки в ямину, которая при ближайшем рассмотрении была куда больше, чем на первый взгляд. В этакой не то что один неупокойник, — дюжина ляжет с комфортом.

Не хватало еще…

Ежи огляделся.

Что он вообще ищет? Ему бы положить кости, присыпать землей, отчитать отходную молитву, хотя, конечно, не факт, что над ведьмаками принято отходные молитвы читать. И вернуться в дом.

Припрятать сундук с камнями — вот что-то такое, должно быть, здравый смысл, подсказывало, что совсем даже не стоит этот сундук тянуть к людям.

Оно, конечно, там не просто состояние, но…

…большие деньги — большие проблемы. А Ежи пока собственных хватает. И значит…

Он провел ладонью по бугристому дну ямы.

А потом…

Позвал?

Или… пальцы зацепились за нить, и нить эта невидимая зазвенела, загудела. Ежи сумел её обхватить и потянуть. А она потянулась, прилипла к коже, признавая за Ежи право.

…ловись рыбка большая, и рыбка маленькая…

Книга.

Она выпала из ниоткуда, прямо в руки Ежи, ударив по пальцам коваными уголками. Выпала и полыхнула силой, грозя испепелить негодника, который покусился на чужое.

Свое.

Сила её, теперь зримая, воспринимаемая, как нечто темное, злое, окутала Ежи.

И сгинула.

А книга раскрылась, призывно шелестя страницами. Одна за другой… одна за…

Пальцы скользили по ним, по кривоватым строкам, по рисункам, сделанным неумелой рукой, и Ежи, не читая, ибо все-таки было темно, понимал каждое написанное слово.

…вот ведь…

— Стало быть, отыскал наследника? — прогудел голос из ямы, и бледные тонкие пальцы вцепились в края, помогая выбраться существу на редкость уродливому. Круглая лысая голова, белесая, безглазая, со сплюснутым носом.

Узкие плечи.

Впалая грудь.

— Стало быть отыскал, — Ежи смотрел, как существо тянется, тянется и все никак не выберется. — А ты…

— Сторож я, — сказало оно, повернувшись к Ежи.

Зашипел Зверь, предупреждая, правда, не понять, кого: Ежи или вот нежить, что замерла, прислушиваясь к этому шипению.

Тело его, наполовину человеческое, второй половиной в землю уходило.

Сторож?

…если клад надобно сберечь, то его чаруют, кто словом, кто кровью запирает. Дурная волшба, мертвая, тяжким грузом на сердце ложится, — скрипучий прабабкин голос прорезал ночь. — И надобно вовсе бездушником быть, чтобы поставить заклятого хранителя, который…

— Если я могу отпустить тебя…

— Не можешь, — сторож растянул узкие губы в улыбке. — Не в твоих силах, ведьмачок. Не им я поставлен, не тебе и отпускать. А вот договор… коль хочешь, продлим.

— О чем?

— Голоден я, — тварь облизнулась. — Отдай мне кого… хочешь ведьму, хочешь девку, да хоть звереныша какого…

— Нет.

— А я сберегу. Все, что скажешь, сберегу. Книгу эту вот, или клад ведьмаковский, или…

— Нет.

Зашелестели кольца, выбираясь из земли. Тварь, похоже, была древней. До того древней, что срослась с самим этим местом, ставши частью её. И Ежи теперь видел тончайшие нити, что выходили из твари, сплетаясь, сродняясь с землею и тем, что в земле лежало.

— А не хочешь их, своею поделись… капельку всего возьму… потом принесешь мне петуха. Только черного… и петуха… не поверишь, дураки находятся, которые куру впихнуть норовят. Но куру нельзя… петуха… — тварь скользила по кругу, закладывая кольцо за кольцом, уменьшая их, и в какой-то момент оказалась подле Ежи.

Близко.

Так близко, что он ощутил прелый земляной запах её.

— Петуха, стало быть?

— И барана… черного… козла еще, — она приоткрыла рот, и с острых зубов поползли нити слюны. — А пока и капелька сгодится… всего одна капелька. Дай!

Ежи протянул руку.

Была мысль отказаться, но что-то вот… она и вправду на этом острове давно. И люди здесь редко бывают, особенно те, которые рискнули бы искать заговоренный клад. А стало быть, подкормиться ей было некем.

Она и вправду голодна.

Голод страшен.

А Ежи слаб. Уже не маг, еще не ведьмак… и там, в хижине, они тоже не справятся.

— Умный ведьмачок, — захихикала тварь. — Но не бойся, мне всего капелюшечку, глоточек один… мне…

Боль была острой.

Клыки твари пробили кожу, и шершавый язык скользнул по ранам. Она сделала глоток, и второй, и… сила покидала тело Ежи. А холод мешал шевельнуться. Он понимал, что должен или руку убрать, или сделать хоть что-то, да только онемел.

…тварь.

…обманула…

…и кажется, эта ночь все-таки будет последней в его, Ежи, жизни. Он не испугался, ничуть. Просто… жаль.

…и ведьму бы поцеловал снова.

Не только…

Протяжный утробный вой заставил Ежи вздрогнуть и почти избавил от оков оцепенения, да только не совсем. Правда, в следующее мгновенье взвыла уже сама тварь, отстраняясь.

Она поднялась над Ежи, опираясь на могучем змеином хвосте, и рухнула, закружилась, затряслась, норовя скинуть рыжего зверя, вцепившегося в этот хвост. А тот орал, выл и драл тварь когтями, забираясь все выше и выше…

— Убери! — завизжал Страж тоненько, и этот голос все-таки помог Ежи очнуться.

Покачнуться.

Осесть в яму, прижав руку к животу. Рука почти и не ощущалась, а в теле была такая слабость, что, кажется, из ямы он не вылезет.

— Убери его!

Зверь уже вскарабкался на тощие плечи и, впившись в них когтями, оставлял на белесой коже глубокие раны. Из ран текла кровь, темная, что болотная вода.

— Убери!

— Почему я должен? — спросил Ежи, силясь справитсья с головокружением. — Ты меня чуть не сожрал.

— Урр-мы! — подтвердил Зверь, прижимаясь к телу твари. И тяжелая плеть хвоста скользнула мимо, ударила о ствол несчастной березы так, что дерево накренилось пуще прежнего.

— Я… я откуп дам! — Страж крутанулся, упал на землю, только зря.

Зверь с воистину звериной ловкостью метнулся в сторону, чтобы вцепиться уже в шею.

— Дам, дам! Договор… открою клад… возьмешь… что хочешь! Одну вещь на выбор! Древнюю… давнюю… хочешь… и твой сберегу! Как есть! Служить стану… тебе… твоим детям… крови твоей до десятого колена!

Страж затих, потому как Зверь оседлал лысую голову её, правда, сидел тихо, только зацепился. Он, взъерошенный, огромный, поглядывал на Ежи хитро. Мол, теперь-то твой черед.

— Хорошо, — Ежи кивнул то ли твари, то ли себе. — Тогда… договор. Я отзываю Зверя, а ты… ты показываешь свой клад. И я выбираю одну вещь. Так?

— Так.

— А еще ты берешься хранить то, что оставлю я. И по слову моему, по зову моему или крови моей, это отдашь? Так?

— Так.

— Тогда… — в голове вдруг всплыли слова. — Повторя за мной. Я… сотворенный силой богов, оставленный…

…слова клятвы столь же древней, сколь мир, упали на землю. И земля приняла их, как и воды болотные, и ветер, что слова эти пытался поднять, да оказались они чересчур уж тяжелы.

И для ветра.

И для мира.

…и вновь же, наука их не признавала. Только… Ежи больше в науку не верил.

Глава 49

В которой над героями нависает призрак скорой или не очень скорой женитьбы

…порой наличие мозгов — лишь дополнительная нагрузка на позвоночник.

…и вновь приватное мнение все той же ведьмы об очередном потенциальном женихе, человеке достойном, славного рода и чинов немалых.

Дурбин умирал.

И был счастлив.

Вот ведь. Всегда-то он полагал себя человеком в высшей степени разумным, умеющим блюсти прежде всего собственный интерес. А надо же… подставился и глупо-то как. И главное, зачем?

Им ведь девочка нужна была.

И отдать бы…

Все одно она умирает, а раньше или позже… и глядишь, не убили бы её. Да… точно… им она живая, для выкупа… а Козелкевич силен. Он как раз-то боевой магии обучен, не то что Никитка. Спрашивается, зачем полез? Надо было бы лечь, прикинуться обеспамятовшим, а не воевать.

Целители не воюют.

А он не целитель, он дурак последний и теперь умирает.

Поделом.

За дурость всегда больше спрашивается.

Самое интересное, что ругать себя получалось, но как-то… без души. И виновата была ведьма. Простоволосая, синеглазая… глаза, что драгоценные камни. Так принято комплименты делать, а теперь сравнение показалось донельзя пошлым.

Камни мертвы. А ведьмины глаза были живыми. И Никитка все смотрелся в них, смотрелся… и пока ехали, и еще потом, когда его лечить пытались, будто не понимая, что смертельные чары неснимаемы, что в силе ведьминской лишь отсрочить момент, когда разрушат они энергетическую составляющую, чтобы после и за тело приняться.

Смерть от проклятья — хуже не придумаешь.

Будь у Никитки силы и смелость, он бы попросил поднести ему чашу с темнокоренем, чтобы отойти достойно: уснуть и не проснуться. Но сил не было, смелостью он никогда-то не отличался, а потому просто лежал, гляделся в эти синие глаза и старался запомнить каждую черточку ведьминого лица.

Лицо не запоминалось, хотя он честно старался. А потом уснул. И во сне ведьма была рядом, все так же сидела, держала его за руку, говорила что-то ласковое, обещая, что теперь-то они с Никиткой никогда не расстанутся. Что будут жить теперь вдовем, в любви и согласии.

Как в сказке.

И там он, ведьму обнимая, обещал ей все, даже луну с неба. И звезд впридачу. Она же краснела и лепетала, что звезды — это, конечно, хорошо, но в хозяйстве куда удобнее новое корыто. Там, во сне, все это казалось логичным и правильным, что сама ведьма, что звезды и срочная необходимость сотворить новое корыто, но потом…

— Что тут творится? — спросило корыто хриплым басом. И Никитка очнулся. — Люди добрые! Срам-то какой…

— Батюшка! — взвизгнул кто-то, выбираясь из Никиткиных объятий. А он, дурень, вместо того, чтобы отпустить, руки сжал покрепче, не желая с ведьмою расставаться. — Батюшка, ты все не так понял!

— Я не так понял?!

— Маланька! — возопил другой голос, громче прежнего.

— Папенька! — взвыли уже слева.

Тогда-то Никитка и осознал, что лучше бы ему во сне помереть. Оно как-то… без мучений прошло бы.

— Бася!

— Батюшка!

— Что тут происходит?

Вот и Никитка не отказался бы понять. На всякий случай он все-таки открыл глаза и голову повернул, вяло удивившись, во-первых, что еще жив, а во-вторых, что сил хватает голову ворочать.

Справа от него полулежала растрепанная девица вида разнесчастного.

Слева еще одна.

И Никитка глаза прикрыл, решив, что все-таки блажится ему. Ну или, если выражаться научно, он пребывает в предсмертном бреду. Правда, он никогда-то не слышал, чтобы от бреда пахло вареньем, молоком и самую малость — салом соленым.

— Вот и нам бы хотелось узнать… — донеслось от двери. — Что тут происходит…

…Басенька и сама не поняла, как приснула. То ли привычка сказалась — в родном-то доме она имела обыкновение почивать после полудня, особенно летом, когда на улице самая жарень, — то ли притомилась она, то ли ведьма зачаровала.

Сама Басенька после уж пришла именно к такому выводу.

Ведьма.

Не своя, к которой она уже почитай и привыкшая, а та, другая, с дурным глазом и похожая сразу на сродственницу треклятую, и на троюродную папенькину тетку, которая в доме являлась редко, но коли уж приезжала погостить, то разом свои порядки наводила. И поди-ка попробуй сказать хоть словечко поперек.

В общем, она виновата.

Точно.

Баська ведь не хотела спать, так, полежать чутка, а потом взяла и… а батюшка тоже взял и заявился. И добре бы один, так ведь при ем и Маланькин тятька, который хмурится, бровями играет, и еще вот Антошка, ирод, верно, комнатушку показавший.

И ведьмы.

Баська-таки руки с себя скинула: ишь, магик, только-только на покойника похожий лежал, а нате, согрелся, отжил, потянулся к телу живому. И главное, что за самые девичьи красоты ухватить норовит.

— Это… это случайно получилось, — сказала Баська и мага пальцем в бок ткнула, чтоб подтвердил, что именно все случайно, а не по злому умыслу. Правда, что-то да подсказывало, что батюшка не поверит.

Или, если поверит, все одно…

— Случайно, — просипел маг и на всякий случай отодвинулся.

Попытался.

Только с другого боку от него Маланька лежала. То есть раньше лежала, а теперь вот сидела себе, потупившись, да косу оглаживая.

— Он замерзал, — Баська шмыгнула носом и тишком себя ущипнула, чтоб расплакаться. Батюшка-то до слез очень жалостливый. Да только не вышло. — Я… и решила, что согреть надо бы.

— Согреть, стало быть…

— Истинно так! — пискнула Маланька. — Он, почитай, не шевелился…

— Не шевелился, — подтвердил маг, руки на груди укладывая, верно, решивши, что если покойником притворится, то батюшка хмуриться перестанет.

А он уж не хмурился.

Он рукава кафтана закатал, как всегда делал, когда собирался с кем-то о жизни толковать. Ну или честным мордобитием заняться. Правда, порой начиналось с одного, а после к другому перетекало, но…

И дядько Матвей Фролович тоже за рукава потянулся.

И подумалось, что если они вдвоем станут с магом о жизни толковать, то этот самый маг точно до утра не дотянет. Тогда получается, что зазря все?

Проклятье снимали.

Грели вот…

— Батюшка! — взвыла Баська так, что Черныш, прикорнувший на подушке подле маговой головы — и как забрался-то? — подскочил. — Так… не было ничего!

— Чего не было? — батюшка нехорошо так сощурился.

— Ничего не было! Клянусь!

И Маланька закивала.

— Помилуйте, — ведьма взмахнула рукой, и широкий рукав её летника блеснул драгоценным шитьем, заставивши батюшку рот закрыть. — Очевидно, что произошло недоразумение… да, ваша дочь, конечно, поступила… несколько неосмотрительно.

Ведьма поднесла ладонь к губам и дунула, а от дуновения этого Баську окружило облако перламутровой пыли.

Красиво.

— …однако действовала она из благих побуждений.

Пыль переливалась, оседая на Баськиных волосах и коже. А Маланьке второе облако досталось.

— И могу заверить, что честь её девичья ущерба не понесла… вон, посмотрите… когда девица невинность утратила, то и пыльца цвет меняет. Раньше это средство порой использовали, желая невесту опозорить. Но ваша дочь…

— Женишься, — батюшка рукава раскатал обратно и взглядом в мага вперился. Который от этого взгляду побледнел сильно.

— Я? — уточнил он робко.

— А то.

— Но… но я…

— Ущерба не было…

— Слухи все одно пойдут, — батюшка больше не казался злым, скорее задумчивым.

— Я могу бумагу выправить.

— И кому мне эту бумагу показывать? Даже если на рыночной площади вывешу… — батюшка махнул рукой и взгляд свой задуменный на Баську перевел. — Завтра же под венец!

— Погоди, — Матвей Фролович взял батюшку под локоток. — А моя как?

— Папенька!

— Батюшка!

— Ни на ком я жениться не буду! — магик попытался сползти с кровати. И у него, что характерно, даже получилось. Он выпятил тощую грудь и плечи расправил. — Помилуйте, я не стану отвечать за чужую глупость…

— Моя ближе лежала, — кажется, батюшка все-то для себя решил.

Баська поглядела на магика и поняла, что не хочет за него замуж.

Вот никак не хочет.

Он же ж… страшенный.

И морду малюет… это хорошо, что батюшка его размалеванным не видал, а то бы точно пришиб с ходу. И не то чтобы Баське сильно жаль было магика, небось, сам думать должен, чего творит, но… но замуж? Вот за этого? Он же ж тощий!

И хилый.

И…

Тришка вон телегу поднять мог, а этот… этот и колесо в руках не удержит. Какая от подобного мужика польза-то?

— …и обнимался он с ею. Стало быть, на ей и женится…

— Что там он обнимал? Так, подержался слегка, а Маланька…

— Не хочу! — взвыла Баська.

И Маланька вой подхватила, причем у нее-то всегда плакать душевней выходило, с переливами, горестно, маменька ейная, помнится, еще говорила, что если Маланькин батюшка в разорение войдет да в нищету, то Маланьку плакальщицы завсегда примут.

Вон, даже у Баськи от воя этого в грудях защемило.

Или не от воя, но от жизненных тяжких перспектив. Дура, ох дура… а ведь могла бы… могла бы за Тришку замуж пойти. Теперь-то… чего… вона, прав батюшка, слухи пойдут.

И о том, что у ведьмы очутилась.

Служила…

…а ведьмы, они все до мужиков охочие. И про Баську теперь думать также станут… а еще этот вот, тощий да страшенный… магик… какой из него магик? Недоразумение одно… и замуж…

Да она скорее в монастырь пойдет, чем замуж…

Баська открыла рот и завыла еще громче, потому как в монастырь ей категорически не хотелось, замуж за магика тоже. Вот только вой её потонул в разгорающемся споре.

Рассвет…

Наступил. Что ж тут. Стася почувствовала его приближение задолго до того, как из темноты болот показался край солнца. Она и вышла-то поглядеть, как оно будет.

— Красиво, — сказал Ежи, поплотнее запахивая свой кафтан на ней. Зря, совсем даже не холодно. Только стыдно немного, но со стыдом Стася как-нибудь да сладит.

— Красиво, — согласилась она.

И вправду красиво.

Небо окрасилось алым и золотым, краски мешались, растекались, создавая вовсе удивительные картины. И облака розовели то ли спросонья, то ли от смущения.

— Сейчас выше поднимется и пойдем, — Ежи обнял её, а Стася не стала возражать, только вздохнула, вновь подумав, что не стоит слишком уж обнадеживаться, что мужчины… мужчины — существа ненадежные.

Сегодня обнимаются, а завтра…

Коты куда как более постоянны в своих привязанностях.

— Хорошо, — она позволила себе опереться.

Здесь.

И сейчас.

И…

— Я бы… хотел попросить… спросить, — его волосы, куда более длинные, чем у Стаси, щекотали ухо. — Дело в том, что… ведьмаки сейчас — это выдумка. То есть официальная наука полагает, что это выдумка, но мне вот как-то… не уверен, что хочу разубеждать официальную науку.

— И что будешь делать?

— В отставку подам. Для начала. Напишу, что силу утратил. Свое я выработал, поэтому препятствий чинить не станут.

— А дальше?

— Дальше… — он вздохнул. — Я понятия не имею, что дальше. И вообще… если кто и знает что-то про ведьмаков, то это Евдоким Афанасьевич. И поэтому… я бы хотел… если возможно…

Он сделал глубокий вдох.

— С твоего позволения… остаться в доме.

— Остаться?

Сердце ёкнуло.

Предательски так. Вот не стоит верить ёкающему сердцу. Сердце — оно еще более ненадежно, чем мужские обещания.

— Я готов заплатить. У меня есть деньги!

— Верю, — Стася скрыла улыбку.

— Я… во-первых, я буду помогать. С домом. С… котиками тоже. И со всем, но… я опасаюсь, что, если кто-то узнает там, в Китеже… они захотят понять, с чем дело имеют.

Ежи повел плечами.

— А мне бы самому для начала разобраться. Вот. И возможно, Евдоким Афанасьевич не откажется… помочь.

— Спроси.

— Спрошу. Но… если ты против… если в доме я буду мешать.

Стася фыркнула: в этом доме и дюжина магов, которые больше не маги, не помешает. Кроме того… там и без того стало людно, и тех, других людей, в отличие от Ежи, она совсем не знает.

— Оставайся, — сказала она и повернулась. Заглянула в глаза, вновь отметив, до чего ясны они. А сила его, новая, окутавшая Ежи с ног до головы, ластится к Стасе. — Я буду рада. Котики… думаю, тоже.

Фыркнул Зверь.

А Бес отвернулся, всем видом показывая, что говорит Стася исключительно за себя. Котики… котикам люди, если подумать, вовсе без надобности.

Дальше шли по болоту.

И как-то получалось так, что дорожка в нем сама легла, этаким ковром из тоненьких цветочков, хрупких с виду.

Шейхцерия болотная.

Название всплыло в голове, и Стася сорвала один цветок. Не пахнет… вот багульник, заросли которого начались у опушки, тот пах, тяжело, едко, грозясь перспективой головной боли.

Чихнула Лилечка.

Почесала нос лапой Фиалка.

— Уже недолго осталось, — поспешил успокоить Ежи. Он шел впереди, посадивши на шею Лилечку, а та, одной рукой вцепившись в кудри — за кудри Стася испытывала некоторое волнение — другой придерживала Фиалку. На руках Ежи нес Беса, а вот Стасе Зверь достался.

И не отпускала мысль, что коты вновь обнаглели.

Ведь добрались-то они до острова сами, и топь не помехой была, и во мхи не проваливались, а теперь вот играют в беспомощных.

— Я знаю правду про вас, — сказала Стася тихо, но Зверь и ухом не повел, сделавши вид, что животина он обыкновенная и человеческую речь не разумеет.

А на опушке их ждали.

Люди.

Незнакомые люди в кольчугах да при оружии. Стасе даже подумалось, не стоит ли повернуть обратно, на острове отсидеться. Но маг поднял руку. И тот, который со шрамом, тоже руку поднял. А потом приложил к груди и поклонился.

Низко.

— Доброго утра, госпожа ведьма, — сказал он, слегка растягивая гласные, отчего казалось, что он не говорит — поет.

— Доброго, — Стася поплотнее запахнула кафтан, который вдруг показался слишком коротким. И небось, всем-то видны что ноги её, что сеть, а уж остальное додумают.

— Доброго, — согласился Ежи, отпуская Беса, который на пришельцев поглядывал с подозрением.

Зверь сам вывернулся, стек на землю, как это только коты делать умеют. И подошел к гостям бочком, неспешно. Остановившись в шаге, он вздыбил шерсть, выгнул спину и уши к голове прижал.

— Урррм! — взвыл Зверь.

— Мра, — ответил Бес, явно успокаивая. — Мру.

А человек с мечом отступил.

— Норвуд, — сказал он, вновь руку к груди приложив. — Мне подумалось, что вам, возможно, помощь пригодится…

— Пригодится, — не стал отказываться Ежи и Лилечку тоже снял, которая вот чужаков нисколько не испугалась, но глядела с удивлением.

И даже с восторгом.

Впрочем, дети на то и дети, чтобы легко восторгаться, в том числе подозрительными типами.

— Возможно… это, конечно, дело не мое, но… утро несколько прохладное, — сказал тот, который стоял за спиной Норвуда. И плащ протянул.

Норвуду.

А тот Ежи.

И уже Ежи отдал Стасе, соблюдая какой-то донельзя странный церемониал.

— Спасибо, — сказала Стася вполне искренне, набросив плащ поверх кафтана. Пусть не очень удобно, зато до земли. — А то и вправду… несколько прохладно.

Норвуд был… пожалуй, хорош.

Брутален.

И вообще суров, как полагается викингу. Шрам на лице его нисколько не портил. Кожа смуглая. Волос, как у всех местных, светлый, выгоревший почти до бела. И заплетен в косы. Кольчуга сияет, меч… такой Стасе и не поднять.

В общем, взгляд не отвести.

Лилечка и не отвела. И бочком, бочком, аккурат, что Зверь недавно, подобралась. А Норвуд присел и протянул ей что-то.

— Твое? — спросил он.

Стася только и увидела, что в руке его что-то поблескивает.

— Маменькино! — уверенно ответила Лилечка.

Браслет.

Широкий, с ладонь. Толстый. Золотой наверняка и каменьями усыпан густо.

— Стало быть, надо маменьке отдать…

— Вы его убили? — поинтересовалась Лилечка, примеряя браслет, который для руки её оказался слишком уж велик и все норовил соскользнуть, даже когда Лилечка его на плечо подняла.

А вот Норвуд от вопроса несколько смутился. И оглянулся на прочих.

— Кого? — уточнил он.

— Того, который меня украл и убить хотел. Злой человек…

— Его волки задрали, — ответил тот, который Стасе плащ отдал и улыбнулся этак, широко, что видны стали белые, на редкость красивые зубы.

Разве что клыки великоваты.

— У нас тут волков не водится, — Лилечка оперлась на широкую ладонь Норвуда.

— Это… чужие волки, — он сказал это серьезно. — Случайно тут оказались… но они уже ушли.

— Да и детей волки не трогают.

— Точно…

Странный разговор.

И люди тоже странные, но опасности от них нет. Бес и тот прислушиваться перестал, сел себе, выкусывает из шерсти то ли мусор, то ли мелкие иглы, в нее забившиеся.

— Тогда хорошо, — Лилечка браслет опять поправила, но он все равно соскользнул, чем огорчил донельзя. — Маменьке отнести надо. Ей папенька его подарил, когда сватался. А ты мне подаришь?

— Я? — вот теперь… он не удивился.

Не так удивился, как должен бы удивиться человек, услышав от ребенка очевидную нелепость.

— Ты, — Лилечка вернула ему браслет и посмотрела прямо в глаза. — Ты меня спас, тебе и жениться.

Кажется, жениться Норвуд готов не был.

— Потом, — смилостивилась Лилечка, — когда я подрасту…

Кто-то закашлялся.

А Норвуд…

Встал вдруг и поклонился.

— Буду счастлив, — сказал он совершенно серьезно, так, что Стася поняла: он и вправду женится. Дождется, когда Лилечка подрастет, и женится.

Безумие какое-то…

Глава 50

О сути ведьмаковской

Умные люди тоже наступают на грабли, но лишь для того, чтобы поднять их с земли, не нагибаясь.

Наставления Первака, потомственного селянина, старшему сыну, тоже Перваком нареченному.

Маменька плакала.

Она всегда-то плакала, когда впадала в волнение, не то, конечно, которое приличное, с нюхательными солями, веером и всенепременными лавандовыми каплями.

Сейчас она просто обнимала Лилечку и плакала.

Взахлеб.

Даже подвывала тоненько, что было совсем уж невозможно и непонятно. Чего плакать, когда все хорошо? Она целая. И только испугалась. Немного.

Сперва.

А потом уже Фиалка появилась и Ежи, и тогда стало совсем даже не страшно. Жаль только, что Лилечка не видела, как маг с тем мертвяком управился, который тоже пугал, но не напугал.

Про мертвяка она маменьке говорить не станет.

И вовсе…

Маменька хорошая, но нервы у ней слабые, об том все говорят и особенно Дурбин. Лилечка его немного недолюбливала за холодные руки, но обрадовалась, узнав, что Дурбин живой.

Только его женить хотят.

А он не хочет, хотя невест целых две и обе хорошие, нянюшке вот понравились бы, она всегда говорила, что чем девица толще, тем больше красивая. Эти обе были совсем даже красивые, не понять, которая краше, если только померять. Но Лилечка подозревала, что мерять чужих невест ей не дадут. И потому просто сидела, грызла пряник, который ей сунули сразу, позабыв, что ребенка сперва надо кашей кормить и творожком, а уже потом сластями. Лилечка же возражать и не подумала.

Пряники куда как каши вкуснее.

Хотя сейчас и от каши не отказалась бы, да… но у кого просить — не понятно. В Стасином доме, куда их дорога вывела — а ехали на возке, и Лилечкин жених сам лошадку вел — было людно, шумно и суетно.

Сперва папенька явился, с маменькою и людьми.

Потом еще маг из города, тот, другой, приятель Ежи и тоже с людьми.

А в самом доме ведьмы обнаружились, всамделишные и нисколько на Стасю не похожие.

— Простоквашки принести? — спросила босоногая девица в мятом сарафане. — Или кашу? Кашу будешь?

— Буду, — сказала Лилечка, ведь пряник закончился.

Девица была не просто так, постороннею, а Лилечке теткой родной доводилась.

И еще бабушка приехала.

Настоящая.

Правда теперь она маменькой занималась, что-то ей втолковывала и, может, даже ругала. А чего? Ведь понятно же, что нервы. Был бы Дурбин совсем здоров или хотя бы без невест, у которых свои папеньки имелись, грозного вида, он бы маменьке сонных капель налил.

Во сне ведь никаких нервов нет.

— Сейчас найду кого…

Она огляделась и, поняв, что все заняты, махнула рукой.

— На лучше еще пряника…

Лилечка и взяла.

Отчего бы не взять. Да и вправду есть хочется…

…и на ведьм поглядеть. Она бочком, бочком, осторожненько подвинулась туда, где стояла сухопарая некрасивая женщина, которая что-то втолковывала Стасе.

— Лилия? — давешний свей, за которого Лилечка выйдет замуж, обязательно выйдет, потому что в сказках девицы-красавицы всегда выходили за героев, их спасших. Правда, если подумать, то спас Лилечку Ежи, но тот точно не дождется.

Вон, на ведьму смотрит.

И она на него.

Ну и пускай себе. Даже хорошо, потому как Ежи Лилечке не очень нравился. Какой-то он весь не такой был… а у Норвуда шрам.

И вообще глаза желтые.

Он опустился перед креслом на одно колено и протянул Лилечке колечко на веревочке. Она и взяла, покатала в пальцах, удивляясь тому, до чего это колечко теплое, ласковое, будто из солнечного света сплетенное, и примерила. А оно, еще недавно казавшееся огромным, взяло и село на палец, будто для Лилечки специально сделанное. Наверное, не стоило принимать… папенька и маменька, и гувернантка в Китеже тоже, все говорили, что барышня приличного рода не принимает подарки от людей незнакомых. Но ведь Лилечка, если подумать, с Норвудом уже познакомилась. Да и сама мысль о расставании с чудесным колечком была ей неприятна.

— Вот… значит… и вправду… — Норвуд прикрыл глаза, которые совсем уже нечеловеческими сделались.

И Лилечке стало его жаль.

В сказках, конечно, героев не жалеют, но ведь он-то не сказочный, а всамделишный. И она, дотянувшись, погладила его по жестким волосам.

— Ты только при маменьке не перекидывайся, — попросила она тихо. — А то у неё нервы. Не поймет.

Барон Козелкович свеев недолюбливал.

Еще с тех давних пор, когда ему, молодому, приходилось выходить в море. Все ж таки маг, боевой… а со свеями в море… по-всякому случалось.

То торгуют они.

То разбоем промышляют. Те, за которыми его послали, и вовсе дрянными людишками были. Впрочем, справедливости ради не только они. Свеи, если разобраться, что? Девок скупали да свозили, кого на свои бесплодные земли, кого на Царьградские рынки. И спрашивать было надобно не с них, но с князя Артинского, решившего, будто бы в своей вотчине и творить ему можно, что вздумается, на Правду не оглядываясь.

Князь давно уж с головою расстался.

Свеи… как кто. Знатная вышла сеча. И давно это было, давно… а поди ж ты, неприязнь осталась. И с нею желание взять да велеть свеям убираться да куда подальше.

И чем дальше он глядел, тем крепче это желание становилось.

— Барон? — к Козелковичу подошел старший, и голову склонил, от чего Козелкович пришел в немалое удивление. Свеи и перед своими-то старшими не больно спины гнули, полагая всех-то, даже самых последних бродяг, равными. А перед равными чего кланяться?

Тут же…

И глядит так, ровно, с прищуром, будто оценивая.

— Тадеуш, — барон протянул руку, которую свей пожал крепко, но осторожно. И чуялась в теле его немалая сила.

Чужая.

Спеленутая. Опасная. Блеснули волчьим золотом глаза.

— Премного благодарен за помощь, — Тадеуш никогда-то не умел говорить красиво.

— Всегда рад, — он глядел серьезно, и под взглядом этим кому иному стало бы неуютно, но барон выдержал. В конце концов, он на своей земле, в отличие от… кого?

Свей же протянул мешок.

— Ваше? — уточнил он. И Тадеуш, заглянувши внутрь, отчего-то не удивился.

Аннушкины драгоценности сияли мертвым светом. Да и матушкины-то тоже…

…матушка была бы недовольна.

И мягкотелостью его, и… и будь она жива, на этой земле вовсе не случилось бы подобного. Но матушка еще когда отошла, а сам Тадеуш оказался слаб. И осознание собственной слабости останавливало.

— А…

— Волки сожрали, — сказал свей, все также в глаза глядя.

— Точно?

— Точнее некуда… — он помолчал и добавил. — Костей не осталось. Очень голодные были…

— Сочувствую.

Уточнять, кому именно он сочувствует, барон не стал. А то ведь мало ли…

— Возьмите… — свей держал мешок.

— Это… волкам отдайте, — он покачал головой и мешок протянул обратно.

— На кой им побрякушки?

— Мало ли…

Тадеуш отдал их и отдал бы снова, лишь бы увидеть дочь живой. И сбылось. И… вон она, сидит, грызет пряник, гладит своего звереныша да болтает о чем-то с простоволосой девицей, кажется, Аннушкиной сродственницей. А за ними, снисходительно, строго, тещенька дражайшая приглядывает.

…обошлось.

Но…

— Возьмешь ли на службу? — спросил свей тихо, тоже на Лилечку глядючи, и волчья желтизна глаз его посветлела, а само лицо будто бы разгладилось.

— Волков?

— Коль понадобится… но большею частью людей.

— А плата?

Свей тряхнул мешок и сказал:

— Того будет довольно. Клятву, коль желаешь, принесу.

Лилечка подняла руку, и на пальце её блеснуло колечко, то простенькое колечко, которые если попадаются кому, то… Козелкович и отсюда видел силу, в нем сокрытую.

А еще нити, что протянулись к свею.

И…

…прогнать?

Велеть убираться? А самому… уехать? С Лилечкою? Да на край земли. Или даже за край. Скрыть, спрятать, надеясь, что… что? Старые боги слово свое сказали. И коль приняла она заговоренный перстень, то и судьбу с ним.

…а с другой стороны…

— При жене только не оборачивайся, — сказал Тадеуш просто, по-свойски, еще не смирившись, но…

…если кто и будет хранить нареченную, то этот, со шрамом. Да так, что ни один-то человек дурной не то что не подойдет, не глянет в Лилечкину сторону.

…если сам Тадеуш слаб.

…если он не сумеет землю беречь, то, может, у этих вот получится?

— Знаю, — сказал свей, широко радостно улыбаясь. — У нее нервы слабые.

Как-то так вышло, что Ежи оттеснили.

Сперва, когда еще ехали, точнее ехали Стася с Лилечкою да котами, а Ежи шел, все были рядом. И свеи держались так, будто бы иного и не знали.

А потом приехали и вот…

— Ведьмы, — тихо произнес Евдоким Афанасьевич, появляясь из стены. — Гляди, окрутят еще…

…приехали.

Двор.

Люди, которых собралось изрядно. Встревоженный Анатоль. Городское ополчение, пусть малым числом, но все же. Козелкович и его дворовые.

Баронесса.

Матушка баронессы. Сестра… няньки да мамки, девки дворовые, купцы… всех стало вдруг как-то слишком уж много. И ведьмы, конечно, которые окружили, что девочку, что Стасю, и вдруг оказалось, что сам он, Ежи, тут совсем даже лишний.

— Не окрутят, — Ежи покачал головой, успокаивая всколыхнувшуюся вдруг ревность. — Она… умная.

— Так и они не дуры, — возразил Евдоким Афанасьевич.

— Вы им так и… не явились?

— Обойдутся, — он глядел хмуро, на ведьм, на Стасю, на всех, кто нарушал привычный покой старого дома. А Ежи его понимал.

— Евдоким Афанасьевич, — он решился. — Со мной тут приключилась… и может быть вы… если есть возможность… взялись бы…

— Ведьмака учить? — поинтересовался дух, окинувши Ежи насмешливым взглядом.

— А что, так… заметно?

— Смотря для кого. Идем… — и он развернулся, а Ежи, бросивши взгляд на Стасю, которая по-прежнему стояла, в плащ кутаясь, отправился следом. — Как тебя угораздило?

— По глупости.

— Это понятно. По уму люди к мертвецам беспокойным не лезут.

— У меня выбора не было, — получалось, что Ежи оправдывается.

— Был, — возразил Евдоким Афанасьевич.

И замолчал.

Молчал он до самой своей башни, в которую пришлось подниматься, и на сей раз Ежи преодолел подъем куда как легче. Да и сама башня, гостиная, ощущалась иначе. Он видел силу, её наполнившую, но более эта сила не казалась ему ни разрушительной, ни холодной.

— Дыши глубже, — велел Евдоким Афанасьевич. — Попытайся пропустить её сквозь себя. Представь, что ты — яма, в которую собирается вода…

Представить себя ямой не выходило, все ж таки воображением Ежи обладал не настолько развитым. Но и без того получалось… что-то получалось. Теплое облако, его окружившее, втягивалось внутрь, согревая уже сердце. И тепло росло, постепенно превращаясь в жар.

— Так, вот там, на каминной полке, шкатулка стоит… — Евдоким Афанасьевич махнул. — Возьми. Там пустые камни. Изумруды не трогай, они положительно заряжены, а вот алмазы нейтральны, их силой и наполняй.

Ежи кивнул.

Теперь в нем, внутри, жило собственное солнце, сплетенное из жгутов огня, с которым Ежи надо было справиться, если он не хотел сгореть.

А он не хотел.

У него, можно сказать, жизнь только-только началась. А тут…

Шкатулка, украшенная волчьею головой, была доверху заполнена драгоценными камнями. И стоило взять один в руки — крупный, с ноготь большого пальца алмаз — как сила послушна потекла в него.

Дышать и то легче стало.

— Вот так, потихоньку чисти и сливай, — Евдоким Афанасьевич кивнул преодобрительно. — Главное, не торопись.

Ничего сложного.

Ежи отдавать силу еще на первом курсе научился, а там, с подработкою, умение его и вовсе достигло небывалых высот. Теперь вот пригодилось.

Тоже странно. Сила иная, а умение пригодилось.

— Что я вообще такое?

— Ведьмак.

— Это я уже понял. Но… с научной точки зрения? Если отрешиться от мертвой воды и… всего остального?

— Отрешиться не выйдет, — Евдоким Афанасьевич бороду пригладил и по гостиной прошелся, остановился по-за собственным телом, которое ныне на Ежи и вовсе впечатления не произвело.

То ли устал он уже впечатляться, то ли после ведьмака немертвого нынешний труп гляделся вполне себе обыкновенным, приличным даже.

— Ведьмаков, стало быть, повывели?

— У нас их полагают вымыслом…

— Не удивляет… их и в мои-то времена немного было. Да и побаивались ведьмаков куда сильнее, чем магов да ведьм вместе взятых.

— Почему?

Ежи покосился в зеркало, что стояло в дальнем углу. Но ничего-то особо пугающего в собственном отражении не увидел.

— Может, потому что только вам дадена сила над смертью. Если исходить от начала, то… и маги, и ведьмы используют силу мира, но силу рождения, созидания. Даже в основе разрушительных боевых заклятий лежит стихия жизни, будь то огня или воды, или земли, или иного чего.

— А я?

— А ты… и тебе подобные, а они есть, поверь, просто зачастую сами не ведают о сути своей, но мир стремится к равновесию, и если есть жизнь, то есть и смерть. И сила её. Есть… многое, о чем и мы не ведали, а вы, подозреваю, вовсе забыли. Не по своей вине, но… когда-то кто-то постановил, что магов надобно учить. И дело хорошее, да… но вопрос в том, как учить и чему? И нужны ли стране вовсе могучие маги, каждый из которых сябелюбив и непокорен? Такие, которые способны и государю ответить, если нужда придет. Или же лучше иметь не таких могучих, но куда более покорных, знающих, что долг их служить государю и земле беловодской…

Евдоким Афанасьевич сжал посох боярский и руки его сделались плотны. Показалось вдруг, что еще немного и вовсе преодолеет он границу миров, шагнет на запылившийся ковер, осмотрится да и отвесит Ежи затрещину. Не со зла, но так, поддержания авторитета ради.

Алмаз же потемнел.

Не до черноты, скорее уж в вороново перо пошел, то ли темно-синий, то ли темно-зеленый, то ли еще какой… а силы будто и не убавилось.

Или…

Нет, не убавилось. Она по-прежнему стекалась в Ежи и с комнаты этой вот, и со всей башни. И оставалось лишь надеяться, что камней в шкатулке хватит, чтобы он не сгорел.

— Но я не о том… ведьмаки и всегда были неудобны до крайности. Так уж вышло… многого не расскажу, ибо и сам не знаю. Как-то вот… не случалось сталкиваться. В мое время их воспринимали этаким неизбежным злом, ибо были вещи, лишь им доступные. Проклятье там снять родовое… или наложить. Не без того… мертвеца упокоить.

— Или поднять? — не удержался Ежи.

В себе он пока желания поднимать мертвецов не ощущал. И тот единственный, оставшийся в башне, был тих и смирен.

— Или поднять. Они могли нежить изничтожить. Или породить…

— Действительно, странно, что их побаивались…

— Это у тебя нервное, — снисходительно произнес Евдоким Афанасьевич. — На самом деле, что ведьмы, что маги, что ведьмаки — это в первую очередь люди. Со своими страстями, желаниями, слабостями и обидами. И такое вот… кто-то сумеет с собою справиться, а кто-то и нет… помнится, доводилось мне читать труд одного чародея, Морринера из Зеленых холмов, кажется, так… описывал он деяния человека, прозванного Черным, упирая всецело на мерзость их. Дескать, убил этот самый человек и братьев своих, и отца, а после поднял и под руку свою поставил служить. Мертвых, да…

По спине побежала струйка пота.

— Морринер именовал его безумцем…

— А на самом деле?

— На самом деле… кто ж его знает, что там приключилось на самом деле… но читал я еще воспоминания ведьмы, которой случилось жить в те времена. И вовсе иную историю она рассказывает. О юноше, чей отец погиб, а мать вновь вышла замуж. Да только не случилось между новыми родичами ни любви, ни понимания. И юношу этого, родившегося слабым, всячески унижали, после и вовсе решили глаза выжечь и язык отрезать.

Пота стало больше, то ли от жара, то ли…

— И там уже, в темнице запертый, ослепленный, воззвал он к иным ликам богов, и те ответили. И наделили его силой… ведьма писала, что видела мертвецов, чьими глазами он видел, чьими ртами говорил. Писала про страх людей перед ним, но не про то, что силу свою он использовал во вред. Еще писала, что он нашел жену, и та родила детей, и что от тех детей пошел один ныне весьма влиятельный род… то есть это она уже не писала, это я сам дошел. Так что… сила тебе дана, а на что ты её используешь, тебе решать.

— Но… — Ежи отложил еще один камень, почудилось, что этот был самую малость светлее. — В том и дело, что я понятия не имею, как её использовать! А если…

…ладно, одно дело, если он окажется пустым бессильным ведьмаком, и не сумеет совладать ни с родовыми проклятьями, ни с нежитью. С нежитью вот неплохо обыкновенные маги справлялись, выжигая её очистительным пламенем. Но если Ежи, наоборот, силу не удержит?

И та выплеснется?

— Правильно боишься, — Евдоким Афанасьевич гляделся донельзя довольным. — Получается?

— А? Да…

Третий камень наполнился и вовсе быстро. Этот вышел темно-красным, какими алмазы не бывают. Рубины вот, да и то не всякие.

— Вот и с остальным получится, если потихоньку разбираться… жить будешь при доме.

— Спасибо, — Ежи выдохнул, и сила, его окружавшая, пришла в движение, закружила, водоворот рождая.

— Спокойно! — рявкнул Евдоким Афанасьевич. — Она три сотни лет копилась, почитай… давай, вдыхай и… не она над тобой властна, а ты над нею.

Ежи хотел было кивнуть, но испугался, что малое это движение вновь потревожит облако силы. И потому остался недвижим. У него вышло замедлить этот водоворот, а после… после он сам не очень понимая, что творит, просто сунул под него камень. И тот разом почернел, будто в огонь угодил. И черный, горячий, будто уголь, упал на столешницу.

Покатился.

— Спрячь его, — Евдоким Афанасьевич склонился над этим угольком. — От греха подальше… и остальные тоже.

Камни ушли почти все. Последние, правда, окрасились едва-едва, но Ежи чувствовал, что упрятанной в них энергии хватит не на одно проклятье.

— Ведьмаки — это нечто среднее между магами и ведьмами, — Евдоким Афанасьевич задумчиво постучал пальцем по навершию посоха. — Они пользуют внешнюю силу напрямую, как ведьмы, но в то же время многим для того нужны инструменты, навроде рун или заклятий… самое большое отличие в самой силе.

Ежи ссыпал камни в другую шкатулку, благо, в шкафу обнаружилось их превеликое множество. Некоторые с каменьями, некоторые — с пылью, в которую обратились травы. В иных лежали вещи, менее подверженные времени: чешуя, когти или кости, куски металла, а порой и почти готовые амулеты.

Он нашел золотые монеты.

И украшения, которые вернул, лишь подумав, что одного перстня тонкой работы хватит, чтобы купить братцу не только деревню, но и все окрестные земли.

Да и на овец останется.

На приданое сестрам и ему самому на жизнь безбедную…

Ежи закрыл шкатулку и поставил на место.

— А если… — он посмотрел на свои руки, которые нисколько-то не изменились. — Если я не справлюсь?

— Куда ж ты денешься? — вполне искренне удивился Евдоким Афанасьевич.

Заурчал, потерся о ногу Зверь, будто подтверждая, что деваться Ежи и вправду некуда. Справится. Иное и невозможно.

…а за книгой ведьмаковской надо будет вернуться.

Глядишь, и сыщется в ней что полезное.

— Ты только… — Евдоким Афанасьевич провел ладонью по призрачной бороде. — С ведьмами поосторожнее будь…

— Буду.

Постарается.

С теми, которые чужие.

Глава 51

Где нечаянно даются обещания, а заодно появляется очередной жених

Иные люди в глупости своей и недальновидности, в целом свойственных этим существам, порой заявляют, что жизнь кота проста и беззаботна. И тогда порой мне хочется сказать им, что раз уж сердца их гложет зависть, то смирить её можно, попробовав вычистить языком если не собственную шерсть, то всяко меховую шапку.

«Семь крыш и одна синица, или же Мысли о сути жизни и рыбных потрохах». Рассуждения премудрого кота Мура, так и не оформленные им в книгу в силу врожденной лени и общей ненадобности.

Баська давно уже перестала плакать и теперь мрачно думала, что как это вышло-то… Маланька тоже думала, сунувши мизинчик в рот, как всегда-то делала, еще с малых лет, когда в волнение приходила.

Ныне она совсем изволновалась.

А батюшка с Матвеем Фроловичем в конец разругался. Или это наоборот, Матвей Фролович с батюшкою? Так и не поделили, на ком магик жениться обязанный. Магик же, решивши не дожидаться, когда ж они палочки тянуть станут, сбег.

Вот в окно выбрался и сбег.

Баська ему даже помочь хотела, но вовремя себя остановила: уже сподмогла однажды, хватит с неё. Батюшка-то с Матвеем Фроловичем, как обнаружили, что магик сбег, так и озлились от такой его безответственности. И хором порешили, что подобного зятя им не надо.

Помирились опять же, что тоже хорошо.

Но…

Дальше-то как? Может, оно бы и решилось, когда б не появились вдруг свеи с возком, ведьмою и другим магиком, за которого Баська, может, и пошла бы, пусть он тоже был худлявым, но хотя бы морду не малевал.

Или…

…может, он на людях не малюет, а дома, втихаря? Кто их, этих магиков, знает? Надо было папеньку слушать, надо…

Да поздно уже.

И на этого магика ведьма уж глаз положила, а против ведьмы Баська не пойдет. Только… упредить её, что ли? Или она уже видела малеванных? Та, которая вона в сторонке от прочих, молоденькая самая и задуменная, точно видела.

Не спужалася.

И теперь вот забилась в уголок да вздыхает горестно-горестно. А кошка, самая большая да толстая, небось, непраздная, это Баська сразу поняла, пусть кошек никогда-то прежде не видывала, на колени ведьмины залезла и носом в щеки тычется.

Утешает.

С чего бы?

Баське стало страсть до чего любопытно, тем паче, что батюшка все еще с Матвеем Фроловичем говорил, но, если свезет, не о свадьбе, и она к ведьме подвинулась.

Маланька с ею.

— Сбег, — сказала Баська будто бы в стороночку, но жалобно, потому как девице, от которой жених сбег, надобно жалиться людям.

— Ага, — добавила Маланька, мизинчик из рота вытащив. — К счастью.

— К счастью? — глазищи у ведьмы огроменные.

И сама-то…

…красивая.

Пусть тощая вся, что та былиночка, прозрачная, но красивая.

— А то… ну его, такого мужа… — Баська подумала и решила, что перед ведьмою притворяться глупо.

— Почему? — ведьма осторожно погладила мягонькую шерстку. И ушки потрогала, которые у кошки были уголками загнуты.

— Ну… тощий, — Баська загнула палец. — А стало быть, слабый. Ни телеги разгрузить, ни веслом погрести не сможет… и чего иного тоже.

— Это от тощести не зависит, — сказала ведьма печально. — И… вообще он маг. Целитель. Зачем ему телеги разгружать?

— Мало ли…

Батюшка говаривал, что в жизни всякое случиться могет. Одного разу они на волоке так сели, что всем пришлось ладью тащить, что мужикам, что бабам.

— Он хороший целитель. Сильный. И силы чистой, такая редко сейчас встречается, разве что у древних родов, но их мало осталось, — сказала ведьма. И представилась. — Аглая.

— Бастинда, — солидно произнесла Баська, которой собственное имя очень даже по душе было. — А это Маланья.

Маланька кивнула.

— Маги не работают, — Аглая подвинулась, и Баська опустилась на этот вот диванчик. — Для работы проще нанять кого.

— А что они делают?

— В том и дело, — ведьма печально улыбнулась. — Что теперь я и сама не очень понимаю, что они действительно делают. Но ваша правда…

Она тронула тонкое колечко на пальчике.

— …и вправду с замужеством не стоит спешить.

— А то… — подала голос Маланька. — Еще бабка моя говорила, что, мол, выйти замуж — не напасть, как бы замужем не пропасть…

— Хорошо сказано, — согласилась ведьма и колечко свое крутанула, будто с пальца желая снять.

Это она зазря.

Обручальные-то не просто так, зачарованными делаются.

— Я, может, теперь и вовсе не выйду, — озвучила Баська то, что не давало ей покоя. — Пойдут слухи и… кто меня, порченую, возьмет?

Стало себя жалко до невозможности. Ком к горлу подкатил, будто она, Баська, рыбьею косточкой подавилась. Или еще чем. И в грудях просто закипело.

Вот чего ей дома не сиделось? Неужто перины батюшкины не мягки были? Пряники не сладки? Или хозяйство пригляду не требовало? А тепериче что? Слухи точно пойдут, а там уж люди понапридумывают. И кажному не докажешь, что вовсе они неправые.

От обиды и неспособности ничего-то переменить, Баська тихонько заскулила. Тепериче её, небось, Тришка сам в жены не захочет, а если вдруг и захочет, то родители воспротивятся. И правые целиком будут. Только… от того не легче.

Маланька носом зашмыгала, захлюпала, страсти добавляя.

— Точно в монастырь отправят, — сказала она тихонечко. — На покаяние…

— Я не хочу в монастырь! — от теперь Баська сполна осознала, что нет в ней ни смирения должного, ни желания служить, что людям, что богам. — Я замуж хочу…

— Выйдешь, — ведьма погладила её по руке. — Обязательно выйдешь!

— Еще скажи, что за королевича…

— А хоть бы и так! — глаза ведьмы блеснули. — Выйдешь ты, Бастинда, за королевича… и ты, Маланья, тоже… или не бывать мне ведьмой!

Что-то громыхнуло, сверкнуло в глубине дома. А ведьма, зажавши рот обеими руками, тихо сказала:

— Ой…

…больше всего Стасе хотелось взять и выставить всех этих людей, внезапно заполонивших её дом. Нет, ладно свеи, которые оказались даже полезны.

У них и возок имелся.

И лошадка.

И вовсе показали они себя на редкость понимающими людьми. До дому довезли и, поинтересовавшись, не найдется ли у госпожи ведьмы минуты, нет, не сейчас, но после, когда она с прочими делами разберется, отошли в сторону.

А вот другие гости…

Незваные.

— Поймите, дорогая, вам с вашим потенциалом нечего делать в этой глуши, — Эльжбета Витольдовна говорила тихо и уверенно, будто точно знала, что для Стаси будет лучше. — Вам, в конце концов, учиться надо, а не…

— Котиков разводить?

Ведьме Стася не верила.

И в столицу… что она в этой столице забыла-то?

— Никуда я не поеду, — Стася опустилась в кресло.

И колено почесала. Благо, в собственных старых драных джинсах это было сделать несложно. А джинсы она одела исключительно из упрямства.

И…

Эльжбета Витольдовна бровь приподняла и глянула этак, снисходительно. Наверное, та, прежняя Стася, от взгляда этого всенепременно смутилась бы. И еще бы осознала, сколь она неправа. Что ее собственные желания — глупость и ребячество, а вот человек взрослый и солидный точно знает, как оно для Стаси будет лучше.

К счастью, прежняя Стася осталась в прежнем мире.

— Детонька, — Марьяна Францевна потеснила подругу. — Подумай сама… что тебе здесь делать-то?

— Котиков разводить?

А её будто и не услышали.

Водится такая привычка за взрослыми и солидными людьми, других не слышать.

— Ты ведь еще не такая и старая…

Ну спасибо…

— …и подыщем тебе супруга, кого с состоянием, с титулом… будешь жить и горя не знать.

— А сейчас? — поинтересовалась Стася, заглянув в темные ведьмины глаза.

— Что?

— Деньги у меня есть…

…пока есть, потому как казна семейная, сколь бы велика ни была, но имеет обыкновение заканчиваться, если её не пополнять.

— Дом тоже есть.

— А мужа нет! — возразила ведьма, глянув победно.

— А нужен? — в свою очередь поинтересовалась Стася, кажется, этим вопросом порушив все местные устои разом.

Лишь послышалось, как кто-то над ухом хмыкнул.

— Деточка…

— Я уже давно не деточка, — Стася поднялась и подхватила котенка, который не нашел ничего лучше, как взобраться на кресло. — И никуда я не поеду. Это во-первых. Во-вторых, если я вдруг соберусь замуж, то мужа выберу сама…

— А вот это вряд ли, — раздалось вдруг громкое. До того громкое, что от голоса этого зазвенели стекла.

Задрожали тени.

Да и сам дом словно бы… подобрался?

Насторожился.

И двери захлопнуть поспешил, да только запоздало. Человек, Стасе определенно незнакомый — она бы запомнила — уже переступил порог.

И не только порог.

Он шел. Шагал широко и уверенно, будто и дом этот, и земли, и даже сама Стася принадлежали ему. А ведьмы взяли да попятились. Вот они были рядышком и вот уже в стороне держатся.

Смотрят хмуро.

Настороженно.

И Стася не лучше. Она глядит на гостя, который остановился в трех шагах от неё и в свою очередь уставился на Стасю. И такое в его взгляде, что…

…колена она опять поскребла. Вот ведь… ведьмина сила, выходит, от комарья защиты не дает.

— Вы кто? — спросила Стася.

Высок.

Строен, если не сказать — болезненно-худ. Волос светлый, сединой приправленный, собран в низкий хвост. Кожа белая. Глаза прозрачные. Черты лица правильные, но при том само лицо на редкость нехорошее.

Неприятное.

Или это из-за выражения? На лице застыла странная смесь эмоций: откровенная брезгливость, обреченность и… решительность? Будто он подвиг совершить собирается, но какой-то до боли неприятный.

Даже отвратительный.

Но подвиг.

— Позвольте представиться, — все же гость, который Стасю рассмотрел, поклонился. Изысканно так, всем видом показывая, что только хорошее воспитание заставляет его держаться… вот так держаться. — Радожский Береслав Васильевич.

— Стася, — сказала Стася, глянув на верховную ведьму и на вторую, менее верховную, но точно знавшую, что происходит.

— Не скажу, что приятно познакомиться, однако… раз уж боги судили нам встречу, то я готов.

— К чему? — как-то вот эта посторонняя обреченная готовность Стасю совершенно не вдохновляла.

— Жениться.

— На ком? — уточнила она, подозревая ответ. И не ошиблась.

— На вас.

— Спасибо, — Стася задрала голову так, что шея заболела. Оставалось надеяться, что поза в целом получилась горделивою, а не глупой. — Но я как-нибудь без мужа обойдусь…

— Боюсь, не получится, — Радожский Береслав Васильевич поднял руку и рукав потянул, обнажая полосу запястья, по которой вился престранный темный узор.

И ведьмы за Стасиной спиной вздохнули.

Как показалось, с сожалением.

На всякий случай, Стася посмотрела на собственные руки и с немалым облегчением убедилась, что ей пока ничего-то этакого нарисовать не успели.

И не только она.

Береслав Васильевич нахмурился.

Потом еще нахмурился, ставши хмурее прежнего. И, сделав шаг, очутился подле Стаси, чтобы руку её перехватить, дернуть.

— Аккуратней, — рявкнула Стася, испытывая одно лишь желание — убраться куда подальше, и от ведьм, и от этого вот… жениха на её голову.

— Прошу простить меня за неловкость, — без толики раскаяния произнес Береслав Васильевич и, поплевав на палец, кожу потер. Это он что, решил, будто Стася, желая избежать неизбежного женского счастья, взяла и закрасила узорчик?

Ну-ну…

Он опять потер.

И еще…

— Дыру протрете, — Стася руку высвободила. — И вообще… кто вы такой?

— Радожский. Береслав Васильевич, — с некоторой растерянностью повторил наглый гость.

— Это я уже слышала. А поподробнее можно? — вторую руку Стася ему сама протянула. Пусть потрет, убедится, что никаких посторонних узоров на Стасе нет, и на том успокоится.

Глядишь, вовсе отбудет кого-нибудь другого осчастливливать.

— Князь… — ответил Береслав Васильевич.

— Поздравляю.

— С чем?

— С князем.

— Издеваетесь?

— Понять пытаюсь, — честно сказала Стася. — Что вам от меня надо.

— Договор, — он вздохнул и посмотрел Стасе за спину. Та тоже обернулась, увидев, как одна ведьма что-то другой шепчет. И вот вряд ли впечатлениями о госте делятся.

— Так, — Стася опять поскребла колено, на котором проступила характерная красная блямба свежего укуса. — Кто-нибудь объяснит мне…

— Деточка, — Марьяна Францевна всплеснула руками. — Ты только не волнуйся…

— Я и не волнуюсь.

В отличие от некоторых.

А пахло от князя конским потом и хлебом, и еще вином, кажется. Это он что, для храбрости? Оно-то, конечно, женитьба — дело серьезное, требующее немалого мужества, но не до такой же степени!

— Я понять пытаюсь, что здесь происходит…

— И я бы не отказался, — прогромыхал Евдоким Афанасьевич, из стены выступая. И при том вид имел на редкость внушительный, аккурат, как Бес, когда он решал стать больше и шерсть распушал. Шерсти у боярина не было, зато имелись шуба, шапка и посох, конец которого коснулся груди в конец растерявшегося князя. — Отродье Радожского?

— Я бы вас попросил… — князь прищурился, и на ладонях его вспыхнули искры.

— Я бы тоже вас попросила, — Стася не нашла ничего лучше, как по этой ладони хлопнуть. И ведь не обожглась, а искры взяли да погасли. — Вы не у себя дома находитесь. Ведите себя прилично…

И добавила зачем-то преукоризненно.

— А еще князь…

Князь почему-то покраснел.

Глава 52

В которой приходит понимание, отчего нельзя злить ведьму

Если вы нашли женщину своей мечты, с остальными мечтами можете распрощаться.

Народная мудрость.

Аглая знала, что рано или поздно это случится: встреча с супругом. И не то чтобы боялась… чего бояться? Мишанька ведь хороший.

Добрый.

Немного рассеянный и вовсе порой склонен к необдуманным поступкам. Но то не он сам, то друзья его, которые на Мишаньку плохо влияют.

Влияли.

Так она уговаривала себя, когда случалось провести очередной пустой вечер, ибо Мишанька обещался к ужину быть, а после передумал.

…или вот задержался.

Отбыл на три дня в поместье Кужневского, на уток охотиться, позабывши, что обещался Аглае сопровождать её к княгине Костромской, на музыкальный салон. Неудобно вышло тогда, но…

…он так искренне просил прощения. И клялся, что более никогда…

…а с живописью этой вовсе глупо вышло. Наверное, он прав, княжне Гурцеевой не пристало портреты посторонних мужчин писать. И женщин тоже, если, конечно, это не подруги.

Подруг не было.

Имелись приятельницы, из тех, с кем водиться было правильно, и они в свою очередь сочли Аглаю годною, но… разве ж это дружба, когда в глаза одно, а за спиною обсуждают?

Нет, подруг не было.

И жизни…

— Стало быть, вот ты где? — Мишанька гляделся утомленным.

Сколько он не спал?

Волновался, наверное… следовало бы предупредить его, там, в Китеже, когда все решилось. Отправиться в клуб… правда, Аглаю не пустили бы, ибо правила таковы, что женам в клубе делать нечего, но Мишаньку, глядишь, и согласились бы позвать.

— Здесь, — она уняла дрожь в руках. И улыбнулась, ласково так…

…как он её добивался!

Цветы носил.

И драгоценности, которые она сперва не принимала, поскольку было боязно. А он все настаивал, и с каждым разом подарки становились все дороже, а он настойчивей.

Стихи писал.

И читал тоже. А однажды, когда в школе устраивали малый прием, вовсе уселся на пол подле ног Аглаи, пока она играла на клавесине. И сидел, глядел так, страстно, смущая до крайности.

Тогда-то над ним посмеивались, по-доброму.

И Аглае завидовали, правда, не сказать, чтобы по-доброму, но тут она поняла: ведьмы-то разные бывают. А со сглазом даже первогодка справится.

Да…

— Я рада тебя видеть, — сказала она, примиряюще.

И кольнуло под сердцем.

— И я рад, — Мишанька опустился рядом, на софу. — И чего сбежала?

— Я не сбежала. Мне… нужно было.

Аглая потрогала косу, которую сплела наспех, потому как ничего-то с собою, для прически, не прихватила. Вот и вышла коса толстою, растрепанной.

— Я должна была, понимаешь?

Нет.

Она поняла это ясно, когда Мишанька нахмурился. Он терпеть не мог, чтобы ему перечили. Но ведь Аглая не перечит. Она пытается объяснить.

— У меня долг перед Ковеном.

— Я выплатил все твои долги, — произнес он, не сдерживая раздражения. А ведь снова… нет, не пьян, скорее уж пьян он был вчера, возможно, не совсем, чтобы до потери обличья человеческого, но изрядно. А теперь вот маялся.

Похмельное зелье вряд ли прихватил. А Аглаи, чтобы сняла головную боль, не было.

То есть теперь-то она была, и убрать эту боль, а с нею дурноту могла, но… почему не хочется? Почему, глядя на Мишаньку, она видит не любимого мужа — а ведь она искренне же любила — но человека совершенно постороннего и неприятного до крайности?

Как такое возможно-то?

— И денег им дал сверху. Они прав не имели тебя заставлять! — Мишанька топнул ногой, но получилось глупо. Сидя, кто топает?

— Они не заставляли. Мне предложили. И я согласилась, — врать больше не хотелось. Себе — тем паче. И Аглая, сделав глубокий вдох, сказала то, чего говорить не следовало: — Я останусь здесь.

— Что?

— Здесь, — она провела ладонью по мягкой шерсти существа, которое пришло, чтобы её утешить, да и осталось, будто чуяло, что Аглае оно необходимо.

И Аглая ему необходима.

Вот-вот срок подойдет, и оно беспокоится…

— Здесь? — глупо переспросил Мишанька.

Аглая кивнула.

— Стася не хочет уезжать, — сказала она. — А учить её надо. Меня потому и позвали… я так думаю.

…Эльжбета Витольдовна никогда-то ничего не делала просто так. И если позвала Аглаю сюда, то не для того ли, чтобы использовать? Но если и так, то пускай. Аглая не против.

— В доме… дом большой, здесь хорошо… — Аглая прикрыла глаза. — И в саду хорошо. В лесу тоже…

— Ты не можешь здесь остаться.

— Почему? — она прислушалась к кошке, а та поднялась тяжело так, потянулась и вздохнула по-человечески.

— Твое место рядом с мужем, — сказал Мишанька тоном, не терпящим возражений. И вновь кольнуло под сердцем. Раньше, до свадьбы еще, он никогда-то не позволял себе говорить вот так.

И после свадьбы.

В первые месяцы, но… но потом что-то взяло и изменилось. Не сразу, нет, а когда — Аглая и не заметила.

— Отец недоволен, — не способный усидеть, он вскочил и поморщился: резкое движение породило новую боль, и Мишанька потер лоб. — Отец сказал, что ты ведешь себя совершенно недопустимо! Позоришь наше имя. Наш род!

Аглае стало неудобно.

Никого-то позорить она не хотела. Но и возвращаться… почему-то сама мысль о возвращении в Китеж, в роскошный Мишанькин особняк, к жизни, не менее роскошной, чем этот особняк, была просто-таки отвратительна.

Будто, будто…

— И я понимаю тебя, ты молода. Ты совершила ошибку. И самое время её исправить! Я готов тебя простить…

— За что?

Мишанька нахмурился. Он терпеть не мог, когда его перебивали.

— За все.

— Я не делала ничего, за что меня следовало бы прощать, — Аглая обняла себя. Теперь она чувствовала беспокойство и…

…и еще силу, которая была повсюду. Сила поселилась в этом вот доме, а еще в саду и в лесу, где она, Аглая, вновь была свободна, как когда-то в детстве. А ей казалось, она уже позабыла, насколько свободной можно быть в детстве.

И бегать босиком.

И танцевать, не по правилам, а так, как хочется ей. И даже взлететь или хотя бы раскинуть руки и закрыть глаза, закружиться, представляя, что взлетаешь, что вот-вот и поднимешься выше облаков…

— Ты сбежала.

— Уехала.

— Сбежала, никого не предупредив!

— Я оставила записку, — с Аглаей случалось упрямиться. Раньше. Давно. Когда она еще только-только попала в школу и не понимала, что все, что делается, это для её же, Аглаи, блага.

— Записку! — Мишенька вскинул руки и опять поморщился. — Убери это…

— Нет.

— Аглая!

— Если бы ты был дома, я бы сказала тебе лично…

— Значит, это я виноват?

— Нет, никто не виноват.

— Да, меня не было… но я ведь не могу провести всю жизнь взаперти!

— А я? — горечь подкатила к горлу. — Я, стало быть, могу?

— Кто тебя запирает…

— Никто, наверное, — Аглая поднялась, чувствуя, что нужна совсем даже не здесь, что… её звали, тихонько, робко, будто стыдясь этой вот молчаливой просьбы о помощи. — Никто… и поэтому я остаюсь.

— Ты… — Мишанька схватил за руку. — Ты на меня не смотришь!

— А надо? — раздражение нарастало.

Почему он просто не отпустит Аглаю? Не оставит в покое… из-за любви? Неправда. Давно её, этой вот любви, нет, если она вообще была сама по себе, а не в Мишанькином воображении.

— Ты должна, — он вцепился в плечи. — Ты моя жена! Перед богами и людьми. И ты будешь делать, что я скажу!

Он тряхнул так, что зубы клацнули.

Странно, что Аглая совсем даже не испугалась. Пусть Мишанька никогда-то прежде не вел себя так, но… это он от растенянности. И потому что голова болит с похмелья. С похмелья он вовсе туго соображает и порой творит совсем уж глупые вещи, хотя… и не с похмелья тоже.

— Нет, — спокойно ответила Аглая.

А потом совсем решилась.

— Я подам на развод…

— Что?! — Мишанька взвыл, и пальцы его больно стиснули плечи. — Ты… ты… не посмеешь!

— Ты меня не любишь, — теперь Аглае было странно, как не понимала она прежде вещи столь очевидной. — И никогда-то не любил. А я… я тоже тебя не люблю.

И глаза-то бешеные.

Мишанька терпеть не может, когда ему перечат. Нет, он вовсе не жесток сам по себе, скорее уж избалован сверх меры. И всегда-то получал желаемое. Правда, получивши, быстро остывал, как к тому харезмскому жеребцу, за которого на торгах отдал двадцать тысяч золотых.

…выехал всего раз, а после счел, что нрав у жеребца больно зловредный, да и вовсе…

— Ты… ты… — он прямо побелел.

И стиснул руки так, что Аглая скривилась от боли.

— Ты не посмеешь… не посмеешь… — он повторял это и сжимал сильнее и сильнее.

— Мне больно!

— Не посмеешь… — он все же разжал пальцы. — Что ты себе возомнила? Кто ты вообще такая?!

Его губа задралась, а в белках глаз проступили красные нити-сосуды. Этак еще и удар схватит, от волнения. А ведь Аглая предупреждала, что здоровье у Мишаньки вовсе не так и хорошо.

Она отступила.

И руку потерла.

Развернулась. После… надо будет поговорить потом, уже когда он успокоится и сумеет мыслить здраво. В конце концов, он всегда может выбрать кого-то другого… конечно, немного совестно, ведь Мишанька и вправду потратился.

Долг перед школой выплатил.

И откупные положил такие, что Эльжбета Витольдовна весьма довольна осталась. А после еще гардероб справил новый. Украшения… украшения Аглая забирать не станет. К чему ведьме драгоценности? Что до остального, то в школе можно займ попросить и возвращать его потихоньку.

Конечно, пока не очень понятно, что ей делать…

— Ты… нищенка! Безродная девка, которую ведьмы из милости подобрали… — он шел следом и кричал. Громко так, что слышали, наверное, все. И в другой раз Аглая всенепременно смутилась бы.

Или обиделась.

А теперь… обиды не было. Да и с чего ей обижаться, когда Мишанька всецело прав? Она не то чтобы нищенка, но родители Аглаины были бедны. Помнится, жили вовсе в землянке, и когда дар проснулся, то очень обрадовались. Сами к поселковой ведьме отвели.

И Аглая помнит, как маменька волновалась.

Нарядила её.

Волосы вычесала. Косы заплела. И все терла, терла лицо подолом поневы, пока щеки не закраснели.

…сколько им заплатили? И хватило ли этих денег, чтобы дом новый справить? А может, отец землицы прикупил? И новую корову… надо бы спросить.

— Вымыли, приодели, но как была неблагодарной тварью… — Мишанькин голос сорвался на шипение. — …так и осталась! Ничего, я найду на тебя управу… слышишь меня? Ты меня слышишь?! Ведьма!

Наверное, стоило бы помолчать, но что-то внутри Аглаи молчать устало.

Или она вправду была ведьмою?

Она просто обернулась и сказала спокойно:

— Сам такой…

…и даже не удивилась, когда вся сила, собравшаяся в доме, вновь пришла в движение. Это было по-своему красиво. Вот только Аглая спешила.

Она была нужна в другом месте.

Очень нужна.

Когда потом, позже, её-таки отыскала Марьяна Францевна, то лишь покачала головою. Аглая сидела подле шкафа и нежно гладила пальцем лобастую голову кошки. Кошка приоткрыла глаз. И закрыла.

— Они такие маленькие! — сказала Аглая отчего-то шепотом.

Под кошкиным брюхом ползали и толкались крохотные детеныши. Они успели обсохнуть, но все еще были слабы.

— Детонька… — Марьяна Францевна запнулась, не зная, как правильно преподносить подобные известия. И пускай жизненный опыт её был велик и даже обширен, но все же не случалось с ней прежде подобного. Однако Марьяна Францевна все ж была ведьмою.

И потому сделала глубокий вдох и сказала:

— Может, коль ты уже остыла, то супруга назад повернешь?

— Куда назад? — уточнила Аглая, подхватив пищащий комок, который все норовил уползти из-под теплого материнского бока.

— В тело.

— В чье?

— В его… а то ведь, понимаешь, оно, конечно, Гурцеев дочку хотел, но что-то подсказывает мне, что обыкновенным… так сказать… для людей образом.

Аглая лишь моргнула…

…Стася уже успела понять, что волшебство местное просто творится, без искр, молний и прочих спецэффектов. Она ощутила, как что-то вокруг колыхнулось, будто пришло в движение невидимое море. Нахлынуло. Схлынуло.

И князь, стоявший рядом, поскреб свою руку, жалуясь:

— Чешется…

А потом раздался тонкий женский визг…

…после уж, когда разобрались, откуда взялась эта вот голосящая девица в мужском платье, Стася дала себе зарок со словами обходиться аккуратнее.

Мало ли…

— Это… это она… — девица сипела сорванным голосом, ибо визжала она громко, долго и вдохновенно. Честно говоря, Стася даже понимала её.

Где-то.

И сочувствовала, чисто по-человечески. Живешь ты себе княжичем, а потом раз и уже не княжич даже… девица в это поверить отказывалась и то и дело щупала себя за грудь.

Хорошую грудь.

Выдающуюся.

Такая сама собою не исчезнет, вон, распирает и рубаху, и камзол, который расстегнуть пришлось на пару пуговок.

— Выпей, дорогая, — Эльжбета Витольдовна сунула в руки девицы флягу, которую та осушила в два глотка. А после глаза закатились, и девица тихо сползла на диванчик, на котором сидела. Верховная же ведьма, флягу пустую вытащив, головой покачала. — Так оно сподручнее будет…

В гостиной, куда девицу пришлось увести, воцарилось молчание.

Все смотрели на Стасю, будто это она виновата. А она… она не виновата! И вообще понятия не имеет, что делать. В ее старом, нормальном мире, конечно, случалось людям менять пол, но вот… во-первых, с собственного согласия, а во-вторых, не так стремительно. И что-то подсказывало, что вернуть несчастному княжичу — или уже княжне? — прежнее его обличье будет не так и просто.

— Надо бы в Канопень кого послать… — задумчиво произнесла Верховная ведьма. — За успокоительным… а то ведь мало того, что девица, так еще и одаренная.

Второй княжич притих, верно, впечатленный донельзя.

Запястье накрыл ладонью.

— Успокоительное — это хорошо, но… — Марьяна Францевна поднялась. — Стоит с Аглаюшкой поговорить, авось и…

Она махнула рукой, сама признавая, что шансов на успешный исход дела немного.

И не ошиблась.

Когда Марьяна Францевна вернулась с Аглаей, та выглядела задумчивою и даже счастливой.

— Там котики родились! — сказала она Стасе и улыбнулась донельзя светло. — Четверо! И такие крохотные, просто прелесть…

И в ладоши хлопнула.

От избытка эмоций.

— Котики — дело хорошее, — осторожно заметил Евдоким Афанасьевич, глядя на ведьму едва ли не с отеческою гордостью, — однако… вы бы не могли, милая, вернуть вашему мужу прежнее, богами данное тело?

Тогда-то Аглая и обратила внимание на спящую княжну.

Надобно сказать, что спала та уже совсем спокойно, мирно даже и во сне улыбалась, а то и губами шевелила, на которых лопались мелкие пузырики.

— Это… — Аглая ощутимо побелела. — Это… Мишанька? Но… но… я… я не знаю!

— Тише, — Стася приобняла девочку за плечи. — Дыши глубже…

…а то мало ли, вдруг на нервах еще кого во что-нибудь да превратит.

— Это… я не хотела! Оно само!

— Само, — подтвердила Стася. — Оно всегда само… живешь, не хочешь, а тут бац и оно. Само.

Аглая моргнула.

И скривилась. Того и гляди расплачется. Правда, плакать все-таки не стала, нахмурилась так, что на лбу глубокие морщины пролегли, и руку над телом протянула. Пальцы растопырила, пошевелила… княжна Гурцеева во сне причмокнула.

— Не получается! — вынуждена была признать Аглая спустя пару минут.

И еще спустя пару.

И…

— Хватит, — сказала Стася, когда почудилось, что девочка вот-вот треснет от желания все вернуть, как оно было. — Не получается, стало быть… так оно и надо.

Непреложная истина, усвоенная еще в том, старом мире, нашла свое подтверждение и в нынешнем. Старшие ведьмы переглянулись.

Кивнули.

И на другого княжича уставились. А тот заерзал, покосился на спящую Гурцееву, и жалобно произнес:

— Я не виноват! У меня договор! То есть не у меня, но… это еще мой прадед заключил! Ему обещали Волкову в жены!

— Моя дочь была замужем, — счел нужным заявить Евдоким Афанасьевич, который за происходящим наблюдал с немалым интересом.

— Дочь. Но не внучка!

И вздохнув, княжич заговорил.

…договора меж людьми разными бывают. Иные на словах, другие на бумаге, а третьи и вовсе на крови заключаются, да силой связанные, не позволяют отступить, ложась на плечи потомков немалой тяжестью.

Так вышло и на сей раз.

— Мы… с Егорьевыми были в родстве, но не близком, — теперь он говорил тихо, но при том уверенно, точно зная, что в своем праве. — И когда Егорьевы предложили заключить брак, мой прадед согласился.

— Ладушка не была… — Евдоким Афанасьевич нарисовал в воздухе круг, который вспыхнул зеленоватым светом.

— Сперва, когда уходила, то не была, но… ее супруг ведь возвращался. И они встречались. Этой встречи хватило, чтобы она понесла, — ответил Радожский. — Насколько я… выяснил… поймите, так вышло, что мне самому этот договор, что кость в горле. И не только мне… вот и пытался понять, как оно получилось. Так вот, из письма его моему прадеду, я узнал, что беременность эта случилась специально по воле Егорьева. Тот надеялся, что жена одумается. А если и нет, то он заберет ребенка, ибо дитя принадлежит роду отца… по любому закону. Так вот, заберет ребенка, а жена уже сама тогда вернется.

Сволочь.

Стася это подумала. А потом поняла, что подумала не только она. Зеленью пылал уже не только круг, но и посох, и высокая шапка Евдокима Афанасьевича.

— Я понимаю, что выглядит это несколько… неправильно, — княжич поднял обе руки. — Но в данном случае мой род тоже пострадал…

— Поэтому она ушла, — гулко произнес Волков. — А вы… этого не случилось бы без ведьмовской силы… помогали…

— Не мы, — возразила Эльжбета Витольдовна. — Однако, подозреваю, что и вправду без помощи не обошлось. Но да, если так, то родилась бы девочка…

…и когда та женщина поняла, что беременна, и что ни закон, ни отец не способны защитить её… как бы поступила Стася?

Тоже сбежала бы?

Не к свеям, ведь и до них при должном упрямстве доберуться, но туда, где никто-то, ни закон, ни ведьмы, ни любящий супруг, не достанут.

— Вот… тогда-то и заключили договор, что… мы поможем Егорьевым силой… её собирали, полагая, что старый Волков так просто дочь не выдаст. Он не побоялся бы нарушить закон.

— Не побоялся бы, — Евдоким Афанасьевич склонил голову.

— Государь… воспользовался бы случаем. Старые рода слишком много силы имели… и они готовились. Только…

— Моя дочь ушла.

— Да… и договор остался неисполненным, — он с раздражением потер запястье, на котором вился узор. — Мой дед… оказалось, что его клятвы не принимает ни один храм. Обещанный жених до самой смерти женихом и остался. Ему повезло найти ту, которая согласилась жить с ним, как жена, женой не являясь. Мой отец… был незаконнорожденным.

— Как и ты.

Евдоким Афанасьевич не собирался щадить гостя.

— Как и я… и мои дети, если я не исполню треклятый договор! Поймите. У меня есть женщина, которую я люблю. Но одной любви недостаточно. И до недавнего времени все, что я мог ей предложить, — недостойная роль падшей женщины… и тут это вот…

Он поднял руку, позволяя всем разглядеть узор.

Ведьмы потупились.

А вот Евдоким Афанасьевич вперед подался, глянул так, пристально, нахмурился… и Ежи, державшийся рядом, тоже нахмурился, правда как-то не слишком уверенно, будто точно не решил, плохо то, что он видит, или совсем даже нет.

— Всегда был черным?

— Да.

— И у твоего батюшки?

— Да.

— А как твой батюшка помер?

— Сердце остановилось, — теперь княжич не казался Стасе хоть сколь было грозным. Напротив, он выглядел усталым растерянным человеком.

— И сколько ему было?

— Сорок семь. Нам сказали, что случается…

— А его отец?

— Сердце… — княжич нахмурился. — Ему было пятьдесят пять.

— А тебе?

— Тридцать четыре.

На тридцать четыре Радожский не выглядел. Он потер виски.

— Это… совпадение.

— Это мертвая сила, с которой связались два идиота, не знаю, уж на что они надеялись, — прогремел Евдоким Афанасьевич и посохом по полу стукнул. Звук этот вышел явным, громким, заставившим вздрогнуть и ведьм, и Ежи, и самого княжича, и даже Стасю с Аглаей, которая сидела тихо-тихо и на переменившегося супруга старательно не смотрела. — Где заключали договор, знаешь?

— В Китеже. Но вы ошибаетесь. Мой прадед был, конечно, своеобразным человеком, но он бы не стал… связываться с подобным.

— Он бы, может, и не стал, а вот Егорьев… — Евдоким Афанасьевич протянул руку, но узора так и не коснулся. — Он был одержим Ладушкой, но даже я, кажется, не понимаю, насколько… как он умер?

— В… доме… в их доме… просто умер. Через два года, как она ушла… его нашли слуги, на полу… сердце…

— А твой прадед?

— И… — в глазах княжича появилось что-то такое. — Он… за день до того и… получается… получается…

Радожский повернул руку влево, потом вправо, потер узор пальцем, отчего тот нисколько не переменился. А вот во взгляде Ежи появилась такая себе… задумчивость.

И взгляд этот — Стася готова была в том поклясться — зацепился за этот самый узор.

— Дерьмо получается, — Евдоким Афанасьевич головою дернул и обратил взгляд на Стасю. И взгляд этот было донельзя тяжел. — Надобно ехать в Китеж.

— Мне?!

Вот никуда Стася ехать не собиралась.

Не хотела она ни в какой Китеж. И… и вообще! В этом доме и без того людно, а тут…

— Придется, — вздохнул Евдоким Афанасьевич. — Иначе… родовые проклятья — дело такое… если ты и вправду нашей крови, то, как его вот не станет, а его не станет скоро, ибо с каждым поколением эта мерзь лишь крепнет, оно к другой стороне обратиться. Неисполненное слово — веский повод.

Аглая сжала руку, успокаивая.

А Эльжбета Витольдовна нарочито бодро произнесла:

— Вот увидишь, детонька, тебе понравится! Китеж — чудесный город… познакомишься с другими ведьмами, посмотришь, как они живут… на людей, на… все посмотришь. Стоит ли тебе в провинции чахнуть?

Чахнущей себя Стася категорически не ощущала.

— Но… но… — Стася пыталась найти хоть один аргумент.

Ехать не хотелось.

Категорически:

— У меня котики! — сказала она.

— И котиков возьмем… всенепременно возьмем, — поспешила пообещать Марьяна Францевна.

А на ухо прошелестело:

— И котиков возьмем, и ведьмака… и прочих тут.

Вот это-то Стасю и пугало.

Глава 53

Где наступает ночь и принимаются решения

…будет и на вашем кладбище праздник.

…из утешительной речи одного некроманта, отчего-то так и не понятого добрыми селянами.

Стася смотрела в окно.

За окном была темень, которую изредка разбавляли искры. Те плясали, кружились, но и только. Стася приложила ладонь к стеклу.

Холодное.

— Я не хочу никуда ехать… — сказала она, чувствуя, что за спиной стало холодно. — Мне это… не нравится.

— Мне тоже, — Евдоким Афанасьевич остановился возле другого окна. — Однако…

— Придется?

Он склонил голову.

— Но зачем? У меня ведь нет этого… узора.

— Пока нет.

Прикосновение духа было ледяным, и Стасе пришлось сделать усилие, чтобы не одернуть руку. Кожа её побелела, а на ней…

Быть того не может!

Нет.

Темные нити узора проявлялись медленно и так же медленно исчезали.

— Но днем же… днем не было! Он ведь хорошо смотрел… и не просто глазами, как я полагаю?! — Стася потерла запястье, с облегчением глядя, как рисунок растворяется.

— Не было. И не будет. Завтра. Послезавтра… может, неделю или месяц, уж не знаю, сколько времени понадобится тебе, чтобы сполна принять родовую силу, — Евдоким Афанасьевич руки сцепил за спиной.

А посох его исчез.

И выглядел дух…

— Это потому что я… получается, что я все-таки…

— Моя внучка? Или правнучка? Или… не знаю, полагаю, что время в разных мирах может идти по-разному. Но ты крови Волковых, деточка. В том нет сомнений и никогда-то и не было.

— Никогда?

— Неужто ты думаешь, что я настолько плохой маг, что не сумел бы защитить свой дом от гостей? Нет, ты пришла и осталась. Тебя приняли… — он коснулся стены. — А стало быть, ты в своем праве.

В своем праве…

Стася сглотнула. Нет, если посмотреть вот так… если… это хоть какое-то объяснение. Логическое. И многое становится понятным.

— Мама… она ничего не говорила. И бабушка тоже ничего… и может, они сами не знали?

— Может.

— Или просто… там, в моем мире, не верят в магию. Её нет. И зачем говорить о том, чего нет?

Евдоким Афанасьевич склонил голову, признавая Стасину правоту.

— Но… почему… — она повернула руку.

И боярин тяжко вздохнул.

— Все… непросто. Теперь я понимаю, отчего Ладушка решилась. Я бы и вправду не отступился. Как и он. Началась бы война. Многие из старых родов поддержали бы меня, не из сочувствия, но потому что увидели бы возможность вернуть прежние порядки. Государь тоже не упустил бы случая. Многие бы погибли. Что до дитяти, то… по нашим законам дитя принадлежит роду мужа. Стало быть…

…ребенка пришлось бы отдать.

А как отдать? И самой остаться в клетке… или проще согласиться на все условия? Расстаться и со свободой, с силой, принять ту безумную любовь мужа, которая хуже ненависти?

Стасе жаль.

Их всех.

И себя тоже.

— Умррр, — прогудел Бес, отвлекшись от окна. Ему тоже нравились искры. Он даже поймал пару, но отпустил, чтобы поймать вновь.

Искры играли с ним.

— Полагаю, что все же кровь твоя изрядно разбавлена иной. Да и сама ты… мир сменить посложнее, чем платье. Прошлый отпустить должен. Нынешний — принять. И дело то не быстрое. Я так думаю.

Стася погладила кота.

Стало легче.

И вправду… сколько она цеплялась за то свое прошлое? И память, и вещи… и надежда вернуться, которая таяла-таяла и истаяла.

— Но постепенно ты принимаешь силу Ладушки. И наследство Волковых, а с ним — и долги.

— Даже те, которые сама не делала?

— Даже их, — подтвердил Евдоким Афанасьевич. — Так уж повелось от начала времен.

— И… отказаться никак?

Пусть мысль об этом отказе до боли неприятна. Она, Стася, сроднилась и с домом, и с лесом и… с духом покойного… кого? Прапрадеда, выходит?

Тот лишь руками развел.

— Хорошо, — Стася выдохнула и улыбнулась. — Стало быть, теперь я… Волкова?

— Стало быть, Волкова…

— И… мне придется выйти замуж?

Перспектива вдохновляла слабо. То есть совершенно не вдохновляла. Во-первых, замуж не хотелось. Во-вторых, особенно активно не хотелось замуж за одного конкретного княжича.

— Не уверен, что это поможет.

— В смысле?

— Мне нужно взглянуть на договор.

— А он есть?

— Само собою. Обряд не совершить без… не совсем, чтобы бумаги, — Евдоким Афанасьевич поморщился. — Обряды подобного толку весьма сложны. И многое может пойти не так, но… коль иного варианта не останется, то… да.

— А… если я откажусь?

То, что выйти замуж за другого кого у неё не получится, Стася уже поняла. И не то чтобы планы имелись, но… она и без замужа проживет.

Она без замужа даже привыкла.

— Княжич погибнет. Полагаю, весьма скоро, уж больно узор яркий. А поелику он последний в своем роду, то заклятье перекинется на тебя.

А вот этого Стасе совсем не хотелось.

— Если же… выйти замуж и потом развестись?

Помнится, сам жених не горел желанием жить со Стасей в любви и согласии до самое смерти.

— Не знаю. Мне надобно взглянуть на тот договор. И на место, где проводили обряд… да и вовсе… не хочу оставлять тебя без присмотру. Один раз я уже доверился ведьмам.

— А вы… сможете? Поехать?

Евдоким Афанасьевич странно усмехнулся, склонил голову и сказал:

— Смогу… если не сам, то найдется, кому помочь… да… никогда не знаешь, где обретешь, а где… ты, девонька, не беспокойся. Ложись, отдыхай, утро вечера всяко мудренее.

И Стася спорить не стала.

Все одно в сидении подле окошка не было никакого смысла. А поспать следовало. Что-то подсказывало, что завтрашний день будет мало лучше сегодняшнего. Стоило опуститься на пуховую перину и закрыть глаза, как Стася провалилась в сон. И сон этот был светлым да ясным.

— Стало быть, домой вернулась? — спросили её во сне. И Стася согласилась.

Вернулась.

Именно что вернулась. Домой.

Женщина, которая вопрос задала, глядела на Стасю ласково, с улыбкою. И сперва Стася даже приняла её за бабушку, но после сообразила, что ошибается. Да и наряд на женщине был… не таким.

Так в царской России одевались.

Кажется.

— Ты Лада?

— А ты моя праправнучка?

— Выходит, что так… — Стася протянула руку, желая коснуться этой женщине. И та протянула руку в ответ. Пальцы её были теплы.

Горячи.

— Бери, — сказали Стасе серьезно. — А то не отпускает… уйти-то я ушла, да только силу с собой прихватила. В вашем же мире толку от неё было мало, а девать некуда…

Пальцы окутались искрами.

Искры эти ползли по руке, зажигая её. Но Стася смотрела на пламя без страха, с удивлением, пожалуй, и еще восторгом. Вот уже загорелась не только рука, сама она, Стася, вспыхнула.

— Спасибо…

— Не спеши благодарить, — покачала головой Лада. — Что тут, что там сила — это… не всегда благо.

Стася поняла.

Но…

Огонь кипел, гулял, требовал движения и она, Стася, закружилась, не способная справиться с этим вот желанием. От смеха весь хрупкий мир зазвенел.

— Какая же ты…

— Какая?

— Я такой была, — Лада глядела с улыбкой.

— И… ушла?

— Ушла.

— Сбежала?

— Тогда мне казалось, что иного выхода нет.

— А потом?

— Потом… потом было многое, но… я лишь жалею, что не успела сказать батюшке, как люблю его. И что он там остался. Но тут бы ему пришлось куда тяжелее, чем мне.

— Я передам, — Стася остановилась.

— Спасибо.

— И… что другое?

— Нет, — Лада покачала головой. — Просто будь осторожнее, девонька. И помни, что никому-то нельзя верить…

— Совсем никому?

— Котикам, — губы Лады растянулись в улыбке. — Котикам верить определенно можно…

…Ежи осторожно коснулся мертвеца, который от прикосновения этого, против опаски, не рассыпался прахом. Да и на ощупь оказался вполне себе крепким.

— Вы уверены? — в который раз осведомился он.

— Режь уже давай! — с немалым раздражением ответил Евдоким Афанасьевич. — Ведьмак ты или кто?

— Самому бы понять, — проворчал Ежи, примеряясь, как резать палец. Все-таки прежде ему не доводилось… то есть в Анатомическом театре он присутствовал, ибо основы целительства читались общим курсом, но смотреть — одно, а покойников мучить — совсем другое.

Тем паче под раздраженным взглядом души.

— Любой сойдет?

— Любой, любой… да ему не больно!

— А вам?

— И мне не больно, — Евдоким Афанасьевич перехватил посох, и что-то такое было в простом его движении, что заставило Ежи повернуться к мертвецу.

Палец хрустнул и отвалился.

— Вот и молодец, а то…

Ежи очень сомневался относительно собственной молодцовости, но отрезанный палец поместил в фиал, благо имелись тут пустые, в том числе из горного хрусталя. Подумав, бросил внутрь самый черный из камней, который буквально просился, чтоб его сунули к пальцу.

Евдоким Афанасьевич, коли и имел возражения, благоразумно оставил их при себе.

— Отлично.

— А… с остальным что?

— С остальным… пожалуй, сделай еще пару штук, — дух указал на фиалы. — На всякий случай.

Со вторым получилось проще, не говоря уже о последующих, но… стоило сотворить пятый, кажется, фиал, как тело дрогнуло и осыпалось кучкой пепла.

— Извините, — сказал Ежи, когда Евдоким Афанасьевич воззарился на него. — Это не я!

— Ты, — возразил дух. — Но и ладно, не стоит оставлять… этакое, а то мало ли.

Ежи ничего не понял, но кивнул.

— Камни с собой возьми. Деньги. И украшения тоже. Негоже княгине Волковой без драгоценностей.

— А…

— Она сама пока не больно-то понимает, во что ввязалась. Не будем пугать.

Ежи согласился, что пугать и без того растерянную ведьму — занятие дурное. Благо, пример имелся рядом… и этот самый пример как-то вот надлежало до Китежа доставить.

Лучше в спящем состоянии.

А то ведь…

— Я отпишу знакомому, чтобы дом снял, — Ежи послушно открыл дверь, на которую ему указали.

— Не стоит, у Волковых свой имелся. Хотя… не уверен, что он в должном состоянии, но поправим…

Сказал он это тоном, не терпящим возражений.

— А теперь вон ту… да, поднеси мой палец. Именно…

В стене, показавшейся на первый взгляд гладкою, проступила дверца, которая, стоило прикоснуться к ней хрустальным бочком фиала, взяла и отворилась.

За дверью же…

— Эту бери… и вот ту… ага…

— А не боитесь, что я возьму и исчезну? — осведомился Ежи, снимая одну шкатулку за другой. Шкатулки были весьма даже увесистыми. Под крышки не заглядывал.

— Ну-ну, — дух лишь хмыкнул насмешливо. — И куда?

— Понятия не имею, — Ежи поставил ношу на пол. — Может, проще чеком?

— Счет тоже имеется, но, боюсь, могут возникнуть некоторые сложности. За столько лет, полагаю, банковский дом сроднился с мыслью, что деньги сии более ничейные, так что… разберемся. Так, на первое время хватит. А там как-нибудь да обживетесь.

Шкатулки Ежи поставил на стол.

Откинул крышку. Хмыкнул. И закрыл…

— Ей надо сказать.

— Вот и скажешь, — Евдоким Афанасьевич дал свое дозволение. — Только… не спеши. Вокруг неё много появится… всяких.

Это Ежи понимал распрекрасно.

Как и то, что его собственное место… кто он? Уже даже не Верховный маг заштатного городишки, ибо письмо с прошением об отставке отправлено. Вот и получается…

Дерьмо получается.

Рыжий Зверь потерся о ногу, утешая. Ежи даже утешился… почти. И подхватив кота на руки, сказал:

— Мне на болото еще вернуться нужно будет… а там…

…книга.

И камни драконьи. Сила, с которою Ежи сладит. Непременно сладит, ибо… что там бабка говорила про ведьмаков? Своего они не упустят.

Ежи и не собирается.

— Главное, не повтори чужих ошибок, — Евдоким Афанасьевич глядел не строго, скорее печально.

— Я… постараюсь.

Вместо эпилога

Антошка сидел подле окна, подперши подбородок локтем, и булку жевал. Не от голода — все ж таки служба у ведьмы выходила, пускай и престранною, однако сытой — но от того, что привык жевать.

И булка-то у него получилась знатная: легкая, пышная.

У него завсегда кухарить выходило лучше, чем у Акулинки, не говоря уже о матушке, которая только и могла, что каши варить, да и те выходили густоваты или, наоборот, пустоваты. Да… а вот Антошка, он умел правильно.

Только Акулинка с того смеялась.

И Зоська тоже.

А матушка так и вовсе одного разу половником по хребту огрела: мол, негоже мужику бабьими делами заниматься. Он тогда еще подумал и согласился, что взаправду негоже. Да и спина ныла два дня. Синячище был… в общем, после того разу Антошка если и советовал чего, то из-за оконца, чтоб половником не дотянулись. А оне не слухали. Кривились, дескать, чего он понимает?

Ведьма вот другое дело.

Она, видать, совсем безрукая была, негодная к ведению хозяйства, оттого и на кухню не заглядывала, оставивши эту самую кухню в Антошкины безраздельные владения. Купчихины дочки, конечно, носу сунули да отступилися скоренько.

Это ж им не орехи щелкать, на лавках сидючи, это…

…тесто Антошка еще со вчерашнего дня поставил. Выходилось за ночь, выросло, а ныне вот и булки к месту пришлись, что с вареньями, что с сушеным виноградом, что с иными штуками, которых в кладовой было видано-невидано. Иных-то и прозваний Антошка не ведал.

Зато на вкус всего попробовал.

И удачно.

Одного разу только плеваться пришлось по-за горечи, но долго, так, что после того Антошка пробовал осторожненько, сперва нюхаючи, чего там пробует.

— Тошка, — раздался по-за окна знакомый голос. — Тошка, ты тут?

— Тут, — сказал Антошка, шею вытягивая.

Поздно-то…

И все спать пошли. Ну, как все… купцы аккурат на закате отбыли, а за ними барон с семействием и свеи — страшенные люди, Антошка лишь издаля глянул и обережным знаком осенил себя, а после, для верности, на кухне укрылся.

Ведьмы остались. Мол, негоже на ночь глядючи почтенных женщин выставлять.

Ага…

И мажик городской, пусть бы его присутствию ведьмы не больно-то рады были. Старшая даже заявила, мол, этому самому мажику в чужих домах делать нечего. Да только он не побоялся перечить. Вот Антошка побоялся бы, особливо после того, как эти самые ведьмы одного княжича вусмерть прокляли — подслушивать он не собирался, прянички к столу нес — а другого в бабу зачаровали.

Баба, правда, получилась так себе, худлявая и бледная, что скотья смерть.

А верещал-то так…

Хотя… мнится, Антошка тоже верещал бы, когда б его взяли и… где это видано, чтоб живого человека и в бабу превращать?!

— Тошенька, родненький… — раздалось из кустов. — Как же так…

Акулинка сидела в них, аккурат в самой середке, и на Антошку глядела. В глазах ейных слезы поблескивали, которые сестрица платочком вытирала.

— Булку хочешь? — отчего-то обиды на неё более не было.

Да с чего обижаться-то, когда все ладно вышло?

Вона, ведьма тихая, смирная, дурного не хочет. Ест, правда, мало, но это понятно, в нее пока много не лезет, но Антошка постарается, чтоб полезло. Глядишь, и откормит до нормального виду. А если и нет… ведьмы, они все иные.

Работа… не тяжкая, положа руку на сердце. Оно-то надобно за котами прибираться, но так кот — это же ж не корова и не прочий приличный скот, гадит умеренно. И жрет не так, чтобы много.

Акулина нос рукавом утерла, что было вовсе неприлично, и сказала:

— Давай.

Антошка и протянул. Ему не жалко. Он тесто наново поставил, чтоб опара не переходила. С утреца поднимется, напечет свежих калачиков к завтраку. Маком посыплет. Кашки опять же запарит, чтоб на молоке да с маслицем. Масло в погребе на диво ладное лежало, желтое да гладкое.

— Скусно, — сказала Акулина.

— А то…

— Ты тут как? — сестрица вновь нос утерла. Вот что неученость с людями делает! А порол бы её папенька, знала бы, что рукавами нос тереть неприличественно.

Сморкаться в сморковник надобно.

Или в листок на худой случай.

— Неплохо, — честно признался Антошка. И бок почесал. — Живу вот… служу… дослужу и вернуся.

— А раньше ежели?

— Не выйдет, — Антошка покачал головой и тихо обрадовался, что правду сказал. Он же ж что? Просился. И ведьма согласилась. И… коль вздумает нарушить свое слово, то проклянет. Ежели не она, то другая. Оборотит, не приведи боже…

Нет, о таком и думать-то боязно было.

— Маменька спереживалася, — Акулина, осмелевши, встала. И платье оправила. — Говорит, что нельзя было тебя пущать.

Небось, не только говорила. Маменька, она скора была на руку.

— Лаялась?

— Ага…

Антошка подвинулся, благо, окна в доме были огроменные, а подоконники и того ширше. Из дуба сделанные, такие не только Акулину выдержат.

— Сильно?

— Так… она тебя почти уже сговорила.

— За кого?

— За Аленку…

— За ту, которая…

— Ага, — Акулинка еще одну булку сцапала. — И дядька Тимофей обещался, что к делу приставит. Радый был… и Аленка радая. Она же ж не старая еще. Зажили бы…

Вот ведь…

Булка, почитай, поперек горла стала.

— …деток бы народила. Она при корчме, ты при ней. Там, глядишь, и вовсе… дядька-то крепкий, придержал бы хозяство, но…

Акулина тяжко вздохнула.

— А теперь чего?

Антошка от печали, что всколыхнулася в грудях, тоже носом шмыгнул и про всяческое воспитание забывши, рукавом этот самый нос и утер. И после уж спохватился, что ему так неможно.

Он теперь не сам по себе, а… а ведьму представляет.

Вот.

— Вернуся, — решившись, пообещал он. — Отслужу и вернуся! Честное слово!

И сам в то поверил.

— Привезу подарков… тебе от. И Зоське. И маменьке тоже.

— И Аленке?

— И Аленке. Только скажи, чтоб не вздумала носу воротить. А то я тоже гордый!

И грудь выпятил.

— Не будет. Ты ей глянулся, — доверительно сообщила сестрица. — Она с самого началу хотела, да маменька все противилася. Думала, что куда получше тебя пристроит. Да никого иного не нашла. Уж больно ты, Антоха, никчемушный.

Кто никчемушный?

От обиды булка поперек горла комом стала, хотя ж свежая, утрешняя, почитай.

— Я?

— А то… безрукий и безголовый…

— Да я… я… меня ведьма знаешь, как ценит! Я тут у ней главный! — Антошка аж привстал.

Выдумали.

Никчемушный… забор им править. Колодец чистить. Да он, может, жизнью вообще для чистки колодцев непредназначенный.

— Да ну? — Акулинка, убедившись, что никто-то не собирается её гонять, разом осмелела. И руки в бока уперла, глянула этак, снисходительно, как маменька глядела, когда у Антошки вновь чего не выходило. — И чегой ты делаешь?

— А все делаю! Что повелит, то и делаю!

Чистая правда, за между прочим. Правда, повелевала не столько ведьма, та вовсе будто понятия не имела, как оно нормальный дом в порядке блюсть, но купчихи.

Акулинке того знать не надобно. А то ишь глядит, с насмешечкою этакой, будто знает чегой-то.

— Она меня за между прочим с собою берет. В Китеж!

— В Китеж? — Акулинка рот и приоткрыла. Сама-то, небось, дальше Селища, где маменькины родители жили, не бывала. И Антошка не бывал. Но он-то вот и побывает.

— Ага… скоре выезжаем, — ответил он солидне. — Ведьма… все ведьмы. Княжич…

— Княжич… — глаза Акулинки мечтательно заблестели. — Всамделишний?

— А то… их даже два. Правда, один обороченный…

— В жабу?

— Хуже. В бабу.

Акулинка впечатлилась так, что рот раззявленый руками прикрыла.

— Осерчали на него ведьмы крепко. Но ничего, глядишь, подуспокоятся и назад обворотят. Еще мажик поедет, который местечковый старший. И Баськи с Маланькой. Это купчихины дочки. Тоже ведьме служат. Она им по королевичу обещалась.

Акулинка совсем прониклась.

И даже заерзала.

— Вот так и обещалась?

— А то! Сам слыхал… так и сказала, мол, будете служить верою и правдой, так за королевичей замуж выйдете… кажной найду, — слыхал он, правда, не от ведьмы, а от Баськи, но это же ж почти то же самое. — И как сказала, так и громыхнуло за окошком. Свет белый погас, небо потемнело…

Врать у Антошки всегда получалось хорошо, с душою. А тут еще и слухают. И верят. И… И он, покосившись на сестрицу, продолжил:

— А мне хотела королевну, только на кой мне королевна в доме? Я так подумал. Небось, она ж совсем ничему не ученая. Ни скотине там дать или сготовить чего, ни корову подоить, ни огороду прополоть, ни прибраться… какой с этой королевны толк-то? Аленка, она куда как лучше будет… справнее…

Сказал и поверил.

И поверивши добавил:

— Так и передай, что возвернусь из Китежа, так и оженимся…

За окном громыхнуло, но слабо, далече. Гроза идет? Надо бы ставни позакрывать. Пусть дом и магический, чарованный, но как позаливает водою, так никакие чары не спасут.

И крупы перебрать тоже.

И замочить…

…делов-то… тут бы самому управиться, а еще если королевна… нет, королевна Антошке и вправду без надобности.

Примечания

1

Одно из простонародных названий сарафана, возможно, его разновидность.

2

Пушнина, она же рухлядь.

3

Имеется в виду дворня, своего рода особый класс крестьян, которых использовали в качестве домашней прислуги, т.е. никоим образом не оскорбление.

4

Утюги — изобретение относительно недавнее и долгое время недоступное многим слоям населения. Еще моя бабушка гладила белье с помощью особой доски с зубчиками. Белье накручивалось на деревянный валик, а потом доской этой каталось-разминалось по столу.

5

Нижняя рубаха простого кроя, но как правило щедро украшенная вышивкой.

6

Пряди из жемчуга или иных камней, которые крепились к венчику и спускались на лоб.

7

Стоячий распластанный на плечах воротник. Его надевали на верхнее платье, щедро украшали шитьем, золотом, драгоценными камнями.

8

Старинная верхняя женская одежда. Длинная, сильно расширяющаяся книзу. Застёгивалась до горла. Внизу вшивались боковые клинья. Имела очень широкие и очень длинные колоколообразные рукава, срезанные углом. Рукава назывались накапками.

9

На самом деле мужчины весьма охотно использовали декоративную косметику, включая пудру, румяна и прочие прелести.

10

На самом деле высказывание принадлежит горячо любимой мною Фаине Раневской

11

Удивляться не стоит, весьма долгое время мужчины использовали макияж точно также, если не больше, чем женщины. Пудрой скрывали и оспины, и морщины, подкрашивали глаза, губы да и в целом ухоженность являлась признаком человека состоятельного и благородного. Хотя да, мода скорее западная.

12

Охабень (от охабити — «обнять, охватить») — это легкая верхняя распашная, длинная, до каблуков, одежда, с прорехами под рукавами, с четвероугольным откидным или стоячим воротником. Застегивалась на пуговицы. Носили ее поверх кафтанов.

13

Название шапка получила, поскольку изготавливалась из горлышек пушных зверей, лисиц, соболей. Соответственно, горлышек на высокую, около 50 см, шапку уходило множество, и стоила она немалых денег. Спереди на шапке делали прореху, с одной стороны от которой нашивали петли с изображением фигуры (часто — змеи или львиной головы), а с другой — золотые пуговицы.  В боярских домах горлатные шапки надевали на так называемые болванцы, на заказ расписанные иконописцами. Подобные деревянные держатели становились важным украшением интерьера и предметом гордости хозяина дома.

14

Сажень — 213 см, что до сабельника, то это болотное растение действительно зимует под водой, причем, опускается на дно озер, которое не промерзает. А потому, где сабельник, там и глубокая топь.

Content

Карина Демина
Провинциальная история

Глава 1 В которой появляется ведьма, а с нею зверь невиданный, прозываемый «кот»

Глава 2 Повествующая о нелегком ведьмы бытии

Глава 3 Где Верховный маг города Канопень несет тяжкое бремя государевой службы

Глава 4 В которой продолжается сказ о нелегком ведьминском бытии

Глава 5 О страстях сердечных и жизненных обстоятельствах

Глава 6 Про кошек, людей и человечность

Глава 7 Где речь идет о силе людской молвы и кризисе самосознания

Глава 8 В которой вновь речь идет о котах и людях

Глава 9 Рассказывающая о временах давних и о пользе любви к истории

Глава 10 Где маги магичат, но результат получают весьма далекий от ожидаемого

Глава 11 Повествующая о лесах, ведьмах, магах и переменившихся порядках

Глава 12 Где ведьма попадает в ведьмин лес

Глава 13 В которой есть место подвигу, пусть и небольшому

Глава 14 О магах, ведьмах и ночных знакомствах

Глава 15 Где случаются новые знакомства, а ночь идет своим чередом

Глава 16 Про ведьм, детей, котиков и тяжелые жизненные обстоятельства

Глава 17 В которой повествуется о людях, богах и особенностях высшего магического образования

Глава 18 Где верховная ведьма собирается в путешествие, а коты выбирают себе людей

Глава 19 В которой появляются рыцари, а некая баронесса решает быть снисходительной к чужим слабостям

Глава 20 Сказывающая о суровых буднях настоящих мужчин и честолюбивых их планах

Глава 21 Где повествуется о женской красоте и сложностях в выборе правильного супруга

Глава 22 В которой любовь грозится все одолеть

Глава 23 Про ревность, конкуренцию и целителей

Глава 24 Где Верховная ведьма покидает Китеж-град, а славный парень Антошка находит службу

Глава 25 Историческая, повествующая о ведьмах, магах и чаяниях девичьих

Глава 26 О сложностях любви

Глава 27 В которой вновь же говорится о любви

Глава 28 Повествующая о том, как надлежит вызывать ведьму и что из этого выходит

Глава 29 Где любовь не спасает, а добро спешит совершить подвиг

Глава 30 В которой добро желает сразиться, а в хозяйстве возникает острый недостаток королевичей

Глава 31 О потерях и пропажах

Глава 32 Где речь идет о женской блажи, а заодно появляется повод нанести визит одной ведьме

Глава 33 В которой провинциальный город Канопень готовится ко встрече со столичными ведьмами

Глава 34 О девиц нахождении, визитах гостевых, а также некоторых неприятностях, что случаются в дороге

Глава 35 Повествующая о специфике одного провинциального города

Глава 36 В которой некий княжич получает отеческие наставления, а радость от грядущей встречи с зятем омрачается

Глава 37 Где вершится дурное, а излишняя доброта впрок не идет

Глава 38 Повествующая обо всем и понемногу

Глава 39 В которой ведьмы приходятся ко двору

Глава 40 Болотная

Глава 41 О случайных встречах, новых друзьях и проклятиях

Глава 42 Где творится волшба и заключаются договоры с нежитью

Глава 43 В которой зло празднует победу

Глава 44 О выборе и удивительных идеях, что порой посещают девичьи головы

Глава 45 Сказывающая о гостях незваных и особенностях силы ведьмовской

Глава 46 В которой зло встречается отнюдь не с добром, а ведьма находит дорогу

Глава 47 О том, как ведьмаками становятся

Глава 48 Где красна девица вновь пытается спасти добра молодца

Глава 49 В которой над героями нависает призрак скорой или не очень скорой женитьбы

Глава 50 О сути ведьмаковской

Глава 51 Где нечаянно даются обещания, а заодно появляется очередной жених

Глава 52 В которой приходит понимание, отчего нельзя злить ведьму

Глава 53 Где наступает ночь и принимаются решения

Вместо эпилога

Примечания