Карина Демина

Понаехали!

Глава 1

В которой царь-батюшка думу думает и не в одиночестве

…закопав труп, посадите сверху редкие и охраняемые растения, выкапывать которые незаконно.

Из книги добрых советов.

Милостью Богов пресветлейший и державнейший великий государь и великий князь Луциан Пересветович всея Великия и Малыя и Белыя Беловодья самодержец: Китежский, Великоградский, Новогородский, царь Дальногорский, царь Приморский и царь Северных земель изволил маяться. Что животом, который вновь раздулся, сделался непомерно велик и даже пышные складки парадного облачения, казалось, не способны были скрыть и малой толики того величия, а теперь вот и скукою.

В парадной зале было жарковато.

Ветерок проникал сквозь распахнутые окна, гулял под расписным потолком, изредка обдувая покрасневшее от жары царское лицо. Хотелось скинуть шапку парадную, шубу, шелка вот эти вот, которые, казалось, пропитались испариною и прилипли к телу. Убрать посох.

Венец, сделавшийся непомерно тяжелым.

Выгнать бояр, что расселись по лавкам и подремывали под мерный голос чтеца. А тот, ирод проклятый, не спешил. Нет бы скоренько изложить суть да дело, так он разливается мыслею по древу… и главное, мысль эту государь-батюшка упустил.

Вот как есть, упустил.

Об чем он вовсе?

О школах храмовых, которые он, Луциан, приказал открыть, дабы учить грамоте всех людей свободных, а буде на то желание хозяйское, и холопского сословия, но за плату.

Школы — дело хорошее.

Пусть там старший жрец недовольный был. Вона, пристроился в уголочке, оделся нарочито скромно, в рясу черную, из сукна, которым иной селянин побрезгует. Губенки поджал, на царя своего не смотрит. И боярство при нем.

Чигиревы, Муховедовы.

Медведев рядышком склонился, сгорбился, желая меньше стать, потому как неудобственно, что человек божий худ да сухопар, тогда как сам Медведев — чисто медведь, да еще в шубе. Но слушает, едва ль дыхание не затаивши. После челобитную составят очередную, тут и думать нечего. Станут рядиться, мол, дурная затея эти вот школы. На кой народу грамота? Писцы вон есть, чтоб составить прошение, коль нужда выйдет. Или кляузу какую. Или еще чего. А от излишнее грамоты повальное один только вред.

Да и храмам тяжко.

Храмы, они ж для иного придуманы…

…магики тоже не радые. От них Ступенцов сидит. И явился ведь, не постеснялся государя-батюшки, в платье иноземном. Парика вздел. Лицо набелил. Срамота.

Хотел было Луциан сплюнуть, но одумался. Брови насупил. Глянул на писца, который продолжал себе бубнить, только изредка от мухи назойливой, что над головою кружилась да на лоб присесть норовила, отмахивался.

Тоска…

…маги тоже школам не рады, хотя, казалось бы, им-то какая забота? Или с того, что велел Луциан по этим школам прохаживаться да наглядывать детишек на предмет одаренности? Так ведь за таких-то с казны платить велено.

Или чуют…

Не дураки, небось. Дар-то сам по себе что? В том и дело, что ничего-то. Оно ж как меч боевой. Один воевать им станет, другой по глупости сам зарежется. Учить надобно.

И понимают, что дело этое на них возложат. Оттого и хмурится, поглядывает на бояр, пытаясь понять, с кем союзничать. Троепаловы? Сами не маги и магов недолюбливают с одной стороны, а с другой сколько они к тем же Никановским сватались, пытаясь взять кого из девок, пусть слабосильных, но способных силу детям передать. Если магики пообещают поспособствовать, то Троепаловы поддержат.

Курские.

Седовы…

Один Гурцеев в стороне стоит, на посох свой опираясь, глядит на прочих мрачно, недовольно. Из старых, верных, которые служить готовы, ибо клятву давали. И по-за чести родовой. Но мало их осталось, да и… старший Гурцеев служит, а вот про младшего сказывали, что норовом отнюдь не в батюшку пошел, что не столько о чести родовой заботу проявляет, сколько об интересах Гильдии.

Надо бы их вовсе разогнать…

Эта мысль вызвала совсем уж недоброе бурление в животе, и Луциан, поняв, что еще немного и вовсе опозорится перед верными подданными — мелькнула дурная мыслишка, что потравили, но государь-батюшка от нее отмахнулся — встал.

Тотчас смолк писец.

И бояре поспешили повскакивать с лавок, только лишь Сенятовский замешкался, не сообразивши спросонья, что заседание-то завершилось. Но и он вскочил, шапку свою ручищею придержавши.

— После договорим, — сказал Луциан важно и, развернувшись, неспешною поступью, — хотя организм как раз-то требовал поспешить — двинулся прочь. За ним потянулись рынды и просители, коих, как обычно, вышло много. Но их аккурат и задержали в дверях на царскую половину.

И уже там Луциан шагу прибавил.

Успел.

…а может, и вправду потравили? Вона, читал он, что есть такие яды, которые не сразу действуют, а через седмицу или даже две, вызывая в теле человеческом немалые возмущения. Собственное тело возмущалось изрядно.

Или все ж севрюга несвежею была?

Совсем страх потеряли…

Луциан хотел было кликнуть целителя, да вспомнилось, что прислан оный был от Гильдии. В душу вполз страх. Нехорошее чувство, заставившее тело вновь испариною покрыться. И руки затряслись мелко. И…

— Кликни Гурцеева, — велел он Никодиму, который при государе с маленства состоял, сперва дядькою, теперь вот просто ближником.

Сам Луциан выпростался-таки из облачения, оставшись в одной исподней рубахе. И тело задышало, да и облегчение государь испытал немалое.

Кваску хлебанул, жажду утоляя, и застыл, к себе прислушиваясь: а ну как вновь пучить начнет?

Гурцеев вошел, поклонился, и вновь же Луциан отметил, что поклон этот был исполнен с уважением немалым.

— Звали, государь-батюшка? — лет Гурцееву было немало. А Луциан его иным помнит… тут же… вон, борода седа, волосы тоже белым припорошило.

— Присядь, — велел он, махнувши на креслице резное.

Никодим тотчас креслице подвинул. И столик, расписанный дивными птицами. На столике появился кувшин свежего квасу, миска с сушеною клюквой, другая — с орехами медовыми.

Пряники.

И… нет, пряников не хочется. Совсем даже.

Гурцеев присел осторожно. Посох свой примостил с краешку кресла и поглядел этак, вопросительно.

— Недовольные? — поинтересовался Луциан, ответ наперед ведая.

— А то…

Луциан кивнул, потянулся было к яблочку наливному, до которых всегда охоч был, но руку убрал, потому как в животе вновь заурчало, напоминая, что не совсем государь-батюшка и здоров.

— И… кто?

— Да, почитай, все, — Гурцеев голову склонил виновато.

А ведь упреждал… как есть, упреждал.

— А ты?

Ответил боярин не сразу. Молчал долго, до того, что прямо на сердце похолодело, кольнула мыслишка, что, может, не стоило вот так и сразу…

— Школы — дело доброе, что бы там ни говорили… я-то своим еще когда поставил, в имении, — заговорил Гурцеев, и голос боярина звучал низко, раскатисто. — Оно-то, может, и кажется, что иным людям наука — дело вовсе лишнее. На кой хлебопашцу грамота? Аль там еще кому? Но с другое стороны… человек ученый, он же ж не просто так. Он с пониманием ко многому подходит. Если ученость на пользу пошла.

— А если нет?

— Дурака, сколько ни учи, а без толку, — махнул рукой Гурцеев и тяжко вздохнул. — Мыслю, не в школах дело? Магики?

— Маги, — поправил старого друга — а Гурцеева он мыслил именно другом еще с тех самых пор, когда они вдвоем лезли на ту яблоню, матушкою посаженную в стороне от прочих. И чего, спрашивается, лезли? Главное, что ветки поломали.

Матушка осерчала крепко.

Батюшка и вовсе за розгу взялся, не поглядел, что сын единственный да наследник… Гурцееву тоже досталось. А он зубы сцепил да все повторял, что Луциан невиновный, что, мол, его задумка — молодильных яблочек добыть.

Яблоня тоже жива.

Стоит себе. Огорожена. И никому-то с неё, кроме самого Луциана, яблоки брать неможно. Пусть и вовсе даже не молодильные, обыкновенные оне, какие бы там слухи ни ходили, но матушкина…

— Мало их, — сказал Луциан, на креслице поерзавши. И живот обеими руками накрыл.

— А те, что есть, служить не хотят, — Гурцеев всегда-то верно все понимал. И вздохнул тяжко. — Избаловалися.

Луциан ничего говорить не стал.

Его Прекраса когда-то крепко обижалась, что ей яблоньку пересадить не позволили. Все хотела на то место какую-то иную поставить, магами подаренную. Дескать, и яблоки с нее сладки, что мед, и сами золотые, и вовсе. А он не позволил.

Ругались.

Та, золотая, в саду место нашла. Яблоки и правду сладкие, но… не такие, что ли? Луциан одного разу испробовал, то после долго еще не мог от этой вот сладости отделаться.

…а может…

Взгляд его остановился на яблоках. Кто его знает, сколь эта магия для человека вредна? Но нет… это Прекраса магические яблоки жаловала. А Никанор знал, что государь-батюшка обыкновенные предпочитает.

— Мой-то старшенький… как есть, надо пороть было, — Гурцеев шапку-то все же снял, и шубу расстегнул, скинул ворохом мехов драгоценных. Утер рукавом испарину. — Ничего не хочет. Ни службу нести, ни делами семейными заниматься… думал, подрастет, будет помощь. А он… одни приятели на уме. Пьянки. Игры эти… запретил бы ты их, что ли?

— А толку-то? — Луциан рукой махнул.

Запретить — дело недолгое. Но кто ж этого запрета послушает? Напротив. Станут тайком собираться, сперва для игр, а там сойдутся с людишками дурными, то и хуже нынешнего выйдет.

— Пятьсот рублей проиграл, — пожаловался Гурцеев. — Как донесли. А мню, что и поболе… на службе не показывается. А коль и показывается, то лишь затем, чтоб в долг взять. Про границу и слышать не желает. А ведь силы-то немалой!

Луциан лишь головой покачал. Посочувствовал даже. И порадовался тишком, что его старшенький к играм особого пристрастия не выказывает. И в дела вникает со всею старательностью. Вона, со школами он подсказал.

Разумник.

Одно что жениться не желает, хотя пора бы… нет, и молодшенькие нехуже, разумники немалые, пусть и годами молоды, но видно, что подрастут — будут помощниками брату в делах его.

Святогор силен, даром, что осемнадцатый годок пошел только, да дядьки на него не нахвалятся. Грозен царевич, умел, что с копьем, что с луком, что с плетью огненною. А клинок в руках его песню поет.

Мирослав, пусть и мало брата слабее, да больше к книжной науке склонен. К своим тринадцати уж семь языков выучил…

…и Авдеюшка, пусть и самый молодшенький, но за старшими тянется.

Корабли вот мастерить наладился, пусть из досочек, но такие, что дядьки старшие диву даются. Мастера, коих к царевичу приставили по просьбе его, говорят, что руки у него золотые… не в руках дело. Решил, что, как вырастет, так по самому южному морю пойдет, до края мира и страны Хинь, из которой возят слоновью кость драгоценную и многие иные товары.

Или еще дальше, ибо хватает в мире земель неизведанных.

Да, повезло Луциану с детьми.

Не оттого ли, что сам учил, Гильдии не больно доверяя? Их наставники были, конечне, но средь многих иных.

— Маги нужны, — Гурцеев все ж зачерпнул горсточку орешков, кинул в рот. — Везде нужны… не поверишь, хотел поправить земли свои, родники-то закрываться начали, да и река не туда повернула, думал на старое русло вывести. Так с трудом нашел того, кто взялся!

И в голосе его прозвучало искреннее удивление.

— Управляющий писал, писал… я думал, что придуривается. Как так, чтоб в городе да мага не было? А оказалось, что отделение Гильдии закрыли. Закрыли!

— Как?

— А за ненадобностью! Мол, люди не обращаются, выгоды нет, так на кой держать?

— Они и вправду…

— Вправду, — боярин дотянулся до посоха и сдавил его так, что, почудилось, еще немного и треснет заговоренное дерево. — А как им обратиться, когда Гильдия цены подняла? Для обыкновенного человека проще мышей потравить, чем платить семь золотых за амулет…

— Сколько?

Не то, чтобы Луциан в ценах понимал, хотя, конечно, старался следить, чтоб не драли за зерно там или пеньку, и в счетные книги заглядывал время от времени, пускай и были оне заботой Переславушки, но мало ли…

— Вот то-то и оно… я поглядел. В последний год они трижды цены поднимали.

— Интересно, — Луциан нахмурился.

— Интересно, — согласился Гурцеев, посох поглаживая нежно. — А еще в том году закрыли девять отделений в малых городках. И в нынешнем уже четыре. Приятель же мой, из Гильдейных, сказывал, что готовы они принять новый план. Как это…

Боярин задумался ненадолго, а после с важностью произнес:

— Реструктуризации.

— Чегой? — Луциан потер подбородок. Бурление в животе поутихло, но что-то подсказывало, что не стоило надеяться, что вовсе унялось. Отнюдь. Скорее всего, сия тишь есть явление куда как временное.

— Реструктуризации, — повторил Гурцеев важно. — Мол, выяснилось, что на содержание этих вот отделений они немалые деньги тратят, а выгоды никакой…

— С такими-то ценами.

— Вот! Я ему тоже сказал, а знаешь, что ответил?

— Что?

— Что они и набор в следующем году сокращать будут. На треть.

— То есть…

— Маги-то все, почитай, после выпуска в Китеже остаются. Может, кто еще в Новый город едет или в Великомир, или еще куда, но городов больших не так и много. И получается, что тут аккурат магов с избытком, да еще каждый год прибавляется. А там…

Луциан подхватил с блюда орех в толстой кожуре.

Сдавил.

— Мне не докладывали.

— Так и мне не докладывали. А когда сунулся с вопросами, то и ответствовали, что, мол, сие внутренние дела Гильдии и мне в них нос свой совать не с руки. Так-то…

Луциан орех сдавил, вымещая на нем свое раздражение.

Граница…

Не голая пока. Стоит Засечная черта, еще дедом его поставленная, стережет цепь. И заклятья на ней крепки. И крепостицы возвышаются грозно, да только… не бывает заклятий вечных.

А магов не хватает.

— Всем-то хочется в тепле и сытости, — сказал Гурцеев тихо. — И чтоб с прибытком немалым да без ущерба чести родовой… вот и выходит.

— Выходит.

Скорлупа треснула.

— Я им покажу… так выйдет, что и не радые будут… р-разбаловались, стало быть… позабыли…

Скорлупа истлела и осыпалась серым пеплом, глядя на который Луциан ощутил укол совести. Вот ведь, с юных лет с ним подобного не случалось. Но Гурцеев лишь сгреб пепел в ладонь да сказал:

— Нужны школы. И не гильдейные… царские нужны.

Слово было сказано.

И услышано.

Глава 2

Где ведьмы отправляются в путешествие, да не одни, но с немалым сопровождением

Мое отношение к окружающим зависит большей частью от того, с какой целью они меня окружили.

Из личной беседы со старым опытным некромантом.

Стася совершенно не удивилась, обнаружив на пристани Козелковича с супругой, тещей, тещиною дочкой, на сей раз одетою прилично, как подобает барышне хорошего рода, с Лилечкою и свеями, Лилечку окружившими этаким кольцом.

Только подумалось, что уж теперь точно все собрались.

Ан нет…

— Государыня ведьма! — зычный голос Фрола Матвеевича вспугнул чаек, что поднялись по-над водою белым галдящим облаком.

Стася закрыла глаза. Не помогло.

— Государыня-ведьма! — отозвался и Матвей Фролович поспешая за братом.

— И они? — как-то обреченно осведомилась Эльжбета Витольдовна, то ли у Стаси, то ли у своей приятельницы, то ли вовсе просто так, в стороночку, на ответ не особо рассчитывая.

Купцы шествовали по пристани со всей возможной поспешностью. За ними цугом вытянулись люди в одинаковых темно-зеленых кафтанах. Люди катили бочонки, тащили сундуки, корзины, что-то еще. Где-то там, совсем уж в отдалении, блеяли овцы да заливался отчаянным криком петух, явно не желавший отправляться в столицу.

— Батюшка беспокоится, — сказала Баська, носом шмыгнувши от избытка эмоций.

— Агась, — ответствовала ей Маланька, перехватывая корзину с котятами. Корзина была огромной, но и котят в нее влезла дюжина. Для остальных, впрочем, нашлись и другие корзины.

— Едва поспели, — сказал Фрол Матвеевич с укором. — Оно ж рано еще!

Солнце уже поднялось высоко, но, видать, недостаточно высоко.

— И без обеду, — Матвей Фролович головой покачал укоризненно.

— Корабль чужой…

— …будто не родные вовсе…

Купцы замолчали, уставившись на Стасю. И в глазах их виделся немалый укор.

— А…

— У батюшки своя ладья имеется, — поспешила пояснить Баська. — Он и довезет.

— И мой… тоже довезет, — Маланька не собиралась уступать подруге. — Только скажи!

Стася благоразумно промолчала, что две ладьи для одной её многовато.

— От и чудесно, — нарочито бодро произнесла Марьяна Францевна. — Не будет нужды ютиться в тесноте… мага отправим к купцам, а вы, моя дорогая…

— Вместе с ним, — закончила Стася. И улыбнулась. Надеясь, что улыбка получилась в должной мере дружелюбною.

— Вам удобнее будет с нами, — Эльжбета Витольдовна хмуро поглядела на Ежи, чье присутствие явно, по её мнению, было лишним.

— Я сама решу, где мне будет удобнее, — отрезала Стася чересчур, пожалуй, резко.

Но…

…за прошедшую неделю ведьмы достали её неимоверно. И ведь, если посмотреть, ничего-то они не делали, никуда-то они не лезли, просто были рядом. И…

…ведьме надлежит держаться с людьми отстраненно, ибо в противном случае люди имеют привычку забывать, кто есть ведьма.

…дорогая, связи стоит устанавливать с людьми, которые и вправду что-то да значат. Ваша привязанность к этой девочке, безусловно, мила, но к чему тратить свое драгоценное время…

…этот юноша и так получил от вас больше, чем следовало. Пусть будет благодарен, что вовсе жив остался. Ни к чему эти визиты. Вы все равно силу ему не вернете, а надежду дадите.

…послушайте, в провинции, конечно, нравы иные, но жить в одном доме с посторонним мужчиной… этот маг не про вас…

И на все-то у них находились советы. Ненавязчивые, отнюдь.

Но…

Раздражало.

И раздражение крепло день ото дня. Вот и выплеснулось.

Эльжбета Витольдовна губы поджала и отвернулась, сделавши вид, будто совершенно не понимает, чем заслужила подобную отповедь. Пожалуй, будь Стася помоложе, она бы смутилась.

И извинилась бы.

И конечно, сказала, что рада будет сделать все так, как Эльжбете Витольдовне угодно. Но… то ли старше она стала, то ли умнее, то ли все сразу, но Стася промолчала. И услышала тихое:

— Правильно, детонька… не стоит подпускать их близко.

Не стоит.

Но и далеко они не уходят.

— Что ж, — барон Козелкович кивнул купцам, которые в свою очередь барону поклон отвесили. — Так и вправду лучше. До волока дойдем, а там, если получится, по воде и до самого Китежа.

— Лучше дорогой…

— Не стоит, — барон покачал головой. — Три дня дожди шли, тракт старый, наверняка, развезло. Да и дольше получится. А вода на порогах как раз высокая…

— Волок дороже обойдется, — недовольство Верховной ведьмы ощущалось кожей. И Стася не утерпела, поскребла руку.

— Как-нибудь не разорюсь…

— Так, господин барон, там свои людишки… — встрял Фрол Матвеевич. — Чай, не обидят…

— Как есть, не обидят, — Матвей Фролович поддержал сродственника.

— И замечательно…

Эльжбета Францевна так, похоже, не считала, но, глянув на Стасю, мнение свое оставила при себе.

— А… это что? — уточнила Стася, глядя на вереницу людей, потянувшихся к пристани.

— Так ведь… все одно до Китежу пойдем, — слегка смутившись, ответил Фрол Матвеевич. — Вот и возьмем малость…

— Маслице ламповое.

— Деготь.

— Воск.

— Сукно небеленное пару штук…

— Веревки конопляные.

— Наряды…

— Какие? — Стася спросила уже так, порядку ради.

— Так… Басюшкины…

— Маланечкины…

— До Китежа…

— …и без нарядов.

— Батюшка…

Фрол Матвеевич отвернулся, показывая всем видом, что дочь бестолковую еще не простил, однако все ж не столь и гневается, чтоб её, неразумную, вовсе без нарядов оставить.

— С Никанорой поедешь, — ответствовал в сторону и добавил, чуть тише. — Женой моей!

— Батюшка?! — взвизгнула Баська так, что подскочила и Стася, и Маланька с корзиной, и коты в корзине, и ведьмы, и все-то, кроме, пожалуй, Лилечки и свеев, который лишь нахмурились да топоры подняли, готовые оборонить всех и вся от неведомой опасности.

— Цыц! — рявкнул Фрол Матвеевич и кулаком погрозил, правда, как-то невдохновенно, без души. — Давно надо было… а я все тянул, тебя тревожить не желал. Вот и вышло…

Баська насупилась.

И сама от отца отвернулась, встала, вперившись взглядом в ладьи, которые стояли тут же, рядышком. Корабли эти были невелики и Стасе донельзя напоминали деревянных уточек-кадушек, разве что без обычной росписи.

— И все-таки, — Эльжбета Францевна оказалась рядом. И как это у неё получается? Под руку Стасю подхватила. — Вы действительно собираетесь путешествовать с этими вот… простите Боги… людьми.

Она подняла взгляд к небесам, но боги то ли были заняты, то ли в принципе не имели обыкновения показываться местным, и знака не подали.

— Эти девицы… бестолковые пустые люди. Купцы опять же… не самое лучшее окружение. С ними вас никто не воспримет всерьез.

— А надо? — уточнила Стася.

— Если вы желаете составить хорошую партию, то да.

— У меня уже имеется одна, — Стася пошевелила пальцами и посмотрела на запястье, на котором пока еще не было узора.

Но…

Когда он появится?

И как отреагирует на это Радожский, который совершенно точно не желал отпускать обретенную силой судьбы невесту. Вон, держится будто бы в стороне, но со Стаси взгляда не спускает.

— И весьма неплохая, — обрадовалась Эльжбета Витольдовна. — Вы слишком строги к мальчику. Присмотритесь. Он ведь неплохого рода…

И богат.

И собой хорош.

Стася уже слышала. И от повтора только зубы защемило.

— Отстаньте вы уже от меня, — попросила она, межу прочим, вежливо. — Вам что, и вправду, больше нечем заняться?

Наверняка, заняться было чем, но ведьмы почему-то иные занятия, включая все еще спящего — не повредит ли такое количество сна? — княжича Гурцеева, которого уже отнесли на корабль, растерянную Аглаю с ее кошкой и котятами, да и… в принципе.

— Девочка, ты просто не понимаешь, — вздохнула Эльжбета Витольдовна.

И Стася согласилась.

Не понимает.

Категорически.

— …здесь все для тебя непривычно…

Грохотали бочки, катились по сходням. Гудели люди, которых на пристани было, пожалуй, больше, чем Стасе хотелось бы видеть. И Бес, тяжко вздыхая, наблюдал за этой вот суетой с обычною кошачьей снисходительностью.

— …ведьме не выжить средь людей без покровительства.

— Почему? — Стася посмотрела на ведьму, кожей чувствуя, что та… нет, не врет, слишком умна она для прямой лжи, которую ко всему и почуять легко. Но кто сказал, что с правдою нельзя играть?

Можно.

— Потому что мир жесток. И люди… не так давно ведьмам приходилось прятаться. Тебе о том не рассказывали, верно?

Стася повела плечами. Рассказывали… когда бы ей рассказали, если, почитай, с самого начала ей не позволено было оставаться одной хоть на сколь бы продолжительное время. Всегда-то у них вот, что у Эльжбеты Витольдовны, что у Марьяны Францевны, находилось срочное дело, требующее всенепременного Стаси присутствия.

— Что девочек, если в них случалось проснуться дару, просто убивали? Свои же родные. Когда прямо, а когда, если вдруг случалось проснуться жалости, отводили в лес. Мол, ведьме там самое место…

И теперь она тоже не лгала, эта женщина в просторном платье, в складках которого она терялась.

— Что кому посчастливилось выжить, скрывались, сколько могли, только… силу не удержишь. И ползли слухи. Сперва одни, потом другие, третьи… и находились те, которые говорили, что подле людей жить можно, что главное оным людям не вредить. И ведьмы старались. Лечили. Помогали, только…

— Всех не спасти?

— И это тоже, — Эльжбета Витольдовна слегка склонила голову. — Но и другое… сила… ведьма через себя не переступит. А мы ведь тоже живые. К одним с приязнью относимся, а другие… другие нас злят неимоверно. С того и случаются… неприятности.

Она поглядела на Аглаю, которая присела на бочонок, а корзинку с малышами на колени поставила. И кошка тоже на эти колени забралась, и вдвоем они в корзинку заглядывали, проверяя, как малыши.

— Сперва одно, после другое. Третье… и вот уже ведьме приписывают дела, которые она не совершала. А так уж вышло, что в зло люди верят куда охотнее, нежели в помощь ближнему, — Эльжбета Витольдовна замолчала, позволяя Стасе самой додумать.

А что тут думать-то?

У соседки молоко скисло, у другой — издохла корова, а от третьей муж гуляет, но не сам по себе, а потому как ведьма прокляла.

— Заканчивалось все… нехорошо, — Эльжбета Витольдовна заговорила вновь. — Маги… маги нас тоже опасались, поскольку не понимали природы нашего дара. Кто-то видел конкурентов, кто-то — источник силы дармовой, только взять её было не так и просто… многое изменилось, когда Беловодье объединили под рукой государевой.

…Антошка, присевши за бочками, будто спрятавшись за ними, меланхолично жует пирожок. На коленях его тоже корзинка, но не с котятами — с теми самыми пирожками, которые горкою возвышались, отчего плетеная крышка норовила свалиться.

— Тогда-то и был заключен Договор.

— По которому вы продаете девочек магам? — не удержалась Стася.

— Продаем? — в голосе Эльжбеты Витольдовны послышалось возмущение, правда какое-то… искреннее, но не до конца?

— А разве нет?

— Деточка…

— Я уже давно не деточка, — Стася подхватила Беса на руки. И тот, чувствуя раздражение хозяйки, возмущаться не стал, но повис пушистым тельцем.

Весьма увесистым тельцем.

Нет, надо будет его измерить, потому как Стася не могла отделаться от ощущения, что за прошедшие пару недель Бес вырос. И весьма ощутимо.

— Вы собираете этих девочек под предлогом учебы. Учите их, правда, отнюдь не тому, как пользоваться силой. А потом пристраиваете в добрые заботливые руки.

— И что в этом плохого? — Эльжбета Витольдовна поджала узкие губы.

— А что хорошего?!

— Они живы. Все, кого нам удается найти, живут. Их не бросают в лесу, не отводят к омуту с камнем на шее. Не топят в болоте. Не давят пуховыми подушками. Не подносят молоко с белокоренем, надеясь, что смерть будет тихой и безболезненной. Их не закидывают камнями, не сжигают в сараях, обвинивши невесть в чем…

— Просто выдают замуж?

— Выдают. За людей достойных, состоятельных. Взгляни вот на нее… — Эльжбета Витольдовна указала на Аглаю. — Лет триста-четыреста тому родичи, почуяв неладное, сами нашли бы способ избавиться. И сделали бы это без тени сомнений, потому как, узнай кто о ведьме, всем бы пришлось тяжко. Община изгнала бы их, откажись они следовать их, человеческому закону. А если бы и согласились, то… кому нужна жена, у которой своячница ведьмою родилась? Но теперь люди только порадовались. И привели её цареву писарю, и получили за то семь золотых.

Много?

Мало? Наверное, много для кого-то, но… вот так продать своего ребенка за семь золотых?

— За них они купили корову… то есть, я так думаю. Честно, не узнавала. Главное, всем было хорошо.

— Всем?

— Девочек свозят в школу. Всяких… с малолетними работать проще всего. Мы их учим. Действительно учим. Многому. Тому, что надлежит знать родовитой боярыне. Они ведь все становятся в конечном итоге боярынями.

Боярыня Аглая изволила играть с кошкою, которая, напрочь позабывши о материнском долге, растянулась на коленях боярыни и ловила пальцы мягкими лапами.

— Она поднялась выше многих.

— И толку-то? — тихо спросила Стася.

Аглая улыбалась. И выглядела… счастливой? Пожалуй.

— Она ведь не была счастлива, иначе не стала бы…

…княжича — или все-таки княжну? — уже подняли на корабль.

— Случается… она молода. А семейная жизнь — дело непростое.

С этим Стася согласилась. Особенно, наверное, непростой она делается, когда живешь с ведьмою.

— То, что случилось, лишь неудачное совпадение обстоятельств. Аглаюшка молода, порывиста. Княжич тоже молод и упрям… не особо умен, это да. Добавьте само место, силу, в нем скопившуюся. И получилось, что получилось.

И что-то подсказывало Стасе, что с этим «получилось» еще придется повозиться.

— Но что бы ждало её в ином случае? Даже если бы родилась она без дара? Полунищее существование селянки? Раннее замужество? Бесконечная работа, которая к тридцати годам превратила бы её в старуху? И уж точно никто бы никогда бы не стал интересоваться её мнением, её желаниями…

— А тут интересовались? Или просто убедили, что у неё нет выбора, кроме как найти подходящего мужа?

На пристани повисла тишина. Стасе она показалась оглушающей.

— Я понимаю, — сказала она тихо. — Что, возможно, вы спасли многих. Что тогда не было иного выбора, что… для кого-то такая жизнь, в тиши и комфорте, предел мечтаний. Но ведь есть и другие! Пусть немного, но есть… что с ними?

— А что с ними? — в темных ведьминых глазах клубилась сила.

— Вы ведь сами… — Стася чуяла эту вот силу, запертую в хрупком теле, спеленутую правилами, но уставшую от них бесконечно. — Вы ведь не были счастливы замужем?

— Но не была и несчастна, — не стала отрицать Эльжбета Витольдовна.

— И ваш муж…

— Преставился.

— А нового…

— Мне и одного хватило. В конце концов, кому-то нужно и настоящей ведьмой побыть.

Сила колыхнулась.

И схлынула, будто её и не было.

Глава 3

Повествующая о том, что и ведьмакам порой приходится тяжко

Загадочная женщина с удовольствием загадит вашу жизнь.

«Вестник Китежа», рубрика знакомств.

Аглая грелась на солнышке, думая, что вовсе даже не хочет возвращаться в Китеж. В конце концов, что она в этом Китеже забыла-то? Там и солнышка нет. То есть, имеется, конечно. Куда ему, если подумать, деваться с небосвода? Встает, греет себе, заливает улочки светом, но приличным дама от того света беречься надобно.

Не гулять.

А если и выходить, то прячась от солнца под зонтиками, дабы сберечь правильную бледность кожи. Собственная Аглаи, надо полагать, уже обрела неблагородную смуглость, от которой придется избавляться, иначе станут шептать за спиной…

— И пускай, — тихо произнесла она, и кошка приоткрыла левый глаз, а потом закрыла. Вот её-то подобные глупые проблемы нисколько не волновали.

Была бы шерсть чистой.

— Госпожа ведьма? — размышления Аглаи, в которых она пыталась понять, стоит ли и вправду лицо отбеливать или же не надо, раз она все одно в свете не появится — без мужа-то неприлично — были прерваны баронессой Козелкович. — Госпожа ведьма… разрешите вас, если возможно сие, на беседу пригласить… прогуляться… право слово, не понимаю, к чему нас было тащить в этакую рань, если корабли все еще грузятся?

Вот у баронессы зонтик имелся. Полупрозначный, отделанный по краю кружевом, украшенный шитьем и даже парой шелковых лент, которые свисали, дразня ветер. Аглае вот тоже захотелось с этими лентами поиграть.

Самую малость.

— Слушаю вас, — вставать не хотелось, но Аглая была хорошо воспитана, и поэтому встала. И с баронессой пошла. Недалеко. Далеко уходить не стоит, а то Эльжбета Витольдовна вновь станет хмуриться.

Может, даже скажет, что Аглая позволяет себе лишнего.

Так она про Мишаньку… но сказала и замолчала. Аглая все ждала, ждала, когда же её по-настоящему ругать станут. Или, быть может, даже обвинят в неправомерном использовании силы. Или еще в чем-нибудь. Она мысленно даже приготовилась нести тяготы суда, но…

Никто и слова больше не сказал, будто бы… будто бы так оно и надо, чтобы из мужа девица какая-то… нервная до боли девица. У Мишаньки-то и прежде характер был непростой, а ныне вовсе испортился. Оно, конечно, и понять можно, все-таки сильнейшее душевное потрясение, но зачем верещать-то так?

И в волосы вцепился еще.

Ругался матерно, а девице матерно ругаться вовсе не к лицу. Аглая так и сказала. А он… она… в общем, пришлось вновь усыпить. И верно Эльжбета Витольдовна решила, что спящим его в Китеж проще доставить. А там уже, в Китеже, и решать надо, что делать.

— Знаете… к стыду своему, я право слово полагала, что ныне ведьмы совсем уж не те. Матушка моя вот сказывала, что в прежние времена ведьмы на многое способны были… — баронесса Козелкович шла неспешно, глядя прямо перед собою, и люди, которым случилось встретиться на пути её, сами расступались.

Вот у Аглаи никогда не выходило так.

Или… может, прав Мишанька? Баронесса — она из благородных, это чувствуют, тогда как сама Аглая, сколько ни учи, все одно селянкою останется.

— Но вы меня удивили. Поразили в самое сердце, — рука в кружевной перчатке с обрезанными пальчиками коснулась груди.

— Извините, — сказала Аглая, чувствуя, как заливается краской.

Она ведь, право слово, не специально.

— Ах, милая моя… бросьте… мужчины порой совершенно невыносимы! Так и хочется иногда взять и… превратить их. Его… — взгляд баронессы остановился на бароне, который о чем-то беседовал с Нормудом, сыном Асвуда. — Только не в девицу… потом думай, что с этой девицей делать. Да и то, ваш-то помоложе будет, его при удаче и замуж пристроить можно. А мой? Нет, не в девицу…

— В жабу? — предположила Аглая.

Баронесса задумалась, но ненадолго.

— Нет, пожалуй. В жабу, пожалуй, тоже не стоит. Жаба — это как-то… неблагородно. А он все-таки барон.

— Тогда олень? Олень — это в достаточной степени благородно? — поинтересовалась Аглая, чувствуя, что… нет, она вовсе не собирается превращать барона ни в жабу, ни в оленя, ни в кого бы то ни было. В конце концов, она и знать-то этого человека не знает. А превращать незнакомых людей — это признак дурного тона.

Да и с Мишанькою получилось случайно.

Совершенно случайно.

И Аглая сожалеет.

Наверное.

Или нет?

Если так, то… если его назад вернуть не выйдет, то получается… получается, что она… замужем? Но замужем за девицею — это как-то… чересчур. В обществе не поймут.

Или не замужем?

А если не замужем, то надо ли ей вновь выходить? То есть… запутано все.

— Олень? — баронесса глянула на мужа иным взглядом. — Что ж… особенно, если королевский. Знаете, такой, с рогами чтобы… большими.

Она даже развела руки, показывая, какого размера видит рога супруга. И тут же смутилась. Слегка.

— Вы не подумайте, это… это исключительно образно! Без рогов олени тоже ведь встречаются?

— Не знаю.

— И я не знаю, — баронесса задумалась и крутанула зонтик. — Так вы… сможете?

— Что?

— Превратить моего мужа в оленя.

— Зачем?

Аглае было любопытно. Вот если так… то… может, дело не в ней, Аглае? Может, это в целом для супружеской жизни свойственно желать, чтобы супружеской она быть перестала? А что у Аглаи получилось ненарочно, так она все-таки ведьма.

— Сложно сказать, — баронесса зонтик поправила. И шляпку прелестную, украшенную лентами и крохотными, из тех же лент фузелком сделанными, розочками, тоже поправила. — Я его люблю, но… столько лет прошло… он меня бросит. Матушка опять же… приехала и уезжать не собирается. В Китеж ей понадобилось… ага… Лику вон подсовывает, стало быть, от меня избавиться решили.

Баронесса поджала губы.

— Думаете? — тихо спросила Аглая.

— Почти уверена. Даже знаю, чего хотят. Чтобы я в монастырь ушла, когда Лилечки не станет…

— Ей ведь лучше.

— Лучше, — согласилась баронесса и зонт сложила. — И… намного лучше… это хорошо. Это просто чудесно! Но…

— Но?

— А если все закончится? Если опять станет хуже? Дурбин… я у него спрашивала. Невозможный человек! Особенно теперь… он должен понимать, что его долг — быть подле Лилечки, а он взял и едва не умер. Теперь мало на что годен… так вот, говорит, что пока полной стабилизации не произошло, а значит, процесс вполне возможно остановится. Если не хуже…

— Не остановится.

— Вы… уверены?

— Да, — правда, Аглая понятия не имела, откуда вовсе взялась в ней эта вот нынешняя уверенность.

— Хорошо… чудесно… — зонт вновь раскрылся.

И закрылся.

— Но все равно, она ведь девочка!

— И что?

— А ему нужен наследник! И матушка… теперь станет обхаживать. Все уже решила… от меня избавиться, сослать в монастырь, а ему Лику подсунуть. Как же, она моложе, она… красивая! Все молодые красивы, а я…

На сей раз зонт схлопнулся с резким звуком.

— Я не могу этого допустить!

— Вы, возможно, слишком рано переживаете. Ваш муж, он…

— Мужчина. Он прежде всего мужчина. А какой мужчина не откажется заменить старую надоевшую жену на новую? Молодую, красивую, здоровую…

— Тот, который любит? — предположила Аглая робко.

— Деточка, — баронесса посмотрела снисходительно. — Любовь — это сказка, которая позволяет надеяться…

— На что?

— На все. Не важно. Главное, что он рано или поздно согласится. Поймет. И я должна быть первой. Поэтому, умоляю, превратите его… в жабу, в оленя, в кого угодно!

— Извините, — сила теперь ощущалась внутри клубком теплого солнца. — У меня вряд ли получится…

— Я заплачу, — баронесса схватила Аглаю за руку. — Он богат! Вы не представляете, насколько он богат. И… и я готова! Сколько скажете! Назовите свою цену… что угодно, только… помогите!

— Помогу, — Аглая коснулась лба баронессы, отпуская силу, которая уже устала ждать, когда же ей позволено будет творить. Правда, пока Аглая не понимала, что именно должна творить, но определенно не превращать.

Барона.

И баронессу тоже.

И вообще она взрослая серьезная ведьма, а потому думать тоже должна по-взрослому.

— Роди ему наследника, — сказала Аглая, подумав, что взрослым ведьмам нужно быть снисходительными. И мудрыми. И… и если баронесса родит, то проблема решится? Теоретически.

Та лишь моргнула.

А сила взяла и ушла внутрь её. Провалилась. И если так… то все правильно?

Аглая очень на то надеялась.

Вернувшись на свое место, она еще раз поглядела на барона, что-то втолковывавшего Норвуду. И убедившись, что ни в кого-то Козелкович превращаться не собирается, успокоилась окончательно.

— Видишь, — сказала Аглая кошке, которая-таки забралась в корзинку, чтобы улечься уголком. В кошачьей шерсти копошились подросшие котята. — Я тоже могу поступать осознанно.

Ежи мутило.

Странно. Ему и прежде случалось на кораблях ходить, в том числе и по морю. Море вот могло дурноту вызвать, а озеро… гладкое, будто стеклянное, и ладьи скользят по этой глади лебедями.

Ветер паруса наполняет.

Тишь вокруг.

Благодать.

А Ежи от этой благодати прямо-таки крючит. Он уже и глаза закрывал, и корень кислый жевать пытался, да без толку.

— Тяжко? — поинтересовался Евдоким Афанасьевич, и фиал, который Ежи на грудь повесил, потеплел, налился темною силой.

— Это…

— Вода тут…

— Я заметил.

— Много воды.

— И это тоже заметил, — Ежи приоткрыл левый глаз. Вокруг, куда ни кинь, расстилались воды. Чтоб их… уже недолго осталось. До берега дойдут, а там… разгружать ладьи на волок, и… появилось искушение объявить, что от волока до Китежа Ежи обычною дорогой доберется, верхами, чай, за день-другой управится, но он искушение поборол.

И головой помотал.

Нельзя.

Ни Стасю оставлять с этими вот, которые еще не поняли, во что Ежи превратился, но как поймут… а поймут… рано или поздно поймут.

Он проглотил вязкий ком слюны и потянулся к силе, которую теперь ощущал. Сила эта пронизывала воду и вширь, и вглубь, и… не от неё ли Ежи дурно?

…а каменьев, в которые эту силу упрятать можно, не так и много осталось. Он-то, конечно, к острову наведался. И водяницам поклонился, что бисером мелким, что иглами, зеркалами, бусами да многими иными мелочами, женскому сердцу дорогими.

Мало ли, как оно обернется…

…барана отвел черного стражу. Сам горло вскрыл и, отступив, отвернулся, а как повернулся, то не было на земле ни барана, ни даже следа его.

…книгу унес.

Ни к чему ей, одинокой, на острове оставаться. А вот каменьев драконьих взял пару. На всякий случай. Хотелось, конечно, и все разом, но… куда их девать?

И прознает кто…

В живых не оставят. Так что…

…взял он еще кое-что, правда, пока понятия не имел, что с этим, взятым, делать.

— Не держи её, — присоветовал Евдоким Афанасьевич, все ж таки изволивши показаться. — Позволь сквозь тебя пройти…

— Я пытаюсь, — просипел Ежи.

Чужая сила грозила стереть его, смыть, уничтожить, растворивши в себе. И откуда её столько взялось-то? Озеро ведь обыкновенное. С виду. И… и что Ежи о нем знает?

— Плохо пытаешься. Ты вон весь напрягся, того и гляди лопнешь с натуги, — Евдоким Афанасьевич огляделся. — Лепота… и ничего-то не переменилось…

Ежи сделал вдох, не тот, который воздухом тело наполняет, но силой.

Тяжко.

И все-таки…

…если помалу… не удерживая… только… представить, что он, Ежи, даже не стена — сеть рыбацкая, сквозь которую сила, подобна воде, течет…

— Правда, в мои времена от там храм стоял, — Евдоким Афанасьевич указал куда-то вдаль. — И деревушка была… куда подевалась?

— Сожгли, — вот кому Ежи вовсе рад не был, так это Радожскому, который держался вольно, будто полагая и земли эти, и корабль собственною вотчиной. На Ежи он и вовсе глядел сверху вниз, всем видом показывая, что он ему не ровня.

Ежи и не собирался ровняться.

В ином каком случае и вовсе постарался бы держаться подальше от князя, но, во-первых, места на корабле было не так и много, а во-вторых, уж больно этот князь был наглым.

Жених, чтоб его…

— Потом там, помнится, отстраивались, но тоже неудачно. Одну деревеньку мор выкосил, другую — пожар, на третью вроде волки… или еще какая напасть? — Радожский наклонился, опершись на борт обеими руками. — Недоброе место.

Недоброе.

И теперь Ежи, почти примирившись с этою вот силой, готов был согласиться с князем. Место было не просто недобрым.

Мертвым?

Пожалуй что. Именно оно делилось силой, которая и наполняла озеро. Будь то поменьше, то и вовсе вскорости омертвело бы.

— Родник там, — сказал он, правда, не Радожскому, но Евдокиму Афанасьевичу, который и не подумал исчезнуть. — Темный…

— Темных родников не существует, — ответствовал князь.

— Конечно, — желания спорить у Ежи не было. А вот родник имелся. И выходил он там, близ самого берега, выпуская тяжелую темную воду свою, вынося ее откуда-то из самых земных глубин. Эта вода и поила землю, меняя, что травы, что людей. Пристать бы там, пройтись, собирая их, переменившихся.

…может, удалось бы сыскать могильную крапиву, о которой в книге говорилось?

Ежи сделал еще один вдох, глубже…

И еще…

— Мне не нравится, что вы ошиваетесь подле моей невесты, — нарушил молчание князь. — Будьте любезны сгинуть…

— Сами… будьте любезны… сгинуть… — слова приходилось выговаривать осторожно. Сила больше не пыталась сломать Ежи, словно поняв, что и он не собирается мешать ей. Она… она пожалуй и вправду текла сквозь тело его, правда, нисколько не унимая дурноту.

— Я вижу, как вы на нее смотрите. Эта женщина не про вас, — князь повернулся к Ежи, теперь он глядел задумчиво.

— И вам она тоже не нужна. Сама по себе.

— Сама по себе — нет, но в исполнение клятвы…

— У нее нет этого вашего… узора.

— И что? Мало ли. Может, потом появится, — князь пожал плечами. — Или вовсе… мой очнулся и этого довольно. А потому я буду настаивать на исполнении договора.

Пальцы сами собой сплелись знакомым узором, правда, теперь вместо огня его наполнила темная тяжелая сила, существования которой наука не признавала.

— Погоди, — Евдоким Афанасьевич положил руку на плечо, и Ежи не удивился, ощутив тяжесть её. — Проклясть всегда успеешь. А то мало ли, вдруг да помрет до сроку.

Вот это обстоятельство Ежи совершенно не волновало.

— Сперва поглядим на этот договор…

Ежи позволил силе вернуться к темным водам. И отвернулся… оно и вправду. Проклясть всегда успеется.

— Я не позволю вам мешаться! — а вот Радожский отступать определенно не желал.

— И каким образом?

Сила, чувствуя человека, способного принять её, поднималась к поверхности воды. И та обретала темный, черный почти цвет.

— Я вам запрещаю близко подходить к моей невесте!

— Во-первых, она не ваша невеста, — счел нужным заметить Ежи. — А во-вторых, вы точно не можете что-то мне запретить.

Радожский нахмурился.

И… кажется, не привык он к подобным ответам. Не диво. Древний род. Славный. Богатый. И Государю-батюшке роднею доводится. Там, в Китеже, это важно. А он, Ежи, в провинции, выходит, отвык от того, что важно.

— Я… я тебя уничтожу! — князь покачнулся было, словно желая прямо здесь, прилюдно, исполнить угрозу свою. Но не исполнил. Не оттого ли, что очнувшееся от вековой дремы озеро подняло ладью на водяное крыло. Подняло, крутануло и бросило на воду да так, что весь корабль вздрогнул.

А Ежи покачал головой:

— Не надо, княже, глядишь, и пригожусь еще.

После уж, когда Радожский отошел-таки, правда, недалече, потому как была ладья невелика, да ко всему заставлена тюками, сундуками, бочонками и прочим грузом, Ежи устроился на мешках с зерном. Вытянув ноги, он закрыл глаза и так лежал, окутанный темным, никем-то, кроме него, невидимым маревом силы. Больше та не казалась опасною, не чувствовалось в ней желания смять, растворить Ежи. Скорее уж напротив. Сила ластилась, играла, что кот.

Кот, к слову, тоже не упустил случая. То ли на ногах Ежи лежалось ему удобнее, чем на мешках, то ли просто не желал он оставлять неразумного человека без присмотру, но Зверь вытянулся, завалился на бок, подставляя под ласку светлое брюхо.

— Уничтожит он нас, — проворчал Ежи, жалуясь на этакую несправедливость: живешь, живешь тут, а потом бац и какой-то князь появляется с претензиями. — Пуп развяжется уничтожать.

— Мря, — согласился кот.

— Мы и сами его… и не одного его… только вот выучимся, тогда кого хочешь и уничтожим.

Глава 4

О славном граде Китеже и жителях его повествующая

Наш бумеранг вперед летит!

…из творчества одного очень молодого и очень талантливого автора, чьим крылам еще не случилось быть опаленными беспощадной критикой.

Китеж показался белым туманным облаком, сквозь которое мелькали золотые искорки крыш. Облако близилось, растекалось по водам Ильмень-озера этаким покровом. И соскользнув со стен городских, тот и вовсе растворился, превратившись в туман.

Стася глядела.

На стены городские, издали казавшиеся белоснежными. На башенки, что по-над стенами поднимались. На крыши их красные, черепитчатые. Смотрела на дома, издали глядевшиеся единым белокаменным лабиринтом. И на дворец, что стоял на вершине холма, возвышаясь по-над прочими строениями. Окруженный зеленью садов, гляделся он нарядным.

Игрушечным.

— Так-то тут белый город, — Фрол Матвеевич все еще изволил выказывать недовольство дочерью, которая сидела рядышком, на сундуке, и семечки грызла. Сосредоточенно так грызла, глядя исключительно себе под ноги. — Земля государева, он её и дает на обзаведение, стало быть. Поместья боярские, старые. Из новых кому редко перепадает землицы. Помнится, последним разом Засечным дозволено было терем поставить, но на самой окраине.

Зелень.

Много зелени.

Весь город ею окутан, укутан. И зеленый этот цвет смягчает прочие, примиряя темно-красный кирпичный колер черепицы с этой вот невероятною белезной стен.

— Там он дальше — купеческая слобода, — Фрол Матвеевич поглядел на дочку искоса. Та же поднялась, оперлась на борт — Стася даже немного испугалась, не случится ли дереву треснуть под тяжестью красоты девичьей — и теперь глядела на стольный град Китеж жадно, разом позабывши и о ссоре с батюшкою, и о женитьбе его, и даже о семечках. — Но тоже не для всех. Надобно не просто в гильдии купеческой состоять, но быть в числе первое сотни…

Купеческие терема мало отличались от боярских, во всяком случае на Стасин взгляд, даже понаряднее были со своими башенками, крышами да пузатыми куполами, разукрашенными во все цвета радуги.

— Далее идут те, кто попроще…

— А наш где?

— Нету нашего, — со вздохом признался Фрол Матвеевич и за бороду себя дернул, смущение испытывая немалое. И тут же поспешил. — А на кой нам туточки терем? Землица дорога. Подати высоки. Лавку поставить… изведешься весь! Нет, нам туточки и корчмы доставало. А вам, госпожа ведьма, в корчму неможно, но есть у меня знакомая…

— У меня дом. Быть должен, — сказала Стася без особой уверенности, потому как теория теорией, а на практике за триста лет с домом могло случиться всякое. В её мире дома бесхозными не оставались. И как знать, не придется ли Стасе воевать не столько с разрухой, сколько с какою-нибудь дальней роднею, которая вовсе не обрадуется возвращению законной наследницы.

Не говоря уже о том, что законность еще доказать надо будет.

Она поежилась.

— Так… оно-то да, но… ежели вдруг… есть тут одна женщина хорошая… вдова… на постой возьмет с охотою немалой.

Баська фыркнула и отвернулась, всем видом показывая, что она думает о всяких хороших женщинах, пусть даже и не вдовах, которые жить живут, приличными людьми кажутся, а потом берут и замуж выходят. Подло. За спиною.

— Эх… порол я тебя мало, — Фрол Матвеевич покачал головою с укоризной, правда, сказано сие было отчего-то виновато.

— Хорошо, — Стася хлопнула в ладоши. — Тогда так и сделаем. Сперва остановимся у этой вашей знакомой. На пару дней буквально. А там дальше видно будет…

…ведьмы ей тоже предлагали.

И дом.

И поместье. И школу навестить, самолично взглянуть на юных ведьм, которых обучали премудростям всяким. Может, даже самой поучиться. С ведьмами или вот личною наставницей. Настойчиво так предлагали. От этой настойчивости и появились в душе пренехорошие предчувствия.

Нет, у вдовы Стасе всяко спокойнее будет.

— Только… — она погладила Беса, который на корабле сделался тих и даже почти незаметен. — Вы её предупредите, что мы с котиками… ладно?

Достопочтенный Градомысл Зимославович не даром слыл человеком не только разумным — купец первой сотни иным быть не может — но и удачливым. Еще батюшка его, поклонившись когда-то Гильдии шелками из далекой страны Хинд — получил золотую бляху, а с нею и право поставить двор на Белой земле. И правом воспользовался, да… батюшкин терем до сих пор хорош был, пусть бы и давно ныла жена, что тесновато в нем стало, дескать, расширить бы, перестроить…

…можно подумать, позабыла, где и как росла. Небось, сговорили её всего-то с парой сундуков шитья да лисьею шубой. Батюшка еще тогда, помнится, все хмурился, приговаривая, что мог Градомысл и иную невесту выбрать.

Ругался даже.

Одного раза и вовсе вожжи взял, вразумления сына ради. А Градомысл тогда уперся рогом, мол, иной жены ему не надобно… и что вышло? Году не прошло, как Беленушкин отец в поход пошел, а вернулся с него с дюжиной жеребцов невиданной породы, махоньких да неказистеньких с виду. И все-то только руками разводили, мол, не кони это, а недоразумение одно.

И только Градомысл сумел понять, что животинки-то на редкость крепкие.

Выносливые.

А уж до того неприхотливы… по снегу ходют, копытами разгребают да траву под ним выискивают. Или вот даже мох. Кору и ту грызть сподобились, словно козы. Он их и развел.

И торговать начал, пусть батюшка тогда еще хмурился, не веря в успех этое затеи. Но и мешаться не стал. И что? Пяти лет не прошло, как за Градомысловыми коньками со всего Беловодья народец съезжаться стал. Может, они и не шибко пригожи, да только селянину с пригожести что?

Уж после он сам отправился ко фризам и привез огромных их коней черное масти с гривами, будто шелковыми. И тонконогих арабских жеребчиков сумел добыть, едва при том головы не лишившись. Диво разумных гишпанских лошадок, которые и речь-то человеческую разумеют… ныне бессчетны были табуны Градомысловы, и собственные сыновья его уж бороздили моря-окияны, выискивая новых, диковинных, коней. Вот старший-то и прибыл.

— Поглянь, тять, — прогудел он, горбясь.

Годы-то минули, и пусть по-прежнему крепок был Градомысл Зимославович, что разумом, что телом, да сыновья-то выросли. Вон, Божедар, на полголовы батьки выше, в плечах ширше и бородой обзавелся солидною. Её и теребит, беспокоясь, что батько скажет.

Градомысл же с ответом не спешит.

Поглядывает на лошадей, которых с ладьи сводят, одного за другим… ладью-то к самому причалу привели, сходни кинули широкие, и по ним, стало быть, коней и сводили.

Хороши…

Правда, не понять, какой крови, но хороши… вон тот жеребец сизой масти будто из серебра сотворенный. Идет, красуясь, шею гнет лебяжью. Голова точеная. Тело крепкое, а ноги тонки, дивно даже, как держится он на ногах-то этих. Обычно-то кони после морского пути неказистыми глядятся, даже самые крепкие, красивые красы изрядно теряют. А этот вот…

— Добре, — Градомысл обошел жеребца кругом, сунулся было зубы глянуть, да тот вскинул голову, затряс, заржал тоненько. — Ишь ты, с норовом…

— А то! А уж какой ходкий, тять! — Божедар сам коня по шее похлопал. — Чисто ветер… и устали не ведает. Я его день гонял, а он и не взопрел даже…

Конь зубы-таки оскалил. Белые, ровные, будто и не конские… что-то этакое кольнуло, но не успел Градомысл мыслишку этую поймать, как сын вновь заговорил.

— Я от мыслю, что надобно его на тот табун, который из-под Ногайца пошел. Там кони статные, а с этим и крепкие станут…

— Погоди…

— А после-то в Кружевчино отослать, пусть всяких кобыл кроет, а там поглядимо, что лучше…

— Погоди! — уж громче сказал Градомысл, и сын смолк, понявши, что пусть конь и хорош, но нельзя ж вот так, сходу, за дело браться. Дела спешки не любят.

Надобно посидеть.

Подумать.

Книги учетные глянуть, которые Градомысл еще когда завел, каждого своего коня, пусть бы самого худого, в них записывая. Да и к жеребцу приглядеться. А то он, конечно, хорош, но как знать, примет ли новое место? Сумеет ли приспособиться к зимам беловодским. Или вот к корму? Чем вовсе его потчевать? А то всякое бывает…

— Да, тять…

— Сведи пока…

…терем теремом, но конюшни новые ставить надобно, старые-то тесноваты, маловаты. Да и… нет, после дороги долгой лошадкам надо бы постоять отдельно, а то всякое возможно.

— К Марфуше, — решил Градомысл. — У ней, небось, конюшни давно пустуют. И ежели чего, то беды особой не случится…

…баба она разумная, с пониманием, да и не раз случалось ей принимать на постой Градомысловых лошадок. Завтра вона магик наведается, глянет опытным глазом, здоровы ли.

— Сам от мамку навести. Гостинцев привез?

— Обижаешь, тять, — прогудел сынок.

— От и славно… от и хорошо…

Градомысл еще раз обошел серебряного жеребца. Всем хорош, до того хорош, что поневоле тянет кликнуть холопов, велеть, чтоб заседлали. А там уж вскочить на спину, сжать бока конские коленями, как в годы молодые, да плеткою над ухом щелкнуть, чтоб полетел-поскакал чудесный жеребец, понес Градомысла по улочкам Китеж-града.

…понесет.

После.

— Веди, — велел Градомысл холопу. — И смотри у меня…

…и отступил, отвлекаясь на иные заботы. Помимо лошадей с тяжелой ладьи скатывали бочки с ворванью, несли сундуки да короба…

Ведьмам Стасино решение не понравилось.

Никому-то не понравилось.

— Помилуйте, — всплеснула Эльжбета Витольдовна. — К чему вам ютится у какой-то там вдовы, если у Ковена имеется гостевой дом?

— Я готов предоставить собственный, — влез князь Радожский. — Думаю, в нынешних обстоятельствах никто не сочтет это… недостойным. В конце концов, вы моя невеста…

— Спасибо, нет.

— Я настаиваю! — произнесли они одновременно и поглядели друг на друга так… с вызовом.

— Настаивайте, — пожала плечами Стася. — Лучше всего на кедровых шишках. Так говорят.

— Послушайте, — Радожский сделал было шаг, но остановился, потому как Бес тоже сделал шаг. Нет, не к князю. Кто тот такой, чтоб взрослый кот на него внимание обращал. Случайно получилось… — Здесь вам не там!

Он взмахнул рукой и на кота, усевшегося перед Стасей, покосился. Бес же человека взглядом не удостоил, лапу растопырил и вылизывать принялся. Вспомнилось: кот умывается к гостям. И от этой мысли Стасе поплохело: куда ей еще гостей? С нынешними бы разобраться.

— А тут вам не здесь, — пробормотала Стася, озираясь. На пристани Китежа царила суета. На глади озера покачивались корабли, иные подбирались вплотную к пристани, терлись деревянными боками о настил. И скрипели, что корабли, что сам настил, обмениваясь новостями. Спешили люди, какие с грузами, какие нет. Мычали коровы, орал осел, отказываясь подниматься по сходням. Матерился человек, пытаясь осла затолкать, и голос его надрывный выделялся из общего гомона толпы.

Кто-то кричал.

Кто-то махал руками. И всем-то было не до Стаси с её котами да заботами. Разве что Фрол Матвеевич держался близко, за что Стася была ему благодарна. А вот Матвей Фролович и Ежи куда-то да убрались. И теперь Стася чувствовала себя… одинокой?

Несчастной?

Беззащитной. Этак она и прослезиться от жалости к себе.

— Ваше поведение позорит мой род! — все-таки князь решился приблизиться, но руки тянуть не стал. За спину убрал, наверное, чтобы точно избежать искушения. Читалось на лице его этакое мучительное желание сомкнуть оные руки на шее одной упрямой ведьмы. — Мало того, что вы позволяете себе… больше, чем следует… даете надежду этому… этому… магу! Хотя… он, кажется, больше и не маг. Не важно… главное, что ваше поведение бросает тень не только на вас, но и…

— Послушайте, — Стася почесала ладонь, которая стала зудеть, намекая как бы, что она все-таки ведьма. — Я к вам в невесты не напрашивалась. Да и вообще… если вы тут жених, это еще ничего не значит.

А то в самом-то деле. Дашь слабину, и моргнуть не успеешь, как вляпаешься в счастливое замужество. Нет, Стасе пока и так неплохо.

Радожский нахмурился.

И подбородок вздернул. Еще немного и шею сломает от избытка родовой гордости.

— Если вам что-то не нравится, то это исключительно ваша личная проблема, — она обвела взглядом всех, кто собрался на пристани.

— Деточка…

— Я устала, — сказала Стася, позволив себе перебить Марьяну Францевну. — Я не знаю, зачем это вам надо, но окажите любезность, оставьте меня в покое.

Не оставят.

Сейчас вот — возможно, если только ненадолго, позволяя ей перевести дух и избегая очередного несчастного случая с превращением кого-нибудь во что-нибудь. Но завтра же вернутся.

Или послезавтра.

Или… главное, вернутся всенепременно.

— Нате от, — под рукой оказался Антошка, который в эту самую руку пирожок сунул. — А то ж маменька моя, помнится, тоже, как оголодает, так прямо спасу нет…

Стася пирожок откусила, чтобы не сказать слов, о которых она потом пожалеет. А пирожок, к слову, оказался ничего таким… мягоньким, с корочкой, что не размякла, со сладкой начинкой и чудо просто.

— От то-то же, — сказал Антошка наставительно. — Ты сперва бабу покорми, а потом уже женихаться лезь…

Что ответил Радожский, Стася не услышала.

К счастью.

Наверное.

Глава 5

Где открываются некоторые неприглядные истины, а еще случается знакомство с почтеннейшей вдовой

Женщины живут дольше мужчин. Особенно вдовы.

Жизненное наблюдение, сделанное неким Пасюковым, старшим смотрителем погоста.

Эльжбета Витольдовна поглядела вслед ведьме, от которой будут проблемы… всенепременно будут и серьезные.

— Вы должны что-то сделать! — князь Радожский, подавшийся было за невестой, все же остановился и взор свой обратил на Верховную ведьму.

— Что именно? — уточнила Эльжбета Витольдовна.

— Что-нибудь!

— Хотите, в жабу превращу? — она помахала веером и поморщилась: пахло на пристани озером, рыбой, сырым деревом и многими иными вещами не самого приятного толку.

— Кого?

— Вас.

— За что?!

— За излишек дурости.

Радожский налился краской. Ишь, нервный какой… а чего он думал? Хотя понятно, чего они все думают. Что стоит девице какой увидеть этакого жениха, как она мигом от счастья своего сомлеет. И влюбится. И любить будет до самой своей смерти.

Идиёт.

Это Эльжбета Витольдовна произнесла мысленно, но, кажется, князь что-то такое понял. И покраснел.

— Это неприлично, в конце-то концов! — сказал он уже тише и без былой убежденности. — Объясните этой девице, что она должна…

— Ничего она не должна, — Марьяна Францевна вытащила из ридикюля кулек с тыквенными семечками. Семечки она ссыпала в ладошку. — И чем раньше вы сие поймете, тем легче станет жить. И не только вам.

— Жить? — Радожский вскинул руку, едва не попав локтем по лицу Эльжбеты Витольдовны.

И Аглаюшку напугал.

Аглая…

…с Гурцеевым еще беседа предстоит. И будет она, чувствовалось, нелегкою.

— Вот с этим?

— Не поверите, и помолвленными люди живут, — доверительно произнесла Марьяна Францевна, семечку раздавив. Шелуха полетела под ноги, мешаясь с шелухой же, скорлупой орехов, соломою и иным мелким мусором.

— Недолго, — Радожский накрыл узор ладонью. И как-то разом успокоился. — Вы слышали, что говорил этот… этот…

— Дух?

— Он самый… из-за него все и случилось!

— И случится еще раз, если будешь себя так дальше вести, — Марьяна Францевна семечку сжевала и новую раздавила. — Пойми, мальчик мой, что одно дело — вот такие…

Она ткнула мизинчиком в Аглаю, что стояла в стороночке, тиха и терпелива.

— Их с малых лет воспитывают, внушая, какими им надлежит быть. И то… случается, как видишь… неожиданность.

…княжну Гурцееву уже вынесли и отправили в собственный Эльжбеты Витольдовны дом. Надо будет большой круг созвать, пробовать возвернуть, как оно было, но что-то подсказывало, что толку с этого созыва будет немного.

— Анастасия же… мало того, что дитя Волковых, так еще и выросшее в ином мире. С иным воспитанием. С иными представлениями о жизни. И что-то подсказывает, что представления эти весьма отличаются от наших…

— Но…

Марьяна Францевна подхватила князя под локоток, и тот не посмел возразить.

— Вы, конечно, можете проявить упрямство. Потребовать исполнения того давнего договора. Обратиться к государю, который, вспомнивши о родстве, несомненно, встанет на вашу сторону…

Радожский кивнул.

Стало быть, имелась у него подобная мысль.

— Но… посудите… во-первых, что скажут в свете?

— Какая разница?

— Это теперь никакой, но… после-то… будут шептаться, что вы принудили несчастную… что вы настолько никчемны, что потребовалось высочайшее вмешательство…

— Я умираю!

— Это если не произошло ошибки, — возразила Марьяна Францевна.

— Но мой дед…

— Он стал участником опасного ритуала, а это, вне всяких сомнений, весьма способствует сокращению жизненного пути…

— А отец?

— Совпадение?

— А если нет?

— Тоже возможно, — у Марьяны всегда-то получалось ладить с подобными упрямцами. Однако князь не отступится. В ином каком случае Эльжбета не стала бы и возражать, поскольку партией он был весьма даже неплохой.

В ином…

— Но тогда…

— Тогда вам следует набраться терпения. Умерить свой гнев. И подумать, как достигнуть цели… обыкновенным, скажем так, путем.

— Обыкновенным?!

— Именно… цветы, стихи… что там дамам дарят? Покажите себя человеком достойным, и тогда…

— Я не могу ждать!

— Можете, — жестко отрезала Марьяна Францевна. — И вам придется. Вы сами читали тот договор? Они ведь всякими бывают… и если обвенчать вас силой… понимаете, с нами, ведьмами, порой сложно… в том плане, что иные вещи… как бы это объяснить… если ведьма не желает быть обвенчанной, то, сколько ни договаривайся, ничего-то не выйдет.

— Но…

— Договор был рассчитан на обыкновенную девушку. К слову, ведьма у ведьмы редко появляется, уж не знаю отчего. Одаренная — да, когда батюшка одаренный. А вот ведьма — дело иное. Ваш предок желал получить родовитую невестку и получил бы, несмотря на то, что эта самая невестка о нем бы думала. Увы, мнением женщин тогда не принято было интересоваться. Да и теперь не лучше. Но Анастасия в первую очередь ведьма. И не слабая… а потому… вы, конечно, можете использовать силу. Только смысл?

— Погодите, — Радожский остановился.

И даже не возразил, когда Марьяна Францевна высыпала в его руку горсть семечек.

— Как… не выйдет?

— Обыкновенно. Она просто не признает силы обряда. И этот обряд не будет иметь значения. И наоборот. Если она пожелает выйти за кого-то замуж, то выйдет. Сама. Без жрецов, храма и прочее мишуры.

— Но… но…

— Думаете, нам оно надо, с любовью возиться? Воспитывать в них вот идеал? Внушать, что счастье в замужестве и устраивать званые вечера. Знакомить, обхаживать, учить молодых да рьяных идиётов, уверенных, что весь мир, если не у них в штанах, то всяко близко? Других забот нет?! Мы выращиваем эту вот любовь к вам, воспитываем её, вбиваем в головы аккурат затем, чтобы избежать подобных казусов. А вы решили, что так оно и должно, что…

Эльжбета Витольдовна обернулась.

Проклятье!

Говорила Марьяна громко, слишком уж громко, то ли позабывшисть, то ли… нарочно? И была услышана.

— Значит… — губы Аглаи дрогнули, показалось, что девочка того и гляди расплачется. — Значит… это все не по-настоящему?

— По-настоящему, детонька… и так оно для всех лучше. В целом, — Марьяна Францевна потемнела лицом. — Во всяком случае, долго было лучше. А теперь вот и не знаю даже…

Аглая все-таки не заплакала.

Ведьмы редко плачут.

Отступила.

Попятилась, но наткнувшись на гору бочонков, которые грузили на корабль, остановилась.

— Но… но так же нельзя! — Аглая всхлипнула. — Так… не честно!

И что ей было ответить?

Как-то не так Стася представляла себе дом почтенной вдовы. Поскромнее, что ли… воображение и вовсе рисовало покосившуюся избенку с кривою крышей и разваленным крылечком. Избенка была. И не одна. Правда, не разваленные, но вполне себе крепкие избы, смыкаясь углами, окружали сказочный терем. И крыльцо тут имелось, горбатенькое, украшенное затейливой резьбой. На крыльце хозяйка и встречала: женщина крепкая, широкая, с трудом на крыльцо уместившаяся.

— Добро пожаловать, госпожа ведьма, — произнесла почтенная вдова густым баском. И поклонилась, мазнувши рукой по ступеням. — И вам, купцы почтенные… давненько ты в наши края не заглядывал, Фролушка…

С Фролом Матвеевичем вдова расцеловалась, а после и с братом его, обнявшим женщину столь крепко, что будь она менее внушительна, задушил бы.

Внутри было светло, чисто, пахло свежим хлебом и медом, который подавали к столу в резных уточках, в высоких стеклянных вазочках, в крохотных, с детский кулачок, бочонках.

— Это Акимка наведывался, — пояснила почтенная вдова. — Сторговался ладно, а мне от гостинца передал…

Она восседала во главе стола, поглядывая свысока, что на гостей, что на челядь, которая под этим вот хозяйским взглядом, начинала суетиться паче прежнего.

— А ты с чем?

— С дочкою вот, — Фрол Матвеевич поглядел на Баську, сидевшую тихо-тихо. Она и на родственницу свою, которую, как Стасе чуялось, несколько недолюбливала, глядеть опасалась.

— Выросла, — с пониманием кивнула Марфа. — Заневестилась… ищешь кого? Сподмочь?

— Да уж… сподмогли, — отмахнулся Матвей Фролович, брови хмуря. И Маланька тихонечко всхлипнула.

— Ну… сам гляди… хорошая невеста — товар такой… сення хорошая, а завтра глядь, и ужо перестарок, — Марфа отлила чаю в глубокое блюдце, в центр его плюхнула ложку гречишного меду, помешала куском сушки и, поставивши блюдце на растопыренные пальцы, поднесла к губам.

Подула.

— А за тебя, Никанорушка, радая… хотя ж, конечне… возраст у тебя не тот, чтоб брюхатою ходить… — взгляд вдовий задержался на Никаноре, которая от этакой ласки тоже смутилась. — Но ничего, дадут боги, как-нибудь да сладится. И госпожа-ведьма сподмогнет.

— Делать ей больше нечего, — буркнула Баська, за что и была дернута за косу. Сидел-то Фрол Матвеевич, пусть и с супругою своей, а все недалече. — Ай!

— Вот-вот, — покачала головой вдова с укоризною. — Драл ты её мало. В мои-то годы девок безмужних вовсе за общий стол не пускали… не подумайте, госпожа ведьма, это я не про вас.

Стася кивнула, надеясь, что кивок вышел величественным, показывающим, что вовсе она зла не держит. Хотелось закончить затянувшуюся эту трапезу, на которой она сама себе лишнею казалось, ибо люди, хорошо знавшие друг друга, говорили о каких-то непонятных Стасе вещах. Ежи молчал. А Евдоким Афанасьевич и вовсе счел нужным исчезнуть.

Один лишь Бес, пристроившись тут же на лавке — почтенная вдова только глянула и сделала вид, будто так оно и надобно, будто и прежде случалось ей принимать гостей столь странных, — тихо рокотал, успокаивая. Мол, потерпи. Не ты местные порядки устанавливала, не тебе с ними воевать.

…воевать Стася не собиралась.

Она уже поела.

И вообще…

— …а еще бают, что третьего дня с подворья Запасьина холоп сбег, — почтенная вдова и говорила-то неторопливо, ибо людям солидным излишняя суетливость и в речи ни к чему.

— Из новых?

— Апрашка…

— Тот, который кузнец?

— А то…

— И чего сбег?

— А кто ж его ведает? Вроде ж довольный был. На откуп собирал. И себе собрал-то, баили, жену вот еще хотел, договорился ужо, а после сгинул, как и не было…

— Может, и не сбег?

— Может, и не сбег, — согласилась Марфа, чаек прихлебывая. — Только ж… ежели б татьба, шум был бы. Апрашка-то мужик справный, он бы любого татя в дугу согнул… вона, помнишь, на заклад бился? Вола подымал? И поднял же ж! Куда к нему татя… нет, как есть сбег…

Купцы одновременно покачали головами.

— А у Синичкиных дитё сгинуло…

— Это которое?

— Меньшой дочки младенчик. Она во двор вынесла колыбельку, села пряжу прясть. Говорит, отошла на минуточку, а как повернулась, то и нету младенчика…

— Страсти-то какие!

— Страсти, — согласилась Марфа и заела страсти кручеником. — Нянька-то, что при ней была, тоже отошла. Всею слободой искали татя, да не нашли. Бают, что ведьма украла.

И на Стасю покосилась этак, двусмысленно.

— Я не брала! — на всякий случай сказала Стася. — Я… вообще только сегодня приплыла.

— А то долго ведьме птицею оборотиться, — отмахнулась почтенная вдова. — На крыло встала, прилетела да скрала дитятко.

Она это серьезно?!

— И зачем ведьме чужой младенец? — вопрос этот Стася задала исключительно из упрямства, понимая, что мнение народное логикой не победить.

— Мало ли… может, сама пустоцветна. Вот и глянулся чужой, решила скрасти, чтоб вырастить, как свово… — Марфа замолчала, явно обдумывая этакую дивную в глубине своей мысль. — Вестимо, так оно и было. Только, небось, ведьма из нашинских, ежели ведала, у кого красти. А то ведь скраднешь не того, и младенец кривой или хилый…

— Извините, — слушать этот бред у Стаси сил не было, она и поднялась. — Я… пойду отдохну.

— Конешне, — согласилась Марфа, рученькою белой махнувши. И тотчас встал перед Стасей очередной молодец в расшитой узорами косоворотке. — Сенька проводит… вы, госпожа ведьма, не серчайте. Люди туточки простые…

Баська тоже из-за стола выползла.

И Маланька с нею. А вот Антошка в покоях, Стасе отведенных, обнаружился. Сидел на пороге, обнявши короб с остатками пирожков, да вздыхал горестно. У ног Антошкиных копошились подросшие котята, которые должны были бы сидеть по корзинам, но то ли сами выбрались, то ли помог кто.

— На кухню не пустили, — пожаловался Антошка, нос рукавом вытираючи. — И творожку не дали. Сказали, мол, не положено…

— Найдем, — вздохнула Стася, пытаясь понять, что ей делать дальше.

Котят накормить.

И лотки поставить, иначе неудобно может получиться. Дом опять же… только где его искать, этот дом? И как доказывать, что она, Стася, на него права имеет. И…

Ежи разберется?

А что ей еще делать-то…

— Не пустили, говоришь? — Баська подбоченилась и велела: — Вставай. Пойдем, покажешь, кто там не пущать вздумал… Маланька?

Маланька кивнула и, поймавши котенка, сунула в корзину.

— Я туточки пригляжу, — сказала она, наклоняясь за следующим. — И вели, чтоб воды горячее принесли, а то еще когда баню стопят…

— Точно, — спохватилась Баська. — И платье почистить надобно…

Кажется, хозяйственные вопросы решаться и без Стасиного непосредственного участия. А вот дом… с домом, как что-то подсказывало, так просто не получится.

Глава 6

В которой ведьмак знакомится с проклятым местом, а в Китеже творится неладное

Пока не узнала, что про меня говорят, никогда бы не подумала, какая интересная у меня жизнь!

…из личного дневника одной ведьмы.

Дом, некогда роскошный, ныне представлял собой жалкое зрелище. Нет, ограда уцелела. Она-то, поднявши в небеса кованые копья, и отделяла то ли дом от города, то ли город от дома. Там, за оградой, буяла зелень. Разрослась, растянула колючие ковры ежевика, правда, отчего-то не рискую просовывать наглые ветки за ограду. Далее виднелись косматые кусты шиповника, из которых, словно из кипящего зеленого моря, поднимались столпы дубов. За сотни лет деревья разрослись, заматерели. Темная их кора покрылась узором из мхов и лишайников. Узловатые ветви растянулись, смыкая кроны единым навесом, под которым было темно и сыровато.

Ежи вдохнул этот запах.

— Странно, — сказал он, позволяя дремавшей силе коснуться себя.

— Что именно тебе, ведьмачок, странным кажется?

— Да все, — Ежи коснулся коры. — Само это место… странно, что никто-то его к рукам не прибрал.

Звенело комарье.

Пронеслась перед самым носом Ежи тяжелая стрекоза да и зависла над темной гладью воды. Пруд, некогда занимавший малую часть парка расплылся, расползся, затопив и груду каменьев, на которой прорастали одичалые цветы, и тропинки, и лужок, ныне превратившийся в болото.

От воды пахло водою.

От земли — землею.

И охранные плетения, которые встретились на ограде, коснулись Ежи да и сгинули, будто их и не было. И пусть сохранилась эта защита, но не выглядела она вовсе неснимаемою.

Там, за оградой, которая изнутри выглядела куда более крепкою, нежели снаружи, поднимались стены совсем иных домов: чистых, нарядных, окруженных парками да дворами, где и трава росла ровно, гладко, словно восточный ковер, и дерева имели вид опрятный. Следовало признать, что само поместье Волковых изначально располагалось будто бы в стороне от прочих, но не настолько, чтобы не нашлось вовсе никого, кому бы оно глянулось.

— Может, и хотел кто, — Евдоким Афанасьевич вышел из небытия и огляделся. — Заросло-то как все…

— Дом, боюсь, и вовсе…

— А ты не бойся, ты иди, — посоветовал дух, и Ежи к его совету прислушался. Правда, вновь шевельнулось в душе, что надо было бы Анастасию кликнуть, что это её дом, а стало быть, и ей его смотреть. Но… с другой стороны, мало ли, что в этом доме может не так сложиться? Место сотни лет пустовало.

Здесь просто-напросто небезопасно!

Сперва Ежи наткнулся на остатки беседки, некогда резной и, надо полагать, прехорошенькой. Но ныне, погребенная под тяжестью винограда, она перекосилась, частью рухнула, и осколки дерева торчали из зелени этакими костями.

Мощеная дорожка, то ныряла под мхи, то выбиралась из них отлинявшей змеиною шкурой.

А дом…

Он глядел на Ежи хмуро.

Недоверчиво.

Каменный. И каменная плоть его не поддалась времени. Дом сохранил и изящество колонн, подпиравших портик, и сам этот портик, с которого на Ежи скалился волк. Зверь, исполненный весьма умело, казался живым.

— Фиал, — велел Евдоким Афанасьевич, и Ежи вытащил фиал с остатками плоти, чтобы осторожно поставить на ступени.

Сперва не происходило ничего.

Солнце не померкло. Небо по-прежнему было ясным и безоблачным. Ветер и тот не поднялся. Просто… что-то неуловимо изменилось. Будто сам дом… подобрел?

Не бывает такого.

Или…

— Иди.

Фиал Ежи поднял и на грудь повесил. Странно… все странно… магия эта… в университете ему преподавали основы построения защитных контуров. И в том числе семейного типа, с привязкою на крови. Он бы узнал их и, при толике удачи, сумел бы обойти.

Или вовсе разрушить.

А стало быть, сумели бы и другие, но… здесь он чувствовал силу, но понять не мог, в чем она была заключена. Или это потому, как сам Ежи перестал быть магом?

Но… там, на пристани, он по-прежнему видел, воспринимал чужие заклятья, то же, наложенное на ладью, для крепости. Или вот иное, в парус вплетенное, чтобы парус этот ветер ловил, даже самый слабый.

Видел же!

А здесь?

Темная дверь сама отворилась с протяжным скрипом. Пахнуло… нет, не гнилью, как оно порой случается, скорее уж характерным запахом нежилого дома.

Покинутого.

Брошенного.

Он так долго ждал возвращения хозяев, что сам устал от ожидания. И теперь у дома не осталось сил и на малую радость. А он хотел бы радоваться. Он…

Ежи моргнул и погладил стену.

— Она тебе понравится, — сказал он тихо, нисколько не сомневаясь, что будет услышан. — Но сперва надо бы порядок навести. Думаю, если пригласить людей, чтобы пыль вымели, паутину собрали…

Дом заскрипел.

Застонал.

Заговорил протяжно, переливами.

А Ежи шел. Шел, снимая тяжелые ставни, отворяя окна, впуская теплый летний воздух, чтобы вымел он, вытянул из дома тяжесть прожитых в одиночестве лет.

Комнаты…

Сколько их… одни малы, тесноваты, другие огромны. Выцвела ткань на стенах, поблекла роспись потолка. Трухой облетели засохшие в вазах цветы. Да и сами вазы, покрытые толстым слоем грязи, стали серы и одинаковы. Мебель сохранилась.

Ковры… надо чистить, если вовсе получится. Полы вот тоже затянуло пеленою пыли. И каждый шаг поднимал сизое облако её.

— Он ведь был не под покоем, так? — Ежи остановился перед резной двустворчатой дверью, с которой вновь скалился волк. Волков здесь, к слову, хватало.

— Не был.

— Но что за заклятье тогда?

— Родовой памяти, — Евдоким Афанасьевич положил ладони на дверь, и Ежи готов был поклясться, что волк зарычал.

Не зло.

Скорее уж радостно.

Показалось?

Конечно. Резные волки рычать не способны. А что двери распахнулись, так от сквозняка. Или неизвестного Ежи заклинания.

— Это место было построено моим прапрапрадедом во времена столь далекие, что и я-то о них знаю мало… — Евдоким Афанасьевич первым шагнул на пыльный паркет, впрочем, пыли не потревоживши. — Тогда люди были близки к богам. Или боги к людям. Как бы то ни было, но подобные дома имелись у многих. И строились они не только на крови, но и на силе.

Библиотека.

Сперва Ежи и не понял-то, где оказался, ибо была сия зала огромна, необъятна даже. Куполообразный потолок её терялся во тьме, и лишь золоченые солнце с луною, связанные воедино, тускло сияли. А за порогом начинались полки.

Огромные.

До самого этого золоченого солнца. Полки стояли близко одна к другой, и уже они сами представлялись Ежи этаким диковинным лесом, в котором и потеряться недолго.

— Говорят, что некогда подобный дом и являлся крепостью, способной укрыть род ото всех ненастий и врагов. И что, стоило сказать слово, и стены его становились неприступны… — голос Евдокима Афанасьевича доносился откуда-то издали.

Ежи двинулся на него.

Он шел осторожно, не потому как опасался попасть в ловушку, скорее уж ему было неловко, что пришлось потревожить покой этого места.

Теперь пахло книгами. Такой вот странный дурманящий аромат, свойственный любой библиотеке. Только, пожалуй, в университетской он был слабым, едва выраженным.

— Слово это передавалось от отца к сыну… а после взяло и потерялось.

— Как?

— Обыкновенно. Сколь неприступна ни была бы крепость, но жизнь в ней не проведешь. Да и мир вокруг менялся… этот дом строился позже многих, позже того же замка государева, уже во времена, когда Беловодье, если не появилось в нынешнем виде, то начало появляться. Наша сила там, в старом месте, пусть и связано оно с домом. Потому я, уходя, только и сумел, что запереть его.

Евдоким Афанасьевич возник перед Ежи, заставив отшатнуться.

— Надобно найти кого, чтоб убрались. И переселиться. Все ж таки здесь какая-никакая, а защита имеется, — Евдоким Афанасьевич провел ладонью по полке, вновь же не потревожив и пылинки. — Да и учиться сподручнее… библиотеку тот же прапрадед собирать начал. Я, признаюсь, не больно-то вникал, полагая, что мысли научной надлежит двигаться вперед, а не обращаться в прошлое.

На полках высились книги.

Одни огромные, неподъемные с виду, другие крохотные, третьи и вовсе свитками, упрятанными в деревянные короба. Ежи взял один из любопытства…

— Порядок тут сохранялся, надобно лишь отыскать список с перечнем работ, а там уж будет проще, — пообещал Евдоким Афанасьевич. — Что ж… пора возвращаться, а то скоро понабегут…

— Кто?

— Мало ли, — дух пожал плечами. — Те, кому нужна ведьма, те, кто желал бы получить дом, и те, кто не отказался бы ни от первого, ни от второго. Потому поспеши, ведьмачок. Чем раньше мы сюда переселимся, тем оно легче будет.

Правда, кому именно легче, уточнять не стал.

А Ежи постеснялся спросить.

Но коробку с рукописью вернул на место. Что-то подсказывало, что к воровству дом отнесется без должного понимания…

— Погодите, — он догнал Евдокима Афанасьевича уже в дверях. — Если не по крови, потому как кровью мы печать не снимали, тогда получается, что… по ауре, так? Настройка велась? По тем самым первичным узлам, про которые вы рассказывали? И по вторичным, но не всем, да? Определяющие энергетику рода… и ваши останки сохранили частичный отпечаток, а еще и вы сами, не будучи материальны, но с точки зрения энергетических потоков охрана существенной разницы не видит…

— Видишь, — с удовлетворением произнес Евдоким Афанасьевич. — Можешь же думать, когда хочешь!

На кухне Баська столкнулась с Никанорой, которую усадили подле печки, на плечи набросили платок, а в руки сунули резную уточку с простоквашею. Перед Никанорой возвышалась белая гора свежайшего творога, присыпанная мелкою ягодой.

И чего ей там, наверху, не елось?

Ишь, сидит, ковыряется… страх потеряла! И вцепиться бы ей в космы, глаза бы бесстыжие, которыми она на батюшку поглядывала, выцарапать. И… и еще налысо обрить! А потом дегтем облить да в перьях извалять! Чтоб неповадно было честных купцов соблазнять.

Баська носом шмыгнула.

И бочком к порогу-то придвинулась. Она бы и вовсе ушла, да только… зверье кормить надобно и не медами, которых в комнату отнесли, верно, думая, что если ведьма, так ей и довольно.

— Бася? — Никанора поднялась было, но охнула, опустилась на лавку.

И лицо её бледно сделалось вдруг до того, что показалось, сейчас вовсе по цвету с печкою сроднится.

— Сиди, оглашенная, — махнула рукой кухарка, которую Баська сразу опознала, как самую главную, ибо была та больше и толще прочих. — Ишь, вздумала, непраздная да в дорогу… прикачало, небось.

От слов её Баську прямо-таки затрясло.

Это что получается… это…

Как?

Никанора да… не только замуж, а еще и… и чего тогда хмурая такая? Кривится, того и гляди, заплачет? Или она не хотела? Но такого не бывает, чтобы баба в своем уме да дитя не хотела. Али и вправду…

— А тебе чего надобно? — поинтересовалась кухарка, думать мешая.

Баська даже почти забыла, зачем шла. Но тут вспомнила:

— Творога надо. Свежего. И еще мяса, чтоб порезать меленько. Яйца не помешают…

— Не помешают… ишь ты!

— Это не мне, а ведьме! — на всякий случай поспешила заверить Баська.

— Ведьме, — протянула кухарка, разом помрачневши. — Нема!

И спиной повернулась.

Баська от такой наглости аж онемела. Ненадолго. С ней в жизни не случалось, чтоб надолго онеметь. И… и пускай она ныне падшая женщина, которую навряд ли замуж кто возьмет, но это еще не значит, что с нею от так говорить можно!

— А если хозяйке пожалуюсь? — тихо поинтересовалась Баська да огляделась, выискивая половничек, которым собственное мнение отстоять можно было бы. Оно, конечно, чужими половничками нехорошо пользоваться, но что поделаешь, когда собственного Баська не прихватила.

— Чегой?

— Тогой, что за постой уплочено! — рявкнула она, как некогда. И подбоченилась. И на кухарку поглядела, как подобает купеческое дочери глядеть на холопку. — И немалые деньги! А ты мне тут говоришь, что у тебя творогу нема! Да что ты за кухарка такая…

Баба покраснела.

Побелела.

И как заорет на всю кухню:

— Для ведьмы клятое нема!

— Что ты сказала? — Баська тоже умела кричать. — Какой клятое!

— Тише, — Никанора поднялась было, но охнувши, схватившись за живот, опустилась на лавку. — Не надо ругаться…

И голову помацала, еще больше скривившись.

— Тетка Матрена, вы дайте, чего просит, а то и вправду нехорошо получится… и Фролушка расстроится…

— Вот уж было кого бояться, Фролушку твово… — проворчала кухарка, но без былой злости. И творогу бухнула перед Баськой целую миску, да еще с горкою. — На от, нехай подавится…

— Она хорошая, — зачем-то сказала Баська, хотя нужно было ответить иначе, подобающе. А то ишь, взяли моду гостям перечить.

— Хороших ведьм не бывает!

— Бывает, — рядом появилась другая миска, с крупными куриными яйцами. И свежие, вона, даже не отертые, с былинками прилипшими да мелким перышком, что к одному, особо великому — небось, двужелтковое — приклеилось.

Его Баська вытащила и кухарке протянула.

— На два желтка, — сказала веско.

— И чегой?

— Непраздным пользительно, — в сторону клятой сродственницы, которая сидела, к печи прислонившись, Баська и не глянула. И вовсе она не о ней заботится, а о батюшке.

Женился.

И наследника ждет… он-то Баську любит. Даже теперь, когда она кругом падшая и недостойная любови, но все одно… а как ему дальше без наследника-то? Особливо теперь, когда Баську замуж никто и не возьмет? То-то и оно.

Кухарка глянула.

И нахмурилась. Но яйцо взяла. А после вздохнула этак, всеми телесами, и добавила:

— От ведьмы добра, что с козла молока…

Миски Баська Антошке передала, который за ею прятался, но все одно шею тянул. И носом шевелил, принюхиваясь стало бы. Сунула да рукой махнула, чтоб шел. Нечего тут ему…

— И младенчика она не крала, — сказала, присаживаясь на самый краешек лавки. — На кой ей младенчик? У ней коты имеются.

Кухарка запыхала, однако возражать не возразила.

— Может, даже вовсе его никто не крал, — продолжила Баська уже уверенней. — А сама она… того… ну… мне Агриппина сказывала, что у них на веске баба одна младенчика заспала. Потом тоже стала врать, будто ведьма утащила. Мага вызвали… он и того… нашел. Вот…

— Пороли эту твою Агриппину мало, — слабым голосом произнесла Никанора.

— Мага тоже кликали, — кухарка, разом приспокоившись, теперь глядела на Баську снисходительно. — Ничего-то он и не нашел. А еще… не первый это младенчик.

Это она уже произнесла тихо, вполголоса. И оглянулась, будто боясь, что кто подслухает. Взгляд ейный зацепился за дворового мальчишку, что притулился к теплому боку печки с ножичком в одной руке и обкромсанною репой в другой. Кухарка нахмурилась, но после-таки решила, что мальчонка свой и супротив её власти точно не пойдет.

— Третьего дня сказывали, что на Лужнинском подворье хлопчик сгинул, — тихо произнесла кухарка и сняла с полки кружки, которые наполнила молоком. Лила из кувшина, накинувши на горло чистую холстинку. Кружку подвинула Баське, а другую — Никаноре. — И старуха, которая милостыньку клянчила. Завсегда сидела, а тут вот и нет…

— Тогда точно не ведьма, — молоко Баська взяла.

Любила она свежее, пускай и не парное уже, но теплое, с сытным духом, да чтобы хлеба ржаного краюху. Ни один пряник слаще не будет.

Хлеб тоже сыскался.

Никанора лишь молока понюхала и отворотилась, скривилась, будто кислое сунули. А оно вовсе не кислое.

— Зачем ведьме старуха?

— А то я-то с чего ведаю? — возмутилась кухарка и вновь нахмурилась. — Ешь, а то силов не будет. От слабой матки и дитя слабое народится…

Баська кивнула важно. Может, она и молода, но кто ж о том не знает? С лядащей-то бабы толку нету…

— Не могу, — Никанора все ж поднялась, на лавку опираясь, а вторую рученьку к животу прижавши, будто боялась, что с этим вот животом чего приключится. — Дурно мне…

— Погодь, девок кликну. Пущай проводять.

— Я помогу, — Баська спешно допила молоко и рот утерла. — А девок все одно кликни, чтоб были подле, а то мало ли…

Отчего-то больше не чувствовала она ни злости, ни раздражения, которое прежде вызывала Никанора. И когда тонкая вдруг рука легла на Баськино плечо, только и смогла, что проворчать:

— И от надо было тебе ехать?

Никанора, разом вдруг помолодевши, потупилась, покраснела. А ответить ничего-то не ответила.

Глава 7

О проблемах сложных моральных и случайных встречах

Терпение — великая сила. Особенно, когда лопнет.

Из личного дневника одной ведьмы.

Аглая потерла нос растопыренной ладонью, как делала когда-то давно, еще в годы юные, когда еще не постигла всю сложную науку этикета и понятия не имела, что тереть нос ладонью — это дурно.

Или вот сморкаться.

Плеваться.

Жевать громко. Чавкать или брать еду руками. Ведьме не пристало… выходит, ведьме многое не пристало, кроме порядочности. Порядочность, она как-то по-за этикетом, что ли?

И… что ей делать?

Она вдруг осознала, что совершенно не представляет, как жить дальше.

Вернуться?

Куда?

В дом Мишанькин и… и Мишаньку туда же доставят? А он… он не обрадуется. Нет, если Аглая найдет способ вернуть ему прежнее обличье, то он Аглаю простит. Он добрый… но… но если не полуится? Она ведь не специально. Она и колдовать-то толком не умеет. У них чародейство шло общим курсом, а от изучения углубленного её отговорили.

К чему время тратить.

И теперь… теперь… что теперь ей делать? Мишаньку она не расколдует, тут и думать нечего. Отец его… он большой и грозный. И его-то Аглая еще тогда побаивалась, а теперь и вовсе не понятно, что он с нею сделает. Может, даже посохом зашибет и будет прав.

Она тихонько вздохнула.

А школа… ей говорили, что школа навсегда останется её, Аглаи, домом. Тем единственным, который у неё имелся. Но теперь выходит, что это тоже ложь?

Как разобраться?

А главное, что делать дальше?

— Простите, — раздалось рядом. — Извините, если я помешал…

Она его узнала.

Вот так взяла сразу и узнала, хотя сейчас-то маг ничем не напоминал себя прошлого.

— Доброго дня, — сказала Аглая, вспыхивая, потому как вдруг показалось, что он все-то слышал. Тот разговор, который и она-то слышать, мнится, не должна бы.

И теперь он точно знает, что её, Аглаю, как и других… обманули?

Купили?

Как это назвать правильно?

А маг стоял. Смотрел. И… и платье на нем простое, обыкновенное, такое больше приказчику подойдет, чем серьезному целителю. И парик оставил. Хотя парика еще весною из моды вышли, как Мишанька сказывал.

— Могу я чем-нибудь помочь?

— Не знаю, — честно ответила Аглая, которая от помощи отказываться не стала бы. Наверное, она все-таки совсем даже не княжна, потому как нет в ней и капли гордости. Но знать бы еще, чем ей помогать. — А вы…

— Барон был так добр, что позволил мне остаться. Скажем так, на прежних условиях, — он все еще был бледен и худ. И сила его, пусть ощущалась Аглаей, но как-то… слабо? Будто пылью припорошенная. — Благо, Лилечка чувствует себя много лучше.

— А вы?

— Я… жив. Наверное, это хорошо.

— Наверное? — Аглая перехватила корзинку с котятами, подумав, что эта корзинка по сути — единственное, что у неё осталось. И еще кошка, которая в корзинку не спешила запрыгивать, но просто держалась рядом, приглядывая и за корзинкой, и за самой Аглаей.

— Пока еще не понял. Позволите?

Он протянул руку, и Аглая как-то совершенно спокойно отдала ему эту вот корзинку, которая и вправду была тяжеловата.

— Сколько себя помню, всегда был при силе. А теперь… знаю, что люди и так живут, что некоторые про силу и не знают. А я вот… пытаюсь привыкнуть.

— Она осталась.

— Осталась, — согласился Дурбин. — Но меня больше не слушает. Надеюсь, это временно, в противном случае… все сложно.

И у него, стало быть.

— А… — мысль, пришедшая в голову Аглае, удивила и своею правильностью, и логичностью. — Вы случайно не знаете, где именно остановилась Анастасия?

— Знаю, — Дурбин улыбнулся.

И помолодел.

И… и он старше Мишаньки. Определенно. А еще совсем не так красив. И не князь, даже не станет князем, наверное. Впрочем, какое это имеет значение?

— Вы не могли бы…

— С удовольствием, — Дурбин поклонился и подал руку. Аглая же приняла прежде, чем подумала, что этот жест, если не недозволителен, то всяко неприличен.

Но приняла. И… и совесть промолчала.

Странная она, эта совесть.

Стася услышала смешок.

И обернулась.

Никого.

Точнее сидит в углу Антошка, что-то тихо выговаривает мосластому подростку-кошаку, который Антошку слушает превнимательно, будто и вправду что-то понимает. Прочий выводок умудрился разбрестись по покоям. Кажется, кто-то копошился под кроватью, кто-то забрался на лавку, устроившись меж выделанных шкур. Кто-то меланхолично пробовал на прочность стены.

И надо будет уезжать, потому как одно дело, когда коты собственный Стасин дом портят — а она-таки решила все же считать старую усадьбу собственным домом — и совсем другое, когда чужой.

…смешок.

И Бес, тихо дремавший на подоконнике, благо, тутошний отличался приличными размерами, способными не только кошачий вес выдержать, дернул ухом.

Чудится.

Точно чудится.

— А девушки где? — спросила она Антошку, потому как молчание становилось невыносимым. Вот ведь… еще недавно Стася готова была на все, чтобы остаться одной. И осталась. А теперь вот это одиночество невыносимо.

И холодно.

Лето на дворе. А ей холодно.

…тень мелькнула в ногах.

— Так… за сундуками пошли, — Антошка распрямился и миски собирать принялся. — И до лавки. А то ж стыдно сказать, ведьма, а нарядов нету…

Произнес он это с немалым упреком.

— …как завтра людям показаться?

— Как-нибудь, — проворчала Стася, присев на край кровати. И Бес, верно, чувствуя неспокойность её, оставил подоконник, забрался рядом, потерся, урча громко, с переливами.

— Неможно «как-нибудь». Что люди подумают?

— А какая разница, что они подумают? — возразила Стася из чистого упрямства. Ей хотелось скинуть все эти тряпки, которые вновь стали тяжелы, почти неподъемны, натянуть свои джинсы да блузку и…

Антошка нахмурился паче прежнего.

— Отдохнуть вам надобно, — сказал он. — И поесть.

— Я ела.

— Разве ж это еда? Там, перекус малый. Ести надобно нормально, а то ж ить, не пойми, в чем душа держится…

И ушел.

За едой.

— Странно это все, не думаешь? — спросила Стася Беса, который, если и думал, то мысли свои по кошачьему обыкновению предпочитал при себе оставить. — И место это… вот не нравится оно мне и все тут.

Пуховые одеяла заворочались, выпуская мелкого суетливого звереныша, который едва с кровати не грохнулся, но удержался, уцепился когтями.

И завопил тонко-тонко.

На вопль его ответили воплем же, громогласным, бьющим по нервам. И показалось, что где-то там, может, за стеной, может, над головой, заплакал ребенок.

— Тише, — попросила Стася, не особо надеясь, что будет услышана. — А то ведь выгонят.

Бес молча выгнул спину и когти выпустил.

Да уж… попробуй такого выгони.

А плач… плач стих. И кошачий, и тот, другой, который Стася то ли слышала, то ли нет.

…сундуки принесли вместе с пирогами. То есть сперва вошел Антошка, на вытянутых руках неся тяжеленный поднос, уставленный мисками и мисочками, лаковыми да расписными, вырезанными в виде уточек, лебедей и одного нескладного медведя, случайно, верно, оказавшегося в утином царстве. А уж за Антошкой и сундуки внесли.

— Батюшка послал, — хором сказали Маланья с Баською, ревниво друг на дружку глянувши. И хором же добавили. — А то ж неможно-то в одном платье людям казаться…

— Не поймут, — сказала Стася, которую вдруг от запаха еды замутило.

И муть эта подкатила к горлу комом, встала, не позволяя ни сглотнуть, ни продохнуть.

Да что ж это такое?

Будь у Стаси кто, подумала бы на беременность, но… в непорочное зачатие она не верила.

— Вот-вот, — Баська указала холопам, которые оные сундуки тащили, на угол. — Надобно примерить… мы кое-что перешили…

— …еще в поместье…

— …и девкам сказали поправить…

— …но мерить все одно надобно… рубахи сподние, есть из тонкого полотна…

— …нурманского…

— …свейского…

— …шерстяные, но то на холод…

— …шелковые…

В Стасиной руке сам собою оказался пирожок, а в другой — утица, которую Стася держала отчего-то за шею. В утице плескалась наваристая уха, и сытный запах её отогнал дурноту.

— Летники…

— …кумачовый…

— …из атласу да с прошвою…

Уху Стася выпила, пирогом к великому Антошкиному удовольствию закусила. И не удивилась даже, когда следом за первым, съеденным, другой появился.

— Сладенький, — сказал Антошка, утицу отбирая, чтобы сунуть новую. — Со сбитеньком самое оно…

Комната же полнилась нарядами, которые вылетали из сундуков, чтобы развернуться в воздухе да найти себе местечко на лавках ли, на той самой кровати, где Стася сидела, на полу, на подоконнике…

Стася послушно откусила пирога.

От обилия цветов и тканей в глазах рябило. А ведь ей говорили, что шить будут, но… не в таких же количествах-то!

— Жалко, шубку добрую просто так не справить, а моя велика будет.

— И моя, — Маланья погладила переливающийся подол синего сарафана, расшитого лентами и крупными бусинами.

— Но ничего, батюшка расстарается. Особливо, если тепериче вы княжна, то шубка нужна знатная.

— Летом? — Стася осторожно пощупала подол ближайшей рубашки, ибо не проявить вовсе интереса к этому богатству показалось ей… неправильным. И кивнула важно, одобрение выражая.

— А сколько там того лета, — отмахнулась Баська. — Икнуть не успеете, как похолодает, да и… где это видано, чтоб цельная княгиня да без шубки гуляла.

— Летом?!

— А хоть бы и летом! Шубку ж для важности носят, а не чтоб сугреться, — Баська тряхнула ближайшее платье. — Вона, завтрего примерите.

Платье было красным, с непомерно длинными рукавами, которые свисали, кажется, едва ли не ниже подола. Стася и представлять себе не хотела, как в этом ходят.

— А сення рубашку споднюю…

— Опосля бани… Антошка…

— Затопили ужо, — сказал Антошка, протягивая очередной пирожок. И глянул этак, с молчаливою укоризной, перед которой устоять не вышло.

Да и пирожки были на диво вкусными.

Или это просто дорога так сказывается? Стася в прошлой жизни, если и путешествовала, то рейсовым автобусом, который, правда, качало ничуть не меньше ладьи. Но та качка как-то спокойно переносилась, а тут вот… то тошнит, то жор непонятный.

Но баня… баня — это неплохо.

Князь Гурцеев обошел спящую девицу с одной стороны.

С другой.

Приблизился.

Наклонился.

И послюнявивши палец, попытался оттереть крупную родинку на плече. Помнится, у Мишаньки аккурат такая же была. Родинка оттираться не пожелала. А девица нахмурилась, сделавшись донельзя похожей на княгиню Гурцееву, когда та изволила выказывать недовольство.

До того похожею, что последние сомнения исчезли.

А ведь были… пусть даже маг, Гурцеевым призванный, показал полное родство по крови и с ним, и с княгинюшкой, и с сыновьями, но вот…

…после Гурцеев, мага спровадивши, сам обряд провел. Но обряд обрядом, а чтобы вот так вот…

— И как оно получилось? — спросил он хмуро.

— Да вот… не поверите, случайно, — Верховная ведьма изобразила улыбку, за которой Гурцееву издевка почудилась.

Он присел на стул.

И задумался.

Думалось… тяжко. Да все не о том. Ему бы разгневаться. Стукнуть посохом. Потребовать, чтоб ведьмы, раз уж зачаровали, то и взад расчаровали. Пригрозить судом и немилостью царскою. Только… мнится, что, когда б могли, они б и расчаровали, до этого непотребства не доводя.

А раз не смогли, то гневайся тут или нет, грозись хоть царем, хоть всеми богами, но…

— Девочка была… несколько растеряна. Расстроена. А ваш… сын изволил её обзывать по-всякому. Вот и не сдержалась.

— Сама-то где?

Не то, чтобы Гурцеев собирался невестку стыдить. Ведьму стыдить — дело, напрочь смысла лишенное — но вот… и невестка ли она ему ныне?

Верховная ведьма руками развела и сказала:

— Вернется.

— Куда?

— Куда-нибудь да вернется. Или к вам. Или к нам. Куда ей еще деваться-то?

Правда, отчего-то прозвучало это без должной уверенности.

— И что теперь? — Гурцеев указал на девку, которая во сне губами причмокивала и пузыри пускала. — С этим вот…

Ведьма замялась.

Смутилась.

И велела чай нести. В гостиную, стало быть. И уже там, в окружении низеньких диванчиков, козеток да сундучков с крышками резными, аккуратных да нарядных, Гурцеев понял, что сделать-то ничего не сделают.

— Положение несколько… неоднозначное. Закон на стороне девочки… если подобная волшба состоялась, то, согласно Уложению и Праву, на то божья воля… — сказала Верховная ведьма, на Гурцеева не глядя.

Это-то Гурцеев и без нее знал.

…царь-батюшка развеселится, когда доложат. А ведь доложат. Слухи пойдут… всякие… один другого гаже. И княгинюшка его вовсе не обрадуется. Она-то все на девочку надеялась, было такое, но вот чтобы так вот… ей маленькую девочку охота было, чтоб тетешкать да наряжать. А вот это вот… чуялось, не позволит ни тетешкать, ни наряжать.

Ни… вообще.

— С… Мишанькой чего делать?

— Думаю… стоит оставить при школе, — заметила Верховная ведьма. — На некоторое время… мы постараемся помочь ему… ей… осознать себя.

— Угу.

— Справиться с силой.

— Силой?

— Ваша… гм… дочь… как бы это выразиться… немного ведьма.

— Немного?

— Самую малость…

Гурцеев обреченно кивнул головой, подумавши, что раз уж у него вовсе дочь образовалась, то ведьма она там или нет — дело десятое.

— …мужа подберем достойного…

Гурцеев чаем подавился.

Мужа? Как-то оно… в голове не укладывалось. От совсем не укладывалось. Нет, еще от деда он слыхивал, что в прежние времена ведьмы на многое способны были, и коль уж проклинали от души, то проклятья этого и проклятому хватало, и роду его, и потомкам до седьмого колена. Только одно дело слышать, а совсем другое…

— Оно, конечно, — Верховная ведьма платочек надушенный подала, — возникнут определенные сложности. Все-таки слухов избежать не получится, а… прошлое вашей… дочери… многих… смутит.

А то.

Тут Гурцеев всецело согласен был. Смутит. Еще как смутит. Он вовсе сомневался, что сыщется во всем Беловодье человек, который рискнет взять в жены… вот это вот, которое вроде и девица с виду, да только рождена-то мужиком была. И как знать, не вернется ли она в один распрекрасный день в мужика. Тоже ведь понимать надобно. Лег спать с бабой, а проснулся… и кто ты после этого будешь?

Вот то-то и оно.

— А…

— Сами понимаете, — ведьма потупилась, — что тот прежний брак… несколько… недействителен в нынешних обстоятельствах. Конечно, для очистки совести стоит оформить развод, сугубо, чтобы соблюсти формальную сторону. Но мне кажется, что государь-батюшка возражать не станет.

Не станет. Тут Гурцеев всецело уверен был. Это ж что получается? Баба с бабой в браке? И ладно, срам-то какой, так и смысла-то особо нету…

— Вот… поэтому главное — соблюсти формальности. Если вы готовы признать девочку…

— А есть варианты? — он спросил так, очистки совести ради.

— Всегда можно отказаться.

— Отказаться?! — подобная мысль и в голове-то не укладывалась.

— Вы не представляете, — тихо сказала Верховная ведьма, отставляя чашку с чаем, к которому она и не прикоснулась. — Как часто подобное происходит. Сейчас хотя бы не убивают. Те, которые победнее, даже радуются, потому как школа хорошо платит. А вот другие другие… хорошо, если просто вычеркивают из родовой книги. Всякое случается…

— До сих пор?

— Реже, — признала она. — Много реже. Но случается.

Гурцеев покачал головой.

Оно, конечно, можно было бы… сказать, что Мишанька сгинул в ведьмином лесу. Пал жертвою разбойников или там на границе, а девица эта к нему вовсе отношения не имеет. Или же… покаяться, мол, согрешил он, с кем не бывает, прижил байстрючку, которую от мира прятал… и поняли бы.

Приняли.

Подобное со многими бывает. Княгинюшка его… нет, ей неправду говорить неможно. А стало быть… и иным тоже, ибо не было такого, чтобы Гурцеевы людям лгали.

Не было.

И не будет.

— Разводом сам займусь, — произнес князь, подымаясь. — И с Мишанькой поговорю, чтоб не бузил. А девоньку, коль вернется, то скажите, что зла не держу. На нее так точно…

Глава 8

Про нечисть большую да малую

Порядочный человек — тот, кто делает гадости без удовольствия.

Частное мнение некоего господина Пафнутина, купца, привлеченного к суду за растрату и обман.

После бани Стася заснула. Как-то вот так заснула, что даже не помнила толком, как до кровати дошла и дошла ли сама. Главное, что сон был тяжел. Она то ли бежать пыталась, то ли вырваться из липкой паутины, в которую угодила. И там, во сне, ей было жарко, муторно. Она все ворочалась, силясь выбраться из вороха пуховых одеял — иначе как объяснить эту вот духоту и тяжесть — но все не получалось. Потом правда одеяло вонзило когти и Стася очнулась.

На груди лежал Бес.

Вытянулся во всю длину своего немалого — а стало оно еще больше — тела и знай, урчит, ворчит с переливами.

— Раздавишь, — просипела Стася, присаживаясь в постели. Бес нехотя сполз и ответил:

— Урр-м.

— Знаешь, сколько в тебе весу?

— Мру.

В хорошем коте много весу не бывает, это да. Стася с раздражением стянула мокрую рубашку. Простыла она, что ли? Или съела чего-нибудь не того? Но в животе не урчит, просто… дурно.

И воздуха мало.

Стася добралась до сундуков, на которых разложили платье. Натянув наспех первую попавшуюся из рубах, она тихонько толкнула дверь.

И едва не наступила на Антошку, который под этой дверью устроился. И ведь лег на полу, шкурой какой-то накрылся, сопит сосредоточенно, охранник. Стася переступила через него. И нисколько не удивилась, обнаруживши и Маланью с Бастиндой. Правда, те спали на лавках, да укрывались не шкурами, но одеялами.

— Тише, — сказала она Бесу, который шерсть вздыбил, раздулся, увеличившись едва ли не вдвое, и заворчал. Грозно так, упреждая.

Дернулся во сне Антошка.

Заговорила что-то торопливо Баська, а Маланья и вовсе села, уставившись на Стасю одуревшим взглядом.

— Спи, — велела Стася. — Я скоро вернусь.

Здесь было также душно, тяжко, и хотелось воздуха. Отчего-то казалось, что если она, Стася, немедля во дворе не окажется, то просто-напросто задохнется в этой духоте.

Маланья упала.

А Стася поспешила дальше. Уже потом, на улице, ей подумалось, что можно было бы просто окно открыть, но… откроет. Постоит немного и откроет.

Подышит.

Она ведь никому-то ничего плохого и не делает. Любуется вот. Небом и звездами. Луною скособоченной. Домом, который странно тих.

— А и вправду странно, — сказала Стася вслух. — Людей здесь много. И кому-нибудь точно не спалось бы… а тут раз и все… и даже собаки.

Стало слегка не по себе. И наверное, стоило бы вернуться. Быть может, растолкать Антошку да девиц, потому что вместе как-то веселее. А вместо этого Стася зачем-то спустилась с крыльца.

Двор был пуст.

Тих и пуст. И эта пустота манила сделать шаг. Стася и сделала. Один. А потом другой. И третий. В конце концов, она далеко не пойдет, но как-то вне дома и дышится легче, будто давит этот вот расписной терем всею своей тяжестью. И главное, не выглядел он больше ни нарядным, ни красивым. Наоборот, будто… будто тиной зарастал. По ощущениям.

Слева мелькнула тень.

И справа.

Испугаться Стася не успела, ибо тень превратилась в коня.

— Встань передо мною… — вспомнилось вдруг из далекого детства. Ей-то никогда это вот «как лист перед травою» понятно не было.

Конь встал.

Резко.

Он словно выкристаллизовался из темноты, и шерсть его серебрилась лунным светом.

— Это «ж-ж-ж» неспроста, — сказала себе Стася и на всякий случай ущипнула за руку. Себя. Вдруг она все еще спит, что было бы вполне логично, поскольку вне сна разгуливающие по двору кони — это весьма даже подозрительно.

Конь склонил голову на бок и тихонько заржал.

Смеется?

Щипок ныл. Пальцы руки подергивались. А конь не собирался исчезать. Он выглядел вполне себе настоящим. Красивым даже.

Изящная голова. Гнутая шея. Грива свисает шелковым покрывалом, к которому так и тянет прикоснуться. Чтобы совсем не утянуло, Стася руки за спину убрала.

— Ты чей? — поинтересовалась она и огляделась. Что-то вот подсказывало, что этакие прогулки не сказать, чтобы нормальны. И если есть конь гуляющий, то и человек таковой быть должен. Но во дворе было пусто. Конь же тряхнул головой и копытом ударил, повернулся глянцевым боком к Стасе, будто приглашая прокатиться.

— Спасибо, но воздержусь, — сказала она вежливо.

Конь заржал.

С обидой.

Мол, он же ж от чистого сердца…

— Я как-то… не очень, чтобы очень с лошадьми, — честно призналась Стася, тихонько пятясь к двери. — И ездить, положа руку на сердце, вообще не умею. Верхом.

Конь крутанулся на месте и повернулся другим боком.

Шею выгнул, наклонился изящно, как бы намекая, что он совсем даже не гордый, что потерпит, пока неумелая наездница на спину вскарабкается.

Стася головой покачало.

Вот как-то… не нравилось ей этакое внимание. Совершенно не нравилось. Она попробовала было отступить, благо терем виднелся неподалеку, но конь, словно почуяв неладное, заворчал. И ворчание это, лошадям несвойственное — какое-то такое, довольно хищное ворчание — заставило Стасю замереть.

Конь же поднялся.

Тряхнул гривой и уставился на Стасю. Глаза его были черны, и вновь эта чернота показалась Стасе совершенно неправильной. Вот… вот разве у нормальных лошадей бывает так, чтоб чернота полностью глаз заволакивала? А белок там? Радужка?

Конь оскалился.

И зубами клацнул. Острыми.

— Не балуй, — строго сказала Стася и ладонью шлепнула по морде, которая сунулась было к ней. Подумалось, что крылечко-то рядышком. Она к нему и пятилась, с коня глаз не спуская. Тот же следом шел. И уже на Стасю пялился недобро. Так они и шли, пока Стася до крылечка не добралась.

Не поднялась.

На нащупала дверь. Теперь всего-то и надо, что за ручку дернуть и… и дернула. Да только дверь не открылась.

Стася дернула посильнее, потому как серебряная скотина решительно поставила копыта на первую ступеньку крылечка. И заржала так, насмешливо: мол, куда тебе деваться-то?

Дверь…

Дверь не шелохнулась.

И даже когда Стася, плюнув на все, вцепилась в ручку обеими руками, потянула на себя, все равно дверь не шелохнулась. Будто приросла к проему.

— Да что за… — Стася добавила пару слов покрепче.

И ручку отпустила.

Развернулась.

— Как вы… да вы все… достали со своими выходками! — рявкнула она прямо в оскаленную конскую пасть. Зверь уже целиком на крылечко взгромоздился и теперь нависал над Стасей. И пахло от коня не конюшней, не хлебом и сеном, но отчего-то рыбой.

И этот запах раздражал несказанно.

— Покататься, стало быть? — Стася почувствовала, что внутри становится тепло. И тепло это напрочь туманило разум. — Покатаемся… так покатаемся…

Она вцепилась в длинную гриву да дернула изо всех сил. И демонический конь — а нормальной подобная скотина быть просто-напросто не могла — ошалело взвизгнул и попятился.

— Я тебе так покатаюсь… — Стася гриву не выпустила, а другой рукой вцепилась в конское холодное ухо и крутанула его, запоздало подумавши, что животинка-то покрупнее её будет, что вполне с нее станется Стасю опрокинуть.

Или затоптать.

И… одного удара копытом хватит, чтоб освободится.

Но ржание стало совсем уж жалобным.

— Выискался на мою голову… катальщик… стало быть, ты людей губишь? Стань, Сивка-бурка, передо мной, как лист перед травой! — рявкнула Стася, ухо не выпуская, и конь вздрогнул всем телом, а после замер, застыл даже, только глазом черным косил на Стасю. Кажется, и дышать-то боялся.

А сила, внутри находившаяся, выплеснулась.

И стихла.

— Понятно, что ничего не понятно, — немного постояв вот так, Стася все-таки ухо отпустило. А то тотчас к конской голове прижалось. Правда, это было единственное движение, которое позволила себе лошадь. — Бес…

— Мра, — сказал кот, который наблюдал за происходящим с крыши над крылечком. И Стася подумала, что будь она чуть умнее, тоже на эту крышу вздобралась бы и наблюдала. Но видно, с переходом в мир иной, ума у нее не прибавилось.

Кот, решив, что если и была опасность, то она всяко миновала, потянулся.

И спустился на землю.

Он обошел коня, не побоявшись сунуться к копытам, а затем вернулся к Стасе и с чувством глубокого удовлетворения произнес:

— Умрр…

— Знаешь, что? Мог бы и помочь, — Стася тоже коня обошла, раз уж он стоит смирно, пытаясь притвориться статуей. — Вот и что мне с ним делать?

Бес широко зевнул, явно демонстрируя, что вопрос этот — не самый важный.

Стася решилась-таки прикоснуться к серебристой шерсти, которая будто и не шерсть, а… чешуя? Мелкая такая. Или ей вновь мерещится. Или…

— Покажишь, — велела она. — Каков ты есть на самом деле.

Конь затряс головой, и грива его, взлетев, словно волна, волною и накрыла. И стекла почти до самых копыт водяными тонкими прядями, в которых преломлялся лунный свет.

Чешуя.

И вправду чешуя. Не мелкая, но крупная такая, вон, на хребте и вовсе панцирем, этакими шестигранниками, будто не конь, а осетр-переросток. На шее помельче, помягче. Морда… что-то конское в ней имеется.

Отдаленно.

Ноги… тонкие и гибкие, напрочь суставов лишенные.

— И что ж ты такое? — тихо поинтересовалась Стася. Без особой, правда, на ответ надежды. Но ей ответили:

— Водяной конь… редкая тварь. И опасная.

И Ежи, соскользнувши с крыши ловко, будто всю жизнь только тем и занимался, сказал:

— Не шевелись, а то раздерет…

Аглае не спалось.

Нет, в доме её приняли, пусть и с опаскою, с недовольством, о причинах которого ей оставалось лишь догадываться: то ли сама она не понравилась хозяйке, то ли сочли, что негоже мужней жене являться под руку с посторонним мужчиной, то ли еще что не так было, но недовольство Аглая ощутила буквально кожей.

— Спит ваша подруженька, — буркнула вдова, кривясь и морщась. — Как попарилась, так и сразу легла. Притомилась с дороги…

— Мне бы тоже… — начала было Аглая и осеклась, вспомнив, что платить-то за дом ей нечем. И за баню, стало быть, тоже. И… и все, что у неё имеется — платье дорожное да корзинка с кошкой и котятами, которые ей-то точно не принадлежат.

Ей их временно доверили.

И… зря?

— Баню, — решительно заявил Дурбин. — И комнаты. И пусть кто-нибудь поможет госпоже.

И золотой протянул.

Взял и…

И… и надо было его остановить. Сказать, что она, Аглая, вовсе не нуждается в этакой помощи. Что княжне Гурцеевой никак неможно позволять посторонним мужчинам платить за себя. Только… она не смогла.

Струсила.

Она, получается, знатная трусиха. Но… но она вернет! Поймет, как ей жить… не бывает бедных ведьм. Так им говорили в школе. Аглая верила. Всему верила. А теперь вот… вдруг тоже лгали? И…

— Это меньшее, что я могу для вас сделать, — тихо произнес Дурбин. — Пожалуйста, не отказывайтесь.

Она и не собиралась.

Она… слишком бестолковая, наверное.

— Это не я, — ответила Аглая. — Вас спасла не я.

— И вы тоже. Без вас я бы просто не дожил до спасения.

А хозяйка дома монету взяла и фыркнула этак… нехорошо. И вообще была она женщиной, на которую Аглая категорически смотреть не хотелось. Но она все-таки глянула, пытаясь понять, что же не так.

Все так.

Все…

Круглолица и дородна. Ступает неспешно, говорит громко. И все-то в доме суетятся, кланяются хозяйке, спеша угодить.

Но все-таки…

…комната ей досталась тесная и дальняя. И Дурбин, увидевши, нахмурился, а хозяйка лишь руками развела да произнесла раздраженно:

— Иных тут нет. Людно ныне. Вона, ваша ведьма все позабрала. И магик, который при ей, и купцы… понаехали тут.

Сказала и, развернувшись, удалилась, неспешно так, блюдя достоинство.

— Возможно, стоит поискать другой двор.

— Нет, — Аглая покачала головой. — Здесь тоже неплохо. К тому же…

На другой двор у нее денег не было, а вводить Дурбина в новые растраты было, право слово, неудобно.

— …мы здесь временно.

— Знаете… — Дурбин не спешил уходить, хотя должен был бы. Хотя бы для того, чтобы не ставить её, Аглаю, в двусмысленное положение. — Как-то барон обмолвился, что пытался найти ведьму, которая могла бы присмотреть за Лилечкой, но не нашел.

— Думаете…

— Я могу поинтересоваться.

— Я… буду очень благодарна.

Аглая сказала и вспыхнула. Гурцеевы не простят подобного умаления родовой чести. Где это видано, чтобы княжна у барона служила? Но… но тогда что ей делать?

Куда идти?

Проситься к Анастасии в приживалки? Это вовсе… глупо.

— Все настолько плохо? — очень тихо спросил Дурбин. И Аглая кивнула прежде, чем сумела себя остановить.

— Я… не могу вернуться домой, — она выдохнула, до того легко стало на душе после признания. — Пусть… и не нарочно, но… Мишанька ведь наследник. Был.

А стала наследница.

И этого Аглае не простят.

— А Эльжбета Витольдовна… она… не знаю, я не знаю, что думать. Совсем не знаю!

— Тогда не думайте, — ответил Дурбин и мягко улыбнулся. — Возможно, вам просто стоит немного отдохнуть. Вымыться…

…переодеться, правда, как выяснилось, что переодеваться ей не во что, поскольку багаж наверняка отправили в особняк Гурцеевых.

— …прилечь. И тогда утром, возможно, проблемы покажутся не столь уж неразрешимыми. Да и… знайте, что бы ни случилось, вы всегда можете рассчитывать на мою помощь, — Дурбин поклонился. — Но у барона я спрошу?

— Спросите.

И он ушел.

Не сразу.

Постоял. Вдвоем стояли. Смотрели друг на друга. И корзинку держали. А потом Дурбин корзинку отдал и очень тихо произнес:

— Один ко мне прибился. Я не крал. Честно. Он сам… еще тогда, когда… через окно. Это ведь недоразумение сущее! Я не собираюсь жениться на… не на той девушке. И не на второй тоже. Я ничего-то не сделал, чтобы их… чтобы они… глупо вышло.

— Глупо, — согласилась Аглая и на сердце почему-то потеплело. Или это просто солнце, в окошко пробившееся, нагрело спину?

— Вот… случайность и только. Я… думаю, они и сами понимают. Да и кому такой зять нужен? Без дара и… и ничего-то, получается, у меня теперь нет. Кроме кота. Да и тот, считай, краденый. Не знаю, как вообще вышло… он в меня вцепился. Я отцепить хотел, а он орать… я и подумал, что верну потом. Позже. Но как-то вот… он хороший. И… и если надо, то я отдам.

— Я спрошу.

— Спросите.

Он отступил первым. И Аглая с трудом сдержала вздох. А потом себя одернула: как ни крути, но она в браке состоит. Правда, получается, что теперь брак этот и не брак, а сплошное недоразумение. Но все-таки…

— Я завтра вернусь.

— Я буду ждать.

Прозвучало как-то… не так. А он опять улыбнулся. Провел ладонью по волосам и признался:

— Я парик потерял.

— Вам и не нужен.

— Думаете?

— Они давно уже из моды вышли. И… и остальное тоже. В столице мода меняется быстро.

— Я и забыл уже. Оказывается.

Он стоял в коридоре, не сводя с Аглаи взгляда, а она смотрела на него. И совсем не так, неправильно, не как должна глядеть княжна на постороннего человека. А потом Дурбина все-таки ушел, и Аглая осталась одна.

Нет, в баню её проводили. И рубаху чистую подали, пусть и жесткую, простого полотна, но Аглая и на такую согласна была. Вспомнилось, что дома, давно, в детстве еще, она вовсе за старшими рубахи донашивала. И были они чиненые-перечиненные, и порой вовсе серые, даже после стирки казавшиеся грязными. А эта…

Платье почистят.

И… и все-то у неё наладится.

— Наладится, — сказала Аглая кошке, которая из корзинки и не выбиралась, но в ней раздулась, распушилась, занявши почти все место. На Аглаю кошка глядела устало, с упреком, мол, все-то ты глупостями маешься.

Тебе б о серьезном подумать.

Аглая и собиралась. Но уснула. И сон этот оказался на диво тяжелым, неподъемным совершенно. Она то ли бежала, спасаясь от неведомой беды, то ли спасала кого-то, но не могла спасти, а когда совсем отчаялась, то услышала протяжный плач.

Детский.

А затем стало больно. И эта боль позволила пробудиться. Аглая села в кровати, мокрая вся, будто вправду в болоте искупавшаяся.

— Это ты…

В темноте блеснули синие кошачьи очи. Ныла рука, укушенная, и Аглая потерла её, сказав:

— Спасибо.

— Уррр… — проворчала кошка, спешно забираясь в корзину. — Уррр!

И громкий её голос увяз в тишине.

Это… неправильно.

Нехорошо.

Аглая огляделась.

Ничего-то… окна темны, но так ночь на дворе. Это ведь правильно, когда ночью темно? Тишина. И… смешок.

Слева?

Нет никого. Комната мала. Тут спрятаться-то негде… и топоток раздался рядом.

— Р-р-ра! — грозно заворчала кошка.

— Что тут происходит? — спросила Аглая, чувствуя, что её сотрясает мелкая дрожь. И голова ноет. И… спать хочется, так и тянет опуститься на подушку, глаза закрыть, забраться под теплое одеяло и лежать, лежать…

Ноги коснулись чьи-то холодные пальчики.

— Кыш, — Аглая скинула с себя тень дремы и поднялась. Нащупав свечу, что оставили ей, она запалила крохотный огонек.

Застучало.

Зашуршало… в сундуках? Мыши? Нет, мыши не смеются. Этак по-детски заливисто. И не бегают, стуча по дереву босыми пятками, будто…

Вспоминай!

И Аглая вспомнила. А вспомнив, похолодела от ужаса.

Глава 9

Где очередная сказка обретает плоть

Жизнь щедро умудряла его опытом, и на склоне лет он был уже довольно опытным неудачником.

Из жизнеописания некоего блаженного старца, о котором было известно, что на склоне лет отрекся он от суеты мирской, чем несказанно удивил супругу и двенадцать нажитых с нею детей, а также прочую многочисленную родню.

Ежи вернулся поздно, а вернувшись, обнаружил, что Стася спит. Во всяком случае, так ему сказала хозяйка, всем видом своим показывая, что исключительно по-за старого знакомого терпит в своем доме этакое непотребство.

— Не нравится она мне, — задумчиво произнес Евдоким Афанасьевич, когда почтенная вдова все же удалилась. — Не то с нею что-то, а что — не пойму… приглядись.

Это уже было не просьбой.

И Ежи глядел.

Долго глядел, пока глаза не заныли, но ничего-то не увидел, кроме этой вот краснолицой тяжелой женщины в роскошном, пожалуй, чересчур даже роскошном для вдовы, платье. Однако согласился.

С домом было неладно.

И главное, сколь ни пытался Ежи понять, что именно с ним не так, не удавалось. Будто… ускользало что-то донельзя важное.

Может, потому и не спалось? То есть в какой-то момент, после бани, его потянуло на сон. И Зверь, забравшись на колени, тихо урчал. И Ежи поддался дремоте, соскользнув в то странное состояние, когда вроде бы и разум отдыхает, но все еще не способен он отпустить тело.

Он лежал на лавке, одетый, понимая, что стоит все-таки разуться да и кафтан снять хотя бы, но не способный пошевелиться. Лежал и слушал, что старый терем, который за последние годы многажды перестраивали, что людей в нем.

Голоса.

Скрипы.

Смех чей-то. Писк и снова смех. Голоса стихали, люди унимались. И в какой-то момент стало совсем уж тихо. А сон окончательно рассыпался. Тогда-то Ежи и сел к величайшему неудовольствию Зверя, который всем пуховым перинам предпочитал хозяйский живот.

Впрочем, кот и сам отряхнулся, потянулся и громко проныл:

— Мр-ряу!

Голос его в ночной тишине прозвучал резко.

— Тише, — сказал Ежи.

— Мурр-яу! — пропел Зверь еще громче и подошел к двери, толкнул её лапой. — Урм-мяу!

— На улицу? Сейчас выпущу, — Ежи сам открыл дверь и, ступив за порог, едва не задохнулся, до того тяжелым спертым оказался в коридоре воздух.

И пахнет так… нехорошо.

Этот запах и заставил насторожиться. А еще тишина: слишком уж тихая, вязкая, какой не бывает в живых домах.

Кот затрусил по коридору, и Ежи оставалось идти следом.

Он и шел, одновременно пытаясь сладить с собственною силой, которая вдруг ожила, откликаясь на то, что пряталось в доме. А оно было.

Живое?

Мертвое?

Ежи почти понял, когда оказался перед окном, на котором и выплясывал Зверь.

— Может, по лестнице все-таки? — поинтересовался Ежи, но окно отворил, благо, сделаны были они недавно, на новый лад, а потому и открывались просто. Кот молча выскользнул в темноту, откуда донеслось приглушенное:

— Ур-р-рм…

— Иду я, — проворчал Ежи, прикидывая, протиснется ли в окно. Мысль в общем-то была на редкость безумной. Будучи человеком взрослым и умным, он должен был бы спуститься на первый этаж терема, а там уж и выйти, а не в окно лезть.

Но…

Он выглянул и нащупал подоконник с той, с другой стороны. Проверил на крепость. И, матюкнувшись про себя, — странное ощущение, понимать, что творишь глупость при твердой уверенности, что это правильная глупость — выбрался наружу.

Крыша оказалась старой, но крепкой. Затрещала, заскользила, но выдержала.

Правда, держаться пришлось недолго: стоило Ежи увидеть Стасю и… то, чего вновь же существовать не могло, ибо являлось ненаучным плодом народного воображения, он едва с этой самой крыши не сверзся.

Съехал на животе, как-то совсем не по-человечески вывернувшись, все же умудрился спрыгнуть. Только пятки заныли от удара о землю.

Водяной же конь, стоявший до того смирно, попятился.

Заклокотал.

Зарычал.

И оскалился совершенно не по-конски. У коней подобных клыков не бывает. Невозможная же ведьма лишь вздохнула да сказала:

— А я смотрю, что с ним что-то неладно. Хотя я в лошадях не очень разбираюсь.

Тварь, которой же, если верить легендам — а Ежи окончательно потерялся, кому можно верить — следовало напасть на людей, стояла почти смирно.

Только темным глазом косила.

Да вздрагивала телом чешуйчатым…

— Водяной конь, значит, — сказала ведьма и руку протянула прежде, чем Ежи сумел её остановить. — Холодный какой… откуда взялся только?

— Не знаю, — Ежи глядел на тварь.

Тварь… на него.

И тяжко так, печально, будто… будто ей не по нраву быть вот тут, в городе человеческом да во дворе. И наверное, действительно не по нраву.

В легендах что?

Водяные кони в реках обретаются, да не в лишь бы каких, а в тех, которые глубоки. В морях опять же. В окиянах. И на сушу они выходят редко да ненадолго.

Зверь вскинулся на дыбы, чтобы опуститься на все четыре ноги. Взлетела водяная грива да и упала обыкновенною. Чешуя исчезла, сменившись серебристой шерстью, и только глаза прежними остались, темными да печальными.

— Погоди… — Ежи прищурился. — Тише… я тебя не обижу… я поглядеть хочу…

В этом вот, в притворном обличье, которое, как он чуял, было для водяного коня тяжело и неудобно, будто ставший слишком тесным костюм, он видел что-то такое… узду?

Конь оскалился.

— Укусишь — в ухо дам, — сказала Стася. И конь отозвался обиженным ржанием. А потом сам потянулся к ней, ткнул носом в живот и опять заржал, уже тоненько, жалобно.

Шея его была не горячею, как у обычной лошади, но едва-едва теплой. И жила кровяная под ней билась медленно. А вот след на шее… не только на шее, едва заметный глазом, но ощутимый под пальцами, будто кто-то накинул на зверя незримую узду.

…что там в сказках говорилось?

Ежи пытался вспомнить.

— Они на берег в полную луну выходят. Погулять… и да, если найдут кого возле воды — закатают до смерти, — он заговорил, и тонкие уши коня дрогнули. — Натура такая… чаруют людей. Говорят, что если кто встретит ночью коня водяного, так всенепременно захочет прокатиться.

Пальцы зацепились за узду.

Тонкую, что нить.

…сплетенную? В книге его, оставленной там, в тереме, ответ имеется. Да только не может Ежи коня бросить, чтобы в терем вернуться.

Конь всхрапнул, стоило пальцам зацепиться.

— Погоди, ему больно, — Стася обняла тварь за шею. — Я… чувствую.

— А еще что?

— Что ему здесь не нравится…

…под утро кони возвращались в воду, сродняясь с нею. А этот? Сколько он уже на берегу?

— Его поймали.

…и поставил Иван-купеческий сын корыто, которое наполнил медом хмельным, а после, когда напились дивные кони…

Это же сказка.

Или…

К сказкам тоже надо относиться серьезнее.

— Поймали и накинули волшебную уздечку, да только, кажется, не так хорошо, как надеялись, если он выбирается. Пойдем, покажешь, где ты обретаешься.

Вряд ли далеко.

Уздечка сидит плотно и зацепиться не позволяет. Стало быть, снять её способен лишь человек, её же набросивший. Понимал ли он, что делает?

…конь, лишенный воды, иначе силы брать должен. И оттого тянет от нынешнего зверя кровью, стало быть… заездил до смерти? Или просто разодрал в клочья того, кто неосторожно решился прокатиться на дивном жеребце? Проглотил? В сказках кони подобные людей глотали.

Проверять, насколько сказки были правдивы, Ежи совершенно не хотелось.

— Идем, — повторила Стася, придерживая коня за гриву. И тот качнул головой, двинулся, осторожно шел, бережно, будто боясь потерять руку её на своем теле.

…водяные кони, если уж не сказка, что они есть? По сути своей творения природы, от природы отделенные и… и в Стасе он чует родственную силу.

Оттого и ведет себя так.

А Ежи?

На него поглядывает с опаскою. Тоже чует?

Идти недалече. Конюшни встали за теремом, большие, способные не один десяток лошадей вместить. Здесь пахло сеном и хлебом, конским потом, навозом. Кислыми яблоками. Брагой свежею.

Здесь было темно.

И кони вздыхали, толклись в стойлах, встречая жеребца разноголосым ржанием. Правда, на него люди не откликались. Привыкли, что сделались лошади беспокойны? Или спят, как и прочие?

И этот сон тоже неладен.

— Зачем вообще… — Стася прищурилась, вглядываясь в темноту. — На нем же толком не поездишь, если я правильно поняла?

— Не поездишь, — согласился Ежи. — Уздечка не поможет. Стоит кому на спине оказаться, и водяной конь полетит, понесет по-над землею, и катать будет, пока всадник не свалится, не разобьется…

Конь заржал, и прочие лошади стихли.

— Но вот если свести водяного коня с обыкновенною кобылой, то жеребята родятся… сам не видел, но в легендах если… получаются дивной красоты лошади, которые быстры и неутомимы. И разумны. И…

— Дорого стоят?

— Само собой.

— А он… что с ним станет? — Стася погладила коня и тот вновь задрожал. — Если его долго держать?

— Не знаю, — честно ответил Ежи. — Но думаю, что ничего хорошего. Сперва он ослабнет. И попытается выжить так, как умеет…

В темноте клацнули белые зубы.

— А потом… потом или вовсе утратит разум, тогда и узда с него спадет. Или…

— Погибнет?

— Да.

Конь сам нашел свое стойло и одним прыжком, который обыкновенная лошадь не смогла бы сотворить, оказался внутри. Он вытянул шею и дунул в лицо Ежи теплым гниловатым дыханием.

— Надо найти того, кто это с ним сделал, — сказала Стася, сжимая кулаки. — Найти и…

— Найдем, — пообещал Ежи. — Обязательно.

Найдет и разберется, о чем думал человек, когда тащил в город опасную нечисть.

Аглая с трудом дождалась рассвета.

Несколько раз она подходила к двери, прижималась к ней ухом, вслушиваясь в шорохи там, снаружи. Почти решалась выйти, но всякий раз останавливалась, говоря себе, что не стоит спешить, что…

Смех.

Веселое шлепанье босых ног.

И снова смех. Едва слышный зов:

— Поиграй с нами!

Плач, от которого сердце останавливалось. И тут же вновь:

— Поиграй, поиграй…

Эти голоса — Аглая ближе к рассвету поняла, что их несколько — и заставляли отступать, пятится к постели, на которой разлеглась пушистая кошка. В темноте её глаза отливали отраженным светом, а шерсть казалась вовсе белой.

Кошка урчала.

Ворчала.

И голоса отступали.

— Звать на помощь бесполезно, — сказала Аглая кошке, потому что молчать было выше её слабых сил. — Все спят. И не проснутся, даже если пожар приключится. А он рано или поздно приключится. Или не пожар.

Она тихонько вздохнула и, забравшись на кровать, — игрунки, верно, почуяли неладно, а потому в Аглаину комнату не совались — добавила:

— Завтра надо будет сказать… только кому?

По-хорошему следовало бы доложить Эльжбете Витольдовне, чтобы уж она собрала комиссию, с магами, с людьми государевыми, которых положено звать в подобных случаях. Но вот… послушают ли Аглаю? Нет, должны бы, но… но вдруг послушать послушают, а её запрут?

В школе?

Или… или отдадут Гурцееву, который тоже запрет, но не в школе?

Станут опять говорить… всякое. Аглая уже поняла, что говорить ведьмы умеют красиво, и как знать, не поверит ли она вновь, что все правильно, что все так, как должно?

Глупый страх. И долг велит одно, а сердце трясется заячьим хвостом.

— Если не скажу, то… плохо. Они ведь не просто так появились, — Аглая погладила кошку, которая от прикосновения этого заворчала. — И сильные, если весь дом убаюкали. Тут до беды недолго… может, уже даже… но… поверят ли?

Кошка вздохнула.

И Аглая тоже.

А потом раздалась песенка, которая без слов, чем-то напоминающая мурлыканье, и стих шепоток, и звуки шагов тоже стихли, и вовсе стало тихо-тихо.

— Я скажу ей, — решила Аглая, прикрывая глаза. Сон, с которым она так старательно боролась, все же подкрался. — Она умная… она поймет, что нужно делать.

Глава 10

В которой князь наносит весьма своевременный визит

Золотое правило: у кого золото, у того и правила.

Из откровений некоего Фимки Кривого, бездельника и лиходея, которому удалось дожить до седин и даже пристроиться в хорошие крепкие женские руки.

Утро не задалось.

Еще с ночи не задалось, когда Стася, воротившись в комнаты — в них было все так же душно и тяжело — пыталась уснуть. Она до рассвета проворочалась на мягких перинах, которые стали вдруг то слишком уж мягки, то чересчур комковаты, да без толку.

Сон не шел.

И мерещилось вот…

Бес, что улегся в ногах, тихо урчал, но урчание его нисколько не спасало. А потом сквозь ставни пробился тонкий луч, и Стася поняла, что и дальше притворяться спящей смысла нет.

Вот ведь…

— Конь? — почтенная вдова, еще более грузная и краснолицая, чем прежде, поджала губы. И щеки её надулись двумя пузырями, а три подбородка легли один под другой, прикрывая шею. — Какой конь? Коней у меня много. Оставляют.

Она сидела во главе стола, на который молчаливая, какая-то измученная челядь, выставляла пироги да плюшки, несла молоко, сливки и миски с творогом. Кувшины да ковшики, полные, что молока, что кваса, что иных напитков.

— Верно, — кивнул Фрол Матвеевич, подавивши зевок. — Оставляют. У Марфы известно, что кони доглежены будут.

И все-таки зевнул, широко, во весь рот.

А за ним и Матвей Фролович.

Ежи нахмурился.

А Стася подумала, что выглядят купцы не слишком-то хорошо, не говоря уже о супруге Фрола Матвеевича, которая была вовсе бледна до белизны.

— Я и сам, помнится, как прикупил в позапрошлым годе жеребчика, того, помнишь, палевой масти, так поставил…

— Ага, славный…

— …из Градомысловых, пусть и полукровка, но на диво ходкий. Ох и торговался-то я…

Марфа подняла ковшик, пригубила да на место вернула. А вот Ежи к напитку принюхался. И нахмурился.

— А вы всегда в сбитень полынные слезы добавляете? — поинтересовался он. И слова эти упали, заставив вдову вздрогнуть.

— Чего? — поинтересовалась она.

Ежи молча накренил ковшик, а после в другую сторону, и пальцем снял край тягучего темного напитка. Растер в пальцах.

Поднес к носу.

И кивнул.

— Они, как есть. Полынные слезы. И полынь, мнится, не простая. На погосте брали?

— На могилках, — раздалось очень тихое. — Извините, если я помешала, но… мне очень нужно с вами поговорить.

В темном дорожном платье Аглая казалась еще более хрупкой, нежели обычно.

— Да что вы… — взвизгнула Марфа, вскакивая. И руками взмахнула. Тяжелые крылья одеяния её скользнули по столу, опрокидывая пироги да кувшины. — В моем доме и меня виноватить будут!

— А ну тихо! — рявкнул Фрол Матвеевич, тоже подымаясь.

Следом и Матвей Фролович встал.

Нахмурился.

А Стасе подумалось, что даже без обычных своих шуб, купцы гляделись грозно.

— Дружка! Карпятка! — возопила Марфа. — Что-то вы, гости дорогие, вовсе край потеряли…

Голос её звенел.

От страха.

Стася теперь видела и его, и еще что-то другое, темное и недоброе, окутавшее купчиху.

Хлопнули двери и в зале стало… тесновато. Холопы, откликнувшиеся на зов хозяйкин, оказались парнями крепкими, едва ли не больше купцов.

И дубины в руках держали.

И…

— Вздумали тут… на вдову честную клеветать! Мой хлеб ели, — причитала Марфа, вытирая слезы кончиком шелкового рукава. — Мой квас пили…

— С полынной слезой? — мрачно осведомился Фрол Матвеевич, с дубин взгляда не спуская. И ведь не отступится, ибо не по чести купцу солидному холопов убоятся.

— Врет он! — взвизгнула Марфа. — Ведьмин выкормыш…

— Матушка моя — женщина обыкновенная, — возразил Ежи. — И не лгу я.

— Не лжет, — кивнули купцы.

— Значит, я лгу?! И на кой мне надобно гостей травить, а?! Я с них живу, я…

— Это игруши, — произнесла Аглая все так же тихо. — Они к вам давно ходят, а вы…

— Ведьма! — этот женский визг ударил по ушам. — Ведьмы!

И протянутый палец, украшенный перстнем, ткнул в Стасю.

— Ведьмы виноваты! Это они все… они…

— Тихо, — Фрол Матвеевич кулаком по столу хрястнул, отчего и миски, и кувшины, и ковшики подпрыгнули. — Девонька… такое ведь обвинение, оно не просто. Разбираться надобно.

Аглая кивнула и, решившись, сделала шажок к стасе.

— Надо.

— Ты, — Фрол Матвеевич указал на холопа с дубиной. — Иди, пущай пошлют кого за государевым человекеом…

— Не смей! — рявкнула Марфа. — Я тебе хозяйка…

— Иди, иди, а то ведь знаешь, как оно… сегодня хозяйка, а завтра… а ты, Марфуша, успокойся. Коль нет твоей вины, то и бояться нече.

Холоп не шелохнулся.

А вокруг Марфы заклубилась, заворочалась темнота.

— Что ж, гости дорогие, — она развела вдруг руки, и крупное лицо её побагровело от натуги. — Не хотела я так, да сами виноватые…

Она растопырила пальцы, и ладони широкие, поблескивавшие от пота, устремились друг к другу. Медленно. И сближение это тяжко Марфе давалось.

Охнула Никанора.

Мотнул головой, зашатавшись вдруг, Матвей Фролович, а из носу его побежала струйка крови. Завопил рядом Бес, вскочивши на стол, прошелся, выгнувши спину.

…но если руки коснуться друг друга, случится страшное. Что именно, Стася не знала, но знала, что противостоять этому, чем бы оно ни было, не сумеет. Она хотела было подняться с лавки, но навалилась слабость…

А холоп с дубиной шагнул.

Замахнулся.

— Стой! — тонко крикнула Аглая. И слабый голосок её был подхвачен другими.

— Стой, — одновременно рявкнули Ежи и князь Радожский. А последний еще и добавил: — Что здесь происходит?!

Стася тоже не отказалась бы узнать.

Она бы даже спросила, но в груди её, в животе, во всем теле разгорался дар, требуя выхода. Стася пыталась его удержать. Честно пыталась.

Но…

…Ежи мысленно обругал себя.

Игруши.

Сам должен был понять. В конце концов, игруш они проходили и даже на практику выезжали, правда, не к ним, но к дому, в котором игруши гнездо свили, все семейство человеческое повывевши. И он помнил это вот ощущение неладности, неправильности, пропитавшее старую избу.

Безотчетный страх.

Слабость.

Остаточные эманации.

Здешние эманации остаточными не были. Теперь, поднятые по слову дурной этой женщины — только дурная женщина решилась бы связаться с подобной нечистью — они кружили, уплотняясь, готовясь воплотиться в существ, с которыми людям обыкновенным лучше бы не встречаться.

…а ведь вчера они после дороги отобедали сполна. И ужин был. И наверняка нашлось, куда спрятать заветные полынные слезы, смешанные с куриной кровью и прочими ингредиентами, одно воспоминание о которых заставило Ежи содрогнуться.

И стало быть, твари попробовали сил.

Сродниться с приезжими не успели бы, нет, для того одной ночи маловато, но вот прирасти, пустить корни в тонкое тело — вполне. И теперь ни амулет, ни заговор не помогут.

Ежи зарычал, пытаясь справиться с непомерною тяжестью, что навалилась вдруг на плечи.

А Евдоким Афанасьевич со вчерашнего не показывался.

Он ведь и сам тонкого мира.

Он ведь…

— Игруши, — просипел Ежи, пересиливая себя. — Здесь. Много. Думаю.

Радожский, сколь бы ни был несимпатичен, а все понял верно, с полуслова. И на ладони его вспыхнул огненный шар, от которого взметнулись в разные стороны плети-искры. Взметнулись и увязли.

— Ведьмы это, добрый господин, — залопотала Марфа, спину сгибая низко-низко. — Я их в доме приняла, как родных… хлеб ели, сбитень пили… хороший сладкий, на меду…

В ногу впились когти, и Зверь, пользуясь случаем, вскарабкался на плечо. Уселся и завыл, громко так, что голос его заглушил лопотание Марфы.

А ведь не просто так говорит.

С переливами.

И Радожский понял, отряхнулся да скривился:

— Хватит, — сказал он громко. Громче Зверя, к которому и Бес присоединился. И как-то даже дышать легче стало. — Отзови своих тварей, женщина.

— А не то что? — Марфа преобразилась.

И оскалилась.

Лицо её, некогда пухлое, грубое, стало словно бы мягче.

— Детушки мои родные, к мамочке идите… мамочку вашу обидеть хотят… покарайте их! — этот приказ прозвучал словно удар колокола.

Твою ж…

…а кошачьи когти полоснули шею, и острая боль помогла ненадолго выпасть из наведенного оцепенения.

Выпасть.

И…

Ежи ощутил вдруг и себя, и ту темную силу, пронизывавшую и дом, и людей, в нем живущих. Холопов, что замерли, глаза выпучивши: они при доме давно, стало быть, под мороком ходят.

Плохо.

В них человеческого, может, и вовсе не осталось.

Правый поднял дубину и покачнулся, грозя обрушить её на князя, правда, тот оказался быстрее. Убивать не стал, хотя мог бы, но просто толкнул воздушной волной, опрокидывая человека на землю.

Марфа завыла, едва ли не громче котов. А на столе появилась первая тварь. Она-то, не старшая, недавно вырожденная, походила на того, кем и была изначально: человеческого младенчика с круглой лысой головой да синеватым тельцем.

— Боги милосердные, стало быть… — Фрол Матвеевич был мужиком крепким, многое повидавшим, и плечами повел, избавляясь от наваждения, потянулся к клинку своему и дотянулся, обвил пальцами, когда на спину ему рухнула другая тварь.

Третья выбралась из-за стола…

— В круг! — заорал Радожский, и огненный цветок распустился у самых его ног.

Игруша заверещала так, что из ушей кровь пошла, покатилась, силясь пламя сбить. Да сколько их тут… в книгах писали, что редко встречается больше двух.

Четыре — в исключительных случаях.

А тут…

Матвей Фролович выдернул из-за стола сомлевшую Никанору. Захохотала, захлопала в ладоши Марфа, теряя остатки разума:

— Ешьте, деточки мои… ешьте родненькие… заступитесь за матушку…

Бес махнул когтистой лапой, и кривобокая игруша поспешно скатилась на пол. Завопил Зверь, упреждая другую, а Ежи… Ежи увидел темные нити, что протянулись меж купчихой и существами, ею же порожденными.

Наверное, конечно, можно было сделать все иначе, но…

…огонь расползался по терему.

А Фрол Матвеевич силился скинуть с плеч игрушу, что драла кафтан. Острые коготки её полосовали и ткань, и кожу человека.

Кружила пара возле Аглаи, не смея приблизится.

Еще одна шипела на Стасю.

А та смотрела и смотрела и…

Ежи протянул руку, захватывая столько нитей, сколько сумел.

…раз, два, три…

После посчитает.

И второй.

Стало легче. А собственная сила, темная, дурная, отозвалась, потекла, ибо тьма к тьме… не живое, но мертвое, поднятое собственной обидой.

И сила вбирала её в себя, а с нею и все то, чего Ежи знать не хотел бы.

…пять и шесть…

Марфа захлебнулась смехом. А игруши замерли, все и разом.

Близняшки восемь и девять. И там еще двое… она же что, не понимала, что творит? Понимала. Теперь Ежи в том не сомневался, как и в справедливости суда царского, только…

— Идите сюда, — сказал он, опускаясь на лавку. — Княжич, пригляди за ней…

— Князь, — буркнул Радожский и пламя унял одним движением.

— Не важно. Пригляди…

Радожский молча обошел стол, вставши за спиной почтенной вдовы, которая теперь сидела молча, только глазами хлопала. И в этих глазах Ежи виделась обида.

— Детки мои…

— Твои, — согласился он, подзывая их. — Все твои… сама убивала. Собственной рукой.

Лицо князя заледенело.

Игруши подползали. Они двигались неловко, рывками, то и дело останавливаясь. И головы их крутились, будто они так и не могли понять, что же происходит.

Куда подевалась матушка.

То есть, они её видели, они её чуяли, но больше не воспринимали так, как мать.

— Сперва… думаю, из страха. Вдове любовника иметь незазорно, так? Если, конечно, приличия блюсти. Но дети — это другое. Узнай кто, слухи пошли бы. А там и доброго имени лишиться недолго. Вот она и избавилась от ребеночка.

Он, самый первый, походил на древнего старика. Кожа его потемнела, а все тело изрезали глубокие морщины.

— Потом от второго… прикопала где-то… недалеко. Они и вернулись. Бывает такое.

Кто-то, кажется, Фрол Матвеевич выругался. Аглая же подошла к Никаноре, которую уложили тут же, и рядом присела.

— Ей бы покаяться, вызвать кого, чтоб дом почистили, но она иной способ нашла. Прикармливать стала. Сперва челядью откупалась, после же сообразила, что этак и выдать себя недолго. Вот и стала гостями подкармливать. Что ж такого? Они одну-две ночи постоят, а после съедут. Человеку здоровому чуть здоровья убудет и только.

Игруши садились у ног Ежи.

И глядели на него.

И в глазах их виделся… разум? Что ж, это больше не удивляет.

— После поняла, что их использовать можно, — он наклонился, коснулся теплой головы, сквозь которую пушок пробивался. — Надобно узнать, не пропадали ли близ Китежа люди. Или обозы. И не случалось ли людям торговым себя странно вести. Они… на многое способны. На много большее, чем в книгах пишут.

Девочка. То, что вцепилось в штаны, точно было девочкой. И Ежи поднял её, заглянул в синие глаза.

— А еще бралась изводить… любовниц вот. Или мужей неугодных. Или старых надоевших родственников. Игруши уходили в чужие дома, чтобы вернуться после к матушке.

Теперь выругался уже князь.

И уточнил.

— Давно?

— Старшему двадцать лет… младших она рожала уже для того, чтобы обратить.

— Я не виновата! Это все оговор! Это ведьмы! Ведьмы!

— Молчи уже… — Фрол Матвеевич рукой махнул. — А ведь поговаривали, что неладно стало, но я не верил. А ей вот верил. Как себе…

— Вы… вы сами все! Виноваты! Пришли… я принимала, как гостей дорогих…

— Что делать-то? — поинтересовался князь, глядя не столько на женщину, которая замолчала по движению пальца его, сколько на Ежи и существ, что облепили его.

— С ними? Я могу попробовать отпустить, но…

…странно, отвращения к нечисти Ежи не испытывал. Скорее уж жалость, ибо были они вовсе не виноваты в случившемся. Да и что творили, то по слову «матушки» своей.

— …они с нею связаны крепко. И может статься, что не захотят уйти.

— Свидетелями будете? — князь обратился к купцам.

И оба поклонились.

Только Фрол Матвеевич заметил робко:

— Целителя бы кликнуть…

— Кликнем.

— Не стоит, — Аглая погладила лоб Никаноры. — Она спит. К ней… играть ходили. Чувствовали, что она… в положении пребывает.

Аглая робко покраснела.

— Они все-таки дети. Любопытные. И… и вредят только когда разыграются. Вот и играли. Она просто устала. Пусть спит.

Фрол Матвеевич выругался сквозь стиснутые зубы.

— Что ж, свидетелей для обвинения хватит, — произнес Радожский задумчиво. — В доме, думаю, и вещественные доказательства найдутся… отпускай.

…знать бы еще как.

Ежи поднял девочку, показавшуюся ему невесомой, и, заглянувши в глаза, сказал:

— Иди. Ты еще вернешься сюда. В другом теле. В настоящем.

Она моргнула.

И улыбнулась.

А после рассыпалась пеплом. И на колени взобрался следующий… и еще один. Их было так много, что Ежи вовсе счет потерял. В какой-то момент он перестал вовсе понимать, где находится и что делает. Он смотрел в чужие глаза.

Вытаскивал чужие души.

Забирал черноту, их измаравшую, и давал свободу. А черноту оставлял себе, благо, камень подходящий в кармане отыскался. И он старался, он делал все, может, не по науке, но что сделать, если он, Ежи, неуч такая…

Глава 11

Где образуется некоторый переизбыток женихов

…меня часто спрашивают, можно ли простить врага. И я со всей ответственностью утверждаю: Боги простят. Мое дело лишь поскорее устроить их встречу.

Из личных записей некоего Н., человека на редкость непримечательного, правда, лишь в глазах собственных соседей, меж тем среди людей иных известного более, как Слепой клинок.

Он отпустил всех.

Стася видела.

И это было страшно. Ей хотелось отвернуться, закрыть глаза, но вместо этого она заставляла себя сидеть и смотреть.

Считать.

И не сбиваться.

Кто-то тихонько плакал, подвывая. Кто-то матерился. А Стася вот смотрела. И потому уловила момент, когда Ежи покачнулся да начал тихо клониться набок. Она успела подскочить к нему, откуда только силы взялись, да подхватить, уложить на лавку. И сказать последней твари, темной и страшной:

— Он… пока не сможет.

— Ты? — вполне внятно поинтересовалась тварь.

Она была уродлива.

— Анастасия, вам лучше отойти… — жестко произнес князь. И в руке его вновь огонь вспыхнул. — Это существо крайне опасно.

Опасно.

Стася видит. Понимает. Только, что с того понимания?

Игруша зашипел, а князь дернулся.

— Вы этак терем спалите, — проворчала Стася, пытаясь понять, что ей делать. Ежи дышал, но определенно пребывал в том состоянии, когда спасение мира — дело самого этого вот мира. Игруша же переминался, явно выказывая нетерпение.

И недовольство.

Он, проковыляв к Стасе, неловко поднялся на кривеньких ножках:

— Пусти!

— Я не знаю, как, — Стася готова была расплакаться. — Погоди, Ежи очнется и отпустит тебя…

— Проще уничтожить, — князь не собирался убирать пламя с ладони, которое горело ровно и спокойно, явно не собираясь исчезать.

Игруша оскалился.

— Тише. Никого он уничтожать не будет.

— Я могу!

— Не сомневаюсь.

Вот почему мужчины такие идиоты? Не все, изберательно, так сказать. Неужели не видит, что это по сути своей страшный, но все-таки ребенок.

— Иди сюда, — Стася протянула руки и существо, мгновенье поколебавшись, все-таки бросилось к ней, вскарабкалось, цепляясь за подол острыми коготками. А там, прижавшись к платью, вовсе затихло. Странно было все. И то, что больше Стася не испытывала к нему отвращения.

Нет, она осознавала, что это нечисть.

Или нежить?

Живым он точно не было. Живые Стасей воспринимались иначе. Но и черноты, той, которую она из Дурбина потянула, тоже не ощущалось.

А было…

— Потерпи немного, ладно? — она провела ладонью по горбатой спинке. — Ты устал тут. Но я действительно не знаю, как тебе помочь. А он вот знает.

— И это надо еще выяснить, почему, — проворчал в сторону князь, рука которого стала ощутимо подрагивать. То ли пламя было тяжелым, то ли изображать из себя вечный огонь было не легко.

— Но он устал. Сильно.

— Пусти, — проныл игруша, пытаясь свернуться на коленях клубком.

Бес, подобравшись к краю стола, глянул на несуразное это существо и фыркнул, отвернулся, верно, счел не настолько опасным, чтобы внимание уделять.

— Как?

— Ведьма, — проблеяла Марфа, некрасиво оскалившись. — Видишь, добрый господин, это все она! Как есть она! В мой дом пришла! Притянула тварей своих…

— Молчи.

— А на всякий роток не на кинешь платок! Ты поглянь, поглянь… и ты, Фролушка… поглянь… вона, они как… к ней тянутся, как к мамке родной…

— Мамка, — повторила игруша, вздрагивая и разворачиваясь. И жалобно проблеяла: — Ма-а-амка… мамка, пусти!

— Она это… как есть она! Мои люди подтвердят! Притянула, подкинула…

— Мамка! — игруша, скатившись на пол, заковылял к почтенной вдове. И голос его менялся, делаясь ниже, грубже. — М-мамочка…

— Уберите его!

— Не могу, — сказала Стася, чувствуя, что притихшая было сила наливается и вновь пробует на прочностью Стасину волю. А воли этой и нет. Откуда воле взяться, когда все так… так…

Несправедливо!

— Пусть будет по-справедливости, — сказала она, будто кто-то иной, выше, вытолкнул из Стаси эти слова.

— П-по с-с-справедливости, — согласилась тварь уже взрослым голосом. — Правда, мамочка…

Кто-то охнул, а Стася… Стася взяла и в обморок упала.

Нечаянно.

— Руки убери, окаянный! — полежать в обмороке ей не позволили.

— Она моя невеста!

— От когда женою станет, тогда и лапать будешь, — брюзгливо произнесла Баська. — А то ишь, много вас тут, женихов, вьется.

— Я не вьюсь!

— Ага…

— Да что ты вообще себе позволяешь, знаешь, кто я?

— Кто? — на лоб Стасе шлепнулась мокрая тряпка, с которой потекло на лицо, на волосы и на губы. Стася даже сглотнула, но зря, ибо вода оказалась кислою.

— Князь Радожский!

— Ага…

— Чего «ага»?

— Всего… мне моя нянюшка сказывала, что была у ней подруженька в молодые годы, к которой тоже все князь один захаживал. Женихался. А после, как у ней живот попер, то и сгинул, будто его и не было.

Стася подумала, что если тихонько открыть глаза, хотя бы один, то она сможет увидеть выражение лица Радожского, которое наверняка стоит того, чтобы быть увиденным.

— Так что иди-ка ты, князь, отсюдова, — присоветовала Баська и тряпкой по Стасиному лбу поелозила, будто до того мокроты было мало. — Делом от займись.

— Каким же? — ехидно поинтересовался Радожский.

— А то я ведаю? Государственной важности, — Баська произнесла это важно. — А то ить… столица, а развели тут непонятно что…

Спустя мгновенье хлопнула дверь.

И Баська велела:

— Открывайте уж глаза, убрался энтот… жених… тоже мне, только познакомиться успел, а уже в женихи лезет. Вы, госпожа ведьма, не больно-то привечайте, а то рожа-то у него наглющая. Такому спуску давать нельзя.

Глаза Стася все-таки открыла и тотчас закрыла, ибо в них попала вода.

Или это не вода?

Не важно, главное, что попала.

Она глаза вытерла рукавом и спросила:

— Что там… произошло?

— Страх, — Баська тряпицу подняла и ловко выкрутила, поболтала в миске и, вытащивши, вновь выкрутила. — А мне эта баба сразу не глянулась. Но кто ж знал… я от и думаю, что такого в жизни не было, чтоб мне не спалося. Одного разу только, когда слив на ночь наелася. Но тогда-то по своей дури виноватая, всю ночь живот крутило, просто спасу не было. Однако же ж туточки я слив не ела. А спала маятно.

Тряпку она Стасе протянула.

— Папенька злой весь, прям бородища дыбом. Никанора лежит… вроде спит. Думаю, что спит. Он все одно велел целителя кликнуть, но кликать некому. Все туточки, как стояли, так и повалилися, когда Марфа того…

— Чего?

— Сожрали её.

— Совсем? — зачем-то уточнила Стася, хотя, наверное, если бы частично, легче бы от этого не стало.

Баська задумалась.

— Поршни ейные остались, — пискнула Маланька, которая сидела бледна-бледна, только в миску вцепилась. — И еще заушницы.

— Проклятые, небось.

— А то… — Маланька икнула. — Папенька приходил…

— Долго я тут…

— Ну, папенька сказал, что аккурат вы тварюку на Марфу спустили…

— Я никого не спускала!

— …и сомлели. Она сожрала, стало быть, но скоренько. А после и сама сгинула. Тогда-то мажик энтот вас и понес. И папенька с ним. Для приличия.

Что ж, в нынешних обстоятельствах забывать о приличиях никак неможно.

— А еще энтот пришел, магик, который… ну… проклятый, — Баська отвернулась. — Небось, свататься станет, да поздно, я гордая!

— Папенька скажет…

— Не скажет, папенька тоже гордый… а он сказал, что целитель. И Никанору глянул, но с нею ведьма, и тепериче вдвоем сидят, — теперь в голосе Баськи послышалась обида. — Я ему нехорошая, стало быть, а ведьма хорошая.

— А Ежи?

— Его тоже велено в покои отнести. Энтот ваш… жених разбираться будет.

— С чем? — Стася окончательно пришла в себя.

— Со всем… тут же ж такое… от такое… — Баська развела руками. — Страх, в общем…

Дурбин знал, что ему не стоит появляться в этом месте. Неразумно. Недальновидно. Вообще неправильно, ведь Аглая — женщина замужняя, пусть и с мужем приключилась неприятность, но… все одно, она — княжна Гурцеева, а Дурбин кто?

В том и дело, что никто.

Выжить выжил, а толку-то? Силу не утратил, о чем и заключение имеется, правда, с пометкою о «временной недееспособности», но стоит быть откровенным: никто толком сказать не способен, насколько именно эта недееспособность временная.

И не станет ли она вовсе постоянною.

Ему бы…

…он и сам толком не понимал, что делать.

Разум подсказывал, что стоит наступить на горло собственной гордости да к купцу обратиться с предложением, которое тот примет.

Куда ему деваться?

А там… за купеческой дочерью приданое дадут. Возможно, даже такое, которого хватит, чтобы прикупить поместьице где-нибудь в глуши. И уже там, укрывшись от мира, Дурбин и проведет остаток никчемной своей жизни.

Или вот можно было бы барона просить.

Он человек строгий, но справедливый. Услуги оказанной не забудет. Наградой не обидит. Взять её да и вновь же поместье прикупить. И уже там…

На этом фантазия утыкалось в полное непонимание того, что же случится «там». Точнее Никитка прекрасно помнил, и как хозяйство вести, и как поместьем управлять, но отчего-то подобные мысли были ему до крайности отвратительны.

Потому и поступил он неразумно.

В свите баронской остался, благо, оклад ему не урезали, пусть бы и содержание Дурбина — это понимали все, включая слуг, что на Никитку теперь поглядывали с жалостью — было напрочь лишено смысла. А теперь вот и явился… шел проведать, выказать почтение, а вышло…

— Что с ними? — Радожский глядел на людей и на лице его застыло выражение величайшей брезгливости.

— Истощение, — Никитка все-таки был целителем опытным, да и в прежние времена здраво решил, что использовать силу в делах пустяшных глупо, особенно там, где и без силы обойтись можно.

Вот и пригодилось.

Он переступал через людей, которых выносили во двор и тут складывали. Одни лежали тихо и с виду вовсе походили на мертвецов. Лица их были белы, губы отливали синевой, и лишь глаза слабо двигались, стоило провести перед ними пальцем. Другие стонали, но тихонько, жалобно. Третьи, которых было немного, сидели и покачивались. Время от времени кто-то пытался говорить, да сбивался на непонятный лепет.

— Эти при доме давно, как я полагаю, — Никитка указал на лежащих. — Их нужно к… нормальному целителю.

Подобное признание далось с трудом.

— Ими питались. Тянули жизненные силы. Сперва понемногу, и потому организм восстанавливался, но постепенно силы его истощались. И я не уверен… — Никита запнулся. — Получится ли их вовсе исцелить. Но попробовать стоит.

Вот только попробуют ли?

Откуда у дворни деньги, чтобы заплатить за эту вот пробу? А бесплатно целители работать не будут, не здесь, в Китеже, где каждый медяк на счету. Он же…

Он потянулся к собственной силе, но та откликнулась вяло, шелохнулась было и отступила, затаилась, притворяясь, что вовсе её нет.

— Я позабочусь, — Радожский мотнул головой и лицо отер. — Обо всем…

— Этим досталось меньше, но все одно… тонкое тело их повреждено. Восстановится или нет само? Каждый случай индивидуален. А вот им только покой нужен. И питание нормальное.

Никитка потер руки.

И обнял себя.

Холодно.

Он уже привык к этим приступам холода, от которого не спасали ни пуховые одеяла, ни тулуп, ибо исходил этот холод не извне, а изнутри, оттуда, где образовалась звенящая пустота. И собственных слабых сил Никитки не доставало, чтобы её заполнить.

А может, и не достанет.

Проклятья — вещь малоизученная, и как знать, не вернется ли оно спустя год или два, или даже десять? Не отправит ли Никитку туда, где он и должен быть, оборвав одолженную его жизнь?

И если так, то жениться он не имеет права.

И ни на что не имеет права.

Ему бы действительно удалиться, если не в собственное поместье, то хотя бы в бабкино, которое еще цело, как он надеялся, но… рады Никитке не будут.

— Укрепляющие отвары. Снотворное. Но спать лучше не здесь. Это место слишком… грязное, — Никитка заставил себя думать о деле. — И след здесь останется на годы.

Радожский задумчиво обвел двор взглядом.

— Спалят, — сказал он уверенно. — Следствие закончат и спалят.

Наверное, это было хорошо.

И даже правильно.

— Вы это… того… — Радожский вдруг смутился, что было для человека его характера и положения весьма странно. — На Курбинского гляньте, ладно? А то… тоже лежит… может, и ему целитель надобен?

— И что, пригласите?

Взгляд, которым Дурбина одарили, не обещал ничего-то хорошего. Но князь снизошел до ответа:

— Радожские всегда поступали по чести.

— Везет им…

Ежи спал.

Он лежал на лавке, бледный, что покойник, но при этом Никитка не обнаружил и следа повреждений на тонком его теле. Напротив, то переливалось всеми оттенками темноты, от ночного синего до черного, который в Никиткином воображении плотно увязывался с цветом бездны.

И гляделось это тонкое тело на редкость правильным.

— Пусть себе спит, — сказал он, ибо от него ждали чего-то. И темнобородый купец, присевши в ногах Ежи, верно, чтобы больше не случилось с ним ничего-то этакого, ставящего под удар хрупкую девичью репутацию, кивнул.

А Никита…

Аглая стояла у окна и смотрела во двор.

— Как вы?

И подумалось, что, может, парики и вышли из моды, но что-то другое вошло, и прежний Дурбин всенепременно узнал бы, что именно. Прежний Дурбин первым делом заглянул бы в лавку на Сермяжной улице, пролистал бы модные журналы, перебрал бы готовое платье, которое тут же подогнали бы по фигуре.

Прежний Дурбин озаботился бы и обувью приличной.

И букетом, составленным цветочницею.

Прежний…

Умер.

Кажется.

— Хорошо. Наверное, — Аглая повернулась и губы её слабо дрогнули, точно она собиралась улыбнуться, а может, наоборот, расплакаться. — Она спит…

— Это правильно. Сон полезен.

— Меня просят при ней остаться. Денег обещают. И… и я, наверное, соглашусь. Не из-за денег. Хотя… не стоит обманываться, деньги мне тоже нужны.

— У меня есть.

— Это ваши, — Аглая покачала головой.

— Не имеет значения, я готов…

Она прижала палец к губам.

— Я знаю, — сказала это спокойно и ничуть не обидно. — И что вы отдадите мне все, и даже больше. И… и может, так оно и надо. Мне всегда говорили, что меня будет содержать муж. Что мне не надо забивать голову пустяками, что главное быть красивой, очаровательной и держать дом. А теперь я думаю, как оно может так, чтобы это было главным, когда вокруг такое? Я, наверное, совсем даже непонятно говорю?

— Понятно.

— Врете вы все, я сама себя не понимаю. Но… но знаю, что хочу, чтобы у меня было что-то свое. Не мужа. Не им подаренное. Не им купленное. И не вами. Не потому, что вы или он плохи. Нет. Просто… свое.

Никита чуть склонил голову.

Прежний Дурбин нашел бы правильные слова. Он умел говорить красиво, а теперь, наверное, в голове что-то повредилось, если Никитка молчит и смотрит.

И она молчит и смотрит.

— Я не думаю, что мое присутствие здесь будет долгим, — Аглая первой решается нарушить тишину. — И если вы еще не говорили…

— Барон будет рад принять вас в любое время. И на любых условиях. Это его слова.

— Тогда… наверное, хорошо?

— Наверное.

— Ты не обиделся.

— Нисколько.

— Правда?

— Клянусь.

И тогда она улыбнулась по-настоящему. Наверное, эта улыбка стоила того, чтобы ненадолго задержаться в городе. Пусть даже ни на что, кроме улыбки, Дурбин рассчитывать не мог. Но… ему и её достаточно.

Глава 12

В которой идет разговор о делах насущных, а также вскрываются некоторые старые секреты

…и помни. В работе с клиентом недопустимо проявлять раздражение или, паче того, злость. Просто бьешь и улыбаешься.

Из наставлений некоего Суржика, прозванного Костоломом и славившемуся среди людей лихих, как человек, способный вернуть любой долг, своему молодому преемнику.

Очнулся Ежи от голода. Он именно что очнулся, поскольку сном его то состояние точно не являлось. Он явственно отдавал себе отчет, где находится и что происходит.

Он слышал и как оборвалась, ударила по пальцам тонкая струна. И как закричала женщина.

Громко.

Он видел, как вскипела её душа, поглощаемая тьмой, и как эта тьма рассыпалась, ибо обретено было равновесие. И равновесие Ежи тоже видел.

Потом… потом его унесли.

И оставили в покое.

Ненадолго.

Пришел Радожский. Долго стоял. Смотрел. Порывался что-то сказать, но промолчал, верно, решив, что говорить с человеком беспамятным по меньшей мере глупо. Ушел, чтобы вернуться с Дурбиным, который взялся осматривать. И не то, чтобы Ежи был против осмотра, он явственно осознавал, что помощь целителя лишней не будет, но вот само прикосновение к нему постороннего человека пробуждало силу внутри Ежи к движению. Если бы он мог говорить, предупредил бы.

Но говорить он не мог.

К счастью, сила все-таки не тронула Дурбина, и он отступил. И все-то отступили. Ежи просто лежал. И лежал. И по старой привычке считал мух, которые гудели над самым ухом и порой даже садились на лоб, не испытывая ни трепета перед ведьмаком, ни уважения к нему же.

С раздражением росло и чувство голода. И когда разрослось окончательно, Ежи сел.

Сел и…

— А я уж думал, все, — с немалым раздражением произнес Евдоким Афанасьевич, вставая перед Ежи.

— Я уж тоже думал, что все, — Ежи потянулся, разминая затекшее тело. Сила внутри колобродила, но как-то так, без особого энтузиазма. — И с вами тоже. Как вы их не почуяли?

— Так и не почуял. Откуда мне было знать? Или думаешь, я их в прежней жизни встречал?

— Встречали?

— Боги миловали, — Евдоким Афанасьевич выглядел несколько более прозрачным, нежели обычно.

— Вы… как? — осторожно поинтересовался Ежи.

— Домой надобно, — призрак задрожал. — Дом с поместьем связан, там всяко спокойней будет.

И Ежи с тем согласился. Каким бы ни был тот, старый дом, в нем и вправду всяко спокойнее будет.

— Погодите, — он вытащил фиал и отметил, что некогда черный камень побелел. Стало быть, выпили. И получается… получается, что он сам дал нежити силы? И хорошо бы остальные камни проверить, пусть даже они в зачарованном ларце хранятся, но…

Ежи сжал фиал в руках, направляя сытую ленивую силу свою к камню. И та подчинилась, пусть не сразу, но куда охотнее, чем прежде.

— Я… видел всю их жизнь. От рождения.

— Души помнят.

— Я… мне это не слишком понравилось. Не то, что помнят, а то, что я видел. От этого можно как-то избавиться?

Евдоким Афанасьевич промолчал.

Стало быть, не выйдет.

— И что, теперь я всех вот так видеть буду?!

— Не знаю. Поживешь — поймешь.

Ежи хотел было ответить, что он и без подобного опыта обойдется, но промолчал, потому как кто его спрашивает? Камень же наливался силой, а Евдоким Афанасьевич обретал былую плотность.

— И мне наука будет, — проворчал он, останавливаясь подле окна. — Слишком уж уверился я в собственной неуязвимости.

Анастасию Ежи услышал прежде, чем увидел.

— Да есть мне куда податься, — ее голос звенел как-то так громко, что Ежи даже поморщился. Ныла голова. И шея. И сердце. И все-то тело.

То ли от переизбытка силы, то ли от того, что он лежал долго и в неудобной позе.

— Смею вас заверить, что в моем доме к вам отнесутся со всем возможным уважением, — Радожский тоже говорил громко. — Я настаиваю, в конце-то концов!

— Настаивайте, — разрешили ему.

А Ежи почесал руку и подумал, что этого, чересчур уж резвого, надо было еще там, на озере, проклинать.

— Вы не можете вот так жить одна!

— Почему?

— Это… это просто неприлично!

— Почему?

— Вы… издеваетесь?

Ежи мысленно присоединился к вопросу.

— Я интересуюсь, — уточнила Стася. — К тому же я не одна.

— С котиками.

— И с Евдокимом Афанасьевичем.

— Он дух!

— С Ежи?

— Лучше бы он был духом!

— Поговорите, может, и согласится.

Ежи заранее решил, что не согласится. Во-первых, в человеческом бытии были свои несомненные преимущества, а во-вторых, обойдутся.

— То есть, вы собираетесь жить с… посторонним мужчиной…

— С двумя. Или даже с тремя, если считать Антошку.

— Антошку можно не считать, — великодушно разрешил Радожский.

— Это почему?

— Потому! Вы все-таки издеваетесь. Ведьма.

— Я только учусь, — Стася вздохнула и иным, спокойным тоном, сказала. — Я понимаю, что вы привыкли к иному. Но и вы поймите, что я тоже привыкла к иному. У нас с вами категорическое несовпадение мировоззрений. И подозреваю, это не лечится.

Радожский ничего не ответил, лишь засопел громко и обиженно.

— Поэтому извините, но я пока буду делать так, как считаю нужным. У меня есть дом…

— Который того и гляди рассыплется.

— Не рассыплется, — проворчал Ежи.

— Подслушивать неприлично, — глаза Радожского нехорошо полыхнули. А ведь маг неслабый, огневик. У них вечно силы больше, чем сдержанности.

— Зато полезно, — сказал Ежи и сам себе удивился. Прежде он бы промолчал, признавая, что поступил не самым лучшим образом, ведь и вправду воспитанные люди чужих разговоров не слушают. — Вы говорили громко. Так вот, дом, пусть и несколько заброшен, но не настолько, чтобы его было сложно привести в порядок.

— Послушайте, — Радожский дернул шеей. — Настоятельно не рекомендую вам лезть в чужое дело.

— Оно не чужое, — Ежи потер глаза, перед которыми заплясали искры. — Оно общее… или вы не хотите от проклятья избавиться?

— Хочу и поэтому говорю, что нам следует пожениться. И как можно скорее.

Он поднял руку и рукав дернул, вымещая на нем раздражение. Ткань, правда, хорошею оказалась, не продралась, затрещала только.

— Я и так вижу, — заверил его Ежи. Он и вправду видел черноту, обвившую запястье, вошедшую под кожу и глубже. И чернота эта, обжив руку, поднялась уже до локтя, а там и выше.

— Если видите, то должны понять… мне тоже не слишком радостно, что приходится… я предпочел бы взять в жены женщину, которая, если не любит, в конце концов, любовь — это роскошь, то хотя бы не сопротивляется — Радожский все же не оставил рукав, верно, был слишком уж раздражен. — В жизни не принуждал кого-то, но… выбора нет.

Стася отвернулась.

И…

— Выбор всегда есть, — заметил Ежи, правда, получилось недостаточно веско, ибо в момент произнесения этой мудрости, у него заурчал живот.

Громко так.

— На самом деле не факт, что женитьба снимет проклятье, — Ежи накрыл живот рукой, пытаясь унять сосущее чувство голода, мешавшее думать о вещах действительно важных.

— А тебе откуда знать?

— Оттуда, — в его книге было кое-что о проклятьях и неисполненных обещаниях, правда, пока Ежи не совсем понял, чем одно от другого отличалось, да и вовсе следовало признать, что старый ведьмак страдал немалым многословием, а потому описания его то и дело перемежались с собственными размышлениями и выводами, которые Ежи виделись порой весьма сомнительными.

— Тогда, может, там и подскажут иной вариант? — осведомился Радожский ехидно.

— Может, и подскажут. А вы вот не подскажете, случайно, где тут кухня, а то… как-то неудобно, право слово, но есть очень хочется.

Стася фыркнула.

А Радожский только головой покачал. Оно, конечно, понять человека можно. Он тут о высоком, о жизни, можно сказать, а Ежи со своею кухней. Но что делать, если и вправду есть хочется.

— Идем, — сказала Стася. — Это вниз надо…

— Вы…

— Вы можете присоединиться, — разрешила она. — Или не присоединяться. Вы можете делать то, что вам хочется. Но то же могу и буду делать я.

На лице Радожского читалось острое несогласие с подобным утверждением. Но возражать вслух он не стал, только плечами повел да насупился.

— Поэтому брак со мной — не самая лучшая идея, — Стася смахнула с платья соринку. — И лучше бы поискать вам… другой вариант.

Ежи тоже поищет.

И искать будет старательно. Только поест сначала, ибо рот вдруг наполнился слюной, намекая, что хватит разговоры разговаривать.

А на кухне обнаружился Антошка.

— От и добре, — сказал он, вытаскивая из печи горшок, над которым пар поднимался. — Я так и подумал, что никто-то едою не озаботится. Кухню кинули. Печь, почитай, выстыла. Молоко скисло, творог тоже скис…

Тяжеленный горшок встал посеред стола, а ухват вновь нырнул в печь, чтобы вытащить другой, поменьше.

— А людям же ж есть надо! Голодный человек всяко не поздоровеет…

От горшков пахло мясом.

— Я от и запарил, чего нашел… от садитеся, государыня-ведьма, — и поклонился, на ухват опираясь, отчего поклон этот выдался донельзя смешным. Правда, смеяться Стася не стала, но уселась за стол.

И не возразила, когда рядом устроился Ежи.

Радожский попытался было сесть с другой стороны, но свободного места там было мало.

— Вы от тут сядьте, — поспешил помочь Антошка, указавши на место по другую сторону стола. — А то чегой тесниться-то? Хлеб, правда, не свежий, но в печи гретый. Я бы и свежий сделал, да только тесто мертвое, а мертвым тестом печь неможно. Опару же ставить, так когда она еще выходится?

Перед Стасей появилась миска, на сей раз простая, глиняная, расписанная по бокам яркими цветами. А в миску полилась густая мясная похлебка.

— Завтрева с утра на рынок надобно…

— Переезжаем, — сказал Ежи, подвигая миску к себе поближе. — На ночь здесь задерживаться не стоит.

Стася подумала и согласилась.

Пусть и не осталось в тереме тех тварей, но само это место… ей не нравилось. Определенно.

— В доме действительно неплохо. Только надо будет вымести там, вымыть, — поспешил заверить Ежи. — Людей наймем, быстро со всем справятся.

— Я пришлю, — буркнул Радожский, который тоже не стал отказываться от похлебки, пусть и ел так, что становилось понятно: ест он не от голода, но из уважения к иным людям.

К Стасе, например.

— Спасибо, обойдемся…

— Спасибо, буду рада, — сказала Стася.

Все-таки… мало ли, как оно повернется. Нет, замуж она не хотела и за этого вот мага не хотела вдвойне, но… если он действительно умрет из-за Стасиного упрямства? Она покосилась на князя, который по-прежнему был хмур, но оно и понятно. Близость смерти как-то в принципе людям оптимизма не добавляет. Однако именно в этот момент бытия умирать он не собирался.

— Дело в том, — Ежи вот ложку облизал и не стал возражать, когда опустевшая миска вновь наполнилась. А оно и вправду вкусно. Из чего бы ни была сделана похлебка, она получилась густой, наваристой и острой.

И острота эта идеально сочеталась с мягкостью слегка обжаренного хлеба.

— Дело в том, — повторил Ежи, — что со временем подобные обещания имеют обыкновение видоизменяться. Условие размывается, порой даже преображается. И не факт, что одной женитьбы будет достаточно, чтобы проклятие снять. Поэтому для начала нужно отыскать оригинал того самого договора. Если он, конечно, сохранился.

Князь молчал.

Выразительно так. Мрачно. Уставившись на Стасю, будто она была в чем-то виновата.

А она не виновата. И чтобы заглушить это неправильное, навязываемое ей чувство вины, Стася сказала:

— А с конем что делать будем?

— С каким конем? — уточнил князь, разламывая кусок хлеба.

— С водным…

Князь поднял глаза к потолку, надеясь, верно, что ослышался.

— Он хороший, — поспешила заверить Стася. — Просто… его поймали и вот.

— И вот…

Прозвучало как-то обреченно, что ли.

Баська на цыпочках поднялась к Никаноре, которая уже не спала, но лежала тихонько, натянувши пуховое одеяло так, что только нос из-под него торчал.

Подле неё на лавке сидел батюшка и видом был мрачен.

На Баську глянул так, что она ажно попятилась, да только заставила себя остановиться: не хватало еще от родного батьки прятаться. И вообще… она по делу.

— Туточки на ночь нельзя оставаться, — сказала она, а то ведь с них станется решить, что с одной-то ноченьки ничего не перебудет. А оно еще как перебыть может, если вон даже ведьма отбывать собралась.

Никанора вздохнула.

И батюшка с нею. А Баська, осмелевши, в комнату вошла, как была, бочком. Огляделась. Нахмурилась. Надобно бы окошко отворить, а то душно и пахнет нехорошо, болезнью. И еще паутина в углах видна, которой вчерась и не было.

Или была, только Баська её не увидела?

Не важно, главное, что пыльно вон и дыхать нечем. Водицы в кувшине на донышке осталось, да и голодная она, Никанора, небось. Оттого и слабая, что ест мало.

Да.

Хотела было девок кликнуть, да вовремя вспомнила, что звать вовсе некого. Ну и ладно, Баська сама управится. Она отворила ставенки, подхвативши рушник, больше напоминавший тряпку, смахнула паутину и пылюку тоже. Сунула батюшке кувшин, а то сидит сидмя и ничего не разумеет.

— Воды принеси, свежей, — велела строго и удивилась, когда батюшка не стал возражать, но поднялся, вышел.

Никанора только всхлипнула.

— Не реви, — сказала Баська. — Небось, найдется, где голову приклонить. У батюшки знакомых хватит, а нет, то столица же ж… будут постоялые дворы и вообще…

Никанора вхлипнула громче, пуще прежнего, скривилась так, что стало понятно, того и гляди расплачется. А оно Баське надобно? Баська терпеть не могла, когда девки ревели.

И оно-то девки, а то Никанора, которая завсегда себя держала.

— Что ведьма сказала? — Баська одеяло тоже забрала, стряхнула, от пыли избавляя. Да и то, чегой под одеялом лежать, когда в доме и без того не холодно. Вона, взопрела вся, и рубаха мокрая, и летник насквозь. Пот едва ли не по длинному носу Никаноры катится.

— Что мальчик будет, — слезы не высохли, но отступили.

— И хорошо. Батюшка радый станет. Вещи твои туточки?

— Там, в сундуке…

— Надобно одежу сменить, да растереться…

Это было немного… странно, что ли? Прежде-то Никанора говорила, чего Баське делать. И держалась так, с гонором. Слова ей прежним часом не скажи. Тепериче вон сама и летник скинула, и рубаху стянула, оставшись в исподней, которую тоже сменить следовало бы.

А тощая-то какая! Не рубаха, Никанора. Кости одни сквозь ткань выпирают. На что только батюшка позарился? Мог бы и сказать, что жена ему надобна, подыскал бы кого, чтоб степенная, в теле… или… ладно, чего уж теперь.

Баська вытащила из сундука платье, нисколько не удивившись тому, что не стало оно иным. Да, сукно тонкое, с вышивкою, но не сказать, чтоб шитья много или там золотом. Обыкновенное платье, для батюшкиной супруги так и бедное даже.

Не успела справить?

Или…

…другая первым делом засадила бы дворовых девок, чтоб себя показать. Небось, и полотна у папеньки всякого довольно, и бисера, и стекляруса, и жемчугов с самоцветами. А Никанора как была серой мышью, так и осталась.

Никанора приняла рушник, который, в отличие от платья, был расшит удивительной красоты цветами. Ишь ты, а Баська так не умеет. Барвинок вьется, будто настоящий… и не крест это, крестом узор если, другой выходит.

— Британская гладь, — сказала Никанора, проведя по шелковым лепесткам пальцами. — Меня когда-то маменька учила. Она из них была, знатного рода, но бедная. Вот и пошла, когда посваталась. Только в приданое и принесла, что пара полотенец да покрывало, ею расшитое… у нас все больше крест жалуют, а шелками мало кто умеет.

— Научишь? — не то, чтобы Баська рукоделие жаловала, нет, в прежние-то времена оно скучным казалось, сидеть да иголкою тыкать, чужой узор повторяя. Но это… это ж совсем иное!

Не узор — картина будто бы.

— Если захочешь, — Никанора отерлась.

И рубаху сменила.

Баська даже спиной повернулась, чтоб, значит, в лишнее смущение не вводить.

— А ты… — голос Никаноры теперь звенел. — Ты… рада будешь?

— Буду, отчего ж не быть? — Баська вытащила летник из темно-синего сукна. Цвет-то нехороший, темный, этакий вдовам носить пристало, а не мужней жене. Хотя… если по подолу от такие барвинки пустить. И по рукавам, чтоб вились, петли за петлею складывая.

— Ты ж меня не любишь!

— И что с того? — Баська даже пощупала ткань. Атлас, но не тот, который легкий да гладкий, а похуже, что и тяжелей, и ломчее. — Можно подумать, ты меня любишь. Но я вот теперь и не знаю, чего со мною будет. При ведьме останусь, это да… а потом как? Погонит она, и куда мне? Возвертаться? Замуж? Кто ж меня теперь возьмет. Слухи вон…

— Слухи, — повторила Никанора слабым голосом.

— Тришка, небось, ни записочки не прислал, ни даже попрощаться… возвернулся, да? К батьке?

— Возвернулся.

— Вот то-то и оно… и понятно, что он — человек приличный. Ему и жену такую надобно, а не чтобы потом соседи за спиною шептались.

Никанора покраснела. Густо так.

И села.

Летник оправила. Застегнула пуговки, тоже простые, только перламутром для красоты отделанные, правда, тоже не лучшим. Вона, и потускнел весь, того и гляди потрескается.

— Прости… — она потупилась.

— Чего уж тут… сама дура все порушила, — Баська закрыла сундук и грязные вещи подхватила. Подумала, что надо бы отдать кому на стирать, но потом опять вспомнила, что некому. — Надо было мне дома сидеть да…

Она сложила их аккуратно.

Стирать?

Не то, чтобы вовсе Баська не умеет, да только дом чужой. Где тут корыто искать? Или доску стиральную? Золу опять же? Да и потом чего, ежели съедут? Нет, лучше уж свернуть комом, а потом уж Никанора пускай сама разбирается.

— Надо было, да… — Никанора вздохнула и поднялась.

— Сиди уже, а то ж…

— Это меня боги наказали, — сказала она уверенно.

— За что?

— За… мы с твоим батюшкой давно… он, как меня увидал, так и предложил переехать. Обещал, что любить станет… и в доме его хозяйкою буду. Жениться вот не хотел. Все говорил, что дочка… что… неможно… пока ты не замужем, то и неможно. А я ж его… как увидала, так и все.

Она все-таки присела, еще слабая и бледная.

Волосы вот перечесать бы, переплести рыхлую, почти рассыпавшуюся косу, которую Никанора одной только лентой и перехватила.

— Я ж не из-за богатства… да, мы бедные, но… я у батюшкиной родни жила. Приживалкою. Почти холопкою, только и слышала, какая я из себя нехорошая. Бледная. Костистая. Как матушка. А он красивой назвал. Потому и пошла, полетела… сперва на все готова была, лишь бы рядом с ним.

Никанора сцепила бледные руки.

И к губам поднесла.

— О женитьбе и не думала. Грех? Пускай… но… я глядела, как ты живешь. И завидовала. Страшно завидовала. Ты… ты даже не понимала, что у тебя есть все. Стоило только пожелать и… ела, что хотела. Делала… ничего не делала.

Можно подумать, Никанору заставляли работать с утра до ночи.

— Я занялась и домом. Порядка там не было.

Баська пожала плечами.

О доме она как-то… не то, чтобы не думала, но привыкла, что все идет, как оно идет.

— Хозяйство посыпалось, холопы разленились. Иные проворовались. В домовых книгах полнейший беспорядок, будто… не важно. Фролушка-то все больше лавками занят, делами торговыми, тут-то ему некогда было, а ты…

— А я?

— А ты… ты тоже не виновата. Кому тебя учить было-то?

Баська подумала и согласилась. Не то, чтобы вовсе не кольнуло под сердцем, потому как оно и вправду должна была Баська за всем приглядывать, но ей все как-то не до того было. Сперва. Потом уж Никанора появилась.

— И мне бы тоже тебя учить, но я… я хотела, чтобы он любил меня. И только меня. Чтобы всем сказал, что любит, чтобы… перестали за спиною шептаться. А он все не хотел тебя огорчать.

— Я не знала…

— А когда б узнала, что неужто обрадовалась бы? — поинтересовалась Никанора, косу распуская. А волос у ней хороший, светлый, без рыжины, и мягкий, вона, рассыпался как, лег покрывалом.

— Неа, — честно призналась Баська и гребень подала.

— Ты б костьми легла, а не позволила бы… — Никанора гребень взяла и вздохнула. — А тут он заговорил, что надобно тебя замуж выдать, что большая уже. И Тришку привел.

Бледная рука её дрогнула, а над губой опять бисеринки пота появились.

— И все повторял, что терем большой, что поженитесь вы, жить станете… внуки пойдут… тогда-то я и подумала, что больше не нужна, что… мне до конца жизни быть никем, приживалкою, которую держат из милости или по старой-то памяти. Челядь в спину скалится, шепчется, того и гляди в лицо смеяться будут. А Тришка и вовсе меня невзлюбил. То ли понял чего, то ли донесли… как-то обмолвился, что рядом с женою падшей женщины не потерпит.

И вновь всхлипнула.

— Дурак, — сказала Баська, чтобы утешить. И еще подумала, что оно, конечно, было до крайности обидно сперва, да только в последние дни она про Тришку и вовсе не вспоминала.

— Я… испугалась. А он все… говорил, что главное — это честь родовая, которую невместно порочить, что… женщина себя блюсти должна в любых случаях. И…

— Так и говорил?

— А то.

— Надо же… — Баська удивилась вполне искренне.

— У него отец строгий очень. Матушка так и вовсе из терема носу не кажет, я узнавала. Девки некоторые шептались, что боярыне-то и из женской половины выходить неможно, чтоб, значит, честь не опорочила.

Слушать подобное было… неприятно.

— Ты батюшке говорила?

— Пыталась, да… — Никанора махнула рукой. — Он мужчина. И сказал, что правильно все, что только так, в строгости, жену держать и надобно. И что Тришка с тобою поладит, что он помягше батьки будет, да и ты с характером. Но яблоко от яблоньки далеко не укатится.

Тут Баська с нею согласилась.

И сама предложила неожиданно:

— Хочешь ленту? У меня много. Красивые.

— Спасибо… только… ты дослушай сперва. Я… я аккурат узнала, что… непраздна. До того сама пыталась понести, надеялась… а оно не выходило. Тут вдруг взяло и вышло. И… и испугалась сильно, что дитё-то Фрол возьмет, признает, а меня сошлет куда с глаз долой, чтобы с новою роднею не ссориться. Они-то такого точно не поймут, а он все говорил, какие дела учинять станет, как сведет капиталы, с торгом развернется…

Баська головою покачала: ну, батюшка, взрослый же ж человек! С разумением! И куда только разумение это подевалось, ежели он честной бабе столько годов голову морочил?

Вот же ж…

— И я решила, что… нельзя допускать. Что если твоя свадьба не сложится, то… то, может, моя срастется? Теперь понимаю, как глупо это, но…

— Ты мне нарочно про ведьму сказала?

Никанора опустила глаза.

— Нарочно. Знала, что не усижу…

— Ты все одно бежать собиралась, а… твой Тришка…

— Не мой уж…

— Оно, может, и к счастью… но он полагает, что ведьмы — это зло, которое изничтожать надобно. Что… сила их темная, а люди, которые к ним ходят, тоже зло.

Никанора плела косу на диво ловко, перебрасывая прядку через прядь.

— Я и подумала, что ты к ведьме подашься, а Тришка о том узнает, и свадьбы не будет. Но… я не хотела, чтобы вот так… — Никанора перевязала косу своей лентой.

— Про магика ему сказала?

— Сказала… — краснота сделалась гуще. И голову Никанора склонила. — Чтоб уж точно… не сама… я просто с Фролом говорила, но громко, чтоб услышали точно… девки дворовые уж и напридумывали.

Донесли.

А там… слово за слово, и, небось, весь Канопень знает, что Баська с мужиком размалеванным в одной постели лежала. И что мужик этот, как очнулся, сбегчи предпочел, лишь бы на ней, падшей, не жениться.

И чего теперь?

— И… он… к батюшке…

— Пришел, — кивнула Никанора. — Я… слышала. Ругались крепко. И Фролушка его обложил матерно. А после сказал, что найдет тебе такого жениха, что весь Канопень обзавидуется.

— Ага… королевича, — фыркнула Баська.

И сама неожиданно для себя рассмеялась.

Глава 13

Где волшебный конь находит хозяина

Ни одна неприятность не стоит испорченного аппетита.

…житейская мудрость одного кота.

Конь при свете дневном гляделся до отвращения обыкновенным. То есть, вне всяких сомнений, он был удивительно красив, и даже князь залюбовался, но и только.

Он обошел коня дважды.

Заглянул в рот, несмотря на явное недовольство животного, — в чем-то Стася даже понимала коня. Ей бы вот тоже не понравилось, если бы кто-то грязными пальцами в рот полез.

Князь же кивнул.

Присел.

Поднял одну ногу.

Вторую.

И опустив, поинтересовался:

— Вы уверены?

Причем вопрос был адресован не Стасе. Ежи же, не прекращая жевать, — теперь в руках его был пирог, — кивнул:

— Более чем, — произнес он с набитым ртом.

А конь потупился.

Скромно так, по-девичьи. Мол, я тварь приличная и всяким там незнакомым магам суть свою не являю. Но стоило князю обернуться, как конь ресницами хлопнул. И даже заржал так жалобно, тоненько.

— Это обыкновенная лошадь, — Радожский похлопал коня по шее. И протянул кусок хлеба, который тот взял аккуратно. — Точнее жеребец. Красивый, да, но обыкновенный.

— Хочешь сказать, нам примерещилось?

— Хочу сказать, что ни капли магии в нем нет. Я проверял. И не только я, — князь приподнял длинную гриву. — Его и штатный маг осматривал, вон, клеймо стоит и, стало быть, все в полном порядке.

— Что в порядке? Что тут происходит! Кто вы такие…

По двору спешил мужчина.

Был он невысок, плотно сбит и слегка косолап. Из-за косолапости ли, или же сами по себе, но ноги его выгибались дугою, и оттого при быстрой ходьбе казалось, что мужчина этот переваливается с ноги на ногу. Темный кафтан его, украшенный серебряным шитьем, слегка запылился, а шапка съехала на бок, не способная удержаться на буйной шевелюре.

— Это ваш конь? — поинтересовался Ежи, разглядывая купца с интересом.

И Радожский посмотрел.

И Стася.

И даже конь.

— Мой.

— А вы…

— Градомысл, — сказал мужчина, отирая пот батистовым платком.

— Князь Радожский, — представился князь.

— Князь Курбинский, — сказал Ежи, наградив Радожского ревнивым взглядом, который тот предпочел не заметить.

— Анастасия, — Стася решила, что князей с бедного купца хватит. А конь и вовсе благоразумно промолчал.

Бес же, до того сидевший тихо, — он и вовсе в последнее время повадился Стасю сопровождать, при этом держась словно бы в стороне — произнес:

— Умр.

И все замолчали. Ненадолго.

— Скажите, откуда он взялся? — Радожский хотел было хлопнуть жеребца по шее, но тот попятился, оскалился и захрапел так, нехорошо.

— Так… старшенький мой привез.

— А откуда, если не секрет?

Купец погладил бороду, в которой было изрядно седины. По всему выходило, что говорить ему не больно-то хотелось, но и не сказать он не мог.

— Острова… — наконец, промолвил он. — Там-то ничего хорошего нет. Я так думал. Что бриты в лошадях понимают-то? Вечно норовят подсунуть негожих, но заупрямился… вот я и подумал, пущай сходит, сам глянет, авось чего и надумает.

— И он сходил?

Купец склонил голову.

— И давно вернулся?

— Так… уж седмицы две как.

— С прибытком?

— Как сказать. Кобылки-то так себе, хотя и жеребые. И этот вот… хорош. Диво до чего хорош…

— Тогда отчего здесь держите? — поинтересовался Ежи.

А Бес заурчал, подступая к стойлу бочком, бочком. Конь же оскалился пуще прежнего, предупреждая, что не стоит к нему приближаться.

— Так… думал забрать, да…

— Думали, но не забрали? — Радожский теперь смотрел на коня с прищуром. И что-то определенно ему не нравилось.

— Не знаю, — честно сказал купец. — От гляжу и… всем-то хорош. И статью, и масть редкая, в жизни такой не видывал. Норовистый… такого под седло не пустишь, но на развод — самое оно.

— А сынок ваш что говорит?

— Говорит, что из диких. На Зеленом острове выменял, — Градомысл спрятал платок в рукав. — Не ест он… Марфа еще когда сказывала, что не ест. Потому и поставила наособицу. Магов дважды приглашал, а они только руками разводят. Мол, здоров. Но как может быть, чтобы скотина не ела, а здоровой была?

— И вы решили подержать его в сторонке?

— Так… решил… с Марфой я честь по чести договорился… а… мне тут сказали…

— Нет больше Марфы.

— Правда, стало быть? — осторожно поинтересовался купец, осеняя себя кругом. — Надо будет прислать кого… я как заслышал, то не поверил…

— Батько! — этот вопль с другой стороны двора заставил коня взвиться на дыбы. И хлестанул по ушам тонкий протяжный крик. Вскинулся и взвыл Бес.

А на руке князя возник привычный клубок огня.

— Прекратите, — сказала Стася. — Вам не говорили, что огонь — это не игрушка?!

— Извините. Привычка.

— Отвыкайте уже, а то диво даже, как никого не сожгли ненароком с этакими вот привычками.

— Батько! — парень приостановился. — Маменька сказала, что вы того…

— И этого, — проворчал Ежи в сторону. А после прищурился и сказал: — Он.

— Что «он»? — князь все-таки пламя погасил и руку за спину убрал, для надежности.

— Он его держит. Неужели не видишь?

— Что именно я должен видеть?

— Темноту, — Ежи закрыл глаза и нахмурился. — Это не просто привязка… на крови она… и коня он уже опробовал…

Кажется, произнес он это слишком громко, если парень попятился.

А Стасе подумалось, что вовсе тот немолод. На отца похож, разве что в плечах шире, да и выше на голову. Сколько ему? Лет сорок с виду…

— Стоять! — рявкнул князь, и от голоса его замерли все, включая коня, который до того пританцовывал в стойле.

— Чего тут… — заговорил было купец, а сын его вдруг всхлипнул громко-громко и крикнул:

— Это ты виноват… ты во всем виноват… — он вдруг кинул наземь что-то, а что именно, Стася и не разглядела. Главное, что это рассыпалось прахом, а парень руки отер и сказал. — Ату их!

И громко истошно закричал конь, взмывая свечей, а потом вдруг разом перетек по-над дверью стойла, оказавшись в узком проходе конюшни. Взметнулась грива, преображаясь, и рябью пошли серебряные бока.

— Мать моя…

Князь добавил пару слов покрепче.

И за огонь схватился, да только конь зашипел по-змеиному. Глаза его вновь стали черны, а зубы… в общем, у коней не должно быть таких ровных белых острых зубов.

Заволновались другие лошади.

Затрещало пламя, готовое сорваться с княжеской ладони…

…а потом Ежи вдруг вцепился в конскую гриву и одним движением оказался на спине, стиснул чешуйчатые бока, прижался к шее и громко крикнул:

— А ну вперед, волчья сыть…

И конь, заверещав, присел на задние ноги, чтобы взмыть серебряной стрелой. Только земля загудела, принимая удар копыт.

— Что ты творишь… — Радожский едва не выпустил огненный шар.

А Стася…

Стася дала себе слово, что если этот идиот выживет, то она его сама прикончит, чтоб не мучился.

…наверное, Ежи сошел с ума.

Определенно, сошел.

В тот ли день, когда уснул в зачарованном лесу, или позже, на болотах, а то и вовсе здесь, на конюшне, решивши, что у него выйдет то, что не получалось ни у кого прежде.

Конь хрипел.

И плясал.

Он пошел кругом по двору, по-козлиному вскидывая задом да норовя прижаться к забору, скинуть всадника. У него-то и встал на дыбы, а после попятился, явно намереваясь забор взять. Да только Ежи, дотянувшись до уха, скрутил его, дернул, выворачивая.

— Не шали, — рявкнул он, и вторую руку потянул к нити, что обвивала конскую шею. — Давай-ка… мы с тобой…

Договорить не успел.

Конские бока раздулись. И спали. А он, Ежи, вдруг полетел. Вместе с конем, конечно, но по-над забором, по-над крышей овина, к этому забору притулившегося. На улочку узкую, по которой зазвенели копыта водяным железом.

И вперед.

И быстрее.

Так быстро, что замутило, закружило. Ну уж нет. Ежи ухо крутанул сильнее и за нить вцепился, хотя и норовила та выскользнуть из пальцев. Ничего, удержал как-то.

Усидел.

И когда на берег вынесло.

И когда застыл, замер у самой воды жеребец.

— Тише… погоди… остановись… я помочь хочу… — Ежи говорил, уже почти не сомневаясь, что речь его конь понимает. Но остановиться тот способен не был. То ли не верил людям больше, то ли натура нечисти брала свое.

Он поднял копыто.

И опустил.

Попятился, не способный переступить через запрет…

— Тише, — Ежи провел ладонью по влажной шее, сбивая на землю тяжелые капли. — Тише… стань передо мной, как лист перед травой!

Простые слова. Бестолковые. И силы-то в них нет, как нет вовсе ничего, помимо самих слов, вот только жеребец сгибает шею и замирает, покорный.

И как это понимать?

Впрочем, понимание Ежи решил отложить на более позднее время. Теперь же он не без труда сполз с конской спины. Ноги дрожали. Руки тоже дрожали. Да и сам он позорнейшим образом трясся.

А жеребец…

— Смешно тебе? — поинтересовался Ежи, пытаясь отдышаться после лютой скачки.

Жеребец заржал.

— Понимаю… против природы не попрешь. И приказ… где он тебя нашел-то? И чем связал? Чем бы ни связал, но…

Мелькнула мысль, что коня, раз уж он покорен, следовало бы в Гильдию отвести, пусть уж сертифицированные маги разбираются, кто там и кого да с какой целью подчинил. Мелькнула и исчезла.

Стоять-то конь стоит, но как надолго его хватит?

Да и…

Жалко?

Нет, это ведь нечисть. И, если поискать, наверняка найдется кто-то, кого она укатала. Или сожрала. Или… и все-таки…

Ежи погладил серебряную шею.

— Показывай, что там у тебя… — пальцы зацепились на невидимую нить, которая натянулась и дрожала, грозя сдавить горло. И ведь сдавит.

Определенно.

Это здесь, у воды, близ стихии конь мог хоть как-то сопротивляться хозяйской воле. Оттого и принес сюда Ежи. И теперь… теперь надобно нащупать узел. А потом что?

Ежи думал, думал, но ничего-то лучшего, кроме как плеснуть в этот самый узел сырой силы ведьмаковской, не придумал.

— Прости, если что, — сказал он за мгновенье до того, как поделился силой. И узел вспыхнул, потемнел, а конь содрогнулся и упал на колени. Правда, вскочил тотчас, взвился свечою.

— Не шали, — велел Ежи.

Это было даже интересно, смотреть, как эта странная сила пожирает другую. Теперь незримая нить сделалась зримой, тонкою, из волоса сплетенною? Надо будет узнать, что это за волос… главное, что он истлевал на глазах, поглощаемый тьмою.

И конь чуял.

Вот глаза его снова сделались черны. Он попятился, затряс головой, разбрызгивая соленую морскую воду, заржал хрипло грозно…

— Я ведь и тебя могу, — на всякий случай предупредил Ежи, несколько, правда, сомневаясь, потому что не был уверен, что и вправду может.

Точнее может, но вот что?

Конь задрал верхнюю губу. Зубы у него оказались ровными и острыми. И глядя на эти зубы становилось несколько не по себе.

Но вот он замер.

И голову склонил. Ударил копытом, и на этот удар вода всколыхнулась.

— А теперь послушай, — Ежи говорил спокойно, зная, что будет понят. — Здесь тебе оставаться нельзя. Озеро — конечно, вода, но не та, которая тебе нужна. Ты ведь морскою рожден был?

Конь махнул головой. Значило ли это согласие?

— Вот и иди к морю. Останешься — маги найдут. Может, в ведьмаков они и не верят, но в водяных коней — вполне себе. И не дури, не трогай людей. Ясно?

Он пятился.

И пятился.

И… и оказавшись в воде просто-напросто рассыпался серебристыми искрами. Волна поднялась было и опала, а берег сделался пуст.

Вот ведь…

…а еще объяснительную писать придется. Наверняка. Князь, чтоб его, молчать не станет… думать о князе было неприятно, даже более неприятно, чем об объяснительной. А потому Ежи просто сел на мокрый камень, закрыл глаза и подставил лицо летнему солнцу.

Хорошо-то как…

Глава 14

О ведьмах и душегубах

…большинство книг о ведьмовстве скажут вам, что ведьмы работают обнаженными. Из этого следует, что большинство книг о ведьмовстве написаны мужчинами.

…из вступительной лекции о ведьмах и сути ведьмовской, коия была прочитана в ведьмовской же школе.

Мишанька открыл глаза.

Голова гудела. Во рту было погано. И стало быть, перебрал намедни… порой с ним такое случалось, особенно тем вечером, когда он с Охлыстиным спорить стал, кто больше серебряных рюмок поднимет. Выиграл, да… а голова гудела.

Аглая опять же разобиделась и упрямо делала вид, что понимать не понимает, сколь Мишаньке плохо.

Он закрыл глаза и попытался было нашарить кубок с рассолом, который должен был бы стоять подле кровати. Не нашел. Поднял было руку, чтобы нащупать шнурок, но тот не нащупался.

И Мишанька с раздражением вынужден был признать, что придется справляться самому:

— Сенька! — крикнул он и осекся, ибо голос прозвучал до странности тонко, по-бабьи.

Вот ведь… шутники.

В клубе порой случалось людей разыгрывать, и Мишаньке в том числе.

— Сенька! — крикнул он чуть громче, и от громкости этой тотчас виски заныли, он и потер их… попытлся сесть, но больно дернул себя за волосы.

За волосы?

За…

Мать его, волосы… длинные, светлые, слегка спутанные. А главное, не принадлежавшие какой-нибудь там особе легкомысленной, присутствие которой в Мишанькиной постели пусть бы и доставило проблем, но… но самому Мишаньке?

Он взял прядку.

Потянул.

И вынужден был признать, что волосы-таки принадлежат ему. Нет уж, это ни в какие ворота не лезет! Голос, волосы… они там, в Клубе, совсем берега попутали? Мишанька им выскажет, что думает, особенно Охлыстину, который, надо полагать, от души веселится, Мишаньку вспоминая.

Сам Гурцеев головой потряс.

Волосы как-то собрал, скрутил жгутом, причем получилось далеко не сразу. И главное, это оказалось даже больно! В общем, собрал. Сел.

Покачал головой и…

…и вспомнил.

Все вспомнил! Что жену проклятую, которая от счастья своего бежать вздумала и Мишаньку опозорила, что собственную поездку, папеньку с его угрозами и… и Аглаю.

Рука легла на грудь.

Грудь… в общем, в том, прошлой жизни, такая грудь несомненно вызвала бы одобрение, ибо была крепка и велика в должной мере, но не слишком. Теперь же Мишанька открыл рот и из него вырвалось клокотание. Он бы опять закричал, позабывши про честь родовую, но тут скрипнула дверь, отворяясь, и раздался нарочито-бодрый голос:

— Вижу, вы уже очнулись, княжна…

Мишанька открыл было рот, чтобы высказаться, но тут же закрыл. А Верховная ведьма кивнула этак, преблагожелательно.

— Слабость пройдет. Уж простите, но иного способа доставить вас в Китеж с наименьшим ущербом для окружающих, я не видела. Однако сейчас вам помогут привести себя в порядок, а там мы побеседуем.

Со второго разу у Мишаньки получилось заговорить, правда, то, что он произнес, заставило ведьму поморщиться:

— И об этом тоже…

…потом она вышла и хлопнула в ладоши, и Мишаньку окружили хваткие мрачного вида бабищи, которые, не став слушать возражений, скоренько запихнули Мишаньку в ванну.

Терли.

Мыли.

Чем-то мазали и натирали. Потом опять мыли. И снова, чтобы вновь натереть. Его, такого несчастного и беспомощного, окружили вдруг облака ароматного пару, которых было слишком уж много, чтобы и вправду можно было насладиться ароматами.

Мыли волосы.

Дергали.

Чесали.

Ворачли. Натирали и выкручивали так, что казалось, еще немного и шкура с черепа слезет. Мишанька был бы не против, пусть бы и слезла, но нет…

Потом вытирали, растирали, одевали… в какой-то момент он и вправду потерялся средь всего этого и очнулся лишь перед зеркалом, которое отражало мрачного вида молодую — хотя не такую уж и молодую, лет двадцати-двадцати пяти — особу в темном платье.

Женском платье.

Мишанька всхлипнул. И скривился.

— Не плачь, — прогудела старшая из служанок и за щеку ущипнула. — Эльжбета Витольдовна дело свое знает. И перестарка пристроит.

— К-куда? — робко поинтересовалась особа, щеку ущипнутую потерев.

— Замуж, — ответили ему, и Мишанька закрыл глаза, понадеявшись, что все-то, происходящее вокруг, есть сон и только сон.

Не сбылось.

Получасом позже он, сидя в изысканной гостиной, мрачно слушал, как за стеной дребезжит арфа. Ветерок шевелил прозрачные гардины, а из приоткрытого окна тянуло сладким цветочным ароматом.

В руку Мишаньке сунули чашку.

Крохотную совсем.

— Признаю, что ситуация сложилась в крайней степени неоднозначная, — Верховная ведьма устроилась по другую сторону круглого столика. И тоже чашку держала. Изящненько так.

— Верните меня обратно!

— В Канопень?

— В мое тело!

— Боюсь, это невозможно.

Мишанька запыхтел. Ведьма… и Аглая ведьма… он к ней со всей душой. Любил. На руках носил. Ни в чем-то не отказывал, а если и отказывал все-таки, то в сущих пустяках. Она же… она…

— Спокойнее, — сказала Верховная ведьма, чаек пригубляя. — В противном случае вашу силу придется блокировать. А это не слишком-то приятно. Да и не полезно.

— Силу?

Силы в себе Мишанька не ощущал. То есть, она должна была быть, ведь он маг и не из последних. Гурцеевы слабыми не бывают, но тут…

— Вы теперь ведьма.

— Ведьма? — почему-то получилось донельзя жалко.

— И потому останетесь здесь…

— Здесь?

— При школе. Вы же понимаете, что любая сила требует умения с ней обращаться.

Мишанька кивнул.

Рассеянно.

— Кроме того, принимая во внимание то, что вы… теперь… как бы это помягче выразиться…

— Ведьма?

— Женщина.

— Ведьма!

— Ведьма и женщина, — согласилась Эльжбета Витольдовна. — Так вот, помимо силы вам стоит… научиться еще многому…

— Чему?

— К примеру, тому, как держать себя в обществе.

— Я умею держать себя в обществе, — вот теперь Мишанька даже обиделся, потому как учителя у него были отменнейшие.

— Безусловно. Но, поймите, от женщин требуют немного иного.

— Чего же?

Сказал и подумал, что, может, и требуют, но он, Мишанька, если и баба, то исключительно временно. Да и вовсе в таком обличье никому показываться не станет, что… если прознают?

В Клубе?

Или тот же Охлыстин… он же потом до самой смерти покою не даст. Нет уж, никуда-то и никому-то Мишанька показываться не станет.

— Спину держать следует прямо, но с этим вам поможет корсет, — Эльжбета Витольдовна мягко улыбнулась. — И ноги… ни одна уважающая себя женщина не будет разваливаться в кресле. И уж тем паче не станет хмуриться. От этого морщины возникают. Выражение лица должно быть всегда дружелюбным, показывающим, сколь вы милы… а уж ругаться… вы же не хотите, чтобы про вас подумали дурно?

— Мне… — Мишанька понял, что еще немного и вновь заорет дурниной, а стало быть… стало быть его опять усыпят. И будут держать во сне… сколько? Вечность?

Нет, надобно успокоиться.

Он все-таки княжич Гурцеев, наследник…

…не наследник. То-то братья обрадуются, особенно младшенький, которому всегда казалось, что Мишанька наследства не достоин.

— Вижу, у вас получается взять под контроль эмоции, — Эльжбета Витольдовна поднялась. — А стало быть, и с прочим справитесь…

…справится.

Всенепременно. Дайте только сбежать. Сбежать и… и найти треклятую ведьму. И пусть она возвращает все, как было!

Именно.

Мишанька вздохнул с немалым облегчением. И, спохватившись, сказал:

— Мой отец…

— Согласился, что вам стоит некоторое время провести здесь. Для вашего же блага.

И улыбнулась этак, снисходительно, по-ведьмински… ведьмы… все они… нет уж, Мишанька не позволит, не станет… он выберется.

Найдет Аглаю.

И там… там он найдет способ заставить её все вернуть. Именно. Найдет.

Любой.

Стася никогда-то прежде не испытывала столь острого, всепоглощающего почти желания убить человека. Одного конкретного человека, который, чуялось, справится и без неё.

— Соболезную, — не слишком искренне, даже с радостью, произнес князь Радожский.

— Не дождетесь, — огрызнулась Стася. — Он живучий.

И постаралась сама поверить, что живучий.

А ведь…

В лесу зачарованном не сгинул.

На болотах не пропал.

И… и тут справится. Вот только пусть вернется, Стася ему выскажет все, что на душе накипело. И скалку возьмет по древней женской традиции, чтоб слушалось внимательней.

— Ах ты, ирод! — взвыл честный купец и, подскочивши, вцепился сыну в волосы. — Это что ж ты удумал-то… тварь нечистую на людей…

Парень взвыл и попытался вывернуться из крепких отеческих объятий, да не тут-то было. Пусть и гляделся он крупнее батюшки, да только то ли умений не хватало, то ли силенок. Но короткий удар в живот заставил его согнуться пополам.

— Думаю, — князь стыдливо отвел взгляд и сделал вид, что вовсе не говорил ничего этакого, но вообще делом занят.

Важным.

— Думаю, что люди тут — дело третье… скорее уж целью были вы, — и говорил-то спокойно, с сочувствием даже, а купец застыл. И нахмурился. И что-то этакое в глазах его появилось, что Стася почти посочувствовала неудачливому убийце.

Ненадолго.

— Батько! — вновь взвыл несчастный, голову руками заслоняя. — Батько, я же… я не хотел! Не знал! И все-то клевета… ведьмы клятые заморочили.

Стася почесала руку.

Опять ведьмы.

Вот ведь… гадости люди сами творят, а виноваты, выходит, ведьмы…

— Говори, — велела она, и слово получилось донельзя тяжелым. — Правду.

Парень закатил глаза, притворяясь, что того и гляди сомлеет, но был перехвачен князям за шкирку. Радожский жертву тряхнул тихонечко, та и заговорила.

Быстро так.

Захлебываясь от желания каяться. И с каждым словом…

…не было ведьмы, но была жена, отцом сосватанная, всем хорошая, но не любимая. И была любимая, которая тоже всем хороша, вот только не жена и женою взять не позволят, даже если та, первая, четырех детей народившая, вдруг преставиться.

Она бы, может, второй в терем войти согласилось, в прежние-то времена можно было нескольких брать. Он узнавал. И что ныне запрета нет, тоже узнавал. Да только не позволят же ж!

Отец приличия блюл.

А еще в руках своих крепко держал и семью, и финансы. Пойдешь против воли его? Мигом на улице останешься, может, не с пустою мошной, но всяко беднее себя, прежнего. Кому оно охота?

И главное, что?

Главное, что крепок был Градомысл Зимославович, долгие годы ему боги сулили. И не сомневался Божедар, что все-то он проживет до единого. А стало быть… стало быть и ему мучиться при жене нелюбимой, да за батькиною спиной.

Всегда вторым.

Без права самому решать…

…мысль-то извести батьку появилась. И ужаснула. Сперва. Но чем дальше… разве ж он, Божедар, не заслуживает счастья?

— Коня откуда взял? — уставши слушать этот лепет, уточнил князь. Правда, Божедара он так и не выпустил, а тот и не пытался вырваться.

— Так… Марфа… сказала… дала… помогла… принесла… волос девичий, чтоб аркан сплести. И заговор.

— На крови?

— Не ведаю! Честью клянусь, что не ведаю…

— Нет в тебе чести, так что не клянись, — Радожский вздохнул. — Надо будет отписаться, чтобы подробный разбор учинили. Мнится мне, за вдовой этой не только… нынешний двор.

Коня Божедар сам ловил.

Зерном, в вине моченым, прикармливал. Кобыл приводил на пустынный берег. Три ночи не спал, а на четвертую-таки удалось накинуть ему тонюсенький, пальцем порвать можно, аркан на серебряную шею. Все ж таки был он сыном своего отца, а потому с жеребцами ладить умел.

Как не ладить, когда с маленства при табунах.

А дальше… коня спеленать.

Да учить.

Крепко учить плетью крученой, воду и дурь выбивая, так, пока не ослабнет он, от моря взятый. А там уж и прикармливать сухарями, которые ему любая дала…

…была она не просто так, но Марфы дальнею сродственницей, а потому тоже многое знала.

— Где живет?

— Воронья слободка, — он попытался было не сказать. И Стася видела, как стискивает зубы, закрывает рот руками, но слова прорвались. — Дом с резным коньком да желтыми ставнями…

— С-скотина, — плеть в руке Градомысла ударила по лицу сына, рассекая лоб и щеку. — Отца на бабу променял…

— Ведьмы, ведьмы приморочили… они виноваты! Марфа и отродье её! Они…

— Может, к слову, и приморочили, — сказал князь, руку под плеть подставляя. — Вы погодите. Его теперь на дознание надо. Маги проведут освидетельствование…

Купец сплюнул.

И отвернулся.

— Давно… пора вам своим домом жить. Да надеялся… не делил… по-одному-то что? Одному тяжко, а вместе если… но, видать, вам самим понять сие надобно. Что с ним будет?

— Зависит от того, что установит следствие. Если и вправду имел место морок, то вина его не столь велика…

…дальше Стася слушать не стала.

Не её это дело.

Совершенно.

…главное, чтобы Ежи вернулся… чтобы… вернется… не совсем же он дурак, чтобы взять и умереть так глупо? И… и если дурак, то как она дальше?

Бес вскарабкался на колени и ткнулся холодным носом в щеку. Мол, что ты? Не хватало еще плакать. Надо вещи собирать.

И к переезду готовиться.

И знать бы, куда ехать… как… и… Стася положила руку на кошачью спину и решительно сказала:

— Справимся.

Глава 15

В которой ведьма выходит на прогулку

…хорошо, когда в доме все лежит на своих местах. Знать бы еще, где эти места находятся.

Извечное женское после генеральной уборки.

Дом встретил Стасю протяжным скрипом. И тишиной.

Паутиной.

Пылью.

И вновь же тишиной, но мягкой, уютной, которая случается на грани сна и яви, в которой до сих пор дом и пребывал.

— Жуть какая… — вздохнула за спиною Баська и шею вытянула, вглядываясь в сумрак. — А убирать-то, убирать…

— Папенька пришлет кого, — Маланька тоже шею тянула, любопытствуя. — Сказал.

— И мой сказал.

Стася переступила порог.

Оглянулась. Всего-то шаг, а она уже в центре огромного гулкого холла. Здесь пусто и лишь с грязного пола на Стасю волк скалится.

Еще пара сидит у подножия лестницы, что идет на второй этаж. Волков здесь изрядно. Волки обретаются на потолке, расписанном звездами. И на темных панелях.

На штандартах, которые, несмотря на годы не выцвели…

— Сегодня надо светлицу в порядок привесть… — Маланька-таки решилась войти. — Окна пооткрывали, что хорошо…

Свет наполнял старый дом жизнью. И это было по-своему красиво.

…Ежи вернулся.

— Спальню, это в теремах светлицы, — возразила Баська. — А в барских домах спальные комнаты. И еще всякие другие…

Всяких других, судя по размеру дома, здесь хватало.

…а Ежи вернулся.

Она не ждала. Конечно, нет. Сундуки вот собирала. Точнее собирали их Баська с Маланькой, а на подводу таскал Антошка, громко сетуя на тяжесть бытия и общую вселенскую несправедливость. Но Баська с Маланькой по поводу справедливости собственное мнение имели.

И помогать не спешили.

Стася же… следила.

И не ждала. Совершенно вот нисколечко даже не ждала.

Сидела во дворе, который постепенно наполнялся людьми, большею частью в броне и при оружии, и абсолютно не ждала. А когда Ежи все-таки появился, то сказала ему:

— Дурак!

Громко так.

Она не хотела ссориться, но внутри что-то закипело, заклокотало и вообще стало обидно. Стася ведь беспокоится, а он… то в болото, то на коня. И вроде бы не просто так, вроде бы по делу, но ведь нельзя же, чтобы со слабой женщиной подобным образом обходится.

У Стаси, между прочим, нервы!

Сказала и застыла. Обидится.

Все мужчины обидчивы, особенно, когда подвиг совершат. Они же восхищения ждут и благодарности, а не вот это вот.

— Извини, — Ежи развел руками. И признался. — Я мокрый…

— Мокрый дурак.

— Это не конь… это я сам уже упал. Думал посидеть немного на берегу, а потом вставал и споткнулся. Глупо получилось, это да.

От макушки, которая начала подсыхать, и светлые волосы на ней поднимались этаким облачком, до штанов. С него уже не текло, но еще капало.

— Ты…

— Испугался, что он на вас бросится. На тебя. Князь как-нибудь да отбился бы.

Упомянутый князь, которому выпала высокая честь руководить здешним безумием и всеми этими вооруженными людьми, стоял неподалеку, изо всех сил делая вид, что стоит он исключительно по делу, а не чтобы за Стасей следить.

— Конюшню спалив? — Стася шмыгнула носом.

Вот плакать она точно не станет. Да и зачем? Все-то вон живы и здоровы. А что Ежи мокрый, так высохнет. И вообще солнце на дворе, жара, так что ему даже позавидовать можно: мокрым не так жарко.

— Это да… огневики все такие.

— А ты?

— А я теперь не знаю, что я вообще такое… в дом пустишь?

Стася хотела было сказать, что еще подумает, но потом кивнула. В конце концов, она взрослая серьезная женщина.

И вот теперь эта взрослая серьезная женщина взяла и куда-то подевалась.

Хорошо, хоть не на виду у всех.

В доме же, не в том тереме, а в настоящем своем доме, Стася закружилась. Попала в бальную залу — а иной эта огромная комната, в которой лес средних размеров вместится, и быть не могла — и закружилась, живо представив, как все было прежде.

Раньше.

С волками на мраморных медальонах, что украшали стены.

С музыкантами.

И музыкой.

Светом, пусть не свечей, но магическим. Дамы и кавалеры… как в кино. Лучше, чем в кино, потому что кино — это выдумка, а тут… она присела и погладила паркет, несколько утративший былое сияние. А потом встала и закружилась, и кружилась до тех пор, пока не упала, а упав, рассмеялась.

— Дома, — сказала она вдруг. — Я… дома?

— Надеюсь, — Евдоким Афанасьевич остановился на пороге залы. — Здесь я впервые её и увидел…

— Кого?

— Свою жену. Матушка устроила прием. Она все переживала, что я одинок, вот и созвала, кого могла… всех, кажется, незамужних девиц Китежа. Я еще идти не хотел. К чему мне жена? А матушка уговорила. Она была нездорова. Признаюсь, что тогда мне даже казалось, что она показывает себя более нездоровой, нежели это есть на самом деле.

Он ступал по пыльному полу осторожно, будто опасаясь потревожить эту вот пыль. А Стася сидела и разглядывала собственные следы.

— Она не дожила до появления Ладочки… может, и к лучшему.

— Этот дом…

— Твой.

— Мой, — согласилась Стася и повторила про себя: мой дом. Весь. От старых флюгеров, которые изрядно погнулись и давно уже не способны были выполнять свою работу, до подвалов. — Но… что было потом?

— Потом? Ничего-то особенного. Я влюбился. И мы танцевали. Много танцевали. Больше, чем следовало бы, а потому на следующий день пошел слух… и я не стал опровергать. Я попросил её руки. Матушка же… мне почудилось, что она не слишком была рада, хотя, конечно, странно… она уговаривала меня не спешить. Но я… никогда-то не испытывавший подобного, я опасался упустить свое чудо. Еще одна ловушка любви. Я видел, что меня не любят, но наивно полагал, будто мое чувство столь велико, что не ответить на него просто-напросто невозможно.

Он остановился у окна, и солнечный свет, пробиваясь сквозь стекло, делал призрачную фигуру почти прозрачною.

— Любовь — опасная игрушка. Будь осторожнее.

Стася кивнула.

Будет.

Всенепременно.

Следующие несколько дней прошли, как ни странно, в тиши и благоденствии. То есть, в относительной тиши, ибо дом наполнился вдруг людьми, которые этот самый дом отмывали, вычищали и вовсе приводили в порядок, чему сам дом, как Стасе казалось, был весьма даже рад.

И освободившись ото сна.

Стряхнув вековую пыль, дом помолодел, похорошел, вновь приоделся в шелка и бархаты.

— А я ей и говорю, куда ты тафту да в горячую воду пихаешь! — Баська стояла, уперевши руки в бока, что выражало крайнюю степень возмущения. — Дура безрукая!

— А она?

Маланька вот пристроилась на низенькой кушеточке, обивка которой несколько поблекла, но все еще сохранила общую целостность.

— А она сказала, что ей велено стирать, она и стирает… — Баська рукой махнула. — За всем пригляд нужон.

Она подхватила котенка под толстое брюхо и подняла, потерлась щекой о мягкую шерсть.

— Еще и ключница, стервь старая… небось, следить прислал этот ваш князь.

— Не мой, — меланхолично ответила Стася, которая с князем виделась дважды и даже приняла от него букет цветов. После двух десятков холопов цветы — это право слово, пустяк совершеннейший.

Но Ежи обиделся.

Виду не показал, но точно обиделся. Стася почуяла. И даже совестно стало. Немного. А потом… потом она решила, что в конце концов, женщина свободная, а Ежи сам держится так, будто бы он Стасе какой родственник дальний и не более того.

В общем, попробуй-ка разберись с этими мужчинами.

Тем более, когда они разбирательств всячески избегают, отговариваясь великой мужскою занятостью. Тут вообще, если разобраться, все-то заняты. Антошка и тот дело себе нашел, прочно обосновавшись на огромной местной кухне, в которой он вдруг стал единственным властелином. Даже присланные Радожским кухарки, попробовав воевать, признали-таки поражение.

Баська командовала дворней.

Маланька помогала.

Ежи учился. Евдоким Афанасьевич учил, а Стася… Стася, пожалуй, впервые за долгое время маялась бездельем. И если сперва она делала это с немалым удовольствием, то теперь…

— И вот она мне…

Стася потерла виски, понимая, что еще немного и взвоет.

…коты разбрелись по дому.

За питанием их следил Антошка. За уаборкою — дворня. За… за всем, сэобственно говоря, и что оставалось Стасе? Шеелками шить, как робко предложила Бэаська, правда, уточнивши, что не знает наверняка, шьют ведьмы шелками или нет. Про всех ведьм Стася не знала, но вот сама она с иголкой, мягко говоря, не слишком ловко обращалась. К тому же шелками… где она и где шелка? Вот то-то же, но сидеть, равно как и лежать или вот ходить, что по дому, что по саду, стало совершенно невыносимо. И Стася поднялась.

Девицы, сами себя назначившие то ли фрейлинами, то ли около того, смолкли.

— Идем, — велела Стася, чувствуя себя по меньшей мере Юлием Цезарем на берегу Рубикона. — Гулять. В город.

— Гулять? — переспросила Баська.

— В город? — удивилась Маланька. И обе хором спросили:

— Зачем?

— Затем…

— Так ведь швеи тут. Если ткани нужны, то купцов можно кликнуть. Батюшка завсегда радый помочь и присоветовать. И пряники Антошка, пусть и ирод знатный, а хорошие печет. Не хуже ярмарочных. И ярмароки еще нету…

— Не важно, — порой на Стасю находило этакое вот… нелогично упрямое. Пряники не хуже? Может, и так. Но в Стасю эти пряники больше не лезут.

И жизнь нынешняя сонно-бездельная.

Ей… ей интересно, в конце-то концов! Она уже вторую неделю в Китеже, а города, считай, и не видела.

Девицы переглянулись.

И плечами пожали.

— Лилечку навестим, — решилась Стася, уцепившись за это, почти благовидный предлог. — И вообще…

…город жил.

Своею жизнью, в которой Стасе не то, чтобы не было места. Скорее уж чувствовала она себя на редкость неуютно. Появилось даже желание немедля вернуться, придумав подходящий повод. Скажем, солнце ныне чересчур уж яркое.

Звезды в не том рисунке сошлись.

Или еще какая напасть приключилась.

Но она задрала голову повыше, аж шея заныла, и заставила себя идти. Вперед. Гордо. Не то, чтобы вовсе по сторонам не глядя, скорее уж делая это исподтишка.

Город…

Город был. И наверное, красивый, вот только расчерченный стенами, за которыми красота и пряталась. Стасе же остались мощеные улочки да эти самые стены, над которыми возвышались кудрявые макушки дерев. От стен и дерев падала тень, но не сказать, чтобы густая.

— Белая слобода, — важно пояснила Баська, оглядевшись, — туточки бояре живут. Вы бы князя попросили, госпожа ведьма, он бы вас провел.

— И провел бы, и завел бы… — пробурчала Маланька, и Стася с ней всецело согласилась.

Холоп, которого вооружили палкою, ничего не сказал. Он шел с видом мрачным и торжественным, и время от времени шевелил бровями, отчего вид становился еще и слегка придурковатым. Но, кажется, тут было так положено.

Белая Слобода закончилась не сказать, чтобы вдруг, просто заборы стали теснее, а зелени поубавилось, да и тени дворцов, что виделись где-то там, за этой зеленью, развеялись, сменившись домами попроще.

Дорога же сузилась.

— Поберегись! — донеслось впереди, и Стася, на всякий случай подхватив Беса на руки, прижалась к стене, пропуская дюжину всадников, что летели куда-то, коней подгоняя. И подумалось, что на местных улочках тротуары проектом предусмотрены не были.

— Ишь ты…

— Царевы люди, — сказала Маланька, заслонившись рукавом от пыли. — Небось, спешат…

— Могли б не так спешить, — Баська чихнула. — Так куда пойдем?

— Куда-нибудь…

Запоздало подумалось, что Стася понятия не имеет, где искать Козелковичей, как не знает, обрадуются ли они её визиту или наоборот. Одно ведь дело там, в провинции, и совсем другое — Китеж.

Столица, она всегда столица.

— Тогда, может, на ярмароку?

— Ты ж говорила, что нет её.

— Так большой-то нет, — Баська все-таки чихнула. — А малая она завсегда идеть… там, может, скоморохи будут…

…были.

И скоморохи, которые устроили представление прямо тут, на пятачке вытоптанной до каменной твердости земли. И медведь, что ходил на задних лапах, пугая баб и детишек. Бабы охали и ахали, когда медведь отвешивал поясные поклоны, детишки хохотали.

Были лоточники с лотками. И степенные умудренные жизнью торговцы, которые никого-то не зазывали, не хватали за руки, но спокойно подремывали у дверей своих лавок.

Были запахи.

И суета.

И… Стася с преогромной радостью в эту вот суету окунулась. Пусть танцевать с медведем она не решилась — мало ли, дрессированный он или замороченный, а все одно зверь, — но в миску монетку бросила. И хлопала от души.

Бес вот фыркнул и отвернулся. Подобное представление он полагал недостойным, вот кот в жизни не стал бы плясать на потеху толпе.

А Стася смеялась.

Ела пряники, и вправду далеко не столь хорошие, как у Антошки, но все одно сладкие неимоверно. И запивала их ледяною ключевой водой, которую носили мальчишки в огромных глиняных кувшинах.

Она заглядывала во все лавки, порой перебрасываясь с хозяевами парой слов.

Иногда — покупая, но тут уж в дело вступала Баська, которой вот эта вот Стасина манера сразу-то платить, не торгуясь, была непонятна. И уж Баська-то торговалась самозабвенно, явно получая с того удовольствие.

Ярмарка местная, пусть и прозванная малой, растянулась вдоль Кузнецовской слободы, в которой когда-то стояли кузни, но после, повелением государя-батюшки, были они вынесены за город, как и мастерские кожевенников, и иные, мешающие благости Китежа. Мастерские вынесли, а вот название осталось.

И ярмарка.

Она выбралась до берега Ильмень-озера и протянулась дальше, туда, где то ли заканчивалась, то ли наоборот начиналась пристань. И Стася, устроившись на берегу, на каком-то камне, устав от долгой прогулки, просто смотрела на воду.

На корабли.

На…

— Глянь, бабы… — этот голос разрушил тихое очарование вечера. — Слышь… бабы… гы.

— Шел бы ты, мил человек, — отозвалась Баська, которая сидела рядышком и думала о чем-то своем, наверняка важном и может даже судьбоносном.

Мил человек, вовсе не выглядевший милым, заржал.

— Бабы…

Он выглядел… пожалуй, именно так должны выглядеть сказочные разбойники. Огромный, выше не только Стаси — относительно собственного роста она заблуждений не испытывала — но и всех, кого Стася когда бы то ни было видела — и страшный.

Бугрились мышцами плечи, и драный кафтан, натянутый с явным трудом, ибо ткань растянулась, трещал, готовый при малейшем движении расползтись по шву. Круглая какая-то мятая голова, украшенная множеством шрамов, возлежала на этих вот плечах. Руки опускались едва ли не до колен, если не ниже. И сам-то человек гляделся уродливо. Особенно уродливым было то, что кончик носа у него отсутствовал, как и одно ухо. Второе же, мятое, распухшее, приклеилось к голове.

На лбу виднелся странный рубец.

— Тать клейменный, — охнула Маланька.

— Ба-а-бы…

— Идем, — Стася вдруг явственно осознала, что тот самый холоп, с дубинкою, этому вот не помеха. И сам холоп тоже осознал, если попятился, осторожненько так, не спуская с клейменного взгляду. — Бася…

— Куда это вы, девицы-красавицы, да собрались? — поинтересовался другой человек, выступая из-за огромного своего подельника.

Этот был поменьше.

И не столь страшен. Скорее даже привлекателен, о чем несомненно догадывался и эту привлекательность норовил подчеркнуть всячески.

Бархатный камзол голубого цвета удивительным образом сочетался с пурпурными, в золотую полоску, штанами. Из камзола выглядывала зеленая рубаха. А на светлых волосах человека виднелся лиловый берет. С пером.

— Домой, — спокойно ответила Стася, уже понимая, что так просто уйти им не позволят.

— Домой… а зачем вам домой? — человек положил руки на пояс, на котором виднелась пара огромных, в местной удивительной манере, пистолей.

— У нас там котики некормленные, — сказала Баська, на пистоли глядя.

И на… этого вот?

Он, конечно, смазливый, но не до такой же степени. А Баська взглядом прилипла. Уставилась и смотрит, смотрит… и Маланька тоже.

— А может, обождут котики? — мягко поинтересовался новый знакомый, который, чем дальше, тем меньше Стасе нравился.

И до того ласково голос его прозвучал, что Стася тоже кивнула: обождут. Котиков и так есть кому накормить. Правда, стоило подумать и тотчас внутри что-то вспыхнуло, да так, что едва не опалило. И стало стыдно за собственные мысли.

Тихо грозно заурчал Бес, и Стася схватила его за шкирку, заставив замолчать.

— Может, ко мне заглянем? На минуточку… — он приближался, и шел как-то так, плавно, текуче, что хотелось смотреть, любоваться каждым движением. — Чай, у меня найдется, чем таких красавиц приветить… вы ж гостинцы любите…

И кивнули.

Что Баська, что Маланька, что холоп… и Стася кивнула, чтобы точно не выделяться. Пальцы её коснулись макушки Беса.

Поймет ли?

Кошак прищурил глаза и зашипел. А вот мужчина потянул один из пистолей…

— Иди, — тихо сказала Стася. — Найди кого… и меня потом. Найдешь?

Кот заурчал и отступил.

И попятился.

А потом взял и исчез. Только кошки так и умеют, исчезать на ровном месте.

— Бабы… — проныл громила, пуская слюну. Но был остановлен.

— Тихо. Не про твою честь товар… а вы, девоньки, идем… идем-бредем… расскажите, как звать вас, красавицы. Видишь, Тишка, как работать надобно? Без шума и пыли…

Глава 16

Где девичье любопытство имеет свои последствия

…если женщине что-то показалось, прощай логика, интуиция и здравый смысл.

Житейская мудрость.

Светлолика вовсе не собиралась сбегать из дому, во всяком случае, надолго. Она ведь не дура, просто сложилось все так, одно к одному. Сперва сестрица старшая, которая на Светлолику глядела пренастороженно, будто подозревая в чем, после еще маменька со своими наставлениями.

С причитаниями, что Светлолика её позорит.

…жениха ей искать надобно.

Надобно.

Светлолика же ж не против. В принципе. Но не прямо сейчас, когда у ней пятки грязные, а в носу сопли. А она ж не виновата, что эти сопли завелись.

На корабле продуло.

Ну да, не сиделось ей с маменькою, больно любопытно было, ведь сама-то Светлолика никогда-то прежде на кораблях не плавала. Вот и лазила, где можно.

И промокла.

А там ветерок. С ветерка того и сопли приключились. Да такие, что прямо спасу нет. Маменька уж и яйцо вареное к носу прикладовала, и над пареной репой заставляла дышать, и чеснок давленный капала, отчего нос вовсе раздулся и болел целую ночь.

Целитель же давешний, Светлолику глянув, нахмурился да сказал:

— Оставьте девочку в покое. Организм молодой, сильный, сам справится.

За это Светлолика была целителю даже благодарная. И сам он был хорош, такой мрачный, прям как в том романе, который она как-то прочесть удосужилась. Небось, если б не сопли, Светлолика бы сумела обустроить, чтоб как в романе.

Загадочно.

И со страстью. Само собой, страсть бы только после законного брака приключилась, но, чай, маменька не стала бы возражать. Целитель — это даже очень неплохо. Но вот сопли… как прикажешь строить мужчине глазки, когда нос распухший и из него льется?

Тут никакое очарование не поможет.

Так что…

Честно говоря, Светлолика и сама не поняла, как оказалась по ту сторону ограды. Сперва-то она дом осмотрела, даром, что сестрица родная этому любопытству не радая была, только шипела, что Лика вовсе невоспитанная. А барон лишь посмеивался.

Маменька вздыхала.

Теперь-то её больше ведьма беспокоила, которая родиться должна была. И с того к маменьке в гости иные ведьмы зачастили, все садились, разговоры разговаривали. Лика пыталась подслушать, исключительно из любопытства, а не вышло.

В общем, за домом она осмотрела сад, который был красивым, но до тоски правильным. Ну а там…

…за оградою было интересно.

Лика скоренько сообразила, как выходить тихо, мамку не тревожа. Небось, пока сопли, та про Лику и женихов не вспомнит. А сестрица сама занята, хотя и не понять, чем.

Вот и…

…в тот раз она тоже собралась. Платье свое взяла, из старых, рассудивши, что если и попортится, то не так жалко, как те, которые от сестрицы достались.

Волосы заплела, лентою перевязала.

Поршни напялила старые, растоптанные.

Только и оставалось, что из дому тишком выскользнуть. Да там-то, во дворе, и все не так пошло.

— Я с тобой, — сказала Лилечка, которая сидела под старым кустом, тем, что аккурат при калиточке и поднялся, эту калиточку малую от глаз любопытных укрывая.

— Нет.

Лика-то, может, не ученая, кроме как грамоте, но и не дурная вовсе.

— Да, — Лилечка губу выпятила и глазами захлопала, готовая разрыдаться. Правда, Лика ей не поверила, потому как сама так умела.

— Тебе нельзя, — сказала она, под куст забираясь. И в нем, разлапистом, огромном, обнаружилось тихое местечко, куда и старое покрывало принесли, и корзинку. В корзинке сидела Фиалка, которая встретила Лику тихим мявом.

— А тебе можно?

— Мне тоже нельзя. Маменька, если узнает, выдерет…

— Меня не выдерет.

— Меня за двоих тогда.

Лилечка вздохнула и призналась:

— Скучно.

А Лика с нею согласилась. Не того она от столицы ждала, чтоб её в какой-то светелке посадили да сунули в руки пяльцы злосчастные с шитьем. Шить она с малых лет не любила. А тут…

— Маменька решила прием устроить, раз мы вернулись…

Лика кивнула.

Что-то она этакое слышала.

— А папеньку к государю-батюшке призвали, когда возвернется, так и не ясно…

Второй вздох был тяжелее первого.

— Маменька решила, что мне надобно на балу быть, чтоб представить и все такое… платьев шьет. На кой мне столько?

Она погладила Фиалку и, уставившись на Лику прозрачными глазами, попросила:

— Возьми меня с собой! Пригожусь.

Вот если бы требовать стала, грозится выдать или еще чего, Лика в жизни не уступила бы. А тут… тут она только кивнула и сказала:

— Недалеко пойдем. До ярмароки и назад.

Лилечка поспешно закивала.

— И ты держишься за меня. Чтоб не отставала и… а свеи твои где?

— Так… с папенькой пошли.

— Все?

— Ну… — Лилечка взгляд отвела, но призналась. — Один остался. С Любомиркой он крутится. У них любовь.

Ага.

Главное, чтоб после от этой самой любови ничего не приключилось. Но тут уж не Ликино дело.

Калиточка, смазанная — а что она скрипела на всю-то улицу — отворилась беззвучно. И если главные ворота усадьбы выходили на Белую слободу, то эта вот калиточка выводила на улочку, пусть и не людную, то всяко более живую.

— Держись, — Лика взяла племянницу за ручку, подивившись тому, до чего та тонка и хрупка.

Ничего.

Маменька вон сказывала, что болячка ушла почитай. Так что вырастет еще и рука, и сама Лилечка. Только, верно, на ярмароку её вести не стоит, а вот близехонько, на Самланов тупик, где порой собирались лотошники и просто местечковые бабы, языками перетереть да и прикупить чего по малости, они сходят. Это ж близехонько, почитай, через два дома.

А там и назад.

Коль быстро обернутся, то никто и не заметит.

Именно.

На Самлановом тупике сення было на диво людно:

— А я тебе говорю, как есть усадьбу пеплом пустили! — громко, с надрывом, вещал человек, на бочку забравшийся. — И все-то из-за ведьминского колдовства недоброго!

— При чем тут ведьмы? — отвечала ему толстая баба в расшитом бисером летнике. — Все знают, что сама Марфа виноватая…

Мужик ответил.

И баба не смолчала. Завязался спор. А спорили в Китеже аккурат, что и дома, яростно, не чинясь кулаки в ход пускать, а порой и за оглоблю схватиться могли. Оттого и потянула Лика племянницу прочь. Вернуться хотела, уж больно как-то оно неспокойно вышло, да верно от волнения свернула не туда.

А потом опять.

И…

Заблудилась.

Оно в жизни такого не приключалось, чтобы Лика где-то да блудила. Она и в лесу, и в деревне, и вот в Китеже скоренько разобралась, а туточки…

— Потерялись? — спросила Лилечка, разглядывая дома, которые были уже вовсе не так хороши: низковаты, темноваты, порой и вовсе кривы.

— Найдемся, — Лика ответила бодро, чтоб дитё не пугать. И себя обругала за глупость. А еще носом шмыгнула, потому как проклятые сопли опять набежали.

Они бы нашлись.

То за диво, спросили бы у кого дороги, да…

— Девицы-красавицы, — этот тип вынырнул откуда-то из подворотни, дорогу заступивши. — Гуляете?

Лика потянула Лилечку за спину. Ишь ты, не хватало им…

— Пряничку хотите? Или леденца?

И леденцы сует.

На палочке.

— Спасибо, обойдемся, — Лика головой покачала и попятилась. Была б она одна, сбегла бы, небось, на ногу она легкая, не догнал бы. Только… Лилечка малая.

Не бросишь.

— Что ж так, красавица, — а этот сощурился, и так от на Лику глянул, что голова кругом пошла. Показалось, вот оно, настоящее…

…что именно, она не поняла.

— Недобрая ты… а такая хорошая… пойдем со мною, не обижу…

Она и пошла.

И Лилечку за собою потянула, хотя та и пыталась руку вырвать, да куда там. Лика держала крепко. Нельзя дитё одно бросать, а она…

…она ведь не сбегает.

У нее просто любовь.

И жених.

Конечно, жених… они поженятся, а потом и к маменьке… то-то она рада будет, что Лика её от этих от забот отрешила и сама жениха сыскала. А он вел, вел и говорил… говорил… слово за слово… и так хорошо говорил, что век бы его только Лика да слушала…

…у Ежи почти получилось.

Он уже умел вызывать ту мрачную темную силу, что пряталась внутри него, и даже управлять. Отчасти. То есть проклясть чего получалось легко, стоило прикоснуться, и дерево истлевало, а металл покрывался темным слоем ржавчины.

Проклятья сплетались сами собою.

И жили.

И… и снять их выходило лишь полностью вобравши силу в себя. А надобно было иначе.

— Думай, — Евдоким Афанасьевич только головой покачал да отступил подальше, потому как темное кольцо, уместившееся на серебряном блюде — серебро от проклятий только ярче становилось — шевелилось, словно живое. — Думай, прежде чем делать.

— Я думаю.

Ежи протянул к кольцу руку и то распалось, превратившись в огромного черного червяка. А червяк попытался за пальцы ухватить. Куснул даже, но слабо, без души, то ли понимал, что с ведьмаком не справится, то ли само собою так получилось. Главное, что он вновь свернулся кольцом.

— И что это в таком случае? — осведомился Евдоким Афанасьевич с некоторой долей ехидства.

— Это… воплощенная сила.

— И что она делает?

— Лежит.

Ежи потер руки и подвинул к кольцу другое кольцо, на сей раз обыкновенное, из серебра отлитое. А потом попытался запихать одно в другое. И ведь почти получилось! Еще немного и он бы сумел создать оберег, пусть простейший, но все же… тьма сопротивлялась и норовила вывернуться из пальцев, никак не желая запихиваться в серебро и становиться его частью.

Ежи пыхтел.

Зверь смотрел. Евдоким Афанасьевич изо всех сил старался молчать. И получалось у него преотменно. А когда тьма-таки пошла внутрь, над самым ухом почти раздался оглушительный кошачий вопль. И серебряное колечко выскользнуло из пальцев, покатилось, увлекая за собой тьму.

И та покатилась тоже этаким пушистым хвостом.

Потом оба замерли.

И тьма вошла-таки внутрь кольца, правда, на паркете осталась россыпь мелких пятен тлена.

— Дубовый, между прочим… заговоренный, — заметил Евдоким Афанасьевич.

— Стало быть, плохо заговаривали, — возразил Ежи и потер нос. А Бес, взгромоздившись на стол, вздыбился и вновь заорал да так, что стало уже не до колец.

Кольца.

И этой вот россыпи экспериментального материала. Книга и та содрогнулась от кошачьего крика, поспешно закрыв хрупкие страницы.

Мало ли…

— Стася? — как-то без особой надежды уточнил Ежи.

И Бес ответил, пристроив мохнатый зад на драгоценную рукопись:

— Мря.

Кто бы сомневался…

Лилечка точно знала, что взрослые люди вовсе не так умны, как они о себе думают. Папенька, он еще быть может. А маменька вот вечно со своею маменькою ругалась, которая, стало быть, Лилечке бабушкой доводилась. Та маменьку пеняла за легкомыслие и еще что-то, такое слово вот, сложное, которое Лилечка пыталась запомнить, но не вышло. Маменька же морщилась и отвечала, что, стало быть, Агрофена Марьяновна в своих глушах — она так и сказала «глушах» — вовсе от столичной жизни отстала и ничего-то в ней не понимает.

Ну и ладно, пускай бы ругались, да только маменьке вздумалось Лилечке жениха искать.

Самой-то Лилечке она о том не сказала.

И папеньке не сказала, иначе он бы ответил, что жених у Лилечки уже имеется и самый наилучший. Он ей даже ножик подарил. Маленький. Еще пряников да яблоко, сусальным золотом разукрашенное, до того красивое, что даже есть жалко было. Лилечка и не ела, но потом нянюшка сказала, что если не есть, яблоко сгниет. А это совсем уже неправильно. Так что яблоко Лилечка съела, а ножик спрятала, к ноге пристегнув, благо, и ножны к нему специальные имелись. На всякий-то случай.

Потом еще обещался научить из лука стрелять.

И иного всего.

Да, жених у Лилечки был. Хороший. Но что-то подсказывало, что маменьке он по сердцу не придется. Даром что ли она вчерашнего дня сидела да писала имена, сверяясь с «Родоводом», все нашептывая, что теперь-то сумеет папеньку в люди вывести и при Китеже остаться.

Зря.

Что тут в Китеже хорошего?

То есть, может, чего и было, но Лилечка того не видела. Как увидишь, когда строго-настрого велено в доме сидеть. А там душно.

И скучно.

И маменька со своею маменькою ругается, а когда не ругается, то тишком Лилечкиных будущих женихов обсуждают и бал, который всенепременно состоится и там Лилечку представят. Не хочет она представляться. И вообще…

…Лилечка почесала нос.

Все-таки со взрослыми было тяжко. Не понимали они, уверенные в собственной правоте, что далеко не всегда так уж и правы. И тетка тоже вот… нет, она неплохая. То есть, наверное, неплохая, потому как наверняка Лилечка сказать не могла, поскольку с теткой до нынешнего дня, если и встречалась, то за обедом. А там об чем поговоришь, кроме самого обеда?

То-то и оно.

И еще следить надобно, чтобы локти на стол не лезли, а рукава не угодили в тарелку, чтоб есть изящно, вилки брать правильные и салфетку на коленях уложить по этикету.

Где уж тут до людей?

А   тут   вот…  тетка  Лилечку  с   собою  взяла.  И  сперва-то  было   ничего,   но   потом  её  взяли  и  заморочили.  Лилечку   тоже  хотели,  но  она  не  заморочилась.   То ли Фиалка помогла, то ли это оттого, что она, Лилечка, хворая еще и неправильная, главное, что не заморочилась. И домой бы сбегла, если б тетка так руку не стиснула. Лилечка пыталась вырваться, а не сумела. Потом и пытаться перестала, потому как вели их в места такие, в которых она никогда-то прежде и не бывала. Сперва по рынку, какому-то на диво грязному. Там еще люди кричали то ли друг на друга, то ли сами по себе. И толкались. И воняло страшно. А под ногами хрустела скорлупа и, кажется, кости. Лилечка только раз глянула и сразу подумала, что всматриваться в это грязное месиво не стоит.

Тетка шла быстро.

И Лилечку за собой тянула. А этот, который морочил, морочить не переставал. Что-то себе говорил и говорил, и говорил… а замолчал только когда привел к какому-то дому, который был странен и страшен. Лишенный окон, с крышею низкой, сползшей по самое крылечко, он показался Лилечке на редкость уродливым. Морочник дернул дверь и поклонился глумливо:

— Прошу, боярыни…

Тетка и вошла.

И Лилечку за собой потянула. В темноту. В духоту. В… и дверь захлопнулась, запирая Лилечку от мира. Подумалось только, что теперь-то Норвуд расстроится.

И папенька.

И…

— Ой, божечки мои… — взвыл кто-то в темноте, и тотчас эта темнота отозвалась многими голосами, среди которых Лилечка потерялась бы, если бы не влажноватая от пота рука Лики.

Та вдруг очнулась.

Судорожно вздохнула и, будто вспомнивши про Лилечку, прижала её к себе, обняла так, что кости затрещали. Вот ведь… и Фиалку едва не раздавила.

— Все будет хорошо, — Лилечка погладила тетку по руке. — Нас обязательно спасут.

Но ей, кажется, не поверили.

Что ж тут теперь… взрослые, они и вправду не такие умные, как про себя думают.

Глава 17

О том, что порой спасение утопающих, дело далеко не только рук самих утопающих

Жизнь такая пошла, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Разве что матом можно более-менее объективно сформулировать.

…из выступления сказочника-неудачника, начавшегося на ярмарочной площади и завершившегося отчего-то в корчме, в недоброй компании.

Стася почти не удивилась, когда их привели к низенькому строению, больше похожему на сарай, чем на жилой дом. Поставленное на берегу во времена незапамятные, здание это успело в берег врасти. Темные камни, из которых были сложены стены, подернулись зеленью то ли мха, то ли водорослей. Крыша провисла, гниловатое крыльцо просело.

И дверь, запертая на массивный, новенький с виду, засов, тоже разбухла и потому, сколько ни дергал её лощеный тип, открываться не желала. Но потом все-таки открылась, изнутри же пахнуло гнилью, вонью, которая случается, если запереть в одном месте многих людей.

Входить внутрь категорически не хотелось.

Но кто Стасю спрашивал? Стоило ей замешкаться, как в спину ткнули и тычка этого хватило, чтобы она влетела в темноту, зацепившись о порог, и в этой темноте растянулась, упав на кого-то.

— Извините, — сказала Стася, пытаясь подняться.

Дверь же заперли, и вокруг вновь воцарилась темень. Правда, живая. Здесь определенно было людно. Кто-то поскуливал, кто-то плакал, кто-то, кажется, молился…

…наверное, она могла что-то сделать.

Как ведьма.

Только ведьмой Стася была… такой себе ведьмой. И ведь обещали ей прислать наставницу, но то ли забыли об обещании, то ли сделали вид, будто не было его, решивши, что нечего учить её, упрямую. В общем, пока от своего ведьмовства Стася никакой особой пользы не ощущала.

Она попыталась оглядеться.

Бесполезно.

Ни свечи, ни даже лучины.

— Матушка-ведьма… — раздалось сзади тревожное. — Матушка-ведьма…

— Тут я, — сказала Стася, надеясь, что голос её звучит в достаточной мере строго. — А вы…

— Туточки… голова болит, — пожаловалась Баська. — А что…

— Мы где? — Маланькин голос едва слышно дрогнул.

— Понятия не имею, — честно ответила Стася. — Где-то на берегу.

— Стало быть, на торг повезут…

Тьма отозвалась многими голосами, взвыла, заскулила, заплакала.

— А ну цыц! — рявкнула Баська громко. — Ишь…

И нашла-таки Стасю, пробралась сквозь темноту, нащупала руку и сдавила тихонько.

— Небось, ваш ведьмак вас не бросит…

Может, оно и так.

То есть, конечно, Стася очень надеялась, что её не бросят. Бес ведь ушел. А кошки в этом мире, как она уже имела возможность убедиться, были не просто кошками. В общем, что-то подсказывало, что её всенепременно спасут.

Главное, чтоб в процессе не спалили вместе с этой халупой.

— …и князь опять же, — Баська теперь была рядом.

И Маланька с нею. Её дыхание Стася слышала в темноте.

— Батюшка тоже осерчает, — это она произнесла с той обреченностью, что была хорошо знакома Стасе. — Заругается потом…

— Потом, — решила Стася, — пускай ругаются.

Она все еще пялилась в темноту, и диво, та стала будто бы прозрачнее. Нет, не исчезла вовсе, но теперь это была не непроглядная тяжелая темень, но будто дым, сквозь который Стася могла видеть.

И видела.

Девушек.

Много девушек, которые сидели вдоль стены. Некоторые единственную лавку заняли, другие подле лавки устроились, кто на тряпье, кто на полу. Девушки жались друг к другу, тряслись и… и возле самой двери, на коленях у смутно знакомой девицы, устроилась Лилечка. Стася даже решила, что ошибается, но на плечо Лилечки взобралась Фиалка и издала пронзительный писк, словно желая привлечь внимание.

Вот ведь…

Точно спасать станут. И что-то подсказывало, что хорошо бы успеть до этого самого спасения, пока окрестности города не претерпели серьезного ущербу. А то ведь потом скажут, что снова ведьмы виноваты.

Стася подошла к Лилечке, и та протянула руку. Рука была теплой и хрупкой. А вот девица, на коленях которой Лилечка сидела, закрутила головой, пытаясь разглядеть хоть что-то.

— Это Стася, — сказала Лилечка, поерзав. — А это Лика. Она моя тетя… садись.

Стася подумала и решила, что предложение стоит принять. Все равно идей, как бы спастись, пока не было. Нет, наверное, будь она настоящей ведьмой, она бы сумела взмахом руки отворить дверь, а вторым — успокоить тех, кто эту дверь сторожил.

Превратила бы их в жаб там или еще в кого, или просто усыпила бы.

Но рука не чесалась, сила спала, а гениальные идеи и хитроумные планы не спешили самозарождаться. Поэтому Стася присела и подвинулась, чтобы места хватило всем.

— Это вообще кто? — спросила она, здраво рассудив, что лишнею информация не будет.

— Людоловы, — вздохнула на ухо Баська. — Мне батюшка сказывал.

— И мне.

— А мне никто не сказывал, — пожаловалась Лика. — И маменька заругается…

Она всхлипнула, но как-то так, без души, явно больше для порядку и чтобы от страдающей общественности не отделяться.

— А людоловы…

— Они людей ловят, — от Баськи пахло пирогами и еще почему-то черемухой. — Батюшка сказывал, что некогда их много было, а после всех перевешали.

Это, конечно, может, и далеко от концепции гуманности, но сейчас Стася если о чем и сожалела, так это о том, что перевешали далеко не всех.

— А если с начала?

— Ну… из Беловодья людей вывозить неможно, — Баська поскребла шею и дернулась. — Блох точно нахватаемся…

Вот зря это она сказала! Если людоловов Стася пока опасалась, но не сказать, чтобы боялась — все-таки им товар нужен был в товарном виде — то блохи — дело иное. Сразу зачесалась шея.

И голова.

И…

— И вшов наверняка хватит, — Маланька поддержала подругу в благом порыве воздействия на Стасины нервы. — С клопами.

Твою ж…

— Так от… прежде-то просто люд покупали, искали кого, стало быть, чтоб разорился там аль в долги влез, и по-дешеву холопов брали. А после-то везли на рынок в Царьград. Это за морем. Батюшка сказывал, что там вовсе зимы не бывает. Но я думаю, такое вовсе невозможно, чтоб не было…

— Возможно, — раздался спокойный голос. — Вы не возражаете, если я присоединюсь, а то… как бы это выразиться… мое нынешнее окружение несколько испереживались, а это весьма на нервы действует.

В полутени лицо девушки разобрать было сложно.

Но Стася кивнула.

— Вы… меня видите? — уточнила та.

— Немного.

— Стало быть, ведьма.

— С чего вы решили?

— Все знают, что ведьмы в любой темени видеть способны, — решительно сказала новая знакомая. — Только вы этим не говорите, а то придушат.

— За что?

— А кому надо с ведьмою связываться? Вы, верно, инкогнито гулять изволили, вот они и не поняли, с кем связались. Небось, если бы знали, что ведьма, и близко не подошли бы.

Стася подумала и вздохнула.

И вот как она должна была дать понять окружающим, что ведьма? Джинсы снова напялить? Или может знак какой отличительный имеется, о котором её по некой странности поставить в известность забыли.

— Анастасия, — Стася решила эти вопросы оставить на потом.

— Горыня, — представилась новая знакомая. — Там мои… не совсем, чтобы мои, но со двора нашего.

И рукой махнула, так и не подобрав нужного слова.

— А тут мои, — со смешком произнесла Стася.

Горыня была определенно не из купеческого сословия, слишком иной она была, даже здесь, в темноте. И вовсе не в платье дело, но в самой манере держаться, когда казалось, что нет ни этого вот грязного сарая, ни людоловов, ни мрачной перспективы оказаться где-нибудь там, где никогда-то нет зимы, зато есть рабские рынки и добрые хозяева.

— Как попались? — поинтересовалась Горыня, устраиваясь подле Стаси. Баська с Маланькой сами подвинулись, верно, ощутив то самое, неосязаемое, но дающее право Горыне именно на это вот место.

— По глупости, — вынуждена была признать Стася.

— Так по уму здесь никто и не сидит.

— По ярмарке гуляли, а там на берегу…

— И без сопровождения?

— Тишка был, — тихо промолвила Баська. — Куда его…

— В другой сарай, думаю, — Горыня пожала плечами. — Крепкие мужики тоже в цене. Только сперва сонным зельем попотчуют, чтоб не дергался.

— А нас?

— А чего на нас тратиться? Девки же, куда денемся.

То-то и оно.

Стася постучала по стене, убеждаясь, что изнутри та не менее каменная, чем снаружи. Итого… окон, через которые можно выбраться, нет. Дверь выглядела вовсе не такой, которую можно выбить. Да и засов с той стороны имеется. Крыша… вот крыша была соломенной и гнилой. И сугубо теоретически через неё можно было бы выбраться.

Но это теоретически.

Практически попробуй-ка до этой крыши доберись.

— А меня вот со двора, считай, увели… дура… — Горыня сказала это с немалой злостью. — Знала же, что избавиться от меня хочет…

— Кто?

— Мачеха. У ней свои дети, а тут я.

Тихо, сочувствующе, вздохнула Баська.

— И что дальше?

— Дальше… думаю, посидим денек-другой, а там и на корабль отправят, — Горыня потерла плечи.

— Искать будут.

— Будут, — согласилась она. — Да только… людоловы знают, что, если попадутся, то путь им один — на плаху. Поэтому не попадутся. Маг у них свой имеется. Должен быть. Такой, который не только амулеты зарядит, но и полог поставит… так что, искать-то будут, но найдут-ли?

Этот вопрос заставил Стасю задуматься.

Крепко задуматься.

С князем Ежи столкнулся у ворот. Был тот приодет, причесан и вновь с цветами, да не полевыми, но оранжерейными тугими розами, которые князь держал решительно, что копье.

— Доброго вам дня, — вежливо сказал Ежи, поправляя пистоли. — А Стаси нет…

— А где она? — князь нахмурился.

— Понятия не имею. Пропала.

— Куда?

— Кто ж её знает.

Бес заворчал, словно намекая, что морду князю набить Ежи всегда успеет, а вот Стася…

— Поиск не работает, — Ежи старался не глядеть на розы, и вообще держаться так, будто бы ничего-то особенного не происходило. — Как удалось выяснить…

…а на выяснение он едва ли не час потратил, потому как оказалось, что людей в доме великое множество, но никто-то ничего не видел.

Не слышал.

И понятия не имеет, куда и зачем ушла госпожа ведьма. Кто ж у них, у ведьм, в здравом-то уме ответа требует? Только старая ключница хмурилась и губами шевелила пренеодобрительно, ибо в понимании её приличной бабе, даже пусть и ведьме, надлежало в тереме сидеть, а не вот это вот все.

— …она ушла еще утром, прихватив с собой Басю с Маланьей.

Князь закрыл глаза.

И сделал глубокий вдох.

— Взяла и холопа в сопровождение.

— Одного?

— И одного, говорят, брать не хотела. В общем, должны были отправиться на ярмарку, и след её до ярмарки шел, а потом будто стерли.

В ином случае Ежи сотворил бы то свое заклятье, что привело его некогда в зачарованный лес, но ныне, сколь ни пытался, не выходило.

Да и то диво, что обыкновенное поисковое удалось. Видать, со страху и беспокойства лишнего.

— Полог? — уточнил князь, розы протягивая.

— Спасибо, я больше лилии люблю, — не удержался Ежи.

— Учту, — Радожский даже поклон изобразил, а после цветы-таки сунул, но не Ежи, а дворовой девке, весьма вовремя со двора высунувшейся. А потом руки отряхнул и легко, играючи, сплел знакомый узор. Не вспотел даже. А главное, что было у него, по чему плести.

По памяти?

Сотворенный магией зверь закружил, завертелся, но на след встал. Только Бес зашипел с немалым раздражением, верно, полагая, что люди глупостями занимаются.

Пускай.

Так и пошли. Бес с гончей нос в нос, за ними Зверь, решивши, что не стоит оставлять человека без присмотра, а там уже Ежи с князем. След вывел на ярмарку, и по ней провел, по лоткам да лавкам, укладываясь сложными петлями, заставляя людей, которым случилось встать на пути, шарахаться.

Кто-то визжал.

Кто-то матюкался…

— Пошел слух, что девки пропадать стали, — Радожский покосился на Ежи, но все-таки заговорил. Первым. — Большею частью холопки или вот подлого сословия…

— Давно?

— А кто ж знает… о Марфе опять же кое-что выяснили. Дознание только-только началось, но уже многое выплыло. Она по прошлому году сорок пять девок прикупила. А при доме ни одной из новых… куда подевались? По бумагам-то значатся…

Ежи выругался.

И князь кивнул сочувственно. Он, похоже, думал, если не так, то схоже…

…а след вывел на берег, и тут гончая закружила, пытаясь поймать собственный хвост, а когда не вышло, то плюхнулась на зад и издала протяжный тоскливый вой.

— Вот теперь точно задница… — произнес Радожский, озираясь. Но берег был пустынен и каменист. Странно. Десяток шагов вверх по склону — и закипит ярмарока, которая даже ночью не утихает. А тут тишина. Камни. И вода. Полоса мокрого песка. Пара чаек.

Ежи сделал вдох.

И закрыл глаза.

Ну же… сила его на что-то да годна должна быть! И пусть он пока с нею управиться не способен, пусть бестолков, и как маг, и как ведьмак, но…

Он должен!

Он ведь над нею хозяин, а не она над Ежи. И если так, пусть подчинится, пусть покажет, что было.

…берег менялся.

Он словно подернулся дымкою, туманом, что поднимался и от воды, и от прелой земли. Был тот туман волглым и холодным.

— Что ты творишь… — князь схватил за руку и тотчас отпустив, теперь уже сам прибавивши пару слов, из тех, что при приличных людях не произносят.

— Не мешай.

Ежи открыл глаза.

Туман никуда не делся. Да и не туман, скорее такая сизо-молочная взвесь, которая оседала на лице и губах. И отзываясь на его просьбу, взвесь пришла в движение.

Вот на камне возник силуэт.

Стася?

И рядом другой, в котором Ежи с легкостью узнал Баську. А вот и Маланька. И холоп, что держится в стороне, стоит, опершись на дубинку, глядит на воду, думает о чем-то своем. Показалось, что пожелай Ежи, он и в думы заглянет.

Нет.

Ему не холоп важен. А то, что случилось здесь, на берегу…

…и вновь туман оживает, вылепляя фигуру человека равно огромного и уродливого. Опасного даже с виду. И тихо, шепотом, матерится князь.

Но дело не в этом.

…вот и другой…

И третий, этот держится сбоку, больше следит не за подельниками, но за тем, чтобы творящемуся волшебству никто-то посторонний не помешал.

— Дальше, — голос князя срывается, сипит, а на плечо Ежи ложится рука. — Если сила нужна…

Нет, эта сила и вправду иная, схожая ли с силой ведьм, или вовсе особенная, не описанная наукой, главное, что она не истощается.

— Идем, — вот говорить тяжеловато. — Руку не убирай. Потеряю.

Они становятся частью этого вот тумана. Князю здесь не нравится. Он боится. Пусть не тем страхом, что вовсе людей лишает разума. Скорее уж Радожский, будучи человеком разумным, испытывает закономерные опасения.

Пускай.

Но здесь, в тумане, его проклятие черно.

И… и пожалуй, эту силу Ежи готов позаимствовать. Немного. Просто, чтобы расплатиться с туманом, который уже шепчет, жалуется ему голосами многих, кому случилось умереть на берегу. Смерть, оказывается, тоже свой след оставляет.

Потом.

Он вернется.

Он выслушает. Он дает слово, что поможет тем, кто заплутал меж мирами, обрести покой. Но взамен…

…этот след виднеется темною тропой, и всего-то надо, что идти. Ежи идет. А туман гуще, тяжелее. И вот уже сам он с трудом пробивается.

А туман…

— Прочь, — от голоса Ежи молочные стены, готовые было сомкнуться, погрести его под собственной тяжестью, расступаются. И дышать становится легче. И тропа-то не исчезла, вот она, под ногами, отливает бархатной ночною тьмой.

— С-спасибо…

— Не за что.

Волчий вой заставляет туман вновь ожить. И в нем мечутся, суетятся тени, спеша убраться подальше от тех, кому тоже доступно запретное.

И рука Ежи сама ложится на пояс.

Правда, что-то подсказывает, что от пистолей толку будет немного.

Глава 18

В которой обсуждается важное дело замужества, а еще происходит непредвиденное

Если можно, а тем более нужно, то как-то оно и не хочется.

Из признания одной юной боярыни, которой было дозволено посетить ярмароку, а заодно уж дан наказ прикупить кое-что из нужного.

Анна Иогановна почти приняла судьбоносное решение, когда её покой был потревожен самым наглым образом. Дверь в светлицу распахнулась, впуская Лилечкину няньку, которая тотчас рухнула на колени, взвыв нечеловеческим голосом:

— Скрали! — голос её заставил Анну Иогановну вздрогнуть.

И миниатюра, присланная доброй старой приятельницей по знакомству, выпала да покатилась под стол. А вторую Анна Иогановна рукавом смахнула. С непривычки.

Кто ж знал, что за год мода так поменяется? Рукава-то ныне в Китеже носят не длинные, но широкие, да с кружевною отделкою.

— Кого скрали? — уточнила Анна, предчувствуя, что план её замечательный, почти уже даже в жизнь воплотившийся, — а как иначе-то? — вот-вот пойдет прахом.

— Лилечку скрали!

Анна закрыла глаза, надеясь, что уснула за размышлениями, и теперь ей просто сон снится. Дурной, но что со снов взять-то?

— Девочку нашу… донечку… — нянька не успокаивалась. — Со двора свели, а куда — неведомо…

— Кто свел?

— Н-не знаю.

Анна поднялась и миниатюры убрала в шкатулку, а шкатулку — в сундучок. Так оно надежнее. Муж её, может, в государственных делах и разбирается, а вот в женских — не очень. И не понимает, что хорошего жениха дочери загодя искать надобно.

А то ведь как?

Лилечка подрастет и окажется, что все более-менее достойные уже просватаны. И что тогда? То-то и оно… нет, это дело серьезное, требует и подхода вдумчивого, и времени.

— С чего ты вообще взяла, что кто-то украл Лилечку? — Анна потерла виски.

— Так… нету её.

— Где нету?

— Нигде нету. И сестрицы вашей тоже нету, — нянька не упустила случая пожаловаться.

На сестрицу Анне Иогановне было, говоря по правде, плевать. Даже больше. Присутствие той несказанно раздражало, ибо была Светлолика мало того, что хороша собой, так еще и молода.

И молодость её ранила несказанно.

— В доме искали?

— Искали.

— А во дворе?

— Искали, — нянька согнулась еще ниже.

Анна Иогановна поморщилась. Вот ведь… поневоле начинаешь думать, что в прежние-то времена оно проще было. Лилечка болела, из комнаты не выходила, а как выздоравливать стала…

…о болезни-то знают. И знание это несказанно затрудняет великое дело сватовства, ибо даже опытная сваха, званная давече на чай с пирогами, долго мялась, вздыхала, но признала, что к особо родовитым соваться не след. Не примут. Даже если девочка вдруг поздоровела, то как знать, надолго ли?

Да и сумеет ли она еще детишек родить.

Анна не сомневалась, что сумеет, ибо с каждым днем Лилечка выглядела все лучше, но со свахою спорить не стала. А вот к совету приглядеться к тем, кто роду хорошего, но беден по неким причинам, вняла.

— Еще поищите, — Анна Иогановна поднялась, решивши, что самолично за поисками этими проследит, а после, когда Лилечка отыщется — куда ей деваться-то? — побеседует с ней серьезно.

Это прежде Лилечке многое было дозволено. Теперь же ей надлежит себя блюсти.

И репутацию тоже.

Во дворе было суетно. И за суетой этой с видом мрачным наблюдала дражайшая матушка. Ныне Аграфена Марьяновна была одета в платье простое, а стало быть, или на кухне обреталась, или овины с амбарами проверяла.

Все ей неймется.

— Ушли, — сказала она, Анну завидевши. И слова свои моченым яблочком закусила, а яблочко — медовою палочкой.

— Куда?

— Туда, — она указала на двор. — Через калиточку… ничего, вернется Лика, выдеру.

И так это было веско сказано, что Анна поверила: за вожжи матушка бралась редко, используя их последним способом донесения родительской мудрости. И весьма действенным, надо сказать, способом.

— Ладно, сама, но девку чего с собой потащила?

Вот тут уж Анна ощутила некоторое беспокойство. Оно, конечно, Китеж — не лес густой, но и потеряться в нем можно не хуже, чем в этом самом лесу.

— Госпожа, — свей, один из тех, которых за какой-то надобностью муж нанял, хотя ж Анна и возражала, ибо гляделись свеи дикими и уважения к ней не имели, сгорбился то ли в поклоне, то ли признавая свою вину. — Не углядел!

И уставился желтыми глазами.

— Дозволите поискать?

— Дозволяю, — важно кивнула Анна, сглатывая вязкую слюну. Под взглядом свея было… неуютно. Определенно. И чуялось, что даже если она вдруг запретит по глупости какой, то свей Анну просто не послушает.

Свей попятился.

Осклабился.

И закружился. Рука его сжимала навершие меча, а вот вторая описывала в воздухе какие-то круги. Гляделось это жутко, и кто-то из дворовых девок, впечатлившись, тихо захныкал.

Вот свей упал на одно колено, выгнулся как-то совсем уж не по-человечески да, лицом к земле припавши, замер. А потом поднялся и легким шагом направился к заднему двору. Там уже в куст заглянул. И к упомянутой матушкою калиточке.

— Сказывают, в городе неспокойно, — та продолжала грызть моченое яблочко. И было то таким крутобоким, соком налитым, что рот Анны наполнился слюною.

Захотелось вдруг яблочко отобрать.

Или велеть, чтобы другое принесли. Побольше. А еще огурцов соленых, коли остались, но всенепременно бочковых, смородиновым листом переложенных, да с чесноком. Она даже моргнула от удивления, до того желания были эти странны, несвойственны ей нынешней, отвыкшей от этакой простой снеди.

— На от, — матушка протянула недоеденное яблоко, и Анна с наслаждением впилась в бок зубами. — Идем…

— Куда?

— Туда, — она указала на терем. — Все одно тут уже ничего не сделаешь. Пошли кого к мужу, что ли?

Анна вздохнула.

И сглотнула сладковато-кислый, терпкий сок.

Послать надо бы, но…

…и вот почему Лилечке дома-то не сиделось?

— Я вот думаю, что, если Рысьевым приглашение отправить? — если с кем Анна и могла поделиться планами, так это с матушкою, ибо была та весьма разумна. И к делу устроения будущего внучки отнеслась со всею серьезностью. — И Соколовским?

— Соколовские не пойдут, — покачала головой Аграфена Марьяновна, глядя на суету слуг, которая большею частью была пустою, ибо бегали они без толку, но лишь рвение служебное выказывая. — У них род старый, со своими правилами. Больную не примут.

— Говорят, что Лилечка почти здорова уже…

…и не только Дурбин говорит, который после давешнего происшествия переменился, утративши былой лоск, сделавшийся обыкновенным, скучным и оттого раздражающим. Будь воля Анны Иогановны, она бы ему вовсе от дома отказала. Нет, поблагодарила бы, скажем, сотнею золотых.

Или пятидесяти хватило бы?

Деньги, они счет любят, но… как бы потом не сказали, что Козелковичи скупы или, хуже того, в затруднения вошли. Нет, сто золотых и… только Тадеуш, когда Анна намекнуть изволила, нахмурился да сказал:

— Он Лилечку спас.

Может, и так, да только что с того? Спас и спас, и теперь выходит этого спасителя до конца дней терпеть? А еще капли, Анною купленный, новые, только-только в моду вошедшие, выкинул.

Мол, вредны они.

Это все из зависти, конечно, ибо новый целитель, приглашенный, раз уж Дурбин не в силе, был молод, хорош собой и премного обходителен. Он и Лилечку осмотрел, и Анну выслушал…

…и капли, опять же.

Лаудановые. Для спокойного сну и правильного мировоззрения. Да… а этот…

…еще мужу нажаловался. И тот нового целителя запретил на порог пускать, а про капли сказал, что, коль уж Анне так плохо в Китеже спится, то можно её назад отправить, что, мол, в поместье и тише, и воздух свежий, самое оно для спокойных нервов.

С каплями пришлось расстаться.

— Говорят, что кур доят. С которой и ведро имеют, — отозвалась матушка, взявши Анну под локоток. — Нужные люди слушать умеют. И знают. И если у Рысьевых род большой, убытку, ежели кто бездетным останется, не будет, то Соколовские свою кровь мешать не станут… ты лучше к Вепревым приглядись. У них, сказывают, последние годы на диво неудачными были. Они, конечно, будут делать вид, что не больно-то им сватовство это надобно, но…

Анна бросила взгляд на двор, на котором людей не стало меньше. И подумала, что, конечно, Вепревы вариант весьма даже интересный.

И рассмотреть его стоит.

А сваха вот про них смолчала. Не знала? Или решила, что Козелковичи не настолько хороши? И можно кого иного предложить?

Ничего, Анна и без свахи справится.

Главное, чтобы Лилечка нашлась.

То, что снаружи что-то изменилось, Стася поняла сразу. Стало будто бы холоднее. И холод этот ощутила не только она. Вот поежилась Баська. И Маланька прижалась к подружке, то ли пытаясь отогреться, то ли просто со страху. Вздохнула Лилечка.

И слабо, едва слышно, захныкала Фиалка.

— Что-то случится, — Стася поднялась, потянув за собой прочих. И сжала хрупкую детскую руку. — Скоро…

А потом услышала голоса.

Громкие.

И кто-то с кем-то спорил, надрывно так… а потом хлопнул выстрел, но как-то слабо, словно издали, и спор стих. А чувство беды обострилось.

Даже не чувство.

Стася уже знала: беда случится.

Пришла.

И…

— Что-то не так… — Горыня крутила головой, а вот прочие стихли. Тоже чуяли что-то этакое, неправильное, неспокойное. И страх их, объедененный, стал всеобъемлющим. — Лишь бы…

Она осеклась.

И обняла себя.

Задрожала, но попыталась с дрожью управиться. А потом тихо обреченно добавила:

— Живыми нас не выпустят…

И тотчас нос Стаси уловил отчетливый запах дыма. Это что выходит…

— В круг! — рявкнула она, сама удивляясь и голосу своему, и тому, что липкий ужас, еще недавно парализовывавший, мешавший думать, вдруг отступил. — Все в круг! Если жить хотите!

Голос её утонул в истошном вое.

— Мамочки… — вой подхватили на разные голоса.

…и… дым идет с крыши, спускается белесыми нитями, которые другие не видят, но чуют, ибо невозможно не узнать этот характерный запах тлеющей соломы, дерева, что вот-вот займется и тогда.

— В круг, мать вашу! — грозный голос Горыни перекрыл вдруг общий вой. — А ну встали, курицы!

Дым пробирался и под дверь.

Наверняка, её хорошо заперли, наверняка…

Стася сумеет.

Справится.

Сама.

Она ведь ведьма. Так Стасе говорили. А ведьмы… ведьмы — это ведь не просто так… и если Стасина прабабка смогла открыть дверь в иное измерение, то с нынешнею Стасе совестно будет не справится.

— В круг! Быстро! И еще одним… — Горыня, кажется, подкрепляла слова затрещинами, порой и пинала кого-то, заставляя подниматься.

Становиться в круг.

Браться за руки.

Какой в этом смысл? А дыма все больше. Дым прибывает, что сверху, что снизу… и девушки боятся. Но страх их еще не настолько велик, чтобы ослушаться.

В круг…

Закрыть глаза. Стасе легче с закрытыми, хотя она все одно слышит и голоса, и плач, и слабое потрескивание пламени, которое разгорается с каждым мгновеньем.

Если выберется, то…

…учиться надо.

И старших слушать.

Дома сидеть. В светлице. Вышивать. Или еще каким полезным делом заняться, а она…

…ничего. Об этом потом.

Сила откликнулась легко, и потекла, побежала из рук в руки, прирастая иною, той, что в каждой укрыта.

Ручеек к ручейку.

Поток…

Хоровод. Странно, наверное, ненормально водить хороводы в горящем сарае… и лезет в голову всякое, но Стася гонит. Ей нужна дорога, которая прочь, которая…

…выведет.

И девушки, связанные силой, не способные больше разжать руки, а то и одурманенные — все-то смолкли, включая Горыню, все-то идут, повторяя каждый шаг Стаси — сотворяют эту тропу.

К стене.

Сквозь стену, ибо нет её, каменно… и дальше. Куда?

К берегу.

Подальше от огня, поближе к воде… где вода, огня не будет. Так что пусть будет вода. Много воды вокруг. Главное, довериться, что тропе, что собственной силе. И глаз не открывать, иначе волшба развеется. А Стасе надо успеть, всех вывести…

И она успела.

Кажется.

Она ощутила, как лица касается холодный ветер, вдохнула его полной грудью, а потом ветер закружил, завьюжил и толкнул Стасю. Она и упала. Не хотела, но все одно упала…

На чьи-то руки…

Глава 19

Сказывающая, что не след встречаться с волками на узкой тропе

…многие мужчины, влюбившись в ямочку на щеке, по ошибке женятся на всей женщине.

Из откровений профессиональной свахи.

Серая тень встала перед Ежи, запирая путь.

Зверь был огромен. Он походил на волка, но не просто крупного, огромного, такого, на которого, как в сказке, сесть можно было, что на коня. Вот только глядел зверь не по-сказочному мрачно.

— Ведьмак, — сказал он, хотя пасть не шевельнулась.

— Волколак?

— Не узнаешь? — зверь чуть склонил голову, и Ежи кивнул: узнал. Пусть ничего-то в обличье его и не напоминало смешливого паренька, с которым ему случалось перемолвиться парой слов.

— Сам или…

— Все.

Странно говорить без слов, но, пожалуй, эта странность не самая удивительная.

— Что случилось?

— Суженая пропала. Норвуд… если с ней что-то случится, лучше бы мне утратить свое бессмертие.

Волчье тяжелое дыхание коснулось лица. И когда в тумане вновь раздался вой, зверь ответил на него. Вой близился, как близились и тени, которых было слишком уж много, чтобы надеяться, что они просто пройдут мимо.

Норвуд…

Вожака сложно не узнать. И если первый зверь показался Ежи большим, то черный волк с перечеркнутой шрамом мордой был вовсе огромен. Он и на Ежи-то глядел сверху вниз.

— Знаете, это, конечно, не совсем мое дело, — подал голос Радожский, пытаясь дотянуться до своего огня, но уже понимая, что в этом месте, чем бы они ни было, его дар бессилен. — Но… что-то мне подсказывает, что происходящее не совсем нормально.

Ежи с ним согласился.

В обоих случаях.

— Ведьмак, — в желтых глазах волкодлака Ежи отражался, что в зеркале. — Поведешь.

— Я Стасю ищу, — уточнил он на всякий случай. — Она ушла и…

— Попала к людоловам, — закончил Радожский. — След скрыли. А тут вот…

Волк растянулся перед Ежи.

И второй, обойдя князя по кругу, — тот за зверем следил неотрывно, явно испытывая острое желание куда-нибудь да сгинуть — опустился на землю.

— Думаю, — вожак прикрыл глаза, — боги сплетут правильные нити.

…давным-давно, в землях, что у самого края мира, жил да был Ниян-царевич, сынок младший да балованный…

Старая сказка.

Волчья спина узка, а бока ребристы, и сколь Ежи не пытается стиснуть их, да не выходит. Только и остается, что распластаться на этой спине, вцепиться в жесткую, что осока, шерсть, надеясь, что Ежи удержится.

— Веди, — велел волк.

А Ежи.

Ежи отпустил тропу. Волкам по ней идти сподручней. И вновь дрожит земля, и вновь туман сгущается, мечутся тени, но не смеют подойти ближе. А волчья стая идет широким шагом.

Идет да выходит.

— Скорее, — Ежи, забывшись, вонзил каблуки в волчьи бока, ибо там, впереди, в тумане, происходило неладное. Зазвенела, застыла и оборвалась нить чьей-то жизни, выпустив в туман еще одну душу, которая пока не поняла, что случилась.

И Норвуд понял.

Тропа же натянулась струной. Еще немного…

Волк оттолкнулся от несуществующей земли, распластавшись в прыжке. И когда лапы его коснулись земли, он полетел, ударился о земь, превращаясь в человека.

А Ежи…

Ежи покатился, ударившись плечом об острый камень. Рядом зашипел князь, пытаясь подняться, отряхнуться. На него налипли клочья белого тумана, не способные отпустить такую сладкую жертву. И он, не видя их, но ощущая, пытался стряхнуть, снять с себя.

А рядом гудело пламя.

Суетились люди.

Кто-то подвывал, кто-то…

Пламя обняло старый дом, бережно, нежно даже, обещая, что не причинит вреда, но лишь очистит, уберет ненужное. Оно, это пламя, было рыжим и ярким, и только теперь Ежи сполна ощутил жар его. Задрожали волосы, грозя вспыхнуть, поднялись светлым облаком.

— Твою ж… — князь все-таки встал.

На колени.

Но и стоя на коленях он все одно выглядел князем. А потом он вытянул руки, раскрыл ладони и, вцепившись в темные космы огня, дернул.

И пламя покачнулось.

Застыло на мгновенье, а после поползло, потекло к человеку, что думал, будто у него хватит сил справиться со стихией.

— Что ты… — Ежи сумел сделать шаг.

И второй.

Жар нарастал. И кажется, задымился уже кафтан. А кожа натянулась, затрещала, высыхая.

— Не мешай. Справлюсь. Иди.

Радожский упрямо тряхнул головой за мгновенье до того, как огненная змея, поднявшаяся над ним к ужасу людей, опустилась. Она раскрыла пасть, готовая проглотить человека, уверенная в собственной силе.

— Божечки милые… — прохныкал кто-то за спиной.

— Свеи стыд потеряли… глянь, глянь… ишь, срамота!

— А магик-то…

— Я тебе говорю, что неспроста энто…

Ежи слышал этих людей, что стояли по-за его спиной. Их и…

— Ой, матушки!

Князь вспыхнул.

Огонь, слетевший на него, вцепился и в одежду, и в волосы, и в человеческое слабое тело, готовый пожрать его. Вцепился и вошел внутрь, наполнив князя опасным сиянием. А потом тот поднялся. И шагнул навстречу пожару.

— Божечки страшные… — баба осенила себя святым кругом.

— Ишь ты…

Мужик, стоявший подле неё, сплюнул, то ли от восторга, то ли вовсе наоборот. Но взгляд Ежи, скользнувший по толпе, зацепился не за эту вот женщину, вида обыкновенного, и не за спутника её, и не за скоморох, что держались наособицу. Взгляд этот задержался на человеке, который выделялся средь прочих, а чем — не понятно.

— Норвуд, — Ежи понял, что сам ныне только и способен, что стоять. — Вон… тот… в синем кафтане.

И сказал-то тихо, но услышан был.

Норвуд, который нисколько собственной наготы не стеснялся, поднял руку. А потом просто указал на человека, что этакого не ожидал. И попятился. Сперва осторожно, еще надеясь, что произошла ошибка, что указывали вовсе не на него и…

А пожар стих.

Взял и сам собою.

— Маги, — восхищенно выдохнула женщина.

— Маги, — мужчина согласился с нею, правда, без особого восторга. — Небось, как прошлым годом склады горели, так ни один не явился, самосам тушили. А туточки…

И опять сплюнул.

…а тот, в камзоле, от которого несло недавней смертью, понял, что по-тихому уйти не выйдет. И дернул из-за пояса пистоль.

Рявкнул выстрел.

И кто-то завизжал. А человек бросился прочь. Правда, далеко не ушел, свеи, пусть и утратили волчье обличье, но двигались со все той же нечеловеческой скоростью.

— Не убейте только, — попросил Ежи.

— Не учи, — Норвуд оскалился и глаза его полыхнули злою желтизной. — Убивать не станем, поговорим только…

Человек взвизгнул.

— Люди добрые! — раздалось тотчас громкое. — Да что это деется!

— Помогите! — почуявши, что еще не все потеряно, человек дернулся, да только Норвуд держал крепко. — Душегубы!

Загудела, загомонила толпа.

— Иди. Справимся, — Норвуд тряхнул головой и оскалился. И оскала этого хватило, чтобы собравшийся люд попятился.

Попятился, но не ушел.

— Жизни лишают! Честного человека! — раздалось откуда-то издалека. — Пришли…

— Бьорни, глянь, что там за крикун…

Ежи шел к дому.

По горячим камням, по хрустящему дереву. Он переступил через тело, опаленное до неузнаваемости, и все-таки узнанное, ибо тело это было огромным.

— Мы опоздали, — тихо произнес Радожский, глядя на почерневшие стены. — Там никто не выжил… просто бы не выжил… мы…

— Там никого нет.

Радожский стоял, покачиваясь, то ли от слабости, то ли от избытка силы, которая еще не обжилась в обыкновенном этом теле.

— Не выжил… бы… никто… такой, как я, быть может, но… таких, как я, не осталось, считай. Теперь точно не останется.

Ежи взял князя за плечи и тряхнул хорошенька. Правда, зашипел от боли, потому что одежда Радожского дымилась, да и сам он был неестественно горячим.

— Нет там никого. Смерть была, но одна. Его, — Ежи указал пальцем на тело. — А там пусто.

— Пусто?

В этих, подернутых дымной поволокой, глазах виделось недоумение.

— Пусто. Сам посмотри… — Ежи бы заглянул, но, пусть огонь и угас, жар остался. И жар этот был в достаточной мере силен, чтобы отступить.

А вот князь жара не ощущал.

Он развернулся и посмотрел на дверь, которая под взглядом этим осыпалась горсточкой пепла. Глухо ударился оземь ком расплавленного железа. Внутри же… пепел и дым.

Дым и пепел.

— Никого, — сказал Радожский. И повторил, не смея поверить. — Никого… и… что теперь?

Ежи тоже хотел бы знать.

Очнулась Стася от громкого урчания и нечеловеческой тяжести. Сперва ей показалось даже, что она не успела уйти, что крыша рухнула или даже не только крыша, но и стены, иначе почему Стасе тяжело дышать? Но открыв глаза, она увидела знакомую черную морду.

Даже не удивилась.

— Ты… так скоро раздавишь, — сказала она Бесу. Тот же, слегка приподнялся, выгнул спину и потоптался на груди, чтобы вновь улечься.

А Стася…

Стася не возражала.

Мерный рокот, который Бес искренне полагал мурлыканьем, успокаивал. И вообще… вообще, конечно, следовало бы подняться, хотя бы для того, чтобы не лежать на мокром, а заодно уж осмотреться, понять, куда попала, но… сил не осталось.

Совсем.

А Бес вот мурлыкал.

— Надо позвать кого, — раздалось над головой знакомое.

— Оставим вопрос, как. Зададим другой. Кого? — а этот голос, чуть хриплый, принадлежал Горыне.

— Не знаю.

— И я не знаю. Или думаешь, я в том сарае случайно оказалась? Тут… позовешь не того, то и… — Горыня вздохнула. — Они ведь не просто так… маг точно имеется, а еще из служилых кто-то, если не из бояр, кто все это непотребство прикрывает.

Горыня замолчала.

И Баська тоже.

А Маланька песенку запела, какую-то простенькую, но песенка эта, переплетаясь с рокотом Беса, не столько убаюкивала, сколько помогала… собраться? Точно, как если бы Стася разбилась на кусочки, а потом эти вот кусочки вместе соединились.

Хорошее сравнение.

Правильное.

Она кивнула себе же и все-таки открыла глаза.

— Живая, — сказала Горыня.

— А то… она же ж ведьма, — не без гордости произнесла Баська, будто эта вот Стасина ведьмачесть была личною её заслугой. — Госпожа ведьма…

— Пить, — попросила Стася, понимая, что отлежаться ей уже не позволят.

Ее подхватили.

Усадили.

Напоили.

Воду, правда, брали с озера, и оставалось лишь надеяться, что Стасин желудок эту самую воду примет правильно. Бес устроился рядом. А по другую сторону под Стасину руку нырнул рыжий Зверь. И глянул на Беса, мол, я тоже могу.

Бес отвернулся.

Не больно-то надо.

— Мы… где? — поинтересовалась Стася, обнимая обеих котов, которые, как ни странно, возражать не стали.

— Так… это… — Баска мазнула рукавом по носу. — Мы того… думали, что вы скажете.

Стася огляделась.

Слева было озеро.

Справа было озеро. Спереди тоже… сзади, как она подозревала, тоже было озеро.

Остров?

Ну да… она же хотела, подальше от огня и чтобы вода вокруг. Следовало признать: воды вокруг хватало. А вот земли поблизости и не просматривалось.

— Зато не сгорели, — сказала Горыня слабым утешением. И в ответ на это загомонили, заголосили девицы, до того сидевшие тихонько. И гомон этот… в общем, если девицы и были благодарны за спасение, то как-то не слишком так.

— …мамочки родные…

— А как тепериче…

— Ведьма виновата!

Стася почесала Беса за ухом, и тот снисходительно поглядел на рыжего наглеца, вздумавшего прижаться к другому Стасиному боку. Мол, чья хозяйка, того и чешут.

Зверь обиженно отвернулся.

— Лилечка? — вспомнила Стася.

— Туточки мы, — ответила за Лилечку девица, которую теперь Стася точно узнала. — Живые…

И вздохнула, добавивши.

— Мамка точно тепериче вожжами выпорет.

Лилечка кивнула, соглашаясь, что избежать наказания определенно не выйдет. И Фиалку погладила. А потом сказала:

— Надо подождать.

— Чего? — уточнила Горыня, оказавшая девицей невысокой, крепко сбитой и определенно непростой. То есть, о непростоте Горынином Стася уже догадалась, но теперь получила подтверждение, ибо простые девицы не носят нарядов столь роскошным. Длинные рукава Горыниного платья спускались до самой земли, пусть и были перехвачены в нескольких местах золотыми колечками. Из этих рукавов выглядывали другие, рубахи, расшитой белою нитью. Эти удерживались запястьями.

Золотыми.

На шее возлежал воротник, как Стася подозревала, тоже золотой, украшенный зелеными и красными камушками. Само же платье было расшито все тем же золотом, да так густо, что и гнулось-то с трудом.

Как не сняли с нее все это богатство?

— Пока нас спасут, — спокойно ответила Лилечка тоном, за которым читалось, что взрослая девица сама должна такие очевидные вещи понимать.

Спасут ведь.

И главное, этого спасения дождаться. В общем, Стася подумала и решила, что иные варианты в голову все равно не идут, а сила спит, то ли утомленная этой вот тропой — знать бы, как её проложить вышло — то ли просто решив, что хватит со Стаси чудес всяких.

Ждать решили на берегу.

Впрочем, очень скоро оказалось, что идея была не из удачных. Волны набегали, вылизывая песчаный пляж, оставляя на нем темные сырые пятна, а потом отступали. От воды тянуло прохладой, и скоро Стая поняла, что прохлада эта вовсе даже не приятная.

Она поднялась.

Следом встала и Горыня, за нею — Баська с Маланькой. Встрепенулась придремавшая было Лика, подняла уснувшую Лилечку.

— Надо подняться…

Островок был не сказать, чтобы большим. Он вытянулся этаким горбом, на вершине которого хватило место дюжине березок. Под тенью их пробилась и успела слегка обгореть трава. Тут, на вершине, и собрались спасенные. Держались они вместе, сбившись этаким разномастным стадом, которое глядело на Стасю хмуро, недоверчиво.

— Ведьма, — сказала мрачная девица в сером сарафане. И руки в бока уперла. — Шла бы ты…

— Куда? — поинтересовалась Стася.

Она бы и пошла, но, во-первых, плавала Стася не слишком хорошо, во-вторых, не понятно было, где вообще этот остров находится и как далеко она увела их от Китежа.

— А то нам дело? — из-за спины первой девицы, высунулась другая. — Шла бы прочь!

— Так некуда, — Стася погладила Беса, что нырнул под руку. — Остров небольшой, так что придется друг друга потерпеть.

Девицы фыркнули.

И та, огромная, рукава огладивши, заявила:

— Сама не пойдешь, так скоренько укорот дадим…

В общем, благодарности от спасенных ждать точно не следовало. И не то, чтобы Стася рассчитывала, имелся у нее жизненный опыт, утверждавший, что чужая благодарность — зверь редкий, но вот как-то все равно обидно.

— Ты чегой-то тут раскричалась? — выступила Баська и тоже руки в бока уперла. А Маланья рядом встала. И как-то так, что вышло, что стоят они между Стасей и этими, несостоявшимися жертвами рабовладельческого строя. — Совести немашека?

— А ты чего?

— А я ничего! Небось, когда б не госпожа ведьма, сгорели бы…

— Можа, и не сгорели бы! — у девицы определенно имелось собственное мнение. — Чегой нам гореть?

— Ага! — поддакнула подруженька. — Небось, палить нас не с руки…

И нестройный хор голосов поддержал сие весьма сомнительное утверждение.

— А вы… вывести нас не сможете? — тихо уточнила Горыня, разглядывая девиц, которые ныне, при свете дневном, вовсе не казались красавицами. Да, были они статны, но при этом грязны, лохматы и злы.

На Стасю.

— Увы, боюсь, что не выйдет, — она потерла озябшие руки. Вечерело. Небо подернулось поволокой. Да и солнце вдруг не то, чтобы погасло, скорее побледнело, готовое отойти ко сну. — Я… силы нужны. Да и… как понять, куда выведется, если вдруг.

— …а то мало радости, когда б продали…

— Табе, можа, и мало, а меня б, глядишь, и хорошо б продали… жила б в энтом…

— …безбожником…

— …богатым, целыми б днями лежала да пряники ела с золотой тарелки!

Стася покачала головой.

— Они просто не понимают, чем все могло завершиться, — тихо сказала Горыня, тоже поворачиваясь к берегу. А Лика ничего не сказала, но села, обняла Лилечку и уставилась на темную воду, в которой появились проблески первых звезд. — Им и тут жизнь не в радость, а там… многие ведь по своей воле пришли. Польстились на рассказы о той жизни, решили, будто за морем попадут всенепременно к богатому, и тот замуж возьмет, в большом доме поселит и…

…и тогда-то наступят благодатные дни.

Странно.

Мир другой. Время тоже. А знакомо. Эта вот сказка о заграничном счастье, которое всенепременно сбудется. И ведь не поймут.

Не поверят, что оно по-другому возможно.

Что…

— А и вправду, — подала голос Лика, устраивая Лилечку на траве. Огляделась. Вздохнула. И принялась расстегивать грязноватое верхнее платье. — Чего? Мужиков туточки нет, а она вона, слабенькая, еще застудится, тогда мамка точно…

— Погоди, — Горыня тоже к пуговкам потянулась. На её платье они были крохотными, но сделанными весьма искусно: каждую украшал цветок, в центре которого камушек поблескивал. — Свой на траву положи, а моим накроем.

Так и сделали.

Девки же угомонились, оставшись каждый при своем. Те, что сидели подле березок, сбились теснее. Изредка они переговаривались, но тихо, так, что расслышать, о чем речь, не выходило. Только Стася кожей чувствовала неприязненные взгляды.

Кажется, её считали не спасительницей, но скорее разрушительницей надежд.

— А палили не их, — Горыня устроилась подле девочки, которая спала крепко и во сне улыбалась. — Палили меня…

Глава 20

В которой речь идет о коварстве женском и сложных жизненных обстоятельствах

Кошки — они как люди: нагадив тебе в ботинок, выказывают удвоенную радость при твоем появлении.

…из записок человека, который очень любил кошек и не любил людей.

Норвуд неплохо научился сдерживать ту свою натуру, о которой в обычное-то время и вспоминать не любил. И если в первые годы он держался от людей, опасаясь не совладать с волчьей сутью, то после ничего, как-то приспособился.

Теперь вот…

— Я виноват, — Марун повторил это в сотый раз и сжался, мелко вздрагивая всем телом. — Я просто не подумал… я…

— Если с ней чего станет, я тебе сам шею сверну, — проворчал Бьорни, избавляя Норвуда от необходимости говорить.

И ватага кивнула.

Норвуд же… он крепко сомневался, что выйдет произнести хоть слово. И Марун, чуя гнев стаи, смолк. А человек вот наоборот заскулил, заелозил ногами по песку, пытаясь уползти.

— Говори, — выдавил из себя Норвуд.

Получилось.

С трудом, но получилось. Только зубы клацнули. И звук этот, вышедший донельзя громким, заставил человека замереть с выпученными глазами.

— Суда! — выдохнул он. — Требую суда царева…

— А я тебе говорил, — пробормотал Бьорни в сторону. — Уводить надобно…

Надобно.

Толпа, что собралась на берегу, росла. И пусть пока людей было не так, чтобы много, стая справилась бы, но… эти-то вон ни в чем не виноваты.

За что их?

А гомонят, и пробиваются вперед мужики, кто с топором, кто с ножом. Вон, и дреколье в руках. Готовы защитить своего. И попробуй объяснить, что это вовсе не свой, что гниль и дрянь — не поверят же.

Не свею.

— Суда? — этот голос, обманчиво ласковый, заставил толпу замолчать. А человек вновь замер.

Князь же Радожский, который еще горел заемною поглощенною силой, обвел людей, собравшихся на берегу, взглядом.

— Что ж, будет тебе суд.

— Некогда… — проворчал Бьорни, а Марун, чуя, что все складывается вовсе не так, как хотелось бы, втянул голову в плечи.

…на корабль пойдет.

И будет сидеть там до самой осени, крыс гонять да за порядком следить. Небось, корабль большой и не потеряется. Наверное.

— А ты, кто таков, мажик? — донеслось из толпы.

— Я? — Радожский криво усмехнулся, и глаза его полыхнули алым, но это, кажется, только Норвуд и заметил. — Я, милостью всех богов, князь Радожский…

Слово было сказано, но людей не особо впечатлило.

Впрочем, князь вознес руку над головой, чтобы все видели.

— …третий из Царевой сотни.

Над белою ладонью развернулся царский сокол. Развернулся, взмахнул крылами и рассыпался сонмом искр, заставив толпу податься прочь. И тихо так стало, до того тихо, что слышно было, как трется о камни вода. А человек, лежавший на песке, всхлипнул, неловко перевернулся на живот и пополз, извиваясь всем телом.

— Боярин… прости, боярин… в заблуждение ввели… обманули… ведьмы подлые заморочили… посулами своими… обещали… многое обещали.

Он дополз до Радожского и попытался поцеловать грязный сапог.

— Ничтожество, — поморщился Бьорни.

А Марун лишь вздохнул в очередной раз.

— Зато заговорит, — Стагни почесал голый зад и пожаловался. — Неудобно… может, на корабль кого послать…

— Марун

— Понял, — младший с превеликой радостью бросился к берегу, и в воду вошел, что нож в масло. Вот же… сколько лет уже, а эта молодецкая дурость в нем так и не повывелась. Хотя…

— Кто? — задал Радожский вопрос.

— Ведьмы! — осознав, что прямо сейчас убивать его не станут, человек определенно осмелел. — Тварей своих наслали…

И на Норвуда указал.

— Живота лишить…

Князь усмехнулся, а потом, наклонившись, схватил этого вот говоруна за горло. Дернул, рывком поднявши на ноги. И ведь не скажешь, что Радожский силен, а поди ж ты… и не только поднял, но и приподнял над землей.

— Говори…

Слов это заставило пленника громко икнуть. А потом он заорал дурным голосом, вцепился обеими руками в руку Радожского, да тотчас отпустил, ибо рука эта покраснела и задымилась.

— Говори, — Радожский разжал пальцы, позволяя пленнику упасть на песок.

Люди зашептались.

Небось, опять слух пойдет о том, что царева сотня живых людей губит. Но… что-то было такое, то ли в магии, то ли в самом князе, однако человек заговорил.

Сипло.

Захлебываясь, спеша словами откупиться от муки, а может, если свезет, и смерти.

Норвуд поморщился: история выходила донельзя мерзкою.

…а папенька в другоряд женился, — Горыня, оставшись в нижней рубахе, поежилась. — И ладно бы, я же ж не против. Я же ж понимаю, что ему наследник надобен. Я что? Замуж выйду и в мужнин род, а он тогда?

— Это да, — тоскливо поддержала Баська.

— Вот… она-то собой ничего, хорошая. Крепкая. И род тоже большой, пусть и не сказать, чтобы древностью славный, а все богатый. Сперва улыбалась всем, змеюка подколодная, — Горыня нахмурилась, вспомнивши о неприятном. — А после… Бержата, ключница наша, еще моею маменькою ставленная, захворала. И так захворала, что на третий день отошла. Она-то немолодою была, да все одно крепкой. Дело знала свое. А эта… на место Бержатино свою няньку пристроила. Так оно и пошло. Году не минуло, как из старых слуг только и осталась пара девок, при мне состоящих. Да и тех эта вот… все папеньке наговаривала, дескать, ленивы, нерасторопны. Он и думал сослать, но тут уж я заупрямилась.

Небо медленно наливалось темнотой. И холодало. Ветерок обернулся ветром, сильным, пронизывающим, заставляющим думать, что осень-то не за горами.

— Эта… родила дочку. Потом еще одну. И еще. Только дочки и выходили, да… тут-то папенька и заговорил, что, стало быть, на то воля богов. А еще, что жениха мне подыщет такого, чтоб в род принять можно было.

— А ты…

— Соболевы мы, — Горыня склонила голову. — Из старых…

— Те самые? — охнула Баська. А Стася сделала вид, что уж она-то точно знает, кто такие Соболевы и чем они славны.

Потом спросит.

У Евдокима Афанасьевича, коли выберется.

— Те самые… папенька-то мой тоже единственный сын. Ни дядьев у меня, ни теток по отцовой линии нету. А по материной тоже, потому как она из простых, да… вот… на папеньку многие косо глядели, когда он решил её по закону да в жены… — Горыня прихлопнула комара. — Этой разговоры не по нраву пришлись. Она сперва решила, что меня-то подвинет, начала нашептывать, что норов у меня неласковый и сама-то я не такая, чтоб мужа сыскать, что надобно меня в храм отправить, во жрицы, потому как тогда боги и смилостивятся, подарят наследника. Только папенька эти разговоры скоренько пресек. Так и ответствовал, что скорее её в монастырь сошлет и с новой женою попробует. Нет, не думайте, он у меня не стал бы… он её, может, и не любит. Не любил… но о сестрах моих заботится. И приданое им положил немалое.

Только, наверное, одно дело приданое, и совсем другое — все прочее имущество, которое отошло бы мужу Горыни. Или не мужу?

Сама-то Горыня тоже с характером.

— Мало было? — высказала общую мысль Лика, которая мелко дрожала, но делала вид, что ничего-то этакого не происходит. Подумаешь, ветер наполняет нижнюю рубаху, что парус. Бывает и такое.

— Так… выходит, что мало… она тогда подружиться решила со мною. Привечать стала. Песни петь сладкие, что, дескать, мы одна семья. Будто я не помню, чего она мне еще с полгода тому шептала, как кривилась, все повторяла, до чего я дурна, и лицом, и статью… так я ей и ответила. Вот и… она его впустила. Морочника. Помню, что во двор меня кликнула, навроде как с конем моим беда приключилась. А конь у меня хороший. Из Градомысловых табунов…

На сей раз кивнули все, даже Стася.

— Папенька еще жеребенком привел. Сама ростила, выпаивала. И объезжала тоже сама, — сказала Горыня и глянула с вызовом. Похоже, сие занятие в обществе не считалось сколь бы то ни было подходящим молодой девице.

— А мне так и не купил, — пожаловалась Маланька. — Я просила лошадку, а он сказал, что невместно.

— И мне.

Баська насупилась от этакой вселенской несправедливости.

— Она тоже все говорила, что невместно, но мамка моя из степного народу, и папенька знал. Сказал, лучше сам коня подберет, чем ждать будет, когда кровь во мне свободы попросит. Вот… я в конюшни, значится, а там она… и с этим вот… помню, глянул на меня, так я и сомлела почти. А дальше… она калиточку и отворила, помогла уйти. И уже в сарае том очнулась только. Одна.

Баська погладила Горыню по руке, утешая. А та вздохнула тяжко и призналась:

— Она бы не позволила мне живой остаться. Небось, этому и заплатила, чтоб спалил… а там бы… одно дело, если б со мною чего дома приключилось. Папенька бы… он бы и ковен, и ведьм… выяснил бы, чего да как… я ж не ключница, родная дочь. Тут же… ведьмы бы что? Сказали бы, что людолов свел. И с другими если сгорела, то…

— Несчастный случай, — сказала Стася тихо.

— Вот… она этому, верно, много денег обещала, только…

— Таких свидетелей живыми не оставляют.

И слова эти заставили всех замолчать, обдумывая, что все-то не так и плохо, если разобраться. Остров? Так ведь не голый камень. И вода пресная. Березы вон. Есть, правда, нечего, но без еды человек всяко дольше продержится, чем без воды.

Эта вода теперь гляделась черною и густою, и тонкая лунная дорожка пролегла по ней, словно намекая, что до другого берега недалече, всего-то и надобно, ступить.

Может, будь она одна, Стася и решилась бы. Да вот остальных куда?

И как?

И…

Она встала и подошла к воде. Присела. Коснулась пальцами. Замерла, пытаясь услышать в ней хоть что-нибудь, но ничего-то, помимо обыкновенного шелеста волн, не услышала.

Небо совсем черным сделалось.

А вода.

Вода ластилась к Стасиным пальцам, хваталась за них и отступала, приглашая поиграть.

— Я бы с радостью, да… в другой раз? — странно разговаривать с озером, впрочем, ничуть не менее странно очутиться посереди этого самого озера.

— Сивка-бурка… — вряд ли в этом есть смысл, но почему бы не попробовать. — Вещая каурка… встань передо мной, как лист перед травой.

Слова подхватил ветер, понес, играя, а после уронил в тяжелые воды озера. То и проглотило. И вновь наступила тишина. Звонкая. И хрупкая.

Она разбилась с падением первой капли, что стекла с серебряной гривы коня. И рассыпалась, разлетелась осколками. А следом тяжко хлюпнула вода под копытом. И снова.

Опять.

Он шел не спеша, теперь свободный, способный уйти, если пожелает.

— Это… — за спиной с немалым восхищением выдохнула Горыня. — Это… и вправду?

— Правдивей некуда, — Стася протянула руку и конь, остановившись в трех шагах, тряхнул влажною гривой. А после наклонился и осторожно, бережно, как и озеро перед этим, ухватил Стасины пальцы.

Вот тебе и Сивка…

…с буркой.

Ежи пытался справиться с беспокойством. Вся суть его требовала действия, причем немедленного, а разум вот напротив настаивал на ожидании, все повторяя, что действовать надо с умом.

Да и вообще…

Что именно «вообще» не уточнял. Но…

— …и обещала пять тысяч золотом, тысячу задатка дала, если девка эта до утра не доживет… только все должно было выглядеть так, будто бы случайно…

— Случайно? — Радожский бровь поднял.

Надо же… третий из сотни царевой, о которой в народе, если и говорят, то шепотом, осторожно, не без оснований полагая, что всякое слово свои уши найдет.

…а молчал ведь.

Мог бы и сразу… а молчал… зато понятно, отчего так быстро занялись тем подворьем. И дознание по делу Градомыслову учинили, и…

— …будто бы по пьяному делу… тефакт магический… вот… и все сгорели. Все!

Это слово заставило людей, слушавших жадно — не каждый день случается подобное — зароптать. Теперь в этом ропоте не было ничего-то сочувствующего.

— Они живы, — Норвуд, успевший приодеться, на толпу глядел мрачно, как и на Радожского с его жертвой, которая каялась прилюдно, столь же прилюдно называя имена.

Некоторые…

…что ж, может, правы были те, кто говорил, что большой разбой без крепкой руки, его прикрывающей, не учинить.

— Живы, — согласился Ежи, морщась.

Сила его успокоилась, унялась и теперь, сколь ни пытался он тропу проложить, как там, на берегу вышло, а не получалось. То ли потратился он много, то ли близость озера мешала. Хотя… и раньше ведь озеро было, но сбоку.

А тут?

Взгляд Ежи сам собою то и дело останавливался на темной глади.

— И это хорошо.

— Хорошо, — Ежи вновь согласился. — Только где их искать?

— Найдем.

— Думаешь?

Свей склонил голову, помолчал и добавил:

— Ей спокойно…

— Ты… вообще… как оно?

Наверное, о таких вещах и спрашивать не след, тем паче сейчас, когда Ежи думать бы о другом. Или… не думать.

В Гильдию обратиться.

Нанять мага, чтобы поиск учинил, раз уж сам Ежи на подобное не способен. Если в доме Стаси нет, то где-то же она есть! И стало быть, велик шанс, что это «где-то» не так и далеко.

— Хватит, — голос Радожского прервал сбивчивый лепет людолова. — Слышали?

Толпа загомонила.

— Виновен?

Гомон усилился. И теперь в нем слышался гнев…

…надо мага искать. И кого-то, кто и вправду толк в деле знает, а не просто при чинах да регалиях. А Ежи стоит и пялится на воду, будто от неё ответа ожидая.

— Вышло… молодой был. Глупый. Давно. В море ходил. С побратимами. Везло. И решили, что милость богов с нами. Геройствовать стали.

Норвуд тоже смотрел на озеро.

Как-то так… с прищуром.

— Бьорни, — тихо сказал он, поведя плечами. — Готовь корабль…

— Куда пойдем?

— Понятия не имею. Но… готовь. Чуется мне…

Ежи подумал и согласился, что ему тоже чуется. А стало быть, пригодится свейская ладья или нет, оно еще не известно, но лучше бы ей и вправду готовой быть.

На всякий случай.

— Вот… брат мой… родной… давно умер уже. Не помню почти. Славный был воин. Прокляли его… сгорел черной гнилью. И сын его тоже. И жена. Все, кто был… я пришел, а там мертвецы. Осерчал крепко. И поклялся отомстить.

— Отомстил?

— Как видишь… нашел такого, как ты. Старого только. Он разум утратил. Разум, но не силу. Хотел дочь брата взять. Не в жены. Брат оскорбился. Погнал прочь. Собак спустил. Ведьмак и ответил. И племянницу мою забрал. Она повесилась. Уже потом. Когда свободна стала. Я его… убил. Сказал, что боги судят. А он меня проклял. Сказал, что если боги, то тоже пусть слово скажут. Он зверь. И нам быть. Мы и стали.

От воды тянуло холодом.

Небо же темнело и стремительно. Вон, мелькнули искры первых звезд. Выкатился блин луны, объеденный с одного краю.

— Боги и сказали. Мы будем людьми, пока людское не утратим, — Норвуд коснулся раскрытой ладонью груди. — Охота… коль на того, кто смерти повинен по правде и закону Богов, тогда да… а невиновный если, то… чем больше крови, тем ближе край. Мы держимся.

— Давно?

— Давно.

— А девочка тебе зачем?

Что-то сомневался Ежи, что хорошее крепкое проклятье можно было снять чистой ли слезой ребенка или же любовью, или еще чем-то подобным. Сказки-то дело хорошее, но не всегда они правдивы.

— Не знаю. Сказано, если суженую найду, то спасемся. Я нашел. Но… может, жениться надо?

— Может, и надо, — согласился Ежи.

— Определенно, надо, — Радожский подошел и посмотрел на воду. — Там они где-то.

— Думаешь?

— Уверен. Иного логического объяснения не вижу. Там… явно ощущается след ведьминой силы. Стало быть, тропу они проложили, что хорошо, но вот куда…

Озеро переливалось всеми оттенками темного шелку.

— Я пробовал искать, но… воды много.

Много.

Подумалось, что Ильмень-озеро не просто велико, оно огромно, мало морю уступает, а уж островов на нем, что пшена в мешке. И…

…и мага искать бессмысленно.

Большой массив воды любую силу поглотит, кроме той, к которой Ежи сам не рискнет воззвать. Или все-таки рискнет?

Тогда…

Как?

Глава 21

Где речь идет о делах государевых и государственных, что далеко не всегда одно и то же

…тяжело быть недовольным политикой, особенно когда ты сам — царь.

Из доверительной речи некоего самодержца, нагло перевранной придворным шутом.

Государь-батюшка тихо дремал, подперши подбородок ладонью. Борода его окладистая встопорщилась, и даже дремлющий, гляделся Луциан Третий грозным. Оттого и сидели бояре тихо, не рискуя потревожить государев отдых.

Разве что порой вздыхали иногда.

Оно-то понятно. День от погожий, солнце светит во всю, разукрашивает стены да полы палат царских синевой да зеленью. Свет пробивается сквозь витражи, ложится и на лавки, и на шубы, и высоким шапкам достается.

Этакою погодой мысли вовсе не о делах.

Дела что? Были и будут, а деньков таких погожих в Беловодье не так и много…

— Слыхал, что ведьмы учудили, — Нахорскому, самому молодому из собравшихся, не сиделось. Ерзал он на месте, шубу пощипывал да пуговки золоченые перебирал, словно опасаясь, что убудет их.

Нет, дума-то — место такое, тут за золотом глаз да глаз нужен. Помнится, у самого Гурцеева позапрошлым годом перстенек с пальца соскочил, покатился и так укатился, что до сих пор ищут.

— Сочувствую, — отозвался с другой стороны Махеев, вынырнувший по за ради этакого дела из обычное свое полудремы. — Что делать будешь?

— А что им сделаешь? — отозвался Гурцеев, стараясь глядеться спокойным.

— Оно-то так… давно укорот дать надобно. А то ишь, волю взяли… — голос Тиховского прозвучал неожиданно звонко, громко и даже мухи, гудевшие где-то там, под сводчатым потолком, притихли.

А государь-батюшка встрепенулся, очнулся, обвел думу осоловелым взглядом, явно не очень разумея, кто все эти люди и чего ради они тут собрались, да рученькою махнул.

Мол, все.

И сам поднялся, потянулся до хруста в костях.

— Хорошо-то как… — сказал да удалиться изволил.

— Хорошо-то хорошо, да… маги требуют, чтоб распределение ведьм было прозрачным, — теперь уж Нахорский говорил, если не во весь голос, то всяко не шепотом. — Ко мне обратились, чтобы поспособствовал. Прожект готовы предоставить.

— Чего?

— Аукциона. Стало быть, кто больше заплатит, тот ведьму и получит.

— Как-то это… — Махеев щелкнул пальцами. — Не по-людски…

— Зато по справедливости, — Нахорский головой мотнул. Вот ведь упрямец, и батька его таким же был. По-за своего упрямства и сгинул. — А то ведь что получается?

— Что?

— Старшенький мой который год сосватать пытается, а все-то… не то им, не так… ни одна не глянула. А он ведь старался. Если же иначе, то все и понятно. Заплатил? Получи жену. А то ишь… дело серьезное, куда там с бабскими прихотями… они вона вновь отказали…

— Может, и к лучшему, — пробормотал Махеев, бороду оглаживая. И на Гурцеева глянул этак, виновато.

— И это тоже нельзя оставлять без последствий! — Нахорский вскочил и посохом о пол стукнул, отчего иные бояре, прислушивавшиеся к беседе осторожно, исподволь, вздрогнули. И зароптали. — Где это видано, чтобы вот так с людьми. И ладно бы холопа какого обращала, но мужа живого… и безнаказанно!

— Уймись, — сказал Гурцеев спокойно, хотя тянуло вот перехватить посох да стукнуть пару раз по макушке, вразумления ради. Как оно случалось в прежние-то времена. Помнится, батюшка, светлая ему память, сказывал, что порою заседаниях так друг друга вразумляли, что, случалось, после иных вразумленных отпевать приходилось.

Но нельзя. Не те ныне бояре пошли.

Слабые.

Так и норовят спрятаться, что за эдиктами, что за указами. Что за этим вот, баловством.

— В старом договоре написано, что, коль ведьма истинную силу свою применяет, то так оно богам угодно. Стало быть, сам виноват.

Сказано было… почти правдиво. Все ж таки сын. И положа руку на сердце, Гурцеев крепко надеялся, что заклятье ведьминское развеется.

Со временем.

А то ведь…

— …и теперь, выходит, им все можно? — Нахорский произнес это уже не для Гурцеева, но для прочих. — Вот так? По старому договору, который был писан еще когда? Ныне-то времена иные! Просвещенные!

Он вновь посохом бахнул и так, что слабо зазвенели золотые листочки над государевым троном.

Гурцеев поднялся.

Он хорошо знал, что будет дальше. Небось, Нахорские с Гильдией тесно связаны, считай, свои люди, дядька-то двоюродный во главе стоит, а собственные Нахорского сыны в чинах гильдийных да немалых. С того и выходит, что…

— …и давно уже настало время пересмотреть те, поистину кабальные условия, на которые магов заставили согласиться во спасение мира…

…и речь он готовил загодя.

Скорее всего не сам. Ишь, гладко шпарит. А прочие кивают, соглашаясь, ведь сами-то давно уж думают, что с деньгами-то оно проще было бы. Небось, не один Нахорский к Верховной подарками кланялся, надеясь тем самым выбрать сыночку годную невесту.

И думал, что было б оно иным боком проще…

Гурцеев вышел через парадную дверь, за которой его уже ждали.

— Государь изволят… — сказал холоп, сгибаясь низенько. Не из страха, но уважение выказывая, что было приятно.

…а Мишанька…

…надо бы съездить, навестить, словом перемолвиться. Утешить, может. Хотя… как тут утешишь? От тут воображение Гурцеева напрочь отказывало. Не медовых же пряников с бусами ему везти? И супруга, опять же… надобно бы сказать, но как? Она Мишаньку любит. И вовсе рада не была, когда он на ведьме женился. Кого-то она там другого приглядела, но вот поди ж ты… надо сказать, надо, пока сама не прознала. Слухи-то, что мыши в старом амбаре, множатся.

Государь изволил принимать по-своему, по-домашнему. И сам-то, одевшись в платье простое, устроился близ окошка, за которым суетились, чирикали воробьи.

— Глянь, аккурат, что дума наша, — сказал он, указавши на пару особо наглых, что толкались да клевали друг дружку, норовя спихнуть с подоконника. — О чем баили?

— Да о том же… с ведьмами воевать собрались.

Государь головой покачал.

— Прям так и воевать?

— Договор пересмотреть.

— Пуп не развяжется? — он махнул рукой, отпуская холопов, которые, правда, далеко не уйдут. И не в недоверии дело, отнюдь, но порядок есть порядок.

Гурцеев на государя не обижался.

И шубу скинул, повел плечами, дивясь тому, сколь тяжела она стала. Все годы… уже немолод. И мнилось, что еще годик-другой… но кого за себя поставить? Мишаньку? От этой мысли он еще когда отказался, пусть с тоскою, но с пониманием, что не годится старшенький для этакой от службы.

Теперь и вовсе…

Гурцеев опустился на узорчатое креслице.

…средненького кликнуть?

Жена обидится, если среднего наследником назвать. От же ж… и умная, вроде, женщина, да только… как оно так вышло? Все дети, все ровные, а нет, Мишаньку бедового всегда паче остальных привечала.

— Они… забыли, что такое ведьмы, — вынужден был признать Гурцеев. — Сами виноваты.

— Ведьмы?

— И эти тоже. Устроили не пойми что. Своими торговать стали, как оно ни называй. Так и диво ли, что теперь другие тоже торговать хотят, только на своих условиях.

Государь-батюшка головой покачал.

— А Верховная что?

— А что она? Может, и не больно-то радая, но и силы особой, чтобы прочих переломить, не имеет… у них та же дума, где найдутся такие, которые скажут, что оно-то так и надобно, что честнее.

— И выгодней.

— Не без того, — вынужден был согласится Гурцеев и по знаку государя наполнил кубки ключевою водой. Сам пригубил из обоих. Замер, глаза прикрывши, прислушиваясь к этой вот воде, в которой, конечно, не так уж многое растворить можно, но все же…

Но нет, вода была водою и ничего-то более.

— Она, конечно, воспротивится, но… Бетка давно верховодит, к этому часу многие иные в силу вошли. Кинут вызов да и… будет новая Верховная, — Гурцеев рукой махнул.

— А нам оно как? — задал государь-батюшка главный, волновавший его вопрос.

— В том и дело… еще б седмицу тому я бы сказал, что нам оно никак, хоть так, хоть этак… от ведьм особой пользы и нетушки. Да, силы прибавляется, но… если прежними-то временами прибавлялось изрядно, то тепериче сущие капли, без которых обойтись можно. Потому и вопрос скорее престижу, чем живой надобности. Хотя вот… дети, конечно… от ведьм всегда с даром, тогда как в ином разе всякое приключится может.

Тут Гурцеев выкладывал собственные мысли.

— Но теперь? — государь-батюшка не сводил с Гурцеева внимательного взгляда.

— Теперь… признаться, не поверил, когда мне отписалась. Нет, понимал, что шутить Бетка не станет. Не тот она человек, чтоб шутить с подобным, но от и поверить… пока не увидал…

— Стало быть, вправду?

— Вправду.

— Не иллюзия?

— Нет… настоящая… и целители, коих призвал, тоже клянуться, что целиком, до самого нутра, простите боги, женщина.

— Вот так просто… — государь воды отпил и задумался. — То есть, она пожелала и…

— И… — Гурцеев вздохнул тяжко и признался. — Жене как сказать, не ведаю…

Луциан Третий покивал сочувственно.

— А главное, что? Я этому дураку твердил… но кто ж послушает? И теперь от… если одна смогла, как знать, сумеют ли другие? И что именно сумеют? Теперь-то, конечно, может, особой любви и нету, но никто-то не рискует ведьму обидеть. А как покупать станут? Оно ж всегда, ежели куплена, то и владеешь всецело, -странно, но язык, всегда-то Гурцееву служивший верой и правдой, стал вдруг неповоротлив, да и слова нужные в голову не приходили, оттого и сделалась речь нехороша, сбивчива, будто бы он не перед государем стоит, но перед собственным строгим батюшкою, которому и докладывается.

— Их это не остановит, — Луциан повернул кубок, и камушки, вделанные в золото, блеснули. — Придумают, как себя защитить…

Придумают.

И дело времени лишь, кто первым предложит ведьме силу запечатать. На кой она замужней-то? Ей замужем тихо сидеть надобно. А что закрытая, она проживет меньше, нежели богами отведено, так о том и промолчать можно.

Главное, детям чтобы дар отцов передался.

Нехорошо.

До того нехорошо, что просто зубы сводит. А может, не от этой от нехорошести, но от холодной воды, которую государю из собственных заговоренных ключей подымали. Сказывали про те ключи многое, и сколько в том правды было, Гурцеев не знал да и знать не желал. Только думалось после этой вот водицы легче.

— Нельзя, — сказал он, кубок сжимая, и подалось мягкое золото, за что сразу стало совестно. — Договор есть договор…

— И залогом ему кровь наша, — добавил Луциан, кубок свой отставивши. — А потому поговори с Беткой. Хватит уже играться, надобно показать, что ведьмы — они не только для этого дела годные, пока беды не вышло…

Гурцеев кивнул.

— И магов поприжать стоит. Недовольные, небось? — этот вопрос государь-батюшка задал в сторону и сам себе ответил. — Привыкать начали, что над людями простыми стоят. Забываться… этак и до бунта недалече. А бунт нам без надобности, да… девочку ту сыщи. Только смотри, не обижай…

— Не дурак.

— Мало ли, — Луциан Третий вздохнул. — Оно ведь понимаю… да… порой вот вроде смотришь на человека, и не дурак он, и разуметь разумеет, а такое творит, что как-то оно ни в сказке, ни пером… Радожский вернулся.

— Слыхал, — заметил Гурцеев осторожно, ибо, говоря по правде, князя не больно-то жаловал. И ведь, если разобраться, то был князь всем хорош.

Разумен не по годам.

Сдержан.

И служил верой и правдой. Может, тем и раздражал, что было б легче Гурцееву, сыщись у Радожского хоть какой недостаток. А то глядишь и… зависть берет, сам на сам рос, но вырос же ж.

Толковый.

Сына бы такого.

— Жениться собрался…

— На ведьме.

— А то как же…

— Он ведь…

Гурцеев осекся, прежде чем слово, неправильное, неудобное, произнесено было.

— Ведь, — Луциан руками развел. — Да что ж поделаешь? И то… может, повезет, тогда и… я дозволение дал.

— И когда свадьба?

Государь-батюшка усмехнулся этак по-доброму, с прищуром, отчего по спине мурашки побежали.

— Свадьба… а от когда невесту уговорит, тогда и свадьба.

И руки потер этак, презадуменно. После вовсе замолчал, на суету воробьиную глядючи. И ведь вправду на думских похожи. Вон особенно тот, самый квеленький, но горлопанистый. Чисто Евхимов! Даже с рожи, если оная у птиц имеется, схожий.

Столь же наглая.

— А он…

— Что-то мутит, ирод этакий, — Луциан третий воробьям крошек кинул, чем вызвал воистину птичье побоище. Только перья полетели. — Я его и так выспрашивал, и этак… а он головой кивает, мол, все разумею, да только… тоже ведьма. Силой в храм не поволочешь. Ты к Бетке все ж заглянь, узнай, как оно там…

Заглянет.

Хотя до князя Гурцееву дела нет.

— …зато доклад его читал? В Китеже и этакое непотребство! А главное, не сегодняшним днем возникшее!

Воробьи пищали.

Дрались. Только пух летел. А тот, наглый, с Евхимовскою харей, бочком, бочком и в самую гущу, но не драться, а крошку подхватить да умыкнуть. Вот и вправду, подлая порода.

— Годами оно было! Тут, годами! — вот теперь государь-батюшка гневался по-настоящему. И от гнева его даже дышать тяжко стало. — И что? Открылось-то, почитай, случайно!

Похоже, именно сие обстоятельство и злило больше всего.

— А если б не открылось? Скольких бы еще эта вот… извела. И не она одна. Радожский уверен, что с нею многие связаны, из людей достойных в том числе. Достойные… куда уж достойнее.

Он поднялся.

— И ведьма эта его дюже не к месту. Тоже мне… Волкова… уже донесли, что дом её принял. И не только он. Младшая-то ветвь в ноги кинулась, требует лишить права владения.

Луциан Третий говорил, но больше для себя, нежели и вправду совета испрошая.

— Да и то… где это видано, чтобы баба была главою рода? Опекунство требуют…

— А Радожский?

— Молчит. Оно-то… с опекуном ему проще договориться. С одной стороны. Небось, была б она обыкновенною, то так бы и сделал… но ведьма же ж… дикая… с порядками нашими не знакомая. Как знать, чего ей в голову-то взбредет? Радожский-то, проклятье проклятьем, к нему, чай, привычный, а вот на сыночка твоего глянувши, крепко задумался… нет уж, пускай сами разбираюься. А ты приглянь. И за Радожским тоже… умник, конечно, но с любого умника станется изрядно глупостей наворотить. Да…

Гурцеев поклонился.

Приглянет.

И за Радожским, и за княгинею этой, которая вдруг да объявилась столь некстати. Небось, еще пяток лет и Волков бы пал в ноги царю-батюшке, чтоб признал права его на все родовые земли ввиду усечения старой ветви.

Впрочем, не земли ему нужны.

Не только они.

А теперь что?

Вот то-то и выходит, что, что бы там ни начиналось, а боком оно выйдет… но к супруге ехать надобно. И к ведьмам тоже. Пущай пошевеляться, если выжить хотят.

А то договор договором, но…

Сложно это все.

Глава 22

Повествующая о том, что и нечисть может быть благодарной

Главное, что нужно усвоить в этой жизни — белки, жиры и углеводы.

Из мыслей одного кота, которые, впрочем, так и остались невысказанными ввиду врожденной кошачьей лени и осознания, что у других котов тоже есть мысли.

…когда воды Ильмень-озера пришли в движение, Радожский отступил. На всякий случай. Был он человеком все-таки разумным, а потому ко всяким внезапностям относился с изрядной толикой скепсиса. И щит сотворил.

На всякий случай.

А то ведь водица хлынет на берег волной и оставит, добре если только богатырей, да и то не понятно, что с ними делать-то, но ведь всякое возможно.

Волна поднялась.

Закрутилась вихрами по-над ведьмачьей головой. А он не дрогнул. Вот Радожский честно обрадовался бы, если бы дрогнул, испугался — нормальным людям бояться свойственно — а этот… стоит и смотрит. Руки на груди сложил.

Хмурится только.

И озеро отступило. Волна закрутилась в другую сторону и обернулась конем красоты неописуемой. Радожский прямо-так и ощутил свое желание немедля на коне этом прокатиться.

А что?

Если по берегу да…

Он ущипнул себя, мысленно обругавши. А конь заржал издевательски: мол, слабоват ты, княже, на мне ездить. Ведьмак же лишь улыбнулся и похлопал зверя дивного по шее.

— Прислала? — спросил он, и конь кивнул, а после боком повернулся, чтоб, стало быть, сподручнее на спину запрыгнуть было.

— Стой! — Радожский произнес это прежде, чем понял, что выгоднее было бы промолчать. А что? Ведьмак взрослый, стало быть, понимать обязан, чем чревата встреча с этакой нечистью.

Унесет ведь.

Подхватит.

Утащит под воду и… и все. Был ведьмак и нету. А стало быть, и проблема, которая изрядно мешает собственным Радожского планам, сгинет. Подловатая мыслишка.

Трусоватая.

Но…

— Он приведет, — Ежи погладил коня, который пытался ухватить его за руку. И зубы-то не конские отнюдь.

— А если утопит?

— Стало быть, судьба.

И усмехнулся этак, понимающе, будто видел все мысли Радожского вместе с чаяниями. Стыдно стало. Стыд был горьким, что отрава, и Радожский хотел было отвернуться, но… выдержал взгляд.

— Тогда погоди. Людей кликну, а то мало ли…

Как ни странно, ведьмак — а ведь сколько скрывал натуру свою, небось, не читай Береслав отцовских книг, не знай он чуть больше, чем надлежало ведать магу, то и не понял бы, с кем дело имеет — спорить не стал. Ждал.

Дождался.

А потом…

Норманская ладья взрезала тяжелую воду Ильмень-озера. И только искры водяные слетали с весел, которые поднимались и опускались одновременно, толкая узкое тело корабля вперед, за зверем, которому вода была, что твердь земная.

Спешили.

И с трудом поспевали. Мнилось, лишь потому, что сам ведьмак коня водяного придерживал. А тот… тому бы сорваться в бег, взлететь по-над гладью озерной, понестись к самому солнцу, которое, почитай, в водах и утонуло, вон, только краешек и догорает вдали.

Неуютно.

Среди людей, которые и людьми-то не были, но держались так, будто Радожский знать о том не знает. И он делал вид, что так оно и есть, ибо иначе надобно будет решать что-то с ними, проклятыми.

А что решишь?

Царю-батюшке он, конечно, доложит.

Клятва не позволит промолчать. И… долг. Ибо клятва клятвой, а земля родная — землею. Радожские испокон веков берегли покой Беловодья.

— Вреда от них нет, — сказал Норвуд, хотя Береслав ничего-то не спрашивал. Сказал и сощурился от теплого ветра. — Я крепко держу.

— Тогда хорошо.

…слухи пойдут. Но одно дело, когда станут говорить о свейских обычаях нагишом по берегу бегать, и другое, если догадается кто.

Или…

…людоловы — тема изрядная, а уж если и воеводы коснулось дело, то кто тут о каких-то свеях вспомнит?

— Возможно… — Береслав окинул свеев, которые управлялись с тяжеленными веслами так, будто весу в них вовсе не было, — государь пожелает принять вас на службу.

Норвуд покачал головой.

— Пусть не гневается, но… это тяжко в зверином теле человеком оставаться. Стая устала. И без того уж сколько лет держимся. А царева служба тихой не бывает.

Радожский вынужден был признать, что так оно и есть. Правда, в прежние-то времена сие не смущало, скорее уж, зная о проклятьи своем, он и не видел иного пути.

Служить.

И надеяться, что того хватит, дабы дети его, если случатся таковые, сумею-таки высвободиться из-под древней, не им данной, клятвы.

Норвуд глянул искоса.

А Береслав чуть голову наклонил, показывая, что понял отказ и обиды не держит. Государь же… он разумный человек, понимает, что порой сила — это вовсе не то, что надобно.

— Доложить я обязан, — предупредил Радожский на всякий случай.

Не то, чтобы этого требовали какие-то правила, будь то писанные или нет, но показалось правильным. И теперь уж голову склонил сам Норвуд.

А говорить стало не о чем.

Вода…

Слева и справа, и сзади, и спереди, и всюду, куда ни глянь, лишь черная темная вода. Она блестит в лунном свете, пьет его, наливаясь слабым свечением. И в глубинах озерных оживают звезды.

В этих самых глубинах не только звезды. Чуется там, внизу, что-то донельзя древнее, темное.

Спящее.

И не приведите Боги разбудить это.

Конь же замедляет шаг и голову выворачивает, поглядывая на всадника выпуклыми темными глазами. Теперь-то сходство с лошадью не то, чтобы вовсе исчезает, скорее уж становится очевидной нечеловеческая природа этого существа.

— Близко уже? — спросил Ежи и не удержался, провел ладонью по чешуйчатой шее, дивясь тому, что чешуя эта мягка, что шерсть.

Правда, сам конь холоден.

И…

…и станется с него обернуться вихрем, окружить, утянуть под воду и там уже, вновь сменивши обличье, впиться острыми зубами в Ежи, раздирая плоть.

Страшно?

Страшно. Только иной страх больше. Островов-то на Ильмень-озере множество. И самим Стасю не отыскать, да и она вряд ли выберется, ибо сила силой, а вода… воду не всякая ведьма заговорить способна, уж больно капризна неподатлива она.

— Спасибо, — Ежи переступает через страх, и конь, почуявши это, свечой становится, а после с грохотом опускает копыта о воду. И озеро вздрагивает.

Островов множество.

Некоторые велики, на иных и деревеньки рыбацкие стоят. Но есть и вовсе крохотные, птицами облюбованные. А иные и существуют-то пару дней в году, появляясь лишь под полною там или, наоборот, новорожденною луной, чтоб после под водой скрыться.

И не хочется думать, что тот, на котором Стася, из подобных.

Не хочется, а…

…свеи идут следом. Вон их ладья, темнеет на темном, и конь вновь спешит. Летит, но не отрывается, позволяя людям держаться следа.

Что это?

Заклятье? Но ни одно заклятье над водным конем не властно. Тогда… благодарность? Это еще более нелепо, чем мысль о заклятье. Откуда у нечисти благодарность? Её-то среди людей нечасто встретишь.

Жеребец замедлил шаг и оглянулся.

— Извини, — усовестился Ежи, аккурат себя неблагодарным ощущая. — Это я так… привычка. Понимаешь?

Как ни странно, конь качнул головой и, ударивши копытом по водяной глади, вновь в бег сорвался. Теперь летел он по-над волнами, которые медленно наливались ночною чернотой. В воде отражались звезды и скособоченная луна.

И огонек костра там, впереди, сперва показался Ежи еще одной звездой. Но та разрослась, набралась теплого желтого цвета, да и запах дыма он учуял.

Стася стояла на берегу.

Не расхаживала нервически, не заламывала рук, но просто себе стояла, глядя в темноту. И сама она гляделась бледной, словно призрак.

Конь остановился.

— Спасибо, — Ежи не без сожаления спешился. Под ногами хлюпнула грязь, стало мокро и сыро, и под рукою тоже. Бледная грива обратилась брызгами.

А конь попятился.

— Пришел? — сказала Стася и всхлипнула.

Наверное, надо было что-то ответить, строгое, соответствующее моменту, но Ежи вдруг потерял слова. Только и сумел, что шагнуть на встречу, сгрести в охапку да так и замер. Стоял, не способный поверить, что жива.

Цела.

И…

И сердце её билось громко, едва ли не громче его собственного. А в груди кипели слезы. Их Ежи тоже слышал. Как и обиду. И усталость. И…

— Не отпущу, — сказал он зачем-то.

— И не надо, — Стася мазнула ладонью по носу и сама вцепилась в рукава, будто испугавшись, что Ежи, нарушив данное слово, возьмет да отпустит. — Ты… один?

— Не совсем, — вынужден был признать Ежи. — Там… свеи идут. С кораблем.

— С кораблем — это хорошо, — Стася тихонько вздохнула и все-таки отстранилась. Немного. А показалось вдруг, что пропасть пролегла.

— И этот твой… жених.

— Он не мой. Жених. И вообще… что это за манера, живого человека против воли замуж отдавать?

Теперь Ежи видел, что она улыбается.

И как улыбается.

И душа его пела от этой вот улыбки.

— Сложно все… но тут… в общем, я не одна… много кто… там, — она махнула куда-то в темноту, в которой дрожала звездочка костра. — Сидят. В стороне… и еще Лилечка. Хорошо, что вы нас спасли, а то холодно здесь как-то что ли. И есть хочется.

…позже, сидя на огромной бочке, на которую для тепла накинули толстенную шкуру — Стася старалась не думать, где водятся подобных размеров медведи, крепко надеясь, что жизнь позволит избежать встречи с ними — она жевала сухую лепешку, запивала холодным компотом и думала, что, наверное, стоит извиниться.

Перед Ежи.

И самозванным женихом, который определенно не собирался от жениховства этого отказываться. И перед свеями тоже. Хотя, если подумать, перед ними она точно не виновата. Лилечка сама ушла. Ну, то есть с теткою, которая, явно подозревая, что за это приключение её не похвалят, держалась поближе к Стасе.

Но на свеев поглядывала.

И время от времени тяжко вздыхала.

Лилечка вот, забравшись на вторую бочку — и для неё нашлась шкура, вряд ли меньше первой, все-таки медведи в здешних лесах водились матерые, плохой экологией не испорченные — мотала ногами и что-то рассказывала.

Свеи слушали.

Обступили и слушали.

Внимательно так. И было во всем этом что-то донельзя странное, ненормальное даже — матерые мужики, которые этих вот медведей, как Стася подозревала, самолично завалили, может, даже без оружия, и склонили головы перед хрупкой полупрозрачной девочкой.

— Шапочку ей подарить надо, — сказала Стася Бесу, что улегся на коленях, ибо колени хозяйские, как любому коту ведомо, всяко мягче медвежьих шкур будут. — Красную.

— Зачем? — хором спросили Ежи и князь, одаривши друг друга взглядами… странными такими взглядами. Что-то в них новое появилось.

— Для порядка, — Стася почесала Беса за ухом. И решилась. — Извините.

— За что? — поинтересовался Радожский, как почудилось, с издевкой.

— За беспокойство. Я… не думала, что так получится. Честно. Скучно стало. Тоскливо… вот и решила прогуляться. А кто ж знал, что…

— Вот и мне интересно, кто знал, — протянул князь презадумчиво. А Ежи и говорить-то ничего не стал, кивнул лишь.

— Не бросать же мне их было! — Стася поглядела на купеческих дочек, что устроились тут же, при бочке, растянув кусок медвежьей шкуры. С другой стороны, видом всем показывая, что она не просто так, но дочь боярская, стояла Горыня.

И на Радожского не глядела.

Вот на всех глядела, а на него нет. Только хмурилась, когда голос слышала. А он этак весьма характерно не глядел на неё.

Ну как… прямо не глядел, а если вот не прямо и когда она отворачивалась, скажем, чтоб звездами полюбоваться или луной, или мало ли чего девица молодая во тьме ночной узрит, тогда глазом косил. Левым. Или правым. По обстоятельствам, в общем.

Главное, чтоб вовсе не скосил. А то мало того, что проклятый, так еще и косоглазый станется.

— Я больше не буду, — сказала Стася. — Наверное…

И вздохнули они одновременно: Ежи, Радожский и даже, кажется, свеи. Хотя им-то чего?

…ночной Китеж встречал огнями. Издали они казались единым целым, этаким рыжим маревом, которое дрожало и расплывалась, что над водою, что над землею. Марево это стирало белизну стен, размывало очертания домов и в воде отражалось. Стоило подойти ближе, и один огонь раскололся на множество иных, мелких, каждый из которых жил своей жизнью.

— Встречают, — тихо произнесла Горыня и вперед подалась, вглядываясь во тьму жадно, пристально. А потом вдруг отступила. — Я… можно у вас поживу?

Спросила и поглядела на Стасю жалобно.

— У меня?!

Нет, дом у Стаси большой, и места в нем хватит.

— Я… отец просто не поверит. Никогда-то мне не верил. А она… наследника носит. И что ей сделают? В тереме запрут, самое больше. Только её теремом не удержишь. И другим разом она что-то вновь да придумает.

— Я… — подал было голос Радожский, но осекся.

— Он и тебя не станет слушать, — покачала головой Горыня. — Он… он меня любит. И понимает, только… как её видит, так вовсе разума лишается. Нельзя мне домой. И… к тебе тоже нельзя. Слухи пойдут, а это… это лишнее.

Князь голову склонил. И вид у него сделался превиноватый.

— Если к государыне… но она никогда-то… и кто меня пустит? А то и вовсе… скажут, оговор… и куда мне?

Она спросила это так… растерянно, что Стася поняла: одним человеком в доме станет больше. Правда, имелось обстоятельство, которое несколько вот смущало. Одно дело купеческая дочь, даже если две, и совсем другое — боярская. Что-то смутно подсказывало, должно быть голос разума, что папенька Горыни этакому сюжетному повороту вовсе не обрадуется.

— А коли назад велит ехать? — похоже, смущало не только Стасю, если Баська поднялась. — Он же ж могет!

— Может, — согласилась Горыня.

Кажется, об этом она не подумала.

— Вот…

— Я откажусь, — она упрямо вздернула подбородок.

— А он холопов пошлет. И чего тогда? — Баська не собиралась отступать, но руки в бока уперла. И прядку волос сдула. — Воевать скажешь?

Вот воевать Стася пока не была готова.

— Возможен вариант… — князь неотрывно глядел на приближающийся берег. Узкий хищный корабль свеев замедлил ход, пробираясь меж широкими низкими ладьями. Он словно крался, приглядываясь к той суете, что царила на пристани.

Интересно, это у них всегда так или просто день… не задался?

— Если вы, Горыня Переславовна, изволите попросить принять вас во служение, скажем, неким сроком, а Анастасия согласится, — говорил князь медленно, растягивая слова. И каждое давалось ему с трудом. — Тогда вы заключите договор, скрепите его силой, и ни ваш отец, ни сам государь этот договор расторгнуть будет не властен…

— Ото ж! — отозвалась Баська, разрушив всякую торжественность момента. — Ты только королевича в награду не проси.

— Почему? — Горыня удивилась.

— Ну… королевичи — чай не коты, на всех не хватит.

С шумом скользнул в воду камень, служивший якорем, а пара тяжелых веревок взрезали воздух, чтобы тяжко шлепнуться на деревянный настил, где их подхватили, потянули.

— Королевич мне не нужен, — произнесла Горыня решительно. — Клянусь служить ведьме Анастасии…

— Волковой, — подсказала Стася.

— Волковой… верой и правдой!

— Три месяца, три недели и три дня… — Баська пыталась одним глазом глядеть на берег, другим на Стасю. И приплясывала от нетерпения, до того ей любопытно было.

— Три месяца, три недели и три дня… — повторила Горыня.

И над ладонью её поднялось переливающееся золотом облачко, которое Стася подхватила да и замерла, не зная, как дальше быть. Но тут же, чувствуя всеобщее напряжение, сказала:

— Принимаю твою клятву. По службе будет и награда.

Облако развеялась, а корабль скребанулся бортом о дерево, захрустел возмущенно. Откуда-то сбоку раздались крики и всхлипы, вскоре, правда, стихшие. А с той стороны уже тянули доски да ковры, спешно расстилая их поверх, готовя путь человеку, что самолично решил встретить свейский корабль…

Глава 23

Где сказывается, сколь непросто королевичем быть

… а вы тоже заметили, что в сказках после свадьбы пишут: «Вот и сказке конец»?

Вопрос, не единожды задаваемый счастливо женатым дедом Ануфрием в состоянии легкого подпития.

— А вот поглянь, поглянь, — матушка поспешила сунуть очередную парсуну, писаную на досочке со всем уважением к заветам предков. — До чего хороша!

Девица, может, была в жизни и неплоха, но вот мастерство живописца и старательное следование традициям не оставили этой красоте и шанса.

Лицо у неё было округло.

…как у пяти предыдущих.

Бело.

…как у пяти…

Брови поднимались аккуратными дужками.

…предыдущих.

Лежала светлая коса. Сияли камушки, которыми золотых дел мастер старательно украсил венчик девичий и наряд, демонстрируя, что Медведевы не только искусству не чужды, но и состоятельны.

— И норовом-то тиха, мила. Голосок нежный, — продолжала матушка, потянувшись, правда, к заветной шкатулочке, в которой, сказывали, еще с десяток невестиных парсун хранилось.

А то и поболе.

— Матушка…

— Матушка, — царица изволила громко всхлипнуть и прижала к глазам платочек из тончайшего полотна. Прижать прижала и глянула строго. — Давно уж матушка! А мне бабушкой охота побыть!

Елисей подавил тяжкий вздох.

— Ладно, отец твой… но ты-то разуметь должен! Негоже хлопцу на третьем десятке не то, что неженатым, не просватанным быть! — голос матушки зазвенел металлом, который заставил Елисея поежится.

Все-таки норовом царица была… не столь мягка, как о том сказывали. Во всяком случае женскую половину терема она держала в строгости, не приемля никакого своеволия.

Злые языки шептались, что не только женскую половину.

— Ты не только о себе думать обязан! — матушка рученькою взмахнула, и девица, которая шкатулочку заветную держала, поспешила удалиться. — О государстве!

— Я думаю.

Елисей поерзал.

Нет, жениться надобно, тут спору нет. И с надобностью этой он давно уж смирился. Как ему казалось. А теперь выходило, что смирения недостаточно.

— Думает он… как батюшка… никакой ответственности… — матушка заговорила иначе. И парсуну сама забрала. — Бояре грызутся. Друг другу строят козни…

— Будто так они не строят, — возразил Елисей, которому хотелось оказаться где-нибудь по-за пределами этого садика, пусть бы был тот несказанно хорош.

В нем и пруду место отыскалось.

И камням горкою хитрой уложенным. И золотолистному плющу, что гору эту скрепил. Меж листьев поднимались хрупкие цветочки.

Звенели пчелы.

Бабочки порхали. На царицыной яблоне поспевали яблоки, про которых в городе множество всяких слухов ходило, дескать, и жизни они прибавляют, и красы, и… вранье. Яблоки были хороши, сладки, но и только.

— Строят, не без того, — согласилась матушка, присаживаясь на деревянное креслице, заботливо укрытое покрывалом из собольих шкур. — Но тут другое.

Она погладила меха.

И пальцами пошевелила, позволяя силе коснуться каменьев в перстнях. И те вспыхнули, отвечая на матушкину ласку.

— Каждому охота дочь свою или родственницу в царицах видеть.

Елисей фыркнул.

Может… может, потому он и не женится, из-за этой вот охоты, которая читалась во взглядах каждой встреченной девицы, вкупе с надеждами и чаяниями всей родни, что за девицей стояла.

Взять ту же Медведеву.

Она и вправду хороша. Куда там парсуне… надобно подбить батюшку, чтоб указ издал, чтоб, стало быть, не по заветам предков малевали, а как оно есть. Елисею, если подумать, не с предками жить, но с конкретною девицей. А то за этими заветами поди-ка разбери, какова оная теоретическая девица, как бы выразился младший братец, в естественном своем обличье.

— Оттого и мучаются.

— Они?! — искренне возмутился Елисей, ибо замученным видел он прежде всего себя.

— И они в том числе. Но девок пожалей… им-то, пока не женишься, тоже свою судьбу не устроить.

Об этом Елисей как-то вот… не думал.

— Соловьева мне давече жалилась, что двадцатый годок дочке пошел, а супруг про сватовство и слышать не хочет, все ждет, пока батюшка твой слово свое скажет. И Куньева туда же, хотя и призналась, что еще когда с Кузнецовыми сговорились, да только те в понимании и ждать готовы. Были. Теперь же устали и старшенькому своему другую невестушку хотят присмотреть, но… — матушка развела руками. — Если кто по роду и по силе равный, то и не спешит девку выдать. А когда спешат, то… сам понимаешь, вопросы возникают.

И уставилась на Елисея серыми своими глазами. Сидеть стало неудобно. До того неудобно, что Елисей поерзал.

— Вот и выходит, что ни одним замуж, ни другим жениться… выбор, — матушка подняла руку и на раскрытую ладонь опустилась бабочка.

— Мама!

— Жениться тебе все одно надобно. Или… хочешь, чтобы я невесту выбрала?

Елисей головой замотал.

Вот уж чего ему точно не нужно было.

— Вот и я о том, — матушка склонила голову, и каменья в венчике загорелись один за другим. — Я бы, конечно, выбрала, есть на примете хорошие девицы, да… жить-то с ними тебе придется.

— Д-да, — в горле отчего-то пересохло.

Но вот как… вытащить из шкатулки парсуну и сказать, что вот эта вот гожа и иной не надобно? Или вовсе ткнуть наугад? Или… поглядеть бы на них всех, чтоб не малеванных, на живых, как они есть.

По спине пополз ручеек пота. Мысль же показалась удачной.

И вправду поглядеть бы.

Можно ведь поглядеть.

Если… старый обычай, еще один, который по заветам предков… и давно уж его не объявляли.

— Отец твой тоже женился не по своей воле, — матушка бабочку стряхнула. — Как и я… у меня иной на сердце был. Был да весь повышел… слава Богам.

— Почему?

Царица глянула этак, с насмешкою.

— Потому как красиво о любви говорил, да только получилось, что любви этой не хватило, чтобы поперек отцовского слова пойти. Месяца не прошло после моей свадьбы, как и он женился…

Слушать это было, пожалуй, неприятно. Будто… будто сказку разрушили. Хотя куда ему, двадцати четырехлетнему мужику, в сказки верить.

— Твой же отец оказался умен и заботлив. И… это уже много. Иные и того не имеют.

— Но хочется большего?

— Всегда хочется большего, — отозвалась матушка, наблюдая за прудом. Круглый, аккуратный, он вместил в себя пяток белых лилий, которые так и манили стрекоз. — Его деда женили по сговору… он свою супругу и вовсе до свадьбы не видел, как и она его. А уж его-то отца и вовсе обвенчали с супругой старшего брата, который через месяц после свадьбы помер…

— Я знаю.

— Знаешь, — согласилась царица. — Из хроник семейных. Только… и в них не все пишут.

— Хорошо, — Елисей сделал глубокий вдох. — А если… если я смотр объявлю? По старому обычаю?

Царица усмехнулась и поднялась, и тяжелые, богато расшитые жемчугами да каменьями, одежды зашуршали.

— Тогда у тебя, в отличие от многих, будет шанс… не упусти его, Елисей.

Боярин не обрадовался.

Совершенно.

Брови насупил, бороду свою, расчесанную надвое, выставил и на Стасю глянул так, будто бы это она во всем виновата, включая само сотворение мира со всеми его проблемами.

— Не серчай, батюшка, — жалобно произнесла Горыня и за Стасину спину шмыгнула, определенно надеясь за этой самой спиной укрыться.

Боярин засопел и отчего-то поглядел на Радожского.

Тот, правда, что ко взгляду, что к сопению отнесся индеффирентно. И сказал:

— Будет произведено дознание.

— Тобой, что ли?

— А хоть бы и мной…

— Много воли взял, — голос у боярина оказался громким, раскатистым, и слова его слышали все, от свеев, что не спешили сходить на берег, хотя несчастливо — ибо счастливыми они не выглядели — освобожденных девиц они все-таки спровадили, до Лилечки. Та сидела на шее Норвуда, оттуда поглядывая, что на окрестную суету, что, собственно, на боярина. Хотя, как Стася подозревала, интересовал её не сам Соболев, но шапка его высоченная.

— Сколько есть, а вся моя, — отозвался Радожский, руки на груди скрестивши.

Против боярина в шубе его роскошной он гляделся неказисто, но вот поди ж ты, именно Соболев первым взгляд отвел.

— Не бывало такому, чтобы Соболевы служили худородным!

— И с каких пор Волковы худородными стали? — Стасе стало донельзя обидно.

Не за себя.

За Волковых.

— Нет больше Волковых…

— А я кто?

— А вот пущай государь и разбирается, кто ты такова! — он не только сказал, но и посохом ударил да так, что корабль затрясся. Стасе даже показалось, что слышит она натужный скрип дерева, которое из последних сил держится.

— Не шали, — Норвуд повел головой и каким-то… очень уж нечеловеческим вышло движение.

А Ежи просто подвинулся, вставая между Стасей и этим… боярином.

Нервный он.

А ведь чего бы? Все живы, здоровы. Радоваться надо…

Боярин развернулся и ушел. Вот так вот… просто? Развернулся и ушел? А… дочке доброе слово сказать? Или там… не очень доброе, но определенное.

Стася посмотрела на Радожского.

На Горыню.

— У тятеньки нрав тяжелый, — она развела руками, явно оправдываясь. — С завтрева снова явится. Подкупать будет. Он завсегда так. Если силой не вышло, то золотом попробует…

— Он просто заклятый, — сказала Лилечка, стукнувши ножкой по плечу свея. — Вот и колобродит.

— Заклятый?

— Колобродит?

Лилечка зевнула и кивнула, соглашаясь со всем сказанным. А после добавила:

— Мой тоже ругаться станет. Крепко. И небось дома запрет… а дома скучно. Можно, я тоже к тебе перееду?

— Нет! — несколько нервозно ответила Стася. И поспешила объяснить. — Ты еще маленькая. И родители тебя не пустят. Вот подрастешь…

— Замуж выйдешь, — подхватила Горыня.

— И тогда уже муж не пустит, — завершила Светлолика, подавив зевок. — Чего? Я ж правду говорю!

В том-то и проблема.

Впрочем… время было поздним, а проблема — не сказать, чтобы такой, которая требовала немедленного решения. И вообще, Стася обо всем этом завтра подумает.

Да, завтра определенно думаться будет легче.

От купца Аглая выходила презадумчивой. Нет, гнать её никто-то не гнал, напротив, что Фрол Матвеевич с супругою, что его сродственник, что вся дворня их и постоялого двора, где они остановились, все-то люди были милы и вежливы.

Учтивы несказанно.

И к Аглае относились так, будто бы она все еще оставалось княжной Гурцеевой, а не вот это вот. Но чем дальше, тем душнее, теснее становилось на просторном этом подворье. И чистое оно.

Ухоженное.

Стоит на краю купеческой слободы, где люди-то селятся уважаемые, но вот…

Невозможно.

Будто что-то изнутри мучило, терзало Аглаю. То ли совесть, то ли просто несварение. Хотя…

— Экипажу возьмите, — прогудел Фрол Матвеевич, оглядывая Аглаю со всех сторон. — А то ж это… невместно-то без экипажу.

— И провожатого, — поддержал брата Матвей Фролович.

— Троих, — купец растопырил пальцы для наглядности.

А уж хором они произнесли:

— Неспокойно ныне в городе.

Аглая хотела отказаться, все ж идти недалеко, но… согласилась. Нехорошо расстраивать людей, которые искренне желают ей добра.

Да и…

Действительно, неспокойно.

И понять Аглая никак не может причин этого вот неспокойствия.

— Извините, — сказала она, потупившись. — Но… просто… я не могу больше остаться здесь. С вашей женой все будет хорошо. И с ребенком тоже. Мальчик родится…

Купец крякнул и покраснел.

От радости.

— Вы только время от времени целителю показывайте, а так… она молода и здорова. И, думаю, еще не раз вас порадует.

…экипаж оказался каретою внушительных размеров, которую на подворье держали для гостей особых. И в эту самую карету Аглаю усадили со всем возможным почтением.

Сунули в руки корзинку с кренделями да плюшками.

Приставили короб с квасом.

На крышу — сундуки.

— Ткани там, — сказал Фрол Матвеевич.

— Наилучшие, — Матвей Фролович бороду огладил. — А то где это видано, чтоб всего-то пара сарафанов. Пошьете себе чего.

Аглая хотела было ответить, что шить она не умеет, да и… куда ей теперь наряды-то.

— Не побрезгуйте! — сказали купцы хором. — В благодарность…

Как им было отказать.

Да и надо ли?

Ткани ведь продать можно… правда, Аглая не очень понимала, кому и за сколько, но вот если в перспективе, если не сладится у неё с Козелковичем, если то странное, толкающее её вперед, не успокоится, ей ведь нужны будут деньги?

Да и те, что купцы на прощанье сунули, тоже пригодятся.

Надо было бы заглянуть, но… неудобно. Ей говорили, что думать о деньгах — удел людей подлого сословия, что воистину благородные никогда-то не задаются подобными вопросами, ибо есть куда более важные. А вот она, Аглая, все-таки благородная или не очень?

И если так…

…за проживание платить надо. Это она поняла. Но вот сколько надо? И как понять, дорого просят или не очень? А помимо проживания?

За готовку.

Уборку.

И… и еще за что? Аглая загибала пальцы, но больше так, для порядка, ибо понимала, что та, прошлая её жизнь, слишком уж отличалась от нынешней. Или той, которая будет. И что в той, которая будет, прежние её умения не так и нужны, а новые… откуда им взяться-то?

— Я справлюсь? — спросила она у Карамельки, которая выбралась из корзинки с котятами, чтобы устроиться на коленях. И сама себе ответила. — Я справлюсь.

Получилось, правда, без должной уверенности.

Но…

Что ей делать еще?

Дурбина Аглая заметила сразу. И тоже удивилась, потому что прежде-то она людей запоминала, признаться, с немалым трудом. А потом еще частенько путала, что несказанно забавляло Мишаньку.

Или злило.

В зависимости от ситуации.

И уж точно она бы не узнала никого из прежних знакомых своих вот так, в толпе. А тут…

— Стой! — крикнула Аглая и так громко, что вновь себе удивилась. Наверное, прав был Мишанька, вовсе она не годна в княжны, сколько ни учи, но та, простая кровь, наружу лезет.

И пускай себе.

Главное, экипаж остановился. И Аглая с неподобающей поспешностью выскочила из него, едва не скатившись на руки Дурбину.

— Здравствуйте, — сказала она, чувствуя, как вся-то вспыхивает от смущения.

— Здравствуйте, — эхом отозвался Дурбин.

И улыбнулся.

Аглая тоже улыбнулась.

— Как хорошо, что я вас встретила… я думала записку отправить, наверное, это было бы правильно, только как-то вот… думала и забыла. Со мною случается. А потом оказалось, что экипаж уже подали и некуда отступаться. И я решила, что если так приеду, то не выгонят?

— Не выгонят.

Он смотрел в глаза. И Аглая тоже. И… люди шли, люди обходили их, словно и Аглая, и Дурбин воздвигли вокруг себя незримую стену.

Или щитами укрылись.

Но щитов не было. Они просто стояли.

— Там… — молчать стало немного неудобно. — Я больше не нужна. Фролу Матвеевичу. Он, конечно, предлагал остаться, но правда в том, что я действительно ему не нужна. И жене его тоже. И… и зачем тогда отягощать добрых людей?

— Не думаю, что вы были в тягость.

— Я старалась… но… я вспомнила, что вы говорили про барона и решила, если спрошу, то… худого не случится?

Получилось отчего-то жалобно. И Аглая поспешила задать вопрос. Её ведь учили, что правильно заданный вопрос может полностью изменить настроение беседы.

— А вы… гуляете?

— Гуляю, — признался Дурбин. — Дома… там меня никто не гонит. И не упрекает. Но… как-то оно…

— Муторно?

— Именно.

— А… это ярмарка? — Аглае стало неудобно.

— Просто рынок. Подумал, что, раз уж собственных сил не осталось, то стоит хотя бы трав приобрести. Все одно большая часть недугов ими лечится.

— А здесь продают?

Мысль показалась Аглае на удивление здравой. И пусть собственная её сила никуда-то не делась, но… травы — это хорошо.

Правильно.

У неё имелись. Еще те, в пришкольном лесу собранные, высушенные должным образом, и сложенные в берестяные туесочки. Только куда княжне Гурцеевой да с травами возиться? Вот и потерялись эти туесочки где-то там, в глубинах дома, то ли на чердаке осев, то ли в подвалах.

Стало обидно.

Горько.

— Не возражаете, если я составлю вам компанию? — прежняя Аглая ни за что не стала бы напрашиваться, а нынешней, получается, можно?

— Буду счастлив.

— Я только экипаж отправлю… или оставить?

— До баронского поместья тут недалеко. Но если вы хотите на экипаже…

— Нет, — Аглая замотала головой. — Я лучше так…

Рынок.

Странное место. Полное суеты. И эта суета, голоса вокруг, пробуждают в Аглае память. Точнее даже не память, смутные образы.

Запах сена.

И мычание скота. Печальный взгляд лиловых глаз. И корова тянется к Аглае, вываливает язык, чтобы засунуть его в ноздрю. И Аглая пытается повторить. Но собственный её язык короток.

…толкотня.

И кто-то с кем-то ругается, но не зло. Торг? Отец привез зерно, не все, но что-то, что получилось снять. А матушка еще ткань положила, грубую, но крепкую. И если выйдет её продать, то домой купят что-то полезное.

Может, даже корову.

— С вами все хорошо? — Дурбин останавливается и заглядывает в глаза.

— Все… наверное… просто вдруг… я вовсе не княжна. И… и родители мои селяне.

Зачем она это говорит? А главное, сказала и стало страшно. Вдруг да… Мишанька говорил, что люди должны держаться с равными себе. Она же, получается, никак не равна ни ему, ни вот Дурбину.

— Наверное, когда я была маленькой, меня брали на ярмарку… или рынок. Не знаю.

А он просто смотрит.

Сказал бы хоть что-нибудь, право слово! А то стоит и смотрит… и ей страшно от того. И…

— Я своим вечность уже не писал, — сказал Дурбин. — И они мне тоже. Если и пишут, то чтобы денег прислал. А мне-то особо слать было нечего. И раньше. Теперь и вовсе, может, придется вернуться. Только меня не слишком ждут.

— Почему?

Он пожал плечами:

— Я не единственный ребенок в семье… очень даже не единственный. Поместье же, которое отцу досталось, не так и велико. И места на всех не хватит.

— И… что вы собираетесь делать?

— Пока? Не знаю. Наверное, надеюсь, что дар все-таки восстановится. Хотя бы немного. Тогда подам прошение, выправлю лицензию и поеду куда-нибудь. В тот же Канопень вернусь. Там целители есть, но с даром если, то вряд ли. Заведу практику. Буду людей лечить.

— А… если… — Аглая слегка прикусила губу. Помилуйте, о таком вовсе вслух говорить не стоит. А она сказала.

— Если не восстановится? Тоже думал. И пожалуй, ничего-то не изменится. Разве что лицензия будет с ограничением магической практики. Буду лечить травами. И как диагност я кое-чего стою. Возможно, клиентов станет меньше, но… как-нибудь проживу.

Наверное.

То есть, нужно сказать, что все обязательно будет именно так. Что хорошие целители, не важно, одаренные они или нет, везде нужны.

А ведьмы?

И почему Аглая не сказала? Промолчала, будто в словах этих было что-то стыдное. И теперь ей стыдно уже за молчание. Впрочем, стыд исчез, когда они оказались в лавке.

— Здесь знают толк в травах, — сказал Дурбин, открыв дверь. И пусть эта лавка гляделась неказистою, махонькую, куда там против двух, что стояли рядом, но Аглая вошла.

И вдохнула характерный травяно-цветочный запах.

Хорошо.

Почти так же хорошо, как в школьной сушильне, правда, та была куда как побольше. И светлее. Там, помнится, и столы имелись для индивидуальной работы, и шкафы, где хранился собраный материал.

В лавке шкафы тоже были. Огромные, под потолок. Тяжеленные. Украшенные резьбой. Дверцы их потемнели, но стекла не утратили прозрачности.

За стеклами виднелись короба и коробки.

Склянки с высушенными шарами синеголовника. С льняным семенем, закрытым плотною пробкой. И с зелеными маковыми головками. Корнями и корневищами, порой рубленными на крупные куски. Характерными шарами плодовых тел веселки, которые плавали в крепком вине.

Была здесь и черная резеда, и кадило, запах которого пробивался, мешаясь с терпким ромашковым. Ромашку вот хранили не в коробках, но в пучках, повесивши на тонкие палочки. И там же Аглая обнаружила знакомые нити заячьей осоки, и овсяницы красной, которую от живота запаривать хорошо.

Она шла вдоль стены, с наслаждением узнавая траву за травой, повторяя их названия шепотом, радуясь тому, что не забыла.

…нивяник… донник белый и лекарственный. Печеночница благородная и простой одуванчик. Лесная фиалка, которую хорошо в настой от кашля добавлять. Легкий звонкий цвет таволги вязолистной. Обыкновенная липа, чей срок почти вышел. И кровохлебка болотная.

Сабельник.

— А, Никитка, — этот голос отвлек Аглаю от хрупкого пучка заячьей лапки, растения не то, чтобы пустого, скорее уж известного своей капризностью. Его и собирать-то надо было по первой росе да на растущую луну, и сушить на особый манер, и…

— Доброго дня, Борислав Бориславович, — Дурбин слегка поклонился. — Вот… решил, раз снова в Китеже, то заглянуть, запасы пополнить.

— От и молодец.

— Аглая, — сказала Аглая. И руку протянула привычно. Правда, её не поцеловали, а осторожно пожали. И поклонились.

— Невеста, что ли?

Дурбин не ответил. И Аглая тоже… неудобно получилось.

— Понятно…

— А… а лапку по росе собирали? — под взглядом этого человека в простой черной одежде — так бы приказчику одеваться или там какому чиновнику из нижних, а не магу немалой силы — Аглая чувствовала себя… неудобно.

— В первый день новолуния, — ответил тот, усмехнувшись. — Иль не верите?

— Борислав Бориславович первый травник, — поспешил заверить Дурбин.

— И ваши ко мне заглядывают частенько. Ведьмы.

Будто и так не понятно.

Понятно.

И… и выходит, что если заглядывают, то… то не все жили так, как Аглая?

— Что ж, молодые люди… — взгляд Борислава Бориславовича задержался на Дурбине. — Вижу… провинция пошла тебе на пользу.

— Не уверен.

— Я уверен. Иногда надо уехать, чтобы вернуться со свежей головой. Ты, Никитка, всегда сообразительным был. Правда, куда-то не туда потом соображать начал, но ничего, жизнь — она такая. А что вернулся, так хорошо…

— Сил у меня почти… вот, ограничение поставили, — пожаловался Дурбин.

— Снимут.

— А если и нет?

— Тогда с ограничением жить будешь, — пожал плечами Борислав Бориславович. — Но ты ж и сам о том ведаешь, верно?

Никитка кивнул.

— Выходит, что буду…

— Куда ж ты денешься?

Глава 24

Где происходит случайная встреча, мотивирующая к познанию нового

Роешь яму другому? Сделай её поудобнее, а то ведь всякое бывает.

Житейская мудрость.

Дурбин ощущал себя на редкость неловко. Пожалуй, подобного он не испытывал с тех далеких студенческих времен, когда не обрел должного лоска, а после и вовсе понял, что титул сам себя не кормит.

Что с того титула?

Небось, после батюшкиной смерти отойдет к кому из братьев, кто удачливей окажется. Самого Никитку давно уж вычеркнули из семейного круга, еще когда он отказался деньги слать на домашние нужды. Может, и не прав был?

Может… наведаться?

Просто поехать, глянуть на старые-то места?

Потом как-нибудь. Всенепременно. Правда, что-то подсказывало, что возвращению его не обрадуются. Нет, если бы он явился при чинах, при деньгах, тогда бы да, встретили бы ласково. А он…

…на что потратил годы?

И силу?

Теперь, когда она не то, чтобы вовсе исчезла, скорее уж отдалилась, отделилась от Дурбина, существуя и в нем, и в то же время сама по себе, он вдруг резко и болезненно осознал, что все эти годы тратил её… на пустое?

То есть, не совсем, чтобы вовсе пустое, но…

…мигрени.

И колики, что случались от переедания. Похмельные болезни. Болезни вымученные или вовсе выдуманные. Парики. И краска для лица.

Попытка стать кем-то, кем он, Никитка Дурбин, никогда-то не был. И не стал. И собою тоже не стал…

…звякнул колокольчик над дверью, отвлекая Аглаю, которая травы выбирала придирчиво, не стесняясь нюхать, трогать, а порой и вовсе растирать крошки в пальцах, прислушиваясь к себе и сокрытой в травах силе.

Борислав Бориславович наблюдал за нею с одобрением, а вот за Никиткою — с обыкновенной своей насмешкой, за которую Дурбин еще когда невзлюбил этого вот человека. Все казалось, что он-то в простоте своей и примитивности ничего не понимает.

Казалось.

— Доброго дня, — голос был громким, а гость… знакомым.

Никитка поморщился. Вот уж кого он встретить не хотел, да только у судьбы было на то свое мнение.

— Мой заказ готов?

— А то, — вот Борислав Бориславович гостю слегка кивнул, и в этом кивке вновь же почудилась скрытая насмешка, которую, впрочем, Аверсин уловил. И нахмурился.

Слегка.

Одарил Борислава Бориславовича раздраженным взглядом, но… и только. А после повернулся к Никитке. Нахмурился паче прежнего.

— Дурбин? — это Богомил Аверсин, некогда лучший ученик и курса, и всего Университета, произнес с немалым удивлением. — Ты ли это?

— Я.

— Надо же… а мне сказывали, конечно, что ты вернулся. Что какая-то там несуразица приключилась и ты силу потерял.

— Не совсем потерял, — рядом с Богомилом Никитка ощущал себя именно тем, кем являлся, — провинциальной бестолочью. — Но пока вот… ограничен в использовании.

— Вечно с тобой что-то приключается… а это… простите, не узнал вас! Княжна… — Богомил отвесил изысканный поклон и уставился на Аглаю.

Прямо.

Нагло.

Так, что она смутилась и застыла, прижав к груди пышный сноп сушеных лютиков.

— Мы были представлены на балу у Сапежских, но вы, полагаю, меня не запомнили…

— Отчего же…

— Слишком много было представлено вам, а такой очаровательной женщине не стоит утруждать себя запоминанием людей случайных.

Аглая зарделась.

А Дурбин почувствовал себя лишним. Вот совершенно лишним. И еще захотелось врезать этой… этому… наглецу.

Удачливому наглецу.

— Я, конечно, был бы счастлив засвидетельствовать свое почтение, но… служба, не успел… — теперь Богомил разглядывал Аглаю куда более пристально, придирчиво, пожалуй. — Служба все время занимает. А вы тут…

— Травы покупаем, — не удержался Дурбин и кулак поскреб, потому как тот зачесался очень нехорошо.

— Травы? Ах, конечно… что тебе остается с твоим-то ограничением. А вы княжна? Успели познакомиться? Наш Никитка, конечно, милый парень, но простоват. Вам, должно быть, в его обществе скучно.

— Нет, — ответила Аглая и отвернулась, возвращая снопик лютиком ядовитым на место, чтобы вместо него снять полыни, да не обыкновенной, но тонколистной, которую иные еще австрийскою величают.

— …он и прежде-то не отличался особым изяществом манер, что уж теперь говорить. Позвольте поцеловать вашу ручку.

— Нет, — также спокойно ответила Аглая, отложив полынь в корзинку.

Вот тут Богомил несколько смутился.

Впрочем, долго смущаться он не привык и потому сделал вид, будто ничего и не произошло.

— Помнится, ваш супруг говорил мне, что вы отошли от всего этого… ведьмовского… — он махнул рукой, позволяя расправиться широкому кружеву манжеты.

И подумалось, что вот у Богомила всегда получалось носить шелка с бархатами, не выглядя при этом смешным. Ныне и вовсе… ему шел, что кафтан из винного бархата, украшенный изящным позументом, что узкие бархатные, на тон темнее кафтана, штаны.

В пышном кружеве воротника пряталась рубиновая булавка.

Пальцы украшали перстни, иные в два ряда. И на бархатном же берете поблескивал золотом вензель.

— Он ошибался.

— Чудесно… это просто замечательно, когда у женщины есть увлечение! Вы не поверите, до чего скучны иные особы, не умеющие ничего-то, помимо…

— Хватит, — не выдержал Дурбин, потому как зудение стало просто-таки невыносимым, а с ним и желание взяться за этот вот кружевной воротник и дернуть, так, чтобы старый приятель сложился пополам.

И…

…и не только ему. Дурбин вдруг почувствовал, сколь напряжена Аглая, и силу её, наполнившую хрупкое тело, и то, с каким трудом она сдерживает эту силу. Плевать на Богомила, если и получит проклятье, то за дело, но ведь отец его — государев человек, да и в Гильдии не последнее место занимает.

Жаловаться станут.

Разбирательство учинять. И еще не известно, что там выйдет.

Дурбин шагнул и осторожно накрыл бледную ладошку.

— Он того не стоит.

Аглая кивнула.

— Надо же… — Богомил склонил голову, разглядывая Дурбина с немалым интересом. — Вот оно как… а мне казалось, Никитка, ты свое место знаешь…

— Шел бы ты, Богомил…

— Куда?

— А куда собирался, — и почудилось на мгновенье, что собственная Дурбина сила отозвалась. Всколыхнулась. Того и гляди…

…показалось.

— Во дворец, — сказал Богомил, расплываясь в улыбке. — Я теперь при государыне состою. Помощник царского целителя. Удивительнейший, к слову, человек…

— Поздравляю, — получилось неискренне. Но прошли те времена, когда Дурбин пытался дружить, что с Богомилом, что с его приятелями, магами сильными, и силою этой донельзя разбалованными.

Конспекты переписать.

Подсказать.

Черновик доклада составить… не за деньги, нет. По дружбе… дружба ведь требует помощи? Правда, потом выяснилось, что таких помогатых, в тайне надеявшихся, что эта помощь после обернется протекцией, половина курса.

Дурак он был. Как есть.

— К слову, княжна… слышал, что с вашим супругом несчастье приключилось… — и теперь взгляд стал холодным, насмешливым. — Всякое поговаривают, не знаю, что уж там правда, но вы ныне свободны, верно?

— Не знаю.

Ее сила была теплой, что весеннее солнышко, вот только стоит убрать пальцы и полыхнет оно летним жаром, хорошо, если одного Богомила зацепит.

— Свободны… старший Гурцеев подал прошение. Развод — дело времени, да… так вот. Репутация, конечно, ваша несколько… претерпела ущерб, разведенная ведьма — сомнительный подарок…

На щеках Аглаи проступили алые пятна.

— Однако я готов рискнуть.

— Чем? — шепотом спросила она.

— Всем… я куплю вам дом. Поставлю содержание. Я бываю щедр, поверьте. И вам не придется и дальше держаться всяких… неудачников…

…все-таки к организму стоит прислушиваться. Им это еще на первом курсе говорили. И если организм отчаянно хочет дать кому-то в морду, что ж… почему бы и нет.

— Т-ты… — Богомил уставился с немалым удивлением.

И нос потрогал.

Вытер кровь, из него сочащуюся.

— Ты… что ты себе позволяешь…

— Сам нарвался, — Борислав Бориславович, до того наблюдавший молча, будто бы любопытно было ему, чем все завершится, вышел из темного угла. И тонкие пальцы его коснулись друг друга, порождая движение силы. Странно было, что сила эта казалась одновременно ледяною и горячею, и незнакомою, ибо ни одно из изученных Никиткой заклятий не могло породить такую. — Забирай заказ. И уходи.

— Я буду жаловаться!

Кровь он остановил. Все ж целителем Богомил был не худшим. И нос поправил, просто взявшись за переносицу. Подхватил корзину. И вышел, опаливши Дурбина взглядом, в котором читалась не столько ненавсить, сколько немалое удивлением.

— Жаловаться будет, — вздохнула Аглая.

— Всенепременно, — Борислав Бориславович подал платок. — А драться ты так и не научился. В следующий раз не замахивайся широко. И целься лучше.

— Учту.

Пальцы ныли. Сила вновь успокоилась, притворившись, что её для Дурбина нет. И вообще…

…а ведь он и вправду будет жаловаться. И неприятности устроит. Хорошо, если простым слушанием дело ограничится. Там… заставят извиниться.

Может, штраф наложат.

Или отработку назначат… не исключат же из Гильдии? Не должны…

— От меня одни неприятности, — сказала Аглая тихо, уже потом, когда они покинули лавку.

— Да нет, скорее уж это я виноват. Но… предложение его показалось мне оскорбительным. А потому прошу прощения, что поневоле вовлек вас в этот конфликт.

Аглая кивнула.

Вздохнула.

И произнесла:

— Он просто первым успел. Будут и другие. Такие, которые решат, что если разведенная ведьма с плохой репутацией, то на все согласится…

Солнце в ней погасло, будто спряталось за тучи. А Дурбин подумал, что, возможно, стоит поговорить со свеями. Уж если кто и научит бить морды правильно, так они.

Государь-батюшка изволил гневаться, что заставляло людей, даже привычных ко всякому, обходить его стороною. Сгорбились и застыли слуги, боясь дышать слишком громко, смолкли бояре, проклиная себя за то, что вовсе на глаза попались.

Вытянулся в струнку гильдийный маг, силясь слиться с узорчатой стеной, но не вышло.

— Как? — голос государя грохотал весенним громом, заполняя залу, которая всем, в ней собравшимся, вдруг перестала казаться большою. — Я вас спрашиваю, как такое вышло?

Тишина была ответом.

Бояре потупились.

Рынды выкатили глаза, старательно изображая собственную непричастность вкупе с немалым служебным рвением. Кто-то, кажется, и дышать забыл.

— И сколько они тут… были? — государь все-таки опустился на резной стул.

— Пока… по предварительным данным… несколько лет точно, — произнес Радожский устало.

— Не может такого быть! — загудел Вереснев. — Чтоб несколько лет… ошибся ты, княже… с устатку…

Выглядел Радожский и вправду до крайности изможденным. Оно-то и верно, выложился, вычерпал себя до дна, огонь усмиряя.

И не только его.

Вон, по глазам видно, что не все-то думе поведал. Оно и правильно… хороший мальчишка, даром, что проклятый. Небось, когда б не проклятье, государь-батюшка сам бы в сваты пошел.

Но…

…авось и выйдет что? Докладывали ведь…

Радожский, от которого тянуло и дымом, и водою, и потом, покачал головой.

— Предварительно удалось установить, что этот сарай — не единственный. Есть еще по меньшей мере три точки, две из которых удалось взять…

— А третья? — мрачно поинтересовался царь-батюшка.

— Опоздали на два дня. Только сторож. Сказал, что девок уже вывезли. И не только их…

Луциан Третий кивнул головой.

— Все одно… — оступаться Вереснев не желал. — Оно-то бывает… порой… повесим кого, вот людишки и приспокоятся.

— Кого? — не выдержал Радожский и кулаки сжал.

А его недолюбливали.

И за родство с государем, которым Радожские не то, чтобы не гордились вовсе, но предпочитали делать вид, будто родство это совсем уж дальнее, а потому не стоящее памяти. И сие непонятно было многим: как это, имея шанс, да им не пользоваться?

Не любили за молодость.

Что с того, что отец преставился? Так это не повод юнцу в думе сиживать. И за толковость, за преданность… мало ли, за что еще человека невзлюбить можно.

— Кого-нибудь, — Вереснев пожал плечами. — Вы ж там кого взяли…

— Кого — взяли, — согласился князь. — Только это все люди мелкие, которые грязную работу делали, а ведь за ними и другие стоят, посерьезнее… маги…

— Гильдия решительно заявляет, что не причастна к преступлениям!

— Кто-то выпавил защиту на всех сараях. И от побега, и от обнаружения. Отнюдь не такую, которую бы мог отдельный самоучка сделать. Поработал маг серьезный, знающий, — возразил Радожский тихо.

— Все одно, Гильдия не несет ответственности за действия отдельных… магов.

— А за что она несет ответственность? — Гурцеев бухнул посохом. — Как ни глянешь, ни за что она-то не отвечает! На юге засуха. Сколько магов отправили, чтоб зерно спасти?

— Мы… рассматриваем вопрос.

— Пока рассмотрите, погорит все. А на востоке наоборот, вода поднялась и поля затапливает. Старые каналы не чищены…

— Магия не для того дана, чтобы тратить её на всякие глупости!

— Глупости?! — посох Гурцеева ударил о пол так, что, показалось, еще немного и пол этот затрещит. — Стало быть, глупости? А ты, ваше мажество, подумал, что будет, если люди без зерна останутся? Небось, на твоем столе хлеб всегда будет…

Гурцеев поднялся, и прочие, кому выпало стоять подле, поспешили посторониться. Он шел медленно, не спуская с мага раздраженного взгляда, под которым тому было стоять неприятно.

— Что вы себе позволяете!

— Скажи-ка, мил человек… сколько от Гильдии в казну податей пошло за прошлый-то год?

— Я… не уполномочен…

— Деян!

— А ничего, — с охотою отозвался государев казначей. — Согласно Уложению Гильдия, как и Ковен, освобождены от налогов…

Маг выдохнул и даже грудь выпятил.

Попытался. Потому как в эту самую грудь уперся посох.

— И на каких условиях, Деян? Помнишь?

— А то нет. По-за получение государем-батюшкой услуг магических на землях Беловодья. Мы еще в прошлым годе подавали заказ, чтоб венцы на старом дворце поправить. Так эти ироды его взяли и поправить поправили, но так, что все крыло перекосило!

Прозвучало с немалым возмущением.

— Мы… соблюдаем договор, — маг попытался пальчиком отвести посох. — И позвольте! Вы ведете себя… недопустимо! Я буду жаловаться!

— Жалуйся, — великодушно дозволил Гурцеев. — А скажи, Деян, иные заявки были?

— Так… по требованию Гильдии еще когда напрямую передаются…

— И исполняются?

— Не имею чести ведать, — Деян развел руками и бороду огладил. — Это внутренние дела Гильдии…

Луциан нахмурился. Настроение и без того было поганей некуда, — уж батюшка его бы не допустил, чтоб в Китеже, в граде стольном, людоловы озоровали — а теперь вовсе испортилось.

И ведь сам же бумаги подписал.

Да, пускай случилось сие не нынешним годом, но во времена давние, когда он, двадцатилетний, принял царскую тяжелую шапку. Тогда-то и показалось разумным… к чему приказ отдельный держать, тратиться, ежели Гильдия сама заявки принять может?

Принимать-то она принимала…

— Это клевета, — маг, назначенный ко двору представителем Гильдии, спешно отряхнулся. — Гильдия соблюдает договор! И соблюдала всегда! Заявки мы выполняем по мере их поступления и рассмотрения…

— И сколько рассмотрение занимает? — вкрадчиво поинтересовался Гурцеев.

— Так… в зависимости от обстоятельств… заявок много, а магов не хватает…

— И потому вы сократили набор?

Маг вспыхнул красным цветом, а вот бояре загудели, зашумели, обсуждая этакую новость, которая, если разобраться, и новостью не была. Дело-то ясное.

Обыкновенное.

Привычное.

И потому обращали на него внимания не больше, чем на все дела иные.

— Хватит, — Луциан понял, что еще немного и сорвется, вон, аж пальцы занемели, до того сила желала свободы. — Раз уж дело такое… Елисей!

— Да, батюшка, — старшенький, сидевший подле трона на низенькой скамеечке вскочил и поклонился.

— Учини там эту… как его…

— Инспекцию?

— Вот, её самую… разберись, сколько заявок было получено… скажем, прошлым годом. И нынешним тоже. Сколько исполнено. Сколько магов для того понадобилось. Да и вообще…

…а то ведь и вправду, третий десяток пошел. Пускай делом займется. В его-то годы Луциан вовсю правил. Добро ли, худо, — по-всякому случалось, но ведь правил же.

И у Елисея выйдет.

Он толковый, только…

— Князь, с людоловами, как разберешься, так доложишь… ищи. Хорошо ищи.

— Дозволено ли будет привлечь людей… сторонних? — Радожский поклонился.

— А, кого хочешь, того и привлекай, главное… всех найди. Не взирая на чины и положение, — государь-батюшка обвел притихшую думу мрачным взглядом. И ведь вновь же все понимают, собачьи дети… несколько лет… и стало быть, раз по городу слухи о пропажах не пошли, то дело с выдумкой поставлено.

Небось, по городам да весям ездили.

Скупали холопок покраше.

Или просто сманивали девок молодых да глупых. Или… на деревнях всякое бывало, порой за радость было от лишнего рта избавиться. Да… а после свозили, сгоняли на корабли…

…и сделать сие, не привлекши внимания ненужного, непросто.

— Так… тут дело такое… — подал голос Медведев. — Людоловы, государь батюшка, конечне, беда великая, но… вдруг да оговорят кого?

Он ли?

Сомнительно. Медведевы не сказать, чтобы сильны да богаты, пусть и привыкли роскошью хвалиться, но подобным промыслом побрезгуют.

Или…

…старший точно побрезговал бы, а вот младшенький, сказывали, весьма себе прочно в клубе этом обосновался. Играет опять же… как знать…

…но у него силенок бы не хватило.

Ко всему Медведевы, пускай не глупы, но изворотливости им всегда не хватало.

Нет…

— Вот князь пусть и разбирается, оговор или так… по делу.

— Разберется он… — это уже Посконников. — На губах молоко не обсохло, а туда же… нет, государь, дело-то и вправду серьезное. Надобно комиссию созвать, чтоб из достойных людей, пущай они следствие учиняют…

…как тем разом, когда полгода рядились, кто старшим должен быть, родами да заслугами мерялись? Хотя…

— Правду говоришь, Истома. Дело серьезное. Создавай комиссию… Медведева он возьми, раз уж у него доверия к князю нема. И Похвальского…

Похвальский не обрадовался. Был он человеком простым, полагающим, что лучшее место в Думе — с краю, но и царю отказать не посмел, склонил голову.

— Еще кого… кто захочет.

А захотят многие.

— Вот и сделай, стало быть, так, чтоб комиссия дознание собственное произвела. После доложите…

Дума загудела.

И воодушевленно так, наперед спеша выяснить, кому в комиссию можно и нужно, а кому — вовсе даже лишнее, и есть ли от того толк, а если есть, то какой.

— Ты же князь, — продолжил государь. — Тоже не отступайся. Делай, что сказано…

Дума загудела громче.

Назойливей.

— А еще… — Луциану пришлось голос повысить. — Собрал-то я вас вовсе не для того, чтоб людожоров искать, да… это уж вышло так… неудачливо. Иное дело желал обсудить. Важное.

Беззвучно вздохнул Елисей, догадываясь, о том, что за дело.

— Думали мы с царицей-матушкой…

При этих словах наступила тишина. Звонкая, легкая до того, что слышно стало, как скребется в бороде Морозов. Правда, тот тоже услыхал и замер, руки из бороды не вытаскивая.

— …выбирали… искали невесту сыну нашему… и не смогли выбрать, ибо богата красавицами земля Беловодская. А потому постановили учинить по обычаю прадедов наших, смотрины.

Кто-то судорожно вздохнул.

— …с тем, дабы сын мой сам мог выбор совершить, из всех девиц достойных взявши в жены ту, которая ему по душе и нраву…

Луциан поднялся.

И окинув притихших думских взглядом, завершил:

— А с комиссией вы все ж поторопитесь… дело-то серьезное!

Глава 25

В которой среди ведьм не наблюдается единства

Царевна, которую так и не разбудили поцелуем, превратилась в ведьму и убежала в лес.

Альтернативный финал одно хорошо известной истории

Как ни странно, но в доме ничего-то не переменилось. Стоял он по-прежнему, высились стены, укрытые виноградною лозой. Поднималась из колючих кустов ограда, поблескивали шпили на ней.

Ворота отворились.

И затворились.

Ежи подал руку, помогая выбраться из экипажа, благо, вечный соперник его изволил отбыть куда-то по государственной надобности. Следом за Стасей спустилась Горыня, замерла, озираясь с немалым интересом.

— А мне говорили, что проклятое место, — сказала она, слегка ежась.

— Разве что самую малость, — ответил Ежи.

Баська выбралась сама, а за нею и Маланька, которая потянулась, а после выгнулась, упершись руками в пухлый зад.

— Спину заняло, — сказала она. — Хрустить.

В доме… в доме было сумрачно.

А Евдоким Афанасьевич выступил из стены.

— Нагулялась? — поинтересовался он голосом премрачным. И Стася кивнула. Виновато.

— Я не хотела, — сказала она. — Само как-то…

— Стало быть, так и надо, — распекать её дух не стал, то ли посторонних постеснялся, то ли, что куда вернее, решил, что занятие сие бесполезное. — У Богов свои дороги… но времени свободного у тебя многовато. Учиться надо бы.

— Я ж не против, да… ведьмы как-то вот… не спешат с учителями.

— И спешить не станут, — подал голос Ежи. — Им это невыгодно.

Как ни странно, Стася даже их понимала. Зачем учить человека, который, может, проникнется за эту учебу благодарностью, а может, и нет. Вот если бы Стася изъявила желание стать частью Ковена, отправиться в школу…

Ей намекали.

А Стася сделала вид, что намеков не поняла. Тогда она точно их не поняла, а теперь вот осознала. И… поздно? Или… обратиться к ведьмам? Согласиться на их условия? А потом что?

…замуж выйти?

Замуж выйти не напасть, да… как бы замужем не пропасть.

— Знаешь, думаю, тебе стоит встретиться с Аглаей. Ей тоже понадобится помощь, если все так, как мне кажется, — Ежи потер переносицу. — Только… ты сама больше из дому не выходи, ладно? А то мало ли…

И Стася кивнула: и вправду, мало ли.

Или много?

А вот про Аглаю мысль здравая здравая. Только додумает её Стася завтра. Сегодня уже совсем ничего не соображает и засыпает, кажется, на ходу. Нет, до кровати она добралась, но…

Эльжбета Витольдовна хмуро глядела на собравшихся, размышляя, что как оно вот все вышло… не так. Неправильно.

Нехорошо.

— И мне кажется, что это — оптимальнейший вариант, — бодро завершила Желана, бросив тайком взгляд в зеркальце. И не удержалась-таки, вытянула губы, тронула их ноготочком, будто проверяя, не утратили ли они прежней упругости и красоты.

Не утратили.

Как была собой хороша, так и осталась. Впрочем, чего еще ждать не просто от ведьмы, но от ведьмы, которую, кажется, только и заботит, что собственная внешность.

— Оптимальный? — Мария Францевна к внешности всегда-то была равнодушна, ныне и вовсе явилась, облаченной в простой сарафан, поверх которого накинула атласную душегрею. И видом своим теперь она резко выделялась средь прочих. — То есть, брать и продавать?

— А мы что делаем? — Желана одарила ведьму раздраженным взглядом. — Мы и продаем, но… не до конца используем весь потенциал!

— Потенциал… ишь, какие слова выучила, — хмыкнула Мария Францевна.

А вот Желана дернула плечиком, которое было, безусловно, хорошо. Поговаривали, что красоту плеча, и не только его, успели оценить, как три законных супруга, так и некоторое количество друзей. К выбору последних Желана относилась с немалой практичностью, предпочитая отдавать симпатии тем, кто способен был поддержать в этой жизни бедную, но очень красивую ведьму.

— Ну вот что вам не нравится?

Она обернулась к приятельницам в поисках поддержки. И Листопада неловко кивнула, не переставая при том терзать кружевной платок. А Властимира произнесла:

— Она дело говорит.

— Дело… то есть, вы хотите, чтобы я разрешила этот… аукцион? — медленно, силясь управиться с гневом, который разгорался в груди, произнесла Эльжбета Витольдовна. — Чтобы… как вы сказали? Закрытые торги? И выкуп… контракта.

Она потерла виски.

И ведь… найдутся те, кому идея покажется замечательной. Уже нашлись, иначе эта троица просто-напросто не посмела бы явиться. Стало быть… ведь заманчиво на самом-то деле… позволить торги, кто больше заплатит, тому и ведьму… и Ковен в прибытке.

Маги…

…некоторые давно намекают, что стоит как-то упростить процесс. Что слишком муторно это, с ухаживаниями, с любовью играться. Проще уж договор заключить.

— Можно прописать условия. Часть капитала получит девочка, если вдруг семейная жизнь не заладится, — Властимира говорила спокойно.

Стало быть… её идея?

Она-то замужем побывала, да изо всех ухажеров выбрала самого неприметного, какого-то барончика, у которого из всех достоинств — папенькино состояние да титул. Его-то и подмяла вскорости.

Жив-то он хоть?

Перстень обручальный Властимира носит, стало быть, жив… сама Властимира — ведьма силы немалой и давно уж притомилась светской жизнью жить. Ей иного охота.

Власти.

— В конце концов, все так делают, — Желана похлопала пальчиком по округлым щекам. — Вон, Авдеев на дочку сговор прописал. А она не ведьма…

— Именно. Не ведьма. И поэтому, если супруг не понравится, то только и сумеет, что пожаловаться папеньке. Или царю. А ведьма…

— Гурцеев сам нарвался, — отмахнулась Желана. — Смешно получилось.

Смешно.

Только Эльжбете Витольдовне думай теперь, что с этим смехом делать-то. Княжна вышла, может, и собой красивая, да только нервная до крайности.

И ума небольшого.

— И рискнут? — тихо поинтересовалась Мария Францевна. — Маги? Платить с риском…

— Силу всегда можно ограничить… — произнесла Властимира.

И смолкла.

Судорожно вздохнула Листопада, вцепившись в разодранный платок. И лишь Желана, оторвавшись от зеркальца, пожала плечами:

— Что? Раньше так часто делали…

— И к чему это приводило? — также тихо спросила Эльжбета Витольдовна. — Запертая сила убивает саму ведьму. И вы это знаете.

Знают.

Только им все равно. Почему? Откуда взялось это равнодушие? Или… оно всегда было? Красивые слова, обертка, под которой скрывали неприглядную действительность. А ведь аукцион — та самая мысль, к которой рано или поздно пришли бы.

— Нет, — жестко произнесла Эльжбета Витольдовна.

— Погодите, — Желана убрала зеркальце в мешочек. — Соглашусь, закрывать силу — это несколько… чересчур. Но ведь можно просто… немного скорректировать обучение.

Она глянула на подругу.

И та едва заметно кивнула. Стало быть, действительно её идея.

— Ковену нужны деньги. Вам ли не знать… мы получаем, конечно, откупные, но и тратим много. Поиски молоденьких ведьм, их обучение, проживание… да одна школа съедает почти весь доход, — слово вновь взяла Властимира. — Добавим помощь тем, кто решает заняться своим делом. А ведь есть еще ведьмы старые, нуждающиеся в досмотре. И просто те, кто попал в нехорошую ситуацию. И… да и мало ли! В конце концов, взять вот вас!

— Не надо меня брать, — попросила Эльжбета Витольдовна, но кто её услышал.

— Вы работаете, почитай, даром. И разве это правильно? А прочие? Мы платим наставницам какие-то крохи, отговариваясь долгом… но никто не хочет работать по-за долг! Взгляните на магов! Насколько лучше они живут при том, что почти ничего не делают!

— Маги пусть сами за себя думают.

— Они и думают! И получается, а мы… надо ведь всего-то малость… им нужна не столько наша сила, сколько уверенность, что их собственный дар передастся детям. Поэтому и ищут ведьм в жены. А для того, чтобы передать чужой дар особый талант не нужен…

— И что ты хочешь сказать? — Эльжбета Витольдовна заглянула в горящие зеленые глаза.

— В то, что их вовсе можно не учить… то есть, учить, но… по обновленной программе. Домашнее хозяйство там, целительство на начальном уровне, что там еще положено… но сила… мы интенсивно развиваем её, тогда как смысла в этом нет никакого! Её не надо запирать, глушить, отнюдь. Зачем, если можно просто…

…не позволить силе расти.

Опутать, укутать, вернуть в то полудремотное состояние, которое позволяет ведьме оставаться почти обычной женщиной.

— Естественно, я отдаю себе отчет, что срывы будут. И этот пункт мы тоже включим в договор, — Властимира поднялась. — И в этом случае ответственность ляжет не на ковен, но на мага, который довел супругу до… подобного.

А ведь все просчитано.

Рассчитано.

И представлено тем, чье слово и вправду имеет значение.

— Таким образом мы снизим риск для Ковена и увеличим доход. А с ним и охват. Магов много. И в новых условиях Гильдия не откажется поддержать проект по глобальному тестированию на выявление ведьминских способностей, скажем, при царевых школах. Это пойдет на пользу и всей стране…

…вот о стране она, если и думала, то меньше всего. Но звучало красиво. И говорить Властимира умела. И… прекрасно она понимает, что делает.

— То есть, что будет с этим девочками тебя не волнует?

— А что с ними будет? Выйдут замуж, как выходят нынешние. Только уже без этой вот иллюзии о великой любви. Оно и проще даже, — Властимира развернулась и прищурилась. — Или думаешь, ты одна такая умная? И никто-то здесь не понимает, что происходит?

— Я…

— Ты… и те, кто был до тебя, вы забиваете им голову сказками о большой любви и высшем предназначении. А потом, когда они взрослеют и понимают, что жизнь от сказки несколько отличается, тогда-то и происходит… всякое. Нет. Я предлагаю честную сделку. Такую, которая устроит всех…

…что-то Эльжбета Витольдовна в этом сомневалась.

— И со мной согласны многие.

— Не я.

— Твое право. Как и мое — созвать большой Совет. И там поставить вопрос на открытое голосование…

— Вызов бросать не станешь? — Эльжбета Витольдовна усмехнулась.

— Зачем? — Властимира сумела выдержать её взгляд. — Это глупо, решать силой вопросы, которые можно решить иначе. А тебе я советую подумать. Многие недовольны ни твоим управлением, ни… тобой. Идем.

Желана вскочила, убирая в сумочку замшевую тряпку, которой выгляживала ногти. Поднялась и Листопада, пробормотав то ли прощание, то ли извинение. Она-то и вышла последней, аккуратно прикрыв за собой дверь.

А Эльжбета Витольдовна потерла виски.

Сместят.

И права Властимира в том, что давно уже никто не использует силу, что сама эта сила… утратила значение? Пожалуй. Странно так…

— Плохо, — Марьяна Францевна сама обошла стол, провела ладонью по стене, снимая отворот, чтобы достать из-за неприметной дверцы бутыль. Наполнив высокие серебряные чарки, поднесла одну Эльжбете Витольдовне.

Плохо.

До того плохо, что… она ведь и вправду… она старалась… для этих вот девочек, которых в школу свозили со всего Беловодья. Испуганных. Растерянных.

…потерявших дом, как когда-то потеряла она сама. И ладно бы дом… сколько лет прошло, а она все еще помнит тот подслушанный разговор, злой шепот матушки, которая…

— Выпей, — печально посоветовала Марьяна Францевна и первой осушила чарку, одним глотком.

…в болоте всяко надежней. Свести тишком, а после сказать, что заблудилась, а то слухи пойдут… говорить станут… младшие… негоже… замуж не выдать будет… ведьма…

Тогда это змеиное шипение парализовало.

Лишило возможности дышать.

И оставило лишь страх.

И наверное, если бы тогда матушка велела б собираться, Эльжбета собралась бы. И к болоту пошла бы покорно, и в болото. И она-то собралась, позже, другим днем, когда явилась за ней не матушка, но отцова сестрица, женщина неприятная, громогласная и любящая раздавать затрещины.

Но тогда-то она глянула на Эльжбету с жалостью.

— Не трясися, — сказала, погладивши по голове. И самой-то ей неловко стало от этое лавки. — Поедем к ведьме в Путятишки. Пущай глянет. Ежели чего…

— Я не…

— Глянет, — она-то и заплела косы, разбирая жидковатые волосы Эльжбеты неловкими заскорузлыми пальцами. — А если и ведьма, то разве ж плохо?

— Мама…

— Дура твоя мама, — сказала тетка беззлобно. — Ныне не те времена. Поедешь в Китеж. Выучишься на ведьму. Найдешь себе мужа богатого, будешь жить боярынею, ни в чем отказу не зная, не чета нам… ежели вспомнишь добрым словом после, то и ладно. А нет… туточки все одно глушь да болото.

Она-то и рассказывала, пока шли, и про Китеж, в котором сама-то не бывала, и про то, до чего славно в этом Китеже ведьмам живется, и про мужа будущего, и…

…настойка была горькою, что слезы.

Ледяною.

Она выстудила внутри, чтобы после стужа обернулась жаром. И Эльжбета Витольдовна лишь отмахнулась от зачерствелого куска пряника.

…тетку она после думала навестить, послала письмо и еще два десятка золотых, но ответа не получила. А потому…

…дура.

И она.

И… в чем-то Властимира права. Жизнь на сказку не похожа, но это же еще не значит, что надобно вот так… а как надобно?

Этого Эльжбета Витольдовна пока не знала.

Но…

— Что делать станем? — Марьяна Францевна наполнила стопки.

— Пока не знаю. Но сход — дело не быстрое. Надобно узнать, кто эту глупость поддерживает…

— И глупостью не считает?

— Именно. Узнать и… перемены нужны. И серьезные. Но не такие, которых хотят маги… не такие…

Эльжбета Витольдовна задумалась.

Легко сказать, что не такие, но… какие? И получится ли вообще изменить хоть что-нибудь? Или, может, проще отвернуться, уступить, самой сложить полномочия, отговорившись возрастом и усталостью? Она ведь тоже немолода. Это будет прилично.

Поймут.

Сделают вид, что поверили. А там уж… пусть Властимира делает, что ей хочется.

— Надобно с государем побеседовать, — Эльжбета Витольдовна сцепила пальцы. — Ему усиление магов не с руки, они и без того слишком много воли взяли. Как я слышала…

…мысли были вялыми.

Но ведь были.

…и заглянуть в ту, сокрытую от посторонних глаз комнатенку, с которой все-то и началось.

Эльжбета не отступит. В конце концов, отговориться возрастом она всегда успеет.

Глава 26

Сказывающая о том, как царевичу невест искали

Все мы — чья-то психологическая травма.

Вывод, сделанный неким лекарем-душеведом Рейдусом на основании многих лет работы.

Что Мишанька успел понять, так это то, что ведьмой быть непросто. Нет, может, если бы он ведьмою родился, тогда бы и привык, что к юбкам этим, которых приходилось надевать множество, будто бы одной недостаточно, что к корсету, что к придиркам вечным.

Спину он не так держит.

Корсет не дается шнуровать. А ему в этом корсете дышать нечем! Спина же с непривычки вовсе трещит да похрустывает. И локти он расставляет не со зла, и в юбках путается… кто бы не запутался? А уж этикеты… он всегда-то думал, что получил достойное образование. Но в том, в прежнем, у него не было надобности изучать высокую науку правильно выходить из комнаты.

Или дверь открывать.

Или…

Чушь какая!

Эта чушь злила несказанно, всякий раз напоминая, что сам-то Мишанька для иной жизни создан.

— Вы вновь кривитесь, — с упреком произнесла статная ведьма, которая на Мишаньку глядела с жалостью и слегка — с презрением, будто он виноватый в чем-то. — Во-первых, ваши гримасы могут быть неверно истолкованы вашими собеседниками. Во-вторых, от них появляются морщины.

— И пусть, — Мишанька скрестил руки на груди, за что получил указкой по пальцам.

Больно!

И ведь глядит прямо, улыбается… вот он вчера эту гребаную улыбку весь вечер тренировал, а все одно получался некий оскал престранный, далекий от дружелюбия.

…и надобно послать их куда подальше, но ведь тогда вновь запрут в этом их подвале со стенами из белесого камня, будто и не из камня, но костяными.

Главное, что стены эти силу тянут.

И муторно становится.

Душно.

Мишаньке дважды случилось посидеть, чтобы понять, что… в общем, лучше пока наставниц слушать, а то ведь с них станется вовсе сгноить в этом от подвале.

Папенька…

…явился как-то. Долго смотрел, шевелил бровями и губами тоже шевелил, явно в кои-то веки не зная, что сказать. А потом сказал:

— Дурак.

Мишанька согласился: как есть дурак. Вот нужна ему была эта ведьма? Повелся… престижно ведь, чтобы ведьма в женах… и дети одаренные.

И вовсе…

…надо было послушать матушку и взять девицу из обыкновенных, неодаренных, которая бы сидела в светлице и не смела лишний раз мужа словом попрекнуть, не говоря уже о прочем.

— Эльжбета полагает, что ты, коль сумеешь с силою справиться, то сам назад обернешься.

— Аглая где?

— В Китеже. Домой не возвращалась, пока на постоялом дворе живет.

— С кем?

— При купце каком-то там… помогает.

Вот ведь… купцу она, стало быть, помогает, а родного мужа…

— Мишанька, — в голосе отца теперь слышались раскаты грома. — Может, хоть теперь за ум возьмешься?

— Как?!

— Ну, сколь я понимаю, — отец отказался от чаю, и от угощения, здраво рассудивши, что от ведьм всего-то ожидать можно, — варианта у тебя два. Первый — ты или сам, или с женою замирившись… пока еще с женою, но государь прошение о разводе подпишет, ибо нечего тут непотребство разводить… так вот, ты оборачиваешься обратно.

— Или…

— Или не оборачиваешься, — охотно ответил отец. — И тогда-то… Эльвирка клянется, что подыщет тебе супруга. Я отпишу именьице-другое в приданое. Деньгами не обижу…

От этих слов внутри прямо-таки похолодело.

Приданое?

Он это серьезно? Замуж… Мишанька не желал никакой замуж!

— В Китеже, конечно, вам будет жить не след, не дадут. Но где-нибудь в провинции… там своих слухов хватает, чтоб еще столичные принимать.

Тогда захотелось заорать.

Затопать ногами.

Потребовать, чтобы отец взял и… и все-то исправил, как он делал это всегда! А теперь, стало быть… Мишанька сдержался.

Только кивнул коротко.

— Не спеши, — сказал. — Я… еще вернусь.

И глянул этак, что отец лишь крякнул, осенил себя отворотным знаком и произнес:

— От… ведьма!

…и что ему оставалось? И вправду учиться. Ведь действительно, если он, Мишанька, теперь ведьма, то… нет, о замужестве ему и думать-то тошно, хватит, оказалось, что женское тело на редкость подловато, особенно в некоторых моментах, о которых его почему-то позабыли предупредить. А когда оно случилось, то… сказали, мол, так оно и нужно.

Так оно и будет.

Ибо ведьма ты или нет, а устройство организмы женское. И учебник анатомии сунули, будто он, Мишанька, его прежде не читал. То есть, как раз-то и не читал, прогулявши почти весь курс. После еще пришлось договариваться, чтобы зачет приняли, но ведь…

…в учебнике том много любопытного нашлось, кроме ответа на вопрос: собственно, как ему обратно собою стать?

И ведьмы, к Мишаньке приставленные, лишь руками развели:

— Силу свою слушай. Она знает, чего тебе надобно, — сказала старшая, а прочие закивали.

Вот тогда-то Мишанька и решил учиться. Ну, чтобы понять, как ему с силою-то быть и вообще. Вдруг да действительно поймет и сам вернется? Тогда-то и покажет… найдет подлую изменщицу и… и что-нибудь утворит с нею.

Такое, чтоб надолго запомнила, как над людьми издеваться.

Но это потом.

А пока…

Он положил на голову книгу и сделал пару шагов, стараясь не уронить. Наставница следила, похлопывая по ладони указкою. А ведь учат-то Мишаньку наособицу. Других ведьмочек он видел, но издали. И мелких, и тех, что постарше, и совсем уже взрослых, которым дозволено было сменить простой ученический наряд на платья изысканные… приманивают, твари. Готовятся обмануть, заморочить честного мужика.

…он всем расскажет, что ведьмам верить нельзя.

Стоило подумать, и Мишанька споткнулся, а книга, съехавши с макушки, ударила по ноге.

— Аккуратность и неспешность… — проговорила наставница. — Иди к дверям и попробуй снова.

Наставница ведь что-то да подозревает. И она, и прочие, иначе с чего бы Мишаньку только этим вот глупостям и учат, будто позабывши о том, что у него и сила имеется.

А она была.

Незнакомая. Непривычная. Переменчивая, что сама весна. То теплом в груди отдавалась, то вдруг холодом схватывала, то водой ускользала меж пальцев, стоило её коснуться, то напротив, ластилась, сама требовала внимания.

Мишанька пытался.

С нею.

И вообще… осторожненько, чтобы эти вот не заметили. Но выходило не особо-то. Прежние приемы не работали, и сила эта своенравная никак не желала подчиняться.

Дверь в класс приоткрылась, показалась другая ведьма, от наставницы отличная разве что цветом наряда, и поманила ту в коридор.

Вышли и…

Дверь заперли.

Ничего. Когда это запертая дверь подслушивать мешала?

И сила в кои-то веки согласилась, что иногда нужно помогать своему… хозяину? Хозяйке? Главное, она пришла в движение, а что сделала, так Мишанька и не понял.

Главное, что он, замерев с книгою на голове, стоя у стены, прекрасно слышал каждое слово.

— Государь объявил великий сбор! — воскликнула та, незнакомая Мишаньке, ведьма. И голос её звенел от волнения.

— И что собирать будет? — а вот наставница была настроена скептически.

— Не «что», а «кого»! Невест для наследника. Решил-таки старшенького женить. Наши еще когда поговаривали, но сама понимаешь, желающих в царицы попасть изрядно…

— И что изменилось?

С наследником Мишанька знаком был, конечно, но вот… как-то особой дружбы не случилось, ибо сам царевич Елисей представлялся ему личностью донельзя скучной.

В клуб он лишь однажды заглянул, да и пробыл недолго. Делами отговорился. А ведь у всех дела, но и отдыхать когда-то надо!

— Все… сбор ведь не просто, а по старым правилам… — чувствовалось, что ведьма подпрыгивает от нетерпения. — А в них что?

— Что?

И Мишенька едва не задал тот же вопрос, хотя, казалось бы, его-то сия новость каким боком касалась?

— А то, что ко двору надлежит представить всех девиц происхождения честного…

…кажется, про то, что новость его не касается, он несколько поспешил…

— …ежели оные девицы только не связаны словом и не просватаны.

Интересно, женитьбу можно считать таким вот… словом?

— Что с того?

— …и благословение Ладоры получили.

— Ведьм она никогда-то не благословляла, — произнесла наставница с немалым сомнением.

— Но попытаться-то стоит? Вдруг да случится… в конце концов, чем наши-то хуже? Помнишь, Луциан Первый жену на смотринах выбрал, и была она отнюдь не из благородных.

— Когда это было-то?

— Когда бы ни было… важно попытаться. Если ведьма станет царицей, это ведь… все переменит. А то слышала, что Властимира выдумала? Это же…

— Ей не позволят.

— Сомневаюсь… слишком многие к красивой жизни привыкли. А Эльжбета давно всех раздражает. Некоторые нагадят ей только потому, что случай представился. Нет. Нам этот шанс упускать нельзя. Сколько там у нас вольных в подходящем возрасте? Маруна, Красава, Никоша… — принялась перечислять ведьма.

— Гурцеева…

— Шутишь?

— Девица? Девица. Свидетельство о том имеется. Происхождение благородное. И не просватана.

Мишанька оперся на стену и книгу, вновь с макушки соскользнувшую, поймал. Нет, они это не всерьез…. Конечно, не всерьез…

— Она ведь… он ведь! — только и сумела сказать ведьма.

— Э нет, теперь уже она. И бумаги подписаны. И более того, я тебе скажу, что поскольку тело было создано наново, то наша Гурцеева вполне себе невинна…

Этого только ему не хватало!

…слушайте и не говорите, что не слышали! — голос государева человека разносился далеко по-над рыночной площадью. И поворачивались торговцы, и покупатели, и люди случайные, забредшие на рынок погулять да поглазеть. — За сим мудростью государя…

Человек говорил ясно, без запинки и почти в бумагу не подглядывая. Сказывался немалый, видать, опыт в делах подобных.

А потому и слушали его превнимательно.

— …по суду Божьему и благословению, а потому всем девицам, кои взыскать желают милости высочайшей и дозволение получить, надлежно явиться к храму и там, молитвою воззвавши…

У Баськи, как услышала про девиц, прямо в грудях заломило. Не бывает такого! То есть, в сказках бывает, а чтобы в жизни, так нет. Это вот… целый царевич!

Всамделишний!

— И не думай, — покачала головой Маланька, ссыпавши шелуху семечек в мешочек. — Не про нашу душу…

— Отчего?

— Ну… папенька говорил, что коль высоко летать, то крылы обломятся.

— Авось не обломятся.

Верно, об том не одна Баська подумала, потому как площадь загудела, заволновался люд, на ней собравшийся, удивительную новость обсуждая. А Баська, схвативши подруженьку за руку, к дому потянула, разом позабыв, что из этого самого дому тишком и выбралась.

— Надобно поспешать, — Баська и подол подхватила, чтоб в ногах не путался. — А то же ж к завтрему у храмов не протолкнуться буде… небось, кажный захочет, чтоб дочка да в царицы. Только мне ведьма обещала!

Она остановилась, пораженная до глубины души этою мыслей, которая самой Маланьке казалась пресомнительной. Ведьма-то, конечно, обещала, но вот и Маланьке тоже. И что, выходит, ей надобно во дворец? А там? Царевич-то один жениться изволит. И стало быть, жена ему тоже одна надобна.

— Не, — Баська мотнула головой, верно, до того же додумавшись. — Не получается.

— Не получается, — согласилась Маланька с немалым облегчением.

Положа руку на сердце, замуж ей перехотелось.

Зачем? И без замужа жить интересно стала. У Стаси-то, небось, всяких занятиев хватает, это не в папенькином тереме сидеть средь нянек с мамками, причитания слухая.

— Но… может… смотрины-то будут для старшенького. А там еще другие царевичи есть.

Вот Баська категорически не желала отступаться.

И на Маланьку уставилась.

— Стало быть что?

— Что? — послушно спросила Маланька, подумавши, что их-то с Баською и обычный мужик не всякий замуж взять рискнет, что уж про царевичей говорить.

— Надобно, чтоб ты на смотрины попала со мною. Вот один посмотрит, а там и другой… и высмотрит!

План окончательно созрел, а потому спорить с Баською было бессмысленно.

И Маланька лишь кивнула, во глубине души понадеявшись, что ведьма их этакое приключение не одобрит, а то и вовсе запретит.

Она же ж может!

Только ведьма даже ругаться не стала, что из дому ушли, хотя Баська, вспомнивши про наказ, не ведьмин, а мажиков — вот он-то глядел и хмурился, бровями шевелил для пущего устрашения — поспешно сказала:

— Мы за лучком ходили! Антошке спонадобился. А лучка-то и нету. Уже нехороший пошел, желтый и с червяками во внутрях. Чесноку от взяли.

И корзинку показала, что, мол, так и есть, по исключительнейшей надобности дом покинули. В приличном доме без луку никудашечки.

— А там такое…

И про царевича, стало быть, рассказала. И про смотрины, которых уж сотню лет не проводили, а потому нынче все небось захотят поучаствовать.

— Всех дворец не вместит, — сказала ведьма, и кот её кивнул, соглашаясь, что, сколь бы велик ни был царский терем, а все же невест всяко больше сыщется, чем места.

— Не все так просто, — изволил появиться дух, которого Баська несколько побаивалась, не из-за прозрачности его или неживости — он-то, небось, поживее иных будет — но потому как походил он на батюшку и на Баську глядел от точно так же, строго. — В мое время, помнится, смотрины проводили… более того, полагалось, что только так и можно отыскать подходящую партию.

И руки за спину заложил.

На Баську уставился, и аккурат, что ведьмак, бровями пошевелил. Только Баська не испугалась. Тут, может, судьба скоро решится. Куда ей бровей чьих-то бояться?

А вот послухать она послухает.

Не дура.

Понимает, что царевич — это серьезно…

Глава 27

О том, до чего опасно заглядывать в прошлое

…мы снова ждем ребенка. Теперь уже из кабака…

Жизненное.

Про отборы невест Стася читала.

В книгах. В тех книгах, которые в приличном обществе считают если не неприличными, то всяко указывающими на отсутствие вкуса у их читателей.

И вот как-то вспомнилось вдруг все прочитанное разом и… и не хочет Стася на отбор! А то еще отберется ненароком, и будет ей к ведьмаку с князем еще и царевич.

А оно ей надо?

— Ты верно заметила, девонька, что желающих будет много. Более того, желающих будет очень много, — в доме Евдоким Афанасьевич обрел былую плотность, и теперь если просвечивал, то с самого краюшку. А так казался вполне себе настоящим. — Смотрины… суть в том, что любая девица, ежели она свободна, не только в смысле данных обещаний, просто холопки не допускаются… так вот, любая, подчеркну, девица, может получить право предстать перед царевичем и стать его женой.

— Так уж и любая?

— В теории, — усмехнулся Евдоким Афанасьевич.

— А на практике?

— А на практике… красота красотой, а политика — политикой. Поэтому да, старый закон работает, но… подозреваю вовсе не так, как мечтается о том юным красавицам.

Упомянутые красавицы зарделись. А Баська насупилась.

— Все начинается с храмов. Девицы, которые решили поучаствовать в смотринах сами ли, по родительскому ли слову, главное, что они обращаются в храмы.

— В любые?

— В любые… увидишь, завтра не останется в Китеже храма, в который не выстроится очереди из желающих попробовать…

Стася кивнула.

Оно-то понятно. Тут ведь не в реалити-шоу кастинг будет, а в потенциальные царицы.

— Каждая должна войти и коснуться камня. И если будет на то воля богини Ладоры, которую, как ни странно, почитают и ныне, хотя прежде люди помнили её вовсе под иным именем, но если будет её воля, камень вспыхнет белым светом.

— А… — тихо поинтересовалась Маланька. — Это… больно?

— Понятия не имею, — ответил Евдоким Афанасьевич. — Я ж не девица. Но считается, что это благословение божье. И потому к девицам, его получившим, всегда отношение особое. Пусть царицей станет лишь одна, но и другие женихов найдут.

— Не, — покачала головой Баська. — Мне царевич нужен.

— Зачем? — Евдоким Афанасьевич определенно удивился.

— Так… ведьма обещала же ж.

— Не я! — поспешила заверить Стася. — Я никому ничего не обещала!

— И правильно…

— Стало быть, благословение. А потом?

— Потом просто. Те, кто получил, а их обычно оказывалось не так и много, помнится, еще моя матушка говорила, что никогда-то больше сотни не набиралось, отправляются во дворец, где и живут, проводят время с царицей-матушкой, встречаются с женихом, а он приглядывается. И не только он. Следом за царской много иных свадеб играют.

Девицы задумались, а Стася втайне понадеялась, что благословение это — штука такая… редкая. Авось и пронесет.

— А… испытания? — на всякий случай уточнила она. — Устраивают?

— Зачем?

— Не знаю… чтоб понять, кто там лучше всех поет, кто — танцует, а кто печь или шить, допустим, умеет?

Баська с Маланькой переглянулись.

— Я огурцы солю, — сказала Маланька робко. — Лучше нашей стряпухи!

— Очень полезное умение для царицы, — Евдоким Афанасьевич усмехнулся. — Испытания… как-то, слышал, собирались их устраивать, но… девицы-то разные собираются. Вдруг да окажется, что какая-нибудь селянка стряпает лучше боярской дочки? Или еще чего? Да и… на кой оно царице? Её задача — наследника родить, а уж солит она там огурцы на досуге или бисером парсуны расшивает — дело третье.

Стасе показалось, что энтузиазм в глазах девичьих несколько поугас. Правда, не настолько, чтобы надеяться, что в храм они не пойдут.

Пойдут.

Вот ночью прямо и пойдут, если не сейчас.

— Завтра, — со вздохом сказала Стася. — Все и отправимся… а то мало ли что?

И Бес кивнул, а после, сползши с дивана, подошел к Баське, выгнул спину и потерся о ногу, то ли утешая, то ли просто так.

…может, все-таки повезет и камень не загорится?

— А… — уточнила Стася, спохватившись. — Мне-то туда не надо?

— В храм?

— В храм… в царицы… в царицы точно не надо, но…

— Если только сама захочешь, — Евдоким Афанасьевич покачал головой. — Но в твоих обстоятельствах…

И не договорил.

Хотя… что уж тут. Обстоятельства ясные, вон, узор на руке уже проступает, правда, бледный пока, едва заметный, и разглядеть его можно лишь, если приглядываться.

Но… нет уж.

Ей пока и без царевича женихов хватает.

Договор был писан не на бумаге.

Радожский принес его еще третьего дня. Как принес… два холопа немалой телесной крепости втащили в дом тяжеленный сундук из железного дуба, обитый для надежности полосами зачарованного железа. Сундук этот так о пол хряснулся, что пол упомянутый прежалобно затрещал.

Выдержал.

В сундуке — замков на нем имелась аж пять, причем из них два тайных, словом темным запечатанных — обнаружился сундучок поменьше. В нем — резная шкатулочка, а в шкатулке уж шелковый свиток. Свиток князь развернул бережно, извлекши из него другой, из темной бурой кожи, которую прорезали тонкие трещинки.

От кожи этой потянуло силой. И Ежи сказал:

— Ты бы его голыми руками не трогал.

Кожа была определенно человеческою, и снимали её с умением, с живого, напитывая мукой и страхом смертным. Оттого-то и князь, пусть и видеть не мог, но скривился, да свиток на стол положил с немалым облегчением.

— Я его уже вдоль и поперек исчитал, — сказал и глянул исподлобья. — Ничего-то там нет, кроме вот этого вот…

И черноту на руке поскреб.

— Мог бы… я бы со шкурой собственною срезал.

И Ежи ему поверил.

Срезал бы. А то и руку отсек, если бы точно знал, что поможет. Без руки он бы прожил, а вот с навязанной невестой — сложнее.

— Ничего, еще раз прочтем, — Евдоким Афанасьевич на князя глянул, как почудилось, с жалостью. Хотя… с чего бы жалеть, когда Радожским немало от земель Волковских отошло.

Это Ежи теперь знает.

Он вовсе знает много, куда больше, нежели следует. И порой от этого знания снится… всякое.

Свиток он развернул, пригладил ласково, силу успокаивая. Что бы за клятву ни давали на нем, кожа сохранила. И не просто…

…обыкновенный брачный договор на первый взгляд.

…обещание…

…зачем скреплять его ритуалом, тем паче таким?

— Ты не на буквы гляди, — проворчал Евдоким Афанасьевич. — На суть. Постарайся увидеть, как оно было. А ты, княже, отойди, как бы не задело ненароком.

Ежи коснулся тьмы.

…у нее тоже есть память, особенно, когда заставляли помнить, что явно происходило тогда, пару сотен лет тому. Но что такое пара сотен лет для тьмы?

Миг.

И надо лишь потянуть, попросить… сила силу не ломит, сила с силой поладит. И его, Ежи, сплетается с этой вот, наполненною чужой болью. И в боли слышатся голоса.

— А надо ли так? — этот голос неуверенный, и в нем звучит отголосок страха, глубоко скрытого, ибо нельзя боярину родовитому бояться, но все же явного. — Хватило бы и слова…

— С договором надежнее.

Ежи запоздало спохватывается, что сам-то ничего не знает, что ритуалы, подобные нынешнему, требуют изрядной подготовки, умения, а он…

…сила вела.

Сила подчинялась не выверенным формулам, но лишь желанию его. И вот мир задрожал, потемнел, разделяясь на две половины. В одной оставался он, Ежи, и Радожский, который побледнел до серости, и истончившийся на грани раздома Евдоким Афанасьевич.

В другой — люди, которых давно уже не стало.

— И все-таки… мнится мне, что это не самая удачная идея, — человек в долгополом кафтане стоял, скрестивши руки на груди, и глядел с подозрением. — Не стоит заигрывать с… подобным.

— Боишься?

— Боюсь, — человек тряхнул головой, и светлые волосы его скользнули, лицо закрывая. — И ты бы боялся, если бы был способен мыслить здраво.

— Я мыслю здраво! — рявкнул другой.

И он-то как раз был безумен. Странно, он не бегал, изрыгая проклятья, не давился пеной, не корчил рожи, но выглядел вполне себе обыкновенно, однако меж тем Ежи явственно ощущал его…

Безумие?

Одержимость?

— Мне нужна будет не просто твоя сила, но сила всего твоего рода, — этот человек объяснял, хотя его мучило желание вцепиться в горло тому, другому, который изводил его своими сомнениями, и заставить его сделать то, что должно. — Или думаешь, что нас двоих хватит, чтобы Волкова одолеть?

— Я вообще сомневаюсь, надо ли…

Взгляд, которым ответили Радожскому — а теперь Ежи вполне себе отметил семейное сходство — заставил его поморщиться.

— Мне кажется, вы оба слишком уж… все преувеличиваете.

— Мы?

— И ты… я знаю, что тебе неприятно это слышать, но… ты не думал, что во всем произошедшем, есть немалая твоя вина?

Человек заскрипел зубами. И взгляд… теперь безумие изволило себя явить, но осталось незамеченным. Все-таки люди невнимательны.

— Да, ты поссорился с женой, но не ты первый, не ты последний. Предложи ей, в конце концов, переписать договор. Обговорите условия. Хочет заниматься этими… энергиями… пускай занимается. В конце концов, вреда от этого не будет…

Радожский повернулся спиной.

— Родится ребенок. И она поймет, что лучше с тобой, чем без тебя. Тем более она тебя любит. И надо просто набраться терпения. Все совершают ошибки, так стоит ли их усугублять…

Ноздри Егорьева раздувались, руки сжались в кулаки, и в какой-то момент Ежи показалось, что он не удержится, нападет.

— Она уже готова уйти.

— Куда? К свеям? С ними тоже договориться можно…

— Туда… за грань.

— Это невозможно.

— Возможно. Еще как возможно… для ведьмы нет ничего не возможного. И да, ты прав, мы оба совершили ошибки… и я их не повторю. Я… сумею с ней справиться, но мне нужна будет твоя помощь. И твоя сила. Вся…

Радожский прикрыл глаза. Происходящее явно не приходилось ему по вкусу, и вся его суть требовала не соглашаться. Однако…

— Или ты отступишь от данного слова?

— Нет.

— Не бойся. Обряд просто… объединит наши рода. И наши возможности.

— Хорошо, — тихо произнес он.

— Тогда… — Егорьев протянул руку. — Делай, что сказано. В конце концов, награда будет велика…

Его пальцы сдавили запястье Радожского, а на губах появилась совершенно безумная улыбка, которую князь наконец-то заметил. И побледнел. И все-таки не сдвинулся с места. А клинок в руке Егорьева вспорол одежды, коснулся бледной кожи, крутанулся, оставив точку.

— Ты, конечно, еще можешь передумать, — теперь уже играл он сам, осознавая, что деваться Радожскому некуда. — В конце концов, у тебя есть еще один сын… и он слишком мал, чтобы быть обвиненным в измене… государь милостив… казнят старшего и тебя, а его… сошлют куда-нибудь. Или отдадут магам в обучение… род, конечно, изрядно потеряет, что земель, что власти, а то и вовсе перестанет существовать… но все-таки измена…

— Ты же знаешь, что не было измены. Просто… глупость… он еще мальчишка, связался не с теми людьми…

— Пускай так. Но ты-то, как глава рода, должен был присмотреть… понять…

— Делай уже, — поморщился Радожский, которому эта тема была неприятно. — Я… согласен.

— Добровольно?

— Добровольней некуда, — кривая улыбка стала подтверждением слов. — В конце концов… мы и без того уже почти родственники…

— Конечно, — оскалился Егорьев.

И клинок вспорол кожу, не поперек запястья, а вдоль. Кровь потекла, темная, густая.

— Мы почти братья… — Егорьев отпустил руку князя, чтобы вспороть собственную. И кровь смешалась, сплелась. Ежи видел уже не её, но силу, которая соединялась с другой силой. — И породнимся… подумай сам, если бы желал я дурного, стал бы предлагать тебе свою дочь?

Радожский благоразумно промолчал.

Сомнения его не оставили, отнюдь, но выбор был сделан.

— Повторяй за мной… — Егорьев облизал пересохшие губы. — Отныне и вовеки веков…

— …отныне и во веки веков…

Мир вновь задрожал, готовый отобрать эту картинку, рожденную памятью кожаного клочка.

— …пока стоит мир…

— Пока…

— …мы едины… и залогом тому…

— …залогом тому…

— …кровь связана с кровью, сила с силой…

— …сила с силой…

Все закончилось как-то так и вдруг, лопнула натянутая струна, и Ежи покачнулся, не способный управиться с возвращением. Он бы упал, но не позволили, подхватили под руку, утянули куда-то в сторону и, усадив, сунули в руки флягу.

— Пей, — велел Радожский, не тот, из прошлого, а нынешний.

Ежи и выпил.

Вода.

Ледяная. Ключевая.

— Ты… — собственный голос звучал незнакомо.

— Видел, — согласился Радожский-нынешний, который сейчас мало чем отличался от Радожского-прошлого. Или это в глазах плыло. — Как ты…

— Сам не знаю, — вода закончилась, но стало легче. Во всяком случае теперь Ежи получил возможность дышать. — Я вообще не уверен, что все так и было.

— Было, — Евдоким Афанасьевич обошел кусок кожи, на котором еще тлели силой буквы, — так и было… только интересно что?

— Что? — одновременно поинтересовались Радожский и Ежи.

— То, что клятва звучала иначе, чем здесь. Клятва, если разобраться, к договору отношение имеет весьма отдаленное.

— И… — Радожский потер лоб. — Выходит, жениться мне не обязательно?

— Пока не уверен, — призрак выглядел задумчивым. — Он был хитрой сволочью… очень хитрой сволочью… я думал, что твой предок его поддержал по дружбе, а оно вот как выходит. Что ж… тут есть над чем подумать.

Он потер призрачный подбородок.

— Идите-ка вы, что ли… погуляйте.

И что-то подсказывало, что спорить с ним не след.

Глава 28

Где речь идет о возможностях и их использовании

Находишь божью коровку, любуешься, замираешь, когда она щекочет твою руку... Находишь таракана — шмяк его тапком! И потом вы мне рассказываете, что внешность не имеет значения?!

Из спора ведьмы с человеком, который пытался доказать, что любить надо красоту души.

— И Лилечка непременно должна воспользоваться возможностью! — матушка говорила громко, с надрывом и даже слезу пустила, дважды, но как-то без особого вдохновения. Наверное, поэтому папенька и не бросился успокаивать, а лишь поморщился, будто бы у него болит что.

Или там пучит.

— Я удивляюсь твоей толстокожести! — матушка, поняв, что со слезами не получилось, ткнула вилкой в огурец, миску с которыми велено было поставить поближе, потеснивши иные, более изысканные блюда. — Твоему равнодушию, твоему…

— Дорогая, — бабушка, которая на Лилечку пока поглядывала не так, чтобы часто, но с интересом, огурцам предпочитала маринованный чеснок, который запивала кислым молоком. — Девочка еще слишком мала!

— Ага, — согласилась Лилечка и, стянув со стола кусок семги, сунула под нос Фиалке, которая семгу обнюхала, но есть не стала. А вот Лилечка съела.

И уху тоже.

И еще кулебяки кусок. Воловнчик… наверное, она много чего еще съела, если живот раздулся и сделался круглым, но есть все равно хотелось.

В последнее время ей только и хотелось, что есть.

Даже нянюшка, которая прежде только радовалась, ныне головой качала, что больно много, что это тоже не нормально. А вот Дурбин сказал, что очень даже нормально.

У нее эта… компенсация.

Вроде как она ест то, что раньше не доедала. И растет. Вот про рост он правду сущую сказал, расти Лилечка стала так, что разом платья давешние малы сделались. И матушка велела новые пошить, но и они вот… подол уже выше косточек на ногах поднялся.

Может, лентою надставить?

Или пока так сойдет?

— А вот Лике попробовать себя стоит, — завершила матушкина мама, молоко заедая куском севрюжьего балыка. — Она как раз в нужном возрасте.

— Лике?! — матушка скривилась, будто огурец невкусный попался. — Мама, вы уверены…

— Беды все одно не будет.

— И толку…

— Не скажи, наш род некогда любим был Ладорой, еще прабабка твоя ходила на поля волосы чесать да пела земле. Все знали, все звали… или вот девок к себе в услужение брала, у которых с этим делом, — матушкина матушка по животу себя погладила, — не получалось. Скоренько брюхаты становились… вы уж извините, барон, я тут по-простому, по-свойски…

Матушка фыркнула.

— Надо будет Лилечке гувернантку нанять, пока с вами тут она совсем не одичала… и все-таки я настаиваю! Если Лилечка сходит к храму благословения испросить, то вреда всяко не будет.

— Пожалуй что, — Аграфена Марьяновна вновь поглядела на Лилечку, а та на бабку, которую не получалось воспринимать бабкою, ибо была та совсем даже не стара.

И еще в положении.

Разве бывают бабки в положении? Вот то-то и оно.

— Сходить пусть сходит, авось и проснется кровь… вы как думаете, госпожа ведьма?

Ведьма, сидевшая за столом тихо-тихо, еще тише Лики, которая до сих боялась лишнее внимание привлечь, посмотрела на Лилечку взглядом ясным-преясным.

— Кровь уже проснулась, — сказала она, и погладила толстую кошку, которая лежала на коленях. А кошка тоже на Лилечку поглядела и тоже взглядом ясным-преясным.

Она хорошая.

Ведьма.

И кошка тоже. У кошки котятки, которые возились в корзинке, и даже глаза у них уже открылись, но котятки все равно были смешными, головастыми, с тонкими лапками и хвостами-нитками. Они пищали и норовили из корзинки удрать, пусть бы та была большою.

А кошка их мыла.

Вылизывала.

Правда, Фиалке совсем не нравилось, что Лилечка на котяток смотреть ходит, пусть бы даже Лилечка объясняла, что другие ей не нужны совершенно, но интересно просто. Это ведь нормально, что ей интересно.

— Что касается смотрин, то… даже если она получит благословение и вынуждена будет отправиться во дворец, то весьма сомневаюсь, что выбор остановят на ребенке…

Ведьма посмотрела почему-то на Дурбина.

А тот кивнул.

— Видишь, — матушка обрадовалась.

А папенька только вздохнул тяжко…

— С Ликой и пойдут, — завершила спор Аграфена Марьяновна. — Благословение — дело хорошее, особенно когда про него люди знают. Цесаревич там или как, но всяко супруга найти годного проще будет.

Лилечка хотела было сказать, что ей-то не надо искать, что у неё уже есть найденный, но почему-то промолчала. А матушка, икнув, сказала:

— Медку бы…

И когда подали, то ткнула в мед огурцом, вытащила, подобрала пальчиком тонкую медовую ниточку и, откусив, зажмурилась от удовольствия.

— Живот не заболит? — обеспокоенно поинтересовался папенька. И на матушку поглядел с опаскою. Она же лишь икнула.

— Не заболит, — ответил Дурбин. — У дам… в положении… как бы это выразиться… есть собственное видение рациона. И мешать тому не стоит.

За столом почему-то сделалось тихо.

И скучно.

Лилечка потому и сбежала, порадовавшись, что гувернантку матушка лишь собирается нанять. А то ведь с гувернанткою из-за столов сбегать было бы куда как сложнее.

Очередь.

Вот меньше всего Стася ожидала увидеть эту вот длиннющую, извивающуюся, словно огромная змея, очередь. Та протянулась от храма, заполнив петлями рыночную площадь, до Калужской улочки, а от нее — через мосток и уже на мостовую, скрывшись где-то там, в переплетении местных улиц.

Очередь… удручала.

Она и в прежние-то годы не особо любила в очередях стоять. Теперь и вовсе осознала, что совершенно вот не готова к этакому подвигу.

— Ох ты ж… — только и вздохнула Маланька, осенив себя кругом. — Долго придется стоять.

— Агась, — отозвалась Баська, глядя на девиц, которых было… много.

Очень много.

Стасе даже подумалось, что девиц этих, верно, со всего Беловодья свезли, чтоб уж точно гарантировать, что неведомый царевич найдет себе супругу. Царевича было немного жаль, но девиц, которым предстоял нелегкий день, еще жальче. Не говоря уже о себе.

— А я говорила, что еще со вчерашнего умные люди занимали, — проворчала Баська, поправляя вышитый бисером венчик. — Тепериче вот мучайся…

Время было раннее.

Час пятый утра. И Стася с куда большим удовольствием провела бы этот пятый час в постели, но нет, выяснилось, что инициатива-то инициативой и желание желанием, однако же в храм надлежало явиться не самими, но в сопровождении.

И раз уж служат девицы Стасе, то в её сопровождении.

Так что…

…очередь двигалась, пусть и неспешно, но все-таки, что позволяло надеяться, что когда-нибудь, возможно, даже в этой жизни, они достоятся.

Знать бы, до чего еще.

Мелькнула мысль заявить громогласно, что она Стася не просто так, а целая княгиня Волкова, и потребовать, чтобы её пропустили к самому храму, но мелькнула и исчезла.

Вон, прямо перед нею, маячила спина то ли богатой купчихи, то ли боярыни. Во всяком случае одета девица была роскошно, окружена выводком нянек, мамок и холопок, которые мало что хороводы не водили. Только и доносилось:

— Медку…

— …водицы студеной…

— Куда суешь! Небось, застудишь… матушка-боярыня лучше взвару отведай…

— …посиди…

— Пряничка…

И эта локальная суета как-то странно сочеталась с общею неторопливостью процесса. Чуть позже, когда очередь добралась-таки до рыночной площади — а солнце поднялось высоко — Стася отметила еще несколько страждущих царского внимания, отличавшихся от прочих страждущих явным богатством.

— Лукерья Анисимовна, — Горыня, которая отправилась в храм, то ли за компанию, то ли тоже с надеждою, указала на длинную, возвышавшуюся по-над прочими девицу в золотом сарафане. Сарафан украшали драгоценные камни, что при малейшем движении вспыхивали, оттого казалось, что и сама девица вот-вот вспыхнет. — Купца Сварожина дочь. Первого, к слову, в гильдии…

Купец держался поодаль.

И в целом мужчины, если и были на площади, то словно бы в стороночке, всем видом показывая, что попали они сюда совершенно случайно и к самой-то очереди отношения не имеют. Стася не удержалась и спросила, почему так.

— Так ведь бабье-то дело, — вполне искренне удивилась Баська, перекидывая корзинку с левой руки на правую. Корзинку вручил Антошка, строго-настрого велевши себя голодом не морить, потому как в заморенной бабе никакой красоты нету.

И для поддержания оной сложил две дюжины пирожков, кулебяку, расстегаев и еще чего-то, способного скрасить тяготы ожидания.

— Она хочет сказать, что Ладора покровительствует женщинам, — продолжила Горыня, от пирожка не отказавшись. — И некогда многие невесты просто сами собой приходили в храм, кланялись, испрашивая благословения. Некоторые получали. Другие нет… моя нянюшка говорила, что получали те, кто замуж шел по своему желанию, мужа любил и любви же искал. А те, кто желал выгоды или же был к браку приневолен, то какое им благословение?

— А еще девка того… нетронутой быть должна, — поспешила добавить Баська.

— Невинной, — Горыня пирожок ела аккуратно. — Но… нянюшка сказывала, что порой и вдовам случалось его получить. А стало быть, невинность — не обязательное условие.

— Да что ты говоришь! — взвизгнула одна из нянек девицы, которая к беседе явно прислушивалась. — Это где ж слыхано было…

— И слыхано, и описано, — отрезала Горыня. — В храмовых архивах…

— Глупости…

— Не глупости, но… потом кто-то решил, что богиня мужчин не любит, а потому, если женщина желает благословение получить, то подле неё мужчин быть не должно. Хотя… конечно, странно это. Благословение-то для брака!

Стася тоже подумала и согласилась, что странно.

А вот няньки с мамками залопотали, замахали рукавами, сделавшись вдруг похожими на суетливую куриную стаю.

— Тихо, — велела девица, ими опекаемая, и ножкою топнула.

— Еще раньше не жили так, — Горыня пальцы платочком отерла. — В том смысле, что дом не делился на женскую и мужскую половины.

— Это надо у Евдокима Афанасьевича спросить. Он точно знает. Но… — Стася поскребла Беса за ухом, — думаю, что действительно не делился. Если на мой посмотреть, то оно сразу и видно…

— Срам какой! — хором выдохнули впереди стоящие девицы и отвернулись.

Пускай их.

— Там от Любава Соколова, — шепотом пояснила Горыня. — Боярина Соколова вторая дочь. Первая уже замужем, теперь вот на вторую надеется… род хороший, крепкий. И короне всегда верен был. Если Любава благословение получит, то шансы у неё неплохие.

Любава обернулась.

Личико у неё было круглым, аккуратным. Да и собою была она хороша, что куколка фарфоровая.

— Правда, никто не ожидал, что смотрины объявят. Уже давно ими никто не забавлялся. Все ждали, что выбор сделает царица, как то водится, а вот… с Любавы парсуну писали. И еще с Софьи Димитриевой… вон она, в темно-синем сарафане.

Горыня показала рукой куда-то в толпу. И вправду, выделялась в ней девушка в темно-синем платье, правда, не столько богатством нарядов или красотой, сколько кругом мрачного вида женщин в мужской одежде. Женщины стояли, демонстративно положив руки на рукояти сабель.

Хмурились.

— Она у папеньки единственная дочь. Мать из ахейского племени, и она сама, говорят, на ахейский манер воспитывалась. И что матушка — не просто из родовитых, а царской крови. И что сила у ней тоже особая, а какая — никто не ведает. Только батюшка её давно царицу обхаживал. Но та к ахейцам не особо, вера у них не такая, потому и стереглась… даже слух пошел, будто вовсе сошлют, но видать, не получилось. Теперь вот… хотя, конечно, сомнительно, что богиня благословит эту вот… а там, видишь? Медведева… богатые очень. И царица к ним благоволит…

Время шло.

Солнце припекало. Над головами одних девиц раскинулись шелковые полотнища, которые крепились к палкам, другие накинули платки, кто-то укрылся под соломенною шляпой огромных размеров. Вокруг очереди засновали мальчишки с кувшинами, на все голоса расхваливая воду.

Кто-то покупал.

Кто-то…

— Они ведь могли как-нибудь так… — не выдержала Стася, потому как стоять, да еще и молча, было выше её сил. — Неужели нет своего храма? Ну, если не семейного, то какого-нибудь такого… тот же главный закрыть можно было бы ото всех…

— Закрыть? — удивились девицы все хором. И головами покачали, аж совестно стало за этакое предположение.

— Боги не одобрят, — Горыня произнесла это веско. — Перед богами все равны, что боярин, что простой холоп… так в Правде писано. Но…

Она огляделась.

— Ты права. Они могли бы и иным порядком. Небось, когда в молельный день едут, то храм делят на боярскую половину и для прочих всех.

— У батюшки в Канопене место свое есть, — добавила Баська. — И у Матвея Фроловича тоже имеется. Оно, может, не на боярской, но какие там в Канопене бояре… вона, барон в своем собственном молится, к чему ему ездить?

— Тут скорее дело в ином, — Горыня помахала растопыренною пятерней. — Если бы их пускали отдельно, то слух бы прошел, что камень подменили или еще какой. Особенно, если бы одна благословение получила, а другая нет. Точно началась бы свара. А кому это надобно? Да и то… потом попробуй отговорись, что это благословение было, если его никто не видел. Вот и стоят…

— И вперед не лезут?

— Вдруг богиня обидится?

Стася кивнула, соглашаясь, что да, глупо было бы по-за собственного нетерпения лишиться шанса царицей стать.

— На самом деле все быстро проходит. Вот увидишь.

Стася и увидела, уже ближе к вечеру, когда, казалось, еще немного и свалится она без сил, ибо стоять еще больше — это как-то… чересчур. Бес и тот вот притомился, хотя он, в отличие от Стаси, время от времени вытягивался на пыльной земле, видом своим показывая, что исключительно из любви к хозяйке бестолковой этакую муку терпит.

Потом и ему стало жарко.

И Стасе.

И…

Голоса и те притихли, то тут, то там раздавались стоны, да и вовсе становилось очевидно, что все-то это мероприятие, еще недавно казавшееся забавным, вовсе даже не забавно.

Но вот впереди показался храм.

Этакая каменная громадина, скорее походившая на крепость. Не было в нем ни изящества, ни роскоши, но лишь ощущение… неправильности, что ли? Будто кто-то взял да и втиснул средь роскошных теремов гранитный короб.

Перед храмом, на махонькой площадке, посыпанной белым песком, высился постамент, а на постаменте лежал камень. Самый обыкновенный такой камень, с одной стороны кривой, а с другой — щербатый. И ни цветом особым, и ничем-то еще не выделялся он среди прочих. Этаких камней на любом поле воз наберется.

Но девицы, растерявшие было энтузиазм, загомонили.

Подтянулись.

— Вон, вон… — ткнула Стасю в бок Баська, верно, от избытка эмоций. — Глянь…

Возле камня стоял мужчина в сером одеянии, перехваченном веревкою, за ним виднелся еще один, уже в кафтане. Этот, в кафтане, держал в руках свиток да перо, верно, производя учет девиц согласно расписанию.

Он взмахивал рукой. И девица, оторвавшись от свиты — а без оной явились совсем уж бедные — поднималась на помост, чтобы возложить ладонь на камень. Так она и стояла некоторое время, чтобы после с видимым сожалением отступить.

Действие со стороны гляделось обыденно, даже тоскливо, но, верно, у толпы имелись собственные представления о том, как надо развлекаться. И каждую неудачу встречали гулом, когда сочувственным, но чаще насмешливым. Изредка доносился тонкий свист и даже улюлюканье.

Все изменилось, когда у камня оказалась сурового вида девица в платье роскошном, выдававшем непростое её происхождение. И свита, девицу окружавшая, расступилась. Сама-то она прошла, не удостоив взглядом ни жреца, ни писаря. Вот бледная ладонь, унизанная перстнями, коснулась камня.

И тот засветился.

Ярко так полыхнул. Стася даже зажмурилась, а толпа ахнула, загудела. И голос писца перекрыл этот гул:

— Малина, дочь Евграфова, купца второй гильдии…

— Повезло, — тихо сказала Баська, с ноги на ногу переминаясь.

— Повезло, — отозвалась Маланька, но как-то неуверенно. Да и судя по выражению лица той самой Малины, дочери Евграфа, купца второй гильдии, везение было сомнительным.

Впрочем, тотчас подле девицы возникли молодцы в одинаковых нарядах и при оружии, да вида прехарактерного, и исчезли. Вместе с девицей.

Как-то оно…

— Стража государева, — пояснила Горыня и тотчас смутилась, что еще недавно сама тянула шею да на цыпочки вставала, силясь разглядеть, что же там впереди происходит. — Беречь будут.

Стася кивнула, показывая, что мол, оно, конечно, правильно, невест беречь. Только… что-то это убережение не самые хорошие ассоциации навевело.

Правда, на помост поднималась уже следующая девица.

И еще одна.

И…

…очередная вспыщка заставила толпу взорваться криками и отнюдь не радостными.

— Надо же, — протянула Горыня удивленно.

— Она же ж безбожница! — а вот Баська выразила всеобщее возмущение. И Маланька кивнула, соглашаясь, что где это вовсе видано, чтобы ахеянка, богов местных не признающая, взяла и вот так благословение получила.

Впрочем, стража государева возникла на помосте, а после и исчезла, оставивши толпу, и растерянного жреца, и не менее растерянного писца, и полдюжины телохранительниц, которые растерянными не казались.

…а вот вспышка от прикосновения Медведевой не удивила.

Купчиху Сварожину приветствовали криками и хлопками.

— Папенька, небось, нанял, — проворчала Баська.

А Соколову — молчанием.

Очередь двигалась, двигалась, и вот уже Стася обнаружила себя стоящей перед помостом. И Бастинду, которая вдруг заробела и так, что пришлось подпихнуть…

Глава 29

Где выясняется, что и боги умеют шутить

Мойте руки перед едой. Есть немытые руки вредно.

Из наставлений одного каннибала.

Баське было жарко.

И еще она взопрела крепко. А как не взопреешь, ежели весь день простоять пришлось. И подумалось даже, что зазря это она. Не в том смысле, что стояла зазря, потому как иначе б и не вышло, разве что, как иные умные, с вечера место занять. Или вон заплатить кому из тех, кто занять успел. Баська от батюшки слыхала, что есть такие люди, которые тем и живут. Правда, как оно выходит, не понимала. Небось, чего платить, когда подождать можно?

А тут вот взяла и поняла.

Ждать было тяжко.

И не потому, что не привычная она была столько стоять. Ничего. Чай, молодая. Но вот… солнце сверху, люд вокруг. И все-то смотрят, обсуждают, пальцами тычут и посмеиваются. Близко-то подходить не подходят, оно и понятно: кому охота божий гнев вызвать?

Но обсудили.

Всех.

И боярынь, которая краше, Медведева аль Пальчевская. И что одна-де сговорена словом, но слово — оно такое, про него и позабыть можно, а вот Хоружие третьего дня договор подписали да в храм отнесли, стало быть, тепериче им обратно ходу нет. И жалеют, небось.

Как и Крышовские.

Ни тех, ни других Баська не знала, но слушала. Оно еще когда привычка появилась, в доме собственном, как подросла и поняла, что самое-то интересное происходит по-за светлицею девичьей.

Баська тяжко вздохнула.

Батюшке не отписала.

Сперва собиралась. От честно. Даже листа бумажного взяла, и перо, и сидела над тем листом, губами шевелила, слова правильные подбирая, такие, чтоб ласковые и с почтением, и еще, что она, Баська, больше на него не сердится, а сердилась, ибо глупая была. И что желает ему сыночка. Или вот дочку. А потом еще сыночка. Никанора крепкая, глядишь, многих народит.

Хороших.

Не таких, как она, Баська, дочь капризная да неблагодарная.

Хотела написать, да слов не нашла. А потом уже решила, что, ежели благословение получит, то тогда и напишет. Вот. А коль получить не выйдет, то и не напишет, а съездит да сама скажет. Крепко решила.

Теперь же руки млели.

Ноги болели.

Спина и вовсе каменною сделалась. И главное, страх такой, что все-то пирожки в животе комом стали. Того и гляди назад попросятся. И Баська на живот руки положила, чтоб не попросились. А то этакого сраму батюшке вовек не простят. Небось, и после её, Баськиной, погибели вспоминать станут да посмеиваться.

Нет уж…

Кто-то ткнул пальцем в спину. И Баська моргнула, отрешаясь от прежних мыслей. Моргнула и увидала перед собой ступеньки, прикрытые красным ковром, который некогда был, наверное, премного хорош, батюшка подобные возил на торг, все жаловался, что больно дороги, но ныне, многими ногами попранный, ковер гляделся несчастным и запыленным.

Прям как сама Баська.

Но она поднялась.

К камню.

Имя вот свое назвала, как оно водится, и голос предательски дрогнул, что вызвало немалое раздражение государева писца. Он молча указал на камень.

Камень… как-то иначе его Баська представляла. Огроменней, что ли. И божественней. А тут стоит себе глыбина, каковых на любом поле воз поднять можно. И еще батюшка некогда привозил, когда терем думал расширять, в основание. Да что-то там не заладилось.

Баська даже подумала, что обманули её, но после вспомнила, как камень вспыхивал при прикосновении. И решилась.

Тепленький.

И мягонький, как шерстка кошачья… если она уйдет, кто за малыми-то глядеть станет? Нет, Антошка парень справный, хоть и дурень редкостный, да за всеми не успеет. Разве что с Маланькой если… и не будет никакого благословения. Кто она, Бастинда Фроловна, такова, чтобы на неё благословение тратить? Девка обыкновенная, которых в каждом городе сотня, а уж в Китеже, может, и две наберется.

Вон, Сварожина богата.

И раскрасавица. И боярыни тоже… некрасивых боярынь, небось, не бывает. И… а она? Мало того, что обыкновенная, так еще и ведьме служит, и… и в Канопене уже пропащей её считают. И там-то Баське один путь — в монастырь.

Или за вдовца какого, которому все одно, какова невеста, ежели за детьми поглядит. Ничего, она все понимает… она… а пусть богиня благословит, но не её, Баську. Она уж как-нибудь и без благословения проживет. А вот Никаноре оно нужнее. И батюшке. На жизнь честную, чтобы деток у них было много и все-то здоровые, чтобы батюшка прожил еще сто лет, а то и двести, да в любви и уважении, какого он заслуживает.

Маланьке ещё. Маланька не виноватая. Она просто привыкла завсегда Баську слухать, вот и получилось, что получилось… пусть тоже жених ей найдется хороший.

Антошка… дурноватый, но котов любит.

И ведьме тоже. Правда, Баська не была уверена, что богиня благословляет ведьм, но вот… вдруг. Стася ведь хорошая, непутевая только. Неприкаянная. Вот пусть и прикается со своим мажиком, который, хоть и ударенный на голову, и не мажик вовсе, но неплохой.

И князю тоже самую малость.

Его жалко.

Потому как с ведьмою у него ничего не выйдет, но и к лучшему, ибо не любит он её, а кого любит, о том молчит, хотя и без того оно понятно. Горыне… пусть и боярского роду, а не гордая, не смотрит на Баську сверху вниз, и говорит нормально. И… и всем-то добрым людям.

Камень вдруг отозвался, сделавшись горячим-горячим, вспыхнул так, что в голове Баськиной вдруг редкостное просветление наступило. И в этом просветлении она четко осознала: дура.

Как есть дура!

Сидела бы ровно, глядишь и наладилось бы все. А она… понадобился ей царевич! И главное, на кой? Что она об том царевиче знает-то?

Баська хотела было сказать, что передумала, но её подхватили под локоток и с помоста потянули. А она растерялась и потянуть себя позволила.

Вот ведь.

Вставать пришлось до рассвета. Честно говоря, Мишанька от души надеялся, что высочайшая честь быть представленным к царским смотринам обойдет-таки его стороной.

Ввиду некоторых обстоятельств.

Но…

— Улыбайся, — ведьма-наставница, оглядевши Мишаньку препристально. И самолично поправила высоченный кружевной воротник, который крепили на плечах особыми завязками. Причем крепили так, что железные штыри, на которых, собственно, воротник держался, упирались в плечи.

И в спину.

И…

В общем, улыбку Мишанька изобразил, решивши, что с ведьмою спорить — себе дороже.

— Чудесно, — его ущипнули за щеку. — Сейчас до храма и обратно…

Ехать пришлось недалече. Храм при школе имелся, пусть и по старому обыкновению поставлен был в стороне, то ли чтобы ведьм не смущать божественной силой, то ли наоборот. Был он невелик и неказист. Тяжелая серость камня слегка смягчалась яркостью цветов, которых подле храма высадили в превеликом множестве.

— Красота какая! — восторженно выдохнула хрупкая ведьмочка, изо всех сил стараясь не крутить головой, что, правда, не получалось. И оттого её воротник слегка покосился с одной стороны, что не осталось незамеченным наставницей.

— Держите себя в руках, — сказала она строго, и под взглядом её юные ведьмочки притихли. — Помните, что вам выпала высокая честь…

Мишанька подавил вздох.

Хотелось спать.

И есть, ибо кто-то там решил, что богине голодные ведьмы милее сытых. И содрать этот треклятый воротник. Поскрести спину. И между грудей тоже. Раньше Мишанька и предположить не мог, что в этом вот месте может что-то там скрестись. А вот поди ж ты… оказывается…

Ведьмочки выстроились согласно списку.

На друг дружку они не глядели, да и вообще смотреть старались исключительно под ноги. И если бы не роскошные — по случаю, небоось, в школе-то ведьмочки носили обыкновенные серые платья из не самого лучшего сукна — ничем-то они не отличались бы от обыкновенных девиц.

В том и опасность.

Мишанька оказался последним, и не удивился, и сквозь корсет ощутив острие зонта наставницы.

— Не вздумай дурить, — сказала та.

— Я что? Я ничего… и вообще… — с зевком сладить не вышло, но вот рот Мишанька рукой прикрыл и поморщился, до того ядрено были надушены перчатки. — Чего я тут?

Как ни странно, но ответом его удостоили.

— Высочайшее распоряжение, — он, не оборачиваясь, понял, что наставница поморщилась. — Доставить всех девиц годного для брака возраста.

Вот… вот хоть Мишанька и привык, почти привык, к некоторым подлостям нынешнего своего тела, а все одно ощутить себя девицей годного для брака возраста у него не получалось.

— Потому просто постой. Придет очередь, коснешься камня и потом обратно…

…вернутся они, если все пойдет так, как оно сейчас, едва ли к обеду. Но, может, в честь этакого события их хоть покормят нормально, а не этою обычною для школы размазней без масла и сахара. Впрочем, судя по тому, как противно заурчал живот, он бы и от каши не отказался.

Ни от чего не отказался.

Меж тем церемония шла своим чередом.

Девицы подходили к камню, подле которого на лавочке мирно дремал старый жрец, а за ним и писарь, поставленный для порядку. Правда, писарю лавочки не досталось, но он был человеком в государственных мероприятиях опыт имеющим, а потому дремал стоя и вполглаза.

Девицы называли имя. Писец, приоткрыв глаз, записывал его, жрец, глаз не открывая, кивал — со временем у Мишаньки даже появилось смутное подозрение, что кивал он во сне, безотносительно процесса — но девица после кивка робко касалась куска гранита. И застывала. Ненадолго. До второго кивка, обозначавшего, что время вышло.

Девица всхлипывала, которая громче, которая тише, и уступала место следующей.

Так оно и шло, тихо, неспешно.

Убаюкивающе.

Верно, Мишанька и сам задремал от избытка окружавшей его благости, если очнулся уже от тычка меж лопатками. Этак она и дыру пробьет! Он хотел было ответить, но тут писец, раздраженный молчанием, рявкнул:

— Имя!

— Михаил! — отозвался Мишанька. — Гурцеев.

Писец моргнул. Жрец приоткрыл глаз.

— Михаила… — поспешила поправить ведьма-наставница голосом столь сладким, что Мишанька осознал, обеда может и не быть. — Гурцеева…

— Михаила? — переспросил писец, окончательно выбираясь из оков сна.

— Папенька мальчика ждал, — ведьма уперла треклятый зонтик в спину. И Мишанька кивнул. Вот ведь…

— Иди, дитя мое, — жрец поглядел сочувственно. И рученькою махнул. Давление зонтика усилилось, и Мишанька покорно шагнул к камню, мысленно прокляв тот миг, когда в голову его вообще взбрела дурная мысль жениться на ведьме.

Поверхность камня оказалась вдруг совершенно некаменной. Мягкой, бархатистой даже.

И теплой.

И жаль вдруг стало его. Лежит тут, несчастный, и всем-то вокруг от этого камня чего-то да надо. То благословения, то еще какой глупости. И никто-то не понимает, что у камня тоже есть душа. Может, он вовсе человеком был прежде, а потом случилось с ведьмою встретиться, вот она и зачаровала.

Камня стало жаль.

И себя еще. И всех-то вокруг, должно быть от голода, ибо прежде Мишанька за собою этакого не замечал. Но он нисколько не удивился, когда камень отозвался на эту вот жалость.

Тепло усилилось.

А после камень и вовсе засветился. Ярко так.

Красиво. И свечение его перешло на Мишаньку, объяв всего его с головы до ног. Даже воротник засиял и с переливами.

Тихо охнул писец.

А жрец опустился на колени, поднявши руки к небесам. Что же касается ведьмы-наставницы, то она только и сумела выдавить:

— Быть того не может…

Не может, — согласился с нею Мишанька. Мысленно, само собою. Но соглашаться было легко. Он вовсе осознал, что совершеннейшим образом счастлив.

К камню Лилечка пошла вместе с Фиалкой. Во-первых, вдвоем веселее, во-вторых… одной совсем скучно. И даже то, что с нею пошли и матушка, и матушкина матушка, и еще матушкина сестрица, для этакого случая обряженная в расшитый солнечным камнем летник с длиннющими рукавами — их еще за спиной прихватить пришлось и матушка ворчала, что нынешняя мода вовсе стала невозможною, все одно не отменяло грядущей тоски.

Норвуд тоже хотел сопровождать.

Не дозволили.

Он тогда нахмурился. А Лилечка сказала:

— Ты не думай. Это они глупые. А я знаю. Я вырасту, и ты на мне женишься.

— Что? — матушка, казавшаяся погруженною в свои взрослые мысли, встрепенулась.

— Ничего, матушка… — отозвалась Лилечка и руки сложила так, как показано в книге про смиренных девиц. А Норвуд вот понял, кивнул и произнес на своем, на свейском:

— Если нужна будет помощь, позови. Придем.

Лилечка же поняла, хотя не могла никак, потому как свейского не знала. Она кивнула. И Фиалка кивнула. И ведьма Аглая, которая никак слышать не могла, ведь стояла в стороне, тоже кивнула. А потом она же добавила тихонько:

— Твоя нить сплетена, но… я не уверена, что все именно так, как тебе кажется.

Пускай.

Лилечка улыбнулась ведьме. А та Лилечке. А вот матушка нахмурилась и, накрывши живот рукой, сказала:

— Будьте серьезней.

Скучно с ними, со взрослыми, с их этой постоянной серьезностью, которая порой на глупость похожа. Но Лилечка решила матушку не расстраивать. А то мало ли… папенька вон и без того расстроенный донельзя, даже пускать не хотел, потому как мало ли, станет дурно еще. Он бы вовсе матушку, если б мог, запер, но Дурбин отговорил. Мол, если выбрать храм не столичный, да поменьше, такой, чтоб не на главной площади, то и народу там будет немного.

И ждать не придется.

А благословение… благословение в нынешних обстоятельствах лишним не будет. Так и сказал. И папенька послушал.

Но тоже отправился.

Храм выбрали в какой-то деревушке, в которую выехали засветло, а после, остановившись, еще переодевались, умывались, волосы чесали и плели. Прям посеред поля. Правда, свеи поставили шатер свой для Лилечки и прочих, но матушка все одно ворчала, что не по-людски это. А её матушка сказала, что если много ворчать, то лицо морщинистым станет. И дитё беспокойным. Это она, конечно, не про Лилечку.

Какое от Лилечки беспокойство?

Она вон сидела в уголочке, игралась с Фиалкой. А потом еще ведьма разрешила волосы почесать и заплести. И тоже было интересно. Хотя матушка опять не одобрила. Честно говоря, Лилечка очень подозревала, что в мире вовсе не существует занятия, которое матушка одобрила бы.

Ну и ладно.

Главное, что сама ведьма Аглая не возражала. Ну а потом была деревенька, такая вся нарядненькая и чистенькая, что просто прелесть.

Ведьма так и сказала.

И достала из огромной своей сумки бумагу с угольным карандашиком, чтобы деревню нарисовать. Рисовать у неё вообще чудо, до чего хорошо получалось. Лилечка смотрела. Все пыталась понять, как оно выходит, что вот черточка, вот другая и третья, и уже не черточки, а домик будто бы.

Или человек.

Матушка, которая сидит прямо-прямо, глядит вдаль, и сама собою строгая, но на ведьминой картинке грустная, а с чего — не понять. Папенька тоже грустный, но и серьезный еще, и грозный самую малость, хотя в жизни его и дворня-то не больно опасается.

Норвуд у Аглаи особенно хорошим вышел. Правда, сильно видно, что он не только человек, и потому Лилечка рисунок этот спрятала. А ну как маменька увидит? Разволнуется. Ей же волноваться никак неможно. В общем… ехать было интересно.

Стоять, ибо не они одни такими умными оказались, не так интересно, но тоже терпимо, потому как Лика пританцовывала, матушка вздыхала, матушкина матушка тихо, но не шепотом, рассказывала про былые времена, когда от женское силы многое зависело, и не только магической, сколько той, которая у каждой внутри имеется.

Лилечка их слушала.

И смотрела.

Старательно смотрела, запоминая. Аглая как-то обмолвилась, что если хорошо запомнить что-то, то это потом и нарисовать выйдет. Вот Лилечка и попробует.

Потом.

И еще у Аглаи попросит помочь, она ведь добрая. Не откажет.

Так и стояли. И достоялись. Первой к камню пошла Лика, которая нахмурилась, сделала лицо взрослое-взрослое, такое, что прям еще немного и треснет от избытка серьезности, и тогда уже камень тронула. А он взял и загорелся белым пламенем.

— Я же говорила, — спокойно и с каким-то довольством произнесла матушкина матушка и руками живот накрыла. — А ты сиди тихо, ишь, еще на свет не появилась, а туда же… будут и тебе женихи.

Люди же, что собрались у храма, зашумели, загомонили, обсуждая этакое-то диво. Кто-то даже потребовал, чтобы Лика опять камень погладила, чтоб, значит, сильнее благословилась, а потом по полям прошлась. Мол, в стародавние времена так и делали.

Тогда и зерно родило.

— Глупости, — громко произнесла матушкина матушка и голос её странно сделался таким, что услышали все, верно, даже вороны на крыше храма. — Весной землю просить надо. И не посторонней бабе, а своей жене… будет жена мужем довольна, будет и земля родить.

Толпа вновь загомонила, кажется, не слишком радая услышать. Хотя все она сказала правильно.

Да.

Лилечка не знала, откуда она знает, но вот верно, да.

— Иди, детонька, — сказала матушка и подтолкнула к помосту.

Идти, честно говоря, не слишком хотелось. Ну вот зачем Лилечке это благословение? У нее уже Фиалка есть. И ведьма тоже. Папенька. Матушка. Скоро братик будет.

Или там сестричка.

Норвуд с волками его, за которыми присматривать надо. Куда Лилечке в царские невесты? Но не пойти нельзя. Все смотрят. И матушка расстроится.

Лилечка вздохнула.

И Фиалке сказала:

— Мы скоренько, туда и обратно…

— Не маловата ли девица? — брюзжащим голосом осведомился жрец, но заступать не стал.

— В законе ничего-то о возрасте не сказано, — возразила матушка и руки в бока уперла. И вновь люди загомонили. Кажется, эта-то мысль в головы им не приходила. А Лилечка ждать не стала. Коснулась теплого камня, аккурат, что бок кошачий.

Или…

…вспомнился вдруг тот старый лес, который остался где-то возле дома. И тишина в нем. И огоньки чудесные. И уверенность, что теперь все-то будет хорошо.

Для неё.

И для родителей. И для волков тоже, а то ведь устали они волками быть. Пусть бы получат, если не свободу, то хотя бы шанс её обрести.

Камень ответил теплом и лаской. Он разгорался медленно и так ярко, что не сумел удержать огонь в себе. И над серой поверхностью поднялось искрящееся облако. Лилечка подхватила его, такое нежное, мягкое. Подхватила и подняла.

Высоко-высоко, чтобы все видели.

А потом еще подбросила и подула, так оно выше поднимется и тогда всем хватит. Она это видела. А люди… люди замерли отчего-то. Кто-то даже испугался, глупый.

Как можно бояться света?

И добра?

Облако поднялось, а потом и рассыпалось искрами. И это было так красиво, что Лилечка, не удержавшись, захлопала в ладоши. Люди же…

…взрослые, что с них взять?

Снова все слишком серьезно приняли. Кто-то на колени даже упал. Зачем, спрашивается? Но и ладно…

Глава 30

В которой сказывается о божественном благословении и прочих жизненных неурядицах

…даже если тебя выпустили из дома, разумом скорбных, это еще не значит, что ты излечен. Ты просто стал таким, как все.

Размышления о сути людской и прочих вещах важных, записанные смотрителем скорбного дома Пантелеем на стенах оного дома.

Когда камень вспыхнул от прикосновения Бастинды, Стася, признаться, не удивилась. То ли слишком устала, то ли верила во глубине души, что дурость должна быть вознаграждена.

— Мамочки, — выдавила Маланька и попятилась. — Я туда не полезу!

— Почему?

В конце концов, шанс стать царицей, пусть и небольшой, но имелся.

— А если не выйдет? — сказала она шепотом. — Папенька меня точно в монастыре закроет от позору!

— Какого?

— Ну… у Баськи загорелся, а у меня нет.

— Идем, — решила Стася, ибо чужая дурость, оказывается, явление заразное, и подхватила Маланьку под руку. А Горыню под другую. Так они по лесенке и поднялись.

И главное, что никто-то не остановил.

То ли местные и вправду притомились, то ли удивились крепко, то ли просто решили, что спорить с ведьмою — себе дороже. Главное, Стася пришла в себя уже на помосте, что возвышался над толпою.

И вид отсюда открывался изрядный.

— А вы… — робко поинтересовался писец, наставляя стальное перышко на Стасю. — Тоже?

— Тоже, — сказала она и подтолкнула Маланьку. — Маланья, дочь Матвея Фроловича…

— Это я, — отозвалась Маланька, застывши перед камнем.

Камень как камень.

На первый взгляд.

И на второй.

Но вот… тянуло от него чем-то этаким. Нет, не силой, силу Стася приучилась слышать, но… будто музыка звучала, где-то очень и очень далеко, так, что и не расслышишь. Только эхо вот и доносится. И манит прислушаться.

А лучше прикоснуться.

Поверхность уже и не каменная, отливает бархатной мягкостью. Даже удивительно, что камень этот показался Стасе обыкновенным. Серым. Не серый он, а… как шерсть русской голубой.

Именно.

И вкрапления красного огоньками.

Девичья ладонь дрогнула и все-таки камня коснулась. Осторожненько так. А он вспыхнул, пусть и не сразу, а будто задумавшись.

— Не шали, — велела Стася камню и пальцем погрозила, отчего тот замерцал, а после сиянием отозвался. — Видишь, а ты боялась…

Маланька только рот раскрыла.

И закрыла.

Воззарилась печально.

— Как вы… без нас-то?

— Как-нибудь, — пообещала Стася и не удержалась, камень погладила, благодаря, что не подвел. Тот отозвался сонмом искорок, что закружились вокруг Стаси будто мошкара. И глядя на это кружение, замер жрец. И писец застыл.

И слаженно охнула толпа.

— Это вы бросьте, — Стася попыталась стряхнуть искорки, но только венец покосившийся сбила, и с ним покрывало, что съехало, выставив на всеобщее обозрение короткие волосы её.

Вот вечно со Стасей не то приключается.

А на помосте вновь молодцы возникли, которые из государевой стражи, охраны, стало быть, потенциальных невест.

— Ну уж нет, — Стася подняла и покрывало, и венчик, кое-как приладив на голову. — Вы это бросьте… я в невесты не пойду.

— П-почему? — с легким заиканием осведомился писец, впечатленный то ли искрами, то ли Стасиным самоуправством.

— Не хочу.

И ведь негромко говорит вроде бы, но слова разносятся над рыночной толпой.

— И вообще… у меня уже жених есть. Целых два.

Стася и на пальцах показала. Мало ли, вдруг со счетом тут сложнее, чем с письмом. Писец кивнул, явно с облегчением — вот не вписывалась Стася никак в образ царской невесты — и жрец тоже кивнул. А Стася обратилась к Горыне:

— Ты… хочешь?

— А и хочу! — та вздернула подбородок и гордо шагнула к камню, который уже готов был отозваться светом. И отозвался, чем вовсе поверг местных в состояние глубочайшей задумчивости.

— Ишь ты… — донеслось откуда-то снизу. — Видать, хорошие у ведьмы девки, ежели богиня благословила…

Стася вздрогнула.

— Я не при чем!

Кажется, ей не поверили… оставалось лишь надеяться, что никому-то здесь не придет в голову пристроить пару-тройку девиц Стасе на воспитание. Для улучшения, так сказать, хорошести.

Камень опять засмеялся.

И выпустил стаю полупрозрачных бабочек, которые, судя по застывшему лику жреца, никак-то в регламент действия не вписывались. Бабочки закружились, завертелись над Стасей.

— И к ведьме-то… к ведьме богиня…

— Знать, ведьма хорошая…

— …ой, чего ты там говоришь! Ведьмы хорошими быть не могут…

Стася и сама не поняла, как спустилась и прошла через толпу — люди спешно расступались, и не нашлось никого-то, кто бы решился заступить ей дорогу.

Кроме князя.

— Что это вообще было? — Радожский вдруг материализовался перед Стасей. — Что вы опять натворили?

— Ничего, — Стася чувствовала себя… немного веселой. И потому поймала особенно крупную бабочку, которую и всучила князю. — Это вам.

— Мне?

— Божественное благословение. Мне кажется, лишним не будет.

— Вы… — Радожский отчего-то покраснел густо-густо. Давление у него скачет, что ли? — Вы… вы не понимаете, что делаете!

— Не понимаю, — согласилась Стася с немалой охотой.

— Вы… совершенно безнадежны!

— Именно, — она кивнула, подтверждая, что так оно и есть. И вторую бабочку сунула Ежи, который, в отличие от князя, сопротивляться не стал. И строить из себя тоже невесть что. Но руку подал. И сказал:

— Думаю, вам стоит отдохнуть.

А то… кто бы знал, до чего тяжелая эта вещь, божественное благословение. По мозгам круче шампанского шибает.

Оказавшись в библиотеке, Ежи испытал преогромное, ни с чем не сравнимое облегчение, будто бы наконец освободился из тисков толпы. И ведь странное дело, люди, словно чуя его инаковость, Ежи сторонились, расступались перед ним, а все одно. Он кожей чувствовал их рядом, и ладно бы только людей, но ведь и мыслишки их, и страстишки, и все-то дурное, мертвое, что есть в каждом.

А в толпе оно будто ожило, зашевелилось, норовя слится одно с другим.

Нет уж… в доме ему поспокойнее.

— Странно это, — почти миролюбиво произнес Радожский, когда Стася поднялась к себе.

— Странно, — Ежи согласился охотно.

Все странно.

И чем дальше, тем оно… страньше? Странней?

И ладонь почесал, которая огнем горела, ибо бабочка, Анастасией переданная, взяла и эту самую ладонь обожгла, а потом огнем же забралась под кожу. И судя по тому, как нервно скребется князь, и ему божественной благодати досталось.

— Я не о том, — он опустился в кресло, сгорбился и голову сдавил ладонями.

— Треснет, — на всякий случай предупредил Ежи.

Вот не то, чтобы он о князе беспокоился. Не хватало еще. Просто… Анастасия расстроится. Она добрая. И жалеет этого вот, проклятого. А Ежи не жалеет, но надо ему придумать, как сладить с проклятьем, которое, встретившись с тонким миром, несколько ослабло, но никуда-то не исчезло. Вон оно, шевелится, растревоженное, копошится, и князь должен чувствовать это копошение.

Но не так, как Ежи.

— Пускай… всем только легче станет.

— Думаешь?

— Уверен, — князь мотнул головой. — Ты вот… ведьму получишь.

— С проклятьем вместе?

— Может, и так… а может… не знаю, я уже ничего не знаю. Только… — он скривился и замолчал. — Меня с детства готовили, что я буду жить вот так… под царской рукой. И от этой руки высочайшей милостью получу названную жену. Какую-нибудь сиротку, из тех, которых каждый год к царице присылают, чтоб воспитали да мужа отыскали. Чтоб крови хорошей, достойной род продлить. И одинокую, чтоб деваться ей от меня было некуда.

Он вскочил, резко, так, что кресло сдвинулось, а оно было дубовым. Ежи вот давече перетянуть хотел к окну поближе, так едва управился.

— Сядь, — присоветовал он. — И успокойся.

Руку тоже почесал. О кота, благо Зверь вновь появился именно тогда, когда в нем нужда возникла, и на колени забрался, потоптался, разминая лапами человеческие ноги затекшие, заурчал. И улегся рыжим клубком.

Князь, как ни странно, послушал.

Сел.

Прикрыл глаза.

Бледное его лицо заострилось, и черты сделались нехороши, болезненны. Проклятье набирало силу слишком уж быстро, и не знать того князь не мог. Не чувствовать. А вот Ежи… он ведь ведьмак, если подумать, и должен уметь ладить с проклятьями. И нынешнее видит преотличнейше, да только видеть одно, а… оно подобно древу, что глубоко пустило корни в человеческое тело, переплелось с собственной энергетической оболочкой князя, и просто уничтожить его не получится.

Точнее получится, но вот уцелеет ли после этого человек…

Нет, иначе надо.

Но как? Ежи пока не знал.

Князь же сидел молча, и не стал возражать, когда на колени ему взобрался круглощекий звереныш. Вот откуда взялся-то?

— Умр, — заурчал Зверь. И котенок подхватил, неожиданно басовитым голосом, просто удивительным для такой крохи.

Был он невелик, как-то весь округл, щекаст и окраса странного, не то серого, не то сизого, с голубым отливом.

— Я почти спокоен, — князь откинул голову, но глаз открывать не стал. — И я тебя ненавижу.

— Ты мне тоже не нравишься, — Ежи решил быть искренним.

— Я-то ладно… а ведьма… знаешь, начинаю подозревать, что даже если мы поженимся, то… смысл?

— В женитьбе?

— Да во всем этом… — он вяло махнул рукой, и ладонь упала, накрывая звереныша, который заурчал еще громче, хотя, казалось бы, куда уж громче. — Вот смотри… дотяну я её до храма. Нас обвенчают. А дальше?

— Дальше?

— Жить нам как? Она меня возненавидит. Я её… тут и проклятья не нужно, сами друг друга поубиваем. Кроме того…

— Жениться ты не хочешь.

— Не хочу, — кажется, искренним быть пожелал не только Ежи.

Котенок, перевернувшись на спину, обхватил лапами ладонь человека и урчание перешло в рычание. А когти пробили кожу, но князь будто того и не заметил.

— Я в последнее время только и думаю, что смысла бороться нет. Когда это вот очнулось, тогда все казалось простым. Понятным. Поехать. Призвать к ответу. Жениться. Снять проклятье и… по обстоятельствам.

— Каким?

— Думал развестись. Или отдельное проживание выправить, чтобы я ей не мешал, а она мне. Правда… все равно дерьмо вышло бы. И так, и этак… и куда ни плюнь. Чем дальше, тем больше хочется учинить что-нибудь этакое, чтобы…

— Героической смертью?

— Вот-вот. Понимаешь.

— Понимаю. Не спеши.

— Думаешь, что-то получится? Даже если… кто поверит?

— Ты про Горыню?

Князь дернулся и хотел было ответить что-то резкое, злое, но потом лишь рукой махнул, вроде бы как не его, Ежи, дело.

Может, и не его.

Но…

…в старой библиотеке нашлось множество книг, которых, как Ежи подозревал, и в Университете не было. Или были, но не про его, Ежи, душу. Вот только пока в этом множестве, в котором и с помощью Евдокима Афанасьевича разобраться было сложно, он не находил нужного.

Как и в темной ведьмачьей книге.

В ней о проклятьях писалось, конечно, обо всяких, и малых, легких, которые порой случаются и у обыкновенного человека наслать, ежели он с душою, и о темных, смертных. И о тех, что требовали крови, прорастая на ней не только в проклинаемого, но и во всех, кому не посчастливилось подле него быть.

Проклятья…

…способы наложения.

Ритуалы.

Обряды.

Запретная сила. И сила опасная, с которой совладать можно, да только цену свою она возьмет и немалую.

…и о снятии тоже было, да только способы, в книге описанные, не подходили.

Не выживет Радожский.

Хотя Ежи подозревал, что стоит князю узнать, что способ имеется, он рискнет. Поэтому и помалкивал пока… успеется помереть героической смертью.

— Ты… ничего необычного не заметил? — меж тем князь решивши закрыть одну неприятную тему, другой коснулся, а руку у кошака забирать не стал.

— Кроме божественного благословения?

— Вот именно… вот именно… скажи, что ты ощутил, когда… — князь все-таки переложил котенка и осторожно щелкнул того по носу. — Когда камень загорелся.

— Жарко стало.

— Жарко, — согласился Радожский, щурясь.

— Но может, просто на солнце перегрелся. Весь день стояли же, — получилось, будто Ежи жалуется. И да, ноги гудят, голова тоже, то ли от людей с их мыслями, то ли от жары, то ли от этого вот божественного благословения, от которого в организме свербение случилось.

— Всего камень вспыхивал четырнадцать раз, — Радожский провел пальцем по кошачьему хребту. — Вредный какой…

— Камень?

— Кот.

— Ты считал?

— Естественно… жрецы жрецами, но привычка. Сам понимаешь.

— Не очень.

— Мой отец при государе состоял. И дед. И всегда-то род… мы кровью связаны и не единожды, и потому с малых лет, как только учимся говорить и в разум входим, то приносим клятву служить. Так уж получилось, что Радожских многие полагают верными псами короны.

— Обидно.

— Почему? Собака — зверь достойный. Да и служим мы… не только клятве. Честь родовая, если тебе это о чем-то говорит.

— Извини, — Ежи пожал плечами. — Я вроде тоже князь, но… не тот.

Радожский склонил голову, показывая, что понял. И в кои-то веки обидно не стало, будто… будто и вправду Ежи понял, что так оно и есть. Радожским у трона стоять, его охраняя. Ежи вот… он от титула откажется, ибо ведьмаку титулы не надобны.

Братец обрадуется.

Давно уж намекал, что, раз Ежи не спешит судьбу свою устроить и наследниками обзавестись, то не худо было бы титул передать.

— Дело в ином… не знаю, из-за проклятья, из-за службы этой или просто повелось так, но я чую неладное.

— И сейчас…

— Они отличались.

— Кто?

— Вспышки, — князь поднял котенка на ладони и заглянул в желтые его глаза. — Ты разве не чувствовал?

— Да я как-то…

— От одних по площади будто жар шел, но не уверен, ощущали ли его обыкновенные люди. У меня рука отзывалась, будто в кипяток её опускали. А на другие ничего. Просто… свет и все.

Князь замолчал, глядя в кошачьи глаза, позволяя Ежи додумать остальное.

А что тут думать.

То есть, ответ напрашивался, но…

— Это же безумие, — почти уверенно произнес Ежи. — Одно дело людям головы морочить, и совсем другое… боги…

— Боги давно уж не отзывались на молитвы, — Радожский осторожно посадил котенка на плечо. — Как его звать?

— Понятия не имею. У Стаси спросить надо. Она знает. Или придумает.

— Придумать я и сам могу. Князем будешь. Я его возьму?

— Только…

— Скажу, конечно, как очнется. А что до богов… если архивам храмовым верить, то в последний раз боги снисходили до людей лет этак двести тому, когда случилось явление силы на Коломийском озере. Тогда с хазарами рубились и те строй прорвали. Шаманы их наслали Туман забвения, и быть-то всему войску погибшим, когда бы не царевич Мыслеслав. Он воззвал к богам, и те пробудили родовую силу, которая, собственно, и изничтожила войско хазарское. Открылись ключи и земля стала водой. Там и теперь озеро. Мертвое. И то…

Князь ненадолго примолк.

— Многие шептались, что дело не в божественном благословении, но в самой силе Рёриковой, которая и отошла к потомкам.

— А на самом деле?

— Думаешь, я знаю?

А знал бы, так и не сказал бы, ибо кто таков Ежи, чтобы в государственные тайны его посвящать.

— Если посмотреть со стороны, то без божественного вмешательства все одно не обошлось. Сила силой… но государь всегда выбирал себе невесту на смотринах. А на смотрины попадали лишь девицы, благословение получившие. И от брака с ними дети на свет появлялись здоровыми да крепкими.

…силу родительскую сохранившими, а то и преумножившими.

Логично.

— Однако уже тогда-то, после битвы на Коломийском озере, порядок был нарушен. Отчасти потому, как полегло там множество войска и большею частью царского. Боярское же ополчение уцелело. А еще сам цесаревич после явленного чуда ослабел несказанно. Царь же и вовсе погиб, по официальной версии от предателя, хазарами подосланного.

…но может статься, что хазары и не при чем.

— Иных сыновей у царя не было, вот и решили скоро обвенчать Мыслеслава, чтоб, стало быть, не прервалась династия. Мышинские подсуетились, тогда-то род в самую силу вошел. Многие их поддержали. И в итоге царицей стала Пригожа Мышинская, которая и родила Мыслеславу сына и троих дочерей. Их уже после сосватали, а сына она же женила. Мыслеслав, хоть и прожил больше, чем ожидали, но все одно битва не прошла для него даром. По воспоминаниям современников он сделался тих, задумчив, время предпочитал проводить в храмах да монастырях, а дела государственные оставил боярской думе.

Историю Ежи учил.

Честно учил. И столь же честно, по привычке студенческой, из головы выбросил, стоило получить нужную отметку. На кой магу история? Теперь вот было слегка… стыдно, пожалуй.

— Тогда-то и начался перекос. Сын Мыслеслава, Градовит, тоже женился по приговору боярской думы, и невесту ему выбрали знатную, с приданым, со связями. И родней.

— Которая своего требовала?

— Именно… по сути правили тогда Мышинские, после их потеснили, да и сам по себе род угас. Та же Пригожа ушла, седьмого десятка не разменявши, что странно, конечно, но… тогда о том никто не задумывался.

— Тогда?

— И сейчас, полагаю, не особо, хотя… собственно отец нынешнего государя жизнь прожил долгую и мирную. Ему даже удалось несколько ослабить власть боярской думы, однако не настолько, чтобы вовсе не зависеть от неё. Луциан пытается продолжить его дело, но… как понимаешь, не все тому рады.

— Зачем ты мне рассказываешь?

— Чтоб знал, во что ввязываешься.

— Я вроде и не…

— Ввязываешься, — с чувством глубокого удовлетворения произнес князь. — Уже ввязался.

И поправился.

— Ввязались.

Глава 31

О высочайших материях и родственных связях повествующая

…подавая руку помощи, не забудь увернуться от пинка благодарности.

Народная мудрость.

— Мря, — добавил Зверь, проявляя невиданное до того с князем согласие. И когти выпустил. Ежи в ногу выпустил.

— Я почти уверен, что они подделали благословение.

— Да нет, бред ведь… — не слишком уверенно заметил Ежи.

— И наглость. Такая, что скажи я, мне не поверят, но… сам посуди. Кто прошел? Медведева, которую и без того Елисею в жены пророчили. Димитриева? Куницына. Соколовские. И Матришкины. Куда ж без них… Матришкины род не особо богатый, но плодовитый, обширный, и так уж вышло, что исторически они богам служить идут. У них и на гербе жреческий посох… и там, на площади, Матришкин сидел.

— Думаешь, рискнул бы…

— Ради власти? — князь приподнял бровь. — Ты не поверишь, на что люди готовы ради власти… а тут… сам посуди. Боги давно уж себя не являли. И как быть? Надеяться, что вдруг произойдет чудо?

— Так ведь…

— Произошло. И многих это заставит понервничать, — князь криво усмехнулся. — Одно дело обманывать богов молчащих, прикрываться их именем, и совсем иное… так вот, первые пять вспышек были одинаковыми. Белое пламя поднималось над камнем. И боярские дочки признавались благословенным. Но вот… я ничего не ощущал.

— Может, стоял далеко?

— Может. Только… помнишь, там девушка была? Такая худенькая, в простом платье? Да еще и латаном. Аккурат меж Соколовской и гречанкою. Так вот, от её огня меня первый раз прихватило, и так, что едва не заорал. Руку будто в кипяток опустили…

Он ее погладил, и теперь Ежи обратил внимание, что кожа на этой руке покраснела и вспухла.

— Мази дать?

— Обойдусь.

— Может, и обойдешься, только на кой это упрямство?

Князь насупился, а котенок, лежавший на его коленях, в эту самую руку поспешил вцепиться, отчего Радожский скривился, но выдержал.

— Потом…

— Потом, так потом, — согласился Ежи. В конце концов, князь взрослый, пусть сам за себя думает.

— Так вот… а гречанка когда коснулась, то ничего. А она ж, почитай, сразу после была. И… как кто. Вот наши когда пошли, тогда да… и эти бабочки. Почему не огонь, а бабочки?

— Ты у меня спрашиваешь?

— Я думать пытаюсь вслух… если принять за то, что в ряде случаев было не благословение, но искусная иллюзия…

— На площади хватало магов, — возразил Ежи.

— Во-первых, как ты правильно сказал, магов хватало, а еще людей, сам знаешь, нет хуже, чем в толпе работать. Такие искажения поля дает, что ни один артефакт не сравнится, — Радожский попытался забрать руку, но звереныш заурчал громче, злее, и князь уступил. — Во-вторых, маги эти больше частью в стороне держались. Из-за толпы. Да и принято… а издали что разглядишь? Визуальные эффекты и только. В-третьих… кто сейчас знает, каким должно быть это вот благословение?

И замолчал, позволяя Ежи додумать.

— Погано, — думалось туго и как-то… будто сам разум сопротивлялся этаким вот мыслям.

— Ты не представляешь, насколько… все ждали, что царица склонится к кому-то из старых родов. Не будет рушить заведенный порядок. И она уже почти решилась. Выбор был, честно, и неплохой.

— Царица…

— Женщина разумная. И дочь боярская. И ничего-то дурного в том, чтобы породниться с хорошей семьей, она не видела. А вот царь постарается использовать возможность. И готов поклясться, что Елисей выберет кого угодно, но не боярыню.

Как-то вот оптимизма от этого вывода не прибыло.

— А хуже всего, — князь нежно погладил котенка. — Что бояре не глупы. И поймут… и сделают все, чтобы избавиться от соперниц.

От теперь стало совсем нехорошо.

Почему-то Аглая совсем не удивилась, когда загорелся тот камень. И на душе от света его стало легко-легко, тепло-тепло. Показалось вдруг даже, что она вернулась, наконец, домой. И пусть дом тесен, темен и лавку приходится делить с сестрами, а то и вовсе спать на полу, на сене, все одно нет лучше места.

И кто-то несоизмеримо больший, чудесный, ласково, как матушка, погладил Аглаю по волосам. От прикосновения этого захотелось летать.

Петь.

И кружиться.

Кажется, она даже попыталась, но остановили. Поймали. Обняли.

— Тише, — сказал Дурбин, глядя в глаза. И в его собственных отражалась Аглая. Отражение это было удивительно прекрасным. Такой прекрасной она не была и в те, иные, времена, когда являлась княжною и одевалась по моде.

— Ты… слышишь?

— Слышу.

— Будто птица здесь, — Аглая накрыла ладошкой грудь. Сердце внутри билось быстро-быстро, точно и вправду поселилась внутри неё мелкая пташка. — А еще хочется чего-то…

— Пройдет, — сказала Аграфена Марьяновна, живот оглаживая. — Это все сила Ладоры… она к женщинам ласковая… ныне будет хорошая ночь.

И на небо поглядела.

— А там детки народятся… много… и не только у людей. Землица опять же родит… хорошо, — произнесла она это задумчиво, потом рученькой махнула. — Лилечка, деточка… подь-ка сюда.

Лилечка и подошла.

— Во дворец тебе ехать не надобно, — сказала Аграфена Марьяновна и на писца поглядела, который краской налился. И жрец тоже покраснел, показалось даже, что он злится, хотя с чего бы? Божьему-то человеку радоваться надобно, что случилось этакое.

А он не радостный.

Или не досталось благодати?

Аглая голову на плечо Дурбина склонила. Мелькнула мысль, что теперь он подумает о ней дурно, что решит, будто она, Аглая, развратная женщина, даром, что ведьма. Мелькнула и угасла. Здесь и сейчас, когда воздух еще звенел, подобные мысли казались совершенно пустыми.

Лишними.

А вот стоять рядышком, слушать друг друга, было правильно. И то, что её обнимают, тоже правильно.

— Мама! — громко сказала Анна Иоановна. — Что ты такое говоришь!

— Правду. Мала она еще…

— Но ведь… ты сама сказала, что… дурного не будет.

— Так а разве было? — удивилась Анна Иоановна. — Ничего-то дурного аккурат и не было. Благословение получила, и теперь точно все будет хорошо. Болезнь, ежели и была, то ушла. И все-то, кому нужно, знать будут.

Лилечка щурилась. И да, в ней теперь Аглая не ощущала и тени той, былой, болезни. Напротив, внутри девочка будто посветлела.

Переменилась.

— Но… но…

— Я поеду, — сказала Лилечка, на жреца глянув, который дорогу заступил, но от взгляда её смутился и отошел в сторону. — Надо же кому-то за Ликой приглядеть. И Аглая тоже поедет.

— Так надо? — спросила Аграфена Марьяновна.

— Надо, — Лилечка поглядела бабушке в глаза, и та едва заметно кивнула, будто эти двое договорились о чем-то своем, другим не понятным.

— Что ж… в таком случае… Лика!

— Мама!

— Ты меня поняла?!

— Мама…

— Поняла, — Аграфена Марьяновна обняла дочь. И к жрецу повернулась, глянула строго, так, что человек божий попятился. — Смотри у меня… благословение-то всяким может быть. А я еще помню бабкины истории… и… думаю, будет всем проще, если мы до Китежа своим ходом, верно?

Жрец, если и собирался возразить, то передумал.

Кивнул.

— Вы нам только бумаги выправите, — продолжила Аграфена Марьяновна. — На… вот на неё еще.

И указала на Аглаю, которой в царский терем ехать совсем даже не хотелось, потому что у неё и без терема забот хватало.

— Но… но…

— Не невестой. Нянюшкой. Девочке ведь нужна нянька.

— Ведьма?

— Отчего и нет? — пожала плечами Аграфена Марьяновна. — В столице теперь модно так…

Народ, собравшийся на площади, отмер и загудел, обсуждая странные столичные нравы, чудо и еще сотню новостей местечковых, но несомненно важных.

Аглая же…

— Если ты не хочешь, — сказал Дурбин тихо. — Мы можем просто уехать. Куда-нибудь.

— Не хочу, — призналась Аглая. — Но… так и вправду нужно.

Та, подаренная ей сила, никуда-то не ушла, и теперь колобродила, обживаясь, а еще нашептывала, что Аглае и вправду надобно во дворец.

Зачем?

Кто бы знал… но кто-то точно знал больше, чем рассказывать изволил.

Впрочем, заговорила Аграфена Марьяновна уже в экипаже, куда забралась не без помощи барона, решившего разнообразия ради тоже в карете проехаться. А что, была та в достаточной степени велика, чтоб все влезли. Разве что девок сенных пришлось на телегу отправить.

— Мама! — Анна Иоановна дотерпела лишь до того момента, как экипаж тронулся. — Ты… что ты знаешь?

— Многое знаю, — Аграфена Марьяновна откинулась на подушки. — Только… признаться, до недавнего времени полагала, что знание сие лишнее, да…

— Но теперь… — осторожно заметил барон. — Вы ведь не откажетесь поделиться?

— Не откажусь, чего уж тут… тайны особой нет. Прежде многие ведали, да только как-то оно взяло и подзабылось.

Экипаж тронулся мягко. И Лилечка прижалась к Аглае, прикрыла глаза и в скором времени засопела. Утомилась все-таки.

— Наш род, быть может, не столь и стар, как ваш, барон… хотя… скорее нет, он стар, только… сложно, оказывается, говорить о вещах, которые еще недавно казались донельзя простыми и понятными. Моя матушка уже не верила во все это, говорила, что пустое, а вот бабушка… я у неё росла. Да и ты, Аннушка, помнить должна.

Анна Иоановна лишь плечами пожала.

— Вот… в незапамятные времена боги были куда ближе людям. И силой делились щедро, что с миром, что с нами, только не всякий человек способен был эту силу принять. Так-то и появлялись те, кто был способен и принять, и поделиться с прочими.

— Жрецы?

Аграфена Марьяновна голову чуть склонила.

— Ныне жрецы при храмах обретаются. И обеты принимают, хотя богам того не надобно. Если и надобно, то не от всех. Боги, они каждого на-сам видят и каждому по силе дают.

Выходит, что и Аглае тоже?

Но у неё ведь сил капля, не тех, волшебных, а других, которые жить помогают.

— Подобных моей бабке в народе называли Живицами.

— Теми, кто жизнью ведает? — подал голос барон, и в голосе этом не было насмешки. — Я… читал. В архивах порой упоминались девы, способные одарить. И еще, что к таким девам обращались, когда хотели наследника получить.

— Не только наследника. К бабушке приходили, когда не получалось понести. Или болезнь случалась какая, женская или там мужская. Мужики тоже бывают с пустым семенем, хотя многие скорее удавятся, чем признают этакое-то… приводили и скот. И на поля звали, зерно перебирать. Порой до смешного доходило. Помнится, был один охотник, так он просил бабку больше по лесу гулять, чтоб, стало быть, зверье родило.

Смешно?

Или… нет?

Аглая погладила волосы спящей девочки.

— Мы-то без титулов были, но потом, еще бабкину бабку в жены местечковый князь взял, вот и стали, значит, родовитыми. Ну а с той родовитости одна беда. Бабка так говорила.

— Почему?

— Потому как вышло, что негоже княгине да с простым людом якшаться, по полям бегать, по лесам, скот заговаривать или там баб… правда, тут уж она по-своему решила, брала в услужение девок, которые, стало быть, хотели родить.

Аграфена Марьяновна руки сцепила.

— Сила… верно, угасла или забылась. Только тогда-то еще моя бабка баила, что девок к камню водят не столько за благословением, сколько, чтобы понять, в ком кровь на жизнь откликается.

— Гарантия, что девушка родит?

— И понесет, и родит легко, и силу мужнину ребенку передаст. Сыну. Дочери-то по материному следу пойдут…

Аграфена Марьяновна глаза прикрыла.

— Моих всех к этому камню подведи, так и на каждую полыхнет…

— Отчего тогда не подводила? — с некоторым раздражением поинтересовалась Анна Иогановна, вытащив из складок платья бархатный кошелечек, шитый золотом, а из него уже высушенную рыбку, хвост которой она в рот сунула и зажмурилась от счастья.

— Дурная была, — покаялась Аграфена Марьяновна, на рыбку поглядевши с завистью. — Но тогда-то все это казалось бабкиными историями… и меня-то матушка перед свадьбою не водила. Точнее хотела, знаю, да что-то там с жрецами не заладилось. Они-то ныне при храмах стоят да божественным ведают. И камни выносят не каждый день…

И замолчали все.

Так и ехали, в тишине, нарушаемой лишь сосредоточенным сопением Лики, что разглядывала руки и пальцами шевелила, силясь понять, где в них там божественная сила укрывается, да причмокиванием Анны Иогановны.

— Значит… — барон Козелкович подал голос, лишь когда впереди показались стены Китежа. — Моя дочь… тоже жрица?

— Ну… жрица там или нет, не знаю, — Аграфена Марьяновна отвернулась к окну. — Но что богиня на слово её отзывается, так то верно…

— И кто еще знает… обо всем этом? — Козелкович поглядел отчего-то на Аглаю, будто подозревал её в неладном, хотя она-то сидела тихо-тихо.

— Да, думаю, многие, только… знание — оно разным бывает. Вот я тоже навроде знала, а навроде и нет. Так и прочие. Слыхать слыхали, а сколько в том правды?

— И хорошо, — барон обвел взглядом всех в возке-то. И взгляд его был таков, что даже Лика перестала пальцами шевелить. — Мне кажется, что за лучшее будет помолчать. Пока. Некоторое время.

— Но… — Анна Иогановна даже рыбку свою, от которой едва ли половина осталась, выпустила. — Зачем? Разве не стоит наоборот… это увеличит шансы!

— Не увеличит, — Козелкович покачал головой. — Скорее наоборот. Ныне и вправду времена другие. И безродную царицу просто-напросто не примут. А то и… невеста — еще не жена, да и с женой сотворить многое можно. Потому-то надобно молчать и надеяться, что смотрины эти мимо пройдут.

Анна Иогановна, как почуялось, была категорически со сказанным не согласна. Но вот Аграфена Марьяновна голову склонила, признавая, что барон прав.

— О благословении слух пойдет, и того довольно. Ты, Лика, там поглядывай. Царевич или еще кто сильный нам не надобен. Погляди такого, чтоб толковый…

Аглая прикрыла глаза, радуясь, что уж её-то благословение минуло, да и вовсе… ей никого смотреть не надо.

Она уже присмотрела.

Просто… пока еще рано. И сложно. И… вообще.

Глава 32

В которое случается знакомство с родней

…был тихий вечер с молнией и громом.

Из записи в дневнике, сделанной княгиней Н., ибо что-то да написать требовалось.

Проспала Стася и вечер, и ночь и даже утро, потому как, проснувшись, увидела, что солнце стоит высоко, да и жаром полыхает во всю. Утренняя прохлада осталась где-то там, в зарослях колючего шиповника, а дом постепенно наполнялся теплом.

Она потянулась.

Зевнула.

И поняла, что ей хорошо. Вот просто хорошо лежать на пуховых перинах, пялиться в окошко, лениво разглядывая мутноватые стекла и витраж с рыбою. Хорошо быть.

И…

Само по себе.

Было ли то следствием благословения или же просто она, наконец, выспалась и избавилась от суетливых тревожных мыслей, Стася не знала. Но как бы там ни было, день начался и что-то подсказывало, должно быть, здравый смысл, что будет этот день долгим.

— Привет, — сказала она Бесу, подавив зевок.

И тот зевнул в ответ во всю ширину немалой пасти своей. А затем спрыгнул с кровати и потянулся, всем видом показывая, что пора-то и другим делом заняться.

К примеру, поесть.

А вот одеваться самой пришлось. Нет, можно было бы позвонить в колокольчик, что стоял на прикроватном столике, но Стасе категорически не хотелось никого видеть. Да и то, кого бы она увидела?

Баська там, во дворце.

И Маланья с нею. И Горыня. И… и выходит, из своих у неё только Антошка и остался? Почему-то эта мысль несколько испортила настроение. Должно быть потому и оделась Стася быстро, даже браслеты, которые удерживали чрезмерно длинные рукава от сползания, нацепила. И венец драгоценный, раз уж без него на люди являться было не принято.

В доме же…

В доме было пусто, уже чисто, благо, присланные Радожским люди сумели справиться и с пылью, и с грязью, и с паутиной.

— Эй, — Стасин голос потревожил древние стены. — Есть тут кто живой?

— Встали, госпожа ведьма?

Из какой норы выбрался Антошка, Стася так и не поняла, вздрогнула только, едва удержалась, чтобы не обложить нехорошим словом, и даже улыбнуться себя заставила:

— Доброе утро.

— Какое утро? День уж на дворе… я и заждался. Яишенку сделал, с травами да хлебом сухим, самое оно, а выстыла!

Это прозвучало с упреком.

— Извини.

— Ничего… я он сейчас скоренько. Каша, небось, упрела. Нести?

— Неси, — в животе противно заурчало. — Все неси…

…кто ж знал, что он так и сделает, и что этого «всего» на кухне окажется изрядно? С другой стороны…

— Должны же быть в жизни и маленькие радости? — спросила Стася Беса, который забрался на лавку и стол оглядел с той деловитостью, что выдавала некоторые душевные сомнения: вдруг да не влезет? К примеру от та огромная рыбина, больше на полено похожая.

Или гора тончайших блинчиков.

Или…

— А… Ежи где? — спохватилась Стася. — Если тут…

— Оне с князем в раборатории, — важно ответствовал Антошка. — Велено было не мешать… сказали, опосля будут. Думаете, хватит им поснедать?

Уставленный серебряными блюдами стол терялся где-то в сумраке обеденной залы.

— Хватит.

— Точно? А то же ж мужики… жруть много, — Антошка погладил округлившийся живот. — Или может еще чего расчинить…

— Не надо!

— Порося можно запечь, ежель целиком. Или гуся лучше? Гречой начинить… — Антошка, всецело отдавшись решению важной сей проблемы, вернулся на кухню, оставивши Стасю в одиночестве.

Впрочем, во-первых, она была не в обиде.

Во-вторых, долго это одиночество не продлилось, ибо, стоило отдать должное блинчикам, полупрозрачным, сладким и без меда, в который их полагалось макать, как что-то изменилось. И Стася ощутила эти перемены всей сутью своей.

И не только она.

Зашипел Бес. Выгнул спину. А Стася поднялась, отложив пирожок, который не лез. Категорически. А уж после в зале появился незнакомый парень в косоворотке.

— К вам гость просится, госпожа ведьма, — сказал он, сгибаясь в поклоне. — Говорит, что родич ваш. Волков, стало быть.

Гость?

Гость — это хорошо… наверное. Или нет?

Гостем оказался пухлый господин, который зябко кутался в шубу. Полы её так и норовили распахнуться, не способные держать напора этого совершенного в своей округлости живота. Яркий широкий пояс, верно, призванный обозначить хотя бы теоретическое наличие талии, давно съехал, а с ним съехала и сабелька, которую господин придерживал рукой. Иногда он хмурил брови, силясь глядеться серьезней, но тотчас о том забывал. И тогда нахмуренные, брови расползались, округлялись этакими тонкими дужками, отчего выражение лица названного господина делалась преудивленным. Еще Стася отметила лысину, которую приоткрыла сползшая набок шапка, и оттопыренные уши, что не дали этой шапки упасть окончательно.

В общем, на Евдокима Афанасьевича господин походил весьма себе слабо. Впрочем, завидевши Стасю, он поднялся, выпятил грудь и с нею живот, отчего шуба вовсе оказалась где-то сзади этакою престранного вида мантией. Рука гостя сдавила сабельку и Стасе в жесте этом почудилось отчаяние.

— Доброго дня, — сказала Стася, причем вполне себе по-доброму.

А что?

Солнышко на дворе. Птички поют. И на старом кусте, на который выходили окна Стасиных покоев, появились тугие белые бутоны.

— Доброго, — сказал господин, хмурясь паче прежнего. — Стало быть, вы называете себе княгиней Волковой.

— Называю, — призналась Стася совершенно чистосердечно.

— По какому праву?! — возопил господин, но голос его дрогнул, отчего получилось совсем даже не грозно, скорее уж потешно.

— Крови? — Стася спустилась-таки, хотя внутренний голос подсказывал, что на лестнице всяко безопаснее оставаться.

С другой стороны, праведный гнев — это одно, а местный уголовный кодекс — совсем другое. Не станет же он её при свидетелях убивать-то?

Хотя… господину хотелось.

Нет, не убивать. Скорее уж хотелось, чтобы сама Стася взяла и сгинула, прихвативши с собою дворню, котиков и вообще всех, вернувши дому былое запустение.

Господин тряхнул головой, и шапка все-таки слетела, выдавши, что лысина была куда как обширнее, чем Стасе представлялось. Господин нахмурился и, воровато оглянувшись, шапку поднял.

Прижал к животу.

Уставился на Стасю. А она уставилась на этого вот…

— А вы, собственно говоря, кто таков будете? — спросила она, запоздало подумав, что именно с этого и надо было начинать.

— Я истинный Волков! — ответили ей и чуть тише добавили. — Анисей Боянович.

— Истинный? — Стася поглядела на него, вновь убеждаясь, что ничего-то в нем от Волковых нет.

Совсем ничего.

И странно. В этом мире не дошли еще до концепции генома и ДНК, как и до методов его сравнения, но она все одно самой сутью своей чувствовала, что человек этот всецело чужой, что ей, что дому.

— У меня и бумаги имеются! Грамоты! — он вытащил откуда-то из-под полы тубус, которым и погрозил Стасе. Только проникнуться угрозой не получилось.

Грамоты?

Грамоту выправить он, допустим, мог, но вот крови… крови нужной в нем не было. Ни капли.

— Позволите? — Стася протянула руку, но туба тотчас оказалась в прежнем, надежном месте.

— Ишь чего! — сказал Анисей Боянович и дулю скрутил. — Шиш тебе, ведьма!

— Я ведь и обидится могу, — Стася скрестила руки на груди и тишком почесала запястье. Новые браслеты были, безусловно, роскошней прежних, но вот и весили поболе.

Не говоря уже о венце, который придавливал тонкую ткань, что спускалась едва ли не до пола. В общем, чувствовала себя Стася престранно. С одной стороны — чем не царь-девица, а с другой — дура дурой.

Анисей Боянович запыхтел.

И смилостивился.

— Моя прабабка была из Волковых…

— Врешь, — сказал Евдоким Афанасьевич из стены выступая. Привычно потянуло холодком, а гость попятился, но к чести его устоял.

Так, побледнел малость.

— Из Волковых! — повторил он, подбородок вздернувши. — Четвероюродною племянницей Добронраве Волковой доводилась!

— Может, и доводилась, — с легкостью согласился Евдоким Афанасьевич. — Да только дражайшая моя супруга в род вошла, а не родилась в нем. И потому родство сие — по бумаге, но не по крови.

— Её в род приняли!

— По слову моей супруги.

— Она была Волковой! — Анисей Боянович насупился и подбородок поджал, и показалось, что вот сейчас он возьмет и боднет Стасю.

— По имени, — вновь же согласился Евдоким Афанасьевич и добавил. — Еще тогда следовало в монастырь её отправить, да пожалел…

— Монастырь? — уточнила Стася.

Так, на всякий случай. Евдоким Афанасьевич хмыкнул, а вот гость рукой бороденку огладил и сказал совсем иным, примиряющим, тоном.

— Оно-то дело давнее, да только ныне Волковы одни. И государь нас признал.

— Это он зря.

— Но признал же ж… земли даровал…

— Почти все?

— Едва ли половину, — вздохнул Анисей Боянович. — Не нынешний, правда, еще прапрадед его… крепко правил. Во благо Беловодья.

И оглянулся воровато, не слышит ли кто. Евдоким Афанасьевич вновь хмыкнул и сказал:

— Титул вам оставили, земли кое-какие тоже… а взамен?

— Клятва служить…

Анисей Боянович слегка зарозовел.

— И отказ от старинных вольностей?

— Да кому они вовсе нужны! — ответил Анисей Боянович с некоторой поспешностью. — Мы верой служим и правдой! Сколько лет радели… радели и вот…

— Вырадели? — подсказала Стася нужное слово.

В колено ткнулся Бес, заурчал громко, то ли ласку выпрашивая, то ли просто обозначая свое присутствие. Гость вот на Беса глянул с опаскою.

И то верно. За прошедшую неделю вырос он едва ли не вдвое против прежнего, хотя и прежде-то отличался изрядным даже для мейн-куна размером.

— Шел бы ты, мил человек, — сказал Евдоким Афанасьевич. — К царю-батюшке… или кто там тебя отправил.

— Никто! — бодро соврал Анисей Боянович. — Я сам!

— Иди и забудь… земли, так и быть, себе оставь, мы судиться не станем…

Анисей Боянович запыхтел, засопел и шубенку подтянул, правда, живот его вновь вырвался на свободу, распирая разукрашенный кафтан. А пояс вовсе повис на бедрах.

— Но вот о прочем пускай забудут.

— Кто?

— Все.

И сказано это было так, что у Стаси мороз по коже пошел. Анисей же Боянович попятился, одной рукой ухватившись за саблю, а второй — за пояс.

— Не забудут? — тихо поинтересовалась Стася с необычайным наслаждением избавляясь от роскошного венца. И затылок поскребла под укоризненным взглядом Беса. — Что? Просто тяжелый…

— Золотой, — позволил себе заметить Евдоким Афанасьевич. — Его мой отец матушке преподнес. Лалы в Огненной земле добывали… она из огнем одаренного рода была.

— Красивый, — Стася коснулась особенно крупного камня.

Неграненный, скорее уж выглаженный, он казался темным до черноты, но откликом на прикосновенье в глубине его родились искры.

— Не только он… Волковы — богатый род. И что хуже всего, о богатствах наших знали многие.

Темно-красный камень был размером с перепелиное яйцо, а его окружала дюжина камней поменьше, но куда более ярких.

Рубины?

Или гранаты? Стася ничего в каменьях не понимала, но похоже, что стоимость их оценили. Вот и думай, может, стоило бы поскромнее быть? А то ведь вернется… что бы там ни говорил Евдоким Афанасьевич, но этот в шубе точно вернется.

За венцом.

И браслетами. За тем, что, как он подозревал, скрывалось в подвалах дома. За всеми сокровищами реальными ли, вымышленными.

— Моя супруга любила… показать себя. Уже потом, после, я потребовал её передать драгоценности Ладочке. Кроме тех, само собою, что были ей самой дарены. Она обиделась, но… тогда уже меня мало трогала её обида. Ладочка же… она не думала о драгоценностях, но после того, как она ушла, супруг её прислал их.

— А вы сохранили.

— Сохранил, — повинился Евдоким Афанасьевич. — Говоря по правде, и я о них не особо думал, но… да, что принадлежит Волковым, то у них и останется.

Стася поверила.

Честное слово. Вот только…

— А с ним что делать? — она махнула на дверь.

— Узнать, под кем он ныне ходит, и там…

— Тамановы, — раздался голос Радожского, которого Стася только теперь и заметила, хотя вот, кажется, у стены стоит и никуда не прячется. — Прошу прощения, но мне показалось не совсем правильным оставлять вас наедине с этим человеком. Вместе с тем не хотелось обозначать свое присутствие. Ситуация… интересная. Тамановы род не сказать, чтоб совсем молодой, но в силу вошли недавно, лет двести как.

— То-то я о них ничего не слышал, — проворчал Евдоким Афанасьевич.

— Они еще первой царице родней доводились, но ходят слухи, что уж больно дальнею и, возможно, не совсем законною…

Евдоким Афанасьевич поморщился.

— Это лишь слухи, — уточнил Радожский. — Но с той поры многое переменилось. Очень богаты стали. И… говорят, что нынешняя царица-матушка тоже к ним благосклонна.

— И чем занимаются?

— А всем понемногу, — Радожский поднял венец, повертел, любуясь игрой камней. — Негоже простоволосой ходить.

Стася решила пропустить замечание мимо ушей, а то так сперва с покрытой головой ходить научишься, а там и вовсе в светлице осядешь с шитьем да правильными мыслями.

Ну их.

— Сперва на землях их руду золотую нашли, после и серебряную. Потом и каменьями пробавляться стали самоцветными, а откудова — никто не ведает. Там корабли прикупили, за море ходить стали. И тут тоже, что шерсть скупают, что зерно, что железо сырое на свои-то кузни. А потом уж продают топоры да плуги, и многое иное. Поговаривают, хотели еще винокурни ставить, но тут уж царь-батюшка воспротивился.

Радожский присел, венца из рук не выпустив. С видом задумчивым он гладил, что камни, что золотые узоры, пересчитывая рукотворные цветы.

— Ныне заправляет всем Ефимия Лукинична, она уж в годах, но матушка её на сто сороковом году отошла, хотя и силой свыше не одарена была.

— Любопытно.

— Не только вам… помнится, батюшка сказывал, что Тамановы ко мне свататься желали. Точнее не свататься, а предлагали то ли троюродную племянницу Ефимии, то ли еще кого столь же дальнего мне… в названные жены, — Радожский криво усмехнулся. — Что, стало быть, понесла и наследника родила.

Лицо Радожского переменилось.

— Тогда-то он все ругался, что захотели, полезли, куда не надобно… что сами крови дурной, но вот поди ж ты… перед смертью просил меня, чтоб я, стало быть, взял жену.

— Из Тамановых?

Радожский кивнул.

— Мол, род надобно сохранить. И они писали, призывали вспомнить о договоренностях. Да только мнится мне, что род они не сохранить желали бы, что… знают больше, нежели должны бы. Таманова, может, и не больно рада была бы, но сына родила. А потом, когда не стало меня, все бы отошло этому сыну…

— За которым по малолетству приглядывали бы Тамановы? — предположил Евдоким Афанасьевич.

— Верно. И если все так, как вы говорите, думаю, ребенок так и не стал бы взрослым. А род… долго там словом ввести кого-то из своих? А то и не вводить, но просто прибрать то, что прибрать получится.

— А Волковы нынешние… — это прозвучало презрительно, явственно показывая, как на самом деле Евдоким Афанасьевич к потомкам относится. — Они-то каким боком?

— Так… женат он на внучке Ефимии Лукиничны. И должен им крепко. Не только он… Тамановы же жадны без меры. И упорны. И от своего не отступят.

— Стало быть, — Стася решила подвести итог. — Он приходил просто… посмотреть?

Заворчал Бес, дернул хвостом. А Радожский кивнул.

— И… что делать?

— А ничего, — Евдоким Афанасьевич стукнул посохом по полу. — Как придут, так и…

— Скорее всего челобитную подадут государю. Признать тебя признают, тут уж выбор невелик. Право крови первично, но вот и бумажное тоже Правде не противоречит. Попросят опеку.

— Опеку?

Вот в чем Стася совершенно не нуждалась, так это в опеке над собой. Только кто её слушать станет?

— Молодая женщина. Одинокая… вы ведь даже не ведьма. В Ковене не состоите, и он заступаться не будет. А повернуть… повернуть по-всякому можно.

И Стася как-то даже поверила.

— И что мне делать?

— Замуж идти? — хитровато прищурился Радожский.

— Хрен редьки не слаще, — вариант Стасе, мягко говоря, не слишком понравился. Да и чуялось, что предлагает его Радожский исключительно из вредности.

— Тогда… самой надобно к государю. И просить, чтоб признал он право старшинства крови. Станешь старшей из Волковых, тогда-то никто не рискнет соваться.

Радожский поднялся.

— Только… честно, я не уверен, что государь согласится. Хотя… попробовать стоит.

Глава 33

О милостях государыни и жизненных обстоятельствах

Чаще прислушивайтесь к шуткам. В них порой столько правды…

…горькое откровение одного шута.

Во дворце Мишаньке бывать доводилось. Не на женской половине, о чем он, бестолковый, некогда сожалел, представляя, как славно было бы заглянуть.

Исполнилась, так сказать, желание.

— Спину прямее, — сквозь зубы прошипела толстогубая боярыня с наведенными сурьмою бровями. Нарисованные поутру аккуратными дужками, ближе к полудню оные брови слегка растерлись, мешаясь с пудрой и краскою, которую боярыня щедро положила на веки, отчего взгляд её, и без того лишенный всякой приязни, сделался демонически мрачен. Или не в тенях дело? Но в том, что чуяла она неладное, а оттого, прошедшись вдоль строя девиц, вновь оказалась перед Мишанькой.

Вперилась.

И он вперился. Из чистого, к слову, упрямства. А что? Он ведь тут не собственною волей, а исключительно стечением обстоятельств. И нечего на него сопеть. А сопела боярыня громко, сопением этим всяко обозначая серьезность намерений.

— Стало быть… — наконец, промолвила она. И верхняя губа, украшенная родимым пятном, из которого, подобно вражьему копью, торчал толстый черный волос, — это вас богиня избрала.

Девицы закивали, соглашаясь, что именно так оно и есть.

Богиня избрала.

Ага.

Согласно древнему обычаю и государевому слову. А сами они к непотребству этакому совершенным образом не причастные. И Мишанька кивнул, раздумывая, что, верно, эта богиня в душе тоже ведьма, ежель так шутит.

— Не нам с богами спорить, — боярыня склонила голову.

Как, склонила, слегка придавила верхним подбородком нижние, обозначивши, что волю вышнюю принимает, но оставляет за собою право с оною не согласится.

А у Мишаньки аккурат спина зачесалась.

И еще меж грудей, корсетом подпертым, засвербело. И так крепко засвербело, что хоть ты палец сунь.

— …и с государыней… которой вы представлены будете.

Девица загомонили, правда, без особой радости, хотя с полным осознанием, что от этакой высокой чести отвертеться не выйдет.

Мишанька же понял, что взопрел.

Пока у камня стояли. Пока по-за камнем стояли. Пока ехали… на улице-то жарень неимоверная. А он в корсете… тоже мне, придумали…

Боярыня же, рученьки белые за спиною сцепивши, прошествовала вдоль строя.

— …но не думайте, что теперь от так… раз и в царицы! — она вновь остановилась перед Мишанькой. — Цесаревич разумен не по годам. И на это твое… бесстыдство…

И пальчиком в бесстыдство ткнула.

— …не поглядит.

Мишанька по пальчику хлопнул. Может, она и доверенная боярыня, а нечего в чужие бесстыдства пальцами тыкать.

— Ишь, вырядилась!

— По последней, между прочим, моде, — сказал Мишанька исключительно из вредности. Конечно, мода эта где-то давила, где-то натирала, а плетеная корзина, прицепленная к заднице, и вовсе заставляла чувствовать себя полным идиётом, но не признаваться же этой вот… ей волю дай, то мигом всех под единый канон впишет, чтоб морда белая, щеки красные.

И брови всенепременно дужкой.

— Знаем мы эту моду… развратница!

— Сама такая! — возмутился Мишанька. Нет, в той жизни он бы, может, и не обиделся. А в этой сам божественный камень засвидетельствовал его полную невинность.

А тут обзываются.

Боярыня покраснела и так, что краснота эта пробилась сквозь толстый слой пудры. Она раскрыла рот и издала тонкий протяжный звук, то ли стон, то ли крик.

— Что здесь происходит? — раздался тихий властный голос, и Мишанька понял, что знакомство с государыней состоялось несколько раньше, нежели было запланировано.

— Она…

Девки присели, а то и сгорбились, поклон изображая, а одна и вовсе в поясе переломилась, ладонью по полу мазнув. Боярыня же вытянула руку и ткнула в Мишаньку пальчиком.

— Она… она! Всякий срам потеряла!

— А она обзывается, — Мишанька решил, что терять-то ему всяко нечего.

Выгонят? Так он со всей возможною радостью выгонится, пока… не вылезло, что он, конечно, может, и девица ныне, но не так, чтобы с большим девичества опытом.

Куда ему на смотрины?

И вообще…

— Зимолюба?

Царица выгонять не спешила. Она прошлась вдоль строя, аккурат, как прежде прохаживалась боярыня, и девки, без того растерянные от высокое этое чести, вовсе застыли неподвижно. И дышать-то, верно, боялись.

— В-вырядилась! Ни стыда, ни сраму… — проворчала боярыня в стороночку, но как-то… неуверенно, что ли.

— Ведьма?

— Ведьма, — со вздохом согласился Мишанька.

— Любопытно… прежде ведьмы благословения не удостаивались, — сказала царица, Мишаньку разглядывая.

— Развратницы потому как… — вновь подала голос боярыня.

В стороночку.

— Сколько тебе лет, дитя.

Дитятей себя Мишанька никак не ощущал. Но не спорить же с царицей.

— Двадцать пять, — потупившись, признался он.

— И не замужем?

Тут Мишанька счел нужным промолчать. Он-то был женатым, но то раньше, а теперь, когда государь бумаги-то подписал, оно и вышло, что он и не замужем, и не женатый.

— Перестарок еще…

— Богам виднее, — произнесла царица миролюбиво. — Наш долг сделать так, чтобы смотрины прошли… без происшествий. Что ж… с тем представляю вам достопочтенную Зимолюбу Никодимовну Мещерскую, которая и будет следить, что за порядком, что за… всем прочим. С просьбами ли, с пожеланиями ли, с жалобами, коли такие приключаться, обращаться к ней. Она же ведает и холопками, приставленными вам в услужение. И нет, некоторое время вам придется довольствоваться ими, ибо дворец пусть и велик, но не безразмерен, еще и слуг мы точно не вместим. Полагаю, по одной девице на двоих будет довольно…

Стоявшая подле Мишаньки девица губы поджала, но все же, если и была недовольна, то сумела это недовольство скрыть. А вот та, другая, в роскошном летнике, расшитом золотом так, что сделался он тяжел, словно доспех, не удержалась:

— У папеньки мне дюжина служила!

Царица опалила её взглядом, но все ж улыбнулась:

— Если сие неудобство для вас невыносимо, то, пожалуй, я могу вернуть вас к папеньке, коль уж у него вам привычней.

— Не надо!

— В таком случае… вечером надеюсь видеть вас на малом пиру.

— А… — подала голос еще одна девица. — А наряды?

— А вот за нарядами можно и к папеньке… Зимолюба Никодимовна проследит, чтоб вам доставили ваш багаж. Только учтите, комнаты не так и просторны.

…в этом Мишанька имел возможность убедиться. Просторны? Да у него в доме ключница имела конуру побольше.

Нарочно она, что ли?

— Ишь, змеюка, — произнесла смутно знакомая девица немалых достоинств. В прошлой-то жизни Мишанька, несомненно, обратил бы на них внимание, хотя сам и предпочитал обычно женщин иной стати, звонких да хрупких.

— Ты про кого?

Он обошел комнатушку — им с девицею милостью постельной боярыни досталась крайняя, небось самая тесная и неказистая — и остановился подле кровати. Кровати стояли друг напротив дружки, и дотянуться до второй можно было, не вставая. За кроватями уместились сундуки.

Как сундуки.

Сундучки.

— О царице-матушке, чтоб её… вот ведь свекровь кому-то достанется! Видела, как она на нас выпялилась? — девица пощупала покрывало на кровати, после и белье, и подушку помяла, нахмурилась. — Перо…

— Чего? — не понял Мишанька.

— Перо, говорю. Пуховых пожалели. Перины, небось, тоже перешитые, которые из трех одна выходит. Батюшка мой тоже старые велит вытряхивать, сушить, а после уж и новые шьют. Но не для гостей! Для дворни. Они и таким радые.

Речь девицы была вроде и понятной, но смысл сказанного от Мишаньки категорически ускользал. Какие перины? Куда их трясти? И зачем перины дворне?

— У нас на перьевых, небось, и собаки не леживают, — сказала девица с презрением. — А тут же ж дворец!

— И что? — Мишанька хотел было присеть на кровать, но ткань платья натянулась, а корзина плетеная впилась в то самое место, очертания которого она и призвана была подчеркнуть. — Дворец огромный. Знаешь, сколько тут людей?

— Много?

— Много.

— Тогда да… небось, на каждого пуховую перину новую тратить — не напасешься. Но мы же ж не так! Мы же ж невесты царевичевы…

— Которых дюжин пять, если не шесть набралось, — Мишанька попытался пристроиться бочком, но только юбки перекрутились.

— Бастинда я, — девица глядела без злости, скорее с живым любопытством.

— Миш… Мишаня, — Мишанька решил, что от имени своего точно не откажется.

— Что, батюшка сына хотел?

— Хотел…

— Ну… мой тоже. Тепериче вон снова женился, то и при наследнике будет.

— Мой… не женился, но наследников хватит, — Мишанька все-таки пристроился на краешке кровати, самым бочком, при том и корзина съехала, кажется, не туда, и корсет сдавил ребра так, что дыхать невозможно стало. — А царица… вероятно иного ожидала. Но… странно, да…

— Что странно?

— Из боярских дочек только семеро, — Мишаньке надо было с кем-то поделиться наблюдениями, а эта вот девица хотя бы слушать умела. — Еще дюжина из титулованных, но мелкого рода… купчихи опять же.

— Я купчиха.

— Заметил, — сказал Мишанька и поправился. — Заметила. Не обижайся, лично я ничего-то против купцов не имею. Напротив, обращаться деньгами — талант нужен.

— А то, — Бастинда явно подобрела и, окинувши Мишаньку взглядом, предложила: — Может, тебе платье сменить?

— Было бы на что менять. Хотя… если корсет ослабишь буду… благодарна.

Нет, на смотринах ему делать нечего, но ежели говорить о себе, как о мужчине, скандал выйдет. Батюшка же… интересно, ему уже доложили? А как доложат, то что он делать будет?

Стало как-то неуютненько.

Боярыня дважды обошла Аглаю и пальцем в неё ткнула:

— Ведьма, — сказала она пренедружелюбнейше.

— Ведьма, — согласилась Аглая, ибо отрицать очевидное было глупостью.

Боярыня обошла Аглаю с другого боку, наверное, надеясь, что там она будет менее ведьмою. И остановилась, насупилась так, что вычерненные брови сошлись над переносицей.

— Неможно! — возвестила боярыня громко, так, что слышали, верно, и голуби, которых в маленьком дворике собралось превеликое множество. Во всяком случае голуби замолчали, повернули головы, уставившись на боярыню. — Никак неможно!

— Тогда мы пойдем, да? — Лилечка поинтересовалась у Аглаи, и Светлолика, которая стояла, переминаясь с ноги на ногу, кивнула, согласная уходить немедля.

— Куда?!

— Туда, — Лика указала на ворота, через которые они и вошли, предъявивши храмовые грамоты. И не только они, конечно. Было тут еще пара девиц вида простого, а потому от близости к государю несколько заробевших. — Домой.

— Домой?

— Раз ведьме неможно, то и нам тоже неможно, — охотно пояснила Лика. — Мне-то еще ладно, я-то взрослая, пятнадцать лет уже! А вот Лилечка маленькая, как ей без пригляду?

Боярыня насупилась и покраснела.

— Неможно! — наконец, высказалась она и руки в бока уперла, всем видом показывая, что уйти не позволит.

— То есть, и уйти неможно? — Лика уперла руки в бока и вперилась в боярыню взглядом. И пусть была она меньше, тоньше, да только отступать не желала. — И что остается? Сидеть тут?

И в подтверждение слов своих, Лика присела.

Вот где стояла, там и села, благо, двор был почти чистым.

Лилечка поглядела на тетушку и тоже села. И что оставалось Аглае? Нет, она осознавала, что её долг как раз в том, чтобы призвать девушек к порядку. Объяснить правила.

Извиниться.

И…

Она расправила юбки, пригладила волосы и произнесла:

— Боюсь, многоуважаемая, вы не оставили нам выхода иного. Я не могу отпустить ребенка одного, и в то же время вы не позволяете нам уйти. Это… неправильно, — прозвучало не так веско, как хотелось бы. Но боярыня покраснела паче обычного.

И взгляд её гневных устремился на тех других девиц, что держались в стороночке и тихо.

— Вы… — палец ткнулся в них. — Идите. Проводят в покои. Мойтеся и если от какой испариной вонять станет, самолично косы пообстригаю…

Девицы исчезли.

И во дворике стало тихо-тихо, только голуби курлыкали да и то робко, словно стесняючись.

— Вы… — боярыня возвышалась над Аглаею. — Думаете, самые умные? Я вот где вас…

И кулак показала.

Аглае под нос самый сунула. И был тот кулак крепок, округл да перстеньками украшен.

— Сейчас стражу кликну…

— На невест царевых? — почему-то вид кулака Аглаю нисколько не испугал. Наоборот, ей стало обидно. В конце концов, что они плохого делают? Сидят себе смирнехонько.

И…

— Думаю, ни государь, ни государыня не обрадуются, если в народе слух пойдет, что невест, богиней благословенных, принимают во дворце не то, чтоб без ласки, но со стражею, — Аглая говорила спокойно и умиротворенно, как учили. И на боярыню глядела с должной мерой кротости. — А слухи — дело такое… сегодня один про стражу скажет, завтра другой темницу приплетет, послезавтра и вовсе…

Боярыня за грудь схватилась.

Зря это она. Сердце у неё здоровое, а вот внутри не порядок, будто что-то в кишках сидит. А что — не понятно. Был бы Дурбин, он бы понял. Но Дурбина во дворец точно не пустят.

— Ты… ты… кто такова? Ведьма? — сиплым голосом поинтересовалась боярыня.

— Княжна Гурцеева… была… а так вот Аглая.

Рот боярыни раскрылся.

И закрылся.

— Та самая?

Аглая кивнула на всякий случай, здраво рассудив, что другой её точно нет.

— Идите, — боярыня разом вдруг подобрела, рученькой махнула. — Но поселю в одной комнате, а то ж дворец, чай, не потянется. И так тесно, а тут еще… понаехали!

Аглая первой поднялась и руку Лилечке подала. Светлолика сама вскочила и первою двинулась к тому самому дворцу, который тянуться действительно не способен был, но стоял себе на месте, грел белесые стены под летним солнышком.

Внутри-то оказалось путано, тесно, будто не люди клали коридоры эти неровные, но мыши грызли. Оттого и вышли тесными да низкими.

Темными, несмотря на огненные камни, которые, правда, горели через один и тускло.

— Это старая часть, — соизволила пояснить холопка, заметивши любопытство. — В новой-то попросторней будет. А тут… страх один.

Страх или нет, но к комнатке их проводили. И комнатка та оказалась тесна до крайности.

— У маменьки в таких и дворня-то не селится, — проворчала Лика, пробуя узкую лавку, под которой нашлось место и столь же узкому сундуку. — Ишь ты…

Холопка фыркнула.

— А нечего Заславину злить было! Она вредная. Тепериче будете тут сидеть, наособицу, небось, царевич вас и не увидит.

— И ладно, — Лика потянулась. — Надобно будет маменьке отписаться, что прибыли… туточки шкатулки есть?

— А то как же…

— Спасибо, — Аглая вытащила из кошелька монетку, которую девица подхватила и спрятала в поясе. — Быть может, здесь найдется что-нибудь поесть? А то ребенок проголодался.

Лилечка кивнула.

И Лика тоже, показывая, что она, может, и не ребенок, но поесть не откажется. Холопка же задумалась.

— Ежели чего простого, там, булок каких или пирогов. Молока от. Творогу…

— Неси все, — Аглая улыбнулась. — Думаю, лишним не будет.

— Ишь ты… — когда за девицей дверь закрылась и так, плотненько, Лика в эту самую дверь постучала. А потом, скинувши ботиночки, забралась на кровать. — И окно, почитай, под самым потолком. Не комната, а острог какой-то!

— Прежде так и строили, — Аглая присела рядом с Лилечкой. А лавки-то всего две и не сказать, чтобы широкие. Ну да как-нибудь уместятся, небось, в самой Аглае весу нет, Лилечка и вовсе хрупкая. — Во времена стародавние терем царский был крепостью, в которой все-то люди укрыться могли. Вот и делали его неприступным, со стенами толстыми, а окошками, наоборот, маленькими.

— Да? — Лика, поднявшись на цыпочки, глядела во двор. — Ну да… интересно, а прочих где поселили?

— Думаю, где-то рядом. Это не логично размещать всех невест слишком уж далеко друг от друга. И собирать замучаешься, и приглядывать.

Лилечка зевнула.

И живот потерла.

— Есть хочу…

— Надо подождать, — Аглая огляделась. Рукомойника в комнате тоже не было, как и таза с кувшином. Вот и как им умываться-то? Стало даже слегка обидно.

— Надо поглядеть, — Лика спрыгнула с постели. — Пол холодный… а перину-то тонюсенькую кинули. Если вообще перина, а не соломой набитая.

Она толкнула дверь.

— Никого…

Аглая выглянула, убеждаясь, что темный извилистый коридор действительно удручающе пуст.

— Может, все-таки погодим? — робко поинтересовалась она. — Девушка вернется…

— Если еще вернется, — фыркнула Лика. — Деньгу надо было после давать.

Наверное, в её рассуждениях имелась толика здравого смысла.

— И что нам теперь, голодными туточки сидеть? — Лика отошла от двери на пару шагов и закричала: — Эй, есть тут кто?

— А кто тебе нужен? — открылась дверь в соседнюю комнатушку, из которой выглянул вихрастый парень с пером в руке. Второе торчало из-за уха. Одет был парень в простую рубаху, которую умудрился еще и порвать. На носу его виднелась клякса, и вторая — на щеке.

— Да кто-нибудь, — сказала Лика, парня разглядывая препристально. Но потом вдруг смутилась и фыркнула. — Тот, кто знает, где тут кухня.

— Кухня?

Парень моргнул.

— Ага… и чтоб проводить сумел.

— Зачем?

— Есть хотим, — Лика подошла и вытащила перо. — Папенька мой тоже от так вечно засунет, а потом ищет.

— Спасибо, — парень смутился. — Вы… вообще кто?

— Невесты, — ответила Лика. — То есть, я от невеста. На смотрины. А это племянница моя. Она тоже на смотрины, но невесты вряд ли выйдет, потому как мала еще.

— Согласно уложению, сговор брачный может быть заключен по достижении брачующимися девятилетнего возраста, — парень поглядел на Лилечку, но та отмахнулась, будто бы глупость он сказал какую.

— Сговор… кому он нужен. А это Аглая. Она ведьма. И Лилечка сказала, что с нами быть должна.

— Аргумент, — парень усмехнулся. — А тут вас…

— Поселили.

— Поселили?

— Ага. Боярыня эта… обозлилась крепко. И вот… — Лика развела руками и совсем жалобно произнесла. — Поселить поселили, а покормить позабыли…

— Непорядок, — парень взял перья. — Погодите, я сейчас.

И исчез в комнате. Лика хотела было глянуть, но Аглая покачала головой. Что-то вот подсказывало, что не стоит спешить.

Да и…

Она посмотрела на своих подопечных, раздумывая, следует ли сказать о той малой странности, которую она заметила. Или пока нет?

В конце концов, Аглая и ошибиться может.

И скорее всего ошибается.

Глава 34

Где случается заглянуть в прошлое, но толку от этого никакого

…и улыбался искренне, цинично.

Из беседы двух неких особ слабого полу об особе третьей, представляющей немалый интерес.

Ежи ходил по свитку еще дважды, надеясь, что увидит еще хоть что-нибудь, что поможет ему разобраться с проклятьем. И пусть всякий раз получалось у него легче, проще, но вот нового…

Он вытер кровящий нос и головой покачал.

— Не выходит.

— А что ты хочешь, чтобы у тебя вышло? — поинтересовался Евдоким Афанасьевич, который за этими вот экзерсисами наблюдал с немалым интересом.

— Не знаю.

— Вот потому и не выходит.

— Должен же быть способ снять проклятье, — Ежи прошелся по залу, который приспособил под собственную лабораторию. Благо, лаборатория в нем некогда и размещалась, а потому зал мог похвастать, что стенами каменными, изрядной толщины, что столь же каменным и надежным полом, ко всему и гладким. На таком руны чертить — одно удовольствие.

— Должен. В теории, — согласился Евдоким Афанасьевич. — Но порой теория с практикой весьма разнятся.

Это не то, чтобы смущало Ежи, скорее уж заставляло вновь и вновь возвращаться к книгам. Особенно к той, которая…

…она оказалась с характером.

И с силой.

Пропитанная чернотой от первой до последней страницы, она не всегда позволяла Ежи эти страницы листать, так и норовя подсунуть что-то, что сама полагала полезным. Вроде как проклятья на бесплодную землю. Или вот классификации темных родников.

Хотя классификация — дело нужное, но вот…

…проклятьями книга его тоже баловала, выбирая порой столь изощренные, что поневоле к горлу подкатывала муть от мысли, что кто-то ведь выдумал все это.

И не только выдумал, но и в жизнь придумку воплотил, проверяя теорию практикой.

И книга соглашалась, что да, так оно и есть, что она-то, как порядочный артефакт, сиречь, предмет рукотворный, собственным воображением не обладает, но лишь хранит знания.

Сжечь бы…

…мысль появилась и… пальцы обожгло ледяным пламенем.

— Извини, — повинился Ежи, прикасаясь к разом побелевшим страницам. — Это я не на тебя злюсь. На себя. И еще вот на это все…

Он потер переносицу.

Глаза болели. Голова тоже болела, но по-разному. В макушку будто гвоздь раскаленный вбили, виски ломило, а затылок налился тяжестью. И казалось, что стоит повернуться, дернуться, хоть немного, и эта самая голова свалится, покатится.

Ежи положил ладони на страницы, которые гляделись чистыми.

— Ты ведь куда старше, чем кажешься, верно? — он был уверен, что книга, если не слышит, то всяко понимает его. — И твой прежний хозяин, подозреваю, догадывался, что о возрасте твоем, что о сути, но предпочел сделать вид, что ты — просто так, для записей.

По страницам пошла едва заметная рябь. Показалось, что там, в глубине — хотя какая в книгах может быть глубина — скрывается нечто древнее, темное и недоброе. Хотя… Ежи крепко подозревал, что древнее в принципе сложно назвать добрым.

Времена иные были.

Понятия.

— Он был самоучкой. Я ничуть не лучше… но если подумать. Исключительно в теории… в теории я когда-то неплох был, у меня даже по натурной философии стоит отлично. Так вот, если в теории… ведьмаки не выжили бы само по себе. Значит… значит, должен быть источник.

Темное замерло.

А рябь усилилась. И показалось, что страницы стали мягкими, что еще немного и сам Ежи провалится туда, и что вряд ли у него выйдет вернуться.

— Не шали, — сказал он без особой надежды. — Я ведь не враг тебе. Я просто пытаюсь понять.

Пальцы все-таки увязли. И наверное, это должно было бы вызвать беспокойство, но не вызвало. Ежи… не то, чтобы доверился, доверять древнему и темному — так себе идея. Но вот деваться-то ему некуда. И потому…

…мир привычно изогнулся, готовый меняться в тот, другой, существовавший… когда? Книга не знала. Она и время-то иначе воспринимала.

И людей.

Тот, который был до Ежи, боялся. Её вот боялся. И страх этот мешал ему говорить. Он, тот, который был до Ежи, обладал силой, но пользовался ею редко, предпочитая казаться обыкновенным. И книге было странно.

Да, пожалуй.

…тот, который был до Ежи, взял её в руки там, возле черного истока, сам не понимая, зачем берет. И уже после книга позволила ему думать, что она пуста.

Нет, порой она отзывалась, но звали её редко.

А раньше?

Раньше… была тьма. Долго. Как долго? Другой, до тьмы. Дом. И голос его, который доносится до Ежи словно бы издалека. Этот голос спокоен и сух. Он произносит слова, зная, что книга запомнит каждое.

— Таким образом считаю необходимым акцентировать внимание на сложившейся ситуации, которая не может не вызывать беспокойства. Точка.

Молчание.

И странно… нет, не видеть. Скорее воспринимать пространство.

— С одной стороны усиление Гильдии магов и централизация власти необходимы для создания крепкой государственной структуры, но с другой их отчаянное нежелание считаться с ведьмаками дает основания предполагать, что в дальнейшем Гильдия сделает все, чтобы уничтожить тех, кого полагает соперниками. Точка.

И снова пауза.

Долгая.

— Круг не имеет права и дальше игнорировать опасность. Следует признать, что, в отличие от магов живой силы, мы не только малочисленны, но и разрознены. И пусть это происходит вследствие особенностей нашего дара, однако нам необходимо пересмотреть старый порядок. Очевидно, что следует обратить внимание на поиск и выявление новых одаренных или хотя бы тех, кто потенциально способен принять дар. Проведение инициации темным источником, несомненно, опасно, однако при предшествующей подготовке шансы на успех весьма неплохи. Также стоит задуматься над организацией школы, где молодые ведьмаки получали бы некое стандартизированное образование, что позволило бы им в первые, самые сложные годы, управиться с собственным даром, а нам дало бы возможность в создании…

Книга не позволила дослушать.

Вновь пошла рябь.

И… нет, не глубже, или все-таки…

— Послушай, Темногор, — этот голос был другим, как и человек, говоривший. — Тебе сейчас кажется, будто жизнь твоя окончена, что не совсем верно.

— Я не хочу быть ведьмаком! Я маг!

— Ты был магом, но темные источники переменили твою суть. Сила никуда не делась, но стала иной.

— Вы… не имели права!

— Я?

— Это… это вы виноваты!

— В том, что ты пришел на мои земли? Или же в том, что пробрался к источнику? В том, что выпил из него? Уснул подле? Позволил силе перемениться?

Тишина.

И нервное дыхание. Злость, которая ощущается остро. Книге она по нраву.

— Я… я просто… я не знаю!

— Не знаешь, но правда в том, что твой источник был слаб и нестабилен, верно? Именно поэтому ты и слышал зов.

— Никто меня не звал!

— Осознанно — нет, но ведь не просто так ты пришел сюда? И до источника добраться, поверь, не каждый сумеет. Они разумны.

— Темные источники?

— Отчего же только темные? И светлые тоже. Это не совсем тот разум, который понятен тебе или мне, скорее уж он является эхом того, высшего, который люди именуют божественным. Они — та сила, что некогда создала сам мир во всем его великолепии.

— Темные?

— И темные в том числе. Без тьмы невозможен свет, как без света невозможна тьма. Представь, если бы все жили вечно…

— Все равно…

— Ты упрям, но это неплохо. Упрямство необходимо, чтобы сладить с ним.

— С кем?

— С источником, который ныне в тебе. С силой, что он дает. С собой, в конце концов, если хочешь остаться человеком.

— А… если нет?

— Тогда мне придется тебя убить, — произнесено это было спокойно и даже равнодушно, хотя книга сохранила отпечаток острой боли, словно тот, кто это говорил, знал, сколь непросто исполнить подобное обещание. И потому-то он продолжил. — Ведьмаков никогда-то не бывало много. Сейчас нас, тех, кто позволил именовать себя старшими, тринадцать.

— Ведьмин круг!

— Поверь, ведьмы тут совершенно не при чем. Скорее уж наше количество равно числу существующих источников, за которыми мы и приглядываем.

— Зачем?

— Тьма весьма многолика. Она поит не только тварей ночных или нелюдей…

— Нелюдей надо уничтожать.

— Зачем?

— Они вредят людям!

— Вредят, но и люди далеко не добры. Пустошник не заведется в доме, если за домом следят. Крикуша не поселится там, где не пролилась невинная кровь. Водяница не появится на пустом месте. Сперва необходимо, чтобы девица добровольно рассталась с жизнью, а стало быть, отдала тьме свои боль и отчаяние. Они-то и перерождаются.

— Но…

— Мир куда сложнее, чем тебе кажется, мальчик. И скоро ты в этом убедишься.

— Тогда… что делаете вы?

— Мы приглядываем за источником, в который стекаются слезы и мольбы, кровь и обиды, клятвы мести и сама месть. Мы не позволяем плодить ему вовсе уж кромешных тварей, беря на себя право суда.

— Суда?

Книга вновь задрожала, но Ежи не готов был упустить её. И позвал. И та повиновалась.

— Третьего дня люди барона Заверзина вырезали деревеньку его соседа. Вырезали всех, не пощадив ни старых, ни малых, а мертвецов после сожгли, пепел развеяли. Только боль — не пепел, в воздухе не уйдет. И источник заговорил об обиде. Он уже готов был родить тварь из тех, о которых не в каждой книге напишут. Но я предложил им обмен.

— Им?

— Душам. Сегодня я сотворю проклятье. И барона не станет. Как не станет и тех, на чьих руках кровь.

— Вы… вы…

— Мы.

— Но я не хочу!

— Тогда уходи.

— Куда?

— Домой. Правда… весьма скоро ты ощутишь, что сила в тебе желает выхода. И что она, будучи частью источника, притягивает чужую боль. А эта боль сводит тебя с ума. Мой прежний ученик не сумел справиться.

— И вы его убили?

— Мне пришлось, — и вновь Ежи ощутил эхо печали. — Барон виновен. И не только он…

— Он… он маг. Я знаю, — теперь в голосе мальчишки звучал… нет, не страх, скорее восхищение. — Он очень сильный маг! И никто-то… в прошлом году его воевать приходили! И он самолично одолел трех вражьих магиков! И ведьму тоже…

— Да, силой его боги наградили. Ума бы еще, тогда бы, глядишь, и не пришлось мучиться. Но… запомни. Ведьмаков не любят не потому, что они с тьмой якшаются, но потому что против нашей силы не устоит ни маг, ни ведьма… сегодня ты сам увидишь.

— Но… но…

— Послушай, Темногор, боги привели тебя ко мне. И это хорошо. Мне нужен ученик. Я… устал. Я давно стою стражем на этой земле. И действительно устал. Потому… просто ляг. Поспи.

И книга запомнила легкий всполох силы.

А потом прикосновение.

— Дети, — с легким упреком произнес ведьмак. — Какие же вы, однако, дети… и ты, тот, кто появится, когда придет время…

Показалось вдруг что мир истончился, готовый слиться с тем, которого уже не существовало.

— Я попытаюсь переменить все, но… пути богов неисповедимы. Не бойся своей силы. Не позволяй ей взять над собою верх. Гнев и зависть — твои враги…

…голос затихал.

А потом и вовсе стих. И книга притворилась обыкновенною. Она даже позволила проступить на листах строкам, наверное, важным, может, даже нужным, но Ежи, сколь ни силился, не сумел прочесть. Перед глазами все плыло, и пусть головная боль ушла, но теперь сама голова казалась Ежи легкою.

Будто пустой кувшин.

Он хотел было подняться, но не смог.

И вздохнул лишь, когда на колени взобрался Зверь. Обнюхав лицо Ежи, кот заурчал, как показалось, с немалым неодобрением.

— Она… живая. Представляешь? — Ежи хотел было поднять руку, погладить кота, но не сумел. А потому просто закрыл глаза и позволил себе раствориться в кошачьем урчании.

И сидел так, наверное, целую вечность.

Но потом вечность закончилась. Конец этот знаменовался скрипом двери, причем Ежи готов был поклясться, что еще утром дверь открывалась совершенно беззвучно.

— Не помешаю? — раздалось тихое.

— Нет, — он сумел произнести это простое слово. И обрадовался. Потом открыл глаза и обрадовался снова, что вновь же, способен.

— Уже вечер, — произнесла Стася с некоторым упреком. — А ты здесь целый день. Ты здесь. Я там. Тоскливо.

— Извини, — Ежи хотел было встать, но не решился, крепко подозревая, что тело его еще не столь послушно, как хотелось бы.

— Радожский уехал. Обещал завтра вернуться. Мой родственник появился. Формально родственник. Радожский, да и Евдоким Афанасьевич уверены, что от меня не отстанут. И надо во дворец. К государю. Где я и где государь?

Она огляделась, но ничего-то нового не увидела. Комната… обыкновенная, разве что на окнах шторы из тяжелой ткани, которая и за пару сотен лет не стала менее тяжелой, плотной.

Стол с книгой.

Полки.

И книги. Шкатулки, в том числе с каменьями.

— У тебя кровь идет. Из носу, — Стася обошла стол и протянула платок. — На вот. Наклони голову, прижми подбородок… вот так. И держи.

— Извини.

— За что?

— За все… я… не знаю, по-моему, ведьмак из меня еще хуже, чем маг. Из Гильдии письмо прислали. Приглашают на официальное освидетельствование.

— А ты?

— А я не пойду, — кровь Ежи теперь ощутил. И то, что шла она, судя по всему, давно, если замарала и лицо, и воротник, и кажется, кафтан. — Правда, тогда меня исключат с позором.

— И?

— И пускай себе… какой смысл мне состоять в гильдии, если я больше и близко не маг? А если они что-то такое поймут? То есть, официально ведьмаков не существует… как я понял, много чего официально не существует, но вот… подозреваю, что не все так просто.

Кровь не останавливалась.

Она была легкою, что вода, и Ежи лениво подумал, что если не справится с этой водой, то она из него вся-то и вытечет. Что тогда?

Определенно, ничего хорошего.

— Сиди смирно, — велела Стася и встала за креслом. Она положила пальцы на виски, сдавила легонько, но почудилось, что еще немного и кости треснут, что сахарные. — Если ты ведьмак так себе, то я ведьма тоже… так себе. Но попробую.

От пальцев её исходило тепло. И только теперь Ежи осознал, что замерз. Что еще немного, и он вовсе околеет. А ему нельзя. Никак нельзя. И сам потянулся к этому теплу, стремясь впитать в себя как можно больше, но тотчас заставил отступить.

Не хватало.

Стася ведь тоже не слишком-то хорошо с силой управляется.

— Вот так… — она руки не спешила убрать, и ладно, пусть больше Ежи и не ощущал того, колдовского тепла, но обычное человеческое тоже согревало. — Там Антошка ужин приготовил… если он будет меня так кормить, я растолстею. И перестану в дверь пролазить.

Фыркнул Зверь, поднимаясь с колен. Одним махом он перебрался на стол и ударил лапой по книге, которая отозвалась мелкой рябью.

— Урм, — сказал кот.

— Мне… — Ежи все-таки поднялся и даже получилось удержаться на ногах. — Мне переодеться надо. Наверное. Точнее точно надо, но…

Для этого придется выйти из комнаты, а до двери шагов пять, если не больше.

— Хватайся, — предложила Стася. — Что? Больше все равно не за кого… хотя… могу Антошку позвать. Или там кого из людей Радожского… где вообще прислугу ищут? А то… он, конечно, попритих, но подозреваю, что не надолго.

— Он… неплохой человек, — это признание далось Ежи с трудом.

— Может и так, только все одно… я за него замуж не хочу.

— И он жениться не больно-то желает.

— Только придется? — Стася смотрела пристально, с ожиданием, а Ежи ничего-то не мог ответить. — Если… если он умрет, потому что я откажусь, то я себе не прощу. Я его не люблю, но и смерти не желаю. Вот был бы он сволочью, которого не жаль… Почему все так… сложно?

— Не знаю, — искренне ответил Ежи и нос пощупал. Кровь окончательно перестала идти, да и слабость отступила. — Но… я попробую. Я… могу снять проклятье, но он вряд ли переживет.

— Тогда не надо.

— И мне не хочется… я… может, не самый сильный маг, и ведьмак вовсе… никакой… но… я не хочу, чтобы по моей вине кто-то да умер.

Наверное, Радожский обрадовался бы, услышь он подобное.

— Должен быть способ! — Ежи тряхнул головой и едва удержался на ногах. И не удержался бы, если бы Стася не подхватила. — Должен… я… понял, как с ней говорить. С книгой. А она многое знает. И подскажет. Я… думаю, что подскажет. Надеюсь.

Книга захлопнулась сама собой.

И почудилась в том скрытая издевка. И не только Ежи почудилась, если Зверь выгнул спину и заворчал, а потом взял да лег поперек книги, вытянулся еще.

— Тогда… надежда есть, верно? — Стася заглянула в глаза.

— Конечно.

И оба друг другу поверили.

Наверное.

Глава 35

В которой продолжается знакомство с царским дворцом и его обитателями

…порой наличие мозгов — лишь дополнительная нагрузка на позвоночник.

Из высказываний некоего лекаря-анатома Н., за многие годы службы своей познавшего и людскую натуру, и людскую придурь во всех ея проявлениях.

Парень натянул мятый кафтан, левую половину которого украшали мелкие дырочки, будто бы моль поела, а правую — чернильные пятна. Правда, сам кафтан был из ткани крепкой и хорошей, да и шит умело, даже украшен слегка золотым позументом.

Лика покачала головой.

Эк он с одеждою-то… небось, не приучен беречься. У маменьки бы скоро понял, чего можно портить, а чего нельзя. Она-то, помнится, когда Лика надела новый сарафан, а после пошла в нем до колодца, чтоб, значит, показаться деревенским, чтоб знали, кто тут боярыня, и в колодец упала… случайно получилось. И страху еще натерпелась тогда. А маменька, на сарафан глянувши, велела его отчистить.

Лика тогда два дня маялась.

И поняла все… этот же…

— На кухню, стало быть? — сказал парень, оглядевши всех.

— На кухню, — Лика нахмурилась, надеясь, что выглядит серьезно. Маменька вот всегда повторяла, что серьезности в Лике совсем нету.

Ну и ладно.

— Звать-то вас как? — поинтересовалась Аглая. И Лилечка кивнула, соглашаясь, что приличные девицы на кухню в сопровождении не пойми кого не ходят.

— Звать? — парень удивился.

Может, он из тех, кого все знают? Навроде Парамошки, деревенского дурачка, человека в сущности безобидного, но до жути приставучего. Как увидит, так и ходит хвостом, причитая, что грошик потерял. И главное, новый не берет. Лика пробовала давать.

А вот калачи и пряники берет.

При мысли о прянике стало совсем голодно. Нет, как назад ехали, матушка позволила перекусить, да только разве ж пара бубликов с водою ключевой обед нормальный заменит? То-то и оно.

Вон, и ведьма вздыхает горестно.

И Лилечка приплясывает.

— Зови… — парень задумался и в затылке почесал. Точно скорбный. Может, потому-то и позволяют ему в этаком виде ходить. Небось, сам-то не из простых, боярский сынок, но и с боярскими оно случается. Надо будет с ним помягче, чтоб, значится, не обидеть.

Не потому, как боярский, а просто, негоже скорбных разумом обижать.

— Славкой зови, — решился парень. — Идем, что ли?

— Идем, — согласилась Лика, подумавши, что не совсем он и скорбный, тот же Парамошка внятно говорить способен не был. Этот же болтает. — Только… ты еще отхожее место покажи, добре?

Ведьма вспыхнула, что цвет маков, будто Лика чего неприличного спросила. А оно все прилично. Небось, как припрет, так где потом искать? И гадить в углах не станешь. Все ж таки терем царский.

Лилечка вон хихикнула.

Парень же вздохнул и очи закатил.

— Туточки недалече, — сказал он. — А вам не показали?

— Как видишь, — было слегка обидно, потому как выходило, что, может, Лика и кругом благословенная, да только не столь и хороша, чтоб наравне с прочими невестами. Небось, боярских-то дочек в этакую дырень не сослали.

— Бывает, — парень усмехнулся этак, мягко, по-доброму. И Лика вздохнула. Поежилась.

— А тут… всегда так… холодно?

— Всегда. Старая часть дворца. Стены из камня сложены и толстого, иные, небось, в две сажени толщиной.

— Быть того не может!

— Еще как может. Старый дединец… там теперь библиотека. Низкие температуры способствуют сохранности рукописей. Еще артефакт, который влажность регулирует, поставили, стало совсем хорошо. Поэтому и работать предпочитаю рядышком. Обычно-то тут никто не живет, вот и…

…отхожее место оказалось и впрямь недалече. Правда, Лика вовсе не ожидала в царском дворце увидеть то же, что и в родном поместье. Правда, почище и стены цветами расписаны, но… с другой стороны, если подумать, то и цари тоже люди.

Что ж теперь.

— У нас погреб есть, там тоже холодно. И само по себе, а в позапрошлом году маменька еще артефакт купила. Дорогой, зар-раза…

— Лика! — охнула Аглая.

— Что? Маменька так сказала. А если маменька говорит, то и мне можно…

Парень повернул куда-то вбок, дверцу толкнул неприметную и на лестницу вывел, узенькую и тесную. Благо, хоть как-то свет сквозь окошки проникал, а то бы точно ноги переломали, если не сказать, что и шею.

— …и теперь, главное, вовсе студено. Молоко три дня стоит! Вот, — Лика сказала и спохватилась, что на царской кухне, верно, таких штук множество, а то и вовсе иные есть. Но парень кивнул:

— Принцип действия у них схожий, основан на стабилизации пространства под заданные параметры.

Ишь ты… а ведь говорит ровно, аккурат, что батюшка, когда не про поместье, а про времена былые, которые он изучать повадился. И даже будто бы свиток пишет.

Может, и не скорбный?

Точно… и хорошо, что Лика не стала совать ни грошика, ни калача, а то бы обиделся. Книжники, конечно, от скорбных мало чем отличные. Разве что говорят красиво. Но обидчивые… помнится, папенька, когда маменька отказывается его слушать, труд, тоже дуется долго.

Пока самовар не поставят.

— Голодный? — осведомилась Лика.

— Я? — Славка удивился.

— Ты.

— Ну… да… наверное. А время сейчас какое?

— Вечереет…

— Вечереет… — странным голосом проговорил он. — Вот же… я обещал недолго, а заработался. Маменька опять огорчится.

— Ругать станет?

— Станет, — повинился Славка, разом погрусневши. И грусть эта, в отличие от мудростей книжных, Лике была понятна.

— Повинись, — посоветовала она. — Сперва сходи к себе. Причешись. Оденься, если есть во что…

— Есть.

— Кликни кого, чтоб цветочков сорвали… букет. Скажи красиво чего…

— Чего?

— Чего-нибудь. Ты ж можешь.

— Ну… я как-то больше… по делу.

— А то не дело, — Лика спускалась осторожно, придерживаясь рукой за стену, которая вилась и закруглялась. — Все дело… скажи, что, мол, просишь прощения. Что не желал обидеть, но просто увлекся работой. Папенька так маменьке моей всегда говорит, когда забывает на обед явиться. Или там на ужин. И она ничего, прощает.

Славка кивнул так, рассеянно, явно задумавшись. Вот пусть и думает. Книжники только это и умеют.

А до кухни они добрались-таки, и оказалась та за очередною невеликою дверцей. Но стоило дверце распахнуться, как у Лики голова кругом пошла от ароматов и самой этой кухни, огромной, может, даже такой огромной, как весь их дом с пристройкою, маменькою для папеньки ставленной, чтоб он книжными своими делами другим не мешал. Или ему не мешали? Лика, честно говоря, забыла. Главное, что всем хорошо вышло. И папенька не расстраивается, что младшие в бумаги лезут, и маменька не вздыхает за попорченые чернилами скатерти.

…на кухне было душно. Что-то скворчало, шипело, пыхало паром. Накалившись, горела алым цветом печь, и от боков её исходил такой жар, что люди, подле печи работавшие, сделались красны.

— Может… — ведьма вновь заробела. — Нам не стоит…

Какая-то она вовсе квелая, будто и не ведьма даже. А вот Славка решительно порог переступил и, прихвативши какого-то мальчонку, из тех, которых на кухне великое множество крутится, по делу или просто так, по привычке, велел:

— Кликни тетку Даромилу…

И ведь послухались.

Кликнули.

И завидевши эту самую тетку, Лика мигом осознала, кто тут старший, ибо была та велика и круглолица, что луна полная. Лицо её, раскрасневшееся, блестело, будто блин намасленый. А от одежи исходил пар. Пахло от женщины сытно, славно, отчего в животе вновь урчание приключилось.

— Нам бы поесть, — сказал Славка и потупился, даже носочком сапожка — а сапожки на нем хорошие, крепкие и с отворотами, бисером шитыми — ковырнул.

Тетка же, смеривши Лику взглядом, слегка нахмурилась.

— Опять кого подобрал?

— Не подобрал, — возразила Лика, которая скоро в себя пришла, ибо где это видано, чтоб всякие тут обзывались. Может, Лика не шибко благородная, но и не попрошайка какая. — Мы сами приехали.

— Это невесты Е… царевичевы, — поправился вовремя Славка. — С боярыней повздорили, вот и сидят голодные.

— Невесты? — тетка нахмурилась паче прежнего.

— Теоретически, — Славка покосился на Лику. — Согласно уложению и порядку.

— Невесты… — тетка перевела взгляд на Лилечку. — И это дитё? И ведьма?

— Я не невеста, — поспешила оправдаться ведьма. — Я в сопровождении.

— Ага…

И женщина развернулась, чтобы исчезнуть где-то там, в клубах сытного пару, правда, вскоре из того же пару возникла другая, помоложе и похудее. В руках она держала поднос, заставленный горшками и горшочками.

— Идем, — Славка потянул за рукав. — Там от местечко одно есть, сядем и никому-то мешать не будем. А то ведь суета… тут, как ужин праздничный, так всегда суета.

— А он…

— По случаю начала смотрин царских пир положен. Согласно регламенту, — подала голос ведьма. Говорила она тихо, но была услышана. Славка вот кивнул и добавил:

— А как пир, так и работы много. Небось, съедутся… тут и без того людно, а уж как пир, так вовсе покою нет.

Он открыл крышку и заглянул в махонький горшочек, потом вовсе пальцы в него сунул.

— Лисички, в сметане пареные, — облизнул и зажмурился, сделавшись похожим на предовольного кота.

— Никогда на пиру не бывала, — Лика решила, что если ждать, так и вовсе голодной остаться можно. Этот вон… ест совсем даже не как батюшка, который вечно ковыряется, а то и, задумавшись, начинает из хлеба всякие фигурки лепить, чего маменька совсем терпеть не может.

— Ничего интересного, — отмахнулся Славка, подвигая к себе еще один горшок, в котором каша обнаружилась, да рассыпчатая, на молоке и с сушеною ягодой, упаренная до легкости. — Будешь?

Он подвинул кашу к Лилечке, и та кивнула.

— Как ничего интересного?

— А что там быть может? Соберутся все бояре, посядут, но сперва час будут лаяться, выясняя, кто к государю ближе должен быть. И вечер обижаться, что кто-то там полез не на свое место. Потом станут чествовать… еще та скука. Ну и есть, пить… скоморохи, может, будут. А может, и нет, если решат, что мероприятие серьезное, тогда просто есть и пить.

— И все?!

Выглядело… тоскливо.

— Потом невест выведут…

— Куда? — что-то, чем дальше, тем меньше Лике нравилось это вот все.

— К гостям. Позволят пройтись и показать себя. Нарядиться тебе надо будет, а то, небось, если боярские дочки, тогда по-богатому пойдут. А у тебя есть, что одеть?

— Обещали прислать, — Лика поерзала, подумав, что матушка вовсе даже не обрадуется, если она, Лика, перед царем в нынешнем виде покажется. И пускай вид вполне даже приличный, вон, платье чистое даже, а если и помялось, то самую малость, но ведь и вправду небогатый.

Без каменьев там и золота.

— Тогда стоит проверить, — Славка вытащил из горшочка кусок мяса, в который вцепился совсем даже без свойственного книжникам изящества. С другой стороны, маменька еще когда сказывала, что мужик должен есть нормально, а не клевать, будто бы птичка. — Правда…

Говорил он с набитым ртом, но все одно понятно.

— …может случиться, что сундуки ваши потеряются.

— Как потеряются?

— Обыкновенно… дворец ведь. тут одних холопов сотни. Кто-то возьмет и занесет куда, а куда… пойди-ка отыщи.

— Отыщем, — Аглая вот и руками ела аккуратно, так, что прям завидки брали, потому как у самой Лики никогда-то не выйдет есть и не обляпаться. Даже если к самому столу сгорбиться. — Это как раз не беда.

— Да?

— Если вещи личные, то и память имеют, а уж там… — ведьма махнула рукой, и следом в воздухе вспыхнули маленькие искорки. — Но будет хорошо, если боярыне передадут, что ведьмы — существа до крайности злопамятные. И воображением обладают немалым…

Баська чесала косы сосредоточенно, изо всех сил стараясь не глядеть на ведьму, которая была ей знакома. От до того знакома, что прямо-таки не по себе от этого знакомства становилось. А ведьма, выходит, Баську не узнала.

Не запомнила?

Или не запомнил? Вот это-то обстоятельство и заставляло за косы хвататься, успокоение ища. Потому как оно в голове не укладывалось от совершеннейше. Это же ж… мужик.

Или баба?

Или… если богиня благословила, то совсем даже баба, поскольку в нянькиных сказках, которые, как успела убедиться Баська, были куда поправдивей всяких там наук, богиня мужиков не жаловала. А этого вот… эту… и главное сидит на постели, рученьки сложила, глазами в стену вперилась и только брови ходят. То над переносицею сомкнуться, то разгладятся, то одна выше другой поползет. Губы опять же шевелятся, будто эта вот… спорит.

А с кем?

И как Баське быть? Сперва-то она, честное слово, растерялася, когда его… её увидала. А потом уж от растерянности и болтлива сделалась.

И…

Сказать?

А кому?

Промолчать? Не вышло бы с этого молчания беды. И остается сидеть, в полглазика разглядывая еще не подружку… дружка? А если папенька узнает? То есть, он всенепременно узнает, ибо Баська уже усвоила, что, ежели чего-то может выползти, то выползет. Но… но жениться же ж не заставит! На бабе… а вдруг да она по ночам мужиком становится?

Страх-то какой.

— И… и что делать нам? — превращаться мгновенно в мужика Мишанька не собирался.

Собиралась?

Баська еще немного подумала, и решила, что, пока он баба, то и говорит надобно, как о бабе, а то этак и запутаться недалече. И еще подумала, что ему-то, небось, совсем уж нехорошо. Вот ей бы точно было бы плохо, ежели бы кто-то взял и превратил Баську в мужика.

Батюшка, может, обрадовался бы. Он всегда наследника желал.

Или нет?

Главное, что самой бы Баське быть мужиком точно не понравилось бы. А что? Ни нарядиться, ни кос заплести, ни посидеть тишком в кружке мамок да нянек, гиштории интересные слухая. Одни лишь заботы… нет, она уж лучше собою побудет.

Но этого от, бедолажного, жаль.

Еще и ведьма ко всему… вона, ведьмы не пожалели, обрядили в платье такое, что и смотреть-то, не краснеючи, не выходит. Сзаду топорщится, спереди гладкое, будто того, что у бабы быть должно, вовсе немашечки. Рукава гладенькие, а вокруг шеи колесо кружевное, из которого эта шея голая да несчастная палкою торчит.

И ладно бы шея, так ведь и это самое… чего нету, хотя должно бы, открыто. Или закрыто? Как одно одновременно быть может, Баська и не поняла. Но оно было.

— А чего тут сделаешь, — сказала она, решивши, что сказать надобно, да только вот… не боярыне той, которая злая и на Баську глядела так, будто Баська совсем даже не купеческая честная дочь, но лягуха, а то и того хуже. — Надобно умыться… и волосья переплести, а то ишь, растрепалися.

— Поесть бы, — грустно вздохнула ведьма.

И носом дернула.

— И поесть можно, — согласилась Баська. А после, сама от себя этакой доброты не ожидая, предложила: — Хочешь, с волосьями помогу?

Он же ж, верно, ничегошеньки не умеет. Оттого и соорудили на голове этакое непотребство, как будто бы стог огроменный, из которого перо торчит, будто в этом стогу петух сховался.

— Был… была бы благодарна, — Мишканька сама за перо потянула. — А то же ж… и воротник снять. Натирает. Ведьмы… они ведьмы и есть.

И вздохнул.

Баська тоже вздохнула. Так и сидели, правда, недолго, ибо дверца приоткрылась, и в комнату заглянула девица.

— Сидите? — спросила она пренагло. — Ести будете? Молоко, сбитень? Квасок? Пирожки? Много не наедайтеся, потому как вечером на пиру показаться надобно. Могу воды принесть, чтоб лицо обтерли.

— А совсем помыться?

— Так… — девица оперлась о дверь. — Мыльни-то есть, но занятые…

— Кем? — чем дальше, тем меньше Баське хотелось оставаться в этом вот месте. А еще терем царский. Смотрины… ага…

— Боярыни изволят купаться.

— Ничего, я не гордая, — Баська почувствовала, как закипает в грудях что-то, должно быть чувство высшей справедливости, о котором как-то жрец баил, но она не поняла, что там с этой справедливостью не так, ибо час был ранний и почти всю проповедь она тихонько на лавке продремала. Однако же про справедливость запомнила, да. — Мне боярыни не помешают… Миша, ты идешь?

— А…

Он открыл рот.

И закрыл.

Глянул так, будто бы Баська над ним издевается. А она не издевается, но видно же ж, что умаялся человек, запылился. С другое стороны тащить мужика в женские мыльни… с третьей…

Сложно это все.

— Но…

— Веди, — Баська глянула на холопку так, что та разом весь былой гонор да поутратила. Только пробурчала:

— Боярыни велели никого не пущать…

— А нас пущать и не надобно. Мы сами пустимся. Только поглянь, чтоб вещи наши привезли.

Девица засопела.

— Поглянь, поглянь, а то же ж сама понимаешь… я-то просто обижусь и жаловаться пойду, а ведьма и проклясть может…

Сопение прекратилось. А ответом Баське стал настороженный и до крайности недовольный взгляд.

— И туточки еще подруга моя быть должна, Маланька… и Горыня тоже, которая Соболева. Они, коль еще не в мыльне, тоже не откажутся, я мыслю.

Девица губу оттопырила и произнесла этак:

— Вы тут не больно-то… чай боярыни не обрадуются.

Это точно.

Боярыни совершенно не обрадовались.

Глава 36

О пиру царском и прочих жизненных невзгодах

…о, сколь часто мечты о рыцаре разбиваются о стирку доспехов.

Вывод, сделанный некоей романтичного складу девицей, на третий день после замужества.

Государь-батюшка прикрыл глаза, отрешаясь от гудения. И что характерно, гудели и мухи, где-то там, под расписным потолком, и бояре. Причем и те, и другие одинаково занудно. Это гудение убаюкивало, но отойти ко сну мешал локоток государыни, который в бок уперся.

— Твоя задумка? — спросила Прекраса тихо, одновременно кивнувши Кошанину, который кубок поднял, славя государя и царицу-матушку.

— Какая? — глаза пришлось открывать.

И боярину махать ручкой, чтоб сел, прочих не загораживая. Но стоило Кошанину на лавку опуститься, как тотчас поднялся Медведев, у которого голос был на диво громок.

— Со смотринами этими, — продолжила царица, улыбаясь столь ласково, что сделалось прямо-таки не по себе. Самую малость, но все же. — Люди недовольны.

— Люди всегда недовольны, — возразил Луциан, отщипывая крошку от осетра, которого в печи запекли целиком, обмазавши сметаной для мягкости. И внутрь чегой-то понапихали, отчего мясо сделалось сладким, рассыпчатым.

— Ты знаешь, о чем я. Люди надеялись…

— Пусть и дальше надеются.

Не то, чтобы любил он свою супругу, об этакой роскоши царям и мечтать-то не доводится, но вот всегда-то относился к ней с уважением. А после уж, как старшенького родила, так и вовсе привязался, прикипел. Чего уж больше?

И она-то, к слову, всегда-то отличалась немалым разумением.

Себя блюла.

Женскую половину терема держала крепко, так, что, если и случались там напасти какие, то проходили они сами собой. В государственные дела не лезла. Прежде от не лезла, но если случалось с ней беседовать о чем, то высказывалась ясно, с толком. Оттого и не чурался Луциан порой совет испрашивать, признавая за супругой разумность её.

— Все одно… на женской половине суматоха, — царица и Медведеву кивнула. — Ладно, ежели бы к отбору лишь боярынь допустили бы, в этом имелся бы смысл, но всех вот!

— Так испокон веков заведено было.

— И было, и убыло… все уж про этот обычай позабыли, — она редко позволяла себе показывать недовольство, но ныне, видать, то ли совсем притомилась, то ли и вправду зла была, ежели заговорила о таком. — Боярыни обижаются, что их с девками простыми уравняли. Те и вовсе… ни порядков не знают, ни воспитания не имеют. Боги милосердные, там, сказывали, и дочка горшечника есть!

— Пусть будет, — Луциан вот не видел проблемы в том, чтоб на смотринах дочка горшечника побывала. В конце концов, еще жрец сказывал, что перед богами все равны.

— Пусть будет?! — возмутилась царица, кажется, чуть громче. — Да… это же срам какой! А Гурцеева… или думаешь, я не знаю, откуда взялась?!

Вот, стало быть, в чем дело.

— Донесли?

— Поставили в известность, — царица изволила попробовать утиной грудки, в меду запеченной. — И… это правда?

— Истинная.

— То есть там, в тереме… сейчас живет мужчина? На женской половине?

— Целители утверждают, что женщина.

— Но раньше он… она… мужчиной был?!

— Раньше… кто там раньше кем только не был, — сказал Луциан примиряюще. — Сама понимаешь, с богами не спорят, раз уж благословили, то пускай…

— Пускай… — слабо промолвила царица, но видно было, что с этаким вот поворотом она категорически не согласная. — Пускай… об этом ведь не только я знаю! Завтра уже к тебе бояре потянутся, будут кричать, что их дочерей оскорбили. Опозорили…

— Передай, если вдруг и вправду кто тянутся вздумает, то, чтоб позора избежать, велю жениться.

— Кого?

— Того, кто опозорил.

— Гурцееву? — царица хлопнула глазами. — Она ж… девка!

— Так вы решите, если девка, то позору нет, если мужик, то пусть позорит и женится.

Царица замолчала, позволив себе нахмуриться. Впрочем, тотчас её лик разгладился.

— На всех? — уточнила она.

— Можно и на всех, — Луциан потянулся к перепелкам, которых страсть до чего любил. — Небось, жрец мне давече пел, что в книгах вышних прямого запрета нет, что, стало быть, можно брать столько жен, сколько содержать выйдет. А Гурцеевы — род богатый.

— Жрец? — ледяным тоном поинтересовалась царица, которой, видать, про эту беседу не донесли, то ли не успели, то ли побоялись. — Это какой же?

— Да старший… бояре его подзуживать стали, — поделился Луциан, на жену глядя, если не с нежностью, то почти. — Кто-то там умный нашелся, кто решил, будто одной бабы в доме маловато… что, если взять сперва боярыню женой, а после еще и ведьму, младшей, по старому укладу, то так оно интересней жить будет.

— Интересней, — согласилась царица, фыркнувши так громко, что боярское гудение на миг притихло. Вот мухи к высочайшему недовольству остались равнодушны. — Сами от этого интереса побегут…

Она замолчала, правда, ненадолго.

— Признаться… я не думаю, что с этого выйдет толк. Но Елисей мальчик умный, и… про Гурцееву предупредить надо.

Луциан кивнул: предупредят.

— А что до остальных… то… я постараюсь, чтобы те, ненужные, на глаза лишний раз не попадались, — сказала и разом успокоилась. — В конце концов, куда там горшечнице против боярыни… видела давече Медведеву, красавица редкостная! И приданым не обидят, и род сильный, а поддержка нужна.

…Луциан поглядел на супругу искоса.

Та была на диво задумчива.

Медведевы, стало быть?

— Или вот Соколова? Девушка мила и скромна… не станет мужу перечить.

…и свекрови тем более.

— …есть из кого выбрать, — царица, кажется, окончательно убедила себя, что все идет, как должно. — А те… пусть себе. В конце концов, государь должен порой являться народу. А простолюдины сказку любят.

И улыбнулась.

Тут аккурат и боярыня постельничья подскочила, склонилась, зашептала на ухо царице что-то да рукой замахала. Бояре вмиг стихли, повернулись, уставились на царицу выжидающе.

А та, боярыню отослав, поднялась.

И платье драгоценное потекло, засияло золотом и огненными лалами. И сделалась-то она хороша, как в тот первый день, когда Луциан увидал невесту. Тогда, помнится, еще вздохнул с облегчением, решивши, что красота — уже хорошо.

Потом и остальное понял.

— Что ж, гости дорогие, — голос царицы был полон меда. — Настал час явить тех, до кого снизошла Богиня, осенив их силой своей…

И в ладоши хлопнула.

На хлопок этот где-то там, во глубинах дворца, зазвенело. Тотчас завыли дудки, подхватили рваную мелодию гусли, захлопали, заулюлюкали бояре, разом позабывши и о родовитых предках, и о достоинстве. А на узорчатый пол палат царских ступила женская ножка…

— Гляди, — Елисея, который сидел подле отца тихо, без особой радости, подтолкнул в бок братец. — Ишь… красавицы.

И вправду красавицы.

Первой ступала Медведева в золотом летнике, едва ль не более роскошном, нежели царицын, что и не осталось незамеченным. Луциан усмехнулся, глядя, как помрачнела супруга, будто туча на солнце набежала… и венец-то девичий сияет крупными гранеными каменьями, голубыми, в цвет глаз. А за нею уже, алым сиянием оглушая, ступала Соколова…

…Димитриева, одетая нарочито скромно, но платье её, вроде шитое по старому обычаю, все ж неуловимо отличалось от прочих нарядов. Было оно узким да гладким, да при каждом движении цвет меняло.

Девицы шли, чтобы остановиться перед столом царским, да поклон низкий отвесить, показывая уважением да воспитание. У боярских-то легко получалось, плавно, не спешно, не утрачивая и собственного достоинства, а вот купеческая дочь, выделявшаяся особым богатством, прям пополам переломилась при поклоне. И бусы жемчужные многорядные коснулись пола.

Ишь ты…

…а уж те, что дальше шли, — выстроили девиц по порядку, царице ведомому — и вовсе заробели. Особенно последняя, в простом, пусть и чистом, убранстве. Она застыла, воззарившись на Луциана огроменными глазами, а после икнула и попятилась.

Со страху.

— Вот и какая из неё царица-то? — пробормотала Прекраса, оживая. — Но надобно будет одарить их. Потом. После. Чтоб не сказали, будто мы жадны. К примеру… наручье? Или вот венчики? Или еще какую штуку пусть изготовят… верно… на память.

Девицы ушли.

А бояре загудели с новою силой, обсуждая услышанное.

— С другой стороны, как ни крути, на них благословение. И можно будет женихов им подыскать. Как думаешь? Так сказать, поучаствовать в судьбе… на Сварожину у меня уже есть на примете один род, из знатных, но весьма обедневший. Они бы и рады кого с приданым хорошим взять, но честь родовая мешается… а тут если с благословением, то и по чести будет. Прочим… поискать…

У царицы-матушки и глаза заблестели от желания составить чье-нибудь счастье.

Баба ведь.

Пускай себе… только что-то подсказывало Луциану, что нынешние смотрины пойдут совсем даже не так, как царице хотелось.

— А ребенок? Это Козелковских… сказывали, правда, что она больная, но если благословение, то здоровая? Женить неможно, но хотя бы обручить. Козелковский будет рад… а еще мне сказали, что она с ведьмой и животным каким-то…

…пир шел своим чередом, и Луциан с тоской подумал, что сидеть ему еще часов пару, чтоб после не сказали, будто бы он чем-то да недоволен.

А потом уж и уйти можно будет.

Радожский появился с утра. То есть, Стася надеялась, что он появился, а не провел в доме всю ночь, хотя и подобному повороту нисколько не удивилась бы. С другой стороны, князь был свеж.

Приодет с небывалой роскошью.

И готов к подвигам. Нет, прямо он о том не заявлял, но эта вот готовность читалась, что в позе, что в нервическом блеске княжьих глаз.

— Царица примет нас после полудня, — сказал он громко и на Ежи поглядел. Но… без былого задора, что ли? — Надо подготовиться.

Встречаться с царицей Стасе не хотелось. Вот совершенно. С другой стороны вдруг да и вправду решат, будто бы она, Стася, совершенно несамостоятельна и опека ей требуется. В голову разом полезли истории про бедных сироток и злых опекунов.

В общем, становится такой от бедной сироткой хотелось еще меньше, чем встречаться с царицей.

И Стася кивнула.

— Приготовлюсь, — сказала она мрачно. А Радожский вздохнул тяжко-тяжко и, пригладивши волосы, произнес:

— Царица… давно желает устроить мою судьбу. Она в целом весьма любит устраивать чьи-либо судьбы.

— И?

— И… не знаю. Здесь сложно угадать. Я имел беседу со знающим человеком. С одной стороны, ведьмы всегда стоят наособицу. С другой… официально тебя ведьмою не признали. Как не признали и Волковой.

— То есть?

— То есть… да, дом тебя принял, что свидетельствует о твоей принадлежности роду и праве наследовать. Однако происхождение твое не вполне ясно, — Радожский откровенно смутился. — Вполне возможно, что твои родители… не были людьми родовитыми.

— Не были, — согласилась Стася. — У нас там в целом… как бы это выразиться… проблема с людьми родовитыми.

— Это какая? — не удержался Ежи.

— Обыкновенная. Нет их.

— А куда подевались? — Радожский определенно был удивлен.

— Вымерли. Как мамонты… то есть, не совсем. Мамонты вымерли сами по себе, а вот родовитых… революция случилась. Давно. Задолго до моего рождения. И вот… кого во время. Кого после…

— Бунт, стало быть?

— Бунт, — согласилась Стася.

— Что ж… — Радожский потер подбородок. — Это кое-что объясняет. У черни всегда были искаженные представления о долге, не говоря уже о чести родовой.

Кажется, Стася могла бы обидится, но не обиделась. В конце концов, у них тут свой мир.

— Но в таком случае все осложняется, — он тряхнул головой и руки за спину сложил. Замер, вытянувшись в струнку, вперившись взглядом в потемневший гобелен, на котором относительно прекрасная дама то ли беседовала, то ли делилась зеркалом с престранным созданием, напоминавшем чем-то собаку-переростка, но с рогом на голове. — Во многом осложняется…

— Что именно.

— Если твоя… бабка… урожденная Волкова, взяла себе в мужья простолюдина, то и она, и дети её утратили всякое право на титул, — князь перекатился с пятки на носок и обратно. — Следовательно, ты никак не можешь именоваться княжною Волковой, равно как и наследовать роду.

Воцарилась тишина.

Звонкая и гулкая.

— С другой стороны, речь идет об ином мире с иными законами, стало быть, хороший стряпчий, упирая на сие обстоятельство, сумеет повернуть дело в твою пользу. Добавим силу, которой ты обладаешь, и признание духом рода… коль дело дойдет до суда, то… суд затянется. И надолго. Тамановы, сколь я слышал, настроены весьма серьезно. И уже успели пожаловаться государю на твое самоуправство.

— И что мне делать?

— Во-первых, молчать, — Радожский развернулся к Стасе. — То, что было там, там и останется. Ежели кто выспрашивать начнет, скажи, что не имеешь сил говорить, что ты тоскуешь по дому и воспоминания… в общем, придумай что-нибудь этакое.

Понятно.

И… неприятно. Не то, чтобы Стася так уж тяготилась своим пролетарским происхождением, но вот… одно дело не тяготиться, и другое — врать.

— Во-вторых, ты ведьма. И держись соответственно. Ведьмы не ведают званий. Они сами по себе.

Стася кивнула.

Стало быть, надо начинать аутотренинг. Садиться перед зеркалом, аки давешняя красавица, и убеждать себя, что, мол, она ведьма.

Ведьма и все тут.

— В-третьих… постарайся понравиться царице. И государю. Только… он ведьм не больно-то жалует. Терпеть терпит, но не более того. И будет неплохо, если ты подаришь царице что-нибудь этакое… желательно такое, чего у других нет.

— Кота?

— Пожалуй… — Радожский опустился перед Бесом. — Было бы неплохо… интересные звери.

Может, и неплохо.

И звери интересные, правда, росли они тут не по дням, а по часам, то ли мир в том был виноват, то ли экология сказывалась. Однако вот меньше их не становилось. Но от так взять и одарить… надо сперва поглядеть на эту самую царицу.

Глава 37

Где речь идет о превратностях службы государю

…все друзья так и мечтают меня оженить. А все почему? А все потому, что люди в сущности своей не выносят, когда кому-то хорошо.

Из личного дневника боярина Сутомского, убежденного холостяка.

Ночь прошла на диво беспокойно.

Снились то обнаженные женские тела в облаках пара, то собственная жена, давно уже женой не являвшаяся, но глядевшая так, будто бы Мишанька самовольно в эти самые мыльни полез, то вовсе даже батюшка, грозившийся посохом по хребту протянуть.

То все сразу.

Еще привиделся Елисей, давече сидевший на помосте подле батюшки, пусть и не на троне, но на резном креслице с высокой спинкой. И далекий, разодетый нарядно, он сам на себя похож не был, но на невест потенциальных взирал с немалою тоской.

От этое тоски становилось и Мишаньке тоскливо.

Потом он будто бы вновь оказался в палатах царских, где, поставленный за Баською и подружкой её, и еще какими-то девицами, что на Мишаньку взирали с суеверным ужасом, вынужден был идти этим вот престранным порядком. Только теперь бояре, за столами рассевшиеся, Мишаньку завидевши, засвистели, затопали ногами, иные, особенно Медведев, и кидаться стали.

— Мужик! — заорал кто-то.

И поднялся гомон, от которого Мишаньке сделалось страшно-страшно. Он даже заплакал там, во сне, не способный объяснить, что не виноватый.

Получилось так.

И проснулся.

За окном солнышко вовсю светило. Пели птички, и Мишанька сел, силясь справиться со странной болью в груди, со страхом пережитым и вообще…

— Встала? — поинтересовалась соседка, которая по утру, румяная да простоволосая, гляделась вполне себе довольной жизнью. — Туточки поснедать принесли. Конечно, не как дома… у нас там Антошка кухарит. Вроде и мужик, да так кухарит, ни одна баба не сдюжит. Но ести можно. Молоко почти свежее, может, с вечерней коровы…

— Спасибо, — выдавил Мишанька, в постели садясь.

Голову ломило.

И шею.

И плечи. И вовсе по ощущениям, его экипажем переехали и не один раз.

— Туточки тебе еще сундука принесли. От ведьм. Я не трогала, — Баська ткнула пальчиком в угол комнаты, где возвышался огромный сундук, перетянутый железными полосами. — А там он вода…

Вода — это хорошо.

Мишанька выбрался из постели, кое-как потянулся, отчего внутри все захрустело и показалось даже, что еще немного и это нелепое тело развалится. Но нет, устояло. А вот как умылся — вода в кувшине была студеною — так и полегчало.

Во всяком случае, завтрак — простой, молоко, каша и какие-то пироги, явно вчерашние, — прошел в тишине и раздумьях. Причем думалось отчего-то обо всем и сразу.

О девках, на которых он честно вчера пытался не пялиться, но не получалось.

О том, что они, как узнают, — а узнают всенепременно — точно жаловаться станут. Или нет? Сразу драться полезут… и как тогда быть? Бить или не бить? Вроде и не хорошо, если бить. Нельзя. Но с другой стороны, Мишанька и сам ныне баба, и потому…

— С волосьями помочь? — вполне дружелюбно предложила Баська, глядя на него с какой-то непонятною жалостью.

— Если… не затруднит, — выдавил Мишанька, который искренне хотел бы эти вот космы, что вечно норовили спутаться, слипнуться и вовсе мешали, обрезать.

Он уже научился их расчесывать, но… косу плести?

Или косу узорчатую?

С лентами?

Пальцы на этакую работу тонкую у него не гнулись.

— Сиди уже, — махнула рукой Баська. — Да не дергайся, а то больно будет… мне еще когда нянюшка говорила, что волосы перед сном надобно шелковым рушничком протереть, а после чесать и на косу… а ты так легла… вот и спутались. Кто ж с такими волосами-то, не заплетши, ложится?

— Я, — буркнул Мишанька, давши слово, что все-таки острижет коротко.

Ведьма он или как?

— Я и вижу… не крутись… сення сказали, что день свободный. Вроде как нам в садочке погулять можно… ну я погуляю… боярыньки шептались. Горыня сказывала, что пойдут хоровод водить перед палатами царскими. И её кликали, а она отказалася. Злая сидит, что шершня.

— Шершня?

— Оса такая. Дюже великая. Ось, — Баська даже показала, каких размеров эта самая оса. И Мишанька согласился, что такие, если и бывают, то очень злыми быть должны. — Маланька, это подруженька моя, шепнула, что она еще со вчерашнего дня дуется. Хотя папенька ейный заглянул, хвалил, что, мол, славно она придумала на смотрины попасть. И что он перед царицей слово замолвит, чтоб пригляделась. Она еще злейшая стала…

С волосами Баська управлялась ловко. И почти не дергала. Во всяком случае, у самого Мишаньки расчесываться получалось куда как хуже. Не говоря уже про косы.

Коса вышла длинною.

— Рубаху он смени, а то взопрела вся. И надобно будет девке грошика дать, чтоб скоренько постирала. Мне-то еще сундука не прислали, а может, прислали, да только… я не ведьма.

— Возьми, что нужно, — Мишанька крышку откинул и поморщился. — Если подойдет…

— Не, — Баська головой покачала. — Куда мне… я ж не ведьма… батюшка прознает, что такой срам примерила, так живо за розгу возьмется.

— Это не срам, это мода, — возразил Мишанька, вытаскивая верхнее платье из полосатого поплину. Платье было изысканным.

И с вырезом.

С кружевом.

Ему такие прежде нравились. На жене от или на ком еще, а теперь глянул и замутило просто… с другой стороны, вчерашнее еще хуже. И мятое.

Но вот корсет он надевать не станет.

Обойдутся.

— Поможешь? — после недолгой заминки спросил Мишанька, хотя это простое слово едва поперек горла не встало. В прежние-то времена Гурцеев не стал бы просить о помощи.

Тем паче девку-купчиху, которая…

— Пожалуйста, — добавил он.

— А то… встань ровно… погоди, давай глянем, чего там есть… может, все-таки рубаха сподняя сыщется. А нет, то я могу батюшке отписаться, чай, не обеднеем… и все не понятно. У нас ежели кто гостюет, то к нему и служек ставят, для удобства. Помнится, в позатым годе у батюшки друг егоный останавливался, с женою да малыми. Так разве ж пожалели для них холопок? И сенных девок поставили, в помощь, а то ведь люди с дороги, небось, тяжко с одною нянькой управляться…

Под тихий какой-то убаюкивающий голос, Мишанька позволил и рубашку с себя стянуть, и новую надел, а после и платье, то самое, поплиновое.

Ленты.

Камушки.

Перчатки… перстеньки и браслеты. Какое-то кружево, которое само по себе. Чулки с подвязками, при виде которых Баська замолчала ненадолго, а после долго бормотала что-то про стыд и срам… и панталоны она разглядывала еще дольше чулок.

А Мишанька взялся вдруг, сам от себя этакого не ожидая, объяснять, что это не стыд, и во всем цивилизованном мире… потом спорили. В том числе о цивилизованном мире. О духах. И снова лентах. Ссорились.

Мирились.

И…

…в дверь заглянула давешняя девка, которая, Мишаньку завидевши, нос сморщила.

— Вас там… это… кличуть, — сказала она преважно, пусть бы глаза бегали, силясь охватить каждую из вещей, заполонивших вдруг комнату. — Батюшка ваш изволил с визитом.

— А… мой? — спросила Баська, прижимая к груди чулок.

— А чего твой? Твой кто? Никто… — девка крутанулась и добавила. — Место свое знать надобно, а то… понаехали тут…

— Я спрошу, если хочешь, — Мишаньке вдруг стало жаль соседку, огромные глаза которой наполнились вдруг слезами. Она же не виновата, что в купеческой семье родилась. — И… отец… в общем, не уверена, что он обрадуется, но… он всегда был справедливым человеком.

Баська всхлипнула.

Кивнула.

А потом сказала:

— Я своего тоже боюсь.

Нет, Мишанька этой встречи не то, чтобы боялся. Глупость какая… так, опасался самую малость. И оттого ерзал, крутил головой, то и дело порываясь вовсе уйти. Хотя боярыня Мармышкина, поставленная к Мишаньке, дабы не случилось ущербу чести его, пусть даже и от встречи с батюшкой, уйти бы не позволила.

Мишанька ей не нравился.

Категорически.

И он затылком чувствовал взгляд её, полный недовольства. И сопение слышал. И…

— Доброго дня, — батюшка явился, слава всем богам, один.

И боярыне поклонился, пусть бы и стояли Мармышкины куда как ниже Гурцеевых. Она-то тоже поклоном ответила, преважным, мол, и мой род славен.

Славен.

Куда как славнее.

— Доброго дня, — проворчал Мишанька и кланяться не стал. Исключительно из упрямства. И вообще… ответом на выходку его были два недовольных взгляда. Но Мишанька сделал вид, что понимать ничего не понимает и вообще…

— Достопочтенная Никослава Беревеевна, — сказал папенька. — Мы с дочкой прогуляемся тут… недалече. Перемолвимся словечком?

Показалось, что откажет, но нет, кивнула этак величественно:

— Вам ни в чем отказу быть не может.

И зарделась так, что румянец стал виден и под толстым слоем пудры. Мишанька открыл было рот, но сказать ничего не успел, потому как был схвачен папенькой под руку и так схвачен…

— Что? — спросил Мишанька, когда боярыня осталась за розовым кустом. Далеко-то она не уйдет, но подслушивать, быть может, не станет.

Или станет?

Папенька не изволил ответить, но лишь сопел угрожающе.

— Я, между прочим, не напрашивался! Я вообще не знаю, как оно получилось! Я случайно!

— Ты все случайно, — прогудел батюшка и вздохнул этак тяжко, обреченно.

И Мишанька тоже вздохнул и тоже тяжко, может, не столь обреченно, но все-таки.

— Ты ведь меня заберешь? — получилось как-то жалобно.

— Куда?

— Домой…

Папенька покосился.

— Или к ведьмам… я к ним даже почти привык, — признался он и понял, что правду сказал. — Учусь вот… выучусь.

— Выучишься… — папенька произнес это престранным тоном, от которого Мишаньке совсем не по себе сделалось.

— Ведьмой стану… собой обернусь. Или просто ведьмой стану.

Он шмыгнул носом, вдруг осознав, что на глаза навернулись слезы. Этак и расплакаться недолго! А он в жизни не плакал, даже в те редкие моменты, когда папенька снисходил до розги и воспитания, все одно не плакал. Мишанька часто-часто заморгал.

Плакать хотелось.

Неимоверно.

И еще пирожка, но непременно с пареною облепихой. И он понять не мог, как два этих желания могли существовать одновременно, еще и пятка чесалась.

— Это же все… оно же не всерьез! Я же ж… если кто узнает, что я…

— Знают все, кому надобно, — князь Гурцеев присел на махонькую лавочку, которая под весом его немалым едва слышно затрещала. Он же, поерзавши, проворчал. — Поставят тут всякого непотребства, нормальному человеку не влезти.

Мишанька промолчал, ожидая, пока папенька с мыслью соберется. А говорить он явно собирался и судя по тому, что до сих пор собраться не способен был, разговор предстоял непростой. И Мишанька догадывался, о чем он будет.

— Забрать я тебя не могу при всем желании, — промолвил, наконец, князь Гурцеев, ладонью пот со лба отирая. — Неможно.

— Почему!

— Богиня благословила, стало быть обязанный быть… обязанная, — поправился он.

— Но я же…

— Девица, — буркнул папенька. — И о том свидетельство имеется четырех целителей и всей мажеской коллегии.

Мишанька закрыл глаза, старательно отделываясь от мыслей о сплетнях, которые теперь по Гильдии ходят. И ходить будут. И даже если ему вновь случится собою стать, ходить не перестанут.

Боги милосердные… да он сам на границу попросится, лишь бы…

— И протокол соблюсти обязаны, — продолжил князь, поглядывая на сына искоса. На дочь. Вот никак-то у него не получалось к этакой мысли привыкнуть, хотя надо было признать, девка из Мишаньки вышла на диво пригожая, крепкая и ладная.

— И… что теперь?

— Ничего… поживешь в тереме царском, с царицей вот чаев попьешь…

…ага, Мишаньке эти чаи поперек горла встанут.

— С дружком своим словом перемолвишься… балы будут опять же. Только оденься прилично, а то глядеть срамно!

И пальцем ткнул. В то, на что глядеть срамно.

— Что ведьмы дали, — Мишанька бить по пальцу не стал, все ж отец родной, но за кружево, двойным слоем декольте обрамлявшее, по последней, стало быть моде, потянул. Но добился лишь того, что кружево затрещало.

— Ведьмы, — отец сплюнул. — Ишь… надо было сразу весточку послать, чай, Гурцеевы мы, неужто одну девку не нарядим? Сення же пришлю… чего там? А то и боярыню попроси, не побрезгуй, поговори вежливо, а не со своим гонором, в ноженьки поклонись, она и смилостивится, сподмогнет с платьем.

— Ага, — только и выдавил Мишанька, осознавая, что жизнь его тутошняя будет не только долгою, но и тоскливою.

— Или от матушку твою… она-то еще, небось, не привыкла, но тебя увидит, так и… — князь осекся, не зная, как правильно сказать. Да и сам-то он, говоря по правде, не уверен был, что именно скажет дорогая супруга. В прошлый-то раз она изволила выражаться весьма конкретно, хоть и матерно.

И еще потребовала ведьм к порядку призвать.

Только как призовешь-то?

Но… ежель сказать, что богиня благословила… богиня-то, чай, знает, чего делает. И раз благословила, то так тому и быть.

— Выбрать тебя все одно не выберут, тут бояться нечего, — поспешил князь успокоить сына. — Просто… постарайся вести себя так, чтоб…

— Прилично?

— Прилично.

— Постараюсь, — пообещал Мишанька, но как-то не от души, что ли. И папенька, сие почуявши, кулак поднял, к носу поднес.

— Не погляжу, что баба, выдеру так, седмицу сидеть не сможешь.

Мишанька кивнул, показывая, что понял. И поерзал. Пожаловался:

— Девки тут… злые. Обзываются. И еще… одной вон вчера порошку какого-то подсыпали в платье, от которого коростой покрылась. А другую и вовсе прокляли. И никто-то вроде не знает, как оно.

— Так понятно же ж, — пожал плечами папенька. — Тут ведь смотрины, всем охота в царицы… ну, почти всем. Ты только в эти свары бабские не лезь. С тебя и тех проклятиев, которые сейчас, хватит.

Потер подбородок.

— И… приглядывайся.

— К кому?

— Да ко всем… помни, что Гурцеевы всегда государю служили верно.

— Тут?

— А хоть бы и тут! Что тебе не по нраву? Все, как хотел, в тиши да благости! Небось, не граница, а терем царский… на пуховых перинах почиваешь, с серебра ешь. Вокруг девки пригожие.

— Но есть нюанс, — пробормотал Мишанька.

— Чего?

— Ничего, батюшка… а к чему глядеться-то?

Если служба, то… то можно представить, что он, Мишанька, тут не по собственной глупости, а по высочайшему повелению. Оно-то если с одной стороны, разница невелика, а вот если с другой, то на душе как-то полегче становится.

— А ко всему глядись. Не нравится мне это дело. Много их собралось в одном-то месте. Те, что простые, небось, мешаться не будут. Кто поумнее, тот понимает, что в царицах им делать нечего. А кто поглупее… все одно не углядишь. Бабья дурь уж больно непредсказуема.

— Медведевы? — догадался Мишанька.

— И они тоже. Уж больно Медведев осмелел, будто бы уже его красавицу на царствие повенчали. Соболев тот помалкивает, но смотрит хитро. Димитриев жрецов дюжину привез, собирается с челобитною, чтоб храм в городе дозволили поставить.

— А какое это имеет отношение…

— Бестолочь ты, Мишанька, — батюшка отвесил затрещину, но легкую, любя. И Мишанька возражать даже не стал, хотя в прежние-то времена эти от затрещины обижали его несказанно. — Все-то ныне имеет значение. Опять заговорил, что, мол, надобно международные связи крепить. И не лишь бы с кем, но с ахейцами, дескать, у них род благословенный, древности немалой. И царство обширное. Да только умалчивает, что в царстве этом давно уж неспокойно. И ежели ахеянку цесаревич в жены возьмет, то с нею и беды немалые…

— Елисей ведь понимает.

— Понимает. Все-то они и всё понимают, да только… ты он тоже все понимал, жену выбираючи. А в итоге что?

Мишанька понурился. Но тут же себя одернул. Это не он виноват, а ведьма, которая сперва в доверие втерлась, а потом…

— То-то и оно… Димитриев гостей, докладывали, принимать изволил. Все больше купеческого толку, но и бояре иные были, которые тоже согласные, что с ахейцами дружить надобно. Все им чужие богатства покою не дают. Не понимают, что этих богатств там уж не осталась, пыль одна. Но поют ахейцы красиво. Да и… жена Димитриева и вправду не из простых, вовсе не ему в жены сватали, да потом… вышло нехорошо. С нашими-то боярынями у ней особой дружбы не сложилось, и никто-то сказать не способный, чего она умеет, чему обучена, и чему дочь научила. Так что… гляди хорошо, Мишанька. Авось, и не зря все…

— Так… — Мишанька голову склонил, признавая батюшкину правоту. — А невеста-то…

— Елисею решать. Оно бы проще было бы, когда б по материному слову, но тут уж как вышло, так вышло…

— Ага…

К себе в покои Мишанька возвращался задуменным.

Вот оно как… сложно все.

Нет уж. Ежели получится у Мишаньки собою оборотиться, он в жизни больше не женится. Ну его. Холостым оно как-то безопаснее.

Глава 38

Где царевич старательно блюдет честь родовую и с невестами знакомится

…легче всего девичью стать сохранить в памяти.

Из высказывания боярыни Семухиной, матери семнадцати детей.

Старший царевич, прячась в тени галереи с мрачным видом разглядывал девиц, которые старательно водили хоровод. Второй уж час водили, оглашенные. И еще столько же водить будут. Елисею, говоря по правде, становилось слегка не по себе от этакой девичьей целеустремленности. И вот не отпускало чувство, что нынешние смотрины — это совсем не для Елисея. Точнее смотреть будет не он.

— Боишься? — младший братец по-родственному ткнул кулаком в бок.

— Разумно опасаюсь.

Девицы затянули песню. Новую. Печальную. И не устали же…

— И правильно. Маменька сказывала давече, что Медведевы ей шубой одарились из черного соболя.

— А такой бывает?

— Выходит, что бывает.

— Надо же… и чего хотят?

— Что по-матерински посоветовала обратить внимание на Медведеву… а от Соболевых посуда парпоровая прибыла, целый ящик.

— Тоже за совет?

— А то…

— Стало быть, будет советовать, — Елисей потер зудящую щеку. Матушка всегда-то серьезно относилась к невысказанным своим обещаниям.

— Держись, — Святогор хлопнул по плечу со всей дури, и Елисей согнулся, ибо силы у младшенького было немеряно.

— Не дури, — буркнул цесаревич, плечо потирая.

— Не дурю… а хочешь, сблизу поглядим?

— Хоровод? — ныне аккурат вела Медведева, которая была всем хороша, куда как лучше, чем парсуна, с неё малеванная.

Отливали золотом волосы.

Сверкали камни драгоценные на убранстве, летело тончайшее полотно девичьего платка… и чудесна была картина. Слишком уж. И верно, оттого эта чудесность заставляла Елисея чувствовать себя… неуверенно.

Именно.

И это чувство, которого он и в прошлым годе не испытывал, когда ходил к Перевалу да воевал диких турок, раздражало несказанно.

— Я тайный ход знаю в сад маменькин.

— Кто его не знает.

— Так… идем!

— На кой? Они все тут…

— Дурак ты, — радостно сказал Святогор, и хотел было затрещину по прежней своей привычке отвесить, да Елисей увернулся. — Тут одни боярские дочки, да еще Сварожина, которую приняли, потому как со Сварожиным никому-то ссориться неохота. Но и идет вона, последнею, сразу за гречанкой… а прочие где?

— Где? — послушно повторил вопрос Елисей. И себя же по лбу хлопнул. Конечно. Небось, иным-то в малый двор ходу нет, как заперли на женской половине, так и сидеть они там будут, лишь изредка на людях появляясь.

— Вот! — Свят поднял палец. — А там самое интересное!

— Думаешь?

— Знаю. Ну сам посуди. Ты что, боярских дочек не видел? Да их при каждом вечере полно, а вот те, что попроще…

Свят зажмурился счастливо.

— Надеюсь, ты ничего такого…

— Чего? — братец уставился тем самым невинным взглядом, которому матушка по сей день верила, наивно полагая, что уж её-то любимец ничего дурного сотворить не может.

— Ничего, — отрезал Елисей, взгляду не поддавшись. В отличие от матушки, он братца знал с иной стороны, которая внушала некоторые опасения. — Их богиня благословила, дурень ты этакий.

— И что?

— И ничего. Понесет какая… а с благословением божьим ни одно мажеское заклятье не сравнится, так вот, если понесет, матушка жениться заставит. И не мне тебе рассказывать, сколь она этой женитьбой довольна будет.

Святогор вздохнул.

И задумался.

Крепко так задумался. Елисей даже понадеялся, что выводы братец сделает верные. Он и сделал. Вздохнул этак, с притворною печалью, и промолвил:

— Но поглядеть-то можно?

— Поглядеть… поглядеть, думаю, можно.

Особенно под отводом глаз.

Правда, заветная калиточка, которую жаловали не только цесаревичи, но и все-то дворовые боярыни, оказалась заперта. И другая, про которую знало куда как меньшее количество народу, тоже.

— Ну, маменька, — Елисей не сомневался, кто запоры поставил. Да и силу на печати, которой запоры скрепили, сложно было не узнать. — И что теперь?

— А… ничего, — Свят поплевал на руки и, подпрыгнувши, зацепился за тугую плеть то ли винограда, то ли хмеля, то ли еще чего. В ботанике Елисей был не силен. — Я… как-нибудь… и без калиточки.

Братец, невзирая на годы, был и силен, и ловок.

— Чего встал? — отозвался он, оказавшись на самом верху. Сел на ограде, поерзал. — Тут невысоко. Или помочь?

— Обойдусь, — здравый смысл подсказывал, что стоило бы отказаться и от предложения, и от самой затеи, но отступаться Елисей не привык.

Тем паче перед Святом, который после долго станет вспоминать. И подшучивать, что, мол, струсил Елисей перед невестами.

Наверх забрался он с легкостью, правда, дожидаться его Свят не стал, скоренько скатившись вниз.

— Давай! — донеслось откуда-то из-под покрова зелени.

Дерева в этом месте росли густо, а кусты и того гуще, и вот чем дальше, тем меньше у Елисея оставалось энтузиазма.

— Я вообще… присмотреть за этим вот… бестолковым, пока беды не натворил, — сказал он, будто кто-то да мог услышать.

Елисей перекинул обе ноги.

И прыгать не стал.

Это глупо, прыгать, не понимая, куда. Он развернулся, лег на живот, нащупав ногой плеть. Опробовал её на прочность и только после этого решился ступить.

Оно-то лихость молодецкая лихостью, но матушка не обрадуется, ежели Елисей себе ногу сломает.

Или руку.

Или еще что-нибудь.

Почему-то на спуск стена показалась куда как более высокой, чем на подъем. И очутившись внизу, Елисей выдохнул с немалым облегчением. Все-таки подобные забавы были не для него.

Оглядевшись, он понял, что в этой части сада бывать ему не доводилось. Здесь было сумрачно, темно и вообще не слишком уютно.

А Свят исчез.

И вот как его искать? Он почти решился сплести поисковика, когда над ухом раздалось характерное гудение. И Елисей застыл.

Он… не боялся ос.

И шмелей.

Категорически не боялся. Опасался самую малость, что было логично, потому как здравомыслящий человек будет опасаться здоровенных гудящих больно жалящих тварей. Оса же, словно чувствуя здравые опасения человека, замерла перед носом. А потом на нос и вовсе уселась.

Елисей забыл, как дышать.

Оса же медленно поползла по переносице, забираясь все выше. А над ухом загудела вторая.

И третья.

И здоровые же… в жизни он таких здоровых не видел! А главное, кружат, будто медом им намазано.

— Кыш, — сказал Елисей громким шепотом. И был не услышан. Оса, уже другая, опустилась на щеку. И еще одна. И…

Он закрыл глаза, смиряясь с тем, что быть ему позорно загрызенным полосатыми тварями в материнском саду.

Что-то коснулось лица.

Осторожно так, будто пробуя это лицо наощупь. Село. Поползло по щеке. А потом и губы тронуло, щекотнуло. Елисею подумалось, что если треклятая оса сунется в нос, он чихнет.

И тогда…

— Ишь… — этот голос помешал додумать важную мысль о судьбе государства и его, собственной, Елисеевой. — Откудова только взялись? А ну пошли прочь!

И кто-то просто взял да смахнул осу с лица.

Всех ос.

Те поднялись, загудели, предупреждая, что этакой вольности в обращении не потерпят. И душа Елисеева вовсе ушла в пятки. А его схватили за руку и дернули.

— Не стой столбом! Туточки у них гнездо!

И прежде чем Елисей успел сообразить, его потянули. И скоренько так… в кусты… кусты зашуршали, затрещали. Ветка хлестанула по лицу, окончательно приводя в сознание. И Елисей открыл глаза, правда, тотчас получил по ним второю веткой. И зашипел от боли.

— Вот туточки не полезут. Осы страсть до чего магичные кусты не любят. А этот магичный, — сказала девица. — А ты… по глазам? Проморгайся… и стой, вона, соринка влезла…

Его развернули.

И чем-то потерли по лицу, но хуже не стало. Во всяком случае, когда Елисей глаза открыл, то сперва те подло заслезились, потом и вовсе все-то перед ними поплыло, сделалось туманным.

Моргай, не моргай…

Он моргал.

— Поплакать еще хорошо… погоди… — давешняя девица, которая воспринималась одним огромным пятном, куда-то да сгинула, чтобы вернуться, когда Елисей уже почти зрение восстановил. Под нос ему сунули что-то круглое и вонючее до крайности. От едкого этого запаху глаза и вправду заслезились.

— Что…

— Дурнокорень. Не думала, что в саду царском найду, но вестимо правду бають, что в энтом саду любая травка есть, — важно ответила девица, платочек подавая.

Платочек был мягонький и пах не ароматною водой, которую повадились лить на себя боярские дочки, одна перед другой больше, отчего дышать рядом становилось тяжко, но сухою травой.

— От так… ты кто таков будешь?

— Е… мелька, — сказал Елисей, разглядывая спасительницу.

Не боярыня.

Точно не боярыня. Высокая. Крепкая и статная. Косища в его руку толщиной, глаза синющие. Сама румяная. И… не только румяная. Он поспешно отвел взгляд, подумавши, что ежели кто его тут с этой красотой увидит, то маменька расстроится.

Жениться велит.

Или невесту удавить… он точно не был уверен, с маменькою всякое случалось. Но на всякий случай огляделся.

— Да никого тут нету, — отмахнулась девица, хмурясь. — Боярыни хороводить ушли, и все никак не возвернуться. Прочие кто по комнатах сидят, кто он рукодельничать сошлись.

— А ты?

— А я от погулять решила. Когда еще случится, — девица косу перекинула за спину. — Оно же ж интересно.

Ничего-то интересного в гулянии по саду Елисей не видел. Но он отдавал себе отчет в некоторой своей предвзятости. Может, для человека нового сад этот был удивителен, а вот Елисей в нем каждое дерево изучить успел.

Или почти каждое.

— Хочешь, проведу? — предложил он вдруг.

Девица голову склонила.

— Чего ты тут делаешь, Емелька? — строгим голосом спросила она и поглядела аккурат, как матушка, когда Елисея в недобром подозревала.

— Так… служу туточки, — сказал он не слишком уверенно. — За садом приглядываю.

Конечно, странно, что она его не узнала. А с другой стороны… она и видала-то только издали. Да и одет он был иначе, подобающе, теперь же… Елисей смахнул прилипший к рукаву лист.

— Тут яблоня одна есть, с золотыми яблоками.

— Молодильными? — глаза девицы вспыхнули интересом.

— Неа, просто сладкие, что мед. Маги царице подарили. И красивые. Еще роза, которая и зимой цветет, правда, её стеклянным колпаком накрывают, и маги еще что-то там дочаровывают, но красивая. Красная…

— Роза? — переспросила девица — надо бы имя узнать, так, на всякий случай, а то неудобно выходит. — Под колпаком?

— Ага.

— Поглядеть… стало быть?

— Ага.

Почему-то Елисей чувствовал себя на редкость глупо. И когда перед носом возник кукиш, ощущение усилилось.

— Вот тебе, а не роза! Знаю я вас…

— Кого? — Елисей моргнул удивленно.

— Мужиков, — кукиш исчез, а девица уперла руки в бока. — Помнится, нянюшка сказывала, что ейную сродственницу дальнюю тоже все один приглашал на речку, стало быть, поглядеть, как лилии цветут. Она и пошла.

— И… что?

— И ничего… у ней, к счастью, тятенька кузнецом был, так что оженил, когда пузо на нос полезло.

— А… — потянул Елисей, дивясь этакому полету мысли. — Я… ведь так… на самом деле… ничего такого… дурного. Просто… спасибо.

— Нема за что, — отозвалась девица. А Елисей решился:

— Звать тебя как?

— Бастинда… можешь, Баською именовать. Ты там больше не ходи, а то осы страсть до чего не любят, когда кто возле гнезда ходит. Помнится, у нас одним годом тоже поселилися в овине, под самою крышей. Так замаялись все, пока вывели. Не зайти!

Елисей кивнул, соглашаясь, что осы — дело такое… вот одно дело с врагом сражаться, с теми же татарами. Татар он совсем не боялся. А осы… жалятся.

И больно.

— Его уберут, — поспешил заверить он. — Странно, что вообще до сих пор висит.

И потер шею, потому как показалось, что по ней кто-то ползет.

— Так… сад-то зарастает, — Баська огляделась. — Вона… кусты не стрижены. Трава не кошена… дикий.

— Это стиль такой. Близкий к естественному природному ландшафту… тут и речка есть, с порожками. Красивыми…

Елисей хотел было предложить отвести девицу, ей бы понравились порожки, и камни, укрытые моховыми шубами, и топкие берега, на которых поднимались бледные белые цветочки. Вода. Лилии… в общем, памятуя о несчастье, с трудом предотвращенном решительными действиями отца-кузнеца, Елисей передумал предлагать любоваться лилиями.

Мало ли…

— Если от дворца… вы через которую дверь выходите?

— Махонькую такую. С притолокой низкой, — Баська и лоб потерла, пожаловавшись. — С очень низкою…

— Это ход для прислуги.

— А то я не понимаю, — фыркнула она и огляделась. А после опустилась на примятую траву. — Нам туточки не радые… богиня благословила, так оно верно, потому и вовсе не гонят. Только, небось, боярским дочкам и хороводы, и гуляния, и царица, сказывали, на меды приглашает, а еще в храм с нею, а нам туточки сидеть. Прочие-то надеются, взялись парчу расшивать для царицы, только… не поможет. Ты садись-то, земля прогрелась, теплая ныне.

Елисей подумал и отказываться не стал.

В конце концов, батюшка велел ныне не делами государственными заниматься, а невест смотреть. Вот Елисей и смотрит.

По очереди.

— Ты не думай, что я в обиде… разумею, — Баська сорвала одуванчик на длинном стебельке. — Там же ж как тут… в саду… на пригожем месте яблонька золотая да роза под стеклянным колпаком, а вот одуванчикам только и остаются, что заросли с осами.

— Я…

Он хотел было сказать, что переговорит с матушкой, да передумал.

Ни к чему оно.

Та, может, и выслушает, да рада нисколько не будет. Еще ушлет этих вот… невест куда. И останутся Елисею одни боярыни с их хороводами.

— А ты… вовсе кто? — спросил он, опускаясь на мягкую траву. От нее пахло землей и еще летом. И в зеленых космах проглядывали желтые огоньки одуванчика.

— Баська я… то есть Бастинда Фроловна… из купцов мы. Не первое гильдии, но в Канопене батюшка мой — человек уважаемый. Его тамочки все знают…

Она выдергивала из травы одуванчики да тонкие ромашки на длинных стебельках, пушистые васильки и еще какие-то цветочки, названия которым Елисей не знал.

— Я туточки вообще, если подумать… решила, что, раз ведьма мне царевича обещала… а теперь от думаю, на кой мне этот царевич сдался?

И сказано было это с немалой искренностью. Будто бы и вправду он, Елисей, совсем даже не нужен. Стало обидно до глубины души.

— Ну как зачем? — сказал он, обиду давя, ибо не хватало еще обижаться на девичьи глупости. — Сперва женой царевича станешь, а потом и вовсе царицей. Будешь в тереме жить…

— И носу из него не казать, разве что народу и по большим праздникам, — фыркнула Баська, ловко переплетая тонкие стебельки друг с другом. — Кругом одни боярыни, шипеть станут, что те гадюки, только гадюк хоть погонять можно, а эти…

И рукой махнула, будто заранее ведая, что ничего-то с боярынями не сделает.

— И чего останется? Сплетни слухать, на зерне гадать да шить шелками золотыми?

— Ну… — Елисей задумался, правда, получалось не слишком, ибо выходило, что матушка… матушка ведь всем довольна. А получается… она и вправду редко покидает женскую половину терема. Да, до храмов ходит порой или вот еще на пирах присутствует, на тех, на которых обязательно надобно.

— Царица опять же… может, она и хорошая женщина, — поспешила заверить БАська, — да только упасите боги её в свекрови. Сразу ж видно, что житья не даст.

— Почему?

— Потому как привыкла править… всеми. Вот и выходит… ей надобно кого-то из боярских дочек, чтоб тихие да ласковые. А я… я ведьмою порчена! — сказала Баська с непонятной гордостью.

— Это как?

Она насупилась.

— Это… мы от… у нас дом! И котики. И еще дух имеется. Всамделишный… строгий дядька, на батюшку моего похожий, разве что без розги, только грозится. Хотя… и батюшка мой тоже только грозится. Так вот, она сама живет, как ей охота, а не как муж скажет.

— И разве это хорошо?

— А разве плохо? — Баська поглядела в глаза. — Но… я не ведьма. И замуж идти придется… ежели б сидела при ведьме, глядишь, и не пришлось бы. Кто б меня после ведьмы взял-то? Вот… а я к камню полезла… теперь от сижу, дура дурой, но благословенная…

Как-то это было… в корне неправильно.

А Баська доделала веночек и протянула.

— На от… а то тоска тут смертная. Ты еще приходи, хоть поговорим. Добре?

И Елисей, сам не зная, зачем, веночек нацепил. А потом кивнул и сказал:

— Завтра? На этом же месте. Найдешь?

— Как-нибудь не потеряюсь… только ты не думай, что я так… это я от скуки просто.

И Елисей поверил.

Наверное.

Глава 39

О царевом тереме, царице и прочих важных людях

Не стоит бояться совершенства, вам все одно его не достичь.

…из беседы с одной ведьмой.

Вот случалось такому быть, что вроде как и человек перед тобою достойный, славный родом, известный службою верной, а все одно неприятный. Глядишь вроде на такого, не кривой, не косой, и пахнет от него приятственно, и сам-то чист да одет прилично, но…

Луциан поморщился.

Мысленно.

— И где это видано, надежа-государь, — Таманов согнулся в поклоне, из которого умудрялся глядеть на Луциана верноподданечески. — Чтоб девка непонятная да во главе рода становилася! Еще и ведьма.

И бояре, собравшиеся ныне, закивали, соглашаясь, что никак допускать подобного нельзя. Правда, шепоточек прошел, ибо Таманова недолюбливали.

Не сказать, чтобы за дело. Но… вот не одному Луциану он неприятен был.

— И чего же ты хочешь?

— Защиты, государь, — Таманов склонился еще ниже, этак он и пополам переломится. — Не за себя прошу, за родичей, которые тихи да скромны…

Скромный Волков тоже спину согнул, то ли уважение выказывая, то ли под тяжестью собственной шубы, ибо, в отличие от Таманова, был он невысок, полноват и несерьезен с виду. Вон, и бороденка выросла реденькая, с рыжиною да проплешинами.

Как есть, странный человек.

В прежние-то времена Волковы славились, да после как-то вот и вышли, будто их не было… в реестре-то боярском, конечно, значились. Подати платили исправно. Но вот сами… ни военною службой, ни еще какой себя не показывали.

Что-то там у них приключалось не то.

— Вели этой… самозванке, — Таманов разогнулся, не до конца, само собою, и на посох оперся. Вцепился в него обеими руками, а сам-то покраснел. — Чтоб не смела прозываться княгинею Волковой. И чтобы отдала то, чем владеть права не имеет.

— Особняк, — влез Волков, пальчик загнувши. — И имение под Канопенем, раз уж оно объявилося. Земли при нем. Украшения золотые…

— Надо бы комиссию создать, — поддержал Таманов. — И переписать все, что в доме имеется, пока эта… не растратила на пустое.

Волков закивал.

А вот Гурцеев поморщился. Не то, чтобы сказанное не пришлось по нраву, скорее уж он особенно сильно недолюбливал Таманова. Но… нелюбовь нелюбовью, но служили Тамановы верно.

Остальное же…

— Стало быть, выскочка? — прогудел Гурцеев, посох оглаживая. И что-то было во взгляде его этакое, что заставило Таманова разогнуться. И брови сдвинуть недовольно. — Ежели выскочка, то как вышло, что дом её признал?

— Ведьма. — Таманов вздернул голову, и Волков мелко закивал, подтверждая, что все именно так.

— Ведьма… и что с того? Помнится, еще матушка твоя… уж коли говорить о бабах, та еще ведьма была… по натуре, а не по силе.

Таманов заскрипел зубами.

— Так вот, она к Ковену не единожды обращалась за помощью. И Гильдейцев нанимала… как и её матушка… и иные, кто до неё был. Уж больно дом хороший, как такой было бросить… и ничего-то ведьмы не сделали. И маги лишь руками развели. Старая волшба, не на крови, на силе завязанная.

Говорил Гурцеев спокойно, но с Таманова взгляду не спускал.

— Ослабла твоя волшба, вот и…

— А еще сказывали, что старый Волков, тот, который защиту поставил, правнучку признал. И свидетелем тому был твой, государь-батюшка, сынок названный, князь Радожский, у коего оная девица в невестах значится.

— Это… это недопустимо! — взвизгнул Волков тоненько.

Вот и какой из него боярин-то с этаким голосочком? Недоразумение одно… и дивно, что сие недоразумение ко двору явилось да требует чего-то.

— Что именно? Договор был заключен еще когда… — Гурцеев позволил себе усмехнуться, правда, умешка вышла кривоватой.

— И… и даже если она и вправду Волкова, то… то неможно замуж выходить, не испросивши разрешения.

— Чьего?

Гурцеев прищурился.

— Главы рода, — спокойно ответил Таманов и взмахом руки заставил Волкова замолчать. — Коим ныне является мой многоуважаемый родич… и в любом случае, сперва нам надлежит установить, кем является сия девица, а это не сложно. Достаточно сличить кровь, и все-то будет ясно.

— Можно и не сличать, — Гурцеев оперся на посох. — Оно и без того понятно, что это сличение ничего-то не покажет, ибо нынешние Волковы к тем прошлым отношения не имеют. По крови.

Таманов открыл было рот, желая возразить. А Луциан подумал, что устал от всего этого. Впереди еще ожидало пяток просителей из числа тех, отказать которым было презатруднительно, после же — иные дела, пусть важные, но нудные.

Царица опять же…

…изволила явиться и вновь жаловалась, что невест-то дюже много и надобно как-то сделать так, чтобы лишних отослать, но обиды им не учинивши.

Оно и верно, обижать благословенных богиней — дело дурное.

— Разберемся, — сказал Луциан, зевок подавивши. — Всенепременно… а и то… пущай эта девица сама явится, и скажет, как оно есть. Тогда-то и видно будет…

Эльжбета Витольдовна ко двору прибыла, что называется, инкогнито, сиречь, обрядившись в простое платье, да обманку на след свой кинуши, ибо крепко подозревала она, что иные, ею недовольные, не обрадуются этакому визиту.

А от недостатка радости в организме организм этот всякими глупостями прорастать начинает.

В общем, ей даже не столько терем надобен был, сколько древняя часть его, куда люди нынешние старались не заглядывать без особое нужды. Чуяли упрятанную в стенах силу. Или просто неудобны они были, эти стены, толстые и тесные, с теменью вечной, с сыростью да холодом.

Ныне и то зябко было.

Эльжбета Витольдовна поправила узорчатый платок на плечах, поморщилась: надо было бы нормальную душегрею вздеть, а не эту вот, из атласу, которая красива, конечно, но не греет.

— Вот знать не желаю, чего ты там придумала, — проворчала Марьяна Францевна, плечами поведши. — У меня от этого места в животе неспокойно становится.

И то, старый терем стоял наособицу, пусть и соединенный с новым тонкими стрелами галерей да переходов. И все одно казалось, что он, дремлющий, только терпит этакое неудобное соседство. Сам же был мрачен, нелюдим. И гостей встретил недовольным всполохом силы. Потайная дверца и та не сразу показалась. В какой-то момент Эльжбете Витольдовне показалось даже, что вовсе та не возникнет. И тогда придется идти главными воротами. А там кто-нибудь зело глазастый, на кого отворот не действует, и признает.

Донесет.

Всколыхнет старое ведьмино болото до поры, до сроку.

Нет уж…

Но вот стена пошла рябью, выталкивая из себя заговоренное дерево, и то отворилось с тяжким скрипом. В лицо пахнуло гнилью да ветошью, да иными неприятными запахами подземелья.

— Если хочешь, оставайся, — сказала Эльжбета Витольдовна, силясь справиться со страхом. Но верная подруга покачала головой.

— Куда я тебя одну…

— Самое время… если не выйдет, — она переступила высокий порог и застыла, привыкая к этому вот месту и позволяя ему привыкнуть к себе. Стены здесь были сизыми и влажноватыми. Влага просачивалась сквозь камень, покрывая его мелкой россыпью водяных слез, но вот пол был сухим. — То… Властимиру многие поддержат, а стало быть, моя отставка — дело времени. И весьма скорого.

— Государь…

— Не будет вмешиваться. А вот Гильдия перемены поддержит, им они выгодны… идиёты.

Идти было боязно. И огонек, севший на ладонь, трепетал, грозя погаснуть в любой миг. Если погаснет… нет, стены не сдвинутся, это просто собственный страх, не более. Если уж их пустили на тайную тропу, то и проведут ею.

— Не понимают, что сами себя губят… — если говорить, то становится не так страшно. И Марьяна рядом, верная подруга, которая тоже боится. И от понимания, что не одна-то она, Эльжбета, мается страхом, тоже легчает. — Эти ведьмы погаснут, а другие… другие и не народятся. Не смогут. И что-то потом будет? Сила от самих магов уйдет… уже уходит. Разменяли её… и на что, спрашивается?

Голос здесь кажется тихим.

И вспоминается вдруг, как она первый раз шла этим вот путем. И ведь тогда-то не боялась. Верила? Наставнице верила, как самой себе… и вышло… что вышло, то вышло. Верно, повезло ей, Эльжбете… и с наставницей тоже. А казалось, что наоборот, что… может быть хорошего в старой сварливой ведьме, которая на прочих глядела с насмешкой, будто знала что-то этакое.

Знала.

И глядела.

И видела. Многое, чего сама Эльжбета Витольдовна не замечала. А ведь тогда обидным показалось.

— Нехороша ты, — наставница и сама не стремилась быть красивою. — Но это и к лучшему. Зато голова светлая. Ныне тяжко выбрать… делают из ведьм не пойми кого. А магов не слушай, им бы голову задурить да к силе получить прибавку. Вот и поют о любви. А вы и верите.

…верят.

— Я тебя чему могла, тому научила, теперь сама думай… — и исчезла. Тогда-то Эльжбета, оставшись совершенно одна, и растерялась.

Вот и…

— Если Ковен изберет Властимиру Верховной, то я должна буду привести её сюда, а это, как сама понимаешь, невозможно…

…возможно.

Но… зачем?

Коридор, сделавшись под конец столь узким, что пробираться пришлось боком, закончился дверью. И та отворилась, стоило Эльжбете коснуться её.

— Вот ведь… — Марьяне пришлось втянуть живот, да и вовсе протиснулась она с немалым трудом. И уже там, в комнатушке, которая была мала и невзрачна, вовсе не такова, какой надлежит быть сокровищнице, она поспешила отряхнуться. — И все одно… подумай, что ты творишь.

— То, что давно следовало бы сделать, — Эльжбета обвела комнатку взглядом, впервые задумавшись, чем на самом деле она являлась.

Покоями древней княгини, что уродилась ведьмой и нашла, как ей казалось, способ все-то исправить? Всех-то примирить?

Она вышла замуж.

Любила.

И была любима. И потому-то силой делилась щедро, а князь, ставший магом, сильнейшим из многих, был в достаточной мере умен, чтобы понять, что сила эта вовсе не его собственная.

Любил ли он?

Также, как эта вот… от неё в комнатушке осталось немногое. Да и то… разве княгиня, даже в глубокой древности, стала бы жить вот тут? Нет, у неё должны были быть иные покои, роскошные, подобающие статусу.

…особенно после, когда князь назвал себя царем, а супругу царицей. И когда все-то рода великие, древние, не признававшие над собой иной силы, кроме Богов, один за другим склонились пред ними.

Здешняя сила была сладкою, что мед.

И дурманила.

И шептала, что не стоит спешить, что… неужели Эльжбета вот так просто возьмет и сломает то, что создавалось до неё? И не за день, не за два…

Она коснулась старой книги, на страницах которой жила история. Та, давняя, прочитанная не единожды, ибо каждая взрослая ведьма должна знать.

…должна была.

Когда и кто решил, что это вот всеобщее знание — совсем лишнее дело? Или нет, что сперва-то одной книги на всех не хватит? И надобно переписать. Оно ведь благое дело… девочки в школе должны понимать, почему важно сохранять равновесие.

Маги не могут без ведьм. А ведьмам не могут без магов. И они суть две половины целого…

…сперва книгу переписывали, как она есть, страшась изменить хоть бы знак. После кто-то решил, что она слишком толста и тяжела для понимания. Да и к чему-то им, молодым ведьмочкам, знать, что там в древности творилось? То есть знать надобно, но… не столь подробно?

А там уж кто-то постановил, что есть важное, а что так…

…и книгу сократили.

Чтобы после сократить внов. И опять. И вычеркнуть то, что полагали лишним… древние сражения, имена великих магов, отсылки к иным книгам, о которых маги позабыли. И больно осознавать, что и они-то… позабыли.

Не сразу.

Не сами… потихоньку, когда тоже исчезали книги. И кто-то там решал, будто бы не нужно магам быть сильнее положенного, что…

Эльжбета ласково провела пальцами по страницам.

Её-то саму привела сюда отнюдь не Верховная… та вовсе… не знала? Или предпочитала не тревожить прошлое, которое полагала древним. А какая ныне польза от древности? Нет… Эльжбету привела наставница. Она-то и усадила за чтение.

Она-то и сказала:

— Думай сама. Может, что и получится…

Сказала и вышла, впервые оставив Эльжбету в одиночестве. И тогда-то ей тоже не было страшно. Молодость редко боится. Она читала, с трудом пробираясь через узорчатую вязь, силясь справиться с этим языком, чересчур тяжелым, неповоротливым. Читала и…

…и не понимала?

Пожалуй.

Молода была? Или же…

— Мне… хранить в тайне это место? — спросила она тогда. А наставница хмыкнула:

— Как хочешь.

— Но… — отчего-то сам этот выбор удивил. Как она, Эльжбета, хотела? А она и сама не понимала. Она растерялась. И замолчала. И молчала о тайной комнате долго, до самого ухода наставницы. А когда та все-таки исчезла, то решилась и привела сюда Марьяну.

И… наверное, можно было бы кого-то еще. Но… кого?

— Я ведь тоже виновата, — Эльжбета присела на каменную лавку, холодную, как и все-то здесь. Но теперь холод казался ей могильным. — Я ведь могла все изменить, но…

— Не стала?

Марьяна книгу прочитала и… отказала молодому красивому магу, который готов был взять её в жены. Чем несказанно разозлила наставницу, которой маг неплохо заплатил за посредничество. Тогда-то Марьяне пришлось уехать. Надолго.

А Эльжбета осталась одна.

Она-то никому не отказывала, ибо и не сватались к ней, то ли из-за худобы и некрасивости, то ли по иной какой причине — она даже одно время крепко подозревала наставницу, что та наложила проклятье, но увидеть его не смогла. После и вовсе выкинула из головы дурное, ибо сама Верховная обратила на Эльжбету внимание.

— Не стала, — вздохнула она. — Мне… знаешь, я ведь читала. И думала. О том, как оно было прежде. И о том, что сейчас… о школе… я знаю, что её создавали, чтобы спрятать девочек, защитить, помочь… и мы прячем, защищаем и помогаем.

Над книгой тускло мерцал камень. Был он округл и неровен, и чем-то походил на яйцо, только не куриное, а много крупнее. Одно время Эльжбета даже всерьез полагала, что яйцом-то он и является, к примеру, драконьим. И пыталась услышать эхо жизни внутри, но не услышала ничего.

— Еще тогда… понимаешь, ведь большинству и вправду большего не надо. Те же селянки еще меньший выбор имеют. Или купчихи. Или боярыни… они все-то выходят замуж скорее по слову родительскому, чем по любви. А мы…

Марьяна молчала, на камень глядя.

А Эльжбета рукой ощущала жар, от него исходящий. И этот жар будил в душе что-то… непонятное. Смутное. Заставляющее сомневаться в себе. И не только в себе.

— И я боялась… вот честно, боялась… если подумать… дурного мы не делаем, а девочек пристраиваем. В хорошие семьи. Богатые семьи. В семьи, которые о них позаботятся, потому как… — Эльжбета Витольдовна замолчала.

— Сами о себе они позаботиться не способны, верно?

Она всегда-то прекрасно понимала её, старая подруга, которая однажны просто вернулась в Китеж. Тогда-то Эльжбета еще не была Верховной, но власть имела. И могла себе позволить не обращать внимания на чужое недовольство.

— Именно, — тихо произнесла она. — Мы… мы растим ведьм, которые не могут быть ведьмами. В этом правда… и если я разрушу школу, что с ними станет? Ладно, маленькие, их можно переучить, как-то… не знаю… попробовать… а те, которые выпускаются в нынешнем году? Такие… как Аглая?

— Не пропала жа, — пожала плечами Марьяна Францевна. — Вон, сперва к купцам прибилась, потом к барону… барон человек толковый, не обидит.

— Ей просто повезло, — Эльжбета накрыла ладонью камень, надеясь, что тепло его избавит от сомнений, позволит принять то единственное верное решение. — Ты ведь понимаешь, что ей просто повезло встретить хороших людей. Что… они есть, но есть и другие, такие, которые с удовольствием воспользуются ситуацией. И… и что из этого выйдет?

— Не знаю, — столь же тихо ответила Марьяна Францевна. — Я… ты никогда не спрашивала, где я была.

— А ты никогда не заговаривала. Я бы выслушала, но мне казалось, что… не стоит лезть самой.

— Я бы рассказала, — старая подруга грустно улыбнулась. — Но мне казалось, что не стоит пугать тебя своими призраками.

Она тихонько вздохнула. И камень, почудилось, засветился ярче.

— Я… была глупой. Все молодые кажутся себе мудрыми. И еще думают, что уж они-то знают, как жить правильно. И я вот знала… я ведь ведьма. Одаренная. Талантливая. И красивая, да… мне все пели о красоте и замужестве. Потом еще Дубыня… помнишь его?

— Смутно.

— Я помню… хороший был парень. Для мага. Вот только… сперва-то я обрадовалась. Он ведь и красив, и родовит. И наставница моя все баила, что лучшего мне не сыскать. А он предложение сделал. Сперва-то я приняла, с родичами его познакомилась. И там уже… я её увидела.

— Кого?

— Его матушку. Тоже ведьму. Точнее когда-то она была ведьмой, я почуяла остатки силы, а ныне… боярыня родовитая. Важная. Челядью окруженная, сидящая целый день во дворце… знаешь, что она любила делать? Гадать на тыквенных семечках.

— Это как?

Марьяна Францевна лишь рукой махнула.

— Она вот сидела и гадала… или слушала старушек, которых вокруг собралось. Обсуждала с ними, что да как, каких-то людей, чужую жизнь. И тогда-то я поняла, что я тоже такой стану. Я… спросила у неё о силе, о том, почему она не использует её, а на меня глянули с ужасом. Мол, как возможно? Это неприлично боярыне, чтоб ведьмовать… и тогда поняла, что, если выйду замуж, сама такой стану. Испугалась.

Камень становился то теплее, то холоднее, и тогда казался вовсе уж обыкновенным, разве что светящимся.

— Наставница, которой я рассказала, только отмахнулась. Мол, блажь это все… и вообще так принято. Что учат нас лишь управляться с силой, чтоб себе не навредили или там людям. А главное — это правильно выйти замуж. И что в жизни сила мне не пригодится.

— Тогда ты…

— Я не хотела. Я… пыталась поговорить уже с Дубыней, что не хочу в терем, что лавку открою… помнишь, мы мечтали, еще в школе?

Эльжбета кивнула, соглашаясь. А ведь и вправду мечтали, там, в классе, когда наступала ночь и время сна, когда они-то ложились в кровати и накрывались пуховыми одеялами, и там-то, в тишине, шепотом начинали рассказывать друг другу, как вырастут.

Станут ведьмами.

Откроют лавку, где будут торговать. И помогать людям тоже. И…

— Я ему сказала, а он обозлился. Мол, невозможно такое. Урон чести родовой. Что, если мне чего хочется, то в тереме я могу травки сушить, но так, чтоб не мешать другим и вовсе лучше бы отказаться от дурной затеи. Я настаивала. А он… раз за разом, слово за слово… вот и вышло, что вышло, да. Разругались. И я… я сказала, что ежели так, чтоб иную жену искал. Он, к слову, и нашел. Не долго по мне тосковал, да… почему-то это было обиднее всего. Вроде как любовь ведь была.

— Вроде…

— Именно, что… наставница, когда я все это выложила, осерчала крепко. Стала кричать, чтоб я мириться шла, чтоб не думала, а как я отказалась… в общем, она выставила мне долг. За воспитание. За учение. Проживание… и еще много за что. Вышло почти в десять тысяч золотых…

Эльжбета промолчала.

…а ведь платили и по двадцать, и куда поболе… тот же Гурцеев, помнится, все сорок пожертвовал школе.

— И добавила, что если я такая умная, то найду способ заработать эти деньги. Сама. Велела убираться. И возвращаться в Китеж только тогда, когда все-то верну.

— И ты…

— Клятву дала. И сдержала. Что уж тут… не скажу, что было легко. Не было. И ты права, люди всякие попадаются. Порой… мне хотелось все-то повернуть, переиграть, согласиться на эту вот свадьбу и оказаться в тереме, где тепло и кормят сытно. Где нет… многого дурного нет. Но я смогла.

— Думаешь, иные тоже смогут?

И все-таки сомнения оставались.

— Я ведь… я собиралась потихоньку изменить программу… те же факультативы… их ведь сперва не было, а теперь есть. Я хотела сделать их обязательными. Увеличить количество часов по травоведению, целительскому мастерству, проклятиям и прочему… я…

Эльжбета Витольдовна замолчала.

— Только… им это не надо, верно? Тем, кому и так неплохо.

Камень под ладонью сделался и вовсе холодным. И показалось вдруг, что зря она пришла, что и книга-то эта, и сам камень и вправду всего-навсего история.

А что толку от истории?

То-то и оно…

Эльжбета осторожно сняла почти остывший камень с подставки, чтобы убрать его в мешочек, а тот спрятать в складках платья. Душу не отпускало двойственное чувство, с одной стороны никуда-то сомнения не делись, с другой… она не знала, как еще им помочь.

А главное, надо ли?

Глава 40

Сказывающая, что ведьмы бывают разными

…мне стали сниться вещие кошмары.

Запись, оставленная некой боярыней Невтюховой, весьма любившей всякого рода гадания, а после вовсе убедившейся в своей способности прозревать грядущее.

Во дворец ехали не просто так. Оно и понятно, разве можно вот так взять и поехать во дворец? Сперва надобно вид приобрести годный для визиту высочайшего. И вот уже кружаться над Стасей девицы, хлопают руками, вздыхают и охают, сетуя, что кожа у боярыни темновата, а волосы и вовсе коротки.

Срам-то какой.

И спешат втереть в эту вот темную обветренную кожу какую-то пакость. А после другую и третью. Лезут с белилами в серебряной банке.

Самыми лучшими.

— Нет, — тут уж Стасино терпение закончилось. — Никаких белил. И румян. И…

…и не так уж она страшна собой, чтобы нанести государыне глубокую моральную травму. Девицы, как ни странно, спорить не решились.

Платье подали.

Платья.

Холодом опалила шелковая нижняя рубаха. Стася-то и поежиться не успела, как поверх легла вторая, а там и платье, тяжеленная, что броня. На этом вот платье, князем привезенным, — надо будет спасибо сказать, что ли, ибо подобной роскоши в Стасиных сундуках точно не имелось — переливались синим, зеленым цветом драгоценные камни.

Встречают…

Имелись у Стаси сомнения, что даже это вот одеяние, роскошное до отвращения, поможет. Что-то подсказывало, что рады ей не будут.

Совершенно.

И…

…и если вдруг, то что ей терять? Имя? Да, Евдокима Афанасьевича, который на возрождение рода надеется, пусть вслух о том и не говорит, жаль. Но он поймет.

Он понимает куда лучше, чем живые.

И если Стася решит вдруг уехать, то…

…а она уедет.

Решение пришло в тот момент, когда две девицы, пыхтя от натуги, подтащили к Стасе зеркало. Огромное. В тяжелой раме. Такое и мужчинам-то поднять нелегко, а поди ж ты, справились.

— Хороши, боярыня, — сказала старшая, глядя на Стасю почти с удовлетворением, только все одно поморщилась, ибо не бывает у приличных боярынь темной опаленной солнцем кожи. А она взял и от белил отказалась.

Капризная.

Их недоумение, и раздражение, хорошо спрятанное, ибо выучены были девицы отменно, Стася чувствовала. А еще, что рано или поздно, но согласится она и на белила, и на румяна, и на прочие весьма важные для приличной боярыни вещи.

А в зеркале отразилась…

Нет, не Стася.

Не может быть, чтобы вот эта вот кукла, завернутая во много слоев дорогих тканей, Стасей была.

Тогда-то и поняла она, что уедет. Потом. Позже. Когда поймет, что делать с Радожским. И с невестами царскими, ибо смотрины смотринами, но ведь когда-нибудь они закончатся.

И…

— Вы прекрасны, — сказал спокойно Радожский и взгляд отвел, потому как взгляд этот показался Стасе до крайности виноватым. Читалось в нем извечное «но». Прекрасны, но…

А вот Ежи смотрел иначе.

Растеряно.

И обижено. Будто только теперь вдруг взял и увидел её, будто она, Стася, пряталась. А она не пряталась. Она… она себя собой во всем этом не ощущает.

— Это все… — Стася провела ладонью по жесткой от шитья ткани. И показалось, что камни колют ладонь, а золотые нити царапаются. — Красиво, конечно, но… не мое это. Понимаете?

Взгляд Ежи вспыхнул надеждой.

— Я… осознаю, что должна выглядеть соответствующе, но больше всего мне хочется взять и… — Стася не договорила, махнула рукой, позволяя им самим додумать.

Радожский вздохнул.

И рукой руку накрыл.

А Ежи вытащил из-за спины шкатулку. Как шкатулку, была та размером с небольшой сундук.

— Евдоким Афанасьевич велел отдать… это часть, остальное там лежит. Я все собирался показать, но забывал… извини.

Он откинул крышку, и шкатулка полыхнула сиянием драгоценных камней.

— Пусть лежит.

И вновь же, странное дело, там, дома, Стасе случалось разглядывать витрины ювелирных магазинов, не столько любуясь, сколько представляя, что однажды она возьмет и купит себе колечко.

С камнем.

Или подвеску. Или еще что-нибудь столь же ненужное, хоть и красивое.

А теперь вот она смотрела на драгоценности и… и не чувствовала ничего, кроме тоски: не надеть их нельзя, ибо и вправду хороши. А вот не хочется.

— Это фамильные, Волковых, — пояснил Ежи, осторожно вытащив хрупкий, будто изо льда и солнечного света сплетенный, венец. — Тебе к лицу будет…

И к лицу. И к наряду.

Что венец. Что браслеты. Что ожерелье трехметровое, которое на Стасю укладывали аккуратными низками, и она чувствовала себя безумной елкой от этакой непомерной красоты.

— Чем богаче, тем лучше, — поспешил заверить Радожский, который и на драгоценности смотрел с прежним равнодушием. Нет, одобрял, но исключительно, как часть антуража.

— Тогда, думаю, будет совсем хорошо, — проворчала Стася и спохватилась. — А может, там и для царицы найдется… в подарок. А то…

…царица, конечно, женщина важная, но Стасе незнакомая. А отдавать незнакомому человеку котика не хотелось.

Совершенно.

— Найдется, — Ежи усмехнулся, а вот печаль из глаз никуда не делась. И хотелось стереть её. Взять за руки. Сказать, что сама-то она, Стася, нисколько не переменилась. Что не нужны ей ни драгоценности эти, ни наряды… дом вот, что этот, что тот, старый.

Люди, которые рядом.

Ежи.

Она бы сказала. Если бы была одна. Но Радожский, хоть держался в стороне, однако исчезать не спешил. А Ежи… ушел.

— Мне жаль, — тихо произнес князь.

— Мне тоже.

И оба поняли. И… отвернулись, не способные смотреть друг на друга. А еще не способные друг друга отпустить, ибо не позволит Стася ему умереть.

Вот не позволит и все.

Она потянулась было к силе своей, которая молчала, но сила притворилась, что её нет. Не знала, чем помочь? Вот так… даже у ведьм чудес не бывает.

А Ежи вернулся с другой шкатулкой, поменьше, в которой обнаружилась пара тяжелых с виду серег.

— Вот… мне кажется, подойдет.

— Подойдет, — забирая шкатулку, Стася нечаянно коснулась теплой его руки. И сама застыла, испугавшись вдруг этого прикосновения. А потом зачем-то сказала: — Я вернусь. Обязательно.

Ежи склонил голову.

Поверил?

— Я… пойду поищу… с проклятьем, — сказал он зачем-то не ей, но Радожскому. А тот кивнул, но говорить ничего не стал, только опять руку потер.

Ехали.

Молча ехали.

Испытывая невероятную неловкость, которая мешала Стасе заговорить о вещах действительно важных. И лишь урчание Беса, оказавшегося в экипаже, хотя его-то к царице никто не звал, как-то успокаивало, позволяло вернуть утраченное душевное равновесие.

Дворец.

Да, роскошный. Пусть и не настолько, как те, что в Петербурге. Но те Стася только на картинках и видела. А тут… из белого камня сложенный, дворец казался легким, несмотря на обилие башен и башенок, соединенных друг с другом тонкими перекладинами галерей. Укрытый яркой зеленью садов, он тянул острые шпили к небу, к облакам, и почти дотягивался.

— Скорее всего государыня пригласит тебя на свою половину. Мне там находиться нельзя, — Радожский подал руку, помогая выбраться из экипажа. — Ничего не бойся, но и соглашаться на предложения не спеши. На любые… отговаривайся незнанием. Или еще чем-нибудь.

— И что мне предложить могут?

— Понятия не имею, — князь упорно не глядел на Стасю. — Но… государыня — женщина разумная, однако с немалыми амбициями. И потому я не скажу, на чью сторону она встанет.

Вот так.

— Тогда… зачем вообще?

— Затем, что это шанс. Им стоит воспользоваться. Я же побеседую с государем… есть о чем, — Радожский поморщился.

— Неприятная тема?

— Неприятная, — согласился он. И хотел бы промолчать, но, верно, испугался, что опять станет тихо и неудобно. — Это… с той вдовой. И с людоловами. Выходит, что они не просто были связаны. При обыске нашли свитки. Списки запретных книг. Не все, но лишь то, что помогло ей управиться с игрушами. При том, что силы в самой хозяйке не было ни капли. Это меня-то и задело… обыкновенный человек сладить с тем, с чем мы столкнулись, не способен.

— Кто-то их дал?

— И не только дал. Научил. И зелье варить, и слово говорить, и… людоловы опять же. Взяли многих…

— И… Соболеву?

Князь покачал головой.

— Боярыня не подсудна.

— Вот так?

— Против неё слово падчерицы, и сама понимаешь… этого мало. Еще холопы… были. Сгинули все, кто при ней состоял. По официальной версии, сбежали, но… я пробовал разные методы поиска.

— Не нашел.

— Не нашел… думаю… если попрошу… ведьмака. Он не откажет взглянуть?

— Не откажет, — идти было вроде бы недалеко, вон, ворота за спиной, а впереди дворец, к которому вытянулась узкая дорожка, кирпичом мощеная. И Стася не спешит.

Радожский тоже не спешит.

Им обоим совершенно не хочется туда, и потому тянут время, цепляясь за этот вдруг разговор.

— Думаю, они все где-то там… если не в поместье, то… получится найти, хорошо. Хоть какие-то доказательства будут. Она… из рода, который ныне власть немалую имеет.

— Тамановы? — предположила Стася. И Радожский склонил голову.

— А… сам… неужели он не верит?

— Странное дело. Сперва, когда говорил с ним, то Соболев зол был несказанно.

— Я заметила.

— Не на тебя. Я побоялся, чтоб он вовсе жену не зашиб… с ним отправился. А он только её увидел, и вся злость сгинула. Наоборот… она в слезы, руки заламывает, что, мол, оговорили от злости и зависти. Он верит. И… — Радожский запнулся.

— Говори уже. Ведьмы виноваты?

— Ведьма. Соболев тебе не друг. Он… дочь до сих пор не простил. Поговаривают, вовсе отсечь от рода хочет, — и кулаки Радожского сжались.

А Стася решилась коснуться его. Осторожно. Успокаивая.

— Может, она его приворожила… Лилечка ведь сказала, что он примороченный.

— Проверили в первую очередь. Я морока не увидел. И ведьмы… я обращался, сказали, что чист. Тут иное что-то… надо бы, чтоб ведьмак глянул… я про них читал. Не раньше. Сейчас. Информации сохранилось немного, но… из того, что понял, то я вижу лишь ту силу, которую пользую сам. Или вот ты. Или он…

— То есть, если приворот сделан на другой, то ни ты, ни ведьмы его не почуете.

— Верно.

Дворец приближался. И более он не казался Стасе ни изящным, ни очаровательным. Белесая мрачная громадина подслеповато взирала на неё. И во взгляде этом не было и тени приязни.

— С людоловами опять же, — Радожский поспешил найти ту тему беседы, которая показалась ему безопасной. — Я кого-то сумел допросить, но большей частью мелочь. А вот те, кто знал больше, вдруг да померли. Взяли и… только и вытянул, что не всех девок они на торг отправляли.

— А… куда тогда?

Стася прикусила губу, мысленно прокляв себя за любопытство. Понятно же, что и тут бордели имеются, которым тоже есть чем за товар платить.

Или…

— А вот то и интересно, что свозили их на Марфино подворье.

— То есть… ты же говорил, что оттуда увозили.

— В том и дело. Одних увозили, других привозили. И прислуга, что в разуме осталась, подтверждает, что время от времени у Марфы появлялись девицы, когда две, когда три, которых она держала наособицу. А потом девицы исчезали.

— Вот так…

— Кухарка упомянула, что аккурат тогда-то появлялся некий гость, которого никто не видел. Точнее гостья, ибо готовить было велено рыбу да молочное, сладкие каши, пироги с ягодой, пряники и прочее. Нет, и мужчины могут быть сладкоежками, но, чуется, права она.

— Но кто…

— Соседи не помнят. Ни экипажей, ничего-то… а ведь должен был бы быть экипаж. Ладно, к самой вдове можно и своими ногами прийти, но ведь девиц-то надо как-то… — Радожский нарисовал в воздухе непонятную фигуру. — Даже, если они замороченные, то… их просто не выведешь. Ночью. Кто-то да обратит внимание на этакое диво. Нет, экипаж был, но… чей и как?

Он задумался.

А теперь Стася видела не только стены дворца, но и чуяла запах его, тяжелый, каменный, застоявшийся. И этот запах пугал, будто… будто был дворец болен.

— Мне все это не нравится, — признался Радожский. — До крайности… я чувствую, что тут больше, чем выгода… игруши эти… кому понадобилось их растить? Для чего? Не для того ведь, чтоб вдову богаче сделать? И людоловы… мне мнится, им позволили работать лишь, чтобы среди прочих девиц, тех, что на невольничьи рынки ушли, иных спрятать… и как-то оно связано с тем, что происходит там.

Радожский кивнул на узорчатую дверь, с которой на Стасю уставились круглоглазые золоченые совы.

— А понять, как, не могу… и государю-то сказать нечего. И что делать…?

— Что ж… может… — мысль показалась вдруг донельзя разумной. — Вы… ты… пригласишь Ежи во дворец?

— Во дворец?

— Сам говорил, что смотрины невест — мероприятие важное. Государственное, — Стася уцепилась за эту мысль. — Следовательно, съедутся все… вот пусть и посмотрит. На всех. Если и вправду кто-то с темной силой балуется, Ежи увидит. А там… там по обстоятельствам.

— Мряу, — согласился Бес, тоже сов разглядывая. И когти выпустил, то ли для устрашения, то ли просто из желания попробовать красоту этакую на прочность.

Глава 41

В которой повествуется о сути проклятий

…у меня такая репутация, что лучше бы мне её вовсе потерять.

Из признания одной ведьмы.

Норвуд, сын Асвуда, чувствовал себя… уязвимым.

Пожалуй.

И чувство это, изрядно позабытое за годы скитаний, теперь не отпускало. Оно возникло в тот момент, когда до него донесся растерянный зов младшего, окрепло на туманных тропах и окончательно обжилось уже после, на ладье. И теперь вот мешало.

Норвуд ходил кругами.

Он пытался стряхнуть с себя тонкие нити этой вот… уязвимости, твердя раз за разом, что ничего-то не случилось.

Не случится.

Не…

— Маешься? — поинтересовалась женщина с рыбьим хвостом в руке. Рыба была вяленою, хвост — изрядно обмусоленным, а женщина доводилась хозяину тещей.

И глядела этак, снисходительно.

Норвуд хотел было рыкнуть, что не её-то дело, но вдруг остановился.

— Маюсь, — признался он. — Неспокойно.

— Из-за внучки моей переживаешь?

Она склонила голову на бок и поглядела так, что… стыдно стало и за свои метания, и за мысли недобрые.

— Дитя. Вернется. Но моя дочь рада не будет. Она уже перебирает женихов.

Губа сама собой задралась, а из глотки донеслось сдавленное рычание.

— Играется, — отмахнулась Аграфена Марьяновна, нисколько рычания не убоявшаяся. Немалый опыт её утверждал, что бояться надобно тихих.

А не этих вот… взъерошенных.

— Скоро у ней иных забот достанет. А зять мой, как погляжу, тебя принял… и хорошо… только он еще не знает, что оставаться тут ты не намерен. Потом. Как все сложится.

— Не знаю, — честно сказал Норвуд.

Сперва-то он и вправду оставаться намерен не был. Да и зачем? Еще там, дома, он принял решение, что отыщет суженую, посадит на корабль и увезет, благо, был у него и дом, не хуже баронского, и золото, и меха драгоценные, и… многое было.

А вот не смог.

Хотел, но…

— Не знаешь, это хорошо, пожалуй… ей еще рано из-под родительского крыла, пусть и поздоровела, но мало ли. У вас края студеные, недобрые, — она прикрыла глаза, и видно было, как бегают они под тонкой кожицей век, будто и вправду видит эта женщина что-то, Норвуду неведомое.

А может, и видит.

Края… не сказать, чтобы суровые. Да, здешние зимы мягче, а земля богаче, но и свой дом Норвуд любил, что сизое море, которое благоволило к смелым, а трусов проглатывало. И не трусов тоже, но то судьба. Скалы любил. И сизые дерева. Весну с запахам хвои да живицы. Скорое лето. И зиму тоже.

Огонь в камине.

Отблески на окованных золотом щитах. Песни… песен давно уж не звучало за столом Проклятого дома. Как и детских голосов. И вовсе голосов, ибо…

— Все сложится, — движение глаз остановилось. — Не спеши, волк… и на дочку мою не гляди, она поймет, просто… не отгуляла свое, не выдурилась. Что до маеты твоей, то… стало быть, не все там ладно.

И рыбий хвост в рот сунула.

— Там — это во дворце?

— Выходит, что так, — спокойно ответила Аграфена Марьяновна, рыбьего хвоста изо рта не выпуская. — Ладора вам дала благословение. Слушай его. И себя тоже.

И ушла, неспешно, уже широко, по-утиному расставляя ноги, пусть бы в пышных складках летника и не виден был живот.

Норвуд же остался.

Озадаченный.

И выходит, что это вот чувство, неправильное, раздражающее, не просто так? А если так, то почему эта женщина не выказала беспокойство? Речь ведь идет о её внучке и…

— Много будешь думать, голова треснет, — проворчал Бьорни, выбираясь из тени, в которой и пристроился дремать. Правда, с тенью он слился, почти растворился в ней. — Кого из наших кликать?

— Да… пока никого, — Норвуд потер шею, окончательно успокоившись. — Хотя… пошли кого на рынок… или в город. Пусть погуляют, послушают…

Он почесал шею.

— Марун пусть сходит, только… не человеком.

— День же ж…

— Ничего, перетерпит. Пусть вон, в канаве изваляется, сам тощий, дохлый, сойдет за кобеля бродячего…

Бьорни усмехнулся, но говорить ничего не стал.

Кивнул лишь.

— А ты…

— Поглядим, — говоря по правде, Норвуд пока и сам не знал, что будет делать.

Ко дворцу он отправился налегке, стараясь держаться в тени. И проклятый дар отзывался, как никогда легко. Оттого и люди, кои встречались по дороге, если и глядели на чужака, то рассеянно, разом забывая, кого видели. Он выбрался из восточных ворот, поставленных больше для порядку, ибо город давным-давно разросся, выплеснулся по-за пределы стен. И уже там Норвуд свернул на набережную.

Пахло от озера водой и рыбой, деревом мокрым да и всем тем, чем обыкновенно пахнет на пристани. Здешние, малые, служили рыбакам. И по озерной глади суетливо сновали лодки и лодчонки, порой сотворенные вовсе наспех, по мнению Норвуда не годные, чтобы доверить им жизнь человеческую. Но местные люди полагали иначе.

Впрочем, берег и рыбаки были Норвуду мало интересны.

Он с легкостью отыскал нужную тропку, которая повела наверх. Она легла заячьей петлей, минув и дома, и домишки, нырнув в низкий березняк, что карабкался по склону. Тропа сделалась уже. Она вихляла меж камней, а тех становилось все больше.

И крутизны склон прибавлял.

В какой-то момент Нордвуд остановился.

Огляделся.

И со вздохом расстегнул пояс. Место меж трех огромных камней, слепленных чьею-то силой, показалось удачным, чтобы оставить здесь одежду. Камни стояли на самом краю обрыва, и человек обыкновенный вряд ли рискнул бы приблизиться к берегу. Здесь он высоко поднимался над водой, уходя отвесно. И само-то озеро казалось далеким, темным.

— Ну… не одному Маруну кобелем быть, — проворчал Норвуд, чувствуя себя на редкость глупо. Он отряхнулся и позволил боли выплеснуться. Принял её, позволил искорежить тело и, упав на четыре лапы, отдышался.

Вновь показалось, что смена обличья прошла легче, чем в прошлый раз.

Не прошло и минуты, как по тропе затрусил огромный зверь той неопределенной масти, которая случается, когда черную шерсть покрывает пыль. Впрочем, и масть, и обличье зверя как-то вот хитро не бросались в глаза. А после зверь и вовсе исчез, растворившись в тумане.

Ежи мерил шагами комнату, что сделалась мала.

Неспокойно.

И чувство не отпускало. Напротив, с каждою минутой тревога росла. И… не вернется. Не к нему. Кто он таков? Уже не маг, еще не ведьмак, если честным быть. И станет ли им… а если станет?

Книга открыта, ждет, зазывает белизной страниц, манит заглянуть туда, куда людям соваться не след. Обещает все-то выдать, все-то рассказать…

— Боишься? — поинтересовался Евдоким Афанасьевич, который устроился в темном углу и оттуда уже наблюдал за метаниями Ежи.

— Боюсь, — признался Ежи.

— Чего?

— Сам не знаю… точнее, знаю… кто я? И кто она? Она княгиня Волкова…

— Право еще не признали.

— Признают. Куда денутся. Радожский не отступит. И… он ей и вправду подходит лучше.

— С чего ты взял?

— Он роду хорошего. Князь. И царев ближник. Человек доверенный…

— Думаешь, это имеет значение?

— А разве нет? — Ежи остановился над книгой, ничуть не удивившись тому, что ныне на страницах не осталось и следа от старых записей. Он не сомневался, что книга их сохранит, как хранила-то все, однако вот…

— Жить-то она не с родом будет, и не с доверием государственным, — усмехнулся Евдоким Афанасьевич. — А с человеком, у которого другая на уме. И на сердце.

Он замолчал.

И Ежи тоже молчал, не зная, что ответить, ибо ответа не было.

— Тогда… как? Он ведь действительно умрет. Там, в тумане, я проклятье немного выпил, но оно вернулось. Оно питается от собственных сил его. И если не остановить, то осталось Радожскому немного. Может, год, а может, и того меньше.

— Думай.

Ежи думал.

Он… пытался. И коснулся книги, но та на прикосновение не отозвалась, лишь потянулась, требуя силы. Или… крови? Еще одно запретное чужое знание, без которого жилось бы легче. Но Ежи решительно взял клинок и прочертил полосу на ладони. Кровь потекла. Медленно. Он, завороженный, смотрел, как одна за другой собираются капли, как летят они, касаются белоснежных страниц и уходят в них.

Сквозь них.

И книга принимает этот… дар?

…следует помнить, — голос раздается где-то рядом, Ежи с трудом удерживается, чтобы не обернуться. Теперь он ощущает присутствие постороннего. — Что в проклятиях важно уметь видеть за словами суть. Слова — это дополнительная формирующая сила, поэтому подбирать их следует крайне аккуратно. Однако первичен именно ментальный посыл, который и вплетается в структуру. Тебе понятно?

— Не совсем, — и этот голос тоже знаком. Более того, Ежи кажется, что говорит именно он. — Как узнать, в чем именно этот самый… посыл?

— Никак, — тот, кто говорит, усмехается. — Можно предположить, ибо на самом деле в классической школе стараются добиться полного соответствия, поэтому в большинстве случаев хватит и знания о словесной структуре проклятья. Но вот в случае, когда береться за дело человек, не имеющий образования, не знающий подобных тонкостей, тогда-то возможны разночтения.

— И… часто такое случается?

— Не слишком. Однако стоит помнить, что именно подобные исключения и доставляют наибольшие неприятности. В году три тысяче семьсот двадцать третьем от обретения силы в Круг поступило сообщение о том, что некая деревня Большие Закутки исчезла.

— Куда?

— Вот, чтобы это выяснить, и был направлен полномочный представитель круга, ведьмак третьего ранга…

…интересно, а Ежи какого ранга будет?

…и смысл в этих вот рангах, если больше нет ни Круга, знать бы еще, когда существовал тот, ни вовсе ведьмаков, кроме самого Ежи.

— И… что было?

— Было… был лужок. И поля остались. И еще хутор один, что на отшибе стоял. А вот деревеньки Большие Закутки и вправду не было. Ни домов, ни овинов с сараями, ни людей, ни даже иной живности. Разве что собака уцелела и то, полагаю, потому как ушла за пределы охвата.

Недолгое молчание заставило сердце Ежи екнуть. А ну как книга замолчит? Но нет, раздался вздох.

— Я почуял эхо силы, что позволило сказать, что исчезновение это не имело за собой естественных причин.

— А могло?

— В году три тысяче двадцать третьем подобным же образом исчез городок Вышнятичи, стоявший в устье реки Вышнятки. Однако там остались нетронутыми строения, равно как и мелкий скот. Морочницы постарались. Завелись в местном болоте, а городской глава, вместо того, чтобы ведьмака вызвать, решил жертву приносить. Сперва скотом, потом людьми. В общем, раскормили их изрядно, и когда туманный день выдался, вот городок и накрыло. Никто-то не уцелел… но это больше о глупости человеческой, чем о проклятьях. Так вот, возвращаясь к Закуткам, следует сказать, что деревня была не маленькой, три дюжины дворов, и храм наличествовал. Жили богато. Болот рядом не наблюдалась, а единственная речушка была слишком мелкою, чтобы дать поселиться хоть сколь бы то значимой нечисти.

Слушать было… интересно.

Пожалуй.

О морочницах Ежи читал, кажется. В сборнике народных мифов. И о том, что жертвою откупались, тоже там было. И… и надо будет поискать этот сборник. Так, для общего просвещения.

— Я же почуял именно силу. Дикую. Неструктурированную. Но меж тем выброс был таким, что эхо его держалось и спустя три месяца.

— Три?

— А что ты хотел? Пока хватились. Пока свое следствие учинили. Пока властителю местному доложились, а тот проверил. Пока послали в Круг просьбу о помощи. Ну и я не во мгновение ока явился. Ведьма тропу открыла, да все одно… три месяца точно прошло, а то и все четыре.

— И… что там было?

Ежи мысленно присоединился к этой просьбе.

— Да обыкновенная история. Сын старосты и девка из местечковой бедноты, которая дурная. Отец пьянчужка, мать… тоже известна в деревне. Девица-то собой хороша уродилась, вот и влюбился мальчик. А его-то родителям эта любовь крепко не по нраву пришлась. Сперва просто пытались образумить, когда же ж не вышло, то другим чином пошли, обвинили девицу в ведьмовстве.

— И…

— И… вот тебе и «и»… у старосты-то право местного суда имелось, которым он и воспользовался. Это-то я от хуторских узнал. Ведьму утопили. Правда, сперва парня отослали, навроде как к родне, по делу важному. Он вернулся… и узнал.

У Ежи кулаки сами собой сжались.

— Кто ж знал, что он ведьмаком окажется? Потом уж, когда полное дознание учинили, и выяснилось, что у матушки его дед силой был одарен. И не просто, но из тех, на ком печать Моры… ныне жрецом любой стать может, главное, желание служить, а тогда-то… тогда лишь человек, благословение получивший, и почитался за жреца. Пусть порой и вслух его жрецом никто не называл, но это вновь же возвращает нас к проблеме. Суть вещей и слова — порой весьма и весьма разное. Паренек тот, как узнал, что с любой приключилось, так и не сдержал силу… самого-то я в лесу отыскал.

— Через три месяца?

— Летом деревенскому выжить несложно. Даже если он разум утратил.

— А он…

— Сила опасна. О чем я тебе и твержу день и ночь. Или ты совладаешь с нею, или она совладает с тобой… тот мальчик потерял себя. Он совершенно забыл и собственное имя, и то, кем является. Он жил, поедая ягоды и коренья, разоряя птичьи гнезда, выбирая улиток. Он спал на земле. Не мылся, не чесался. Он… и на человека-то походил весьма отдаленно.

— И как вы…

— А еще все время повторял «не хочу видеть»… когда удалось разобрать его бормотание. Так я и вытянул основную словоформу. Но интересно следующее. Сила идет всегда по пути наименьшего сопротивления. И, принимая за точку формирования проклятья, данное пожелание, предположи, каким был бы результат?

Ежи нахмурился.

А тот, другой, ответил:

— Он бы ослеп.

— Именно. Это наиболее простой способ исполнить желание, однако вновь же учтем фактор самообережности силы, которая сознательно не причиняет вреда своему носителю…

— Тогда… их бы… не знаю. Переместило?

— Именно. Но куда? Мальчик был силен, однако не настолько же, чтобы переместить всю деревню на сколь бы то ни было серьезное расстояние. А их искали. И не только я. Причем искали по родственной крови, а родичей в соседних деревнях хватало, но без результата.

— И…

— И предположительно, вслух сказавши, что не желает их видеть, мысленно мальчик сформулировал совсем иной посыл. Скажем, что-то вроде «чтоб вы сгинули».

Ежи потер переносицу, пытаясь уложить услышанное в своей голове, но как-то то ли голова готова не была, то ли слишком уж все это представлялось сложным, но…

— И они сгинули?

— Сгинули.

— Куда?

— А вот тут версии расходятся. Я дам тебе почитать протоколы… как бы там ни было, но на землях Беловодья этих людей не осталось. Полагаю, они и вправду сгинули. Возможно, за пределы мира. А может… сила ведь не зла, Темногор. И не добра. Она послушна своему владельцу до тех пор, пока тот способен сдерживать её напор. Потому-то так важно работать с собой.

— Я понял…

— Ничего-то ты не понял, бестолочь, — вздохнул наставник. — И не только ты… даже в Круге… маги собирают одаренных и учат. Ведьмы… тоже что-то там придумали, а что остается нам? По-прежнему самостоятельно искать учеников, выбирая и надеясь, что вот у него получится. Ведьмаки миру нужны не меньше прочих. Как и выявление их. Хотя бы для того, чтобы предотвратить подобные… случаи. Да, их немного. Выявленных. Но вот… даже крохотной искры хватит, чтобы проклясть. Пусть не деревню или город, но семью или человека. И появится неведомая болезнь. Или смерть излишне часто станет наведываться под чей-то кров. Случится пропасть урожаю, но на одном-единственном поле… виноватой сделают ведьму, но… ведьмы тоже шалят частенько, однако чаще всего вина в подобных случаях лежит на ведьмаке. На невыявленном, не способном сладить с собою и силой, ведьмаке, который тоже сгинет. Утратит разум. Сопьется. Ввяжется… но что я тебе говорю. Ты и сам-то знаешь…

Ответом было невнятное бурчание.

— Знаешь, знаешь… вспомни, сколько колобродил. Это не ты, это сила выход искала, вот и нашла. А потому, встречаясь с явлением, которое кажется тебе странным, непонятным, в первую очередь ищи человека. И уж после, к этому человеку приглядевшись, убедившись, что в нем довольно силы исполнить проклятье, пытайся дойти до сути его. Поняв суть…

— Снять можно?

— Не всегда. То же проклятье, на деревню наложенное, Круг разобрал. А вот отменить не вышло. Они порой бывают и такими. Но это скорее исключение. Нет, иногда довольно исполнить условие, заложенное в сути проклятья, чтобы оно исчезло само…

…голос ослабел.

И книга с шумом захлопнула листы. А Ежи руку перехватил, отметив вяло, что рука эта белая и холодная. И сам он, кажется, тоже холодный. Что остается?

Сидеть.

Слушать, как мурлычет кот, забравшись на колени… а вот Стася не заглянет, беспокойство выражая. И не поможет. И…

— Не надо было её отпускать, — пробормотал Ежи, погладив мягкую рыжую шерсть. — Не надо было и все… правда, какое я имею право её задерживать?

— Уррм, — кот прогнулся и кончик хвоста его мазнул по носу Ежи.

— Однако дело не в правах. Дело в безопасности, — Ежи прикрыл глаза и потянулся к силе, которая затаилась где-то внутри. Он себя ощутил вдруг огромным пустым сосудом, в котором силы на самом донышке. Это… нехорошо.

А если…

…в бытность магом Ежи случалось заряжаться от камней. Может, и тут выйдет? Он сунул руку в кошель, нащупав теплый кругляш, и сдавил его в ладони. И… дальше как? Никак. Обыкновенно. Сила рванула была, грозя ожечь кожу, но тут же, словно усовестившись — устал человек, не до войны ему — потекла тонким горячим ручейком.

И кот заурчал громче.

Это было хорошо.

Глава 42

Где ведьма встречается с царицею, а царица — с ведьмой

Внезапно он на ней женился!

Совершенно неожиданный сюжетный поворот одного дамского романа.

Государыня-царица восседала на резном кресле, которое ко всему стояло на возвышении. У ног государыни, на низенькой лавочке пристроилась очаровательная девчушка, а с другой стороны — огромный зверь, в котором смутно угадывалась собака.

Очень смутно.

Как по Стасиному мнению зверь больше походил на домашнего медведя. И взгляд такой же, по-медвежьи разумный. Глянул и усмехнулся во всю пасть, продемонстрировав ровные и излишне белые для собаки клыки. Мол, может, ты и ведьма, но не шали…

Бес, зверя завидевши, спину выгнул и заурчал грозно, но зверь лишь глаза закрыл и сделал вид, что ни кота-то не видит, ни оскорбительного урчания не слышит.

— Какое… интересное существо, — промолвила государыня и ручку от подлокотника оторвала, махнула, велев. — Подойди, ведьма Анастасия… прости, княгинею я тебя именовать пока не могу.

Голос у царицы оказался по-девичьи звонким.

А взгляд…

В общем, появилось еще одно подозрение, что зверю своему царица родичем доводится. Тот же умный, с хитрецою.

— Подойди, — повторил тихо Радожский.

Стася и подошла.

Вообще в комнате этой, роскошной настолько, что от обилия позолоты и яркости красок голову ломить начинало, она как никогда прежде ощущала себя самозванкою. И казалось, что и царица, и зверь её, и даже девочка, продолжавшая копошиться в корзинке с клубками, и боярыни, рассевшиеся в отдалении, одинаковые и тем страшные, будто не люди, но куклы в рост человеческий, все-то они видят, что Стася — самозванка.

Но…

Она сделала шаг по драгоценному ковру. И второй. И… и даже поклониться сумела, пусть без должного изящества. А вот Бес кланяться не стал, но к креслу тоже приблизился, чтобы усесться на зад аккурат в шаге от звериной морды.

И умываться начал.

— Кто это? — царица указала пальчиком на Беса.

— Кот.

— Кот, — повторила царица-матушка. — Кот… а что он делает?

— Мышей ловит… иногда.

— И только?

— Еще ест, спит и мурлычет. Разбрасывает шерсть. Лезет, куда не просят. Мешает спать или, наоборот, убаюкивает…

— Полезный зверь, — царица улыбнулась, одними кончиками губ, и взгляд её обратился к князю. — Иди-ка ты, княже, погуляй…

— Я…

— В сад, — царица махнула рученькой, и шелковый, расшитый волнами рукав, развернулся с тихим шелестом. — В саду ныне хорошо. Моим гостьям он понравился… а мы пока с невестою твоей побеседуем.

И взгляд стал… холоден? Будто бы она, Стася, успела вызвать высочайшее недовольство. Нет, уезжать надо. Разбираться с проклятьем и уезжать.

Из дворца.

Из Китежа…

— Велите чаю нести, — царица, выпроводивши князя, в ладоши хлопнула и так звонко, что боярыни, до того и дышать-то опасавшиеся, а ну как шумно будет, поспешили вскочить. Засуетились, закружились. И в суете этой Стася осталась неподвижна.

— Ты любишь чай? — царица вот наблюдала отрешенно, ей-то подобное привычно было.

— Да.

— А еще что? — и вновь этот взгляд… непонятный.

— Все и понемногу. Мед. Пряники… и орехи у вас вкусные.

— А у вас?

— У нас… как попадутся. Иногда вкусные, иногда не очень, — честно ответила Стася. — У нас… все иначе.

— Лучше?

— Иначе, — покачала головой Стася. — У нас… нет ведьм. И магов. И магии тоже нет. Нечисти. Нежити. Зато есть проблемы с экологией, генетически модифицированные продукты, глобальное потепление и озоновые дыры.

Вот и зачем она это сказала.

Царица же кивнула, мол, понимает. И соизволила подняться. Зверь не шелохнулся даже, только левый глаз приоткрыл, приглядывая, куда царица направится. А потом и закрыл. Девочка же вытащила кривоватый клубок, который молча протянула Стасе.

А та и взяла.

— Блаженная, — царица ласково — и ласка эта была непритворной — погладила девочку по голове. — Как-то… терем загорелся. Почти все погибли, а она вот… случаются беды. Замолчала только. Но ласковая.

Девочка виновато улыбнулась.

— Маги сказали, что ничего-то не запомнит. Да и ведьмы клялись, что отойдет, а она-то… застыла будто бы. Двадцатый годок пошел, — пожаловалась царица.

— Двадцатый?!

С виду девочке было года четыре…

— Ей двадцать шесть уже, да только… хочешь пряника?

Девочка молча вскочила.

— Зато людей слышит. К иным и близко не подойдет, а у других вот… — царица замолчала, глядя, как малышка подбирается к Стасе, тишком и бочком, осторожненько, при этом то и дело поглядывая на боярынь, что, стол накрывши, сгрудились подле, не смея присесть.

Вот теплая липкая ручка вцепилась в золоченое платье. А на Стасю глянули ясные синие глаза.

…или не синие?

Будто порыжели вдруг и…

…снова синие.

Детские. Наивные.

— Что ж, стало быть, зла в тебе нет, — царица подошла к столу и указала место подле себя. — Садись. И Зоряночку посади, если захочет.

Зоряночка забралась на колени, оказавшись неожиданно тяжелой.

А вот место рядом занял Бес.

И на толстую женщину в темно-зеленом платье, украшенном изумрудами так, что все-то платье переливалось, глянул с неодобрением.

— Боярыни мои близкие… — соизволила представить прочих царица. — Служат верой и правдой, помогают во всем.

Боярыни закивали.

На Стасю глядели они безо всякой приязни, правда, иные с любопытством, а вот другие и с ненавистью откровенной, которую Стася точно не заслужила.

— Чай будешь? — тихо спросила она у девочки.

И та кивнула.

На кружечку указала тонкую да хрупкую.

Пили молча. И была эта тишина тонкой и звонкой, и чувствовалось в ней что-то этакое, до крайности недоброе, с чем Стася может справится, а может и нет.

— Расскажи, — попросила царица. — О том, где жила. Как у вас все устроено…

— По-разному. Во всякой стране свой порядок, — Стася мысленно прикинула, что говорить о преимуществах демократии монарху как-то… не стоит, что ли. — Магии, как я сказала, у нас нет. Зато есть техника. Технология… например, у вас экипажи, а у нас тоже экипажи, только без лошадей. Сами едут.

— Сами? А говоришь, магии нет.

— Это не магия. Техника. Там мотор стоит. И… разгоняется этот экипаж быстро. Ехать может долго…

Боярыни зашептались, диво этакое обсуждая. Или Стасю. Второе было вернее.

— Еще у нас нет бояр… — Стася прикусила губу. Вновь же тема не самая удобная. Этак и до революций можно дойти. Что-то, должно быть здравый смысл, подсказывало, что к революционным идеям тут отнесутся без должного понимания.

Нет, надо что-то другое.

Про самолеты? А если спрашивать станут, как устроены? Стася ведь понятия не имеет, как… про медицину? Или вот…

Боярыни жевали.

И смотрели.

Жевали и…

— Женщины у нас обладают равными правами с мужчинами, — выдохнула Стася, покосившись на царицу.

— Это как?

— Это… право владеть имуществом. Распоряжаться им. Заключать сделки. Выходить замуж по своему желанию, а не по слову родителей.

Вот эта мысль, кажется, была совершенно новой и даже пугающей.

— У нас тоже вон Таманова сама дом держит, — возразила пухлолицая боярыня, щеки которой были столь круглы, что поневоле возникала мысль, не прячет ли она за этими щеками пряник-другой. На потом, так сказать.

— И в купечестве, помнится… была прежде Салтыкова, купчиха из первой сотни, как муж помер, так она дело и взяла. Пока сыны не подросли. Правда, бестолковыми оказалися, пришлось ей и далее, до самой смерти своей управляла.

Боярыни закивали.

— И замуж самой идти — дурь несусветная, — подала голос боярыня, три подбородка которой подпирались высоким золотым ожерельем. — Девка-то чего разумеет? Ей вон, словесей наплетут, окрутят скоренько, а после приданое растратят и саму-то…

Боярыни закивали, соглашаясь, что так-то оно и будет.

— Как после жить-то?

— Приданое у нас тоже… не принято, — Стася подала Зорянке кружку, убедившись, что чай, разведенный молоком, не слишком горяч. — Обычно люди встречаются. Присматриваются друг к другу. Женятся… и там уже работают, обзаводясь хозяйством.

— Ужас какой, — выдохнула миловидная женщина и руками всплеснула. — Это что же ж… мужик женится, дому не имея?!

— У кого-то есть, но… да, случается и такое.

— Срам-то какой, боги милосердные, — закачала она головой. — Небось, и селяне-то сперва дом наособицу ставят, а после уж женятся… разве что совсем уж бедные иначей. Или когда хозяйство большое, но тогда и дом большой, в котором свой угол дают.

— Так и она-то без приданого… оба голозадые, — хмыкнул кто-то. — По-справедливости…

Как-то показалось, что в словах этих прозвучала скрытая издевка.

— И как без дома-то и на дом получить, и жену содержать? — задала вопрос все та же миловидная женщина. — Это ж тяжко…

— Оба работают. Как правило.

— В людях? Аль на промыслы?

— Кто как… у нас… обычно… предприятия большие. Или офисы… скажем, магазины… огромные, в два этажа или в три. Вот как терем.

— На купцов, стало быть, — подхватили боярыни. И одна поспешила добавить:

— Слыхала, что в тым годе Степанов ажно тысячу человек на свою эту… как её… манфактурь позвал.

— Мануфактуру? — подсказала Стася.

— Во-во, её. Поставил сараи огромнющие, и там девки сидят, кто шерсть моет, кто чешет, кто прядет, а кто, стало быть, и за ткацким сидит… и после получается, что ткани этие он красит и продает. С прибытком.

Боярыни загомонили, обсуждая, велик ли прибыток.

— У Степанова холопки одни! — возразил кто-то. — Вольные, небось, сами мастерят, без мануфактурей всяких… ишь, удумали.

— …а еще сказывали, что магиков просили станок сделать, такой, чтоб сам ткал, а они отказалися…

— …и ведьма говорит, мол, что проклянет…

— …а магик…

Кажется, разговор вовсе отошел, что от миров иных, что от проблем экономических. И Стася замолчала, не зная, следует ли ей перебивать прочих, или же лучше тихонько сидеть, надеясь, что когда-нибудь о ней вспомнят.

Или наоборот, надеясь, что о ней не вспомнят.

— Что ж, — царица поднялась и боярыни, еще мгновенье до того галдевшие, мигом смолкли. — Устала я… Анастасия, проводишь к опочивальне. И Зорянке пора отдыхать…

Стася поднялась.

Вот интересно, эта просьба, больше на приказ похожая, она оскорбление или, наоборот, великая честь? И как надлежит поступить?

Царица шла, и Стася за ней, а за Стасей — Зорянка, за девочкой — Бес, и уже за ним, последним, тяжко топало волохатое чудовище, то, которому полагалось бы котов гонять, а не игнорировать.

— Шумно там, — сказала царица, оказавшись, как Стася поняла, в личных своих покоях. — Устаю от них. Что куры, гадлят, галдят… а отставить неможно. Разом жаловаться побегут, выяснять, в чем немилость этакая… ныне и без того хватает. Мне сказывали, это ты камень на площади зажгла?

Вот теперь, кажется, разговор пойдет о делах иных, куда более серьезных.

— Я не нарочно, — ответила Стася, озираясь исподтишка.

Здесь было… пожалуй, что светло. И свет, проникая сквозь узорчатые окна, окрашивал беленые стены во все оттенки радуги. Он отражался в стеклянных боках пузатых ваз, ложился на ветки роз, отчего сами розы обретали удивительный окрас.

Свет теснил золотые сундуки, выставленные вдоль стен, и увязал в плотном полотне ковра.

— Не нарочно… верю… все осложнилось. Иди сюда, милая, — царица раскрыла руки и Зорянка бросилась к ней, ловко вскарабкавшись на колени. — Сестрица моя, родная…

Это царица произнесла тихо-тихо.

— Все, что от рода осталось… когда-то мы были сильны. И батюшка, возгордившись этою силой, решил, что уж теперь мы ни людям, ни богам не подвластны. А вот как оно вышло…

Заурчал Бес и, подобравшись, боднул голову царицы, а та руку уронила, провела пальцами по темной шерсти. И вдруг стало понятно, что женщина эта вовсе не желает царицей быть, что, возможно, она безмерно тяготится и покоями этими просторными, и боярынями, что вокруг хороводы водят, и… прочим.

— Ведьма, — царица кивнула, слабо усмехнувшись, а зверь её потянулся и зевнул во всю пасть.

Предупреждал.

— Я не специально, — повторила Стася, осторожно опускаясь на странного вида полукруглое креслице. Можно ли так? Или ей надлежит стоять перед царицей?

— Верю… мне многое сказывали про тебя. Те, кто под Тамановыми ходят, все больше дурное. Что явилась самозванка вроде бы из иного мира, но разве ж бывает такое? А если боги и судили, то человеку обыкновенному миры менять никак не под силам. Стало быть, ты не просто ведьма, а страшной силы, которую точно во благо использовать не будешь.

— Почему?

— Потому что ведьма.

— Аргумент.

— Для многих, — царица усадила на коленях девочку и принялась разбирать волосы её. — И поверь, то же поют в уши супругу моему. Он, правда, человек разумный, но… иногда ради этой разумности и поступает вовсе не так, как надлежало бы честному человеку. Государем быть еще сложнее, чем государыней.

Пальцы её ловко разбирали светлые прозрачные почти волосы девочки. А та сидела смирно, боясь дышать.

— Но есть и другие… Радожский… многое рассказывал. Он хороший человек.

— Верю, — осторожно ответила Стася. И чистую правду, ибо плохим назвать Радожского при всем-то желании не выходило.

— А вот Соболев зол за дочку. Требовал судить тебя. И силу запечатать. Но с ним давно уж неладно… вовсе тут неладно стало, — пожаловалась царица. — Ишь, притомилась, сейчас отдохнешь.

Тонкие детские ручонки обхватили шею. И царица подняла Зорянку легко, будто весу в ней было не больше, чем в листочке березовом. Уложив на постели, огромной, как и подобает царской, царица укрыла девочку одеялом.

И поглядела на Стасю.

А та на Беса, который запрыгнул в кровать и вытянулся подле. Заурчал громко, переливчато.

— Он не причинит зла.

— Не причинит, — царица поглядела на своего охранника. — Козелковский тоже… сказывал. Жена у него не особо умна, но сам он человек известный. И супруг мой весьма не хотел его когда-то отпускать. Но дочь умирала, а он… хоть и царь, но душу еще не растерял. Теперь же, сказывают, дочь выздоровела.

— Ей точно стало лучше. А выздоровела ли…

— …благодаря зверю, которого ей ведьма подарила… это такому вот?

— Похожему, — не стала отпираться Стася. В конце концов, пусть не сорок, но больше тридцати зверей ждали своих хозяев. — И если у вас есть желание… я… не была уверена, что тут будут рады посторонним зверям…

— Посторонним не будут, — царица поманила за собой. — А вот ведьминским… видишь его?

Не увидеть это создание было… непросто.

— В нем дух моего брата.

— Что?!

— Так уж… вышло. И ему-то я верю больше, чем всем советницам разом. Идем, расскажу.

Глава 43

Звериная, ну почти звериная

…вы, вероятно, куда меньше волновались бы о том, что думают о вас люди, если бы знали, сколь редко они вообще думают.

Из письма известного натуролога и философа Понятковского к своему старому другу.

Пегого окраса кобель крутился возле мясных рядов. Выглядел он, правда, сытым и холеным, и потому местечковые собаки по первости попробовали было прогнать чужака, выступивши против него единой, сбитой в ярмарочных рядах, стаей. Но тот лишь оскалился и зарычал, низко, переливчато, однако от рыка этого лапы затряслись, а в душе появилось преогромное желание бежать.

Сдерживать себя в желаниях собаки не привыкли.

И сгинули.

Кобель же остался.

Сперва он сунулся было к прилавку Завьялова, на котором исходили паром кучи мяса, но был прогнан дородною кухаркой, полагавшей, что ей это мясо всяко нужнее. И она-то, сопровождаемая сразу тремя холопками — не самой же корзины тяжеленные таскать — долго выбирала, тыча пальцем то в один, то в другой кусок, вытаскивая их, оглядывая придирчиво.

Не забывая при том вести учтивую беседу.

— …а еще сказывают, что ведьмы вовсе страх потеряли, — Гришка, младшенький купцов сын, на прилавок облокотился и говорил медленно, позевывая. — Что наняли они людоловов, чтоб те девок красивых выискивали…

— На кой? — кухарка вытащила самый, как ей показалось, наилучший кусок мяса.

— Так известно. Сами-то ведьмы страшные, вот девок вымучивают и красоту их темною волшбою отбирают.

— Ишь ты… а я слыхала, что не людоловы виноваты, а магики, которые против государя умышлять стали…

Пес крутанулся, сунул было морду в корзину, но получив по хребтине палкою, отступил.

— …и подсунули в невесты государевы… — донеслось от прилавка с рыбою. — А та царевича споймает и заморочит начисто. И тот вовсе утратит разум…

— …от грехов это, от неверия. Храмы опустели, люди богов позабыли, вот и шлют им всякие напасти во вразумление.

— …придет саранча, коия небо все заполонит, так что ни солнца не видать будет, ничегошеньки. И наступит тьма вселенская. Страх да погибель…

Кобель сунулся и на чистые ряды, где медленно гуляла совсем иная публика, чистая да приличная. И приказчики кланялись, спешили развернуть шелка да атласы, заманивали блеском золота, переливами драгоценных камней.

— …и я тебе точно говорю, что Медведев давече обмолвился, что решение уже принято на высочайшем уровне… и довольный такой был. А с чего бы ему довольному быть? Вот то-то и оно… подсуетились.

— Тогда отчего Димитриев ходит важно?

— Дурак потому как…

— Не скажи. Никогда-то дураком он не был, наоборот, хитер… в прежние времена тихо сидел. Теперь от жрецов привез, которые народец смущать начали разговорами.

— Поговорят и…

Кобель, увернувшись от брошенного мальчишкою камня, оскалился, но местечковая пацанва собак не боялась, а потому засвистела, затопала и снова камнем бросила, который кобель на лету поймал и зубами сдавил так, что только крошка посыпалась.

Вот тут-то детишки и сыпанули в стороны.

А он, покрутивши головой, потрусил прочь по своим, собачьим делам.

Получасу не прошло, как кобелек, ставший будто бы меньше, неприметней и грязнее — теперь-то он почти походил на одного из уличных, стаи которых кружили по городу — появился у стен боярской усадьбы. Он сунулся было к воротам, однако дворовые собаки отозвались на появление чужака хриплым грозным лаем. Отвечать кобель не стал, но скоренько обежал усадьбу по кругу.

— Заткни их! — раздался голос откуда-то сверху. — Мешают…

…а вот малые ворота были приоткрыты, и во дворе стояла телега, груженая мешками, которые, собственно, холопы с телеги снимали да несли в дом. За ними, и за телегою, и за крутобокою лошаденкой приглядывала мрачного вида баба в простом платье. А её спешил обиходить хиленький мужичонка…

На кобеля они и не глянули.

Он же, обежав двор кругом, примостился в тенечке. Сунувшемуся было волкодаву, кобель показал зубы и вновь зарычал, тихо-тихо, так, что человек и вовсе не услышал бы, а вот зверь от этого голоса попятился, хвост поджавши.

— …мне кажется, ты несколько торопишь события, — мужской голос доносился издалека, из приоткрытого окошка, подле которого кобель и устроился. И был этот голос тих, но и слухам зверь обладал вовсе не человеческим. Пыльное ухо дрогнуло и повернулось к окну. — Еще рано о чем-то говорить. И уж тем более предпринимать…

— Потом будет поздно, — а вот женщина говорила резко и громко, ничуть не стесняясь быть услышанной. — Мы должны быть готовы!

— Мы готовы, — возразил мужчина.

А может, не боялись они потому, как говорили на ином наречье, не понятном большинству людей, что обретались в тереме. Вот кобель его понимал.

В долгой жизни свои преимущества.

— Нам всего-то надо подождать…

— Я устала ждать!

— Понимаю, но разве не сказано, что терпение — есть величайшая добродетель.

— Ты меня учить собираешься? — женщина заговорила тише, и голос её ныне походил на шипение, от которого шерсть на загривке кобеля дыбом поднялась. — Ты… меня? Ты забыл, кто я есть?

— Разве ж мне будет позволено?

— Я… истинная владычица! В моей крови наследие древней силы…

— Успокойся, дорогая, ни к чему давать лишний повод. Слуги порой болтливы…

— Вы просто не умеете с ними обращаться. Твои слуги слишком вольно себя ведут. Я тебе говорила?

— Не единожды.

— Варварская страна. Варварские порядки… ничего, скоро все изменится… я так устала… годы… потраченные впустую годы… я ведь должна была…

— Знаю.

— Имелись договоренности, но что я получила? Вместо дворца жалкую лачугу…

Если бы пес мог смеяться, он расхохотался бы. Лачугой терем назвать язык не поворачивался.

— …диких людей, не способных проникнуться светом истинной веры… годы страданий. И теперь ты мне говоришь, что я была недостаточно терпелива…

— Скоро уже, — в голосе мужчины послышалась непонятная обреченность. — Медведевы готовы, как и прочие… стоит произнести слово, и они выступят.

Кобель поднялся.

— А если нет? — женщина, кажется, подошла к окну. — Если они окажутся слишком трусливыми?

— Тогда выступят не они… многие недовольны, что государем, что новыми его порядками. А уж эта затея со школой… понятно, к чему идет. Он получит собственных магов, и тогда-то…

Окно открылось и женщина выглянула. Нет, пес не видел её, как и она не видела пса, но все одно он замер, распластавшись на камнях, затаив дыхание, не способный отвести подслеповатых глаз от темных крыл, что развернулись на двором.

И вновь где-то там взывали собаки.

Застыли люди.

— Мы хорошо пострались… кого бы Елисейка ни выбрал, прочие обидятся. И терпеть обиду не станут, особенно если… твоя задумка удасться, — мужчина, стоящий за плечом женщины, был почти невидим в темном сиянии её силы. — У них есть убежденность, что они правы. А у нас…

— А у нас вера. И сила.

Она отвернулась.

И пес выдохнул.

Он поднялся и побежал, горбатясь и припадая на переднюю лапу, и люди, коих довелось встретить на своем пути, не то, чтобы жалели, просто сами собой уступали дорогу. И уж потом решали, что им стало жаль бедного пса.

Оказавшись подле знакомого дома, зверь завыл.

…дело оказалось куда как серьезней, чем ему предполагалось. Чем им всем предполагалось.

Другой зверь остановился на узкой тропе, что резко поднималась ввысь. Где-то там, на линии горизонта, заслоняя её, виднелась белая стена дворца. А вот в кипящей березовой роще зверь почуял тех, кому тут было не место.

Он пошел осторожно, прижимаясь боком к нагретому солнцем камню.

Люди…

Люди держались вместе.

Рядом.

Их было немного, едва ли пару десятков, но вели они себя вовсе не так, как надлежало бы людям, оказавшимся здесь по какой-то своей, безобидно, надобности. Нос зверя учуял острый аромат железа. И силы, которую люди скрывали, но… от людей же.

Были они тихи.

И вовсе незаметны.

Коснулся шерсти полог, и маг, его поставивший, встрепенулся.

— Что-то… — прошелестел он. — Кто-то…

— Волк, — протянул другой, и заскрипел лук, готовый принять стрелу, а зверь заставил себя застыть, будто бы прислушиваясь.

— Погоди… пусть себе.

— Откуда тут волку взяться? — в руках мага заклубилась сила, готовая воплотиться в заклятье.

— Тише оба, — проворчал третий, чье присутствие зверем и не ощущалось, что заставило насторожиться по-настоящему. — Не хватало… бежит зверь, пускай себе. Нам до него дела нету.

Сила погасла.

Лук заскрипел.

— Долго еще нам тут…

— Сколько батько скажет, столько и будем, — этот, определенно бывший старшим над прочиим, держался с настораживающей уверенностью. — Может, сення, может, завтра…

Зверь пошел. Правда лишь затем, чтобы, минув поворот, нырнуть в призванный туман. Тот, вскипев на тропе, тотчас рассыпался белыми клочьями, чтобы истаять под жаром солнца.

В тумане мир воспринимался иначе.

Туман этот был ближе разуму зверя, нежели человеческому, что и заставляло Норвуда сторониться его, используя тропы лишь в особых случаях.

Нынешний определенно был особым.

Он нырнул в узкую расщелину, чтобы выйти к людям. Те в мире тонком существовали этакими разноцветными всполохами. Одни светились ярче, особенно вот тот маг, что пощадил волка. И другой, схожий с ним — никак и вправду братья — тоже был мало темнее, а вот остальные в большинстве своем люди обыкновенные. Если у кого искра есть, то слабая.

— Неспокойно, — пожаловался кто-то. — И… чуется такое…

Место это, сокрытое от посторонних глаз, возникло, когда скалистый берег взял да треснул, а после каменная подошва расползлась, освободивши узкую полосу земли. В ней-то, в самой дали, кипел силою источник, что и сотворил вокруг себя махонькую долину.

Люди пришли в неё незваными.

И не с добрыми намерениями.

Люди с добрыми намерениями не тянут с собою столько оружия.

— Болтай больше, — огрызнулся кто-то. — Чтоб Вышень точно услышал.

— Да я что… просто… неладно.

— А то, — уже без злости ответили ему. — Был бы я тут, когда б не клятва…

Её Норвуд тоже видел. Здесь, в тонком мире, многое тайное становилось явным, в том числе и нити, протянувшиеся от людей к тому, что стоял подле невысокого, сложенного особой манерой, костерка. Огонь горел едва-едва, облизывая дно котла, в котором кипело травяное варево.

Человек, над ним склонившийся, мешал это варево костью.

И тьма клубилась в котле.

Исконная.

Тяжелая.

— И все равно не понимаю, — видно, тому, который младше, сидеть и вправду прискучило. Вот он поднялся на ноги, но ложбинка была слишком мала, чтоб по ней гулять, и человек сел. — Зачем это надо? Неужели плохо нам жилось?

— Неплохо. Но будет и того лучше, — отозвался прозванный Вышнем.

Он воспринимался не столько высоким, сколько ярким.

— Куда уж… — пробормотал в сторону парень.

А он молод.

И тут находится не по своей воле. И еще ему страшно, пусть страх свой он давит.

— Послушай, Мал, — Вышень присел подле брата, и силы их зазвенели, отзываясь друг на друга. — Батюшка знает, что делает…

— Сомневаюсь. Мне кажется, он немного… преувеличивает свои обиды.

— Не без того, но в целом он прав. Царь давно желает потеснить бояр. И с каждым годом у него выходит все лучше… а окроет школы эти. И что тогда? Он же всех учить горазд. Простонародье наберет, выучит как-то. И будут ему служить верные, аки собаки. Думаешь, просто так? Думаешь, он от добра собирается? Нет, он их на нас натравит. На отца. На тебя. На меня…

— Когда это еще будет!

— Когда-нибудь да будет. Мы должны думать наперед.

— Так тебе Димитриев сказал? Думаешь, слепой, не вижу, что он зачастил с батюшкой дружить. А после этой дружбы тот сам не свой… раньше-то он иное говорил… вот увидишь, потом окажется, что мы кровью умоемся, а этот станет…

— Тише, — над воинами поднялся еще один полог. — Думай, что говоришь.

— Ты его тоже боишься, — Мал мотнул головой. — И ты… и отец… признайся.

— Не его.

— Её? Изрядная стерва… но тем более! Уходить надо, Вышень… уводить людей и…

— Думаешь, позволят? — в голосе этом прозвучала смертная тоска. И Вышень вздохнул, поднялся, задрал голову, глядя туда, где переливался всеми оттенками силы дворец. — Все уже сложено. И начато. И… ты прав. Уходить надо. Тебе.

— Мне?

— Ты ведь не давал ей свою кровь?

— Не хватало…

— Стало быть, есть шанс. Уходи. Сейчас. Отправлю тебя в город. К батюшке, чтобы этот вот…

…человек также мешал костью темное варево, которое и здесь, на отдалении, не нравилось Норвуду. Настолько не нравилось, что он с трудом сдерживался, чтобы не перехватить человеку горло.

Не сейчас.

— …отправляйся домой. Бери матушку и сестер. Уезжайте.

— Куда?

— Куда подальше… лучше к её родичам. Украшения. Золото. Что дома найдешь… пока есть дом. Будет за что потом, если… когда отберут. И… ты прав. А я был глупым и самоуверенным.

— Я…

— Иди, — теперь голос Вышеня прозвучал тихо, но веско. — Иначе… что с ними станется потом? Когда будут искать виноватых?

— Но… а ты…

— Я? Не знаю. Я… постараюсь не подставляться, но, сам понимаешь…

Норвуд вот ничего-то не понимал, а потому, обойдя кругом людей, крепко задумался. Он мог бы их убить. Если не всех, то мага, который единственно представлял опасность. И жреца, уже почти завершившего ритуал. Оставалась малость, это Норвуд шкурой чуял. И шкура подсказывала, что малость эта переменит многое.

Он почти решился.

Он подобрался к тому, кто скрывал себя под темным одеянием, когда тот повернулся к Норвуду. И бледные губы его растянулись в усмешке.

А потом медленно, тяжко поднялась рука.

Норвуд видел её, худую до того, что кожа к костям прикипела, как видел бледные пальцы, сложившиеся древним знаком. Он прыгнул, силясь успеть первым. И уже в прыжке встретился с силой, которая опутала, окутала, спеленала и выдернула из тумана.

— Поглянь, княжич, какие гости у нас, — скрипуче ответил жрец. И по тому, как произносил слова он, стало ясно, что слова эти ему чужды, как и сам язык. — Но и к лучшему… у свеев кровь крепкая. Самое оно, чтобы печать скрепить.

Норвуд хотел было зарычать. Но тело, сделавшись непослушным, потянуло.

Скрутило.

И затрещало, само меняя обличье.

Вот ведь… не хватало ему на жизненном пути еще одного ведьмака.

Глава 44

В которой над теремом царским сгущаются тучи

Боги даровали людям энтузиазм, дабы возместить им недостаток разума.

Вывод, к которому пришел жрец Пилопий на склоне лет своих.

Радожский открыл дверь, постучать не удосужившись.

— Спишь? — поинтересовался он, не скрывая раздражаения.

— Уже нет.

— Хорошо. Собирайся. Едем.

— Куда?

— К государю в гости. Он ныне всех на пир собирает.

Вот как-то… нет, раньше Ежи, конечно, постарался бы случаем воспользоваться, ибо пир государев — это не только пир, но и мероприятие важное, на котором можно обзавестись нужными знакомствами. А там, глядишь, и карьере поспособствовать.

Но какая у ведьмака карьера?

Книга прошелестела, кидая страницу за страницей, но те вновь белы были. А времени, чтобы с кровью возиться и силы терять, как Ежи подозревал, у них не было.

— Что случилось? — спросил он, поднимаясь. Как ни странно, чувствовал он себя вполне даже неплохо.

— Все случилось, — мрачно произнес Радожский. — А что именно, не пойму… шкурой чую, затевается.

Шкура княжеская была весомым аргументом.

Ежи кивнул.

И потянулся, чувствуя, как трещат кости.

— Извини, — сказал он, впрочем, без особого раскаяния.

— Извиню. Только одеть тебя надо, а то же ж страх смотреть… — Радожский задумался. — Будешь… а моим добрым другом будешь.

— Добрым?

— Можешь злым. Как больше нравится.

Никак не нравилось. Вот честно. Но кто его, Ежи, спрашивал.

— Погоди, — Евдоким Афанасьевич выступил из стены. — Книгу свою возьми. И… другое тоже.

— Другое? — князь нахмурился, а потом еще больше нахмурился, когда Ежи всучил ему шкатулку с камнями. Сила силой, а запас, чуялось, лишним не будет. Как-то вот… в последнее время жизнь Ежи сделалась на диво непредсказуемой и разнообразной.

— Знаешь, — князь крышку приоткрыл и закрыл. — Вот лучше и вправду мне не знать, что это такое…

На первую шкатулку встала вторая.

На всякий случай.

И третья. Совсем уж на всякий случай.

— Что? Нервничаю много, — Ежи пожал плечами, извиняясь за этакие запасы.

— У меня целитель есть знакомый. Если что, успокоит.

— И у меня… есть. Тоже взять надо.

— Зачем? — князь удивился.

— Не знаю, — честно сказал Ежи. — Но… надо.

И Евдоким Афанасьевич кивнул, подтверждая, а потом добавил:

— Я тоже пойду.

— Вот… — Радожский закатил глаза. — Честное слово, кажется, целитель тут нужен будет мне…

— Видишь! Уже нужен.

Ежи потер переносицу и сказал:

— Нет… тут останьтесь, пожалуйста. Приглядите за домом, — он задумался, пытаясь найти слова, годные для того, чтобы описать, что он чувствует. Неладно. Неспокойно.

Ни в городе.

Ни… тут.

— Вы ведь, ежели что, сумеете дом закрыть? Так, чтобы никто-то чужой не вошел?

— Сумею, — Евдоким Афанасьевич голову склонил.

— И… если случится кому убежища искать.

— Все не настолько плохо, — заметил князь.

— Пока, — возразил Ежи. И потер переносицу, а после признался. — Как-то оно… на душе тревожно.

— Иди, — Евдоким Афанасьевич выступил из стены. — Иди и делай, что должно. А тут я позабочусь, чтоб оно все ладно было… будет куда вернуться.

И едва слышно добавил в сторону:

— Было бы кому возвращаться…

Прозвучало не слишком оптимистично.

Книгу Ежи тоже прихватил, и она, словно почуяв его настроение, не только сама закрылась, но и соизволила размер изменить, сделавшись вовсе махонькой, в ладошку. А Ежи и не знал, что так можно.

…кафтан ему Радожский выделил из собственных запасов, что должно было бы обидеть, но Ежи то ли устал обижаться, то ли повзрослел.

— Извини, некогда, — а вот князь, кажется, чувствовал себя не совсем уютно. — Мои предки… прабабка была из тех, кому многое открыто. И нам отошла, если не способность, то… я тоже чувствую, как уходит время. Людоловы вот умерли.

— Все?

— Все… и те, что в остроге остались, и те, которые в ямах суда ждали. И… в один день, в один час, будто кто-то слово произнес. Такое возможно?

— Думаю, что вполне, — Ежи пощупал толстую ткань, щедро украшенную вышивкой. Правда, что-то подсказывало, что на боярина он все одно походил не больше, чем гусь на лебедя. Не хватало… нет, не золота, скорее уж привычки.

Привычки у него всяко иные.

— На самом деле я знаю немного, — вынужден был признать Ежи, хотя признаваться в таком да еще Радожскому…

…а ведь он и вправду подходит Анастасии куда лучше.

И государь его ценит.

И…

— Я… пытаюсь разобраться, но… ведьмаков не осталось. И выходит, что учусь, а чему и как…

— Выучишься, — Радожский в темном камзоле из бархатного сукна сидел прямо. И гляделся строгим серьезным. Старше своих лет. — Куда ты денешься.

— И вправду… — проворчал Ежи, стараясь не глядеть на князя.

Вот лучше в оконце поглядеть, на город, который разворачивался к Ежи иным, незнакомым боком. Нет, будучи студентом, он заглядывал и в Белую слободу, но все больше по краюшку, зная и понимая место свое. И на терема роскошные глядел все больше издали.

Теперь вот эти терема проплывали узорчатыми скалами, один другого краше.

…и появилось нехорошее такое чувство.

Зависть?

Будто… Зверь, пристроившийся подле, голову поднял и заворчал. Глаза его превратились в узкие щелочки, а когти пробили плотную ткань штанов.

— Тише, — попросил Ежи и глаза закрыл. Ему надо было бы увидеть не терема…

…закрывают глаза вовсе лишь несмышленыши, — раздался в голове знакомый голос. — Так, безусловно, проще сосредоточиться, но ты должен понимать, что человек с закрытыми глазами на диво беспомощен. И может статься так, что пока ты будешь пыжиться, силясь разглядеть что-то, кто-то разглядит тебя.

…это… показалось?

— Не стоит обманывать себя. Сосредоточься. Сначала это будет отнимать немало времени и сил, но постепенно ты поймешь, что смотреть и видеть — это разные вещи. Постарайся увидеть.

— С тобой…

— Тише, — прервал Ежи князя и руку поднял. — Мне надо…

И не договорил, замер, потому как дорога аккурат поворачивала ко дворцу. Ежи видел белую стену с чередою зубцов. И узкие тени бойниц, оставшиеся еще с тех незапамятных времен, когда дворец мог стать крепостью. Он и ныне мог.

И Ежи чувствовал эту, упрятанную в камне, сотворенную кем-то сеть, что питала камни силой, наделяя их немалой прочностью. Пожалуй, и ныне стены эти выдержат не только игривые ветра удары.

Нет.

Все… иначе.

— Смотри, — продолжал шептать голос. — Внимательно… первый слой — это визуальное воплощение скрытых сил. На самом деле ты воспринимаешь их не глазами, но собственною силой, однако разум человеческий слаб, а потому строит привычную картину.

Над стенами поднимался искрящийся полог, легкий, что девичий платок, и столь же прозрачный. Эта сила была чистою да ясной, такой, которой хотелось зачерпнуть, поднести к губам, выпить, словно ледяную родниковую воду.

Но вот выше…

— Чем сильнее твоя концентрация, твое умение, тем более тонкие слои доступны… не отводи взгляд. Попытайся не цеплять его в одной точке, пусть плывет вольно…

…он и плыл.

Он скользил по стенам и воротам, у которых собралась вереница экипажей. Должно быть, потому и собственный Радожского замер. Это Ежи отметил, стараясь не отвлекаться. И на боль, появившуюся в глазах, тоже. Эта боль и сухость заставили все вокруг подернуться будто дымкою…

…не будто.

Дымка едва-едва угадывалась, бледная, блеклая, какая-то… нехорошая. Она держалась чуть в стороне, там, где ко дворцу подбирались воды Ильмень-озера.

— Неладно, — Ежи все-таки закрыл глаза, не способный и дальше выдержать эту боль. — Совсем… неладно.

Он втянул ставший горьким вдруг воздух.

— Что-то… происходит. Там, — он указал на стену. — С той стороны. Тянет. Надо… поглядеть.

— Поглядишь, — пообещал Радожский, разом подобравшись. — Значит, не одному мне кажется…

— Значит, не одному.

— Хорошо, — Радожский шею потер. — Послушай… сперва все равно глянуть надобно. На невест этих и… пир вечером. А потом… я шепну Куницыну, чтоб был наготове.

— И в городе тоже, — теперь Ежи видел яснее. Дымка… и вправду на дым похожа от невидимого костра, который явно существовал где-то там, но пока Ежи не мог понять, что именно не так было с костром.

И с дымкой.

Но чувствовалась, что она лишь набирает силу.

— И в городе, — согласился князь. — Непременно… все-таки… вот скажи, чего людям не хватает-то?

На этот вопрос у Ежи ответа не было.

Государыня глядела на спящую девочку, на Беса, что перестал урчать, но остался лежать рядом, не сводя ясного взгляда своего с царицы. И в нем, во взгляде этом, Стасе мерещилось сочувствие.

— Что ж… — сама государыня присела на лавку, застланную ковром, поверх которого накинули меховое одеяло. И тонкая ручка скользнула по соболям. — Если уж так, ведьма Анастасия…

Огромный зверь подошел и положил голову на колени.

Зажмурился, принимая ласку.

— Когда-то давно… мой отец, как я уже говорила, был славного рода. Древнего. Одного из тех, что принято именовать старыми… мы… не скажу, что отличались силой, скорее уж от богов нам выпал дар стяжательства. За какое дело бы ни брались мои предки, все-то у них выходило с прибытком. Прапрадад мой отправился в дальние земли, там, где лето скоротечно, морозы таковы, что птицы на лету гибнут, а солнце, если и выглядывает из-за туч, то редко и мало. Ему говорили, что земли сии пусты и бесплодны, но он отыскал на них золото и каменья драгоценные. Его сын сумел распорядиться наследством, хотя сам больше к наукам был склонен. И собирал книги. Их везли со всех сторон света, и многие смеялись над этакой страстью, но перестали, когда отыскал он в книгах способ сотворять из болотного железа узорчатую сталь, а еще создавать особое сукно, которое не знает сносу, держит, что ветер, что воду, что… его сын и мой отец тоже не чужд был знаний. Правда, в книгах искал магической премудрости. Мнилось ему, что многое было утрачено с тех, древних времен. И желал он возродить былую славу. За тем и искал сгинувшие усадьбы, а в них… что уцелело. Он-то и сумел сотворить щит Берегини, а еще утраченное некогда заклятье, пробуждающее землю. Ныне многие им пользуются. Он… не особо интересовался политикой, в отличие от брата, моего дядюшки, который, напротив, нашел себя в служении царю.

Зверь приоткрыл глаз. Желтый. Круглый. С узкою полоской зрачка. Не человеческий, отнюдь, но вот взгляд, как ни странно, показался Стасе разумным донельзя.

— Он-то сумел возвыситься, достигнув немалого успеха. Объединил разрозненные рода, прекратил многие распри… сотворил… многое сотворил. Та же Засечная черта сделалась в три раза длиннее, во многом его усилиями. Да и мир с хазарами подписал, как и с ляхами, которые, правда, не особо его блюли, но все лучше, чем так. И вот ему-то и пришла в голову мысль породниться с царем.

Государыня замолчала.

И в тишине было слышно, что слабое дыхание девочки, что курлыканье голубей где-то там, за окном.

— Не скажу, что известие меня обрадовало. Скорее нет… на сердце моем был другой человек, но разве ж кто позволил бы? Я понимала это. И я была хорошей дочерью. Я… пошла под венец. И надо сказать, мне повезло. Луциан достойный муж. Не знаю, любит ли он меня, но он всегда относился ко мне с уважением. А это многое, да… многое.

И губы царицы тронула улыбка.

— Но речь не о том… я… тогда-то я не слишком хорошо понимала, сколь многим людям не по нраву пришлось этакое наше возвышение. Я вовсе не думала о власти, о политике… я старалась исполнить свой долг так, как его понимала.

Девочка заворочалась, засучила ножками, застонала.

— Она после всего не может спать спокойно, — царица поднялась было, но Бес заурчал, ткнулся мордой в острое плечико ребенка, и тот вдруг затих, чтобы после перевернуться и обнять теплую кошачью шею. — Надо же… я… что вы хотите за этого зверя?

— Этот не продается, — покачала головой Стася. — Он или сам останется. Или уйдет.

Она замерла, ожидая, не разозлится ли царица отказам, но та лишь кивнула:

— Но ведь есть… другие?

— Есть. Я попрошу, чтобы привезли котят. На выбор. Только… за ними уход нужен.

— Уходим, — эта улыбка была чуть более живой. — Я не скажу, что род мой был огромен, но… сперва слегла жена моего дяди. Она была непраздна, и что-то случилось там… дитё родилось до срока и мертвым, а она еще три дня горела. И никто-то из целителей, а уж поверьте, и дядя, и отец призвали лучших, не способен оказался спасти. Мой дядя ушел через месяц. Напился да и сверзся с лестницы. И все сочли, что причиной тому — горе, ибо жену свою он любил. За ним, сорока дней не минуло, отправилась моя бабка, женщина крепкая и властная. Но сердце подвело. Умерла она тихо, во сне…

Царицы говорила о том с нарочитым спокойствием, но Стася слышала далекое эхо её боли.

— Тогда-то и пошел слух, что род наш проклят за излишнюю дерзость, что виноваты мы сами, вознеслись сверх меры, загордились. Через сорок дней после смерти бабки, также уснула и не проснулась её дочь, тетушка моя. Признаюсь, я вовсе её не помню, только лишь, что была она женщиною тихой. Она и жила-то не в Китеже, а где-то там, в поместье мужа… заболели и один за другим отошли вслед за нею и дети.

От этого спокойного рассказа становилось совсем уж не по себе.

— Трое… а супруг шагнул в петлю, хотя он-то к нашему роду отношения не имел. Тогда-то мой отец и заговорил о проклятьи, о том, что кто-то наложил его на силу родовую или на кровь, он не уверен был. Только поклялся, что всенепременно сыщет…

— Он… тоже погиб?

— Он окружил свой дом защитой, а магом он был изрядным. И никто-то чужой не способен был переступить порог. Он… он старался сберечь мою матушку, и сестер, и брата…

Зверь глухо заворчал.

— Но… однажды ночью терем полыхнул. И с такою силой, что пламя поднялось до самых небес. Ночь сделалась ясна, будто бы была днем. Его тушили… созвали магов огня, но оказалось, что никто, даже Радожский, не способен унять это пламя.

— Как… она выжила?

— Отец. Он… думаю, что-то понял, потому и… после сказали, что на месте был проведен запретный ритуал, что именно он стал причиной пожара. Что виноват отец, оказавшийся не способным сладить с силой, которую сам и призвал. Что, возможно, он раскопал какое-то заклятье, которое и вырвалось. И надобно радоваться, что заклятье это вовсе город не спалило. Находились и те, кто нашептывал, что надобно и от меня избавиться, что я, как и вся родня, проклята. А потому самое место мне — в монастыре. Сидеть и отмаливать грехи родичей… и детей, мною рожденных, след отправить туда же. Однако Луциан нашел, чем заткнуть рты. И Зоряночку оставить при себе позволил. Её пытались расспрашивать… лечить… не вышло, как видишь.

Теперь девочка во сне улыбалась, ласково и счастливо.

Царица же прижала руки к груди.

— За нею и пришел Верес… я его сперва и не узнала. В первый раз, как встретила, испугалась. Думала, что сожрет, что… а он только обнюхал и следом пошел. Зорянка же тогда просто сидела и глядела в одну точку. Никого-то не узнавала. Не ела. Не пила… а его увидала, так и вцепилась. Даже мыли их вместе, он же ж грязным был, что…

Зверь приоткрыл пасть и вывалил длинный розовый язык. Задышал часто-часто.

— После уж я вспомнила, что тятенька сказывал, будто бы ему кобеля редкой степной породы подарили… вот и… он и вправду провел запретный ритуал. Я так думаю. Только не на огонь, а пытаясь спасти детей своих… но что-то пошло не так. А что именно? Я не знаю. Может, ты увидишь, ведьма? — и столько надежды было в словах этих, что Стасе стало стыдно.

Она не видит.

Смотрит и ничего-то не видит. Не чувствует. Не…

— Ничего страшного, — надежда погасла. — Я… привыкла.

— Извините, — прошептала Стася.

— Когда-нибудь все сложится. Боги не могут так, чтобы вовсе шанса не было. А значит, сложится… и Зорянка вспомнит. Или Вышнята расскажет. Он некоторых особо не любит. Тоже раньше поговаривали, что зверь этот опасен, особенно, когда он на Лисовскую оскалился. А выяснилось, что эта Лисовская травила меня тишком, да… мой охранник и оберег.

Царица огладила юбки.

— Ныне защитить надо не меня с Зорей, а моих детей…

И вновь на Стасю поглядела. А та поглядела на царицу, ожидая продолжения.

Глава 45

О тяжести женской судьбы

…странно-то как, жопа есть, а слова нету.

Мысли одной провинциальной боярыни относительно особенностей столичного этикета.

Мишанька к боярыням подбирался бочком. Ноги гудели… кто бы знал, до чего утомительное это дело, хороводы водить. И голова кружилась. Во рту было сухо. Хотелось есть, пить и просто растянуться на траве этого вот садика, чтобы несколько часов просто лежать, не шевелясь.

…а еще песни пели.

Благо, его хоть не заставляли. Впрочем, справедливости ради следует заметить, что не заставляли его и хоровод водить. Более того, появлению Мишаньки высокородные боярыни явно не обрадовались. Настолько, что Медведева и возмутилась вслух, но возмущение сие было остановлено одним движением брови постельной боярыни.

— Не бузите, — прогудела та, руки в боки упирая. — А кто станет, тот пойдет с вышиванием сидеть. И пока не вышьет плат, из светлицы носу не покажет.

— Вы права не имеете! — сказала остроносая Коселкова, полоснув Мишаньку взглядом, будто это он во всем виноватый.

— Поговори мне тут, живо узнаешь, чего я имею, а чего нет, — ответила боярыня, взгляда не убоявшись. — Ишь, привыкли… тут вам не папенькин терем.

— Это точно, — Медведева сделала вид, что Мишаньку не видит.

И остальные тоже.

Только хрупкая с детским личиком Любава Соколова протянула ладошку и сказала:

— Злые они.

Мишанька согласился: как есть злые. Собаки дворовые и те подобрее бывают. И это тоже ему было донельзя удивительно, ибо в прежнем его обличье злые женщины Мишаньке не встречались. Наоборот, все-то ему улыбались, привечали, восхищались.

А тут…

— Устала, — пожаловалась все та же Соколова, присаживаясь на травку. — Ножки болят. Не хочу больше хороводы водить…

— Больше и не надо, — Медведева окинула соперницу насмешливым взглядом. — Все одно не умеешь, идешь, что корова ступает. Небось, у купчихи-то лучше выходило.

Упомянутая купчиха голову задрала и сказала этак, в бок.

— Может, мы и не больно хороводам ученые, зато и шелка мои не долгами оплачены…

— Ложь! — взвилась Медведева.

— Да неужто? — Куницына, до того державшаяся скромно, подала голос. — Помнится, слыхала я, будто бы вы совсем землицу-то подрастеряли…

— Не твоего ума дело!

— Не ссорьтесь, пожалуйста, — попросила Соколова, Мишаньку за руку схватив. — Когда ругаются, у меня голова болит!

— Странно, — хмыкнула Медведева. — Чему там болеть? У тебя там пустота одна.

Любава часто заморгала и на глазах её ясных слезы появились.

— Не обращай внимания, — Мишанька произнес это тихонько, но все одно услышан был.

— Да уж… выбрали невесту государю… будет царица пуста, что бочка. Только и умеет, что платье носить да улыбаться.

— Иным и того не дано, — это высказывание отчего-то задело Мишаньку до самой глубины души. — Откудова у вас столько злости-то?

В ответ на Мишаньку фыркнули.

И отвернулись.

— Эту… ведьму вовсе отослать стоило бы, — сказала громко Медведева, и прочие согласились с нею, закивали, то ли тоже так думали, то ли просто побоялись возражать. — А то ишь… мужика бабой обернули и теперь вот… смеху будет, если царевич его выберет.

Мишанька ощутил, как полыхнули щеки. И кулаки сами собой сжались. И разжались. В самом-то деле, не бить же их… как-то оно… не принято.

А вот сила…

…что там папенька говорил? Послушать? Приглядется… знать бы как еще слушать и глядеть. Старые-то заклятья не работают, а новым Мишаньку обучить не успели.

— Матушка тоже говорит, что я глупою уродилась, — произнесла Любава, так и не отпустив Мишанькиной руки. — Что… может, меня нянюшка роняла, или урекли, когда малою была, но вот…

— Не обращай внимания, — сказал Мишанька, силу отпуская.

Та поплыла, полетела по-над травою, чтобы рассыпаться в клочья, а клочья обернулись невидимыми змейками. И главное, что Мишанька каждую ощущал.

— Люди порой сами не особо умны, особенно, когда говорят глупости.

По желанию его змейки поползли по следу боярынь.

И что из этого получится? Мишанька лишь искренне понадеялся, что никого-то случайно не проклянет. А то ведь мало ли…

Любава же кивнула.

И спросила:

— А ты и вправду раньше… ну…

— Правда, — решил не таиться Мишанька. И даже подумалось, что он привыкать начинает, что к своей тайне, которая уже ни для кого тайной не была, что… к прочему. Хотя все одно, какая из него баба?

— И… как тебе?

— Не слишком весело.

Белая ручка погладила по плечу, утешая.

— Может, еще назад обернешься.

— Надеюсь.

— А ты через пень прыгать пробовала?

— Через пень?! — об этакой методе в книгах не писали.

— Ага… мне нянюшка сказывала, что в прежние времена, чтоб перевертнем сделаться, люди ножа в пень втыкали, а волчью шкуру по другую сторону клали. Ну и скакали, чтоб над ножом, но всенепременно на шкуру упать. Тогда-то и выходило, что могли они зверем обернуться.

— Я же не зверь…

— Но можно не шкуру, а, к примеру, одежу… мужскую, — возразила Любава. — Если попробовать. Или… я опять глупость говорю?

— Не глупость, — обижать это наивное дитя совершенно не хотелось. Да и… чем-то напоминала она Мишаньке жену. Тем же удивленным взглядом, в котором виделось желание верить всему миру и сразу.

И…

Нет, думать о том не хотелось бы.

— Пойдем, — Мишанька подал Любаве руку, на которую та оперлась с немалой готовностью. И не глупая она вовсе. Скорее уж наивная без меры. И учить её, верно, никто не пробовал. Соколовы — еще те ретрограды, полагающие, что излишняя ученость бабе во вред идет.

Почему-то думалось об этом… со злостью?

— А хочешь, я тебе тайну расскажу? — Любава хлопнула длиннющими ресницами.

Ученая или нет, следовало признать, что была она хороша до крайности.

— Расскажи, — улыбнулся Мишанька, ибо не улыбнуться на эту вот улыбку было невозможно.

— Я царицей стану!

— Да неужели.

— Не веришь? — она выпятила губу обиженно.

— Отчего же…

— Не веришь. Я чую. Только… я и вправду царицей стану. Еще когда мы в Китеж собирались, маменька мне одно зелье дала, которое выпить надобно. Очень сильно ведьмовское.

— Да неужели? — Мишанька напрягся.

Вот как-то… не вызывали у него доверия очень сильно ведьмовские зелья. Подспудно, так сказать.

— Ага… она его купила. За дорого. И если выпить, тогда я такою распрекрасной стану, что царевич сразу влюбится. Только…

Она прикусила губу.

— Отчего тогда не пьешь?

— Маменька велела, чтоб на пиру… сення… а я не хочу!

— Почему?

— Не знаю… старый он. Царевич. Ему вона сколько уже! За двадцать годочков. А ну как жить станем, он и помрет от старости?

— Аргумент.

— И еще… сидит, рожу напыживши, на нас не глядит… вона, сегодня вся изстаралась, а разве хоть на минуточку выглянул? Вот то-то и оно. Я и подумала, зачем мне для царевича пить? Лучше я кого другого найду, тогда-то и выпью, чтоб, значит, распрекрасною стать.

— А может, вовсе пить не надо? — предложил Мишанька. — Зачем тебе? Ты и так прекрасна.

— Да?

Щеки зарозовели.

Это… и смотрит с хитрецою женскою. И… он же ж, Мишанька, сейчас же ж… какое непотребство!

— Ты… погоди… сперва я через пень прыгну, — сказал он, чувствуя себя на редкость глупо. — Обернусь там… добрым молодцем… относительно добрым…

Хлопнули длиннющие ресницы.

— И тогда уже решай, пить или нет… лучше вовсе не пить. Отдай мне.

— Ты выпьешь?

— Чтоб распрекрасною стать и царевича на себе женить? — от этакой перспективы Мишаньку в жар кинуло. А потом в холод. — Нет, отдам отцу. Пусть глянет, чего там намешали. А то ведь сильно ведьмовские зелья бывают опасны.

— Да?

И все-таки…

— Знаешь, у кого твоя маменька его покупала?

— У одного жреца, с которым об храме договор вела. То есть, вел папенька, чтоб, значит, камень мне загорели, а то стыда потом не оберешься, — произнесла Любава совсем другим тоном, явно подражая кому-то. Скорее всего отцу. — Вот… папенька ему платил много. А зелье уже жрец потом сам маменьке предложил. Вот.

Что-то это зелье совсем перестало Мишаньке нравится.

— Но я думаю, что не одной ей… Медведева вчера сказала, что она точно-преточно царицей будет, а Лисина возразила, что совсем даже не точно, а точно — это она станет. Едва не подрались.

Мишанька хмыкнул.

Мысленно.

А еще понял, что папеньку надобно увидеть и поскорее.

— Тот жрец, — сказал он, стараясь быть как можно более убедительным. — Мог ведь и обмануть твою матушку.

— Зачем?

— Чтоб ты не стала царицей. Выпьешь и… скажем, покроешься прыщами. Или вот лицо раздует. Или волосья все повылазят.

От страха глаза Любавы сделались совсем огромными. И за косу свою она схватилась обеими руками, то ли удержать пытаясь, то ли проверяя, на месте ли та.

— И этим вот… решил, скажем, в царицы кого-то своего вывести, и дал зелье, чтоб девок-соперниц поуродовать, а будут разбираться, так оно писано, что неможно использовать зелья колдовские. И скажут, мол, сами виноваты.

Рот приоткрылся.

Округлился.

И… почему-то этакий восторг от его, Мишаньки, ума недюжинного, больше не радовал.

— Так что проверить надо, — сказал он. — Хочешь, силой поклянусь, что пить не буду? Просто… пусть глянут, чего тебе подсунули. И… если не опасно, то верну. Веришь?

Любава завороженно кивнула.

И вздохнула.

А потом уточнила этак, деловито:

— А через пень ты когда прыгать собираешься? Мне ж уже четырнадцать. Времени немашечки ждать долго, а то скоро перестарком стану…

…не было печали.

— Вот как царевич невесту выберет, так сразу и прыгну, — пообещал Мишанька. — Ну еще как пень подходящий найду.

Баська стояла, уперши руки в бока, и глядела. Сперва на подруженьку свою верную, что держалась скромно, глазоньки потупила, ножкою траву ковыряет, вона, до самой земли проковыряла уже, потом на хлопца, что на этой траве лежал. То есть, не совсем на той, на обыкновенной, еще не проковыренной.

Аккурат возле воды.

Пруд в саду, выходит, тоже имелся, как и обещано было Баське, с белыми лилеями.

— И чегой это?

Молодец был… хорош.

Круглолиц. Толстощек. И плечами широк. Небось, не всякое коромысло на этакие плечи ляжет. А уж ведер… на этаких плечах не ведра — цельный колодец утащить можно. Всем был хорош молодец, только маленько бледен и с виду не больно-то живой.

— Я не хотела, — всхлипнула Маланька, кулаком нос подтирая. — Это он… сам… виноватый!

Баська молодца обошла.

Надо бы кого кликнуть… и будь кто другой, она б кликнула, но Маланьку жалко. А ну как решат, что зашибла? Схватят, утащат в острог темный, судить будут. А там… молодец-то непонятный, но не холоп точно, вона, сапожки сафьяновые с отворотами, бисером расшиты. Портки в полоску из сукна заморского, батюшка, помнится, такое тоже возил. Зело жаловали, ибо было красивым. Только батюшка зеленую полоску вез, а туточки красная с прозолотой. Красивая да… в общем, не холоп.

За холопа-то, чай, откупились бы.

А это…

— Крепко зашибла, — вздохнула Баська и огляделась. В саду царском было тихо и благостно. Птички звенели где-то там, в ветвях. Гудели пчелы, мед собирая… пасеку бы поставить, небось, свой медок завсегда покупного слаще, но что-то подсказывало — не дозволят.

— Крепко, — вздохнула Маланька и, всхлипнувши, заговорила. — Я от… погулять пошла. Присела на лавочку. Хорошая. Только хлипкая какая, едва примостилась… сижу и думу думаю.

— Какую?

— Об жизни… об дворце этом. Тошно мне тут, — призналась Маланька. — А папенька отписался, чтоб нашла кого… можно и бедного, чай, приданого хватит… очень ему хочется, чтоб детки мои, стало быть, в боярство вышли. Вот… а мне-то… где искать? Чего? И если не найду, то сам сказал, что просватает. Ежели с благословением-то скоренько найдется за кого… я вот не хочу замуж.

— Совсем?

— Наверное… не знаю. Думала. А тут он вот. Как выскочит из кустов!

— Напужал и ты шибанула?

— Напужал, — Маланька окончательно передумала плакать. — Но не шибанула… бегчи думала, а он говорить стал. Ласково так. Что, мол, заблудился… что он туточки царевичем.

— Врет, — решила Баська.

Царевича они вчерась видели. Пущай издали, но тот весь золотом сиял, а этот… вот кафтан тоже взять ежели, из сукна крепкого, но не сказать, чтоб сильно дорогого.

И ни перстней не видать.

Ни цепок.

Ни каменьев драгоценных. Какой из него царевич?

— Я от тоже решила, что врет. Так и сказала. А он засмеялся… и говорить сели.

— Об чем?

Вот ведь, ни на минуточку оставить неможно, враз какой проходимец вылезет да голову дурить начнет.

— Да обо всем… он туточки служит. При дворе. В новиках ходит, небось.

А вот это на правду походило. Боярский сын, которого даром магическим боги обделили, а вот силушки ежели по виду, отсыпали немало. Такому только силою этой и служить.

Да умением воинским.

— И он сказал, что туточки прудок есть, заветный. С водицей, которой, ежели до свету умыться, то всякая болезнь отступит, а красы прибудет. Хотя сказал, что мне уж точно прибывать некуда, — прошептала и покраснела густенько.

— Ага, — только и сумела выдавить Баська.

И на лежащего поглядела пренеодобрительно. Ишь ты… наглый какой. В царицын сад забрался и честную девку заморочить вздумал.

— Сказал, что сама царица этою водой умывается. И боярыни тоже. Оттого и хороши… и меня проводить обещался.

— Проводил? — мрачно поинтересовалась Баська.

— Проводил, — Маланька вновь потупилась. — Пришли… красивый же ж пруд!

Красивый. Помнится, батюшка тоже думал пруды копать, но не для воды зачарованной или лилей каких. Лилеи — баловство сущее. Он рыбу разводить собирался, да как-то оно не сложилось, что ли.

— Целоваться полез… — пожаловалась Маланька. — Ну я его… слегка… и того…

И рученьку почесала.

Рученьки-то у подруги верное, даром что белые и ровные, узенькие, самые девичьи, но крепкие. Помнится, Маланька как-то на спор рученькою этой орехи давила, да не местные, лесные, а огромные, круглые, папенькою ейным с торгу привезенные.

Молодца было… не жаль.

Сам виноватый.

— Я же ж не думала… спужалася просто! — Маланька обошла лежащего с другой стороны. — И чегой теперь делать-то?

Да кабы сие Баське ведомо было.

И главное, молодец лежит, не шевелится… оно-то, конечно, можно и кликнуть кого… пожаловаться… сказать, что снасильничать хотел, тогда-то, небось, и ему мало не покажется. Но с другое стороны что про Маланьку скажут?

Известно чего.

Сама пошла.

На помощь не звала. А еще как окажется, что родичи у этого вот, белобрысого, зело знатные? Тогда и вовсе иначе повернуть могут. Приврут, что, дескать, Маланька его заманила…

Нет уж.

— Надо понять, живой ли.

Маланька охнула и рученьки ко рту поднесла.

— А… ежели…

— От «ежели», тогда-то и подумаем, — решила Баська, отодвинув нехорошую мысль, что сад, конечно, велик, но не настолько, чтоб в ем тело спрятать можно было.

Однако молодец определенно был жив.

Баська и шею пощупала. И руки — надобно сказать, что огроменные, двумя одну не поднимешь — и к груди ухом прижалась, сердце выслухивая.

— Бьется.

— Точно? — Маланька шею вытянула.

— Сама послухай.

Она и послухала. Прижалась и стояла этак, на карачках, голову на груди широкое пристроивши, долго.

— Точно бьется.

— От и ладно, — Баська повеселела. — Идем.

— Чего?

— Ну… чего. А чего еще? Полежит и отойдет. Глядишь, и понимание какое в голове появится, что не всякую девицу можно от так… лилеями сманивать.

Баська руку почесала, порадовавшись, что она-то мудрее оказалась, сама не пошла, хотя… не, хорошо, что не пошла, тот-то, который с Баською беседы беседовал, он похлипче гляделся. Его и вправду зашибить недолго.

— А… а если… если… — Маланька часто заморгала. — Приключится чего?

— Чего?

— Не знаю! Вдруг… кто найдет?

— Его беда.

— И учинит злое?

Баська нахмурилась. Оно-то, конечно, молодец сам кругом виноватый, но права подруженька. Мало ли… вона, давешний терем ежели вспомнить, там тоже все чисто да приличественно гляделося.

— Сожрут еще…

Маланьке откровенно было молодца жаль. А что, красивый… и говорил ласково, и рассказывал… всякое. Жаль, если сожрут.

— Здоровый. Подавятся, — без особой убежденности произнесла Баська, но после решилась. — Мы его сейчас очуняем скоренько, и скажем, чтоб больше сюда не лез. И чтоб молчал. Он будет. И мы будем.

Маланька подумала и согласилась.

План выглядел годным.

— Только… как?

— Не знаю, — Баська вновь молодца обошла. И чего с ним делать? Целовать? Так целованием зачарованных к жизни возвертают. А тут зашибленный. Зашибленных как-то иначе надобно… может, по щекам постучать если?

Она легонько хлопнула, но молодец не шелохнулся.

А когда хлопнула посильнее, то только голова на бок повернулась.

— Ты его так совсем забьешь! — всполошилась Маланька.

— Ну… — Баська руку за спину убрала. — Я же ж не нарочно!

Губа вон треснула и кровь побежала, красненькая… неудачно получилось.

— Скажем, что упал так, — робко предложила Баська, решивши, что этакому врачеванию молодец точно не зарадуется.

— Ага…

И замерли оба, не зная, как дальше быть. Ждать? А сколько? Рука-то у Маланьки крепкая, этак он до вечера проваляться может. А ну как хватится кто. Искать начнут… объясняйся потом.

— А если… — Баськин взгляд остановился на темной глади пруда. — Если его водою полить? Помнится, нянюшка мне сказывала, что обеспамятовшего самое оно водою поливать…

Лицо Маланьки озарилось светом.

— Точно!

К пруду она первая и подскочила, подобралась по топкому бережку, заросшему мелкою бисерной травкой, да к воде. Вода вблизи, может, и крепко зачарованная была, но пахла обыкновенно — стоялым болотом и тиной. Маланька кое-как зачерпнула горсточку и кинулась к хлопцу, чтобы воду на макушку вылить. Капли покатились и…

Ничего.

Баська тоже попробовала, да едва на бережку не оскользнулась. Вот было бы смеху, когда б села она в черное это болото… и взять вышло горсточку…

— Погодь! — она вытерла взопревший лоб. — Так мы много не наносим. Надобно иначе… кувшин какой.

— Где тут взять кувшин? — возразила Маланька.

Кувшина подле пруда не наблюдалось, как не было и ковшиков, и кубков, и хоть чего-то, во что можно было бы воду зачерпнуть.

— Может… его туда? — предложила Баська, несколько, правда, сомневаясь, что идея эта найдет должный отклик.

Выглядел молодец уж больно крепким. Такого спросту не дотащишь.

— А если утопнет? — выдвинула Маланька еще один аргумент. И Баська согласилась, что и такое возможно.

Но делать-то что?

— Ну… — Баська окинула лежащего новым, превнимательным взглядом, и в голове у неё возникла замечательная идея. — Сапог снимай!

— Сапог?

— Ты левый, а я правый… в них и зачерпнем.

Сапоги-то хорошие, шиты с умением, воду удержат. Да и влезет в них изрядно.

Маланька подумала. Потом еще подумала. Нерешительно похлопала молодца по щекам, но аккуратненько, чтоб еще чего не поломать, и согласилась.

Сапоги снялись легко, а вот чтоб водицы зачерпнуть пришлось постараться, потому как бережок оказался на диво склизким, а дно пруда и вовсе илом заросло.

Это ж вовсе, небось, за хозяйством не смотрят, этак он скоро в болото превратится! Но Баська справилась. Подоткнула юбки, чтоб не изгваздать, поршни сняла и в самую, почитай, воду полезла. Маланька-то на бережку стояла и держала.

Ну и сапоги принимала.

Сперва один, потом и другой. Тяжеленные! Небось, по ведру вместили, не меньше.

— Ежели теперь не очуняет, — выдохнула Баська, из воды выползая с сопением, — то только целителя тогда…

Очень она надеялась, что звать целителя не придется.

А Маланька знай, кивает головой и стоит, не решаясь лить.

— Ты чего?

— Жалко… — призналась она. Вздохнула. И перевернула-таки сапожок. Ну и Баська с нею, ибо зря чтоль тащила-то?

В общем, то ли и вправду водица целебною оказалась, то ли просто вонючею да студеною, даже он с жуком, который по лицу-то молодца вскарабкался споро, но лежавший до того неподвижно, вскочил.

— Вы… вы… — он разевал рот, отплевываясь от тухлой воды. На волосах повисла тонкая зеленая нить водоросли. — Вы… дуры!

— Сам такой, — обиделась Баська. Вот и спасай тут… всяких. Никакого понимания, не говоря уже про благодарность человеческую. И Маланька насупилась.

— Сказок не читали! — он воду смахнул и жука тоже. — Целовать надо было!

— Целовать, значится… — Маланька руки в бока уперла. Случалось с нею, обыкновенно тихою, даже неприметною порой, злость непонятная. — Ты, стало быть, притворялся…

И сапог подняла.

В руке взвесила.

— Маланька, стой!

Не успела. Сапог взлетел и, кувыркнувшись, ударил молодца в самый покатый лоб, тот самый, по которому жук еще недавно бегал.

— Ну вот, — вздохнула Баська, обходя лежащего.

— А чего он? Притворялся… лежал и слухал… и… пошли!

— Теперь уже не притворяется.

Сапог-то и вправду крепким был, да еще с подковкою, след которой и виднелся аккурат посередине лба. Вокруг поднималась шишка и…

— И… что теперь? — гнев схлынул и Маланька вновь вхлипнула. — Зашибла, да?

— Эту погань так просто не зашибешь, — вздохнула Баська. — Но за водою теперь ты лезешь…

Глава 46

Где случаются неожиданные встречи и полезные разговоры

…а били боярина молча, дабы не попасть под закон об оскорблении власти словом.

Из «Вестника Китежа»

В царском дворце Аглая чувствовала себя лишней. И вовсе не потому, что прислуга на неё смотрела с укором, и не потому, что страшно было встретить кого-то, к примеру, Мишанькиного отца, который при дворе обретался, но…

Сама по себе.

Будто не место. И не… не время, что ли? И в то же время как уйти? Оставить ребенка, которого Аглае доверили. А главное, куда?

Вот и маялась.

Сидела на лавочке, глядя, как носится по лужайке Лилечка, гладила рассеянно Фиалку, которой носиться совсем не хотелось, и думала, что жизнь её, Аглаи, какая-то совершенно растрепанная. Вот как Лилечкины косы.

И Светлолика куда-то подевалась.

И…

— Привет, — сказали ей, и на лавочку упала, потеснив Аглаю, девица весьма разбойного вида. И дело даже не в том, что коса её растрепалась, сарафан измялся, а венчик съехал набок, но скорее во взгляде, не предвещавшем ничего-то хорошего.

— Доброго дня, — вежливо поздоровалась Аглая.

— Не узнала?

— Н-нет…

В душе появилось подозрение.

Такое вот… нехорошее подозрение.

— Ага… я вот теперь тоже себя не узнаю. Всякий раз смотрю в зеркало и пугаюсь. Правда, уже не до обморока… чтоб ты знала, до чего неприятно в обмороки падать, — сказала девица, на лавочку опираясь локтями. И ноги вытянула, да так, что подол платья едва ли не до колен поднялся.

— Мишанька…

— Ага… Мишанька… только и осталось, что имя. Да не дергайся. Я уже не злюсь. Почти, — девица, в которой угадывалось — теперь Аглая это видела — некое сходство с мужем её, широко улыбнулась. — Только обмороки… еще ладно, когда поймают, а если нет? Этак и зашибиться недолго.

Она почесала грудь.

— Зудит.

— Это от пота. А обмороки — потому что сосуды слабые. Иногда еще сила сказывается, если не стабилизирована… — Аглая почувствовала, что краснеет. Густо.

Тяжело.

И… и еще немного, она точно под землю провалится. От стыда.

— Ага… то есть, как стабилизируется, так и пройдет?

— Н-не знаю… н-наверное.

Мишанька хмыкнул.

И сказал:

— Да не трясись, говорю… назад меня вернуть можешь?

— Я пыталась. Не получается, — вышло донельзя жалобно, и Аглая почувствовала, что еще немного и расплачется. От обиды. И от беспомощности. И вообще от всего, что навалилось. — У меня ничего не получается!

Она шмыгнула носом.

Она не будет плакать. Не будет и все тут…

— Не реви, — сказал Мишанька. — Не поможет… я уже понял. И отца не бойся. Сказал, что сам виноват… я вот спросить хотел. Я и вправду настолько виноват? Ну… наговорил всякого. Дурак был. Может, и остался, но вот чтобы так…

— И-извини.

Слезы все равно потекли. Аглая хотела их сдержать, а они потекли. Вдруг.

— Понятно, — вздохнул Мишанька тяжко и, вытащивши платок, протянул. — На от, пока не увидел кто… бабы тут злющие. Заклюют.

— Это они не сами… это… обстоятельства.

— Ага…

— И я… я не хотела вот так! Я не собиралась. Я тебя любила… наверное.

— И я любил. Наверное, — он теперь на Аглаю не смотрел, но голову задрал, любуясь то ли деревами, то ли птичками, то ли просто тем, как текут облака. — Нет… честно любил.

— И я… честно.

— Я ведь не обижал тебя. Старался. Ну, если и обижал, то не нарочно… все выходит не нарочно. И как теперь?

— Не знаю, — Аглая мяла платок. Слезы высохли. А осталось… что осталось, помимо ощущения неправильности. — Почему так все получилось?

— Вот и мне хотелось бы знать. Может, потому что оба были… дураки?

— Были?

— Надеюсь, что были, но вот что-то подсказывает, что дурь — дело такое, скоро не выведешь… я от смотрю на этих красавиц, и как-то не по себе становится. Кстати, — Мишанька сел вдруг ровно. — Глянешь кое-что?

— Что?

— Сильноведьмовское зелье.

— А такое бывает?! — Аглая искренне удивилась.

— Бывает, как видишь, — Мишанька вытащил фиал из темного камня. — Говорят, если его выпить, то красавицей станешь страшною… ну, то есть, не страшною, а красавицей-раскрасавицей, в которую прямо с первого взгляда человек возьмет и влюбится.

— Приворотное?

— Приворотное же не самому пить надо, а жертве подливать.

Кто здесь потенциальная жертва, Аглая уточнять не стала. Но руку протянула. Осторожно. Не то, чтобы она боялась, что Мишанька ударит, нет. Он бы никогда-то… и наверное, он прав. Если подумать, что Мишанька сделал плохого?

Настолько плохого, чтобы вот так…

Он ведь и дом обставил, чтобы ей было приятно… не спросил, правда, надо ли то Аглае, но старался. И платьев купил. Драгоценности… дарил ведь.

Много.

А она…

…ей бы поговорить сперва. Нормально. И ему бы. А то и вправду получилось… глупо.

Камень был едва-едва теплым, словно солнцем нагретым. Или… нет, не солнце, другое что-то. Темное. И не от камня, а там, внутри сидит, будто гадюка на этом вот солнечном камне свернулась да греется. Сама-то по себе она не опасна, но тронь её…

— Дурное что-то, — сказала она, осторожно обводя флакон коконом своей силы. — Я… меня не учили… то есть, составлять простые зелья учили. И распознавать их тоже. От головной боли. От колик кишечных. Или почечных… от… мало от чего.

Сила тянулась тончайшей нитью, сама сплетаясь узором.

— А это… я открою?

— Погоди, — Мишанька руку протянул. — Что дурное, я и сам чувствую… слушай, а чему вообще тебя учили?

— Многому, только, кажется, не тому, что ведьме на самом деле надо.

— И с книгой ходить заставляли? На голове?

— И с книгой. И с яблоком, и со стаканом воды… а доску привязывали к спине?

— Чего? — у него брови сошли. Надо сказать, что эмоции следует контролировать. Или не надо?

— Для осанки. У меня долго спину держать не получалось, а корсет нельзя было по малости лет, вот доску и привязывали.

— Бред какой…

— Зато осанка выправилась.

— Печати не чувствую, — проворчал Мишанька, не спеша отдавать флакон. — Может… отец пусть разбирается? Вдруг оно опасно.

— Для того, кто выпить должен был, точно опасно, — Аглая требовательно протянула руку. — Я… мы только глянем, да?

— Да, — согласился Мишанька, а Фиалка, до того дремавшая на краешке лавки, приоткрыла глаз и издала тонкий протяжный звук.

— А что вы тут делаете? — Лилечка возникла в миг, то ли на крик отозвавшись, то ли сама по себе. — А это трогать нельзя!

— Почему? — осторожно спросила Аглая.

И трогать не стала.

А Мишаньке протянула платок, которым он флакон и обернул.

— Самому подумать стоило бы, — проворчал, правда не зло. — Спасибо.

— И… тебе.

— За что?

— За все, — разговор-то шел вовсе не о флаконе, и Аглая отвернулась, потому что смотреть в Мишанькины синие глаза, которые остались прежними, сил у неё не было. — И… извини! Прости, пожалуйста… я…

— Э, погоди! — Мишанька рукой махнул от избытка чувств, едва по носу не попавши. — Не надо меня расколдовывать сейчас!

— У меня и не получится.

— А вдруг получится? Потом попробуешь… а то ж… дело у меня тут. Отец дал… впервые, представляешь? Всегда-то все сам и сам… я по-молодости еще пытался, да ничего не получалось. Ну, что-то получалось, но не как он хотел… да и дури во мне много было… осталось немало. Вот. Потом маги. У них привык сидеть. А тут… сыном был не особо надобен, дочкой же, видишь, сгодился.

Мишанька криво усмехнулся.

— Творится тут что-то до крайности неладное. И непонятное. Если я правильно догадываюсь, то эта пакость не у одной невесты имеется. А потому очень надо понять, что это вообще такое.

— Мертвая вода, — сказала Лилечка, забираясь к Аглае на колени. И ручонки свои к флакону протянула, но трогать не трогала. — Не настоящая, а ту, которую мертвой сделали… живым с нею нельзя.

— Откуда ты…

— Вижу, — взгляд Лилечки был ясен. — И ты не бойся. Она тебя не вернет. Сам вернешься. Когда захочешь.

— Я хотел, — проворчал Мишанька.

— Значит, мало хотел, — Лилечка сгребла Фиалку. — У кого, ты думаешь, она еще есть?

— У Медведевой должна быть… и… э нет, погодь, — Мишанька нахмурился. — Ты что удумала?

— Посмотреть.

— Ты дитё!

Лилечка склонила голову на бок и потянула за прядочку волос, которую на пальчик намотала.

— Не сердитесь, тетенька, — пропела она нежным голосочком. — Я не хотела… заплутала только.

А потом, отряхнувшись, произнесла.

— Мне искать не надобно. Я её и так слышу. А про остальное вы у Ежи спросите. Он ведьмак. Ему лучше знать, зачем им мертвую воду дали.

Мишанька потер подбородок и поглядел на Аглаю.

А она…

Она тоже поглядела на мужа.

Или уже нет?

Надо бы спросить, да неудобно как-то… и речь-то сейчас не о них идет.

— Я напишу Эльжбете Витольдовне, — сказала Аглая тихо. — Она ведь тоже знает… должна бы.

— А я отцу расскажу. Что-то это все… — Мишанька поежился. — Пахнет дурно.

— Это потому как мертвая, — веско отозвалась Лилечка. — А ты живой. Живым с мертвою водой тяжко…

И вздохнула.

Путь не открылся.

Вот взял и не открылся, чего быть не должно было. А оно взяло и… случилось? Эльжбета Витольдовна дважды ощупала стену, в которой вот, казалось бы, еще недавно имелась дверца, а теперь взяла да сгинула. Куда? В камень ушла? Кладка старая, с неровными кругляшами валунов, которые поседели от времени. Камни ластились к рукам, норовя оставить на них пыльный след, и Эльжбета не без раздражения отметила, что щупать стену она может долго, но ни к чему-то хорошему это не приведет.

— Я так понимаю, — заметила Марьяна Францевна, глядя на эту стену с непонятным выражением лица, — у нас возникли непредвиденные затруднения…

Она сама постучала по стене, убеждаясь, что никуда-то эта стена исчезать не намерена.

— Пожалуй что… — вынуждена была признать Эльжбета Витольдовна.

И потрогала кристалл, который притворился еще одним булыжником.

Из-за него ли это?

И не стоит ли вернуться? Только подумала, как поняла, что нет, возвращаться смысла нет, что и в её приходе тоже его было немного, что и книга, и камень — всего-навсего осколки прошлого, части его, которым она, Эльжбета, придавала чересчур уж большое значение.

— Знаешь, не хочу тебя пугать, — все так же отстраненно заметила Марьяна Францевна, — однако… такое дело…

Дверь, которая вывела их в коридор, тоже исчезла.

Взяла и…

— Надеюсь, что стены не планируют… — она ткнула пальчиком в камень. — А то вот… всякое сказывают.

— Нет, — Эльжбета Витольдовна прислушалась… к себе?

Ко дворцу?

К чему-то вовне… когда-то давно, когда она была молодой ведьмой, которая еще не знала, сколь сложно устроен мир и что в мире этом следует в первую очередь внимать голосу разума, ибо прочие голоса говорили… не то, так вот, в те далекие времена она… слышала.

Что именно?

И не вспомнить уже… глупости всякие вроде соловьиных трелей под утро. Они каким-то непостижимым образом пробивались сквозь полог тишины. А может, виной тому были распахнутые окна. И еще розы так одуряюще пахли.

Душа летала.

Летала, летала и утомилась. Успокоилась.

Выросла.

— Знаешь, — Эльжбета Витольдовна огляделась, понимая, что находится в месте, которое любому иному человеку показалось бы… пугающим. От коридора ничего-то не осталось, и теперь их с Марьяной окружали стены. — Мне кажется, нам пытаются что-то сказать, но мы не слышим. Почему?

— Старые стали. Оглохли.

— Скорее уж позволили себя оглушить… — Эльжбета вытащила кристалл и сжала его в ладонях, пытаясь согреть собственным теплом. — Решили, что удобнее не слышать. Не слушать. Не понимать.

Кристалл оставался прохладным.

Тепло уходило внутрь, но, выходит, недостаточно его было?

— Я просто хочу понять, — сказала Эльжбета Витольдовна камню. — Что происходит?

…стены вот согревались.

И…

…эти стены были поставлены на крови и силе, ими же связаны во веки веков.

Но что с того?

…не крепость должна была стать на берегу озера, но дом…

Она все равно не понимает.

…безопасный. Надежный. Способный защитить тех, кто доверился ему.

Или…

…и залогом тому камень, что принял на себя тяжесть этого дома. Нет, вовсе не тот, что держит в руках Эльжбета Витольдовна. Точнее, не совсем тот. Нынешний — малая частица того самого и…

— Опасность, — губы шевельнулись сами собой. — Смертельная опасность.

— Что?

— Он нас не выпускает, ибо договор еще действует. Мы… все клялись хранить. Оберегать. Служить… ему и его потомкам, которым угрожает опасность.

Нет, знание не пришлось. Эльжбета слышала шепот, где-то там, вовне, слабый, едва различимый. И не отпускало ощущение, что она сама виновата в собственной глухоте.

Не только в собственной.

— И опасность столь велика, что само это место не справится, — она облизала пересохшие губы. — Оно бы сумело, но…

— Дворец перестроился, — Марьяна Францевна всегда отличалась немалой сообразительностью. — И ныне высочайшее семейство обитает вовсе не здесь.

— Именно, — понимание принесло облегчение.

— И чего от нас хотят?

— Помощи. Исполнения зарока. Защиты.

— От чего?

— А вот в этом и предстоит разобраться… но… — Эльжбета Витольдовна положила ладонь на стену. Может, она на старости лет и глуховата стала, однако глухота не равна бессилию. — Думаю, нас отведут туда, где нам надлежит быть…

Глава 47

В которой повествуется о царевичах и особенностях местной медицины

…а коли случится беседу весть с человеком любопытным да дурного воспитания, не разумеющим, что не след пытать женщину о летах её, то на вопрос сей каверзный надлежит отвечать, что, мол, лет вам каждый год по-разному…

Из книги многомудрой и зело пользительной «Сто советов боярыне», писаной неким Н. Зиггельсом, пусть и изноземцем, но человеком, тонкость души женской, прозревшим.

Цесаревич Елисей с сочувствием взирал на младшего брата, на лбу которого виднелась шишка. Как, виднелась… хорошо так виднелась. Можно сказать, выступала во всей красе, придавая благостному обличью Свята некоторую ассиметричность.

— Звери у тебя, а не невесты, — пожаловался он, прикладывая к шишке серебряный пятак. Елисей хотел было сказать, что поздно, что сразу надо было, но промолчал.

Как и о зеленой нитке водорослей, в волосах застрявших.

— Еле убёг! — братец осторожно потрогал шишку, будто надеясь вдавить её обратно. И поморщился.

— А я говорил, что нечего лезть было.

Вот вызывал рассказ Свята некоторые сомнения. Быть того не может, чтобы девицы, пусть и не благородного сословия, но весьма даже спокойные, ласковые норовом, взяли и без малейшей причины набросились на незнакомого молодца.

Утопить пытались.

Побили.

— Так… интересно же ж… — Свят потер шишку. — И чего матушке сказать-то?

— Скажи, что было интересно…

Свят фыркнул и замолчал.

— Может… к целителю сходить? — поинтересовался он. — Не то, чтобы я от… но пущай уберет, а то с шишкою и на люди казаться…

— Сходи.

— А ты?

— А у меня шишки нет.

Братец засопел. О нелюбви его к целителям, пусть бы даже столь тихим, каким был Амвросий Ульянович, Елисею было ведомо.

— Ладно, — смилостивился он не столько из братней любви, сколько из опасений, что шишку и вправду матушка увидит. Расспрашивать станет. А то и вовсе учинит дознание.

Надобно ли то Елисею?

Вот то-то же оно… не то, чтобы он собирался возвращаться или там… просто ни к чему волновать матушку, она и так в последние дни взволнована без меры.

— Идем, — решился Елисей окончательно. Заодно и сам покажется. На всякий случай. А то мало ли… помнится, ходили слухи, что в том годе Остуженского женили не силой, но зельем приворотным, про которое сразу никто не понял.

Амвросий Ульянович был человеком невысоким, сутуловатым и донельзя незаметным. Даже в собственных покоях, которые не сказать, чтобы отличались роскошью, он непостижимым образом терялся. Вот вроде стоит человек, а вроде и…

— Ничего страшного, — он пошевелил тонкими пальцами, и Елисея замутило, ибо вдруг напомнили эти пальцы длинные да тонкие паучьи лапы. — Обыкновенный ушиб… сейчас пройдет.

Они коснулись шишки, и Свят тоже поморщился, вряд ли от боли. На тренировках ему куда как сильней доставалось, а терпел. Теперь же лицо сделалось бледным, вытянутым.

— Немного силы… больно?

— Потерплю, — пробурчал Свят, а Елисей покосился, ибо глядеть на Амвросия Ульяновича напрямую отчего-то не хотелось.

Категорически.

До чего неприятный он человек. Может, зная то, и пользуется отводом глаз? А теперь Елисей явственно различил тончайшкую паутинку, что окутывала всю фигуру целителя, разве что на руках прорываясь. Уж больно тонкими были эти вот пальцы. Такие любую паутинку прорвут.

…странно.

Он ведь не замечал этого полога.

И самого целителя. И… когда тот появился в матушкиной свите? А именно, что в матушкиной… батюшка, помнится, целителей, как и магов гильдийных, вовсе даже не жаловал. Матушка же наоборот спешила окружить себя теми, кто одарен был.

Целителей пятерых держала.

Прежде.

А потом вдруг куда-то они да подевались. Куда?

И когда?

И почему все эти события прошли мимо Елисея? И отчего именно сейчас это вдруг показалось важным, причем настолько, что он нахмурился.

— Голова болит? — поинтересовался Амвросий Ульянович тихим своим голосом. — Сейчас настойки дам… это погода меняется.

— И что? — Свят был мрачен и за лоб держался, причем двумя руками, при том губы кривил, а губы эти были побелевшими.

— Сила колобродит… время-то такое, луна, считай, в зените, а солнце переходит в новый дом. Не увлекаетесь вы астрологией…

— А вы увлекаетесь? — Елисей глядел, как двигается этот человек… человек ли? Нет, это вовсе… надо узнать, кто вообще привел его.

Не терем — двор проходной, в иной корчме порядка больше, чем тут.

— О, наука движения звезд есть весьма интересна, — сказал Амвросий Ульянович, сняв с полки темный флакон. — Сферы небесные скрывают многое, что человек ученый способен увидеть, тогда как для иных сие знание есть быть недоступно.

И говорит как-то… правильно, да. Но не так.

— Вот. Извольте принять чайную ложку. Голова болеть не будет, — сказал Амвросий Ульянович и улыбнулся.

От этой улыбки Елисей вздрогнул.

— Спасибо, — флакон он взял, нисколько не сомневаясь, что внутри и вправду какая-нибудь безобидная настойка. Вон, глядит целитель с насмешечкой, будто видит наперед все-то мысли Елисеевы и желание его порасспросить про эту вот настойку…

…у кого только?

— Не за что. Мой долг следить за вами, — прозвучало это как-то до крайности бессмысленно. И подумалось, что не зря Свят целителей опасается.

— А что с моим братом, — спохватился Елисей. — Ему тоже выпить?

— И ему, — Амвросий Ульянович глаза прикрыл, и фигура-то его будто прозрачною сделалась. — И ему, несомненно… лучше быть здоровым, чем больным. Да. Истинно так.

Спорить с сим утверждением Елисей не решился.

Флакон убрал в кошель, брата подхватил и потянул за собой. Тот шел… шел, но… покачиваясь, будто пьяный. И бледность его, прежде Святу не свойственная, усилилась.

— Ему отдых надо, — прошелестело сзади. — Сон. Сотрясение разума. Разум сотрясенный вырабатывает мало слизи. От этого происходит сухость в голове. Так что… принять лекарство. И спать. Ежели станет хуже, зовите. Помогу.

Свят вздрогнул.

А потом сквозь стиснутые прошептал:

— Давай… скорее… ко мне… и… голова болит.

Он дошел сам, хотя последний десяток шагов Елисею пришлось буквально тянуть брата за собой. Тот переставлял ноги кое-как, однажды покачнулся и упал бы, если бы не стена — Елисей пытался удержать, но оказалось, что Свят, пусть и младше, а все одно больше, шире в плечах.

Тяжелее.

— П-погань, — только и сказал он, переступивши порог собственной комнаты. Дернувшегося было помогать холопа, Свят отослал взмахом руки, крикнувши в спину: — Не думай матушке донести.

— Что с тобой?

— Там, — Свят осторожно сполз по стеночке и глаза закрыл. — Не надо было к этому… пауку… шкатулка стоит… там… возьми… вода… мне один… принес.

Говорил он медленно, с явным трудом. И сердце Елисеево ухнуло в пятки: а ну как и вправду чего-то там в голове братовой повредилось?

И не стоит ли действительно позвать целителя?

— Нет, — Свят попытался встать на карачки, упрямо мотнув головой. — Полотенчико… шитое… вода… умыться.

Нужная шкатулочка обнаружилась вовсе не на полке, а под кроватью, где помимо её Елисея встретил толстый слой пыли, потерянный сапог и пара огрызков. Яблоки Свят любил.

Полотенце походило на тряпочку, кое-как украшенную неумелым узором, а вот вода и вовсе болотом пахла. Но Елисей вылил половину фляги и послушно отер братово лицо.

— Дай, — остатки воды Свят выпил одним глотком. И не поморщился.

Закрыл глаза.

Сделал вдох.

— Погань, — сказал он спустя мгновенье. — Ты… видел?

— Что?

— Его.

— Амвросия Ульяновича?

— Ага… Амвросия… Ульяновича, — Свят повторил это престранным голосом. — Оно им притворяется. Оно… мерзкое. Как полезло мне своими лапищами в голову, думал, концы отдам… но понял, если хоть вид покажу, что… оно живым не отпустит.

— Бредишь? — со слабой надеждой поинтересовался Елисей.

Свят молча скрутил кукиш.

А выглядеть он стал куда как лучше. Постепенно уходила былая бледность, да и дышать брат стал ровнее, а что из носу кровь хлынула, так…

— Нет, неладное что-то, — к носу он прижал давешнее полотенчико и замолчал, задумавшись. — Откуда он вообще взялся?

— Понятия не имею, — Елисей тоже на пол сел, с опаскою поглядывая на брата. — Я вот тоже… понял, что не представляю, что… он ведь незаметным был. Таким. Всегда рядом, когда надо, но…

— Когда не надо, не захочешь — не увидишь, — усмехнулся Свят, нос ощупывая. — И сейчас видеть не должны были бы… я так думаю… хорошо, что не понял, что видим.

— А…

— Это из-за девок, — брат еще раз отер лицо полотенчиком.

— Или из-за сапога твоего, ко лбу приложившегося, — проворчал Елисей.

— А ты?

— А я… я так… мерещится.

— Сам-то в это веришь? — Свят вытер окровавленную руку полотенцем.

— Нет.

— Вот то-то и оно…

— Ладно, допустим, с ним и вправду… неладно.

Свят хмыкнул.

— Сильно неладно, но… почему никто не заметил? Он ведь при дворе не первый год. И с рекомендациями от Гильдии. И… — Елисей замолчал, вспомнив, что никогда-то не видел, чтобы добрейший Амвросий Ульянович когда-либо беседовал с кем-нибудь из магов.

Или ведьм.

И…

— Прячется, тварь. Может, маги её не способны почуять? А ведьм при дворе давно уж не привечают… которые безмужние. Замужних и сами бояре не больно-то выпускать рады, — Свят шмыгнул носом. — Вот и вышло… хреновато.

— Но девки-то при чем!

— А при том. Мы к этому вот… каждый месяц являлись здоровье проверять. Так?

Елисей кивнул.

— И пусть неприятный он всегда был, но не настолько же ж… это ж… в общем, я вот подумал… мы тоже маги, но обыкновенные.

— А девки необыкновенные? Ударом сапога зачаровали?

— Благословением, — серьезно ответил Святогор. — Забыл? На них благословение…

— Я весь вечер вчера с благословенными боярынями просидел, — признавать братову правоту не хотелось. Совершенно. — И помнится, встречался с…

Он нахмурился, вдруг поняв, что не представляет, действительно ли вчера беседовал с Амвросием Ульяновичем, или же эта беседа случилась в день иной.

И о чем она была?

И почему ничего-то толком, помимо двухчасового сидения, когда он, Елисей, вынужден был после пира слушать выразительное и не очень чтение каких-то книг, не вспоминалось.

— Да… слушок пошел, — Свят окончательно пришел в себя. — Что не все-то там и вправду благословлены, что жрецы давно уже приловчились чудеса творить. Для тех, у кого в мошне золотишко звенит, а то ведь чудеса нынче недешевы.

— Хм…

— Не хмыкай. Посмотри, кто прошел… я у нашего умника спрашивал, а он сказал, что в прежние-то года другой выбор был, что боярских дочек проходила едва ли четверть от всех, кто испытывался. Что-то там про процент и выбор твердил. Честно — не понял, понял только, что раньше среди невест боярынь было меньше всего. А у нас тут вдруг… и маменьке все нашептывают, что прочих надобно отселить куда подальше, дабы не вводили тебя в смущение.

Свят глядел серьезно.

И мрачно.

Этакий вид у него был аккурат на засечной черте перед прорывом.

— То есть, думаешь, что у боярынь наших благословение поддельное? А вот у тех девиц…

— Не у всех, — вынужден был признать Свят. — Но сам посуди… и Медведева, и Соболева, и… и все-то из думского ряду… и разом взяли да благословили? Там поди-ка разбери, кто и вправду благословенный, а кто…

— Если вскроется…

— Как? На них же печати немашечки. И силу божественную от так не изменишь. И… даже если к батюшке пойдем, сам знаешь, что ответит.

Елисей знал.

— Нет доказательств.

— То-то и оно… но… вот девки попроще… им платить за чудо нечем, стало быть, натуральное оно. Я так думаю… и мы с ними… ты вон тоже нашел кого-то.

— Мы просто беседовали.

— Так и мы… беседовали, пока мне дурь в голову не прилила… а хорошо сидели-то, — вздохнул Свят, поднимаясь. — Идем.

— Куда?

— К маменьке. Папеньку тревожить не след, а вот маменька… выслушает хотя бы. Заодно и выясним, откудова эта тварь взялась, которая решила, что мне от так в голову лезть можно.

Елисей вытащил флакон из кармана.

Поглядел.

И спрятал.

— Надо… надо пустить слух, что ты заболел. Крепко на тренирове зашибся…

— На тренировке?

— Ну… можно и правду, что тебе сапогом по лбу прилетело, отчего твой разум перестал носовую слизь вырабатывать…

Свят покраснел.

Побурел.

— Скажешь тоже… мне он давече булавой… пропустил… и ничего, погудело слегка, а тут от сапога ерундовина такая…

— Не важно, главное, что ты лежишь и едва дышишь, — теперь Елисей глядел на брата серьезно. И тот понял. Кивнул.

Сделал вдох.

И выдохнул.

— А… Акинька! Слышал!

Холоп, высунувшись из потайной комнатушки, кивнул. И добавил:

— А еще вам покой надобен! Оттого никому к вам неможно!

— От! Верно разумеешь.

Глава 48

О том, что не всяким знакомцам верить надобно

Порядочный больной всегда соответствует поставленному диагнозу.

Из малого справочника гильдии целителей.

Книжника Лика обнаружила в той же комнатушке. Нет, она вовсе его не искала, но просто услышала вдруг шубуршание, как будто там мыша преогромная завелась, и решила глянуть. Для порядку. Вдруг и вправду мыша, тогда-то и жаловаться можно будет.

И требовать, чтоб переселили.

Но мыши не нашлось, зато обнаружился давешний книжник.

— Привет, — сказала Лика, подумавши, что, может, так оно и лучше. А то ведь тоска смертаная, тут скоро и с мышами беседовать станешь.

Если поймаешь какую.

— Доброго дня, — Славка почесал кончик носа пером. На носу уже пятно виднелось, и еще одно — на щеке. — Вы еще тут?

— Ага, — Лика приглашения не дождалась и вошла. Бочком. Оно-то, конечно, маменька попеняла бы за невоспитанность, ибо приличные девицы не приходят незваными, но Лика же не виноватая, что её не зовут. Этот вот… он же ж книжник.

А книжники — они все жуть до чего недогадливые.

— Я вчера говорил, чтобы переселили. Все-таки тут довольно прохладно и климат для ребенка не лучший. А…

— Гулять ушли, — сказала Лика, оглядываясь.

Эта комнатка, в отличие от той, которая им досталась, была просторна. Сюда б и четыре кровати влезло б, да для сундуков осталось бы место, а не то как они вчерась маялись, добро свое пристраивая.

Матушка, верно, очень обрадовалась, если прислала целую дюжину сарафанов. И Лилечке еще. Одной только ведьме ничего не прислали, и Лике стало её жаль.

Она-то поделилась.

Ей не жалко.

А ведьма покраснела, видно, неудобно ей сделалось, но отказываться не стала. И правильно. Стеснение стеснением, но не будет же она в одном и том же ходить.

— А ты?

— А я не пошла, — Лика присела на край сундука, который стоял у двери. Огроменный. И по виду старый, может даже древний. И что в нем этакого?

Папенька оценил бы.

— Почему?

— Не знаю… тесно тут, что ли… вот у нас, если гулять идешь, так по-настоящему… ну там, хочешь на речку, хочешь на поле. И верхами тоже можно. Я как-то в ночное ходила, правда, маменька потом ругалася, сказала, что если прознает кто, то замуж не возьмут.

Лика подумала и рукой махнула.

— И ладно бы… чего там хорошего.

— В ночном?

— В замуже.

— А любовь? — Славка склонил голову на бок. Вот ведь… и волосы торчат, и сам лопоухенький, и платье вновь измазал, что один рукав, что другой.

— Любовь… — Лика вздохнула. — Кто ж про неё думает-то? Маменька говорит, что по любви — это не серьезно.

— А как серьезно?

— Так, чтоб человек хороший был. Достойный. Чтоб опора и… правда, папенька наш — такая себе опора, вечно сидит да пишет, пишет… — Лика махнула рукой. — Зато маменька все-то хозяйство держит крепко. У ней не забалуешь.

Славка молчал, ожидая продолжения.

— Чтоб… с деньгами.

— Большими?

— Ну… не знаю. Чтоб на жизнь хватило. Маменька сказывала, что когда она за папеньку пошла, то у него денег вовсе мало было. И терем покосился, и хозяйство вовсе в упадок ушло. Она-то все поправила, но то она… вот моя сестра, она хорошо мужа себе отыскала. Правда… — Лика замолчала, подумав, что навряд ли человеку стороннему хоть сколько интересны перипетии жизни Аннушки.

И самой Лики.

И… и что она вовсе сказать интересного может? Как силки ставить на куропаток да зайцев? Или как по лисьему следу идти? Про охоту глухариную, болота с клюквою и старое дерево с дуплом, где пчелы обжились. Дикие, само собою.

Про медведя, который к этому дуплу ходить повадился, мед чуя, и про то, как она, Лика, однажды полдня на ветке просидела, тряслася жутко, боялась, что медведь почует. А он все кругами ходил, ходил, даже взлезть попробовал, да только не вышло.

Нет, это все… обыкновенное какое-то.

Не изящное.

А он во дворце вот живет. И наверняка знает что-то этакое… только как спросить?

— А… — вспомнилось, что матушка советовала спрашивать мужчин об их делах. Что, мол, за дела они поговорить страсть до чего любят. — Чем ты занимаешься?

И в глаза заглянула.

Как матушка учила. Еще и вытаращилась, чтоб искренней оно гляделось. Ну и чтоб собственные глазья казались большими. Тогда оно красивше. Наверное, получилось, если Славка вдруг порозовелся и взгляд отвел. Мужики, они к женской красоте вообще жуть до чего чувствительные.

— Я… рукописи старые разбираю. В библиотеку… там много чего в сундуках… вот и смотрю, что из того полезное, а что так…

Он засмущался и глядел теперь не на Лику, которая изо всех сил тужилась, глаза пучила, того и гляди треснет, но терпела. Красоты ради.

— И… что так?

— Ну… вот есть список от некоего боярина Профунского, подати, которые он с имения Курки взымает. Три гуся, кур дюжину, перо… — принялся старательно перечислять Славка. — Меду лесного туес…

— Хорошее село, — кивнула Лика, подумавши, что если щеки надуть, то глазищи еще больше станут. Но с другое стороны, как ей с надутыми щеками беседу вести премудрую? Или вот… и так вона, ломит от натуги, а еще выскочат глаза да покатятся. Страху-то будет.

— Хорошее? Мелочь одна…

— Так, село ведь. Селянам проще так, чем деньгою. И то, посуди, им-то когда по ярмарокам ездить? А вот ежели ключник соберет подати, там уж и сам порешит, кого и куда. Мед от в клети, ежели мало, а когда много, то что-то и на торг можно. Из пера холопки подушки с перинами сотворят. А шерсть чесаная, так, ежели с умом, то и вовсе…

Она замолчала, поняв, что вновь не о том говорит.

— …а вот тут, скажем… — Славка вытащил еще бумагу. — Прошение на имя боярина Любознайского от углежогов… просят дозволить им лес валить, и уголь жечь.

— Хорошее дело, — согласилась Лика. — Только надобно, чтоб они после того, как пожгут, новый посадили. А то этак изведут весь лес под корень.

— Понятно, — Славка почесал переносицу. — Мой наставник полагает эти свитки напрочь бесполезными, а мне кажется, что он не прав. По ним многое сказать можно.

— О чем?

Лика присела на сундук, благо, огроменный, выдержит.

— О том, как люди жили прежде. Что ели, что пили, какое держали хозяйство. И с того понять, стали мы жить лучше или нет.

За всех людей Лика не знала, но вот они-то точно жить стали не хуже, ежели матушкиным историям верить.

— Представляешь, прежде в каждом селе своя ведьма имелась, не менее чем с тремя классами школы, — он вытащил из кипы свитков один. — Вот, перечень… и записка докладная на имя Верховной… ей лет триста, думаю.

— Верховной? — подивилась Лика. Она-то слышала, что ведьмы живут дольше, но вот чтобы так…

— Записке. Чудом в наш архив угодила, не иначе… тут список девочек, которым рекомендуется завершить обучение по-за малым уровнем дара. И мест, куда их отсылают… вот ты слышала про Забугорье?

— Неа.

— И я нет… а туда направили ведьму. Тут… вот, еще к этому перечню, докладная на имя казначея. Выделить ведьме Несвяте двадцать пять золотых монет на обзаведение…

Лика покивала.

И подумала, что да, было бы неплохо, когда б ведьма жила, пусть бы и не в Забугорье, кто его знает, где это самое Забугорье, но где-нибудь поместья недалече. Чай, проще было б и луга заговорить, и с водою поладить, и скотьих камней, за которыми маменька в столицу посылала, чтоб, стало быть, и вправду зачарованные, приобресть.

Дешевше.

— Это не единственный случай, — Славка вскочил и руки за спину заложил. Эк его… беспокойство за прошлое-то мучит.

Аккурат, что папеньку.

Даже умилительно.

— Если оглянуться, то относительно недавно ведьмы и маги были распределены по территориям более-менее равномерно, что позволяло добиться того уровня оказания магических услуг населению, который был приемлим если не для всех, то для состоятельного большинства. Что, в свою очередь, значительно повышало эффективность хозяйства…

— Это да, — вставила Лика, уставши глаза пучить. — Ведьмы в хозяйстве зело полезные… помнится, у нашего соседа тем годом едва ль не все стадо подохло. А коровы у него знатные были, круглобокие и молочные. С островов вез. Везти привез, а на скотьего бога денег пожалел. Вот и полегли. Матушка, как прослышала, так своими камнями поделилась.

— Это… тут при чем?

— При всем. Была б ведьма, небось, сразу б закляла стадо от болезней.

Лика покачала головой. Ишь ты, умный, умный, а таких простых вещей не разумеет.

— А… пожалуй, что… в последние десятилетия идет стремительное сокращение. С одной стороны, маги закрывают отделения Гильдии в малых городах и сокращают контингент в средних, мотивируя это недостаточной окупаемостью, с другой — уменьшают набор в Университет, поскольку вновь же магам-выпускникам некуда податься. И получается внутреннее противоречие. С одной стороны провинция остается пустой, с другой здесь, в столице, образуется явный переизбыток магов, что приводит к повышению уровня конкуренции…

Он выдохнул.

А Лика кивнула. На всякий случай. Маменька говорила, что, ежели ничего не понимаешь, соглашайся. Мужчинам понимание — оно так, без особой надобности, а вот любят они, когда с ними соглашаются.

— И это, заметь, я не касаюсь военной сферы, которой нынешние маги спешат избегать, пользуясь лазейкой в уставе Гильдии. Раньше служить было почетно, а теперь… только те и служат, которые желают за отцом боярскую шапку принять, да и то стараются, чтобы поближе, побезопасней…

— Оно и ясно, — Лика погладила крышку и задумалась. — А… другие, которым податься некуда?

— Кто-то и подается на службу, но этого недостаточно… категорически. Мы долго жили в мире, но именно из-за сильной школы магов, а она теперь, пусть даже Гильдия и отказывается это признавать, пребывает в полном упадке.

Он потер переносицу.

— Извини… я просто… отцу записку давал. И не только ему. Он-то как раз понимает, но понимать — одно, а изменить что-то… не все согласятся на перемены. И… неспокойно, — признался вдруг Славка, поежившись. А потом вдруг предложил. — Хочешь, я тебе крепость покажу? Старую еще?

— Покажи, — согласилась Лика, ибо дальше слушать про магов ей ну совершенно не хотелось. Да и глаза болели от долгого выпучивания.

Надо было от маменьки не отмахиваться, а послушать, как еще красоту на себя наводить.

Или не маменьку, но сестрицу старшую?

Она-то в красоте толк знала, да…

— На самом деле дворец состоит из нескольких уровней, — Славка подскочил и быстрым шагом вышел из комнатушки. Едва не сшиб, оглашенный. И главное, ноги-то длинные, что у журавля, идет, версты шагом меряет, а Лике пришлось юбки поднять, чтоб посперь за ним. Она и подняла, подумавши, что этого точно в маменькиных наставлениях не было. — Я отведу тебя в самый… скажем так, основной, с которого все и начиналось. Если верить семейной легенде, то когда-то давным-давно тут стояла маленькая крепостица…

Он остановился перед стеною и погладил её, а стена взяла да разошлась, будто не каменная вовсе. Лика тоже погладила, но перед нею стена расходиться не стала. Чуяла, что ли, что Лика этой стене посторонняя? Не важно.

Главное, лестничка появилась узенькая, тесненькая, по такой не всякая баба протиснется. Вот Лика еще сумела, а маменьке тяжко пришлось бы.

— Идем же… — Славка взял за руку и за собой потянул. — Не бойся.

— Я и не боюсь.

— И правильно. Она не причинит вреда… когда-то давно мой прапрапрадед то ли спас ведьму, то ли она его спасла, то ли все вообще иначе было, а как взаправду — кто знает, летописям я особо не верю, уж больно одинаково все рассказывают, стало быть — врут.

От этакого выверта мужского разуму Лика едва не споткнулась. А может, не от выверта, а от ступенек, узеньких, как ногу поставить, но при том высоких. Славка-то ничего, скачет с одной на другую, выше и выше, и не боязно ему! И главное, не понять, где они. Слева камень, справа тоже, а сзади темень кромешная и что-то Лике подсказывало, что не след головой крутить.

Идти надобно.

Поспешать.

Она и поспешала, как умела.

— Главное, что в те стародавние времена маги с ведьмами не больно-то ладили. А тут случилась любовь… и еще хазары напали. Тогда они много гуляли по Беловодью, грабили, насильничали, в разоренье вводили страну. Добавь междуусобицы меж старыми родами. В общем, не было порядку.

— Маменька говорит, что, где хозяина нет, там и порядку не будет.

— Мудрая женщина… в тот год хазары подошли к крепостице. Все-то вокруг пожгли, и её предать разоренью желали. А ведьма… ведьма вышла и сказала слово, и не стало хазар.

— Как?

— А вот об этом история умалчивает. Не знаю… может, отошли, а может, мор какой случился. Или еще что… хотя когда годом ранее ведьма наслала проклятье и город Вышковец обезлюдел, тогда так и написали. А тут скромненько так… не стало.

— Потонули.

— С чего ты решила?

— Так… просто решила, — Лика пожала плечами. — Может, воды поднялись и все… озеро-то глубокое, небось, не искали.

— Не искали, — задумчиво произнес Мир. — Что ж… главное, что тогда-то и стала крепостица местом, с которого Беловодье нынешнее началось.

А лестница, слава всем богам, закончилась. Лика ажно запыхалась вся, что от ступенек этих, что от бегу. Главное, остановились вновь не пойми где, перед дверцою махонькой да темной, вона с виду старая, но видать, что ухоженная. Что железные полосы, дерево крепящие, ржой не тронуты, что петли маслом поблескивают.

— Когда-то давным давно меня сюда отец привел, — Славка толкнул дверцу и она отворилась беззвучно. Он же отступил в сторону, позволяя Лике пройти первой. А как пройти? Тут место узенькое, и дышать-то тяжко… — Я сперва и не поверил, что такое возможно…

Какое?

Любопытство взяло верх, и Лика шагнула к порожку. А за ним… они поднимались, но чтоб вот так… она вдруг поняла, что стоит на махонькой площадочке, которая высится и над стенами крепостными, и над самим теремом. И что терем этот глядится вовсе кукольным, махоньким.

Кто бы иной испугался, а у Лики просто сердце застучало быстрее от этакого чуда. Слева и справа чернотой заговоренной расстилались воды Ильмень-озера. И солнце золотило их, правда скупо, редко. Небо же казалось близким, облака на нем — что клочья пуха, аккурат, которые были, когда маменька решила подушки пересыпать…

— Красиво как… — выдохнула Лика и оглянулась.

И…

Славка осторожно прикрыл дверь, которая взяла-то да и сгинула, словно не было её, оставив пустую каменную стену, а после шагнул к Лике и, заглянув в глаза, спросил:

— Кто ты такая? И что тебе от меня надо?

Глава 49

О старых знакомых и новых жизненных перспективах сомнительного свойства

Перед тем, как поймать ртом снежинку, убедись, что все птицы улетели.

Совет, данный печальным отцом юному сыну.

Старого… нет, не приятеля и уж тем паче не друга Дурбин встретил там же, где и прежде, у лавки травника, куда сам-то направился… за советом.

Пожалуй, в совете он ныне нуждался сильнее, чем в любой иной помощи. А ведь прежде полагал себя самым умным. Опытным. Везучим. Теперь вот…

…и спросить не у кого.

И поговорить-то не с кем. Барон, конечно, выслушает, но что толку? Да и лезть к человеку постороннему, у которого и без того немало своего беспокойства, как-то… не слишком правильно, что ли. А вот Борислав Бориславович подсказать сумеет.

Никита надеялся.

И шел.

И почти дошел, когда его окликнули.

— Дурбин! — этот голос прозвучало едва ли не радостно. — И снова ты! Какая встреча!

— Доброго дня, — вежливо поприветствовал Аверсина Никита.

— Доброго, доброго… теперь уж точно.

Старый знакомый смерил Никиту взглядом и скривился.

— Погляжу, жизнь тебя не балует, — произнес он этак, с намешечкой.

— Случается… всякое.

Следовало признать, что сам-то Богомил Аверсин выглядел тем, кем и являлся: преуспевающим молодым магом. И кафтан его короткий, шитый по особому фасону, подчеркивал степенность.

Солидность.

Красоту.

Даже зеленый берет с пером смотрелся вполне уместно. Береты, кажется, ныне в моде.

— Идем, — Аверсин взял Никиту под руку. — Поговорим. Или дуешься? Я понимаю… такое… мы прежде не особо ладили, но… времена далекие. Кто вспомнит, тому глаз вон.

Аверсин засмеялся.

— Чего тебе надо? — в радость встречи Никита не поверил.

Да и…

— Поговорить… перемолвиться словечком-другим, а оно лучше не тут… ярмарка, людно станет. Да и жара ныне. Вона, на небе ни облачка, дышать приличным людям нечем. Слушай… а хочешь поглядеть, как я устроился? Да не хмурься… у меня к тебе дело имеется. Ты ведь, как я слышал, ныне без силы? Без силы тяжко, да…

Карета, запряженная четвериком, нашлась на соседней улочке.

— Садись. По службе дали, а то ведь дворец огромный, люду много, наставник мой не справляется… хотя чего уж тут. Он только родовитых пользует, а мне прочие остаются… умаялся я, Никитка.

Ему отворили дверь.

И настойчиво в спину подпихнули. И… стоило отказаться, сослаться на важное дело, но правда была в том, что все важные дела остались в прошлом, теперь же у Никитки появилась бездна времени.

— …иной день встаю и думаю, не отказаться ли. Честно! А потом понимаю, что батюшка живьем шкуру спустит. Сколько ему пришлось постараться, чтоб меня да в придворные целители… и теперь… а мне маятно. Вот не мое это! Особенно ковыряние всякое. Травки там раскладывать, растирать… прежде троих держали для этих вот целей… трогай, Митько!

Свистнул хлыст.

Заржали лошади. И появилось нехорошее такое предчувствие, что Никитка ввязался в дело, от которого следовало бы держаться подальше. Но старый знакомец не замолкал.

— …куда подевались, не знаю, но я тебя увидел и понял! Тебе все одно службы нет пока, так? Сила не вернулась? — и в полутьме экипажа нехорошо блеснули глаза.

— Пока нет, — осторожно ответил Дурбин.

— И ладно… может, еще вернется, — правда прозвучало так, что Дурбин явственно осознал: в этакое чудо Аверсин не верит. — Ты сейчас при Козелковском, так? У него дочка… ха, смех… больная и в невесты.

— Дитя выздоровело.

— Но болело же ж! Ладно, я не о том… сколько он тебя еще держать станет, особенно тут, когда нормальных целителей хватает? И я подумал, что вот оно! Ты мне поможешь!

— В чем?

— Во всем! — решительно заявил Аверсин. — Травы разбирать. Составлять заказы. Варить зелья.0 Обыкновенные которые. От соплей. От колик кишечных и прочей ерунды.

— Кишечные колики — это не ерунда.

Аверсин только отмахнулся:

— Ты меня понял… платят не скажу, чтоб отменно, но сотню золотых в месяц положу… опять же, одежу выправят за счет казны, но тоже особо не рассчитывай. Эконом у нас прижимистый. Будешь приходить в лабораторию. Убираться. Заказы делать. Зелья готовить. Следить, чтоб травы все были, по уложению… ну и так, по мелочи.

Сердце екнуло.

И оборвалось.

Предложение хорошее. Отличное даже. Сотня в месяц… ни в какой провинции Никита не заработает столько. Сотня… и на полном содержании казны. Он об том слышал. Пусть бы даже кафтан не бархатный поставят, помощнику целителя такой не положен, но Никита нынче не гордый, от суконного не откажется.

— А там, глядишь, если сила вернется, то и повыше можно… наставник один и вправду урабатывается. Из меня же целитель… сам знаешь, — Аверсин поморщился. — Ну как? Согласный?

— Я… посмотреть хочу.

Что-то мешало вцепиться в это вот предложение, которое тот, прошлый Дурбин, не упустил бы. Тот, прошлый, и мечтать не смел о звании царского целителя, о…

А нынешний вот что-то хмурится.

Чему-то не верит.

— И верно! — старый знакомец вовсе даже не обиделся. — Оно и правильно! Мой отец говорит, что только дурак соглашается, не глядя. А ты-то дураком никогда не был… слушай, а с Гурцеевой у тебя что?

— Ничего.

— Слышал, им развод дали… по стечению обстоятельств. Она и вправду Мишку в… бабу?

— Да.

— Вот ведь! Ведьма! Наши давно уже поговаривают, что нужно с этим что-то делать… Скоружского помнишь?

— Смутно, — вообще-то Дурбин вовсе не помнил, но не признаваться же в этаком своем незнании.

— Жена прокляла… загулял малость… с кем не бывает? Обычная баба бы что? Взяла бы и простила. А эта прокляла… и теперь он вовсе не может. Ведьма…

Никита покачал головой, сочувствуя, правда, почему-то больше получалось сочувствовать неведомой ведьме, чем Скоружскому. Но ведь можно не озвучивать, верно?

— И не он один. За последний год семь случаев! И хорошо, что некоторые проклятья отменить вышло. Наши петицию составляют, чтоб, стало быть, ограничивать силу ведьм. Особенно перед вступлением в брак.

— Может, — тихо произнес Никита. — Просто не брать их в жены?

— И ты туда же? Узнаю… есть и такие, не спорю, но… а дети как? Гадать, унаследует кто дар или нет? Или, как раньше, заводить по три-четыре жены? Тоже накладно, тут одна порой… но это все пустое, Никитка… Гурцеевы, верно, злы?

— Понятия не имею.

Разговор становился все более неприятен. И будь его воля, Никитка прервал бы, но… карета катила по улочке, а впереди маячила неясная перспектива новой работы, которая должны была бы вдохновить, но вместо вдохновения и предвкушения Дурбин испытывал одну лишь злость.

На себя в том числе.

Бесхребетный он.

— Ну да… где ты, а где Гурцеевы… с другой стороны ты всегда был пробивным малым, Никитка, но сейчас должен понимать, что эта птичка — не для тебя.

Руки сами собой в кулаки сжались, хотя насилие — это не для целителей, но если иногда, скажем так, в превентивных мерах.

— Ей нужен кто-то другой… понимающий, способный поддержать в сложной ситуации не только добрым словом. Вот, к примеру, взять тебя. Что ты ей можешь предложить? Не злись, Никитка, я ведь к тебе всегда хорошо относился. Как к другу.

Вряд ли.

Если подумать, то друзей у Дурбина никогда-то не было.

— И сейчас дурного не советую. Сам подумай. Эта женщина привыкла к иной жизни. Она не предназначена для хождения по рынку. Ей нужен дом. Свой дом. Ты можешь купить дом?

Никита покачал головой.

— Или взять её на содержание? Так, чтобы ей не пришлось отказываться от маленьких женских радостей вроде нового платья? Я не говорю уже о драгоценностях или иных мелочах…

Для Никиты драгоценности мелочами не были.

— И конечно, понимаю, что в прошлый раз я был несколько… невежлив.

— Был.

— Как и ты. Но я же не злюсь. Я же понимаю, сколь… непроста ситуация. Познакомь.

— Вы уже, кажется, знакомы, — не сдержался Никита, дав себе слово, что не примет это, весьма лестное, удивительное даже предложение. Не примет в жизни.

— Не так, — покачал головой Аверсин. — Та встреча была… неудачной. Нет, ты представь меня, как человека, с которым можно… иметь дело.

— Какое? — говорить, как ни странно, получалось, пусть желание вцепиться Аверсину в глотку никуда-то не исчезло.

— Общее…

— И все-таки…

— Вот умеешь ты, Дурбин… — Аверсин вздохнул тяжко. — На самом деле просто. Отец желает наследника. Мы с ним беседовали. Была мыслишка взять ведьму, но… во-первых, дорого, а во-вторых все эти… происшествия изрядно отбивают охоту. Тем паче, что есть иное предложение, но там, к сожалению, невеста без искры, хотя и с неплохим приданым… в общем, мне нужно, чтобы она родила мне наследника.

— Невеста?

— Гурцеева… понимаешь, если от моей… супруги будет одаренный, то и хорошо. Род мой богат, никто обиженным не останется. А если не выйдет, то…

Никита руки разжал. И ладонь поскреб, подумавши, что неужели он сам-то был таким вот… идиотом? И следовало помереть, лишиться силы, чтобы понять, что он был идиотом?

— От тебя требуется немного. Представь. И попроси выслушать. Ведьмы, они… — Аверсин щелкнул пальцами. — Переборчивые очень. Но я сумею договориться, вот увидишь.

Видеть Никита не желал. А потому ответил:

— Нет.

— Ну и дурак.

— Извини.

— Ничего… я как-нибудь сам. От работы, надеюсь, не откажешься?

— Я… не уверен…

— Зато я уверен, — Аверсин хлопнул Дурбина по спине. — Ты не думай… ведьма — это одно, а помощник мне в самом деле нужен. И наставник против не будет. Я уверен.

Наставник Аверсина, человек невысокий, нечеловеческой просто худобы, глядел на Дурбина поверх мутных стеклышек, которые держались в оправе едва ли не чудом.

— Чудесно, — проскрипел он, и от голос этого, свистящего, какого-то неправильного голоса, Дурбина передернуло. — Просто чудесно. Достойный… очень достойный молодой человек.

Тонкие губы растянулись в улыбке, но гляделось это на редкость странно, будто тот, кто улыбался, видел, как оно, со стороны, но сам не умел.

— Вот, я как увидел, так и подумал, что нам сгодится, — радостно добавил Аверсин и тотчас отступил к двери. Подумалось, что сейчас он за эту вот дверь выскользнет, оставив Никиту наедине с этим… существом. А чем дольше глядел Никита на Амвросия Ульяновича, тем сильнее осознавал, что человеком тот не являлся.

У людей не бывает такой коротенькой шеи, которая утопала в кружеве воротника, и казалось, что сама-то голова, вытянутая, слегка приплюснутая с боков, вырастает из этого кружева.

Выдающиеся вперед челюсти.

Махонький рот с почти отсутствующими губами. И выпуклые, словно из стекла отлитые, глаза.

— А с силой у вас, молодой человек… — он сглотнул и поспешно вскинул руку, стирая капельку прозрачной слюны, которую Никита и не заметил бы, если бы не смотрел столь пристально. — Как понимаю, под проклятье попали? Взгляни, Богомилка, остались характерные следы…

Тонкий палец ткнул в грудь и тычок этот оказался весьма болезненным. Настолько, что Никита с трудом удержался от стона. Показалось вдруг, что палец этот пробил и кафтан, и рубаху, и саму грудь.

— Чудесно… просто чудесно… проклятье вывели… ведьмы?

— Да.

— Редкая сила, но и редкая безграмотность… выдирали, можно сказать, на живую… в подобных случаях помогает перевод на другое существо. Малые проклятья легко перекинуть, скажем, на животное. Для совсем слабых подойдет петух или там гусь, баран еще… которые посильнее переводятся на коров. Свиньи весьма людям подобны.

Эти полупрозрачные, будто застывшие в камне, глаза, уставились на Никиту.

— Мы это проходили, — сказал он, вдруг осознав, что не способен двигаться, что и пальцем-то не пошевелит. А то, что разговаривать ему дозволено, так исключительно из интереса.

Нелюдь тоже бывает любопытной.

— Проходили… ты есть не такой неуч, как Богомилка, верно?

Аверсин фыркнул и отвернулся.

Но не ушел.

— Твое проклятье быть смертным.

— Смертельным, — поправил Никита, заставив себя дышать, ровно и спокойно.

— Смертельным, — согласилось существо, за тонкой кожей которого угадывалось… что-то иное, будто это создание взяло и нацепило на себя шкуру. Оно было древним и опытным. Оно знало людей. Но порой забывалось, и тогда суть выползала наружу. — Определенно… смертельным. Но и подобные проклятья можно перевести, однако жертва требуется иная.

И вновь этот жадный блеск в глазах.

— Человек? — подсказал Аверсин, будто Никита сам не догадался.

— И не любой, отнюдь… для иных, конечно, сойдет и обыкновенный, но как правило одаренная замена привлекательней для проклятья. Ко всему требуется некоторое подобие. В трудах благородного Афрона Замерского есть упоминание о неком способе, который позволил одному весьма уважаемому роду избавляться… избавиться… от проблемы.

Палец убрался.

И к Никите вернулась способность дышать.

Царский же целитель потер тонкие руки и осклабился.

— Род этот имел быть несчастье проклятье получить. Сильное. И на тонком теле завязанное. Оно не просто быть. Оно передавалось от отец к сыну. Или к дочери. Но убивало не сразу. Отнюдь. Тогда-то и предложено было сделать так, чтобы появлялись двое детей.

Он поднял два пальца, словно сомневаясь в способности Никиты досчитать до двух.

— Одно дитя становилось откупной жертвой.

— А… если один? — уточнил Аверсин, который слушал превнимательно.

— Тогда брали еще дитя. Искали. Ранее. Принимали в род. Делились кровью. И пока кровь и сила сильны были, переводили проклятье. Но все равно Афрон Замерский утверждает, что лучше всего, чтобы жертва была если не одной крови, то всяко близкой к тому. Идите, молодой человек… мы вас смутили? Не обращайте внимания. Порой у нас случаются… занятные беседы.

И вновь слюну вытер.

Отвернулся.

И словно забыл про Никиту, впрочем, как и про Аверсина, который Дурбина за плечо тронул.

— Идем, место покажу… тут недалече. В своих покоях Амвросий Ульянович только прием ведет, а вот остальное…

…покои были просторными и светлыми. И оборудованы отлично, не хуже, чем в университете, даже, возможно, и лучше. Никита прошелся вдоль столов, на которых пылились склянки и колбы, оценил огромный перегонный куб, слегка затянутый паутиной.

Заглянул в шкап, разделенный на многие малые ячейки, убеждаясь, что те не пусты, однако вот содержимое их вызывало некоторые сомнения. Во всяком случае, Никита не поручился бы, что вот этот зеленый, пахнущий библиотечной пылью прах, и есть цветы ромашки.

— Ты… извини, — Аверсин откровенно смутился. — Наставник не любит посторонних. И запретил пускать сюда челядь. А мне убираться особо некогда вот и…

…запустение не бросалось в глаза. Пыли было не так и много, отчасти благодаря паре артефактов, которые стоило бы подзарядить.

Бумаги.

И папки. Личные карточки, заведенные давно, но судя по записям, пополнять их перестали года с два тому. Из-за занятости?

— А твой наставник, он вообще кто? — решился Никита, возвращая серую папку на место.

— В каком смысле?

— Он ведь… не совсем человек.

— Чего? — Аверсин нервно хохотнул. — Ты что, Дурбин, белены объелся? Или солнце в голову напекло? А нечего ходить без шляпы…

Он запнулся, тряхнул головой и сказал:

— Нормальный он человек. А знает куда больше чем те, кто нас в университете мурыжил! Тут до него пятеро целителей были, и не справлялись. Он же один…

— И это странно, — едва слышно произнес Никита.

— Скажешь тоже… с придурью легкой, не без того, но… он хороший. Никому-то никогда в помощи не отказывает! Однажды вовсе кухарку пользовал, хотя, казалось бы… нет, не смотри. Приживешься, попривыкнешь… ты тут… разберешься?

— Разберусь.

— Покои рядышком… ну, как, покои… помощнику комната положена, чтоб был неотлучно.

…комната оказалась еще более пыльной, нежели лаборатория.

— Так что… обживайся. А я… пойду, что ли?

— Иди.

Никита осмотрелся.

Кровать. Сундук. И большой стол с большим же зеркалом, в котором отражался он, Никита Дурбин, растрепанный, растерянный.

Никчемный.

Он мотнул головой и заставил себя отвернуться. Жалеться после станет, а сейчас и вправду порядок навести стоит. И барону отписаться. Вежливо. С извинениями. Сказать, что… что-нибудь да сказать.

То есть, сначала решить, а потом сказать.

Никита опустился на низенький пуфик, которому место было скорее в дамской комнате, чем в его покоях. Провел пальцами по позолоте… стол попал в комнату случайно. А вот в ящике обнаружилась и пачка бумаги, и красивый письменный набор со стальными перьями да чернильницей.

И ленточка, к чернильнице прилипшая.

Сухой лист.

Почти новый ботинок под кроватью.

Честно, Никита и сам не знал, зачем под кровать полез. Точно не за ботинком, но его вело странное желание осмотреть эту комнату, изучить её всю, найти то, что в ней сокрыто.

А ведь сокрыто было.

Пусть и не сразу увидел сокрытое. Да и потом не увидел, скорее уж всколыхнулась вдруг внутри сила, задрожала заячьим хвостом, норовя свернуться, притвориться, будто бы её нет. И след от прикосновения твари — а человеком она не была, тут Никита готов был поклясться — заныл. И отзываясь на нытье это, меленько, подло задергалось сердце.

Он заставил себя сесть.

И успокоиться.

Закрыл глаза… самоанализ — еще та погань, с которой прежде-то не особо ладилось. Оно и верно, к чему себя мучить, если есть к кому обратиться. Но тут… сила отзывалась слабо, но тем и лучше.

Надо-то капля.

И сосредоточенность.

Выровнять дыхание. Успокоить сердце, а после уж сплести тончайшую паутинку. Дурбин даже удивился, что получилось у него с первого-то раза. И собственная сила, отправленная не вовне, но внутрь тела, полетела-побежала огнем по жилам.

И вправду неприятно, как и предупреждали.

Жжется.

Чешется. Зато… с почками неладно, и давно, надо бы поправить, да все некогда было. Кишечник… язва еще не появилась, но близко. А вот сердце крепкое, работает ровно. Сосуды… тоже чистить, потом, после, когда вернется к нему своя сила или же появятся деньги, чтобы заплатить за чужую.

Никита дернулся, когда вспыхнула огнем грудь, и глаза открыл, не удержался, и застонал, пытаясь сладить с этим вот пламенем, которое разгоралось на коже. А следом, отзываясь на пламя, разгорался под кроватью, выжигая пыль, и престранный знак.

— Вот ведь, — Никита встал на четвереньки и голову под кровать сунул, надеясь разглядеть этот самый знак получше. — Надо же…

Круг.

И звезда в круге. Руны… незнакомые. Есть в них что-то, напоминавшее о тех, которые Никитка учил, но только напоминавшее…

— И что это за погань? — спросил он сам у себя, потирая грудь, пламя в которой угасало. А следом гас и знак. — Не знаю, что, но…

Он не рискнул прикасаться. Зато вдруг ощутил запах крови, резкий, яркий.

Свежий.

Появился и пропал.

Никита поднял башмак и, покрутив в руках, хмыкнул. Кровь и вправду была. Всего капелька на отвороте, но… теперь она, оживши однажды, стремительно таяла.

— Сдается, я опять влез куда-то не туда, — Никита сунул башмак под кровать и покрывало расправил.

Огляделся.

И… что ему дальше делать-то?

Глава 50

В которой ведьма знакомится с царскою семьей

Сто лет спала спящая красавица беспробудным сном! Немало богатырей позабавилось.

Сказки бывают и для взрослых.

Стася глядела на царевичей.

Царевичи на Стасю.

Царица на всех-то и с выражением лица преблагостным, даже довольным. Мрачная зверюга, пристроивши голову на коленях царицы, ни на кого не смотрела, ибо дремала или же делала вид, что дремлет.

— Ведьма, — с какой-то непонятною радостью произнес светловолосый богатырь, чем-то донельзя напоминавший того самого, мультяшного Алешу. Должно быть легкою придурковатостью во взгляде.

Улыбкою счастливой.

— Можно подумать, — сказал второй, который изо всех сил старался глядеться серьезней. — Ты ведьмы никогда не видел.

— Такой не видел, — возразил богатырь. И запустивши пятерню в космы, поскреб. — А ты замужем?

— Обойдешься, — рявкнула Стася, решив, что ей и без того женихов многовато.

— Я чего? Я так… спросить… а вообще… маменька! Я жениться хочу!

Кажется, этакого поворота царица не ожидала, если нахмурилась и на Стасю поглядела так, что той моментально стало совестно. Будто бы она и вправду взяла да и совратила невинное дитятко.

…ну… почти дитятко…

Это дитятко не всякая лошадь выдюжит, а оно стоит себе, знай, скалится во все зубы. И зубы-то ровные, хорошие, не скажешь, что в мире со стоматологией знакомы слабо.

— Дурное дело нехитрое, — осторожно заметила царица, поглядевши на старшего сына, который вспомнил, что он старший и грудь выпятил, плечи расправил, кудрями тряхнул… — И на ком же, дорогой?

— Не скажу, — осклабился царевич. — А то ты ругаться станешь.

— Стану, — царица почесала зверя за ухом. — Всенепременно… вот сейчас поднимусь и возьму розгу… жениться ему… поперед старшего…

— Чегой это? Я ж не дурак, — обиделся богатырь и опять на Стасю покосился. А она… что-то не так было с царевичем. А что именно, понять не выходило. — Я ж… с пониманием. Сперва Елисейка, а там уже и я… через годик-другой.

— Через годик-другой?

— Так… надо ж, чтоб невеста попривыкла…

— К чему?

— К большой радости!

Стася поглядела и согласилась, что радость и вправду неизвестную невесту ждала немаленькая, такую принять крепкий нерв надобен. Царица лишь укоризненно головой покачала.

— Дети, — вздохнула она, сложивши руки. — Елисей, старешенький мой… разумник. И маг. Наследник опять же…

Елисей поклонился, этак, преизысканно.

— Святушка… не смотри, что куражится, на самом деле вовсе он не дурачок, любит… пошутить.

Святушка потер лоб и подмигнул Стасе.

А Стася…

— Погоди, — сказала она, поднимаясь. И шагнула к царевичу, велела: — Сядь. Пожалуйста.

Добавила, чтоб уж совсем вежливо, все-таки высочайшая особа.

А царевич сел. И замер, глядя на Стасю… нет, страха в глазах его не было, скорее уж ожидание с предвкушением. Царица же — дело иное.

— Что ты…

— Паутина будто бы, — Стася осторожно коснулась блестящей ниточки в светлых волосах, не зная еще, может ли тронуть её. — Упала и запуталась… кое-где драная, но…

— Ай, — пискнул царевич, когда Стася ниточку тронула. — Больно!

И она отступила.

Царица же… нахмурилась.

— Что происходит? — произнесла она совсем иным, сухим тоном.

— Понятия не имею, — честно ответила Стася.

— Матушка, ты только… не нервничай, но… да, что-то неладное творится, — Елисей вытащил из кармана склянку, которую Стасе протянул. — Вы… не взглянете?

Склянку она взяла.

Покрутила в руках. И вернула. Если и было в ней что-то, то Стася понятия не имела, что именно.

— Скажи, матушка, а вот когда у нас Амвросий Ульянович появился? — Елисей склянку в карман убрал.

— Когда? — царица нахмурилась.

И нахмурилась еще сильнее. А потом беспомощно так сказала:

— Не помню…

— А… куда иные подевались?

— Иные?

— Целители, — терпеливо повторил вопрос Елисей. — Помнишь, их ведь много было?

Царица кивнула, но как-то нерешительно, будто сомневаясь.

— Помнишь, — Елисей подвинулся к матушке, — Скоромысла?

— Он… старый был.

— Не молодой, конечно, но не скажу, чтоб вовсе древность, — Елисей поглядел на Стасю, будто ожидая поддержки. — Когда он ушел?

— Не знаю, — царица тронула высокий лоб. — Не помню! Как… как вовсе возможно… и ученики… Хвата, помнится, он на свое место пророчил. Тот крепкий был, с бородой черной… бороду помню, а лицо… будто стерли. Почему?

— Ты у меня спрашиваешь? — Елисей переглянулся с братом. И сказал: — Надо бы его пригласить к девицам нашим.

— Кого?

— Целителя… скажем… чтобы осмотрел на предмет женского здоровья, — царевич щелкнул пальцами. — А то мало ли… благословение благословением, но вдруг какая слабой окажется? Или больной? Бывают же скрытые болезни? Ну, кроме дурости…

Свят фыркнул и отвернулся.

— А чтобы ущерба не случилось чести девичьей, то ты, матушка, рядом будешь ты и…

— Я, — тихо сказала Стася. И добавила на всякий случай. — С котиком.

— С котиками… — царица улыбнулась мягко. — Вы ведь обещали…

Никогда-то прежде, даже в те лихие годы молодые, о которых воспоминания остались далекие, тусклые, Норвуд не думал, что умрет собственной смертью.

Этакое везение редко кому выпадало.

Да и было ли везением?

С мыслью о собственной смерти он свыкся легко. Куда сложнее было свыкнуться с мыслью о проклятом бессмертии, которое, кажется, тоже подходило к концу.

…сколько ему осталось?

Сколько бы ни осталось, но… обидно, что теперь, что тогда, когда Норвуд почти-то сумел вернуться в человеческое обличье. И не только сам. Им всем обещали надежду, а он взял и… по собственной глупости.

Тоскливый волчий вой донесся издалека.

— Ишь, беспокоятся, — сказал жрец, усмехаясь. И блеклое лицо его поплыло, показалось в какой-то момент, что лицо это вовсе треснет, выпустив на волю… что?

За сотни лет Норвуд всяких тварей повидал, правда, постепенно убеждаясь, что самые страшные — люди, которым и обличья-то менять не нужно.

Эти вот… вокруг костерка собравшиеся, сидят тихонько, и дышать-то лишний раз боятся.

— Не хочешь их позвать? — жрец склонился столь низко, что, пожалуй, до него можно было бы дотянуться. И будь Норвуд помоложе, он бы не устоял перед искушением.

Но наивность он утратил еще сотню лет тому, а потому сделал вид, будто не понимает.

— Зря, — жрец распрямился с явным разочарованием и спиной повернулся, вспомнивши о своем вареве, которое доходило. — Мне казалось, люди твоего рода стремяться умереть достойно.

Люди.

И да, стремяться. Но умирать Норвуд передумал. Зато вот… он вывернулся, чтобы видеть жреца, который медленно помешивал темное варево. И тьма из котла поднималась, тянулась к небу, спеша разползтись пологом.

— Может… — нерешительно заметил тот самый огромный парень, который держался подле Норвуда, встав между ним и своими людьми. — Его… на кой нужен?

— Крепкая кровь. Сила. Хорошая жертва. Госпожа будет довольна… — жрец на Вышеня не глянул даже. И на вопрос ответил лишь потому, что устал молчать. — Жаль, что один… старый. И стая такая же, верно? Стало быть, к тебе не пойдут… куда пойдут?

— Я слыхал, что это барон Козелковский свеев принял, — Вышень поерзал, подбираясь поближе. И руку с ножа не убрал. — На службу. Стало быть.

— На службу? Любопытно… и зачем двуликому склоняться перед человеком? — жрец отряхнул кость и, проведши по ней пальцем, снял каплю варева, которую отправил в рот. Зажмурился, сделавшись вдруг похожим на ребенка, которому случилось до сладкого добраться. — Вытащи кляп…

— А…

— Боишься?

— Скажешь еще, — оскорбился Вышень и засопел. Норвуд почувствовал прикосновение ледяного клинка к затылку. — Дернешься, глотку перерву и не погляжу, что нужный…

Вышень говорил будто в сторону, но клинок перехватил кожаный шнурок, который и удерживал кляп. А заодно уж и кожу вспорол, кровь выпустивши.

Жрец тотчас обернулся.

Верхней частью тела. Нижняя осталась неподвижна. А вот лицо.

— Извини, — сказал Вышень, руки поднимая. — Я… не нарочно. Нервничаю вот. Извелся весь, сидючи… долго нам тут? А то ведь и людям маятно… вона, заговариваться стали. Сейчас еще глупостей всяких в голову понаберут.

— Вроде тех, что ты в уши брата влил? — тихо осведомился жрец.

На языке россов он говорил столь же хорошо, как на родном.

— Я…

Вышень взгляд отвел.

— Пускай. Моя госпожа добра. Она простит тебе неверие. Потом.

Норвуд почему-то не поверил. И не только он.

— Говори, — Вышень подкрепил слово пинком, и… что-то острое впилось в ребра. Острое и холодное. Оно скользнуло чуть ниже, уйдя в мягкую зелень мха, вспоров её и застыв.

…это…

— Ты говори, — огрызнулся Норвуд, попытавшись перевернуться на другой бок.

Магические путы давно ослабли, но вот заговоренная веревка держала не хуже. Пока держала.

— Зачем служить пошел? — и снова пинок.

А потом еще один.

Вышень обходил танцуя, дразня, заставляя поворачиваться за ним, пусть и без надежды успеть. Жрец же наблюдал за игрой некоторое время.

— Помни. Он живым нужен. И злым… очень злым.

— Будет, — осклабился Вышень и в руке его возник клинок.

Другой.

Он спрятался меж пальцев, чтобы вынырнуть и вновь уйти в рукав, а после появиться в другой руке. Упасть, вспоров кожу на плече Норвуда.

— Кровь сладко пахнет, — сказал Вышень доверительно, выдирая клинок, ушедший в землю. — Так ты Козелковскому служишь?

— Ему, — согласился Норвуд.

Кликок поисал полукруг, чтобы разодрать шкуру вдоль хребта. Порез был длинным, кровящим, но неглубоким. Боль? Боли Норвуд почти не ощущал.

Как и злости.

— Почему?

— Он предложил.

— А ты согласился?

— Почему нет.

— И вправду… а если я предложу? — в третий раз клинок лишь пригладил кожу, вновь отворив кровь, которая лилась на землю тонкими струйками.

— У меня уже есть хозяин.

— Зря. Хозяйка лучше. Хозяйка добрая, — почему-то сказано было с насмешной. — И умная… всех перемудрила… они думают, что сами, но на деле… все будет иначе.

— Заговор?

— Заговор, — согласился Вышень, мазнув взглядом по фигуре жреца, который замер, вглядываясь куда-то вдаль. Что увидел? Что почуял? — Еще какой заговор… соберутся бояре славные, чтобы порядки вернуть… у царя три сына… четыре даже, но четвертый мал еще… старший невесту выбирает. Решил возродить обычай древний… но кого бы ни выбрал, прочие обидятся. Особенно обидятся, если вдруг с прочими невестами несчастье приключится.

— Ты многое слышишь, — сказал жрец, не отворачиваясь от белых стен дворца, которые высились совсем рядом. Неужели там не чуют этой вот волшбы.

— Многое, — не стал спорить Вышень, прервав свой танец. Он опустился на пятки. — Еще бы говорить позволено было…

— А разве запрещают?

— А разве может сын против слова отцовского пойти? Хороший сын… я хороший сын, — сказано это было с немалой тоской. — Но ты, свей, умрешь. Тебе можно… сказать. Ведьмы на царевича морок наведут, невест проклянут, а проклятье это по всему-то дворцу расползется… и случится там смута, умов помрачение. А там и до бунта недалече. Все погибнут, кроме маленького, которого можно будет и оженить с правильною невестой.

— Это с той, которой ты служишь?

— Не я. Отец.

— И ты клятву давал, — напомнил жрец, отворачиваясь. И поморщился. — Плохо.

— Что клятву давал?

— Нет. Другое. Спешить надобно.

— Тогда спеши, — рявкнул Вышень, вскакивая. — Спеши. Делай, что должно… твори свою проклятую волшбу… знаешь, на чем она? На крови невинных дев… и на муках их.

И снова сел на пятки, замер ненадолго, а после принялся раскачиваться взад и вперед.

— Твари… твари одни кругом… и я не лучше.

Совесть — тяжкое бремя, это Норвуд по себе знал. И перевернувшись на спину, попытался ухватить серебряную рыбку клинка. Времени у него осталось немного.

— Я тоже тварью стал, — сказал Вышень и поднялся. — Из-за… таких вот… она притянула…

— Много говоришь.

— Так заткни! — Вышень застыл, глядя на жреца, но тот лишь усмехнулся.

— Люди… ваши смешные страстишки. Госпожа использовала низкорожденных дабы получить то, что было ей обещано.

— Кем!

— И госпожа исполнит давний договор. Даже если ты, человек, этого не желаешь. Но коль тебе противно то, что ты делаешь, то выбор есть.

— Какой же?

— Ты можешь сам взойти на мой камень. Добровольная жертва имеет большую силу, — и Норвуд готов был поклясться, что жрец сказал это вполне серьезно. — Возможно, тогда мне понадобится меньше жизней.

— Я…

— Но если ты не готов, то сядь и помолчи. Отвлекаешь.

И он вновь вернулся к котлу, в котором все также лениво булькало черное варево. Норвуд оскалился, но княжич едва заметно покачал головой. Не время.

Он произнес это лишь губами.

Жди.

Чего?

Или… кого?

Их он учуял издали, все же то ли заклятье было таким, то ли за долгие годы его, Норвуда, человеческое обличье переняло некие способности от волчьего, но ветер донес запах цветов. И крови. Боли. Паленой плоти.

Страха.

Норвуд подобрался.

А следом жрец замер, прислушиваясь к чему-то. Уж не к тому ли, как дрожит покров мира, готовый расколоться. Тихо выругался кто-то сзади. Вышень же положил руку на рукоять меча. И лицо его перекривилось. Впрочем, выражение это, величайшего отвращения и, пожалуй, страха, исчезло за мгновенье до того, как мир раскололся-таки, выпуская людей.

Первым шел еще один жрец, в темных одеждах, схожий с первым, словно брат родной. Он ступал осторожно, босыми ногами по камням, и опирался на длинный посох. За ним, торопливо, будто боясь отстать, ступал боярин в богатых одеждах, разве что без шубы. Но и без неё он потел, прел и трясся. За ним же, почти след в след шла женщина в темном платье, на котором поблескивали редкие искры драгоценных камней. Женщина была не молода и не стара.

И лицо её бледное казалось вылепленным из тумана.

Губы оттопырены. Щеки обвислы.

Темные нити бровей едва касались друг друга, перечеркнув высокий лоб. Волосы женщина прятала под темным покрывалом, а уж поверх покрывала лежал венец.

Золотой.

Следом за нею ступала сгорбленная старуха, державшая в руках тонкую веревку. А уж за ней, к веревке этой привязанные, следовали девицы.

— Я пришла, — сказала женщина, и голос её заставил всколыхнуться зверя внутри. Волк осклабился. Зарычал. И… испугался?

Своего зверя Норвуд хорошо изучил.

— Да, госпожа… — жрец поклонился.

И второй тоже.

— Боги, боги милосердные… — залопотал боярин, старательно отводя взгляд. — На милость вашу уповаю…

— Заткнись, — произнесла женщина. Без злости и ярости, скорее уж так, как отмахиваются от докуки. — Иди вон, сядь…

И указала на край поляны.

А затем взгляд её остановился на Норвуде. И бледные губы растянулись в жалком подобии улыбки.

— Гость?

— Гость, госпожа, — согласился жрец, разгибаясь.

Старуха меж тем дернула за веревку, и девицы послушно, одна за другой, ступили на поляну. Она же, обойдя их, связанных, каждую тыкнула пальцем, заставив сесть. И подчинились.

Замороченные?

Похоже на то. Не плачут. Не стенают. Не пытаются вырваться. Сидят. Улыбаются чему-то. И жутко становится от этой улыбки.

— Незваный гость хуже татарина. Так, кажется, здесь говорят. А, Зимослав?

— Да, госпожа, — боярин втянул голову в плечи. И глаза прикрыл. И… его страх Норвуд тоже слышал, хотя и понять не мог, чем же вызван он.

Женщина была опасна. Это Норвуд чуял звериной частью своей натуры. Но… она не обладала силой. Тогда почему?

Она же, присев рядом, разглядывала Норвуда. А он заставил себя глядеть в темные её глаза, черные, что омуты.

— Гадаешь? — спросила она. И поднялась. — Гадай… вечер близится.

Она огляделась.

— К вечеру все должно быть готово.

— Да, госпожа, — хором ответили жрецы.

И Норвуд вместе с ними поглядел на солнце, которое, перевалив за полдень, как-то слишком уж стремительно неслось к пропасти.

— Мы и так слишком долго ждали… — это было сказано уже не Норвуду. Но услышал и не. И не только он. Мелко затрясся боярин, словно разом осознавши, что и его-то живым с поляны не выпустят. Сильнее прочего побелел Вышень, и пальцы его сроднились с рукоятью меча, который, как Норвуд понимал, был здесь бесполезен. И лишь девицы, чья кровь должна была скрепить заговор, сидели все также неподвижны.

Неживы.

Глава 51

Сказывающая о том, что государи — тоже люди

Правильно подобранные грибы способны изменить взгляд на мир.

Признание, сделанное опытным грибником, чей оптимизм поражал многих.

Государь оказался человеком… обыкновенным.

Вот этого Ежи, пожалуй, менее всего ожидал. Ведь государь же. Батюшка. Солнце в очах подданных… солнце и вправду слепило, яркое ныне выдалось, пробивало лучами тонкие стеклышки, и государь кривился, морщился, заслонялся рукою.

На портрет свой, к которому Ежи за долгие годы службы привык, он походил весьма и весьма отдаленно. Следовало признать, что в портрете и величия было поболе, и важности, и грозности.

— Стало быть, чары? — уточнил государь, кривясь то ли от избытка солнца, то ли от новостей.

— Чары, — согласился Радожский, покосившись на Ежи. А Ежи кивнул, что, мол, так и есть. Чары. Правда, он-то понятия не имеет, какие именно и кто чарует, и чего хочет, но что-то в глубине души подсказывало, что вряд ли пожелают всяких благ миру и сущему.

Уж больно темные чары.

Едкие.

Даже солнце их растопить не способно оказалось.

— А это ведьмак? — государев палец ткнулся в Ежи. И пришлось опять кивать, уже виновато, ибо, конечно, ведьмаком быть неплохо, но вот чтобы обученным.

Серьезным.

Полезным государю-батюшке.

— И давно?

— С месяц, — вынужден был признать Ежи.

— Освоился?

— Пытаюсь, — получилось жалобно. — Не все выходит… но я стараюсь.

— И молодец.

Отчего-то государь нисколько вот не удивился, будто бы случалось ему встречаться с ведьмаками. Или вовсе знал он о них побольше, чем Ежи.

— Книгу передали? — Луциан привстал с кресла и, поморщившись, опустился в него, руками живот накрыл и пожаловался. — Пучит…

— Книга есть, — Ежи решился поглядеть на царя.

И еще.

И…

— Это хорошо… стало быть, взаправдошний, — Луциан вытянулся в кресле, обеими руками живот удерживая. — Ведьмаки нужны… в прежние времена-то их имелось, а после вот взялись и повывелись. Думаю, повывели, но… так неможно. Ведьмаки — твари зело полезные…

Ежи приободрился.

Глядишь, и выйдет… что-нибудь.

— …особенно, когда при книге… — государь помял бок. — Что скажешь, ведьмак?

И уставился на Ежи прозрачными серыми глазами, будто и вправду ожидая, что скажет он… что? Он понятия не имеет, что нужно говорить. Заверить в преданности?

Поклясться служить?

Или…

— Вас прокляли, — само собою вырвалось. — Извините.

— Ничего, — махнул рукою государь. — Дело житейское…

Может, оно, конечно, и так. Ежи ведь ничего-то про дела государевы не знал, может, проклятья и вправду тут столь же обыкновенны, что тараканы в дурных корчмах.

— И давно? — уточнил государь, голову склонивши, уставившись на собственное брюхо, которое разом округлилось.

На него же воззарился Радожский, до того стоявший тихо.

После перевел взгляд на Ежи.

И снова на государя.

— Думаю, что да… — Ежи решился сделать шажок. И еще один. — Мне бы поближе… я, конечно, не большой специалист…

— Я ничего не вижу, — счел нужным заметить князь.

— Ты маг. И я маг. И… все-то тут маги, а мы, следует признать, видим лишь силу, своей подобную. В том-то и беда. Еще батюшка мой сетовал, что прадед наш ошибся, не став вмешиваться в свару… что ведьмаки, конечно, великую опасность представляли, но и пользу несли немалую. И что изничтоживши дурную кровь, мы проблему не решили… мне раздеться?

— Не стоит, — Ежи смутился. — Я и так вижу… давно сидит. Очень давно… оно подле сердца, а вот корни пустило внутрь… спина давно побаливает?

— Да уж не один год.

— И ноги отниматься стали?

Государь, помедливши, кивнул. А после сказал:

— Кликни-ка Гурцеева… а ты смотри, ведьмачок. И спрашивай. А то же ж треснешь от избытку любопытстся.

Трескать Ежи точно не собирался. И не то, чтобы его любопытство мучило, но… почему и нет? Он осторожно коснулся руки государевой, и поморщился: тело того переполняла тьма. И была она давно, обжилась, обустроилась, пустила тонкие нити во все-то костички, оплела жилы кровяные, пленила сердце и печень, и в желудке шаром поселилась, отчего тот и перестал пищу принимать.

Но вот что со всем этим Ежи делать?

Снимать?

Да тут… не снимешь уже. Сказать? А ну как разгневается государь. Как бы и вовсе не обвинил Ежи в бездействии. И…

— Что с ними случилось? С ведьмаками. Ведь был же… круг, знаю, был. И… ученики были. И…

— Все-то было, — государь глядел спокойно и Ежи осознал, что тот понял все.

Правильно понял.

И…

…если попытаться локализовать отдельные узлы и каждый вычистить? Не за раз, но потихоньку… правда, Ежи не уверен, что главный, основной, станет ждать.

— Сам я знаю не так, чтобы много. Все ж и меня учили своей истории. История, она, если разобраться, у каждого собственная. Как и правда… так вот… во времена оны, когда случалось земле раздробленною быть, от того не было никому пользы. Маги сами по себе, друг от дружки городятся, когда воюют, когда… лучше б воевали. Ведьмы вновь же… силы у них было, но не всякая сила во благо. Люди выживали, кто как умел. Сюда и хазары ходили, что к себе, и булгары, и собственные, порой, хуже чужих… темные времена. Страшные. Тогда-то и случилось предку моему силу обрести немалую. Сперва он Китеж под руку взял, оборонивши от хазар…

Проклятье на прикосновени Ежи отозвалось всплеском тьмы, которую он поглотил. А после, осторожно, стараясь не потревожить крупные узлы, потянул к себе нити.

— …после ближние земли. А там уж пошло… многим оно, конечно, не по нраву было. Но нашлись и те, кто поддержал. Людям и подавно… всяко лучше жить на земле, где закон есть закон, а не воля мажеская. Да, не спорю, всякое случалось,  — государь поморщился, но велел. — Ты тяни, ведьмак… тот мой предок тоже из ваших был… правда, до него ведьмаки как-то, как и маги, наособицу держались. Когда и помочь могли, когда… говорю же, не всякая сила во благо, а дар светел.

Нити таяли.

Текли к Ежи силой, которую тот принимал и пил, и казалась она ему горько-сладкою, как хмель перебродивший. Тихо открылась и закрылась дверь, стало быть, Радожский вернулся, да не один, но с боярином вида столь грозного, что поневоле в голове мысли появились… недобрые.

— Тот мой предок дар свой обрел и усилил, когда с ведьмою связался. Сильная женщина была, да… и многое сделала. Она-то и решила, что надобно ведьм собрать под крылом государевым, защитить, оберечь… научить. Многое зло шло от зла же, от людского непонимания и страха. Тут ведь как… ведьмы могут усилить собственный магов дар. Сила отдается, и сила пребывает. Вот… всем оно выгодно. Было.

— А сейчас?

— Сейчас… вроде и времена спокойные… куда спокойнее тех. И ведьм больше не топят, не палят, не оставляют в лесу волкам на съедение, да только и тех, что могли словом да жестом мир переменить не стало. Маги… тоже… вона, учат их, учат, движут науку вперед, чего-то там рационализируют, преобразуют, улучшают, но с каждым годом их все меньше, а сами собой слабее. Нет, когда-то не туда мы повернули… да только… — он скривился. — Тяни, ведьмак…

— Не уверен, что вытяну, — признался Ежи. — Оно очень давнее… даже не год, годы.

Он и сам не знал, откуда в нем эта уверенность.

— Это еще от батюшки…

— Государь? — прогудел боярин, поглядывая на Ежи с великим неодобрением.

— За дело… за обман… — государь приподнялся, и боярин поспешил руку подать. — Все одно к одному… сколько ни откладывай, а платить придется… хорошо, если мне, а не сынам моим. Ты, друже, не злись… видишь, ведьмака нашли. Настоящего. Глядишь, и сладится…

— Еще и ведьмака, — с какою-то непонятною обреченностью произнес боярин. — А я тут…

— О смуте упредить?

— О ней.

— И кто собирается?

— Скорее уж надо говорить, кто не собирается… — рука у боярина оказалась широкою да смуглою. — Не понимаю только, с чего вдруг… Медведев-то, пусть и многим недоволен был, но человек верный, я с ним еще когда воевал. Или вот Крумчинский. Или… будто разум потеряли.

— Потеряли, — согласился государь, уставившись на Ежи. А тот, вычистив тонкие нити, распутав клубок, который животу мешал, отступился.

— Надо постепенно, — голос прозвучал на редкость хрипло. — Если за раз все, то… не сдюжу. А вот потихоньку когда, и то… боюсь… вовсе не выйдет. Только временно.

— Временно — тоже неплохо, — согласился Луциан Третий и с помощью боярина подошел к окошку, оперся на парапет, сощурился, глядя на солнышко. — Вечереет…

— И тьма кипит, — вырвалось у Ежи, которого подпихнул в бок князь, чтоб, мол, не смел он тревожить государя своими домыслами.

— Кипит… пора, стало быть… так вот, в годы те давние маги, понявши, что в объединении есть своя польза, скоро избавились от тех, кто объединяться не желал. Мои… предки не мешали, решивши, что пусть меж собой грызуться, лишь бы к вящей пользе государственной. Чтоб ты понимал, заняло это не год и не десять лет даже… сменился сын Хельгена, его внуком, а после и правнуком, когда все-то стало, как оно есть. Старые рода держались наособицу, Гильдия кормилась с рук царевых, ведьмы… ведьмы были наградою, которую заслужить надобно, ибо верховная, от супруги Хельгена власть получивши, а с нею и память, умела распоряжаться и тем, и другим. Ведьмаки же… они короне не кланялись, не спешили служить, не приносили клятв. Они хранили верность старым богам, а с ними и память о том мире, когда меж богами и людьми никого-то не было. И так уж получилось, что эта память стала опасна для всех… мир-то сложился новый. Со своими порядками, в которые ведьмаки никак не вписывались.

— Их… вырезали?

— Не знаю, — государь покачал головой. — Возможно… о таком не рассказывают потомкам. Но… одни сгинули, с другими случилось несчастье, третьи утратили разум. Если кто и оставался, то предпочитал уйти от людей и мира. А вскоре и вовсе ведьмаки стали считаться страшною сказкой. Но… коль книга у тебя, то спроси. Расскажет. Только… она опасна.

— А…

— Мой предок тоже был ведьмаком. И свою книгу я храню, но я не он… никто-то больше из нашего рода не унаследовал того дара. Книга вот есть. Порой… позволяет заглянуть, но цену берет высокую. Тьма всегда берет высокую цену. Может, пожелай кто избрать этот путь, она бы не отказала. Только… зачем?

И вправду, зачем связываться с тьмою, когда есть иные варианты?

— Государь, — это было произнесено с упреком.

— Нет, друг мой, время… время пришло… отвечать… — он погладил живот. — Ишь ты, и не болит, почитай… мир не может оставаться недвижим. И когда-то предки мои, державшие власть в своих руках, оказались на краю. А потому, дабы с краю этого не… сверзнуться, скажем так, властью и поделились, нарушив старый обычай, еще от богов доставшийся. Тогда это казалось разумным. Да и боги… в храмах ныне жрецы обретались, а не боги. Вот… и вместо того, чтобы объявить смотрины и выбрать женщину по сердцу, а с нею и благословение божини, мой прапрадед взял в жены боярскую дочь. Что, может, и неплохо, но… ишь, погляди, и вправду будто туча… злая сила. И женщина злая. Обиженная… так вот, тогда-то у них сладилось, да… а новый порядок многим приглянулся. И сына своего он оженил также, на женщине боярского рода, хорошей крови, немалой заслуги. А тот своего… и повелось. Так вот, мой отец некогда пожелал и этот обычай сменить. Уж больно душила его власть боярская. И решил он, что, если и женить меня, то на чужачке, чтоб крови хорошей, силы немалой, но без родни многочисленной, которая уж очень многого желала. Тогда и заключил договор.

Ежи поморщился.

Опять договор. И надо полагать, с клятвою связанный, если так от аукнулся.

— Невеста прибыла ко двору… и всем-то показалась хороша. Ликом бела, румяна. Норовом тиха. Послушна. Да только…

Он замялся, явно не желая ворошить прошлое, но и не умея отступить.

— Ведьме она не глянулась. Еще не Эльвирке, до неё была… и не Верховная, нет. Просто старая из тех, которые обыкновенно дел человеческих старались держаться подале. А тут сама во дворец явилась… как? Кому ж ведомо… сказывают, что есть во дворце ведьмины дорожки, лишь им способные открыться. Может, и так. Само это место стоит на ведьминой крови, на ведьмином слове. Она же пришла ко мне и отцу моему. Я испугался. Я-то… не слишком жениться хотел, пусть и невеста… рядом с нею я совершенно терялся, вдруг забывал обо всем. Становился… это теперь-то понимаю. Тогда казалось, что это и есть любовь. А ведьма сказала, что темная кровь, дурная, проклятая.

— Мертвая, — произнес Ежи раньше, чем понял.

— Да, именно. Мертвая, — попробовал государь это слово. — И сказала, что отослать эту девку надобно.

— Не послушал государь, — Гурцеев покачал тяжелой головой.

— И без того скандал знатный вышел… были договоренности. Обязательства. Клятвы… её выдали за мелкого боярина, присовокупивши к приданому, и без того немалому, изрядно земель. Званием одарили княжеским. И услали подальше от столицы. Её бы и вовсе… но еще в договоре писано было, что никто-то вреда не причинит. А договор тот кровью заверялся. Вот и…

— Она вернулась?

— Полагаю, что так… за нею приглядывали сперва. И за родней её, но ничего-то этакого и не было. Жила тихо. Детей не прижила… муж у ней слабым оказался, склонным к винопитию, играм, ну-да это не редкость. Случается. Он и помер-то года этак через два после свадьбы.

— Сам? — уточнил Ежи.

— Тогда-то мнилось, что сам. Подавился вишневою косточкой, чему свидетелей имелось немало. Пир очередной… она-то недолго горевала. Вышла вскоре замуж за Димитриева, правда, испросив высочайшего благословения. Ей, пусть и не сразу, но дозволили, тем паче сам боярин просил… ему-то государь не отказал. Хороший человек… был.

— От веры родной отступился, — похоже, у боярина Гурцеева относительно хорошести неизвестного Ежи боярина собственное мнение имелось.

— Так-то да… однако тут уж его совесть.

Луциан Третий повернулся к Ежи.

— Дочка у них родилась. Еще тогда, когда только-только появилась она, Димитриев явился ко мне. Не один. С женой своей. Красивая женщина. Даже теперь красивая. Хотя моя-то Прекраса ничуть не хуже, да… он-то молчал с большего, а она про договор напомнила, про то, что дано слово было, что дети её на трон взойдут. И что она с обманом смирилась и готова простить, если я не отрекусь от данного отцом слова.

Гурцеев нахмурился.

Сильно так.

И Ежи понял, что он-то об этом договоре ничего не знал.

Как и Радожский. Видать, дело-то было не самым приятным, когда государь и ближним своим людям сказывать о нем не стал.

— Всего-то и надо было, что новый ряд заключить… — произнес государь презадумчиво. — И сам не знаю, почему не согласился… род-то крепкий, богатый. И там, у нее-то тоже… не просто так девица, цесаревна царьградская… а я вот…

— Боги не попустили, — произнес боярин, голову склонивши. — Уж прости, государь, может, она там и цесаревна царьградская, да только…

Он тяжко вздохнул.

— Там оне давно с дурною силой балуются… и всякое говорят. Нехорошее…

Царь кивнул, соглашаясь, что, может, так оно и есть. Правда, Ежи, конечно, крепко сомневался, что причиной отказа стали слухи. Скорее уж нежелание государя связываться с новою родней.

— Отказал я ей. Муторно было, тяжко, но отказал… в глаза глядючи. А сердце просто из груди рвалось, думал, вовсе на части развалится. Она же… усмехнулась только и ответила, что я глупых людей слушаю, что… не сыскать мне было бы жены лучше. Как и сыну моему… и что все еще повернется.

— И ты попустил такие слова…

— Посчитал её женщиною обиженной. А с женщиной воевать как-то оно… не с руки. Да и клятва опять же… не мог я её тронуть. Боярин же в ноги упал, просил прощения за жену… гордая она. Сколько лет прошло, а так и не свыклась, что боле она не царевна ахеянская, но лишь обыкновенная боярыня. Я… простил. Что еще делать оставалось? Говорили. Договорились вот. Я дал дозволение храмы ставить. Пусть и на его землях, но все иной веры… жрец, помнится, долго мне после пенял, все твердил, что раскол случится, что пойдет царьградская ересь да по земле беловодской. Но как-то вот… не пошла. Храм-то и то один лишь стал. Я узнавал. Пусть жрецов для него из самого Царьграда выписали, но и что? Посылал я туда и дознавателей, чтоб пригляделись, и у ведьм спрашивал. Люди, как люди. Обыкновенные. Не без греха. Один играть зело азартен, другой полюбовницу завел… но так… школу открыли. Детишек учили.

— Вере иной?

— Все больше грамоте да счету… честно говоря, через них-то придумка и пришла. Подумалось, что, коль уж они там, в Царьграде, не чураются люд простой учить, то и нам здесь негоже… но так вот. Она-то на прощание бросила, что Боги все видят и не попустят оскорбления. Что… иные клятвы должны быть соблюдены, раз уж сказано было слово.

Сказано.

Взевшено. И кровью запечатано. Ежи обменялся взглядом с князем, который, кажется, лучше других понимал, что произошло.

— Меня маги смотрят, — сказал государь. — Каждый день от… и на проклятья тоже.

— Смотрят они… чтоб еще видели, — вздохнул боярин.

И Ежи согласился, подумав, что во времена-то прежние он вот тоже много куда смотрел, да только мало что видел.

Глава 52

Где творятся странные дела и возникают лишние вопросы

Возможности медицины не ограничены; ограничены возможности пациента.

…из лекции о роли целителей в жизни государства, читаемой каждый год студиозусам первого курса.

Целитель, что явился на зов царицы, гляделся человеком в высшей степени обыкновенным. Невысокий, суетливый какой-то чрезмерно, с длинными руками и длинными же пальцами. Он торопливо кланялся, смешно расставляя при том локти, и часто кивал, отчего подбородок его тонул в кружеве, которое окружало шею пышным белым облаком.

Он смеялся.

И целовал ручки придворным дамам.

— Тише, — сказала Стася, положив ладонь на широкую кошачью спину, и вздыбившаяся было шерсть облеглась под рукой её. А Бес повернулся и уставился на Стасю, мол, точно знаешь, что творишь?

Нет.

Она сидела за ширмою, в стороночке, по-за спиной царицы, и сквозь узор в это ширме глядела на того, кто со всею определенностью человеком не был.

А кем был?

Стася не была уверена, что ей хочется знать.

— У вас отличный мысль, — сказал целитель, и от голоса его по спине побежали мурашки. Отчетливо так побежали. Стася, будь котом, сама бы заурчала, но котом она не была. — Однако же не вижу смысла самолично… мой ученик справится. В конце концов, достаточно простого сканирования, чтобы выявить проблему. Если та есть.

— Мне бы хотелось, — мягко проговорила царица. — Чтобы вы лично занялись. Я верю лишь вам.

И заквохтали боярыни. В голосах их, сливавшихся в один, Стасе слышалось и недовольство, и сомнение, и возмущение даже.

— Все-таки речь идет о будущей царице, и о матери царя…

А он стоит.

Морщится.

Водит головой со стороны в сторону, и Стасю чует, но… смутно? Рука поднялась, пальцы зашевелились, выплетая непонятный узор. Учиться бы… некогда.

Не успеет.

А вот узор выплести, из воздуха, из света солнечного яркого, что пробивается в окошко, занавесою плотной, сквозь которую не пробиться взгляду… недоброму.

Определенно, недоброму.

— Что ж… — он поморщился и отвернулся, скрывая злость, которую теперь Стася видела, как и тончайшие нити, что поднимались над головой целителя, растекаясь в стороны, окружая… да всех-то, почитай, кроме самой царицы. — В таком случае, счастлив служить…

И усмехнулся.

Криво.

— Только… позволено ли будет присутствовать и моим ученикам? Все-таки я, как наставник…

— Что думаешь? — тихо спросила Стася, поглаживая Беса. Почему-то она была всецело уверена, что её не услышат. Кот растянулся на коленях… частично. Он на колени давно уже перестал вмещаться, и теперь занимал почти всю лавку, Стасе вон на самом краешку место осталась. Ну да она не в претензии.

— Урм, — сказал кот, приоткрыв глаз.

Мол, посадили смотреть, вот и смотри.

Она и смотрела…

— …люди всецело достойные, знающие…

И слушала тоже.

Но пока не дослушалась.

Лика наглеца пнула. По ноге. И зашипела от боли и еще обиды. Это ж надо было позабыть, что на ногах у ней туфельки из мягкой кожи, а не старые добрые ботинки, к которым она дома привыкла. В ботинках пинаться всяко удобней.

— Сдурел! — сказала она этому вот… наглецу, который мог бы и вид сделать, что ему больно. Тогда, глядишь, и самой Лике обидно бы не было.

— Кто ты?

— Светлолика я, если ты умом ослабел.

И села.

Потому как вдруг поняла, что оно, конечно, красиво все да вокруг, но тесновато.

— Просто Светлолика?

На нее глядел.

И глядел.

Еще немного и дырку проглядел бы… а кому она потом нужна будет, дырявая.

— Просто Светлолика.

— И хочешь сказать, что знакомство наше случайно? — он нахмурился еще сильнее прежнего.

— Ага.

— И сегодня ты…

— Скучно стало. Вот и решила глянуть, кто там за стеною шубуршится, — Лика повернулась к пропасти, подумавши, что надо бы испугаться, потому как мало ли, чего там в голову оглашенному этому взбредет. Еще решит, что она… кто-нибудь, но не она, и спихнет вниз.

Падать-то далече.

И вода глядится твердою, что камень. Но все одно красиво.

— Ты не врешь, — сказал после долгого молчания Славка и вытащил из кошеля круглый камушек, навроде куриного яйца, только кривого с одной стороны. Такие, помнится, одна кура еще несла, и матушка долго маялась, пытаясь понять, которая, чтоб её, стало быть, зарубать.

Кривые яйца — это же ж несерьезно!

А он держит, словно величайшую драгоценность.

— Ты решила выйти замуж? — и вновь взглядом Лику буравит.

— Нет.

— За царевича… как нет?!

— Обыкновенно, — Лика пожала плечами и велела. — Садись уже… глянь, вода, почитай, черная вся, как деготь… у нас березы жгут и деготь топят. Маменька, конечно, велит новые сажать… но красиво, да?

— Красиво, — странно разочарованным голосом произнес Славка, присаживаясь рядышком. — Так стало быть, не хочешь замуж?

— А кто туда хочет-то? — удивилась Лика.

— Так уж и никто?

— Ну… может, кто-то и хочет, но… больше оно же ж для порядку. Положено так, чтоб девка замужем была. А чего уж… оно-то, конечно, деваться некуда, а то маменька крепко расстроится. Только от… дома-то хорошо. А как оно замужем будет?

— Думаешь, плохо?

— Думаю, что по-всякому… как наперед узнаешь?

— И вправду. Хочешь? — он протянул свое кривое яйцо Лике, и та взяла.

— Тепленькое… — наощупь оно и не яйцом оказалось, и не камнем, мяконькое, будто бархатное, так бы и гладила.

— Ага… стало быть… и за царевича?

— Что «за царевича»?

— Замуж. Не хочешь?

— Так… а чего хотеть? В доме каком, ежели за ровного, то еще поставить себя можно. Маменьке там пожалиться, коль обижать станут. А у царевича… кем я тут буду? Вот то-то и оно… нет, благословение божини — это пользительно, но вот чтоб за царевича… пусть себе в ином месте жену ищет. А я уж как-нибудь обойдусь.

Камень загорелся ярким желтым светом. Будто махонькое солнышко на ладонь легло. И такое прехорошенькое, что Лика не удержалась, погладила.

Света стало больше.

— Интересно, — произнес задумчиво Славка и нос почесал.

— Чего интересно?

— А то, что ты первая, у кого он и вправду засветился. Ты… извини, что я вот так… я не специально. Все сложно стало. Странно донельзя. И меня очень эти странности волнуют.

— На? — Лика протянула камушек, хоть расставаться с ним желания не было никакого. Но другое было, убрать его куда-нибудь в тайное надежное место и…

…не хватало еще чужого взять.

— Нет, пусть у тебя побудет… это осколок того самого, который в храмах ставят. Ставили. Когда-то давным-давно, еще когда тут державы не было, а были княжества, то, поговаривают, боги спускались к людям и вершили чудеса. И вот когда суть их божественная касалась предметов материального мира, те изменяли свойства.

— Скажешь тоже, суть… ладно, нога там или рука, но суть… — Лика покачала головой.

— Нога? У бога?

— Отчего нет. Если он бог, то что ему, безногому быть? Сам же сказал. Спускались. Стало быть, была лестница… без лестницы спускаться тяжко. Я одного раза на крыше амбара застряла, потому как придурок один лестницу убрал. Так вот, честно скажу, тяжко…

— Лестница… про неё в рукописях тоже упоминалось. И про дом божий, от которого камни и пошли. Правда, мне лично куда ближе версия, что боги, откликаясь на призыв верующих, снисходили в места молитвы. И уже потом алтарные камни и принимали силу их. Правда в том, что таких камней было изначально немного.

Солнышко грело Лику.

И так хорошо сиделось… озеро где-то внизу, переливалось теменью, что тафта, которую сестрица себе на платье прикупила, а Лике вот только поглядеть позволила.

Издали.

Ну и ладно…

Зато небо золота полно, и облака на нем, словно шелками вышиты. И так хорошо, как у Лики никогда-то не выйдет.

— Камни появлялись в разных местах. И… суть разных богов сохраняли. В основе дворца лежит один… это вот второй. Осколок. Когда-то давно алтарь Моры раскололи, уж не знаю, зачем…

Жалко.

Стало быть, прежде камень был больше. И света вмещал больше. Или… как-то папенька сказал, что даже самая малая частица чего-то сохраняет свойства целого. Может, если с божественной сутью, то оно тоже так? Лика накрыла камешек ладошкой.

— Главное, что осколки сохранились здесь. А камни были свезены в Китеж. И убраны в храмы.

— Зачем? — искренне удивилась Лика.

Не то, чтобы она сильно в вере упорствовала. Как все… в храм наведывалась, оставляла у алтаря, что зерно, что выпеченный хлеб. И она-то, по матушкиному наставлению, пекла сама, хотя ныне хлеб можно было и в храмовой лавке прикупить, как зерно, и цветы, и все остальное, что для подношения надобно.

Свечи особенно красивые были.

Золоченые.

Или перламутром крытые.

— Зачем… сложный вопрос. Храмы сперва зарабатывали, допуская паломников к алтарям. И на чудесах тоже, но… потом чудеса прекратились. Тогда-то и было решено считать, что божественная сила иссякла. Камни убрали, алтари заменили… в том и смысл, Лика. Они не должны были засветиться!

— Но светится же ж, — возразила Лика, поднимая камешек на ладони.

Теперь он и вовсе сиял ярко, странно, что глаза не резал.

— Светится, — странным голосом ответил Славка. — И… и выходит, что… я ничего-то не понимаю!

— Бывает, — Лика погладила его, растерянного, по плечу, утешая. — Ничего. Поймешь еще… какие твои годы.

Так маменька папеньке говаривала, когда он сетовать начинал, что характерно, тоже на свое непонимание. Небось, это у умников обыкновение такое.

Пускай себе.

Мутный взгляд наставника задержался на Дурбине. И под взглядом этим стало… неуютно. А тонкие губы растянулись в усмешке, будто добрейший Амвросий Ульянович догадывался о мыслях, Дурбина мучивших.

— А он тут зачем? — поинтересовался Аверсин пренедовольно.

— Пускай… женщины любят обходительность. Возьми… — это уже сказано было Дурбину, и тонкий палец указал на черный кофр. — Будешь помогать. Привыкать…

Во рту блеснули белые зубы.

И тончайший язык скользнул по ним, собирая эту белизну.

Дурбин заставил себя склонить голову, изображая почтение. А ведь прежде получалось, и усилий-то прикладывать не требовалось, нужно было лишь подумать, чем тот или иной человек будет полезен в его, Дурбина, жизни да карьере. Теперь же…

Кофр наощупь показался склизким. Ощущение это длилось всего миг, но Дурбин едва удержался, чтоб не отбросить эту отвратительную вещь.

Но все-таки удержался.

Поклонился.

Молча.

И это, кажется, понравилось наставнику. Он кивнул и обратил взор на Аверсина, который гляделся задумчивым, рассеянным даже.

— Твоя задача успокаивать девиц и объяснять им, что ничего-то дурного не происходит, а что происходит — по повелению царицы-матушки, и что, если кому вздумается капризничать, то…

Тонкий язык вновь скользнул по губе.

— …царица будет недовольна.

Царица изволила лично присутствовать.

Она восседала на высоком кресле, обтянутом красною тканью, и на фоне его сама-то казалась бледна, утомленна. Никита постарался не глазеть. Кто он таков? Но… дар его, вдруг очнувшись не ко времени, заворочался, пытаясь найти выход. И по ощущениям, внутри Никиты будто огонь разожгли.

И такой… как вытерпеть.

А надо.

— Прошу прощения, — Амвросий Ульянович согнулся до самой земли, и Аверсин поспешил поклониться, и сам Никита запоздало последовал примеру. Только…

Жар потянулся к рукам.

А взгляд… взгляд вновь и вновь возвращался к трону.

К…

…нитям, что опутывали женщину. Едва видимые, полупрозрачные, возможно, существующие лишь в воображении Никиты, но тем не менее…

— …однако в вашем присутствии нет никакой необходимости, достаточно будет и боярского пригляду. А вам, матушка, надобно отдохнуть.

И нити при словах этих зашевелились.

…будто паутина.

А ведь паутина и есть, да какая… если глядеть прямо, то нити исчезали, а вот если осторожно глаза скосить, то… то становилось видно, что паутиной этой затянуло всю-то комнату.

Никита сглотнул.

И заставил себя смотреть.

На клубы пыли в углах, на потемневшие стены, на… почему никто-то другой не замечает? Ни оплавленной позолоты обережных кругов, которые давным-давно разрушились, ни поблекшей белизны, ни выцветших узоров.

Почему?

Он скосил глаза на пол. Грязь и… и будто тень мелькнула.

А потом еще одна.

И разом пришли в движение, создавая свой собственный узор. Тени ползли к креслу, стремясь к ногам царицы, но в то же време не смея переступить какую-то невидимую черту.

Что это такое?

И что делать Никите?

Пока, правда, дело ему определили. Дело несложное. Дело… нехорошее. Неправильное.

Узорчатый столик. Кофр. Шкатулка, что в нем скрывалась.

— Чтобы ваше величество быть совсем спокойны, — а тварь пришла в немалое волнение, ибо именно волнуясь, она забывала притворяться и сбивалась. Теперь вот руки её нервно дергались, а пальцы шевелились как-то слишком уж быстро, так, что и не разглядеть-то. — Я возьму кровь. Каплю. Каждой. Кровь скажет правду. Если девица болеть, кровь скажет.

Царица склонила голову.

Закивали боярыни, устроившиеся на лавках вдоль стен, — ноги женщин тонули в паутине, да и сами они были бледны, и бледность, болезненность эта ощущалась Никитой остро, как и неправильность всего, что происходило вокруг.

Ему вручили склянку.

Тряпицу.

И полупрозрачный, будто слюдяной кубок, махонький, как пальцами удержать.

— Сюда я буду собирать кровь. Потом запечатаю в фиал. А после изучу, — губы растянулись и так, что еще немного и треснет кожа. — Зовите…

Клинок.

И чаша.

И фиалы, сделанные не из стекла… но почему никто не видит? Не понимает? Или… не все… паутина опутывала ноги, но у кого-то она поднималась выше, цепляясь за платье, и взгляды этих женщин были затуманены, тогда как другие, которых было куда меньше, наблюдали за Никитой пристально.

…трое.

Он не сразу их вычислил, занятый попыткой понять, что происходит, а заодно уж помощью, которая заключалась в том, чтобы подавать склянки.

Амвросий Ульянович сам пробивал белоснежную кожу.

Сам собирал кровь.

А вот ранки, крохотные совсем, позволял заращивать уже Аверсину.

…девицы шли.

Боярыни наблюдали. Молча. Они и не шевелились то, кроме… той, что держалась где-то рядом. Знакомая сила, теплая, напоминавшая о том лесе, где Никита то ли перестал собою быть, то ли наоборот, к себе вернулся.

Не стоит отвлекаться.

Если ведьма здесь… дышать стало легче. И Никита позволил себе, нет, не отвлечься, но просто… еще немного посмотреть, попытаться понять, что же с ними… не со всеми. Вон та женщина с темными вишневыми глазами явно утомилась представлением и с трудом скрывает зевоту, хотя прочим зевать не позволено. Другая, полнотелая грузная боярыня, качает головой, недовольство проявляя.

Что-то выговаривает.

Руки Никиты действуют сами. Вынимают фиал, подают, убирают запечатанный, чтобы извлечь другой…

…узколицая боярыня с резкими чертами лица сидит на самом краю, то ли худородна, то ли провинилась в чем. И ничем-то от прочих она не отличалась. Разве что…

Жадностью взгляда.

И насмешкой, что тронула губы.

— Больно, — капризно заявила боярская дочь, стрельнув взглядом на Аверсина, который поспешил утешить красавицу, мол, боль ничто…

…а вот улыбка боярыни стала больше на оскал похожа.

— Никита! — наставник повысил голос, заставив очнуться.

— Извините, я… немного растерялся, — Никита вжал голову в плечи, надеясь, что выглядит в достаточной мере жалко и убедительно. — Больше не повторится…

…их было не так и много, боярских дочерей, прекрасных ликом, нарядных да румяных.

Не тронутых паутиной.

И это что-то да значило.

— Вот так, — Аверсин коснулся очередного запясться, срастив рану.

— Государыня… — обратился Амвросий Ульянович к царице. — Ныне же вечером…

— Погодите, — государыня подняла руку, тяжко, будто руку это привязывали к креслу незримые нити. — Вы не завершили работу.

— Но…

— Я желаю убедиться, что все невесты здоровы, — она чуть склонила голову, и Никите показалось, что еще немного и она тоже… увидит?

— Но стоит ли тратить силы и время на тех, кто… не достоин того, чтобы тратить силы и время, — кажется, Амвросий Ульянович несколько смутился, если позволил себе некрасивую речь. — Сколь знаю, боги были милостивы и к девушкам простого происхождения, но… это же очевидно…

— Что очевидно?

— Что ваш сын мудр не по годам. И понимает, чего от него ждут.

Та темноглазая боярыня стиснула зубы.

— Он выберет правильную невесту, а я…

— Исполните свой долг, — произнесла царица. — Или… пусть ваши ученики исполнят, если уж на то пошло. И вправду, к чему вас задерживать?

Она коснулась пальцами виска.

— Тем паче, что, сколь знаю, вы заняты… они ведь смогут?

— Безусловно, — а тварь обрадовалась. Вот взяла и обрадовалась, причем несказанно. — Эти молодые люди талантливы. И с делом справятся. Я только… погодите.

Из кофра появилась еще одна шкатулка.

— Кровь собирать сюда. И постарайтесь не перепутать.

…интересно, почему он не подписывает склянки? И имен у девиц не спрашивает. Он просто берет эту треклятую кровь, будто… будто только в ней и смысл.

— Так будет чудесно… просто чудесно… — Амвросий Ульянович потер руками. И дрожащими от возбуждения пальцами шкатулку прикрыл. И попятился к выходу. — Прошу простить… очень… я тотчас проведу исследование. И…

Боярыня прикрыла глаза.

Царица кивнула.

Махнула рукой, велев:

— Зовите…

…и все началось снова. Разве что теперь Никита сам и надрезы делал, и кровь собирал. И раны бы зарастил, но дар его вновь не откликнулся.

Он, этот дар, был.

Он горел внутри, и жар с каждой минутой лишь крепчал, но…

Глава 53

В которой происходит колдовство и заключаются договора

…интересно, когда лысые умывают лицо, как далеко они заходят?

Вопрос, который мучил боярина Нехлюдова до тех пор, пока он на собственном опыте не сумел отыскать ответ.

…кого Аглая совершенно не ожидала увидеть здесь, так это Дурбина.

А он был.

Стоял подле столика. И выглядел таким уставшим, таким несчастным, что сердце сжалось от боли.

— Хахаль? — поинтересовался Мишанька, ревниво прищурившись. — И меня ты променяла вот на это? Знаешь, обидно даже…

— Не променяла, — тихо сказала Аглая, понимая, что звучит это совершенно неубедительно, а еще она, кажется, краснеет. Так вот сильно-сильно, будто и вправду виновата. — Он… хороший человек. Достойный. И ты зря думаешь… я… я наверное, больше замуж не выйду.

— И я вот подумал, что холостым, оно как-то безопаснее жить, что ли.

Почему-то стало обидно. Получается, это она, Аглая, сделала так, что теперь Мишанька жениться не хочет. Неужто она была настолько отвратительной женой?

И спросить не спросишь.

И…

— А что он вообще делает? — Мишанька вытянул шею, силясь разглядеть. Им-то ничего толком и не сказали. Позвали. Велели ждать. Посадили от в уголочке.

— Кровь берет, — тихо ответила Аглая, почему-то опять смутившись. — Если государыня и вправду желает проверить здоровье… хотя… и без крови можно сделать.

— А с кровью?

— Тоже можно, но… кровь…

— Здесь грязно, — Лилечка погладила Фиалку.

— Кровь отдавать…

— А и вправду, — задумчиво протянул Мишанька, прищурившись. — Слушай… мне аж свербит прямо. Неприятное место.

Неприятное?

Зала была просторна.

И светла.

Поблескивала позолота. Вились узоры на стенах. Вдоль стен, на лавках, заваленных рухлядью, восседали боярыни. За ними с помоста своего царица приглядывала. А уж перед нею и Дурбин был.

Не один.

— Иди, — в спину Аглаи ткнулся палец боярыни. — А вторая девка где?

— Понятия не имею, — честно сказала Аглая, подумав, что в гувернантки её с этаким вниманием к подопечным точно не возьмут.

— Ишь… загуляла, — с чувством глубокого удовлетворения произнесла боярыня и хитро прищурилась. — Теперь-то точно погонят. С позором.

— Цыц, — Мишанька на боярыню глянул сверху вниз и показалось даже, что он того и гляди плюнет ей на голову. Но Аглая себя за подобную мысль тотчас укорила. Супруг её — человек воспитанный. И плевать на головы боярыням точно не будет.

Вероятнее всего.

— И вообще, это твоя забота за невестами следить, — сказал он и плевать правда не стал, но пальцем боярыню ткнул, отчего та попятилась. — Я пойду… погляжу на этого твоего.

— Он не мой! — пискнула Аглая.

— Ага… только перед тем, как замуж идти, ты сперва со мной присоветуйся. Я все-таки Уложение знаю, договор составим честь по чести…

Аглая рот закрыла.

И Мишанька щелкнул её по носу.

— Наивная ты…

Хорошо хоть не дурой обозвал.

— Ишь… ведьмы… ничего, скоро закончится ваше-то время, — пробормотала боярыня, осеняя себя кругом.

— Почему? — поинтересовалась Лилечка, которая за всем происходящим наблюдала с немалым интересом.

— Потому как на то божья воля… — боярыня ответила грозно и брови сдвинула, отчего они показались одною бровью. — Не дело это, проклятым средь честного люда жить и во всем мешать.

— Тогда да, — сказала Лилечка, Фиалку на плечо пристраивая. — Тогда это правильно…

И улыбнулась этак.

С хитрецой.

Будто знала что-то, самой Аглае недоступное. И… Мишанька что-то у Дурбина спросил, тот ответил. И застыли оба, друг на дружку глядючи.

— Ишь ты… — боярыня выдохнула. — Точно приморочит… ведьма…

Аглая вдруг подумала, что в нынешнем-то обличье Мишанька ведь покраше её будет. И… и да, тоже ведьма. Глупость какая! Найглупейшая.

— С ним поговорить надо, — сказала Лилечка, ткнув локтем в бок, отчего дурные мысли разом выскочили. — Он тоже видит.

— Что?

— Грязь эту…  ты видишь?

Аглая покачала головой. Нет, что-то было определенно не так, но… она, сколь ни силилась, не могла понять, что именно.

— Бывает, — Лилечка погладила котенка, который приоткрыл глаз и уставился на Аглаю с упреком: мол, как можно этакого не заметить. — Это потому что никто не видит… но ничего.

И погладила Аглаю, успокаивая.

— Эй, — из кустов свистнули и так, что по-над кустами тотчас поднялось облако бабочек и пара пташек, до того сидевших где-то там, в зеленых глубинах. — Бася…

— Чегой? — Баська остановилась и прищурилась, а заодно огляделась.

Так, на всякий случай.

Но в саду ныне было пусто и тихо, а куда все подевалися, Баська не знала. Она ведь, к себе возвернувшись, поняла вдруг, что крепко притомилась от хождения по саду и всяких там… и Маланька тоже притомилась.

И прилегли вот.

Все одно Мишанька куда-то подевалася.

Прилегли и… похоже, что приснули. Бывает. Небось, в отцовском-то тереме она всегда после полудня почивала, да спалось сладко, но то потому как поемши. А туточки…

Обедать не позвали.

Девка, к Баське приставленная, будто вовсе сгинула. В животе урчало, и Маланька вздыхала тяжко-тяжко, губу то и дело закусывая. Тоже, небось, голодно было.

Баська тогда и разозлилась.

Это что получается? В невесты позвали, а встретить и приветить позабыли? И нехорошо-то… каким бы гость ни был, а всяко надобно к нему с уважением.

И покормить.

Тогда-то она, косу наскоро поправивши, ибо растрепалась за сон невмочно, и сказала:

— Пойдем, поищем кого.

А Маланька согласилась, верно, тоже от этакого высочайшего гостеприимства притомилась. Вот и пошли в сад, чтоб понять, куда из него-то деваться, да только заблукали слегка. Ну и к кустам выбрались, откудова и свистели.

— Кто тут? — спросила Баська, руки в бока уперши.

— Елисей, — отозвались ей и кусты зашатались, после ветки затрещали, будто там не один Елисей, а с медведем. — Я с братом.

И чегой это Баська не удивилась, этого самого брата завидевши?

Медведь и есть.

Стоит.

Лыбится.

На Маланьку уставился так, что хоть ты в него вновь сапогом кидайся. Правда, нянюшка сказывала, что мужики — народ упертый, и если чего в голову втемяшится, то сапогом не выведешь.

— И снова доброго дня вам, девицы-красавицы, — этот, который брат, поклонился до самое земли, а все одно будто бы несерьезно. — Мы аккурат вас искали.

— Зачем? — мрачно поинтересовалась Баська, которая тоже искала, но отнюдь не счастья в жизни, а обыкновенной кухни. Ведь должна же она при дворце быть. Вона, туточки народу сколько. Им без кухни никуда.

— Помощь нужна.

— Какая? — робко поинтересовалась Маланька, за Баську отступивши. А оттудова уже, из-за Баськиного плеча, голову тянет, глядит на своего… этого… а переоделся-то. Правда, вновь же наряд простой, хотя ж из тканей крепких, славных, вона, портки-то с прозеленью, небось, из фризского полотна, которое яркое и ноское. А кафтан долгополый с серебряною канителью, которой немного, но у Баськи глаз наметаный.

Небеден молодец.

И собою хорош.

И… и если сладится у Маланьки, то, может, неплохо будет? Чай, она тоже вона, не бесприданница. Батюшка-то возражать супротив царева человека всяко не будет. И приданое даст, чтоб все обзавидовались, может, даже соболями баргузинскими.

— Сами не знаем, — честно признался Елисей, из кустов-таки выбираясь. Правда, как-то так выбирался, что ногою за ветку зацепил и полетел прямо-таки на Баську.

Баська его поймала.

Ну, не падать же хорошему человеку. Удержала… может, конечно, он и мужик крепкий, но и Баська не слабосилок.

— С-спасибо, — Елисей устоять устоял, но Баську не отпустил.

Обнял.

Крепко так. Ажно ребра затрещали. И губы вытянул… иродище!

Баська ему по ним и шлепнула. Легонечко. Ну, чтоб вовсе не отбить.

— Ты это брось, — сказала она строго и рученьки-то белые от себя отвела. — Ишь, выдумал…

Хмыкнул этот, который второй, который…

— Свят, — Елисей зарозовелся, будто бы ему стыдно. Ага. Как же. Вот всегда так. Нянюшка еще упреждала, что мужикам спуску давать никак неможно, что чуть ослабнешь, они сразу руки потянут. И ладно бы только руки… — Дело такое… сложное… сразу не объяснишь.

— А ты не сразу, — дозволила Баська, поглядывая на этого вот… Елисей.

Тоже одежу сменил.

И тоже простая вроде как, ан нет… сапожки юфтевые, с шитьем, да не простою нитью. Крученая, заговоренная, как и на вороте кафтана, который вроде бы как поношеный. Вона, ткань на рукавах посветлела, вытерлась, в одном месте даже дырочка будто бы, но нитью прихваченная.

И шит не так, как ныне шьют.

И… не в нем дело, но в узоре, что лежит на ткани.

Такой теплый, такой… рука сама к нему потянулась погладить, и Баська не удержалася, тронула шелковые ниточки. Будто вьюнок вьется, стебельки тоненькие, листочки зелененькие, цвет — колокольчик белый. Вьется, льнется, окутывает…

— Я же тебе говорил, — сдавленно произнес Свят, с Баськи восторженного взгляду не спуская, что не осталось незамеченным. Вона, Маланька нахмурилась обиженно, и рученьку-то белую в кулак подобрала. А он, будто и не заметивши, из кустов вылез и принялся пояс разматывать.

Пояс тоже широкий, в две ладони.

И не новый.

И…

— Это прадедов кафтан, — сказал Елисей тихо, глядя на то, как будто бы оживает вьюнок. И вправду пополз, расправил листики, цветы распустил. И качаются они белыми-то звоночками на невидимом ветру. — И пояс его… прапрадедов и даже больше… ему жена его расшивала.

— Обережный, стало быть, — сказала Маланька тихо и сама руку протянула, в которую пояс лег немалой тяжестью. — На кровь родную?

— Надеемся, во всяком случае, — Свят смутился.

И сгорбил плечи.

И глянул так, исподлобья.

— Пойдешь замуж?

— За кого?

— За меня.

— А ты кто таков будешь? — Маланька пояс ладонью накрыла, потянула, погладила нежно.

— Царевич я…

— Зачарованный?

— Может, разве что самую малость, — он потупился. — Так пойдешь?

— Если царевич… то пойду. Как не пойти? — Маланька усмехнулась и сама шагнула, глянула снизу вверх этак, внимательно. — Только ты грязный какой-то… царевич.

— Так… зачарованный же ж, — он улыбнулся широко так, радостно. И вот вроде ж нормальный человек с виду, понимать должен, что дела подобные иного подходу требуют, серьезного.

Сватов там.

Смотрин.

Сговора.

А он… с другое стороны, Баськино ли дело, мешаться? Глядишь, ежели и вправду сладится, то и Маланька счастлива будет. Царевич он там или нет, но… главное, чтоб человек хороший.

Эта мысль окончательно Баську успокоила.

И еще то, как пополз, раскрываясь, вьюнок по кафтану, того и гляди всю ткань шитьем затянет. Маланька же сама пояс на царевича накинула.

И обернула дважды.

Завязала узлом.

А потом, доставши платочек белый, простой, по лицу Святову им провела, легонько так, но и вправду всякая грязь убралась.

— Так-то оно лучше будет, — сказала Маланька.

И Баська кивнула.

Согласилась.

— А ты, — Елисей перехватил руку, осторожно так, бережно, будто бы рука эта сахарною была. — Ты за меня замуж пойдешь?

— Вот так просто?

— Отчего нет?

— Ты ж меня второй раз в жизни видишь-то? — Баська голову склонила, жениха новоявленного разглядывая. Нет, хорош собою. Определенно, хорош. Лицом бел. Румян. Волос светлый вьется барашком. Глаз ясный да синий.

Глядит.

Улыбается. И от улыбки этой сердце Баськино прямо-таки вскачь летит, да только она уже не та, которая книжкам верила. Небось, в книжках всякого понаписывают, а на деле-то…

— Порой и разу довольно, — ответил Елисей.

— И ничего-то обо мне не знаешь.

А то ведь… Тришка вон, смотрел, смотрел… и она смотрела. И чем бы все едва не закончилось? То-то и оно… свадьба — дело хорошее, но и после неё жить как-то надобно.

— Так расскажи, — и пальцы отпускать не спешит.

— Я у ведьмы живу, — решилась Баська. — И Маланька тоже… в услужении. И служить нам недолго, но… после ведь всякое говорить станут.

— Это у какой ведьмы? — Свят вот на свою нареченую глядит-любуется, и ажно завидно, хотя и нехорошо этакому завидовать. Чужое счастье, а Баське своего бы. — Это не у той, у которой котики?

— У той, — Маланька тоже улыбается, и этак… ну будто это её сапогом зашибли. — А вы… познакомились?

— Познакомились.

— Она хорошая.

— Хорошая, — согласилась с подругою Баська. — Но люди все одно болтать станут. Что раз ведьма, то и разврат, и мы…

— Пускай себе болтают, — отмахнулся Елисей.

— И роду я простого…

— Может, оно и к лучшему.

— И…

— Не нравлюсь? — а вот теперь обиделся, человек преглупый. Если б не нравился, неужто Баська стала бы отговариваться? И насупился, и глядит исподлобья, а цвет вьюнка дрожит, качается, будто тоже обиду чует.

— Нравишься, — призналась Баська. — Только… этого мало. Я ж тоже ничего-то о тебе не знаю. Кто ты таков? Какого рода? Кто отец твой и матушка… чем живешь? О чем думаешь? Чего желаешь? Оно-то пожениться недолго, да… нам потом годы вдвоем жить. А ну как не сдюжим?

И… понял.

Голову склонил, не отступая, но лишь признавая, что услышал Баську.

— Вот так-то, братец, — хмыкнул Свят, перехватывая Маланькину руку, точно забоялся, что и она тоже начнет о том, что далее, думать и от слова своего отступится.

Это он зря.

Маланька, она хоть тихая, но ежели чего решала, то уж тут и батька ейный не способен был с пути решенного поворотить.

— Что ж, — Елисей по-прежнему глядел на Баську, но задумчиво. И страшно стало. А ну как поймет, что и вправду ни к чему оно… вокруг-то девок хватает, одна другой краше. Видала Баська этих боярынь, у которых лица белые, что сметаною мазаные, брови соболиные, волосы, что из золота тянутые, и богаты, и собой хороши, и милы, кротки, учены…

И каждая рада будет, если такой молодец замуж позовет.

А она, Баська, тоже рада, но…

— Будь по-твоему, — он вдруг вытащил колечко, с виду простенькое, полосочкой серебра, в которой глазом зеленый камушек подмигивает-переливается. — Невеста — еще не жена. Но… дай мне срок. Скажем… с год. А там уже, если захочешь уйти, то держать не стану.

И колечко протянул.

И… и в самые глаза глянул, отчего прямо внутри все и обмерло.

Взять?

Рука сама потянулась. Не к колечку. Есть у Баськи и покраше. Но к человеку, что колечко держал. А то само на палец прыгнуло, обняло, опалило теплом и камешек из синего желтым стал, ярким, что солнце.

Глава 54

Где начинается большая уборка

Характер у меня замечательный, только нервы у всех какие-то слабые...

Из откровения одной старой мудрой ведьмы.

Тьма сгущалась.

Тьма подбиралась. Ежи видел её, и не понятно было, как не видят прочие. Вот государь болезненно щурится, прикрывая глаза от излишне яркого солнца.

Вот что-то говорит Гурцеев.

И Радожский отвечает, но Ежи не слышит его.

Он слышит тьму.

Шепот многих голосов. Тонкий надрывный плач, который скребет по нервам, и хочется заткнуть уши. Ежи заткнул бы, если бы мог.

А он…

…может. Он может просто уйти. Взять и… в конце концов, дела нынешние его не касаются. Он — человек сторонний. И никто-то не осудит.

Или даже если осудит, то какое Ежи дело?

Пускай себе.

Ему и надо-то, найти Стасю да убраться подальше, что от дворца, что от Китежа, в котором ныне становится неспокойно…

Он заставил себя отрешиться от этого чужого шепотка, навязывавшего чужую же волю. И взгляд его скользнул по людям, что вдруг замерли.

Надо…

Что-то делать.

Спросить?

У кого?

Хотя… Ежи ведь знает.

Он вытащил книгу, провел ладонью по жесткой обложке, и сказал:

— Покажи. Не знаю, как, но… покажи, что здесь происходит.

Зашелестели страницы, разворачиваясь, и книга выросла, ставши собою, прежней, а потом больше, и еще больше. В какой-то миг показалось даже, что она-то, эта книга, вот сейчас сделается столь огромной, что меж страниц её потеряются не только люди, но и дворец, и город.

— Хватит, — Ежи почувствовал, как закипает.

В конце концов, он её хозяин.

И книга подчинилась. Она развернулась, вот только страницы остались белы.

— Я ничем не помогу тебе, ведьмак, ибо знаю не так и много, но… ей нужна кровь. Твоя или… — государь примолк ненадолго. — Любая иная.

— Любая?

— Человеческая. Твоей надобно меньше, а вот…

— Пойдет? — Радожский полоснул себя по руке.

И кровь полетела алыми бусами. Ежи видел каждую каплю. И силу, в них скрытую. И тьму проклятья. И…

Капли коснулись страниц.

— Так лучше… если я что-то понимаю, то ведьмак нам еще пригодится. Пусть… — Радожский будто оправдывался, но вот перед кем, Ежи так и не понял.

Книга поглотила дар.

И отозвалась.

Она ныне решила быть щедрой, а может тоже чуяла ту, стороннюю тьму, которая подползала к городу. И город подняла над страницами, прозрачный и дивный, будто рисованный кем-то. Ежи видел, что терема, укрывшиеся по-за высокими оградами, что улочки, что дома и домишки, крохотных людей, которые суетились, погруженные в собственные важные их дела.

Видел купола храмов.

Жрецов.

Лодки.

Лодчонки.

Волчью стаю, что встала на след, но не спешила подняться, будто ожидая чего-то. Или кого-то… видел и озеро. Свет заходящего солнца разлился по поверхности его, лег желтыми лужицами, не способный пробраться глубже, туда, где укрытые илом, опутанные словом, спали…

…люди?

— Быть того… — сдавленным голосом произнес Гурцеев и рук поднял, желая осенить себя святым кругом, да только удержался, верно, не желая рушить тонкую волшбу.

Радожский ничего не сказал, зарычал лишь.

А Ежи…

…сколько их было, уже все-таки не людей, ибо люди, даже спеленутые силой, не способны жить столько. Они, некогда увязшие в проклятьи, погрузившиеся на дно озера, ныне пребывали все в той же полудреме, которая опутала их сотни лет тому.

Они улыбались во сне.

И Ежи всматривался в эти лица, круглые смуглые и узкоглазые, похожие одно на другое. Он чуял, как слабеют путы.

Как…

…еще немного и воды Ильмень-озера, призванные силой истинной ведьмы, отступят.

…шевелились тонкие усы, слались зелеными нитями гривы неподвижных коней, не истлели бунчуки, поблескивали золотом знамена со знаком Злого солнца.

— Боги милосердные…

…и не понять, то ли человек произнес эти слова, то ли волны, что отступали от берега, повинуясь иной воле. И казалось, что вот-вот откроются сомкнутые глаза, и полыхнут яростью. Вырвется из тысяч глоток крик, ударит по городу, который давно уж забыл.

— Магов надо подымать всех, — боярин первый заговорил. — Ведьм. Ополчение…

…заклятье еще держалось, но…

Менялось?

Его меняли. Кто-то, кто знал…

— Сколько их там? — это уже спрашивали у Ежи. А что он мог ответить? И хватило-то лишь на то, чтобы книгу закрыть, обрывая связь.

Князь, побелевший, слабый, кивнул.

И опустился на пол.

— Извините, — сказал он сипло. — Я… сейчас отойду.

— Поесть надобно, — Гурцеев поглядел хмуро. — Стало быть… от как оно… сгинули, да…

— Их прокляли, — Ежи потер виски, в которых вновь билась мысль, что уйти отсюда — самое разумное решение. — Тогда… просто… они тоже не умели. Наверное. Поэтому и сформулировали проклятье так… неточно. Вот и…

— Прокляли или как еще… на от, — Гурцеев протянул князю флягу, которую тот принял. Руки у Радожского дрожали, но с флягой управился.

— Мед…

— Мед на травах. Супружница моя делает. Лучше нет силы поправить… стало быть, у нас там, — Гурцеев кивнул на озеро, — хазары… много…

— Возможно, что шаманы сумели защититься от проклятья, пусть не полностью, но вот так, — Ежи положил ладони на книгу, но та вновь притворилась обыкновенной. — Они… не живые. Даже если снять проклятье, они не будут живыми.

— Час от часу не легче, — произнес государь, лоб потирая. — То есть, у нас там войско неживых хазар, которые, очнувшись… не помрут?

Спросил он это с надеждой.

Ежи прислушался к себе и покачал головой:

— Стало быть, не помрут, а… что будут делать?

— Вестимо, что. Грабить, — проворчал Гурцеев.

— И убивать, — Ежи книгу отпустил и подошел к окну. Странное дело, если и испытывал он прежде трепет перед государем-батюшкой, то ныне от этого трепета ничего не осталось. — Или то, что им прикажут. Тот, кто пытается пробудить это войско… я не думаю, что он стал бы рисковать. Немертвые опасны. И одолеть их куда сложнее, чем живых.

Ежи раскачивался, вглядываясь в темное облако, что змеёй окружило город.

— Дело не в мести… месть… я думаю, что не только в ней… какой смысл уничтожать город? Что он… или она… или те, кто объединились… что они получат от руин? А вот устроить…

— Нападение, чтобы занять войско… — подал голос Радожский, отряхиваясь. — Ну и погань эта твоя книга, ведьмак…

— Еще какая, — согласился Ежи.

— Войско, стало быть, будет там… и маги, и ведьмы… а тут смута? — Гурцеев огладил бороду. — Ишь ты… и тебя, стало быть, государь, побьют. И сыновей твоих. И… прочих? А кто на трон сядет? Или… оставят кого? Скажем, младшенького… до поры, до времени… а я тебе говорил, что надобно смутьянов давить.

— Задавим, — государь поднялся и глаза его блеснули зло. — Всех задавим… но сперва…

Он тряхнул головой.

— Димитриевым займись… только…

— Я понял, осторожно.

— Именно. Тебя, ведьмак, не почуяли?

— Не знаю, — вынужден был признать Ежи. — Но… думаю, что даже если почуяли. Старое проклятье. И снять его непросто, не говоря уже о том, чтобы оборотить. Много… силы нужно.

— И крови?

— И крови, — Ежи повел плечами.

— Тогда понятно, — Радожский поднялся, пусть и пришлось протянуть ему руку, за которую он вцепился. — Во многом… вдова эта… людоловы… думаю, не они одни. Где грязь, там заводится… всякое. Она помогала людям. Люди платили ей… людьми в том числе. Как удалось понять. А те люди… жертвы, которые собирались.

— И собираются.

Теперь Ежи видел не только туман, но и тончайшую сеть, его пронизывавшую. И паутина чужого заклятья казалась даже красивой, она завораживала сложностью своей, но в то же время имелся пока в ней некий неясный изъян.

— Что бы они ни делали… все еще не закончено. И если понять…

— Где творится… — Радожский подобрался и оскалился совершенно по-звериному, сделавшись вдруг похожим на свея.

— Именно, — Ежи выдержал безумный этот взгляд. — Вот только просто не будет. Там есть ведьмак. Или ведьма. Или… и то, и другое. И не только они. Их не оставили бы без охраны… нет. Нам нужна помощь и…

Ежи знал, у кого спросить.

…стая кружила.

В тумане все гляделось иным.

Стая беспокоилась.

Она чуяла вожака, где-то там, близко, и его сомнения, и даже непонятный страх, который, впрочем, весьма скоро отступил, сменившись четким приказом: не приближаться.

Стая… подчинилась.

И волчий вой, потревоживший было тишину побережья, стих. Слался туман. Слой за слоем. Наползал белизной. Он пах кровью и мукой, и звери, как никогда остро ощущая этот запах, не имели сил остановиться.

Трори присел было.

И вскочил.

Оскалился, рыкнул коротко, на что Бьорни ответил рычанием же, но низким протяжным. Ждать сложно, но… такова воля вожака.

Вот и оставалось, кружить по вытоптанному каменному пятачку и скалиться.

Сдерживать себя.

Кружить.

Сдерживать.

Кружить…

Туман всколыхнулся, раскалываясь на две части. И в рыхлой утробе его задрожала тонкая нить зова. Звал человек. Знакомый. И пожалуй…

Стая замерла, глядя на Бьорни. А тот… тот раздумывал.

Вожак.

И…

Человек? Человек не требовал, нет. Скорее уж просил о помощи. И если Норвуд её не желает, то… почему бы и нет?

И Бьорни первым шагнул на тропу. В конце концов, все лучше, чем собственный хвост ловить.

…звери выходили в залу.

Один за другим.

Звери менялись. Волчьи шкуры сползали с них, а вот суть оставалась. И теперь Ежи видел её, и даже удивительно было, как эта самая суть смела скрываться прежде.

— Мы пришли, ведьмак, — хрипло произнес тот, кто ныне был за старшего. Он, загоревший до каменной черноты, исполосованный шрамами, распрямился. — Ты звал.

— Звал, — сказал Ежи, выдерживая звериный взгляд.

Сила встретилась с силой. И… силу признала? Его, Ежи?

— Нам нужна помощь, — он старался глядеть только на этого огромного зверя, который ныне притворился человеком, ибо в человеческом обличье удобнее говорить с людьми. — В Китеж пришла беда.

— Мы знаем, — Ежи прервали. — Марун, рассказывай, что узнал.

Из-за спины свея выступил другой, столь же нагой, загорелый, разве что шрамов на нем было поменьше, а волосы не тронула седина.

Он заговорил.

Быстро.

Порой сбиваясь на свое наречие, но все одно — понимали. И Гурцеев, и государь, и Радожский, который так и не выпустил флягу из рук.

— Вот значит, как… — Луциан Третий кивком поблагодарил рассказчика. — Что ж… спасибо.

— Норвуд пропал.

К благодарности государя свей остался равнодушен.

— Совсем?

— Мы слышим. Он… связан. И далеко. Приказал не лезть. Думаю, там кто-то, кто… нас нелегко одолеть, но подобные тебе, ведьмак, способны на многое.

— А… провести сможете? — решение Ежи принял еще до того, как заговорил. Глупое. Нелепое решение. Это… не его война! Ничуть не его. И надо уходить.

Бросить все.

У него ведь Стася.

И котики непристроенные. И…

— Ты не так и силен, ведьмак, — произнес свей.

— Я не так и слаб.

— Что ж… стая всегда найдет своего вожака. А уж кто там на спине удержится… — свей оскалился, и белые ровные зубы блеснули ярко. — Опыт у тебя есть.

— Я бы и без него обошелся, — промолвил в сторону Радожский, руку о руку потирая. — Но… помощь тебе не помешает. Если там и вправду… колдуна должны охранять. А стало быть, будет резня.

Волки радостно заулыбались.

Похоже, эта новость их нисколько не расстроила.

Глава 55

Сказывающая о стремлении к подвигу и прочих глупостях

…не посылайте. Я там был. Там нудно.

Из почти дружеской беседы, что состоялась в некой корчме, после перейдя во вполне дружеское мордобитие.

Холоп глядел на Антошку сверху вниз и щеки дул для пущей важности. Был он высок, собою хорош и одет нарядно. Небось, у Антошки этакого кафтану из синего сукна да чтобы с прошвой, так нету. И штанов широченных, которые холоп, надо думать, разгладил да растянул, чтоб еще шире гляделися, тоже нету. И вовсе рядом с этим вот, царевым холопом, Антошка глядится прежалко.

Отчего и хочется голову в плечи втянуть да…

Еще чего.

Этот, пущай и весь из себя разряженный, а все одно холоп, тогда как Антошка — человек свободный.

— Сейчас соберу, — сказал он преважно. — И пойдем.

— В вашем присутствии нет необходимости, — сказал холоп сквозь зубы и поверх Антошкиной головы поглядел.

Ишь ты какой.

И говорит-то этак, заумно. А все одно.

— Это не тебе решать. Мне хозяйка отписалась, стало быть, мне и нести, — Антошка погладил кошака по круглой голове и попросил. — Кликни там… прочих.

— Мря?

— Хозяйка зовет, — Антошка присел подле зверя. — Знать, серьезное что-то деется… так что… малых не трожь, пущай отдыхают, а кого постарше…

— Будто он вас поймет, — сказал холоп в сторону и усики пригладил. А усики у него длинные и тонкие, что у сома. И блестят. Никак мажет он их воском пчелиным или еще какой пакостью.

— Поймет, — Антошка погладил зверя по хребтине. — Еще как поймет. Колдовские звери. Они иных людей поразумней будут. И я соберуся…

Холоп фыркнул.

Вот ведь… а и вправду, куда Антошке собираться-то? Он, конечно, грешным делом прикупил себе портки красивые, из зеленого сукна да в полоску, но не на каждый день, а для сватовства. И рубаху шелковую. И кафтан еще приглядел, долгополый, красный.

Но на кафтан уже деньги, ведьмою данной, не хватило. Оно бы, конечно, хватило бы, но… Антошка ж за кафтаном не сразу пошел, а сперва по рядам прогулялся, купил пару штук ткани, чтоб для маменьки с сестрицею, и для Аленки тоже ж.

И еще гребешка.

Серьги, которые с каменьями. И…

…Фрол Матвеевич обещался, что, как повернет домой, так передаст всенепременно. И ведь тоже человек немалый, важности такой, что и подойти боязно, а с Антошкою говорил уважительно. Не то, что этот.

Штанов было жаль.

Мало ли, чего там во дворце царском приключится, а оне, красивые, у Антошки одни. Ему еще же ж свататься. С другое стороны, не предстанешь же пред ликом царевым в старых портках? То-то и оно… и Антошка, вздохнувши, смирился.

Портки вздел.

Рубаху.

Перепоясался, пусть кушак и старый, но ничего, как-нибудь.

— Погодь, — Завирея, ключница, сама в комнатушку скользнула. — На от, князев старый… ему без надобности, а тебе в самый раз.

И после кафтан протянула, вовсе барский.

— Великоват будет, — признал Антошка, ибо был он не то, чтобы вовсе худ, при ведьме-то да в спокойствии, на кухне своей он худобу почти изжил, но статью его Боги все одно не одарили.

— Ничего, мы от… подпихнем, — ключница сунула под плечо свернутое полотенчико. — Или… сымай рубаху. Оно-то жарко будет, но как-нибудь…

— Ждут ведь.

— Подождут. Знаю я его, Трепка, не первой важности птица, даром, что при царевых покоях подвизается, но человечишко так себе…

Антошка стянул рубаху, под которую ключница спешно и ловко накрутила полотна. Вышло, будто бы Антошка пораненый.

— Неудобно.

— Зато красиво будет, — возразила она. И спешно запихнула что-то меж полосами. — Это на всяк случай. Обережек… а то неладное сердце чует. В городе-то говорят…

— Что говорят?

— Что смута великая грядет. Что ведьмы город прокляли, потому-то свершится предсказание.

— Какое? — уточнил Антошка, чувствуя, что ничего хорошего не предсказали и предсказать не могли. Оно-то завсегда так. Напредсказывают глупостей, а людям страдай да мучайся, так оно исполнится или же нет.

— Такое, что будут беды и горести, и смерть, и кровь польется, и многие сгинут в пучине озерной, — ответствовала ключница, рубаху натягивая. Та на обмотанные плечи ложиться не желала, потрескивала, того и гляди вовсе порвется. — Многое болтают, да все недоброе… князю, коль увидишь, передай, чтоб стерегся. И дом… мы туточки закроемся, стало быть. И ставенки тоже. И никто-то не войдет.

А вот кафтан хорошо лег, будто под Антошку шитый.

— Спину, главное, пряменько держи. И гляди от… вперед себя и гляди. С холопом не болтай, не по чину ему. Да и вовсе… хороший ты парень, Антошка, только неприкаянный.

— Прикаюсь, — пообещал Антошка и носом шмыгнул.

Боязно вдруг стало, как тогда, в лесу.

И желаньице возникло при доме остаться-то. А что? Тут же ж и вправду тихо. Ограда высокая. Стены крепкие. Такие, небось, с наскоку не возьмешь. А еще замагичены, это Антошка сам слыхал. Так что, ежели и приключится смута какая, то в доме её переждать — самое разумное.

А он вот…

Коты сидели внизу.

Полукругом.

С самого краюшку Ледок со шкурою серебристой, будто инеем припорошенной, подле него Мякотка, которая и вправду была мяконькой и такою кругом круленькой, что хотелось взять на руки да не выпускать. Листок и Рыжик. Махрютка…

Дюжина явилась.

И как их унесть? Прежде-то в корзину влезали, а ныне подросли, поздоровели.

Или, может, уместятся?

Антошка корзину поставил и рукой махнул. Первым подошел Музыкант, который средь прочих отличался длинным узким телом и круглою головой, которую украшали совсем уж огромные уши. И кисточки на ушах имелись.

Он в корзину заглянул.

Понюхал.

Мявкнул тонко, будто песню пел, и первым запрыгнул. А за ним уж и прочие полезли, и так, что холоп рот приоткрыл, на это глядючи. Антошка и сам бы, да… жарко.

Неудобно.

Плечи полотно стянуло, рубаха трещит, камзол сползает. А ключница еще и берет принесла, бархатный, синий, красоты страшной. Небось, когда б Аленка в таком увидала, сразу б в замуж пошла. Особенно перо хорошо, длинное и кривоватое, до уха свисает.

От красоты на душе полегчало.

И корзину Антошка поднял. Подумал было, что можно холопу велеть, чтоб он нес, но после передумал. Сам управится, чай, не совсем слабосильный.

До экипажу донес.

И внутрь влез.

И сел на мягонькие подушки, корзину подле устроивши. Из неё-то высунулась круглая голова Снежка.

— Вот так… будете при дворце жить, небось, при царице, — сказал Антошка, ибо сделалось вдруг… нет, не боязно, хотя боязно тоже. Но ноги онемели. Руки побелели. И сердце в грудях заколотилось быстро-быстро.

— Урм, — сказал кот, из корзины выбираясь.

А за ним и прочие.

Сметанка скользнула на пол, под лавку сунулась, но вылезла, вытащив на хвосте ком пыли. Музыкант вот наверх вскарабкался. И так споро, что Антошка его еле отодрал.

— Сидите уж смирно, а то ведь станут пенять, что возок попортили, — попросил он, не особо, правда, надеясь, что услышан будет.

…а вот хорошо бы домой да на этаком возке, чтоб сперва по слободе прокатился он, потому уж у матушкиного подворья встал. И тогда бы матушка подивилась, подумала бы даже, мол, кто это там едет. И сестрица. И соседи, полагавшие Антошку никчемным, тоже удивились бы. Особенно когда б он этак, преважно, из возка вышел бы.

…еще бы тросточку себе.

Или посох?

Не, посох не по чину, его бояре носют, возьми такой, так разом по спине огребешь, если вовсе куда не сошлют… а вот тросточку — самое оно.

И он бы вышел…

…додумать Антошка не успел, потому как вдруг резко и громко заорал Музыкант, как у него только глотка-то не треснула от этакого мява. А следом и прочие завопили, слитно так, что, показалось, еще немного и уши Антошкины от этакого мява отвалятся.

Он за них и схватился.

А потом… потом возок вдруг крутануло и подкинуло, и в воздухе вновь крутануло, и наземь он рухнул со страшною силой. Из Антошки от удара весь дух выбило напрочь.

После еще приложило деревом да по голове.

Он только и успел, что подумать: надо было при доме остаться… а дальше темень наступила. Правда, недолгая. И в темени этой Антошка будто бы голоса слышал. При том понимал, что говорили не тут, не рядышком, но где-то далече.

— …Радожский был особенно опасен, кровь Стражей и проклятью не одолеть.

— Но нападение прямо у дворца…

— Скоро здесь будет такое, что эту мелочь… в любом случае, вину свалят на ведьм. Радожские с ними давненько воюют…

…вот не хватало заботы.

И отчего люди злые-то? Ответ Антошка ведал: исключительно от недоедания и кишечных хворей, которые в свою очередь случаются от питания неправильного. Вот ежели бы люди ели правильно, тогда б этого вот всего не было.

Он не успел додумать, потому как все было странно, когда где-то рядом вновь загрохотало.

И стало больно.

Очень больно.

От этой боли Антошка только глубже в черноту впал.

— …про холопа не забудь.

— Да он уже… что за дрянь тут…

— Не важно. Уходим…

И ушли.

Стало тихо. И больно. И тихо. И все одно больно. В груди особенно. Там, где сердце. И Антошка понял, что еще немного и сердце это остановится. А стало быть, не будет ни возка нарядного, ни матушкиного удивления, ни соседей, что перешептываться станут, обсуждая его, Антошкину, удачу… ничего-то не будет.

…хорошо хоть, подарки передать успел.

Глядишь, и доедут.

На грудь навалилось тяжелое и заурчало, громко, басовито. И это урчание отозвалось иным, слева… справа… отовсюду. Будто его, Антошку, засунули внутрь огромного урчащего зверя. Зато и боль попритихла. Умирать, оказывается, совсем и не страшно.

Дурбину стало плохо уже в его покоях.

Он не помнил, как добрался до них. Вот вроде бы стоял перед царицей, перед боярынями, что-то делал… а что? Память оказалась тягучей, неподатливой, словно кто-то спешил закрыть её.

Точно делал.

С кровью связанное.

Он отчетливо помнил эту вот кровь, которую… собирал? Определенно. Сперва делал надрез. Собирал. И… старый знакомы заращивал? Да. Именно так и было.

А потом?

Что случилось с ним дальше?

— Не думал я, что ты, Никитка, такой слабосилок, — раздалось рядом. — На от, выпей.

Аверсин сунул в руки склянку с чем-то мутным и дурнопахнущим.

— Пей, пей, а то ведь еще помрешь ненароком… или это на тебя девицы так повлияли? Хороши, сказать нечего…

— Что… произошло.

Никита осушил склянку одним глотком, правда, когда Аверсин отвернулся, выплюнул тихонечко в рукав. Отчего и сам не знал. Едкая горечь связала рот.

— Знаешь, тоже понять хотел бы, что там, твою мать, произошло… этак опозориться! И перед самой царицей! — почему-то возмущение Аверсина показалось наигранным. — Тебе всего-то надо было, что образцы взять, а ты…

— А я?

— Чувств лишился, будто барышня какая… — Аверсин покачал головой преукоризненно.

— Извини, — Никитка попытался сесть, но понял, что сил его малых для этого не хватит.

— Да… ничего. Там и вправду душновато было, а я, признаться, позабыл, что ты у нас болезный. Но сейчас-то как?

— Н-нормально.

— От и хорошо… я тебя в лабораторию отнес. Полежи тут… потом наставник, как освободится, так и глянет. Ладно?

Никита кивнул.

— А я пойду… а то ведь дело надо доделать. И вот что ей вперлось? Какая разница, здоровы эти девки или нет? Все одно никому из них царицей не быть.

— Почему? — слабость отступала.

А вот память не прояснялась, пусть Никита и старался изо всех сил. Что он… боярыни. Насмешливый взгляд той, что с самого краю сидела… кто она? Никита понятия не имеет. А спросить не у кого. Царица… ведьма. Точно. Ведьма. Светловолосая наглая ведьма, которая глядела на Никиту так, будто бы он пообещал жениться на ней и обманул.

И что-то еще она спросила.

Что?

Никита ответил. Точно помнил, что ответил. А потом…

— Ты ж вроде не дурак, а такие вопросы… почему-почему… потому. У важных людей свои интересы имеются, и всяким там девкам в интересах этих места нет. Ну да… наше дело маленькое. А ты лежи. И на, — перед Никитой появилась еще одна склянка. — Выпей от через полчасика где-то. Поддерживающее. Наставник велел. А его слушать надо.

Никита кивнул.

— Спасибо.

И глаза закрыл, притворяясь то ли спящим, то ли беспамятным. Старый приятель, может, и не поверил, но тормошить не стал. Он еще постоял над Дурбиным, разглядывая его…

— Что ж, — пробормотал он. — Лучше ты, чем я…

И вышел.

Тихонько.

Дверь притворил. А после, кажется, вовсе на засов запер, что Никите совершенно не понравилось. Он еще немного полежал, пытаясь справиться с собой.

…было ведь что-то.

Та ведьма.

И руку протянула. Кровь у нее красная, нарядная. Никита любовался. А потом… старый знакомый тоже что-то сказал, наверняка, любезное. Он иначе не умеет, даже гадости говорит с любезным видом. Ведьма…

Прикосновение.

Чего-то холодного противного. И вновь же холод. Дурнота…

— Я не сам, — сказал Никита себе, глаза открывая. И попытался сесть, но странная слабость — никогда-то, даже во времена, когда случалось ему болеть, Никита не ощущал себя настолько беспомощным.

Как будто…

Как будто силы его высосали.

Кто?

Тварь.

Надо встать. Немедленно. Эта лавка… надо встать.

Никита заставил себя перевернуться на бок, после и вовсе скатился на пол, больно ударившись плечом. Но боль отрезвила.

— Хорошо, — почему-то показалось неимоверно важным говорить. С собой. С пустотой. Главное, что пока он говорит, он не отключится вновь. От мокрого рукава пахло полынью и еще чем-то, смутно знакомым, резким.

Никита перевернулся на живот.

Встать?

Не выйдет.

А вот заглянуть под лавку… пол чистый, ни пылинки. То ли убираются тут лучше, чем в его, Никиты, комнате, то ли просто… а вот с самой лавкой все не так ладно. Подобравшись поближе, Никита сел, облокотился плечом и руку протянул, пытаясь нащупать то, что находится под ней. И не удивился, когда пальцы коснулись неровного узора, выбитого на обратной стороне доски.

— Понятно, — сказал Никита, хотя понятно не было.

Совершенно.

Ничего.

Он руку убрал и, встав на четвереньки, пополз к двери. Каждый шаг давался с трудом, но… в какой-то момент дверь оказалась рядом. И Никита обрадованно заскреб по ней, пытаясь открыть. Но та не поддалась.

И не поддасться.

Его заперли. Должны были запереть. И… что тогда?

— Оглядеться. Я должен оглядеться, — Никита сел, опираясь на дверь спиной. И огляделся. Лаборатория. С виду обыкновенная, хотя и не та, которую доверили заботам Никиты. Нет, эта… побольше.

Просторней.

Вот только окна задернуты плотной тканью, зато огненные камни горят ярко. Даже слишком ярко. Свет их режет глаза. Или… болят сами по себе? Дурбин смахнул слезы.

Столы.

Оборудование.

Перегонный куб. Реторты. Колбы. Паутина стеклянных трубок. Неопределимая конструкция из проволоки и золотых шаров, в ней запутавшихся. От каждого шара выходит своя трубка, которая расширяется, чтобы пиявкой присосаться к стеклянному кругляшу на ножке. Там, внутри, медленно булькает, шевелится темная масса.

…паутина.

В углах паутина. И на той, золотой, тоже. И шар паутиной оплетен, будто ею укутан заботливо.

Что-то…

Никита закрыл глаза, пытаясь справиться с дурнотой, но его все-таки вывернуло. Хорош целитель… и зачем он здесь? Наверное, он все-таки отключился, если очнулся от того, что в нос тыкалось что-то холодное и мокрое.

— Мря, — раздалось требовательное и острые зубы вцепились в ухо.

Никита вздрогнул и…

— Откуда ты взялся? — спросил он, успев подхватить ребристое тельце котенка, который растянулся на ладони. — Не важно. Спасибо. Но… не уверен, что выберусь отсюда. Надо… вставать.

Сказал и поднялся.

Слабость не то, чтобы вовсе исчезла, скорее отступила, позволяя Никите двигаться. Дверь… дверь все также заперта.

— Выход должен быть другой, — сказал Дурбин Чернышу.

— Мру, — согласился тот, выворачиваясь. И стоило поставить его на пол, как кот поспешил к столам.

За столы.

Варево кипело.

Булькало.

И в нем будто проступали очертания чего-то, чего Никите не хотелось бы видеть, ибо даже тень этого предмета вызвала тошноту.

— Умр, — кот выгнул спину, вздыбил шерсть и… пошел дальше.

Дверь.

Она была.

За лавкой, где лежал Никита. При этом только сейчас он заметил широкие кожаные ремни, что от этой лавки спускались. Вряд ли затем, чтобы лежать удобней было.

— Вот ведь… с-сволочи, — Никита остановился отдышаться.

— Мру, — Черныш глядел на него и, показалось, что в круглых желтых глазах тревога.

— Я… сейчас. Идем. Выбираться… и сказать… кому-то надо. Кому? Надо… Аглая здесь. Найти… сможешь? Предупредить. Небезопасно.

Говорить получалось не без труда.

— Меня оставь, а её найди. Ты… понимаешь. Я знаю.

Кот повернулся и дернул хвостом.

И сказал:

— Мря!

Оставлять Дурбина он определенно не желал, а то и вовсе сделал вид, что понимать не понимает, чего от него надобно. Спорить у Никиты сил не было. И он сказал:

— Веди.

Стена.

Дверь.

Вот была только что стена, и вот уже дверь проявилась. Неказистая. И неприметная. Никита подозревал, что в обычном своем состоянии он её вовсе не увидел бы. А теперь вот увидел.

И обрадовался.

Если дверь, то куда-то она ведет. Глядишь и выведет.

Черныш царапнул дверь лапой, а Никита толкнул. Сердце обмерло: а ну как и она заперта? Но нет, дверь отворилась и беззвучно, выпуская в узкий коридор.

Стены.

Ступеньки.

И… надо дальше идти. Вверх или вниз?

— Куда? — спросил Никита одними губами. И кот ответил бы, но…

— Ты уверен?  — в этом скрипучем голосе не осталось ничего человеческого.

— Совершенно, господин, — а вот Аверсина Никита узнал. — Он проспит ближайшие пару часов. А потом… потом… это… вообще обязательно?

— Что именно?

— Поймите, я не то, чтобы страдаю излишней сентиментальностью, но… мы все-таки вместе учились.

— И что?

— Наверное, ничего… он был неплохим парнем.

— Он все равно умрет, — ответили Аверсину сухо. И как-то так прозвучало, что Никита поверил. — Неаккуратное извлечение проклятья привело к запечатыванию энергетических каналов, при том, что энергетический центр функционирует нормально. В результате твой знакомый накапливает силу, но не способен её отдавать.

Никита положил руку на живот.

Сила?

Да, была. Где-то там, внутри.

— Он обладает внушительным резервом, который, ко всему, увеличился. Именно поэтому избыток энергии им пока не ощущается.

Никита выругался бы. Если бы не боялся быть услышанным.

— Он идеальный источник. Но если ты полагаешь, что не справишься…

— Справлюсь, — поспешил заверить Аверсин.

— Хорошо. Иначе госпожа была бы недовольно. Не стоит вызывать недовольство госпожи.

Никита опустился на пол и осторожно погладил кота. Вот ведь… выходит, что он все равно умрет? Не то, чтобы это удивляло. Проклятья… они такие. И Никита где-то подспудно ожидал пакости, но все-таки ожидать и знать — вещи разные.

Умирать не хотелось.

Совершенно.

И обидно было. Почему он умрет, а эти вот…

— Что мне делать теперь? — поинтересовался Аверсин.

— Разберись с кровью. Ты у всех взял?

— Почти. Некоторые девицы не явились, да и… там ребенок был. Она отказалась кровью делиться. А царица сказала, что не надо, что все одно дитя. Вот.

Прозвучало так, будто бы Аверсин жаловался. А может и вправду жаловался.

— Но и без того изрядно. Вот…

— Убери, — почему-то показалось, что нелюдь морщится. — Уничтожь.

— Вот просто так?

— Просто так.

— Но… но это же идеальный вариант! Молодые. Здоровые. Ты ли не сетовал, что найти таких непросто.

— Благословенные.

— Ты… и вправду в это веришь?

— А ты нет, человек?

И тишина. Долгая такая. Зато Никита отдохнул. И даже понял, куда ему идти. Наверх. Там, где говорили…

— Ну… я не знаю… однако… зачем упускать случай…

— Затем, что вы, люди, живете мало. И не понимаете, что есть силы, с которыми не стоит играть. Эти девицы молоды и здоровы, и в любом ином случае я бы воспользовался, что тем, что другим. Однако благословение… в отличие от тебя, человек, я ощущаю его. И весьма остро. Оно не просто существует. Оно способно уничтожить, если не меня, то мое потомство. А этого я допустить не могу. Иди. И сделай так, чтобы этой крови не стало.

— Я ведь не справлюсь с ним, верно? — шепотом поинтересовался Дурбин. — Конечно… куда мне. Не справлюсь. Но и уйти вот так… да… надо что-то делать. Надо…

— Мр… — Черныш потерся о ногу и задрал хвост, а потом решительно двинулся по лестнице. И что осталось Дурбину?

Следовать.

И подавить трусливую мыслишку… в конце концов, даже если он обречен, то все одно жить хочется. А чтобы жить, надобно бежать.

Разумно.

Он же…

Он остановился перед дверью, которая гляделась столь древней, что даже удивительно было, как вовсе уцелела она. Старые петли почти истлели, как и металл, покрывшийся толстым слоем рыжей коросты. Из-под двери высовывалась паутина, и она шевелилась, будто желая протиснуться дальше, поползти по лестнице.

Кот зашипел.

Дурбин запоздало подумал, что, коль уж он воевать собрался, то следовало бы оружием озаботиться. А у него кроме рук дрожащих и силы, которая вновь заворочалась, ничего-то нет.

Даже благословения божьего.

…бабка в храм не заглядывала, разве что по праздникам и то больше для порядку, чтобы люд простой не будоражить. А так-то повторяла, что нынешние храмы не для богов строены.

Что вера-то внутри.

Как и сила.

И каждый человек свой путь ищет. И Никита должен. Он-то слушал, кивал, — попробуй не послушать, разом вцепятся железные пальцы в ухо — но всерьез-то никогда… а после, в столице уж, вовсе выбросил все эти суеверия из головы.

Не до богов стало.

Не до храмов.

И теперь… теперь поздно уже молиться, наверное. Да и слов он не знает правильных, даже те, что бабка говорила, оставляя на опушке березовой рощи очередной каравай, из головы вылетели.

Запах помнит.

Шелест листьев, будто звон. То, как гудят пчелы. Влажный воздух. Пот по спине… как сейчас прямо.

— Пусть… получится, — Дурбин отчаянно захотел вернуться туда, на этот луг, к которому примыкала старая роща. Сесть, как когда-то, прислониться спиной к огромному валуну, что врос в самую землю, вдохнуть запах распаренного луга.

Помолиться?

Это не молитва.

И не просьба.

Это… просто он умрет. Сейчас или скоро, не так и важно, но… он-то ладно, однако и тварь жить не должна. Она опасна. Она…

— Пожалуйста, — Никите показалось, что он почти дотянулся, и что под рукой не дерево, но неровная шершавая поверхность камня. — Я… не воин и никогда им не был. А целителям просить о победе, о чьей-то смерти как-то не с руки. Но я должен его остановить. Дай мне силы… кем бы ты ни был, кто бы… просто дай мне силы.

Сил не прибавилось. И чуда не произошло.

Ни грома. Ни разверзшейся бездны, готовой поглотить чудовище, ни даже огненного меча на худой-то конец. Вот от меча Никита точно не отказался бы.

Но раз нет, то, стало быть, придется как-нибудь так справляться.

И Дурбин толкнул дверь.

Глава 56

В которой случаются странные встречи

Нужно набраться смелости и всё-таки рассказать коту, что это он живёт у меня, а не я у него.

О делах, которые до крайности сложно реализовать.

Лилечка не собиралась убегать.

Совсем не собиралась.

Просто… её позвали. Тихий такой голос, ласковый, будто вода по камешкам бежит, ластится. И поет-напевает. Как не послушать? Как не пойти на него? Сперва шажочек в сторону, потом другой и… и вот она подле стены стоит.

И стену гладит.

А стена эта сама к Лилечке ластится, пальцы теплом щекочет. Собрала солнечных зайчиков и Лилечке целой горстью в руки, мол, бери, не жалко.

Лилечка и взяла.

Горячие.

И суетятся, суетятся… а рядом уже стена раскрывается, расползается тайным ходом. И тот же голос смеется: не побоишься ли? Лилечка вовсе даже не трусиха. Так, самую малость… но кто ж пауков-то не боится? Или грозы вот.

А тайного хода…

Она оглянулась, убеждаясь, что взрослые люди вновь своими взрослыми делами занялись. Суета вон случилась, беспокойство. Боярыни повскакивали, руками замахали, рукавами драгоценными затрясли, словно птицы дивные. Царица тоже привстала.

Дурно Дурбину.

Жалко его. И помочь бы. Лилечка помогла, если б знала, как. А она не знает. Видит только, но что видит — сама понять не способна.

Учиться надо бы.

И папенька так тоже говорил. А вот маменька ворчала, что наука — не женское дело, что надобно не мозги сушить, а то еще все усохнут, и ладно бы только они, но ведь и лицо попортится, так вот, надобно не науки, а лицо белить.

Щеки румянить.

Лилечка по щекам себя похлопала. Для румяности. И решительно шагнула в темноту. Она ведь недалече. Да и зовут… очень зовут. Именно её.

По имени.

Стена за спиною встала, будто бы и не было там ни залы пыльной, паутиной затянутой, ни лавок, ни боярынь замороченных. Вот тоже, сказать бы надобно, но кому? И поверят ли?

— Где ты? — спросила Лилечка, ибо голос звенел где-то там, впереди.

Она шла.

И шла.

И… лесенка сама под ноги легла.

Старая.

Ступенечки высокие да покатые, иные вовсе горбиками. Блестят влажно. И темно-то вокруг, но у Лилечки в руках целая горсть зайчиков солнечных, с ними-то она не заблудится. И с Фиалкою, что на плече сидит привычно, только головой ушастою крутит.

— Нам вниз, — на всякий случай предупредила Лилечка, и Фиалка ткнулась носом в шею, то ли соглашаясь, то ли даже поторапливая.

Что-то нехорошее делалось.

И голос потому тревожился.

Поторапливал.

Лилечке тоже надо бы, но… ступеньки высокие, крутые, с таких полететь недолго. А кому будет легче, если Лилечка упадет? То-то же… вот она потихонечку, помаленечку, юбки одной рукой придерживая. Вовсе бы их снять, да неможно.

Неудобно.

Но Лилечка старается. Пыхтит от старания. И скачет, ниже и ниже, и небось, этак она в самые-то глубины доберется, может, даже туда, где, как сказывала нянюшка, сидит на стуле белоглазая старуха, мешает зелье кривой клюкой. Одна нога у ней кривая, другая — хромая.

На плече старухи — белый сыч.

На руке — костяная перчатка, ибо сама рука черна и страшна…

Сидит старуха под землей и на свет показаться не смеет, ибо тогда рассыплется прахом. Варит зелье свое, парит, и пар этот белесый сквозь землю сочится, чтобы расползтись туманом белым. Потому-то неможно в туманах ходить, заморочат, зачаруют, здоровье отнимут.

Заколотилось сердечко.

И замерло.

А лестница закончилась. Правда, старухи Лилечка не нашла, но только залу, не сказать, чтобы огромную, поменьше той, которая наверху осталась. И в нынешней не было ни потолков расписных, ни позолоты, ни узоров.

Камень один.

Но красивый. Как будто кто-то из камня этого вздумал ковер драгоценный выложить. И так ладно получилось, что Лилечка не утерпела, погладила, ибо камень этот гляделся гладким, шелковым.

Таким и был.

— Зеленое — это нефрит, — теперь-то голос звучал отчетливо.

Лилечка обернулась.

— Здравствуйте, — сказала она и поклонилась, как матушка учила, ибо женщина, пред Лилечкой представшая, была явно родовитой.

И богатой.

Правда, немножечко мертвой, насколько Лилечка поняла, ведь живые люди не бывают прозрачными, но ведь это еще не повод проявлять невежливость.

— Не бойся, дитя, — сказала женщина, вглядываясь в лицо Лилечки.

— Я не боюсь, — сказала Лилечка и подняла руку с солнечными зайчиками.

— Посади их сюда, — женщина махнула рукой, указывая на каменную чашу, что стояла на каменном же столбе. И тоже узорчатом. Вьется по столбу вьюнок, словно живой, стебелек к стебельку, листочек к листочку, и только бутоны белые полупрозрачные столь хрупкими кажутся, что и тронуть-то боязно.

Но Лилечка тронула.

Сперва зайчиков посадила, потом тронула. Из любопытства. Каменный цветок не шелохнулся.

— В нем почти не осталось силы, — сказала женщина. — Стало быть, не боишься?

Лилечка покачала головой.

И Фиалку с плеча сняла, погладила. Сказала:

— Евдоким Афанасьевич тоже такой… прозрачненький. И хороший. Правда, ворчит все время… вы тоже дух?

— Дух, — согласилась женщина.

— А я Лилечка… Козелкович.

— Из тех ли, что на Свиязи сидят?

— Наверное.

— Милорада, — женщина склонила голову, на которой переливался всеми цветами радуги драгоценный венец. — Теперь уже княгиня Милорада… Рёрик.

Произнесла она это с запинкой.

— Приятно познакомиться, — Лилечка вспомнила, что нужно говорить в подобных случаях. А потом уточнила. — Это вы меня звали?

— Я.

— Зачем?

— Надеялась… странно, что лишь ты меня услышала, дитя, — княгиня сложила руки.

Была она высока.

Худощава.

И красива. Наверное. Или не очень? Матушка говорила, что красивая женщина должна быть высока, статна, ликом кругла и бела. Высокою княгиня еще была. Во всяком случае, выше Лилечки, но вот в остальном… худая очень, даже вон, косточки на руках торчат. И лицо узкое, а не круглое.

Кожа смугла, словно у холопки.

А вот платье нарядное, такого, небось, и у матушки нет. И пошито не так, как матушкины. Сверху узкое. И рукава тоже узкие, по руке лежат, и не раскрываются, чтоб нижний, рубахи, выпустить. А снизу платье этаким колоколом, но не совсем уж широким.

И шнурок спереди.

Золотой.

Шнурок Лилечке понравился, а еще камушки, которые платье украшали, и цветы, золотом вышитые. И венец тоже.

— Что ж, — вздохнула женщина. — Значит, так тому и быть.

И руку протянула.

А Лилечка коснулась этой руки, которая была почти что живая, только холодная очень.

— Я покажу тебе, с чего все начиналось… а ты… ты реши, как быть дальше. Боги сказали свое слово, — княгиня Милорада была печальной. И Лилечке захотелось её утешить. Она даже погладила княгиню по руке, а та улыбнулась, как показалось, виновато. — Мы не собирались… не хотели все это… просто жить вместе. Где-нибудь далеко, где не осудят…

За первою залой обнаружилась вторая, тоже небольшая и в камни упрятанная, только теперь на камнях узор возник, да не один.

Вот вьется река.

И кораблики на ней плывут. Воды сине-зеленые, а кораблики белые…

— Нефрит-камень, — сказала княгиня, погладив реку. — На удивление многоцветен. А это перламутр.

Искрятся паруса кораблей.

Зеленеют берега.

И река круг кладет, а в центре её поднимается город с крышами узорчатыми. Нарядный такой… а вот дальше камень желтый и красный, словно огнем опаленный. И тут уже несутся по степи всадники на конях черных. И сами черные.

Страшные.

Много их.

— Это янтарь, солнцем рожденный… огненные лалы… — княгиня водила от картинки к картинке. — Драконов камень. И драгоценный сладолик, что бережет любимых. Мой отец некогда сложил. Мой отец меня любил. И не только меня. Он любил мою матушку и ради неё оставил свой дом. Когда же её не стало, то не бросил меня, не ушел, но привез в город-Китеж, ибо здесь было место его силы. И моей тоже. Тогда-то город был невели. Люди в нем жили… обыкновенные. Все больше рыбным промыслом занимались.

Рыбы тоже были.

Махонькие.

С ноготок. Или даже меньше.

— Мой… суженый… — княгиня поглядела на человека, что встал над городом, руки раскрыв, будто пытаясь обнять его. — Он был знатен. Богат. И воин славный. Древний род. Древнее знание… ему прочили большое будущее. А тут я… эта любовь многое изменила. И не только для нас.

Реки вились и сплетались, словно косы.

— Он отказался от рода и семьи, взяв новое имя. Я… я просто поверила, что мы сумеем.

— И сумели?

— Сумели… выходит. В тот год случилась большая беда. Хазары и прежде гуляли по землям нашим. Впрочем, справедливости ради, и удельные князья не чурались заглядывать в степи. Но не то важно… там… кто-то решил, что раз уж так вышло, что род отказался от своего сына, то можно воспользоваться случаем. У моего суженого множество врагов имелось.

Лилечка кивнула и подумала, что у её суженого тоже враги есть.

Должны быть.

Иначе как-то оно… не по-сказочному, что ли.

— Они пришли рано, когда рожь только-только начала клониться к земле, а солнце еще не напитало зерно силой. Они пришли черною рекой, огнем да дымом возвещая о том, что скоро случится. И окружили город. Они потребовали выдать молодого князя…

Дымки над городом тоже имелись.

И сам он стоял в черном кольце, средь ощерившегося пиками да стрелами войска. Даже на картинке смотреть на это было страшно.

— И будь он один, он бы вышел, но… была я. И наш сын. И… я обратилась к отцу. Он оставил нас, но я знала, что услышит. И услышал. Пришел.

…и воды сомкнулись, синяя змея-петля обняла войско, стиснула кольцо свое, чтобы разлиться бирюзовой гладью. Она подошла к самым стенам города, а после отступила, оставив эти стены возвышаться по-над озером, которого еще недавно не существовало.

— Я открыла заповедные ключи. И использовала силу, что досталась мне от отца… и цену за то отдала высокую. Мне было дозволено остаться среди людей на срок жизни земной, но не дозволено уйти отсюда. Ни при жизни, ни после смерти.

Она заговорила вновь не сразу.

— Я… здесь, пока они там, — под темной гладью вод угадывались очертания чего-то черного и злого, словно зверя невиданного. — Я храню город силой своей, но чую, что силы слабеют. Кто-то готов выпустить это войско. И если сие случится, то быть беде.

Лилечка поглядела и согласилась.

Быть.

— И что мне делать? — спросила она.

А княгиня отвернула её от узорчатой стены.

— Вот ключи водяные, живой да мертвый.

Две чаши каменные, одинаковые столь, что даже не верится. Каждым изгибом, каждым узором повторяют друг друга, словно отражение одна одной.

— Когда-то я решила, что если уж получилось так, что выпал мне венец княжеский, и сила, и слава… то след использовать это, чтоб мир исправить. Я хотела помочь… и ведьмам, и магам, и людям.

И вода одинаковая.

Черная.

Пахнет… пахнет тоже одинаково, то ли яблоками перезревшими, которые того и гляди загниют, то ли брагою, то ли вовсе болотом. А может, цветами, что растут подле скотного двора, где к аромату их примешивается вонь свежего навоза.

— И… которую пить? — уточнила Лилечка.

И на Фиалку поглядела.

А та поглядела на Лилечку.

— Не знаю, — ответила княгиня. — Я… я велела ведьм не обижать. И создать Ковен, чтобы помогать друг другу. Я открыла, что связь между ведьмой и магом способствует росту силы мага. Впрочем, не только с магом, но и с ведьмаком. Я… надеялась, что это поможет.

— И как?

— Сложно сказать… сперва все было, как мне хотелось. А потом вдруг изменилось. И теперь… теперь все не так, как я надеялась. Ведьмы изменились. Маги… и все изменилось, — княгиня смотрела на чаши. — Выбирай. Только тебе и выбирать. Мне кажется, что она там вовсе одинакова.

— Вода?

Княгиня кивнула.

— Только тебе решать, которая надобно и… там, — она повернула Лилечку к стене. — Возьми…

На каменном древе висел флакон, будто яблоко, из янтаря вытаченное, и столь умело, что руки сами собой потянулись его взять. Наливное, нарядное…

— Я хочу уйти, девочка. И боюсь. И все одно хочу… я долго берегла это место, но устала. Я знаю, что суженый мой ждет меня там. Я простила его. Давно уж простила.

Яблоко грело руки, как солнечные зайчики.

Их Лилечка тоже возьмет с собою. А пока… пока она подошла к одной чаше. И к другой. Заглянула. Вода и там, и там лежала темным тяжелым вареньем, вроде сливового или даже черничного. И главное, вправду не понять, которая где.

Живая.

И мертвая.

И… живая. Или все-таки мертвая? Ни тебе мух, ни жуков, которые подсказали бы, как оно в сказках случается. Просто… вода.

Лилечка вздохнула и сняла Фиалку. И та тоже вздохнула.

— Значит, будем просто пить, — подумалось еще, что если вода мертвою окажется, и Лилечка с того тоже умрет, то матушка огорчится премного. А матушку огорчать не хотелось бы.

И папеньку.

И…

И она, конечно, умереть должна была, но вот живая осталась.

— Погоди, — Лилечка вдруг вспомнила важное. — Я сегодня уже видела мертвую воду. Её тут брали?

— Нет, — покачала головой княгиня. — Не тут. И та вода не совсем мертвая. Её саму жизни лишили.

— Это как? — Лилечка нахмурилась.

Все-таки учиться надобно. Даже если от учебы совсем мозги высохнут.

— Эта вода, пусть и мертвая, сотворена миром и частью его является. А та, которую ты видела, это вода обыкновенная, над которой провели обряды, напитали силой смерти и тлена, тем самым извратив суть исконную.

— Сложно, — пожаловалась Лилечка.

— Мертвая вода на многое способна. И не только на то, чтобы убить. Нет. Иногда смерть — тоже спасение. Омой ей гнойную рану, и гниль отступит. Добавь каплю в воду, дай выпить человеку с разбитым сердцем, и боль умрет. Она способна дать забвение. Или исцеление. И в то же время — убить. Мой отец говорил, что яд и лекарство — это одно. А та вода — это тлен.

Лилечка кивнула.

Так, на всякий случай, и чтобы княгиню не обижать. А сама наклонилась к чаше и сделала глоток. Вода… сперва показалась ледяною, а потом теплой, что молоко парное. Кислой.

Сладкой.

Горькой.

И обыкновенной, колодезной, от которой на языке остается ощущение, будто железный ключ лизала. Лилечка закрыла глаза и… ничего-то не ощутила. Нет, она толком и не знала, что должно бы случиться, но ведь должно бы!

Место тайное.

Родники исконные.

И вода живая, вода мертвая… может, надо еще и умыться? Ну, чтоб краше всех в мире стать?

— Вот, стало быть, как… — княгиня поглядела на Лилечку и, отступив, отвесила низкий поклон. — Спасибо, госпожа…

Это она про кого?

Лилечка спросила бы, но княгиня взяла и исчезла. Вот ведь… с мертвыми взрослыми еще неудобней, чем с живыми. Живые, во всяком случае, не имеют обыкновения вот так брать и исчезать.

— Ты что-нибудь поняла? — спросила Лилечка.

— Мря, — ответила Фиалка, устраиваясь на плече. — Умр.

— Да, возвращаться надо, а то Аглая забеспокоится.

Воды Лилечка набрала из ближайшей чаши, для чего пришлось на цыпочки подниматься и черпать, рукою себе помогая. Немного боязно было, а ну как погаснут огонечки, но нет, не погасли.

И в руки Лилечкины пошли.

И по рукам сами расползлись, обжились…

— А теперь куда? — Лилечка огляделась и, обнаруживши еще одну дверь, решительно к ней пошла. За дверью, правда, был не выход, а другая комната.

Узенькая.

И нарядная, что шкатулочка. Вновь же камень, темно-зеленый и светло-зеленый, и всякий, будто живой. Вот мох крадется по корням, карабкается на старый валун, на древесный ствол. Вот клонятся по-над лавкою тяжелые ветви дубов, и лишь листья их каменные неподвижны. А под ними, на лавке, на живом шелковом покрывале, женщина лежит.

Лилечка её узнала, пусть бы нынешняя была вовсе непрозрачна, но совсем мертва. На живую нисколечки не походила. Кожа желтая, ссохлась, что на яблоке печеном.

Глядеть страшно.

Но Лилечка глянула.

И вошла. И… подошла, коснулась нарядного платья, на котором под пылью поблескивали алые камушки.

— Иди, — сказала она тихонечко. — Иди… твой срок вышел.

И показалось вдруг, что не она это сказала, а кто-то другой, огромный и, может, страшный для кого-то, кто за спиной Лилечки стоял. Стоял и… сгинул, как не было.

Лилечка даже обернулась, но никогошеньки не увидала.

Бывает.

Она пожала плечиками и прошла вдоль лавки, и уже до двери, что тоже виднелась, дотянулась, когда за спиной что-то зашелестело, а потом звякнуло.

Венец!

Тот самый, чудесный, с огненными каменьями, которые горели красиво, упал и к самым ногам Лилечки прикатился, в руки просясь.

— Спасибо, — Лилечка была вежливой девочкой и даже поклонилась. А венец взяла. Не удержалась, примерила и поморщилась: велик да на диво тяжел. Неудобный опять же, все время на нос соскальзывает, еще и уши оцарапать норовит.

Нет, его надобно отдать.

Кому?

А хотя бы Аглае, пусть она думает, что да как… и Лилечка решительно толкнула очередную дверь.

Глава 57

О том, до чего извилисты ведьмины дороги

Учитывая мой характер, я с каждым днем все больше поражаюсь, что рядом со мной все еще есть люди.

Чистосердечное признание, сделанное одной ведьмой в приватной беседе.

Эльжбета Витольдовна остановилась, силясь отдышаться. Путь вывел их… пожалуй, что в подземелье. Эльжбета теперь ощущала над собой тяжесть груды камней.

И эта тишина.

Темнота.

Гулкое пространство.

— Не хочу тебя волновать, но здесь несколько… неуютно, — заметила Марьяна Францевна, сотворяя огонек. Тот вышел на редкость зыбким, полупрозрачным, и казалось, что того и гляди погаснет.

— Лучше уж тут…

Воспоминания об узком проходе, о стенах, что, казалось, того и гляди, сомкнутся, заставило Эльжбету вздрогнуть. А в следующее мгновенье где-то впереди вспыхнул свет. Яркий.

Почти ослепляющий.

Эльжбета подняла руку, заслоняясь от этого света, но из глаз все одно посыпались слезы. И не только у нее.

— Мне кажется, или мы в усыпальнице? — поинтересовалась Марьяна, вытирая слезы платочком, второй и Эльжбете протянула.

— Не кажется, — Эльжбета покачала головой. Свет вовсе не был таким уж ярким, скорее просто её глаза слишком уж привыкли ко тьме.

Слева высился огромный каменный короб, стороны которого украшали символы. Некоторые были Эльжбете знакомы, другие…

…вот перевернутая звезда, оплетенная вьюнком.

Молот.

Это лишено смысла. Или все-таки…

Мрамор потемнел, пожелтел, но лицо человека, высеченное на крышке саркофага все одно казалось живым.

— Это… первый князь Рёрик, — сказала Эльжбета, смахнув пыль с края.

— Да? — звонкий детский голосок заставил её вздрогнуть. — А почему он тут? А она там? Это неправильно… совсем неправильно.

— Лилечка?

Девочка выступила из темноты. В какой-то момент показалось, что… что-то показалось. Эльжбета Витольдовна отступила даже, но тотчас устыдилась этакой собственной слабости.

— Что ты здесь делаешь, милая? — спросила Марьяна Францевна, склоняясь к Лилечке. Пусть и подросшая, вытянувшаяся, та все одно оставалась не по годам маленькой и хрупкой.

— Заблудилась, — призналась девочка и руку протянула. — Шла, шла и вот сюда… а мне назад надобно, пока опять не хватились. Искать станут. Беспокоиться.

И вздохнула.

Марьяна Францевна тоже вздохнула, а Эльжбете подумалось, что уж их-то никто искать не станет.

— Значит, это князь, да? — Лилечка подошла к саркофагу и, привстав на цыпочки, заглянула в мраморное лицо. — Какой серьезный. И грустный. А почему он тут, а она там?

— Кто?

— Княгиня, — Лилечка махнула рукой, и только теперь Эльжбета заметила, что во второй руке девочка держит… да быть того не может!

Или… может?

— Княгиня тут же, — Марьяна то ли не заметила, то ли сделала вид, что не замечает, но обвела девочку вокруг княжеского саркофага, за которым стоял второй, поменьше. — Вместе они, как и подобает…

— Неа, пустой, — Лилечка поднялась на цыпочки. — И она не похожая. Наверное, он тоже не похожий. Но она совсем-совсем.

Женщина была… пожалуй, прекрасна.

И длинный мраморный волос уходил в камень, словно привязывая её к нему. Лилечка разглядывала посмертную маску пристально, но потом все-таки покачала головой.

— И вообще, не она это, не княгиня…

— Княгиня, — вынуждена была признать Эльжбета Витольдовна, пусть и нехотя. — Княгиня Морана.

— Милодара.

— Морана.

Женщина была молода.

Она и умерла-то не старой, ненадолго пережив мужа, потому-то, верно, и пошел слух, будто прокляли её. А может, и вправду прокляли. Судить Эльжбета Витольдовна не бралась.

— Это вторая жена князя, детонька, — Марьяна Францевна протянула руку. — Когда… случилась беда и хазары пришли на эти земли, то князь и его жена встали бок о бок, чтобы силой и волей своей сотворить волшебство.

— Я знаю.

— Но волшебство то потребовало многого, и так случилось, что юная княгиня заболела… сперва-то болезнь её казалась несерьезною…

— Но потом она умерла, — кивнула Лилечка.

— Потом… она прожила годы. И увидела, как из осколков земель собралось новое княжество, прозванное Беловодским. И далеко не всегда земли входили в него по своей воле. Случались мятежи, смута, порой бояре пытались вернуть себе прежнюю волю… маги вновь же. Но князю удалось. И княжество стало царством, а князь — царем… и в тот год, когда склонил он голову в храме Китежа пред алтарем, появилось то самое царство, которое ты ныне ведаешь. А с князем венец возложили и на голову княгини, назвав её не просто царицею, но и полноправною правительницей. Только…

— Она умерла, — вновь повторила девочка.

— Именно. Двух лет не прошло, как она умерла… она и тогда-то была больна, но держалась. Ради единственного сына. Он уже был взрослым, но… как княгини не стало, многие в том увидели возможность. Один наследник — это мало, особенно для державы, которая только-только возникла. А ну как случится с ним беда? Тогда-то и решено было, что государь должен жениться. И выбрать жену средь тех, кто поддержал его власть. Так-то супругой и стала княгиня Морана из рода князей Барсуковых… ныне-то рода не осталось почти.

— Так нечестно!

— Нечестно, — согласилась Марьяна Францевна, принимая венец из детских рук. Держала она его осторожно, будто бы сделан он был не из золота и каменьев самоцветных, но изо льда весеннего. — Но такова жизнь. И во многом правы были бояре. А ну как случилось бы что с молодым князем? Кому тогда наследовать? Рассыпалась бы держава, потонула бы в море крови, ибо каждый захотел бы власти такой… и князь это понял.

— Все равно, — девочка нахмурилась. — Она его любила!

— И он её, верно… новую царицу в храм не отводили. И венца этого… исчез он. И где прежнюю княгиню схоронили, тоже никто-то не знал. От неё только и осталось, что книга, где сказывалось о том, что было, а еще о том, почему ведьмам важно при магах быть. Наставления опять же. Заговоры некоторые. Ведьмина книга. И ведьмин камень.

— Камень? — Лилечка повернулась к Эльжбете Витольдовне и руку протянула.

А Эльжбета вложила в эту руку камень. И обыкновенный, мертвый, тот вдруг вспыхнул ярким белым светом, в котором хрупкое девичье личико исказилось на долю мгновенья.

— Камень — это хорошо… — Лилечка поднесла его к губам и улыбнулась.

Совершенно не по-детски.

Норвуд слышал, что стая вернулась.

И выдохнул с облегчением. Нет, он бы и сам… если не справился бы, то хотя бы смерть получил достойную. Но со стаей всяко проще.

Куда сложнее скрыть улыбку.

Жрецы…

Жрецы колдуют над зельем. И сидит, покачиваясь на пятках, боярин, преет в платье своем. Жарко ему. Рот раскрыл. По красному лицу пот течет, с бороды капает, но сидит боярин смирно, не решаясь лишний раз пошевелиться.

Страшно ему.

И прочим людям страшно. И лишь Вышень застыл, в озеро глядючи. Губы его подрагивают, и кажется, что того и гляди заговорит княжий сын, а то и вовсе скривится огромное это лицо в детской гримасе, да слезы потекут по щекам.

Но нет. Не заплачет.

А вот старуха суетится, бегает вдоль ряда замороченных девиц, то ли путы проверяя, то ли просто от волнения не способная на месте усидеть.

…стая вернулась.

И не одна.

Норвуд сделал глубокий вдох и осторожно перевалился на бок, чувствуя, как острие клинка вошло в плоть. Плоть человеческая мягка, и боль терпима. Худ тот воин, который с малой не справится.

Теперь руки вывернуть.

…зачарованные путы поддались не сразу. Несколько раз клинок вспорол кожу, отворяя кровь. И Норвуд всякий раз застывал, но, верно, крови его и без того пролилось немало, если новая жрецов не взбудоражила.

Вот старший руку поднял.

Взмахнул, старуху подзывая, и она верною собачонкой бросилась, сгорбилась вдвое, выслушивая короткий приказ, чтобы после вернуться к девкам. Мелькнул ножичек в кривых пальцах, они же коснулись головы, и девица поднялась.

Она шла, словно бы во сне.

…а волки приближались. Ступали по туманной тропе, но как-то… глубоко, что ли? Норвуд их сам едва-едва слышал, не говоря уже о прочих.

Хорошо.

Не сами идут?

Путы спали, а девица склонилась над котлом и косу убрала, голову вывернула нехорошо, подставляя под удар белое горло.

Норвуд заворчал. А жрец… жрец усмехнулся, чтобы в следующее мгновенье…

— Стой, — княжич повернулся резко. — Я согласен.

— Согласен? — темный клинок в руке жреца гляделся уродливым когтем. А может, и был им. Мало ли на свете странных зверей? Норвуду ли не знать.

— На твое предложение. На обмен. Я принесу себя в жертву… добровольно. А ты отпустишь их. Их и моих людей.

— Надо же, — жрец тоненько хихикнул и уродливое его лицо стало еще более уродливым. — Стало быть… согласен? Ты, княжий сын и наследник, добровольно взойдешь на алтарь, чтобы спасти… холопок?

— Людей, — покачал головой Вышень.

И Норвуд пошевелил пальцами, разгоняя кровь. Ишь, занемели.

— Это глупо.

— Пускай.

— Заклятье почти сплетено. И ты нужен госпоже, как и твой отец… скоро мертвое войско кагана Ибузира очнется ото сна и нападет на город.

Норвуд замер.

Войско?

Какое, мать его, войско…

— Мой брат откроет путь во дворец, чтобы ты и твои люди исполнили предназначение.

Вышнята выдвинул челюсть вперед.

И взгляд его…

— Если откажешься ты, то… нам придется звать твоего отца. Он не откажется. Но тогда там, внизу, — жрец махнул рукой. — Защитников станет меньше, ибо за твоим отцом пойдут и другие… город, конечно, устоит, ибо госпоже не нужно разорение. Но погибнут многие. Чем их жизни хуже, чем жизни этих девушек?

— Я… не знаю!

Вышнята тряхнул головой.

— Я… не хочу больше…

— Никто не хочет, человек. Мы тоже против крови, что льется зря… но эти девушки уже мертвы, — теперь жрец говорил ласково. — Их силу выпили, как ту, что каплей дара горела, так и жизненную. Даже если я отпущу её, она просуществует недолго. Поверь. У моего рода большой опыт. К сожалению.

И темная рука коснулась девицы.

— Они не испытывают страха. Не чувствуют боли. Они не понимают, что происходит, в отличие от тех, кто умрет внизу… умрет из-за твоей неуместной слабости.

— Проклятье! — Вышнята сжал голову в огромных ладонях. — Как же я вас всех…

— Вы, люди, слишком беспокойны. Правда, свей?

Жрец осклабился.

И клинок вновь поднялся, медленно, дразня… на кривом острие его блеснуло солнце.

…треснул туман.

Натянулось белое его полотно. И жрец, почуяв неладное, обернулся, а второй вскинул руки, готовый сотворить заклятье.

И Норвуд прыгнул.

С земли.

Оборачиваясь в полете, норовя вцепиться в горло тому, в черном, который точно не был человеком, понимая, что не успевает.

— К бою! — взревел Вышнята, выхватывая меч, а после упал, захлебываясь кровью. — Бейте тварей! Всех… тварей… кто…

Он был слишком большим, чтобы позволить проклятью одолеть себя. И клинок, отправленный сильной рукой, провернулся в воздухе и пробил темные одеяния, и тварь, явно удивленную.

— Ты… — прошипела она. — Пожалеешь… княжич.

— Уже, — Вышнята вытер кровь с лица. — Жалею. Что… отец… связался…

Кривой клинок ударил Норвуда по морде, вспоров такую надежную волчью шкуру. А удар в грудь отшвырнул зверя на землю, выбив дух.

— Так даже лучше, — черное одеяние сползло с лица, и лицо это оказалось обыкновенным, чересчур костистым, пожалуй, кривоватым слегка. — Твоя кровь тоже неплоха…

Жрец стряхнул темные капли в котел.

И мир задрожал.

А потом… потом что-то изменилось.

Взвыла стая, окончательно проламывая тонкую грань между мирами. И бледный туман, который обыкновенно развеивался, вдруг пополз из дыры, норовя заполонить всю-то долинку. Норвуд вскочил. Заголосила старуха. Сзади раздался чей-то хрип. И запах крови сделался тяжелым.

Сладким.

Рот наполнился слюной, а туман… туман спешил подобраться к котлу, заглянуть в него и, напитавшись темною силой, подняться к самым небесам.

— Убей… — Вышнята еще жил. Стоял, опираясь рукой на землю, силясь подняться, захлебываясь собственной кровью. — Убей его… всех их… не дай им… отец… ошибся…

Из тумана выступила тень, в которой ныне не осталось ничего человеческого, и мелькнула рука, вгоняя нож в спину княжича.

— Твоя жертва принята, — сказал жрец и оскалился.

Норвуд оскалился в ответ, уже понимая, что опоздал.

Но это не значит, что он позволит твари вот так… в волчьем теле есть свои преимущества. И клинок скользнул по шкуре, а клыки вцепились в белое мягкое горло.

Кровь твари была горькой.

А смех… пускай себе смеется. Перед смертью можно.

Глава 58

Где запоздало исполняются некоторые детские мечты

Порядочного человека можно легко узнать по тому, как неуклюже он делает подлости.

Из наставлений боярина Вертюхова старшему сыну.

Мишанька успел догнать батюшку. С трудом. Все ж бегать во всех этих юбках — дело неудобственное. И ладно-то хоть наряд сподобили более-менее свободный надеть, в ведьминых платьях он бы и того не сумел.

— Надо… срочно…

— Некогда, — Гурцеев взмахнул рукой, а после отряхнулся, скидывая тежелую шубу, как есть, на грязные камни.

И шапка за нею последовала.

А вот посох свой батюшка не отпустил, повел кругом, и воздух затрещал от силы, которая того и гляди прорвется.

— Им мертвую воду подсунули! — рявкнул Мишанька, понимая, что еще немного и батюшка уйдет.

Опять.

Всегда-то у него находились дела преважные, тогда как собственные Мишанькины представлялись ему пустыми, времени и внимания не требующими.

— Что?

— Мертвую воду, — Мишанька с раздражением отбросил косу за спину. — Подсунули. Соколовой. Полагаю и Медведевой. И прочим из тех, что порододовитей. Ну, ты понял.

На родовитости споткнулся.

Батюшка сдвинул брови, но хотя бы слушает.

— Вот, — Мишанька протянул флакон, обернутый кружевным платочком Аглаи. — Мне Соколова выдала. Её матушке жрец, который… камень зажигал алтарный присоветовал. Сказал, чтобы выпила, тогда станет краше прежнего. Хотя там уже краше некуда.

— И остальным…

— Я не проверял. Не успел. Собирался, но к царице позвали… что тут происходит?!

— Смута.

— Это я уже понял, — Мишанька тряхнул головой, и треклятая коса со спины соскользнула. Неймется ей. — Девицы выпьют… думаю, перед пиром, там точно царевич будет. И каждая решит, что он в неё влюбится. А дальше… что дальше? Помрут? Или станут страшны?

Мысли скакали, что кони в загоне.

— Или… не так важно, но что-то с ними случится. Что-то такое, что… в чем обвинят ведьм. Верно? — Мишанька задышал ровнее. Вот же… а раньше он бы пробежал и не запыхался. — И… бить пойдут?

— Пойдут, — согласился батюшка, поморщившись. — Иди, отбери.

— Что?

— Мне… тут… — он провел рукой по бороде и вздохнул. — Тут все страшнее… там он, в озере, войско мертвое сейчас подымется. Хазарское. И пойдут по городу гулять.

Мишанька сунул палец в ухо.

Почудилось, ослышался.

— И надобно как-то… под это дело, небось, смутьяны во дворец проберутся, чтоб, значит, свой порядок тут устроить. Резня будет… а еще когда девки помрут…

Мишанька и второе ухо поковырял.

— Но город важнее… со дворцом государь управится, тут-то люди свои стоят. А там…

— Но ты же… не сам?!

— А кто? — батюшка поглядел с насмешкою. — Я же ж маг, а не хвост собачий.

Оно-то так, верно… и Гурцеевы всегда служили. Мишанька вот тоже служил. Как умел. Правда, следует признать, что умел он не так, чтобы и многое. Но ведь служил же!

И старался.

И… и теперь.

— Силы у меня изрядно. Думаю, не только у меня… на берегу станем, чтоб, если, до города не допустить. Скоро колокола вон ударят, глядишь, ополчение соберется. Как-нибудь да выдюжим.

— А… я?

— А что ты?

— Мне что делать!

— Ну… девок собери, постарайся, чтоб никто там не помер… а то после и вправду баить станут всякое. И вообще, — батюшка посох в левую руку перекинул, которая, как Мишанька помнил, у него покрепче правой была, во всяком случае на затрещинах. — Большой уже. Сам разберешься.

И ушел.

Воевать.

Вот так взял и ушел воевать. А Мишаньку оставил… всегда… Мишанька-то прежде, когда маленький был, просился, чтобы его тоже на войну взяли. Батюшка только посмеивался, мол, успеешь навоеваться, какие твои годы… а он…

На глаза навернулись слезы.

Вот же.

Это все тело виноватое, оно вечно норовит расплакаться. Мишанька нос рукавом вытер. Нет уж. Раз взрослый, то… то первым делом…

…он подобрал юбки, чтоб в ногах не путались, и решительным шагом направился ко дворцу. Боярину, что попался по пути да на ноги уставился непозволительно нагло, Мишанька рявкнул:

— Куда пялишься? Сейчас как прокляну…

— Ведьма… — донеслось в спину.

Ведьма.

А во дворце…

— Лилечка тоже пропала, — Аглая нервно расхаживала по двору, то и дело вскидывая полупрозрачные руки свои. — Я только ненадолго отошла от нее… когда ему плохо стало… а она вдруг.

— Твою ж… — добавил Мишанька пару слов покрепче.

Не хватало ему еще дитяти пропавшего.

— Найдется, — сказал он не слишком-то уверенно. — Тут все-таки дворец, а не двор проходной… ничего-то не случится. То есть…

Случится.

Бунт.

Смута.

И те, кто явятся её учинять, ибо сама собою смута, конечно, приключается, но в нынешней-то важен не процесс, а результат.

— И Никита куда-то подевался… его унесли. Я хотела спросить у того, другого, а он какую-то ерунду говорить начал… предлагает мне ему ребенка родить.

— Это кто? — Мишанька нахмурился.

— Агренев. Дом снимет, содержать станет. Но это же глупость.

— Конечно, глупость, — кулаки вдруг зачесались. И Мишанька понял, что потом уже, как все завершится, он всенепременно побеседует с этим вот… Агреневым, относительно того, какие глупости не нужно женщинам говорить.

Они же ж впечатлительные.

— А про Никиту говорить не хочет. И Лилечку искать… что мне делать?

— Помогать, — Мишанька подхватил бывшую жену под руку. — Ты ведьма или как?

— Сама не знаю.

— Тогда узнавай скорее… тут дело такое… в общем, я думаю, что девки потравятся этой вот гадостью. Выпьют и потравятся. Во всем сразу обвинят ведьм. И бить станут.

Глаза у Аглаи сделались большими и круглыми.

— Станут, станут, — повторил Мишанька. — Вот с нас и начнут. А там вовсе резня приключится. Уберут, думаю, всех, начиная с царицы… может, младшенького оставят, чтобы оженить с кем-то.

Аглая икнула.

— А, еще там батюшка сказывал, что мертвое войско в озере оживает. Вот-вот оживет. И пойдет город грабить… но это уже не наша забота. К счастью.

Сердце кольнуло беспокойство.

— Нам же надобно собрать всех эти, простите боги, красавиц, изъять у них отраву и куда-нибудь запереть. Лучше в надежном месте…

— В старой части замка, — сказала Аглая и руку высвободила. — Она старая и…

…узкие ходы, толстые стены, которые не всякое заклятье пробьет. Да и сражаться в таких всяко сподручнее.

— Сойдет, — кивнул Мишанька и потер руки. Как ни странно, страха он не чувствовал, одно лишь предвкушение, будто… будто его, наконец, на войну взяли.

Всамделишнюю.

…где-то далеко ударил колокол. И отзываясь на голос его тревожный зазвенели прочие.

— Божечки мои… — Никанора поспешно отошла от окна. — Что случилось?

— Не знаю, — супруг её, ходивший в последние дни предовольным — это ж надо было такой-то удаче приключиться, чтоб дочь да в царевы невесты попала — нахмурился. — Собирайся.

— Куда?

— Откуда, — он прислушался. — Ишь, гудят… неладное будет. А коль неладное, то лучше в месте надежном перебыть.

Он развернул Никанору от окна, за которым все одно ничего-то, помимо птичьего двора не было. А куры копошились, не обращая внимания на гул колоколов. А те звенели, казалось, все громче, все тревожней.

И что брать?

Девок звать надобно, сундуки… полотна, наряды… и шкатулку не забыть. Рукоделие…

— Нет, — Фрол Матвеевич вернулся не один. — Сундуки пускай себе… идем.

— Куда «пускай»?! — прежде-то Никанора мужу не перечила, но тут вдруг обидно стало. Там ведь и серебро, и посуда, которую она вчера на ярмароке приглядела, и ткани тонкие, на приданое детское выбранные.

— Наживем, — он жену под локоток подхватил. — Успеть надобно, а с сундуками… как-нибудь да не разоримся.

Во дворе уже телега стояла, на которой сидели рядком какие-то бабы, девки…

Подле стояли мужики, кто с топором, кто с мечом, а кто вовсе с дрекольем. Глядели хмуро, недоверчиво.

— До ярмароки пойдем, а там уже недалече, — сказал Фрол, и Матвей кивнул, соглашаясь. А после осенил себя знамением.

— Как-нибудь, авось и сладится…

Колокола гудели.

Тоненько, навзрыдно, плакала какая-то баба, и у Никаноры слезы к горлу подступили, но она сдержалась, позволила себя усадить меж двух девиц, одинаковых столь, что казались отражениями друг друга.

— Что тут вовсе…

— Не знаю, — Фрол покачал головой. — Но что бы ни случилось, а у ведьмы нам всяко поспокойнее будет… чай, не откажет.

И Никанора понадеялась, что не откажет.

Было… тревожно.

Кто-то свистнул, и лошаденка бодро приняла с места. Заскрипели колеса тележные, и плакавшая баба стихла. А одна из девиц пихнула Никанору локтем в бок и поинтересовалась:

— Будешь?

А после, ответа не дожидаясь, насыпала на юбки, крупных тыквенных семечек.

— Спасибо, — тихо сказала Никанора.

Стася…

Стася слышала, как меняется мир, будто треснула, хрустнула старая шкура, того и гляди поползет. Но ощущение это было где-то там, на периферии сознания.

— Он не человек, — сказала она царице, которая, кажется, и сама ощущала неладное, если никак не могла успокоиться. Она расхаживала по зале вдоль окон, за которыми собиралась тьма.

И вроде бы солнышкое еще высоко.

А тьма собиралась.

На небе.

Облаками.

Тучами. Густым дымным покровом. Опасностью, которая подбиралась.

— Я не знаю, кто он, но не человек. И он на других воздействует, — Стася говорила, цепляясь за слова, тогда как вся её суть требовала действия.

Ходил за царицею, ступая след в след, зверь её.

Бес сидел на постели.

И девочка, обнявши его, гладила уши. А Бес терпел.

…почему Антошки еще нет? За ним послали… не совсем за ним, но Стася почему-то была уверена, что Антошка не отдаст подопечных постороннему. И пусть сам он медлителен, но ведь все одно должен был бы прибыть.

— Боярыни будто паутиной покрыты, — сказала Стася.

— А я? — царица все-таки остановилась.

— На вас я ничего не вижу, но…

Зверь заворчал.

— Идем, — царица подняла полы тяжелого платья.

— Куда?

— К нему. Спросим. Я… устала прятаться. И гадать, когда же погибну… и если он здесь, то не сам явился. Кто-то его привел. Кто-то ведь привел…

Она подхватила юбки.

— Погодите, — Стася с трудом успевала за царицей. — Это не совсем разумно. Я не знаю, кто он и вообще. Он может оказаться сильной тварью. И что мы будем делать?

А то ведьма-то она ведьма, но какая-то дефективная.

— Тогда, — глаза царицы нехорошо блеснули. — Тогда и посмотрим… чему меня папенька научил.

И венец драгоценный вспыхнул вдруг белым пламенем.

А зверь зарычал.

И Бес зарычал. И…

…Никита никогда не мечтал о подвигах. Да и стоило ему переступить порог, как он тотчас пожалел о своей глупости. Иначе ведь, чем глупостью, его упрямое желание погибнуть не назовешь.

Надо было…

…спуститься.

Сбежать. Кликнуть стражу… вернуться… правда, он подозревал, что вернувшись, ничего-то не найдет, такого, что можно страже предъявить. Да и вовсе объявят умалишенным, запрут…

…но вот так.

— Человек, — тварь стояла над столом, из которого, пробивая столешницу, поднимались тончайшие трубки. Механизм, сотворенный из этих трубок, колб и огромного чана, прикрытого стеклянным куполом, походил на тот, виденный Никитой в лаборатории. Правда, нынешний был куда сложнее.

И…

…силой от него тянуло. Сила текла по сосудам, смешиваясь в крохотных колбачках, питая друг друга, меняясь и насыщая раствор. Медленно сжималось и разжималось подобие сердца, сделанное из кожаных мешков и опутанное медными струнами. Они-то и давили, и разжимались, и снова сжимались, толкая волшебную жидкость…

Куда?

— Что это? — от удивления Никита забыл, зачем пришел. Ненадолго. Правда, вспомнил, когда Амвросий Ульянович пошевелился. Тонкие пальцы его оттолкнулись от стола, оставив на этом столе вмятины.

А Никита…

…огненных мечей в лаборатории тоже не было. Оно и понятно. Чего им тут делать? Но хоть бы кочергу какую.

Кочерги тоже не наблюдалось.

— Любопытный человек, — Амвросий Ульянович разглядывал гостя без страха, с каким-то сугубо научным интересом, который заставлял Никиту подобраться.

И…

Черныша он на руки взял. А тот оскалился и зашипел.

— С-существо держ-ж-ши крепче, — лицо твари дрогнуло и показалось, что еще немного и выглянет из-под человеческого то самое, истинное, которое тварь прятала.

— Держу. Что это? И… кто ты есть?

— Арахнид, — Амвросий Ульянович склонил голову и изогнулся всем телом, а когда распрямился, Никита с трудом сдержал крик отвращения, ибо то, что предстало его глазам, не имело право существовать. — Не бойся, человек. Я тебя не убью. Еще рано.

— Спасибо. Вдохновляет.

— Пожалуйста.

Круглая голова, кожа с которой поползла, оплыла грязными складками, а в них открылись черные бусины глаз. Многих глаз. Одни были крупнее, а другие и вовсе походили на мелкие ягодки, прилипшие к серой коже.

Пасть расширилась.

И в ней шевелилось что-то черное, волосатое. Мог бы, Никита и сам зашипел бы. Но он заставил себя смотреть.

— Не боиш-шь-ся?

— Боюсь.

— Но не беж-ж-ишь-с.

— Да поздно уже бегать, — сказал Никита вполне искренне. — Но от объяснений не откажусь…

— Ты пришел с-сюда…

— Воевать. Да только воин из меня на редкость дерьмовый.

Признание далось легко, и Никита погладил шерсть кота.

— Люди нерациональны, — покачала головой тварь, и показалось, что голова эта вот-вот возьмет и перевернется вверх ногами. — Эмоциональны. Сильны. Сладки. Вкусные.

— Ты людоед?

— Я арахнид. Слышал?

— Нет.

— Вы утратили знания. Но пускай… мы живем на острове Ара, который благословен был хозяйкой всего сущего. Остров невелик. Еды мало. Нас… не все выживают. Мне повезло. Я нашел человека, которому был нужен. Я был мал и слаб. Теперь я велик и силен.

— Очень за тебя рад.

Существо кивнуло. Кажется, сарказм был недоступен его восприятию.

— Там, на острове, есть источник, который дает нам жизнь. Сила позволяет яйцам развиваться. И на свет выходят новые арахниды. Редко кто из них доживает до смены луны, но в местах иных яйца замирают. Но я сумел. Я нашел их способ. Погляди, — он провел ладонью по запотевшему стеклу, стирая испарину, позволяя Никите заглянуть в глубины чана. Там медленно тяжко булькала темная жижа, в которой лежали белые куски… яйца.

Не камни.

Не куски глины. Яйца. Крупные, витые, с белоснежною кожурой, сквозь которую просматривалось нутро.

— В людях есть сила. Надо извлечь. Правильно. Твоей хватит, чтобы завершить цикл. И мои детеныши появятся на свет, — это арахнид произнес с гордостью.

А к горлу Никиты подступила тошнота.

— Ты… тебя привели сюда, верно?

Арахнид склонил голову на бок.

— Чтобы ты… что сделал? Отравил царицу? Царя?

— Всех, — согласился он.

— И ты так просто говоришь…

— Врать плохо, — нелюдь произнесла это крайне серьезно. — Неудобно. Тяжело. Человек предложил мне сделку. Я согласился. Человек научил быть как люди. Я учился. Человек кормил. Силой. Человек сказал, что делать. Я делал. Человек сказал, что я могу взять себе силу. Я брал.

— И убивал.

— Я арахнид.

— И меня убьешь?

Арахнид кивнул, правда, кивок вышел совсем уже нечеловеческим. А в следующее мгновенье он вскинул руки, и ладони его раскрылись, выпуская черные косматые когти, из-под которых в Никиту полетела струя жижи.

Зашипел кот.

Скатился с рук, чтобы с утробным воем броситься на тварь.

Та завизжала…

— Что здесь происходит, — ледяной голос остался неуслышан. Тварь каталась по полу, силясь отодрать вцепившегося в лицо Черныша, у неё вышло, и кот полетел через всю комнату, ударившись о стену.

И пискнул.

Тварь поднялась, правда, в следующее мгновенье к ней метнулась черная молния. И зверь, куда крупнее Черныша, вскарабкался на плечи, впился когтями, взвыл дурным голосом.

А Никита…

Жижа коснулась лишь щеки. Жижа… заставила оцепенеть. Лишила сил. И…

— Дышишь? — ведьма возникла перед глазами. — Ты… как?

— От…отрава, — выдавил Никита. — Его… в руках… жижа. Стреляет…

— Я спрашиваю…

Царица так и не уточнила, что именно она спрашивает. Не успела, ибо громко с рокотом заворчал зверь, и от голоса его задрожали стены.

— Сейчас… я не очень понимаю, как это вообще происходит, — ведьмины ладони легли на виски, и Никита почувствовал, как медленно наполняется чужою силой.

Прохладной, что вода в пруду.

— Стойте… — взвизгнул арахнид, отползая в угол. — Мы… мы… сделка!

— Урлак! — одернула царица зверя столь огромного, что походил он скорее на медведя, нежели на пса. — Говори. Кто ты?

— Арахнит…

— Человек-паук, мать его, — тихо произнесла ведьма, а Никита понял, что способен двигаться. Как… вот до стула он дойдет, но садится в присутствии царицы как-то… неловко. Поэтому он просто станет, на стул этот опершись.

И постоит немного.

Самую малость.

— Мы… уберите!

— Бес, — окликнула ведьма Анастасия. — Перестань жрать всякую гадость, еще отравишься…

Кот не оставил нелюдь, но уселся ей на грудь. А Никита… он осторожно отпустил стул. И сделал шаг. Потом еще один. И еще. Идти недалеко, до стены, возле которой свернулся крохотный черный клубок.

Живой.

Пока.

Но… его ведь швырнули. Ударили… удар был сильным. Вдруг да переломан позвоночник? Или… зверь магический. Дышит.

— Сделка… я могу быть полезен, госпожа… я умею делать яды… хорошие яды! Никто не поймет…

— Чего не поймет?

— Ничего, госпожа… я могу сделать яд, от которого человек просто уснет и не проснется. А могу такой, который вызовет болезнь, долгую, мучительную. И ни один целитель не справится с ней.

Он попытался изогнуться, подняться, но и кот, и зверь заворчали.

— А могу такой, что вызовет безумие…

— Безумие, — задумчиво произнесла государыня. — Ты ведь делал такой, верно? Безумие мага — опасная вещь… прежде всего для близких этого мага.

— Государыня…

— Болезнь, перед которой бессильны целители… и тихая смерть. И безумие вот, — губы царицы растянулись в улыбке. — Ты ведь давно здесь, в городе… кто тебя привел?

— Человек.

— Имя…

— Госпожа, но…

— Имя, — на ладонях царицы вспыхнуло белое пламя. — Ну же, ты ведь не хочешь, чтобы я сделала больно…

— Не ему, — Никита поднял хрупкое тельце.

Черныш дышал.

Тяжело, но дышал. И… и будь с Никитой его прежняя сила, он бы справился… а теперь? Теперь он чувствовал чужую боль, но ничего не мог с ней поделать. Разве что прижать котенка к груди. Если сила есть… если…

— Я… связан клятвой, госпожа, — тихо произнес арахнид, не спуская с царицы взгляда. И мелкие его глаза моргали, шевелились ресницы, и то, темное, во рту. — Я… не такой, как вы, люди. Но я лишь делал яды. Использовали их подобные тебе.

— Зато он убивал, чтобы вырастить потомство, — Никита придерживал тельце ладонью, и то почти не шевелилось.

Ведьма!

Ведьма знает, что делать… и он поковылял к ней, но ведьма лишь тихонько вздохнула и отвернулась. И… и значит, звереныш умрет? Этот смешной маленький звереныш, который забирался в постель к Никите и просто лежал рядом? Иногда рокотал, когда на душе совсем погано становилось.

Или еще спал на груди, совершенно невесомый.

Иногда ныл, капризничал, выводя рулады мерзковатым голосом, но после успокаивался. А теперь вот… он пришел помочь Никите, а теперь…

— У кошки девять жизней, — сказала ведьма в сторону. — И если найти кого-то… но я чувствую, что бесполезно.

Нет.

Никита… он хороший целитель. Был. И остался. И сила… сила внутри. Всего-то надо, что дотянуться, позвать. Это ведь его, Никиты, сила…

— Убивал. Других. Такова моя суть. Я могу убивать тех, кто нужен госпоже. Кто плохо говорит о ней. Кто плохо думает, кто…

— Там его потомство, — Никита указал на чан. — И над ним он трясется…

Он не успел договорить, и огненный шар сорвался с ладони, чтобы разбиться о стекло, растечься по нему белой пленкой жара, от которого стекло вскипело.

— Нет… — взвыл арахнит.

— Урлак…

…Никита отвернулся. Тварь… не то, чтобы он жалость испытывал, но в одном арахнид был прав: он действовал сообразно своей натуре.

Как и люди.

А сила…

…боги, наверное, далеко были, если сила все еще молчала. И в душе вдруг стало так пусто, маятно, что… так не может быть. Людей Никите тоже жаль… всегда было, пока, конечно, он не стал сволочью. А теперь… теперь бы каплю силы. Всего каплю… если дотянуться…

— Может, — сказала Стася на редкость спокойным голосом. — Убивать его все же не стоило? Какой-никакой, а все источник информации…

— Клятва отзовется, — царица встала над огромным чаном. — А твари… тварей тут хватает и без арахнид.

Сухо треснуло стекло.

…и сила подалась. Всколыхнулась.

Никита стиснул зубы.

Он не отпустит. Он… пусть бы вовсе сила эта потом уйдет в него, что в песок… пусть он обречен, если тварь не солгала. Пусть… но здесь и сейчас эта сила нужна.

Раз уж огненного меча не дали.

И пальцы привычно опалило, а потом и ладони, и руки. И сила выплескивалась неконтролируемым потоком, грозя выплеснуться до капли.

Пускай.

Никита подумает об этом потом, а пока… пока он осторожно положил звереныша на стол и встал, стараясь не глядеть в угол, где лежало тело твари. Пальцы зашевелились, выпетая знакомый узор, и пусть от избытка силы ныли кости.

Теперь он видел и переломанный хребет, срастить который не так и сложно, и поврежденную нервную ткань, требующую куда более тонкой работы.

Ничего.

Ребра.

Трещина.

Кровотечение. И как-то вот прежде не случалось Никите работать с повреждениями столь серьезными, однако… справится.

Справился.

Взял вот и справился. Сам. Только пальцы дрожат, и внутри снова пустота зияющая, на дне которой ни капли силы. Стало быть, цена?

Пускай.

Никита осторожно поднял котенка: он как-нибудь и без силы проживет.

Глава 59

В которой чудеса творятся и боги снисходят до людей

…у меня к тебе чувство глубокого личного превосходства.

Из признания, сделанного неким княжичем своему сердечному недругу.

Озеро волновалось.

Это, пожалуй, первое, что отметил Ежи. Озеро волновалось. Воды его сделались черны и густы. И ветер носился по-над ними ошалевшим жеребцом. И ярость его передавалась волнам, которые неслись одна за другой, чтобы расколоться о камни.

Брызгами.

Пеной.

А уж потом в лицо ударил запах стылой воды и крови. И Ежи будто очнулся, скатившись со спины серого волка. Зверь же встал перед ним, широко расставив лапы, голову опустил.

Из глотки его донеслось гулкое рычание.

И люди, что поднимались с земли, замерли.

— Твар-р-ри… — донеслось откуда-то сбоку, и Ежи оглянулся. Он был… туманная тропа выпила силы, но не так, чтобы вовсе не удержаться на ногах.

Сзади тихо выругался Радожский, и этот голос потонул в вое ветра.

— Бейте их! — взвизгнал пухлый человечек, взмахнув руками. — Бейте…

На земле волк силился справитсья с человеком, тогда как другой вскинул руки, выпуская почти сотовренное заклятье, которое…

…крутанулась, завизжала и захлебнулась кровью старуха. Остались неподвижными девки, что сидели рядком. И ветер хлестал их по белым лицам, но они только улыбались, а из открытых глаз сыпались слезы.

…воды отступали.

Ветер стих вдруг да…

— Назад, — прохрипел седоволосый воин, силясь подняться с земли. — Все одно… живыми не оставят… мы… не попустим… за… княжича…

Его пожирала чернота, и Ежи протянул к ней руку, призывая её. Та откликнулась, пусть не сразу, но потекла, потянулась тончайшими нитями, прилипла к пальцам.

И внутрь вошла.

Ежи почувствовал, как чужая сила разливается, роднится, становится своей. Так-то лучше… и стоять он уже способен.

И идти.

А воды отступали. Медленно. Неспешно. По капле, по волоску отползали, оставляя волглую линию на песке. И заклятье, то, древнее, не им, Ежи, сотворенное, еще держалось. Но ему уж недолго-то было. Ежи чувствовал: время выходит.

И все ж момент, когда заклятье рассыпалось, пропустил.

Он остановился подле воина, который еще дышал, наклонился, заглянув ему в глаза, и спросил:

— Жить хочешь?

— Н-не уверен, — тот все же поднялся, опираясь на меч, встал, обвел воинство свое и осклабился кровавой улыбкой. — И они… стало быть…

— Ты за своих людей отвечаешь.

— Хорошо, — воин повел плечами и поглядел на существо, что лежало на земле, вывернув шею. Оно было мертво, и кажется, это обстоятельство удивляло несказанно. — Княжич…

Огромный человек, куда больше всех, кого когда-либо Ежи видел, лежал, раскинув руки, будто силясь землю обнять.

Ежи покачал головой: мертвецов оживлять он не способен.

— Зимогор! Убей его! — взвизгнул толстяк и опустился на землю, получив удар по макушке.

— Мешается, — пояснил князь Радожский и кулак потер. — А голова у него твердая…

— Кость же ж, — сказал Ежи, удивляясь, как сие самому Радожскому не понятно.

— Вы… — с земли поднялась темная тень, пронзенная клинком. Человек не способен жить с такими ранами. Но то, что встало, человеком не являлось. — Вы все одно не остновите госпожу…

Клинок в его руке коснулся бледного горла, отворяя кровь. И та хлынула потоком, питая заклятье.

Добровольная жертва.

Добровольная…

Волны замерли, и показалось на долю мгновенья, что не смирятся они, что не хватит этой вот гнилой крови, чтобы разорвать древние цепи.

А потом…

….потом вода поползла.

— Твою ж… — Радожский задумчиво потер руку. — Надо вниз, тут мы только если посмотреть…

— Надо, — Норвуд разогнулся, огляделся и, кивнув парню, сказал. — Этот долг я не забуду.

— Да уж… — Зимогор махнул рукой. — Там… там смута будет. Я… не хотел. Княжич клятву дал. Не хотел, но отец стребовал. А он… наследник. Разве можно ослушаться? Поверил. Клятву… на крови… и мы следом. Вы проклятье сняли?

— Временно, — вынужден был признать Ежи. — Я не ведьмак пока. Только учусь…

— Ничего… тоже хорошо. Помру человеком, — Зимогор мотнул тяжелой головой. — Тут тропа есть, аккурат к берегу, если… надо только осторожно.

— Веди, — сказал Норвуд и вновь волком обернулся. Да и прочие.

Ежи подумалось, что если верхами сесть, то… с другой стороны, волкодлаки неправильно понять могут, все ж не кони, если подумать.

— А с этим что? — Радожский, воровато оглянувшись, пнул толстяка в бок. — И девиц…

— Этого свяжи, — Ежи подошел к девушке, что застыла над котлом в неестественной позе. На запрокинутой шее выделились жилы. Глаза её тоже были раскрыты, а в них виделась пустота. В неё-то Ежи и заглянул.

Заглянув, кивнул.

И сказал:

— А они… я не уверен, что их можно вернуть. Выпили до капли, но… уйти не уйдут, а место тут тихое.

Относительно.

Пара мертвецов несколько портила общую благостность, но тут уж ничего не попишешь.

Мужичка перевернули на живот, стянули руки и ноги, сунули в рот мятую тряпку. Мелькнула мысль, что, коль ему горло перехватить, то всяко надежнее будет. Он ведь что? Мерзотный человечишко, от которого миру пользы никакой, вред один. А Ежи силы пригодятся.

В человеческой жертве сил много.

И он, испугавшись этой вот мысли, спрятал руки за спину. Отвернулся.

— Ты чего? — Радожский оказался рядом.

— Ничего… просто… если вдруг меня потянет убивать, то не медли, добре?

— Постараюсь, — кивнул князь с полной серьезностью. — Но ты уж тоже постарайся, а то ведьма проклянет…

— Сперва проклянет, потом отойдет. Она отходчивая. И хорошая, — Ежи понял, что улыбается. Вот тут, на залитой кровью поляне, под невидящими взглядами несостоявшихся жертв. — Ты уж её побереги, ладно?

— Сам побережешь, как закончится.

— Я не знаю, как снять твое проклятье, — признался Ежи. Почему-то показалось важным сказать о том именно сейчас. — Я пытался понять… но все одно не знаю!

— Ничего.

— Поэтому… вы должны пожениться и…

— Помолчи уже, на сваху ты ни хрена не похож, — князь хлопнул Ежи по спине. — Идем, а то вона, зашевелились…

Аграфена Марьяновна жевала сушеное мясо. Как сушеное… скорее уж усохшееся до состояния подошвы, но зато щедро сдобренное травами. Язык пекло, рот наполнялся слюной, а в голове вот бродило… всякое.

— Колокола бьют, — сказала Анна Иогановна, становясь рядом. — Как-то… муторно все.

— А супруг твой где?

— Вестимо где, еще утром к государю отбыл…

Аграфена Марьяновна кивнула и вновь взор свой затуманенный обратила на город. Впрочем, города, даже отсюдова, с балкончика резного, весьма Аграфене Марьяновне полюбившегося, видно не было. Так, терем соседский, стоявший в отдалении, и с другой стороны тоже терем.

Суета какая-то.

— Вели ворота замкнуть, — сказала она.

— Уже, — отмахнулась Анна Иогановна и принюхалась. — Мясо-то откудова?

— Стешка принесла.

— А еще есть?

— Спросить надобно.

— Спроси… все одно муторно, будто небо грязным стало.

— Есть такое, — согласилась Аграфена Марьяновна и рукой живот накрыла. — И эта вон… неспокойная, вся извертелася. Видать, нервическою будет…

Анна Иогановна свой живот потрогала. В ней никто-то не вертелся, не толкался, да и вовсе не ощущала она в себе того самого, что заставляло супруга переживать, а дворню носиться вокруг, будто бы была Анна Иогановна хрупким сосудом.

Ну… носятся и пускай себе.

— Еще велела заклятья поднять. Наши все-то дома, а чужих… мало ли, — призналась она матушке и прибрала с тарелочки тонкий лепесток мяса, засунула за щеку и зажмурилась от удовольствия. — Но все одно…

Аграфена Марьяновна вздохнула.

— Ехать надобно.

— Куда?

— К храму, но… одна поеду.

— Не хватало!

— Ты непраздна.

— Ты тоже, — возразила Анна Иогановна и руку о руку потерла, отчего ладони брызнули золотой искрой. — Да и… мне надо.

Сказано это было прежалобно.

— Только, боюсь, как бы не запротивились…

Все ж люди при доме были, барону преданные. Еще решат, будто Анне блажится, а не по надобности она едет.

— А мы тишком, — Аграфена Марьяновна мясо сгребла. До храма-то, ежели напрямки, недалече, но все одно, вдруг да проголодаются.

И даже не в голоде дело, но… сил у нее не было расстаться с этою дубовою сладкою и горькою одновременно говядиной.

— Тогда да, — согласилась Анна Иогановна.

Так и пошли.

К калиточке, которую после того случая велено было запирать на замок, но ключи у Анны имелись, даром она что ли хозяйкою? Вот замок и открыли.

Выскользнули на уличку.

Огляделися.

И поспешили. Рядочком. Анна взяла матушку под руку, отчего ей стало спокойно, как когда-то давным-давно, в детстве, когда она с матушкой на луг ходила, цветочки рвать.

…молодило, оно для суставов хорошо, ежели с барсучьим жиром мешать да костреца добавить. А вот нивяник, цвет девичий, его пьют, когда девица в пору входит, чтоб росла и по-женски у нее тоже всего прибывало. Коль пить, тогда и детки будут здоровые, и ей легко носить их будет.

Вспомнился тихий матушкин голос.

И солнце.

И счастье…

…грязь. Будто пылью город накрыло, и хотелось смахнуть эту самую пыль, отереть лицо, руки, сменить одежу.

— Потом, — строго сказала матушка и нахмурилась, отчего Анне сделалось немного совестно, что отвлекает она. — Скорее надо.

И матушка, подхвативши юбки, поспешила.

На ярмарочную площадь, на которой кипела людская толпа.

— А я вам говорю, ведьмы виновные! — драл горло с бочки лысый мужик в кафтане, на голое тело надетом. — Они-то государя-батюшку одурманили, царицу извели, и весь царский род…

Аграфена Марьяновна сплюнула и потянула заслушавшуюся было дочь за собой.

Надо было…

Сквозь людей пришлось проталкиваться.

— …и продадут всех честных людей свеям! Вона, им ныне все-то позволено, моя своячница самолично видала, как свей на берегу паренька насильничал!

Что за…

Храм высился безмолвною серой громадиной.

И на ступенях его собралось изрядно людей. Кто-то молился, кто-то плакал, пусть и не ведая причины, но чуя, что все-то неладно. Кто-то…

— И боги услышат… — донесся сверху дребезжащий голос жреца. — Все беды нынешние от неверия…

— Идиот, — пробормотала Аграфена Марьяновна, вытаскивая кусочек мяса, в который вцепилась зубами.

— …от людского равнодушия, от того, что позволено было свершиться неладному…

— Надо туда, — Анна первой ступила на лестницу и Аграфену Марьяновну за собой потянула. — Скорее…

— Ибо позабыли люди старый порядок! — голос жреца, усиленный волшбой, которая висела над ним этаким темным пологом, разносился над площадью. — Приняли ведьм, приняли магов, решивши, что вот они, боги…

Колокола гремели.

Народ тревожился.

— Поберегись! — донесся крик, заставивший Аграфену Марьяновну оглянуться: людское море расступилось, пропуская конную дружину.

Чьих они?

Не разобрать. Только тускло поблескивает броня, и оттого становится вовсе не по себе.

— И ныне свершится суд! Праведные спасены будут…

— Заткнись, — рявкнула Анна, вытерев руку о платье. И голос её прозвучал громко, раздраженно. От удивления, не иначе, жрец замолчал.

Анна же встала на краю лестницы и поглядела на людей.

— Чего собрались? — спросила она раздраженно, и руки в бока уперла. — Слышите? Набат бьет! Домой идите.

— Что ты себе позволяешь, женщина! — встрепенулся жрец и руками махнул, подзывая служек, которые, может, и не отличались особою набожностью, зато были высоки и телом богаты.

— То и позволяю, — Анна глянула на жреца мрачно, исподлобья. — Что давно должна была. Ты…

Она ткнула пальцем в грудь, и жрец попятился.

— Ты и подобные тебе забрали право говорить от имени богов, — и голос Анны загрохотал, перекрывая даже звон колоколов. — Вы забрали себе дома их. И поселились в этих домах…

Еще одна кавалькада оружных людей обогнула храм, устремляясь к берегу. Аграфена Марьяновна проводила их задумчивым взглядом.

— Вы внушаете свои мысли, говоря, что так пожелали боги.

— Сумасшедшая! — жрец-таки опомнился.

А вот толпа загудела, только гудение это было тревожным, чувствовались в нем и страх, и недоумение, и гнев скрытый, который того и гляди выплеснется.

На кого?

Аграфена Марьяновна убрала недожеванное мясо и поглядела на людей.

На небо.

На солнце, что еще не коснулось крыш, но осталось до того самая малость. И крыши эти уже вызолотились угасающим вечерним светом.

Вздохнула.

И руки подняла, дотягиваясь до света, а тот и поплыл, что в пальцы, что сквозь них, по запястьям и в рукава, наполняя их до края.

Кто-то ахнул.

Аграфена Марьяновна же, зачерпнувши света горстью, щедро плеснула его на алтарный камень. Ставленный уже в поздние времена, был он велик, огромен просто-напросто, и длинен, и уродлив, несмотря на цветы, что его украшали. Цветы-то к концу дня подвяли, а над разложенными подношениями кружили мухи. Но свет… свет ничего-то против мух не имел.

Он вошел в камень.

И камень стал солнцем.

Он вспыхнул так ярко, что и Аграфены Марьяновны глаза заслезились. Отшатнулся жрец, заслоняясь от света. Кто-то охнул, кто-то завыл, опять же громко, страдаючи. И подумалось, что этим людям и чудо-то не в прок, но Аграфена Марьяновна глаза вытерла.

И сказала строго:

— Идите по домам, добрые люди. Готовьтесь.

— К чему, матушка? — спросила женщина, что стояла на высокой ступеньке, почитай, у самого алтаря.

— Злое идет, — Анна коснулась пылающего камня, а потом этой вот женщины, оставляя на челе отпечаток высшей силы. И женщина посветлела ликом.

Улыбнулась.

Поклонилась до земли.

— А беда твоя больше не беда, — произнесла Анна. — Иди и… только, как оно случится, себя береги. Добре?

— Д-да, матушка…

Анна хотела ответить, что вовсе она не матушка, а матушка вона, рядом стоит, глядит на жреца, который её-то взглядом сверлит, но промолчала. Вот не нравился ей этот человечек.

И те, что за его спиной стояли.

И те, что из храма выглядывали, словно мыши из старого амбара. И сам храм тоже не нравился. Уж больно темен, страшен, тесен.

Нет уж… другое надобно, и Анна, сполна зачерпнув света, поднесла сложенные лодочкою ладони к губам, да дунула, что было силы. С ладоней поднялся ворох искр, что превратились в бабочек, а те, закружились, множась на глазах, чтобы осыпаться на площадь сияющим дождем.

И стало легче дышать.

Будто та пакость, что повисла над городом, нет, не сгинула, но отступила, отползла, испугавшись этого вот света.

— Нет зла в ведьмах. Нет зла в магах. Нет зла в боярах или селянах. Зло в людях, а кто уж тот человек, тут не угадаешь, — сказала Аграфена Марьяновна. — Так что, идите, люди добрые, домой. Да заприте двери. Закройте ставни. Спрячьте малых да слабых.

— Па-а-аберегись! — донеслось с краю рынка.

— Правьте мечи, у кого есть, а у кого нет — топоры да косы, вилы, луки… готовьтесь, что ныне тяжко будет, — закончила Аграфена Марьяновна. — Тяжко будет, но…

Жрец подобрался бочком, бочком и за руку схватил.

— Что ты несешь…

И с воем откатился, закружился, сбивая рыжее пламя, а после вовсе упал.

— Идите. И не слушайте тех, кто говорит, что надобно людей резать, ведьм там или еще кого… что, когда вы всех порежете, тогда-то и счастье наступит.

Аграфена Марьяновна поглядела на прислужников, которые под этим взглядом попятились, да только в храме скрыться не успели: захлопнулись тяжелые кованые двери, отрезая люд от божьей благодати.

— Не бывает такого, чтобы счастье на крови безвинных… а потому… идите.

И рукой махнула.

Толпа, замершая, внимавшая то ли словам, то ли вот этому свету, что продолжал наполнять алтарь, покачнулась и… отступила.

Люди и вправду начали расходиться. Не сразу, но с каждою минутой становилось их меньше да меньше. А вот жрец, сбивши пламя, поднялся.

— Вы за это еще поплатитесь, ведьмы!

— Сам дурак, — незло ответила Аграфена Марьяновна и, вытащив кусочек говядины — вот как знала, что проголодается, спросила. — Будешь?

— Вы… вы…

— Боги не вмешиваются в дела людей без особой на то надобности, — сказала она, мясо обнюхивая. — Однако, коль уж случится…

Жрец заклекотал, совсем уж по-петушиному.

— Ты не злись. Возвращайся… в храме-то стены толстые. И… — Аграфена Марьяновна вцепилась в мясо зубами. — Потом, после, люди всенепременно спросят, кого вы за этими стенами укрыли, когда пришла беда.

Анна же кивнула.

И на небо глянула.

Свет светом, благодать благодатью, а тьма никуда-то не подевалась. И беспокойствие только крепло. Да и вправду, возвращаться надобно… только…

Она вновь зачерпнула света и, повернувшись туда, где творилась дурная волшба, подула. Глядишь, и долетит солнечный ветер до берега, окутает, опутает тех, оружных, что спешили… ляжет незримо на щиты, сделавши их крепче.

…пусть…

Получится.

И у Тадеуша тоже… он-то… он хороший. И муж добрый, и отец, какого только пожелать можно. Так что… пусть… пусть не коснутся его стрелы вражеские, пусть рассыплются мечи, разлетятся прахом копья, пусть…

…вернется он домой.

И свет поднялся, закружился солнечною поземкой, полетел.

Да, так будет хорошо.

Глава 60

Сказывающая о том, до чего суматошное это дело — смуту учинять

А заживо нельзя быть знаменитым?

Вопрос, заданный неким боярином, по слухом, прожившим долгую и спокойную жизнь, чье имя история не сохранила.

Первым на пути попался толстый боярин в шубе с алым подбоем. И встал-то так, что не обойдешь, не протиснешься. Уж на что батюшка Баськин собою хорош, а этот всяко поболе будет.

И шуба чудо просто, а не шуба.

Почти царская.

Вот только стоит он, на посох опираясь, глядит недобре и усмехается этак, аккурат, что приказчик проворовавшийся.

— И куда это вы, государь-царевич, поспешаете, — спросил боярин ласково-ласково, и пальцы посох сжали. — Да еще и с девками?

Елисей нахмурился.

— А вы на матушкиной половине что делаете, любезный Аким Северьянович? — спросил он в свою очередь и шею вытянул, силясь разглядеть хоть что-то за боярскою спиной.

— Так… ищу вот.

— Кого?

— Государыню-матушку и ищу, — боярин глядел словно бы искоса. И какой-то он был…

…не такой.

Вот вроде и человек, а приглядись… тоже человек, но грязный, будто измаранный в чем-то. И шуба, вона, свалялась, и мех кусками повылазил, подбой посерел, словно от пыли, шапка опала. А лицо боярское то ли лоснится, то ли наоборот, грязью покрыто.

Чем больше Баська глядела, тем страннее все становилось. Она и Елисея за руку дернула, и сказала тоже ласково-ласково.

— Притомились вы, видать?

— Чегой?

— Ходили долго, ноженьки болят, жарко… и вона, взопрели. Как перед государынею взопревшим казаться? Нате от, отрите личико…

И протянула ему платок.

А он взял, засопел, но взял, лицо отер, грязь смахнувши, да и замер, уставившись круглыми пустыми глазами на Баську. Она же…

— Вяжи давай, — пихнула Маланька в бок своего женишка. — Пока не очунял! Ишь, замороченный…

Ну, дальше-то все просто было. Боярина из шубы вытряхнули, шапку сняли, да и вовсе одежду всю содрали, до исподнего.

— Чегой вы… — Маланька спешно отвернулась, ибо неположено почти мужней жене глядеть на голых бояр.

— Зачарованную вещь ищут, — ответила Баська и тоже отвернулась. Она, может, и не мужняя — ох, узнает батюшка, точно за вожжи возьмется, ибо где это видано, чтоб девка самолично от счастья своего отказывалась да женихов заворачивала — но все одно непривычно.

— А он точно… зачарованный? — поинтересовался Свят.

— Точнее некуда, — заверила Маланька. — Весь будто измаранный…

И Баська кивнула, подтверждая, что так оно и есть.

— Жаль… мне он никогда не нравился. Уж больно склизкий… а вы гляньте, пожалуйста, — и вывалил перед ними гору чужой одежи. И как глядеть? Вот можно подумать, что Баська кажный день зачарованных встречает. Одежда… точно порченная.

Это от заговора темного.

И прикасаться-то к ней не хочется. Маланька кривится вон… и не она одна.

— Поспешать надо, — сказал Елисей, оглядываясь тревожно. — Чуется, что не один он тут…

…завыли коты.

То есть, сперва завозился чудом, не иначе, излеченный Черныш, норовя сбежать, но после лишь вскарабкался да устроился на плече изрядно бледного Дурбина, который вот сам излеченным не выглядел, а выглядел так, будто бы того и гляди в обморок хрястнется.

А после уж и Бес подхватил, закружился тревожно.

Оскалился зверь царицын.

И она обреченно как-то сказала:

— Убивать идут.

А Стася подумала и согласилась: так и есть.

— Уходить надобно, — она огляделась, пытаясь понять, куда именно можно уйти. Покои царицы были роскошны и наверняка имелся здесь тайный ход, да не один, но…

— Надобно, но… — царица обняла себя и вскинулась. — Идите… возьми Зорянку, пожалуйста. Позаботься о ней, ведьма…

— А вы?

— А я устала бегать, — пальцы царицыны коснулись жесткой шерсти. — Пришел час и… наконец, я увижу ту, что род мой извела.

— Думаете, женщина?

— Скорее всего… уж больно все это… — царица нарисовала плавную линию. — Долго. Мужчины нетерпеливы. Ждать годами… нет, женщина эта.

— Все одно…

Как-то не нравилась Стасе эта самоубийственная идея.

— Они ведь не только за мной придут. За детьми моими, за мужем… за всем, что у меня осталось, — она вновь запылала ярко-ярко да сделала вдох. — Иди… девиц тоже не пощадят. Отыщи их. Укрой. Обереги. А я… поверь, отец меня хорошо учил. Да и дядюшка… царицам воевать не положено, но порою иначе и не выходит.

Она повела рукой по стене.

— Жаль… котиков твоих не увидела. Но Зорянке покажешь, добре?

— Покажу…

Стена поплыла, будто растворяясь, и в ней образовалась дверь, обычная с виду.

— В сад выведет. А оттуда калиточка есть…

В дверь загрохотали.

— Идите, — царица подтолкнула в спину, и Стася вошла, сделала два шага и остановилась. Нет, уходить разумно. У неё на руках спящий ребенок, а еще Бес под ногами крутится.

Воевать она… да и в прежние-то времена не умела.

Рядом пыхтит Дурбин, и не понять, от усталости или возмущения. Вот ему-то она ребенка и сунула.

— Идите, — велела. — Найдите Аглаю. И Басю. Горыню вот опять же… передайте, чтоб укрывались, а лучше вовсе уходили. Смута — дело такое…

— А вы?

— Мне вернуться надо.

Возражать Дурбин не стал, кивнул коротко, мол, разумеет. И девочку переложил.

— Что с нею?

— Никто не знает, но… она расти перестала. И умом, и телом. Может, вы разберетесь?

— Вы мои способности переоцениваете.

— Скорее уж вы свои способности недооцениваете, — Стася коснулась встопорщенного загривка. — Может, ты с ними.

— Мряу! — возмущенно ответил Бес. Мол, за кого его, приличного кота, принимают? Коты, конечно, не собаки, но все одно своих не бросят. Он первым скользнул обратно и замер перед дверью.

Вот…

А открыть её как?

Стены гладкие. Ни рычагов тебе, ни кнопок, ни указателей.

— Могли бы и инструкцию оставить, — проворчала Стася, ощупывая саму дверь. — Да чтоб ты сгинула…

…сгинула.

Не сразу.

— Стало быть, ты? — голос царицы звенел от напряжения.

— Я, — отозвался другой, Стасе незнакомый. Но вот коту этот голос определенно не понравился. Бес выгнул спину и зашипел совершенно по-змеиному.

— Хорошо, — сказала царица.

— Что ж хорошего?

— Мне было бы сложно убить кого-то другого… и обидно. А ты никогда-то не скрывала своей ненависти. Я только не могу понять, чем её заслужила.

— Думаешь, стану объясняться?

— Надеюсь. Раз уж пришла убивать, то имею я право…

…а дверь истончалась.

Медленно.

Незаметно даже. Сперва посветлела, побледнела по краям, а там и центр повис, будто в тумане.

— Право… боюсь…

Дверь сделалась вовсе туманом, и Стася шагнула сквозь него. Туман облепил лицо, затянул глаза, закрыл рот, и Стася почти захлебнулась им, утративши способность и видет, и слышать. А когда сумела-таки стряхнуть туман, то услыхала протяжный рык.

И крик.

Голос, что перекрыл и то, и другое.

Она увидала женщину в темных одеждах. Женщина эта была худа и нехороша собой. Черты бледного лица её исказились, рот широко распахнулся, выпуская темный дым, и дым этот заполонял покои. Все, к чему прикоснулся он, обращалось пеплом.

Тленом.

Дым подползал.

— Назад! — Стася успела подскочить к царице, которая явно вознамерилась дым спалить. Вот только белое пламя её увязло в дыму.

Погасло.

— Ты…

— Назад! — Стася скривилась, ибо руки царицы вспыхнули, обжигая пальцы. Но разжимать их Стася не стала, потянула за собой.

А женщина…

Женщина выпрямилась. Вытянулась. Запрокинула голову так, что шея её выгнулась дугой. Изо рта продолжал валить дым, а вот сам рот почернел, как и лицо, на котором проступали язвы.

— Она… она…

— Себя убивает, — Стася почесала руку. — Проклятье! Давай же!

Сила откликнулась.

Сила… просто откликнулась. Ни света, ни тьмы, ни огня. Но дым, серыми змеями подползавший к ним, остановился. И змеи поднялись, зашипели, раздувая полупрозрачные капюшоны. А Стасю замутило, но она заставила себя смотреть.

И двинула невидимую стену вперед.

Не стену.

Дым явно опасен, и если позволить ему растечься по дворцу, беды не миновать. Стало быть… не стена, а… купол? Нет, лучше шар, а то вдруг дым сквозь пол просочится.

Прозрачный стеклянный шар.

Сперва большой, но… что там по физике про газы говорили? Объем шара уменьшить… вот так. И еще меньше. И… спустя четверть часа, а может и больше — Стасе и вовсе все вечностью показалось — на полу лежал стеклянный шар, величиною с кочан капусты. Шар был прозрачным, и сквозь стенки его видно было, как внутри шевелятся серые змеи.

— Это… — царица не рискнула приблизится.

К шару.

А вот к телу женщины, что вытянулась на драгоценных коврах, она подошла.

— Это…

— Будем считать, что космическую чуму мы пленили, — проворчала Стася, без сил опускаясь на лавку. Руки дрожали. И в голове билась нехорошая такая мыслишка, что, если бы у нее не получилась, то умерла бы не только царица.

Что и сама Стася далеко не бессмертная.

Что…

— Это надо куда-нибудь спрятать. В такое… надежное место. Я просто не уверена, что магия эта развеется… со временем должна, но когда? Период полураспада стронция — двадцать девять лет.

— Что?

— Да так… не берите в голову, вспомнилось к слову… в общем, спрятать.

— Спрячем.

— А… это кто? — поинтересовалась Стася, указав на тело, которое совершенно вот не пугало.

— Боярыня Селезнева, если по мужу…

— Ни о чем не говорит.

Царица улыбнулась, но как-то так…

— В девичестве она была Кошкина… славный некогда род, сильный. Её в государыни прочили, но… кого только не прочили. Не сложилось.

— Стало быть, затаила обиду?

— Не знаю… — царица обошла тело. — Когда в храме огласили о… нашем замужестве… она попросила встречи. И…

— И?

— Умоляла меня отступиться. Будто меня кто-то спрашивал, хочу ли я в царицы… на коленях валялась…

— А вы?

— А что я? Я сказала, что, будь моя воля, я бы иного мужа выбрала. Но все мы не властны, ибо есть старшие родичи и… — царица махнула рукой. — Она уехала из Китежа. Поговаривали, что в монастырь, но правда ли — не знаю… а вернулась уже пару лет после. И такой вот.

— Такой?

— Злой очень. Она ведь красивая была. Краше меня. Белолица. Румяна. Брови соболиные, волос тяжелый. Ей многие завидовали. А вернулась бледная, сухая вся, будто после болезни. Так и говорила всем, что болела. Да… только злой стала очень.

Злой женщина не выглядела. Скорее уж смерть разгладила черты лица её, и на губах появилась улыбка, совершенно безумная, счастливая.

Не соответствующая моменту.

— Поговаривали, что самолично девок порет, порой до смерти… но правда или нет… её мне было велено в ближний круг взять.

— Велено?

— Все непросто, — царица слабо усмехнулась. — Ежели бы отказала, супруг бы её обиделся крепко, потому как вышел бы родовой чести урон. Да и я ощущала себя виноватой.

— Почему?

— Не знаю. Может, потому, что, пусть и шла за нелюбимного, а все одно сумела быть счастливой. Она же… супруг её известен был жестким нравом. И детьми их боги не наградили… но убивать… ладно, меня… меня она, может, и ненавидела, однако… остальных зачем?

— Из ненависти? — предположила Стася.

— Из ненависти, но… тогда ненависти не было. Или… была? Выходит, что я ничего-то не знаю… И… все ж, это не она удумала. Она, пусть и ненавидела меня, но одной ненависти для смуты не достаточно.

И Стася, подумав, согласилась, что так оно и есть.

Ненависть — это, конечно, много, но для большого бунта еще и деньги нужны… додумать она не успела, поскольку и стены, и пол, и все-то вокруг вдруг вспыхнуло, словно она, Стася, оказалась в центре огромного костра.

Только это пламя не жгло.

Оно окутывало, укутывало, нашептывало, что теперь-то все сладится, что теперь-то… а потом пламя стало силой, и Стася с головой погрузилась в нее, светлую, легкую, совершенно невозможную.

Разве бывает такое?

…Антошка честно думал, что помер.

А потом сделалось больно, и так, будто кишки живьем тянут. Он хотел заорать, но не заорал, ибо сил не было. Когда же силы появились, то и боль ушла.

Стало тепло.

Хорошо.

Будто бы он, снова малой, лежит под тяжелым одеялом, да на печке, и печка жарит, и одеяло греет, и так-то ему славно, что даже шевелиться лень.

Одеяло замурчало, и Антошка разом очухался. Глаза открыл. Надо же… лежит. А где? Не на печи, на каменьях, которые в плечи впираются. И в бок тоже. И… на грудях кот улегся. И на животе. И на ногах. А вот Музыкант над головой топчется, вздыхая тягостно.

Антошка хотел было спросить, что приключилось, но вспомнил вдруг. Все-то вспомнил и от воспоминаний этих в животе заурчало.

Или не от них, но от голода.

— Надо… — он все-таки дотянулся, погладил кота, который спину выгнул, под пальцы подставляя. — Надо…

А после сам растерялся, не зная, что делать.

Встать?

А ежели он раненый?

Антошка пошевелил ногою. И рукою. И второю ногою, а потом ногами и рукою одновременно. Пощупал живот, боясь обнаружить в нем дыру, но не нашел. После уж сумел сесть.

Оглядеться.

Рядышком дымились остатки экипажу. И холоп лежал. Вот ведь… зловредный был человечишко, а все одно жаль. Антошка встал на карачки и подполз: мало ли, вдруг да живой? Но головы у холопа, почитай, не было…

Антошка отвернулся.

Икнул, с трудом сдерживая дурноту.

— Надо… — повторил он, вытерев нос бархатным рукавом чужого кафтана. И выходит, что… его за князя приняли? Навроде, оно и лестно быть бы должно, но ничуть не было.

— Надо к Стасе, — принял решение он. — Ведьма умная… она разберется.

И поднялся.

Ноги дрожали. Руки дрожали. И сам он трясся, не от страху, но от волнения. А коты, разбежавшиеся было, тотчас собрались. И закрутился у ног Музыкант, только знай себе, хвостом метет, а под хвостом будто дорожка ложится. Кот сделал шажок, обернулся и сказал:

— Мряу.

— Иду я, — проворчал Антошка и огляделся. Беретку надо бы подобрать, а то же ж чужая. И красивая. Может, князь расстроится, ежель Антошка её потеряет.

Он ступил на кошачью тропу.

И остановился, пропуская Сметанку, которая норовила потереться о ноги. Заворчал недовольно Рыж… и Сметанка мяукнула в ответ.

— Иду, иду… — Антошка поспешил, стараясь не думать о том, куда и зачем он идет.

В конце концов, кошки дурного не посоветуют.

Глава 61

Повествующая о том, до чего сложно быть бабой

Не расстраивайся из-за людей. Они все равно умрут.

…из беседы старого опытного некроманта с учеником.

— Чегой? — мрачно спросила Медведева. — Ты чегой тут несешь, блаженный?

И на Мишаньку двинулась.

Медленно так. Всею мощью девичьей красы, которой в Медведевой пару пудов имелось. Мишанька даже дрогнул. Во глубине души. Ибо с прекрасными девицами ему, если и приходилось воевать, то исключительно в своих фантазиях.

А это не считается.

— Тогой, — ответил он, с места не сдвинувшись. И взглядом на взгляд ответил. Ноги расставил пошире, руки в бока упер. — Не дурите.

За Медведевой виднелись прочие боярские дочери, стоявшие одна подле другой, будто бы вместе, но все одно наособицу. Ишь, взглядами друг дружку награждают такими, что впору испугаться не того, что там, за стенами, творится.

— Смута грядет, — примиряюще сказал Мишанька. — И вас перебить хотят.

— Дурак? — с надеждой поинтересовалась Куницына, и носом шмыгнула, а после к носу этому платочек прижала. — Какая смута… девоньки…

— Никакой смуты не будет, — мягко улыбнувшись, ответствовала Димитриева. — Кому оно надобно.

И руки сомкнула.

Вот Мишаньке категорически не понравилось, как она улыбнулась. Так… насмешливо, будто знала наперед, что все-то Мишанькины усилия даром пропадут.

А рукава широкие.

И платье-то по той, другой моде… в этаком и броню упрятать можно. И…

— Стой, — рявкнул он, когда руки девицы медленно стали размыкаться. — Стой, или…

— Все будет иначе… — она склонила голову набок, глянув на Мишаньку этак, с жалостью. Убогих вовсе жалеть принято. — Во всем виноваты ведьмы… проклятые ведьмы, которые втерлись в доверие государю… которые пробрались во дворец, чтобы учинить…

— Чего она… — охнул кто-то.

А Мишанька… Мишанька вдруг понял, что и пошевелиться не способен. Треклятая же девка вытащила из рукава бусину. Как… то ли жемчужина крупная, то ли вовсе стекло, мутноватое, протертое с одного краюшку.

— Погибших, конечно, будет изрядно…

— Да ты… — Медведева замахнулась и осела кулем, охнуть не успела. А Димитриева сказала:

— Не стоит мне мешать. И тогда ваша смерть будет быстрой, но не сказать, чтобы вовсе безболезненной.

Бусину она подняла, и все-то, кто только был во дворе, уставились на неё, будто бы краше ничего-то не видели.

— Смотрите, смотрите… — зашелестели голоса. Кто-то ахнул от восторга, а вот Мишанька его не понимал. Бусина, как бусина. Крупная. Круглая. Белесенькая, как уж замечено было. И не переливается, наоборот, будто свет солнечный её стороною обходит.

Но девки глядят, что завороженные.

Рты раскрыли.

А Димитриева размахнулась и…

Мишанька тогда еще понял, что не успеет. Ни девок спасти, ни даже себя. Что бы ни было в этой от бусине, но оно на волю вырвется, и тогда… и отец опять же разочаруется. Доверил дело, а он, Мишанька, подвел. И… и помирать не хотелось.

Все сложилось одно к одному. Мишанька еще озлился крепко, и от злости этой, не иначе, треснули незримые путы. И он рванулся, понимая, что все одно не успевает, изворачиваясь, падая и бусину ловя. И поймал. Сдавил в ладонях, такую хрупкую.

— Что ж, — сказала с улыбкою Димитриева. — Так оно и лучше будет…

А после развернулась и пошла.

Мишанька же… и остался с проклятою бусиной, оболочка которой стремительно таяла. И… и когда растает, то что будет?

— Дай, — протянула руку Медведева. — Не про твою честь такая красота!

— А вы… — Мишанька перекатил бусину в ладонь, а после и в кулаке сжал, осторожненько, чтоб раньше сроку не порушить. Сколько у него времени осталось?

Он не ведал.

— Вы… догоните, — он поднялся и, подхвативши юбки, бросился прочь.

Куда там надобно?

В старую часть замка? Вот добежит. Постарается… сзади донесся истошный визг. Девицы, кажется, были не согласные. Оставалось лишь надеятся, что бегают они хуже Мишаньки.

Юбки опять же.

Проклятье. Кто бы знал, до чего сложно быть бабой!

Озеро отступило, обнаживши пологий берег. И в нем, в могучей перине ила, лежали какие-то бревна, остатки лодок. Прямо перед пристанью высился белый камень, словно зуб древнего великана. И этот зуб приковывал взгляды.

За спиной кто-то вздохнул.

И воззвал к богам. И словно откликнувшись на зов этот, небо блеснуло запоздалой позолотой. Почудилось даже, что там, под облаками, пляшут, трясут крыльцами бабочки.

Блажится.

Радожский глядел на воду, которая продолжала отступать. Было… нет, не страшно, пожалуй. Спокойно. Впервые за долгое время спокойно. Словно он оказался именно там, где и должен быть.

Именно.

Рядом громко сопел ведьмак, и от сопения этого сосредоточенного становилось тепло. А ведь всегда-то брата хотелось… еще раньше, когда он ничего-то не понимал и отца просил.

А тот все хмурился, злился.

И…

…вот и все. Сколько проклятью ни виться, все одно жизнь заберет.

И к лучшему.

…он бы не смог. Там, когда очнулось оно, опалив руку черным узором, словно клеймом, все казалось простым. Поехать. Найти девицу. Жениться. Получить свободу. А там… там ведь можно и девицу услать куда подальше, то ли в монастырь, то ли в поместье какое, из тех, что поплоше, определивши содержание.

Развода попросить.

…посвататься к той, которая…

Радожский потер грудь. Болит. И ведь, дурак, полагал, что хорошо-то все придумал. Государь опять же не отказал бы… а против государя.

Теперь от странно.

Мерзковато.

Будто… будто ясно все стало, как и небо. Облачка расползлись. Солнце вон коснулось вод, и те подались еще немного назад.

— Скоро, — сказал ведьмак одними губами.

— Шел бы ты, — ответил Радожский, не спуская взгляда с темного ила. Ишь ты, вон, из-под него словно крыша проглядывает… дома тут стояли?

Или еще что?

— Куда?

— А куда-нибудь. Толку от тебя все одно немного. Ты не воин.

— И не маг, — согласился Ежи. — Я вообще, если подумать, не пришей кобыле хвост, но…

Он вытащил из кармана горсть черных камушков, сперва даже показалось, что угли это, но после Радожский почуял темную силу, от камней исходящую.

— Но не спеши гнать, княже, — кривовато усмехнулся ведьмак. — Авось и пригожусь…

Сзади загромыхало, и на узкую косу втянулась еще одна колонна оружных людей. Радожский оглянулся: Соболевы.

И поклонился Пересвету свят Родимовичу, который восседал на огромном жеребце. Грозен… в одной руке копье, в другой — щит. На щите полощетса бунчук. И конь землю копытом топчет, а копыто это — не каждый таз столь огромен будет. И кажется, сама земля вздрагивает.

Не от конского удара, от треклятой волшбы.

Соболев коня тронул, и тот подошел, ступая неспешно, словно тоже блюл честь княжескую.

— Радожский, — прогудел Пересвет Родимович.

— Я, — отвечал Радожский, и вновь удивился, уже тому, что исчезла прежняя его робость. И страх тоже. И…

— Ты дочку мою взбаламутил?

— Нет.

— Врешь… или не знаешь, — князь махнул рукой, закованной в латную перчатку. — Девка… в голове ветер. Я ж ей добра хотел. А она… от меня и к ведьме!

— Ведьма хорошая, — сказал Радожский.

— Ага, твоя невеста… вот смеху-то… все-то только и шепчутся, что Соболева пошла служить невесте своего суженого. Этак и вовсе согласится меньшицею в дом войти.

Радожский покачал головой.

— Не будет такого.

— Конечно, не будет. Сам тебе голову сверну, — ласково ответствовал князь. — Коль жив останусь.

— Тут… вообще с живыми сложно, — ведьмак прислушивался к беседе с немалым интересом.

— А это кто?

— Ведьмак, — сказал Радожский.

Озеро еще отползло. И… таял черный ил, поднимаясь черным же дымом. И небо от него потемнело, измаралось. Солнце и то будто тусклее стало.

— Всамделишний? — удивился князь.

— К сожалению, — ведьмак глядел на этот дым и щурился.

— Женатый?

— Нет пока.

— От и хорошо… у ведьмаков славная кровь, сильная… мой прапрадед был… да… — князь определенно задумался, и ход его мыслей Радожскому категорически не понравился. — Коль живы останемся…

Ил таял.

И белый камень делался еще белее.

…с грохотом втянулась на берег еще одна колонна оружных людей, что подчинялись рыцарю в заморском доспехе. За спиною того высились лебединые крыла, а со шлема спадал конский хвост. Впрочем, командовал рыцарь людьми споро.

— Козелкович, — пояснил Соболев, который отходить, кажется, вовсе не собирался. А после вздохнул и сказал: — Не держи зла, Береслав. Ты парень славный и роду хорошего. И другим разом не желал бы я иного зятя, но… сам понимаешь.

— Понимаю.

— И не могу я допустить, чтоб дочь моя жила без благословения божьего да рожала детей проклятых.

— Понимаю, — шепотом повторил Радожский, глядя, как появляются из тумана тени домов и улочек.

Коней.

Людей.

— Я…

— Поберегись! — донесся громкий голос, и на берег вылетел конь вороной масти. Бухнули копыта, увязли в сыром песке. А конь гривою тряхнул, заржал громко, перекрывая голоса.

— От ведь…

Всадник, что сидел на конской широкой спине, был облачен в простую кольчугу, из-под которой выглядывали полы шелковой рубахи. Голову его прикрывал острый шлем.

Да из-под шлема выпали, зазмеились по спине золотые косы.

— Выпорю, — мрачно произнес Пересвет Родимович, правда, без особое уверенности.

— И за дело, — добавил Радожский, глядя, как крутится, приседая на зад, боевой жеребец. Как скалит белые зубы. Как… крутит головой всадник, высматривая кого-то.

— Иди, — ткнул кулаком ведьмак.

— Что?

— Иди к ней, пока время есть…

— Иди, — повторил Пересвет Родимович. — Отговорить… не выйдет. Мать её из… девки у них всегда воевали, и она от… пороть надо было больше.

— Надо, — как-то неуверенно отозвался Радожский.

И… ведьмак вновь пихнул, будто Береслав сам не способный понять, чего ему надобно и куда идти. А… конь остановился. И Горыня почуяла.

Обернулась.

Блеснули зеленью тревожной глаза. Руки стиснули поводья. И лицо побелело.

— Здравствуй, — только и сумел выдавить Береслав, вглядываясь в родно лицо, подмечая каждую черту его, и сердце заколотилось быстро-быстро.

Как всегда.

А руки вдруг вспотели. И вспомнилось, что сам он глядится… не воином. Одежа, пусть целая, но кафтан измят, а где-то и кровью измаран, и пахнет ею же. Лицо…

— Здравствуй, — тихо произнесла Горыня.

И огладила лук свой.

— Ты…

…ей во дворце бы царском остаться. Там стены толстые, оборонят. Правда, в стенах тех неспокойно, но государь знает, не попустит свершиться дурному.

— Подумала, что помощь не помешает, — и голову склонила, ожидая, что скажет.

А что сказать?

Ругаться?

Как-то оно… не к месту.

Велеть, чтоб обратно отправлялась?

Не послушает.

Вона, тонкие пальцы оглаживают лук, тетиву трогают, проверяя, добре ли натянута. Колчан стрелами полон. На поясе висит и меч дивный, изогнутый, и кнут, который степняки жалуют.

— Я ведь тоже силу имею, — сказала она, тихо-тихо выдохнув. Кто бы другой вовсе не услышал.

— Как ты тут вовсе…

— Да… случайно, — щеки запунцовели, показывая, что вовсе не была эта случайность случайною. — Услышала, как Гурцеев сыну… дочке… выговаривает, и поняла… мое место тут.

Конь топнул ногой.

А небо тоненько зазвенело. И этот звон заставил всех-то поглядеть наверх, туда, где солнце пробивалось сквозь темный дым. И свет его опускался на берег, окутывая, опутывая, заставляя дышать полной грудью. Будто бы…

Будто бы так и должно.

— Женишься на мне? — спросила Горыня Переславовна, глядя сверху вниз, и рука её легла на аркан.

— Женюсь. Только…

…проклятье-то никуда не делось. Оно вцепилось в Радожского и не отпустит. Получится ли снять его? Он не больно-то верил. Но и отступаться.

— Женюсь, — повторил он с уверенностью. — Если жив останусь.

— Уж постарайся, — Горыня улыбнулась ярко-ярко.

Счастливо.

И добавила:

— А то папенька заругается…

…звон стих.

А озеро вовсе скрылось где-то там, в сумерках… зато поднялись из тумана темные пики, и расколотый ими, тот сполз, обнажая ровные ряды хазар.

— Началось, — тихо произнес ведьмак, руки потирая.

И Радожский согласился.

В следующий же миг заревели рога, охрипшие после многовекового сна, однако живые. И следом загудели барабаны. Раздался протяжный вой, конское ржание, голоса…

Глава 62

Где пытается ожить старое древнее зло

Чем глубже прячешь голову в песок тем беззащитнее становится твоя задница.

Народная мудрость.

Лика развела руки, силясь обнять все небо.

— Что ты делаешь? — тихо спросил царевич. — Нам возвращаться надобно.

— Возвращайся, — позволила ему Лика. И губу закусила: небо было большим, просто-таки огромным. Ей никто и никогда не говорил, что оно вот такое.

Тяжеленное.

Волглое.

Рыхлое.

Такое не обнимешь, не удержишь, а надобно… ненадолго. Там, внизу, на берегу что-то да происходит, а она… она может помочь.

Как?

Сама не знает.

Только…

— Погоди, — уходить царевич не спешил, но встал сзади, обнял… в другой раз Лика двинула бы локтем: ишь ты какой, обнимается, будто бы она девка какая, гулящая. И высказалась бы еще. Но теперь на руках её лежало небо.

Одной не удержать.

А вдвоем, глядишь, и выйдет.

— Я читал, что когда-то давно в жены выбирали именно тех, кого благословляли боги. И что неспроста. Что благословение это означало, что кровь избранницы…

Он говорил на ухо, тихо, но все одно отвлекал. С другой стороны, так и легче, меньше думать выходит о том, какое это небо тяжелое. Лика устала.

И… упала бы, когда б не царевич.

— Что… наш род вбирал в себя силу и благословение, отчего и получал сторицей. Правда, я не понял, что именно получал… не писали. Или спрятали где-то. Отец сказал, что многие старые рукописи утрачены были. По недосмотру. А мне кажется, что дело именно в том, что кто-то нарочно убирал их. Другие старые-то рукописи сохранились, те же расписки долговые или вот отчеты. Эти же…

Небо давило.

И мешало. И…

— Предки мои были много сильнее. Это достоверный факт. А мы вот… одаренные, но не сказать, чтобы больше прочих. И думаю, если выберем в жены боярынь, то и дети наши… будут одаренными… что оно такое тяжелое-то?

— Небо же ж, — сказала Лика сквозь стиснутые зубы.

Умник, а простого не понимает. Как небу легким быть, когда на нем звезды и луна? И солнце вон, которому закатиться пора, а оно держится, словно чует, что не время для тьмы.

Что…

— Точно. Небо. Это совершенно ненаучный подход, — произнес Славка и смолк. А молчание оказалось еще более тяжелым, чем это небо.

— Говори уже, — попросила Лика.

— О чем?

— Не важно… а то не удержу…

— Я нашел размышления одного… боярина, который точно был магом, что понятно, ибо все они одаренные и маги. Но вот писал мало кто… он утверждал, что благословение — это по сути первичная сила и способность с ней взаимодействовать. И когда-то давно маги старались выбрать жену не по родовитости, а по тому, сколь она сильна… это уже потом вышло, что чем более родовитая, тем больше силы. И сошлось одно с другим… про ведьм тоже писал.

— Я не ведьма.

Небо все-таки ускользало. И солнце тоже. Задержалось на минутку, может, две… это тоже много… это на две минуты больше, чем было…

— Вот… и еще… он же писал, что муж и жена, когда любят друг друга, то и сила общею становится… правда или нет, не знаю… ведьмы дают силу магам, но ненадолго. Или это только сейчас? Если любовь… как фактор…

Фактор, тоже взял и придумал.

Любовь — это любовь. Она или есть… или вот как-то без нее приходится. Но лучше, когда есть. Лика почесала нос и вздохнула. Матушка вот говорит, что можно и без неё, люди живут вон и неплохо. А батюшку она все одно любит. Хмурится. Ворчит постоянно, но любит.

Откуда Лика это знает?

Знает и все тут.

— Можно отпускать, — сказала она и, расставшись с небом, к солнцу потянулась, благо, было то низким и большим, что таз медный, на небо подвешенный. Матушка в таком варенье варит.

Солнце откликнулось.

И светом плеснуло щедро, и тот потек по рукам, а с рук на камни, наполняя их, проходя куда-то ниже, глубже. И это было правильным.

— И все равно, это напрочь ненаучно, — проворчал Славка, рук не разжимая. Ему тоже свету досталось сполна.

— Сам дурак, — отозвалась Лика.

А потом хотела сказать, что камни, те самые, на которых башня стояла, давно уж погасли, и что без камней этих, без силы, что некогда их наполняла, не устоять крепости.

И дворцу.

Городу… как повезет. Небо-то Лика попридержала, а вот со светом она не очень понимала, что делать. Держать? Или… лучше, чтоб как нить… матушка учила прясть, вот и пригодилась-то наука. Осторожно, пальчиками, нить светлую скручивая, направляя туда, куда должно…

…а куда?

Откудова Лике знать.

Она же ж не ученая.

— Ты… что ты делаешь? — Славка не мешался, глядел только. И хорошо, что не мешался, а то ведь свет прясть — это вам не шерсть, так и норовит ниточка оборваться, а никак нельзя.

— Понятия не имею… надобно так.

Ниточка вьется, уходит в камень… и с того камень меняется. Вон, под ногами светом засветился, а и там, глубже, тоже, того и гляди, весь засияет.

Славка сопит.

Пыхтит.

И… надо продолжать, пусть и ползет по лицу пот, капельки сыплются на глаза, на губы… и Лика облизывает их, ругаясь, что неможно отвлечься даже на минуточку. Неудобно. Щекотно. А Славка взял да смахнул. Платочком.

— Спасибо.

— Тебе… — серьезно ответил он. И нахмурился паче прежнего. — Я… я читал, что старый замок зачарован. Что… некогда его напитали силой.

— Напитали, — согласилась Лика. — Только ж любая сила заканчивается…

…а теперь от, стало быть, она и пополнит. Света много. Солнца тоже. Хватит, чтобы до краев до самых.

— И… когда-то давно я пытался понять, с чего все началось. Читал… дневники читал, правда, почти и не сохранились. Воспоминания. Тоже мало что… часто даже разные люди писали разное.

— Врали?

— Не без того, — Славка усмехнулся и снова лицо отер. — Чем тебе помочь.

— Говори.

— Говорю… мне интересно было. Сперва только это, потом вовсе все… думал, летопись рода составить, чтоб от начала времен. Так вот… там столько путаницы, что… как объяснить… даже имя первой царицы разным называли. Одни кликали Милодарой, другие Мораной… а ведь казалось бы серьезные документы… порядок должен быть.

— Может, он и был? — спросила Лика, ничуть не отвлекшись, ибо нить истончалась, пока незаметно, и ощущалось это лишь пальцами, но все же немного осталось. И потому аккуратнее быть следовало.

Осторожнее.

— То есть?

— Ну… может, их две было? И Милодара, и Морана…

Славка замер.

И рот раскрыл. Верно, хотел сказать что-то, да не успел. Нить оборвалась-таки с тонким звоном, а в следующее мгновенье свет полыхнул, затопил и башню, и весь терем.

А вот в коридоре было людно. И люди шумели, трясли оружием, кто-то с кем-то спорил, ругался прегромко, так, как батюшка, когда торговаться изволил. Баська даже заслухалась, до того тот, ругающийся, выражался ладно. Оно-то, может, девке и не пристало, но что-то подсказывало: всякое умение в жизни сгодится. А уж красивого говорения, так и подавно.

— Что тут происходит? — громким голосом поинтересовался Елисей. И сразу стало понятно: от и есть государь природный. Даже если без золотых одеж и венца над головой. Вместо венца — волос сияет, топорщится, и пригладить бы, да как-то оно… не к месту.

— Так… — боярин поклонился, медленно так. — Люди пришли…

— Где наши дочери? — возопил тот, что ругался. Средь прочих он отличался и немалым ростом, и широтою плеч мало Святу уступал.

— А где ваши дочери? — переспросил Елисей и на брата глянул.

Тот плечами пожал: мол, знать не знаю, ведать не ведаю.

Другие бояре, которых в коридоре набилось, что рыбы в бочке, спешно закивали, загомонили, кто-то и посохом стукнул.

— А ну, тихо! — рявкнул Елисей вновь. — Дочери ваши под матушки моей опекой. И для беспокойства я не вижу…

— Бают, что ведьмы злокозненные учинили проклятье! — отозвался кто-то из-за плеч могутного боярина.

— На всех наслали!

— Смертное!

— Впервые слышу, — ответствовал Елисей, правда, без особой уверенности.

— Нам надобно убедиться!

— Глянуть!

— Проверить…

Бояре загомонили, а вот Баська нахмурилась. Оно-то, конечно, случается всякое, и отцы любящие беспокойствие проявляют, сие нормально, но вот… будто грязь их опутывала.

Всех.

От этое грязи становилось не по себе.

— Ты видишь? — шепотом спросила Маланька, подвигаясь ближе. И за руку взяла. Для уверенности. Баська же кивнула.

Видит.

Как сие не увидеть.

Этот вон, который громче всех ругался, совсем замороченный, а прочие — кто как, на иных самая малость, а кто и вовсе грязью будто бы с ног до головы покрытый.

И хотело было сказать.

Рот раскрыла, как…

Окна блеснули светом отраженным, только шел он будто бы не снаружи, где солнце уж летело к земле, грозя скорой ночью, а изнутри, от самого камня.

От потолка расписного.

От стен, узорами покрытых. И свет этот заполонял коридор, окутывал людей, сжигая ту самую грязь. И люди вдруг замолкли.

Кто-то охнул, за грудь схватился. Кто-то головою закрутил, нахмурился, будто не понимая, где он и как-то в этом месте оказался. Кто-то вовсе молитву забормотал. А свет… свет наполнял терем царский, будто чашу. И Баське подумалось, что уж теперь-то точно все сладится.

— Идем, — дернула она царевича за рукав. — И вправду глянуть надо. А то ж боярские дочери, не…

— Свят?

— Идите, — Святогор встал поперек коридора. — А мы тут… побеседуем.

— Что деется, — заныл кто-то. — Что деется…

— Вот и мне интересно очень, что тут происходит, — чуть громче произнес Святогор. — Вы зачем пришли сюда? Кто вовсе вас отправил.

— Так… Медведев сказал, что надыть…

И указали на того самого боярина, а тот ничего не ответил. Замер посеред коридора, рот приоткрыл, зенки выпучил. И вид у него сделался такой, что прямо глядеть боязно. Стоит, покачивается, на посох опираясь, хрипит да клекочет, будто сказать что-то собирается, но силов на разговор не осталось вовсе.

— Чегой это он?

Сполз по стеночке еще один боярин, за горло хватаясь.

И…

— Стоять! — рявкнул Свят, и меч поднял. — Никто никуда не уйдет, пока я не получу объяснений.

Бояре зароптали.

Кто-то попятился.

Но снизу уже доносился грохот: стража спешила в царские покои. И Баська лишь надеялась, что спешила помогать… впрочем, помогать тоже можно по-всякому.

— Кто попытается скрыться, будет признан смутьяном, — завершил Елисей и потянул Баську за собой. — Что касается невест, то я не слышал, чтобы с ними что-то да приключилось. Однако возьму на себя труд немедля в том убедится.

— Стоять! — крикнули уже из толпы, и голос этот был звонким.

Не мужским.

Бояре расступились, пропуская кого-то… а кого — не поймешь. То ли мужик худой да лядащий, то ли девка, мужское платье прибравшая. И дрожь пробрала всех-то. У Баськи самой вона прямо руки похолодели. И ноги. И сердце заухало громно и страшно.

— Что ж… так даже лучше будет… — пришлый таки бабой оказался. Тонкою, звонкою, страшною, то ли сама по себе, то ли от того, что прям чернота во внутрях этой бабы копошилась. Этакой-то жути Баська не видывало.

А баба подошла.

И бояре расступались перед нею, что перед хозяйкою. А она-то и держалась по-хозяйски. Ишь ты… и главное, заговорила. А голос медовый, сладенький.

— Что ж ты, царевич, на слуг своих говоришь дурное? Не видишь разве, что беспокойство их мучит, за детей своих, за дочек родимых, которые ведьминым произволом того и гляди сгинут?

И голос этот такой, что слухать его и слухать.

Вона, царевич, прямо заслухался…

И второй.

И Маланька рот приоткрыла, но тут же закрыла, нахмурилась этак, недобро. А после подвинулась бочком и как дала этой вот, говорливой, да в глаз.

— Ишь ты, — сказала Маланька. — Вздумала чужих женихов морочить!

Та-то только и бухнулась на пол.

Рука-то у Маланьки крепкая… ну а как девка бухнулась, то бояре и загомонили вновь, головами закрутили, словно и не люди, но гусаки на батюшкином подворье. И гогочут тоже громко.

— Что… — Елисей моргнул.

— Ведьма, — сказала Маланька и пнула девицу эту, которая, может, девицей не была, кто их, треклятущих разберет, небось, приличная бы девка в мужское рядиться не стала. — Сильная. Заморочить хотела.

— А… — только и протянул Елисей. А после к боярам повернулся и, потерши руки, поинтересовался: — Что делать-то станем, смутьяны?

— Так…

Стоявшие первыми бояре попятились, а те, что сзаду, наоборот, вперед поперли.

— Может, их просто… того? — мрачно поинтересовался Свят, меч свой оглаживая. А Баська подумала, что ежели и того, то…

— Не на матушкиной же половине, — это Елисей произнес с укоризною. — А то еще изгваздаем все ненароком…

Бояре поспешили отступить.

А вот ведьма.

Она вдруг встала на карачки и оскалилась злобно. Лицо её сделалось страшно, еще страшнее чем было, хотя Баська еще недавно поклясться могла, что страшнее некуда.

— Вы… поплатитесь! Госпожа идет… госпожа…

Ведьма закашлялась, будто подавилась, а после из горла её кровь хлынула. И черная такая. Подумалось, что-таки изгваздали покои царицыны.

Небось, не обрадуется.

Вот Баська точно не обрадовалась бы, когда б гости, в дом званые, в оном доме принялись беспорядки учинять. Озлится… и вспоминать станет. Маланька тоже о том подумала и погрустнела. Это ж Баська еще согласия своего не дала, а Маланька, стало быть, в невестах.

Ей со свекровью спорить негоже.

Пока думала, Свят взял да и тюкнул мечом по голове ведьмы, легонько так, чтоб до смерти не зашибить.

— Это вообще кто такая? — поинтересовался Елисей.

— Так… охранительница, стало быть, Димитриевой… служка верная… — поспешил выслужиться кто-то из боярского племени. — Ещё ейною матушкой ставлена была… с нею две… охранительницы.

— Ведьмы, — буркнула Маланька, глядя на девку с величайшим неодобрением.

Оно и понятно.

Маланька, почитай, просватана, а тут является какая-то, простите боги, охранительница и жениху законному, сапогом добытому, голову морочит.

— И ведьмы…

— Две, стало быть, — Елисей вперился взглядом в бояр. — И где они?

Бояре загалдели, один другого перекрикивая, да только оно без толку…

— Матушку искать надобно, — сказал тихо Свят.

И Баська поежилась.

…для кого она, может, и матушка, а вот для Баська — царица, которая, глядишь, и свекровью станет. Ежель, конечно, случится такому и…

— И отца тоже не мешало бы, — Елисей обвел бояр взглядом. — Только… сперва с ними надобно.

Он хлопнул в ладоши и воцарилась тишина.

— А не пойти ли вам… — ласково произнес Елисей. — В место иное… не в коридорах же беседы беседовать.

Они и пошли. Вот взяли и пошли, да ровненько, рядочками, один другого придерживая, и Баська, вцепившись в рукав царевичев — боязно ей было, чего уж тут, — только и думала, что будет, ежели вдруг бояре идти передумают.

И куда идут.

И…

…скрипнула каменная дверца в стене, пропуская человечка неказистого, что перед царевичем склонился и после что-то да быстро зашептал. А подле бояр, что стояли ровнехонько, прямо, стража появилась.

Рынды в белых своих кафтанах.

…и… и стало быть, все-то уже? Отвоевалися?

Мишанька успел добежать.

И девки за ним.

Он чуял, как стремительно тает оболочка, как шевелится, набирая силу, чужая волшба, как… и все-таки успел. И запыхался, прижался к стене.

— Дуры вы, — только и сумел произнести.

— Мишанька?

Аглая объявилась, как обычно, невовремя… и ладно, ныне-то он не после клуба, пьян да весел, да пропахший чужими духами, еще как-то, помнится, с помадой явился… дурак бестолковый. Но лучше с помадой, чем вот с этим вот, которое сидит в кулаке.

— Что…

— Можешь их разморочить? — спросил Мишанька.

Аглая нахмурилась.

И рученьку подняла, а следом за рукою этой потянулась, полетела сила незримая, от которой у Мишаньки по спине мурашки поползли. И накрыла волною девок, что подступали к Мишаньке с видом пренедобрым.

Подумалось, что побили б.

Если поймали, точно… и маменька сказывала, что боярыни должны быть тихими да пригожими, скромными, милыми… посмотрела бы она. Нет, коль Мишанька живым останется, точно один жить будет. Никаких больше женитьб, любовей и вообще…

— Что тут… — Медведева первая глаза протерла. — Что… как…

— Дурное творится, — мягко сказала Аглая и стала меж Мишанькой и девками. — Зло древнее очнулось ото сна…

Она говорила медленно, будто нехотя. И сама-то покачивалась, что березка на ветру.

— Слово было сказано. Услышано. Срок истек… все наново…

— Чтой она городит? — взвизгнула Куницына.

— Крови прольется много, если… — договорить Аглая не успела, покачнулась и оседать стала. Мишанька насилу её подхватил. И неудобно-то, с древним злом в руке зажатым.

— Говорит, что зло очнулось, — рявкнул он. — А стало быть, сожрать захочет!

Была Аглая хрупкою, но не сказать, чтоб вовсе легкою.

— Кого? — хлопнули длиннющие ресницы.

И девки уставились на Мишаньку коровьими глазищами.

— Вас, — ответил он, Аглаю пытаясь на ноги поставить. К стеночке если опереть, то самое оно будет. — Вы ж девицы-красавицы… а в любой сказке, вспомните, зло первым делом девиц-красавиц жрет. Или еще чего…

— Чего? — полюбопытствовала Сварожина.

А прочие покраснели.

Видно, всякие сказки им читать доводилось.

— Там, — Мишанька мотнул головой. — Заговоренные стены. Старые… сила в них. Зла не допустит. Укрытья можно.

— А не брешешь? — Медведева не собиралась отступаться.

— Хочешь проверить? Оставайся…

Не то, чтобы ему поверили, но вот перспектива проверять самолично, что там древнее зло восхочет: убивать или еще чего, Медведеву не вдохновила.

Оттого она нос задрала и горделиво этак ступила, сказав:

— Я папеньке пожалуюсь!

За нею и прочие потянулись, только Соколова, остановившись рядышком, сказала с укором:

— Ты чегой это других девок таскаешь?

— В силу привычки, — честно Мишанька ответил. — И вообще… это жена.

Соколова задумалась.

А после сказала:

— Тогда ладно, если жена… жену можно. Ты её водой облей, тогда и очуняет.

— Спасибо, — Мишанька поглядел на руку. — Иди уже, а то…

Чужая волшба кусалась. Будто в кулаке Мишанькином жук сидел, возился, царапался, силясь наружу выбраться, того и гляди вцепиться во всю силу.

И… что делать?

Выпустить?

А ну как вправду случится беда… то есть, случится она точно, но сколь бедовою будет, Мишанька не знал. Удержать… удержать беду он тоже не сумеет.

Кулак изнутри распирает.

А…

…зато во дворе никогошеньки, кроме их с Аглаею. Ушли. Сгинули. И… и теперь надо бы еще, чтоб Аглаюшка очнулась, чтоб тоже… а то чего ей помирать-то?

Волшба затихла.

Аглая открыла глаза, теперь, правда, взгляд был осмысленным.

— Они идут, — сказала она, цепляясь за Мишаньку обеими руками.

— Кто?

— Хазары… те, что на дне озера спали. Проснулись… их отпустили… та, что стерегла слово, ей позволено было уйти, вот они и очнулись.

Мишанька мало что понял, но на всякий случай кивнул. И спросил заодно уж:

— А с этим что делать?

Тонкие ладони Аглаи накрыли кулак. Она улыбнулась так, виновато, и сказала:

— Я теперь все знаю.

— Все — это много… я вот ничего, похоже, и не знаю.

— Знаешь, конечно. И… ты на меня больше не злишься?

— Нет.

Сложно злиться на кого-то, удерживая в руках зло. Может, древнее, может, не очень древнее, но все-таки. Правда, от ладошек Аглаи исходило тепло, заставившее заклятье попритихнуть.

— А ты на меня? — спросил Мишанька, в глаза глядючи. — Не злишься? Я был не самым хорошим мужем.

— Нет, — она покачала головой. — Дай это сюда…

— Но…

— Не бойся, — она улыбнулась ласково-ласково, как в тот день, когда стояла с ним перед алтарным камнем, и жрец читал молитву, испрашивая благословения.

Тогда еще свет лился сквозь высокие окна.

И случайно залетевшая бабочка порхала над Аглаиной головой. Тогда это показалось хорошей приметой… не след приметам верить.

— Я не боюсь. Не за себя.

Все ж таки Мишанька — воин. В каком бы ни был обличье, а… Гурцеевы всегда служили, что царю, что людям. И стыдно, неимоверно стыдно, что понял это Мишанька только теперь.

— Мне не повредит, — она коснулась лица. — Меняется…

— Что?

— Ты… отдай, ведьме оно не страшно, а вот магу касаться не след. Не бойся… знаешь, когда-то давно все началось именно с того, что ведьма полюбила мага. А маг ведьму. Потом он стал не магом, сменял одну силу на другую… но тоже не сам.

Руки разжались.

И Аглая споро похватила черный дым, смяла его, стерла, поднесла к губам и подула.

— Вот так-то, — сказала она. — Маг умирал. А она не хотела отпустить его. И поднесла воды… есть вода живая, а есть мертвая. И всегда-то они рядом, никогда не узнаешь, которая у тебя. Ему досталась мертвая.

— И… он умер?

— Нет, но получил иную силу. Это их и спасло. Сперва. Потом сгубило… силы было много, и нашлись те, кто сказал, что негоже не пользовать её на всеобщее благо. Благо… в чем-то они, наверное, правы были, ибо так возникло Беловодье. Правда та ведьма… она не хотела быть царицей. Она хотела любить и быть любимой. И еще помогать людям. Почему все так… переменилось?

— Не знаю.

Мишанька ощутил, как трещит платье. В плечах. В плечах-то оно узким было. А на груди опало будто бы. И рукава модные, длинные сделались тесны неимоверно.

Это что, он…

— Я…

— Ты, — Аглая улыбнулась. — Ты, Мишанька… тебе ведь уйти охота?

Охота. Его место не здесь, не в палатах царских, а там, на берегу. Но Аглая покачала головой:

— Их ведь не оставят… не так, то иначе убьют. Кому защитить?

— Мне, — вздохнул Мишанька.

— Тебе… Ты ведь все-таки маг.

— Маг.

— И боевой…

Он только и сумел, что кивнуть. И странное дело, здесь и сейчас, стоя в нелепом женском платье, которое ко всему расходилось по швам, он не чувствовал себя ни смешным, ни глупым.

— Только… — Аглая бережно погладила его по щеке. — Береги себя…

— Постараюсь.

Глава 63

О войне и битвах всяко-разных

Допустим, умер я! И что теперь мне делать?

О том, что в жизни нужно быть готовым ко всему.

Стася почувствовала, как её наполняет и переполняет сила, и что силы этой, горячей, солнечной, словно собранной с раскаленных камней, столько, что она, Стася, способна совершить, если не чудо, то почти.

И совершить захотелось.

А потому она собрала силу, всю, которая была, и пожелала:

— Пусть все будет хорошо, — а потом подумала и уточнила. — У всех…

Потом подумала и еще уточнила:

— У Зорянки… пусть она вернется. И зверь снова станет человеком, если это возможно. Или покой обретет. Пусть проклятье исчезнет, а Радожский женится на той, которую любит. Пусть… царица тоже будет счастлива. И Баська с Маланькой найдут женихов, только хороших. Пусть…

О ногу потерлось что-то теплое.

И котики.

Как она могла про котиков забыть? Пусть… пусть котики найдут себе хозяев. Или хозяева котиков? Главное, чтобы взаимно.

Силы было много.

А потом она взяла и закончилась, что было несколько обидно, но Стася обиду пережила. Она моргнула, приходя в себя. И огляделась.

Палаты царские нисколько не переменились. Вот сидит в резном креслице царица, откинувшись на спинку, глаза закрыв. Сидит и улыбается мечтательно. Вот улыбается зверь, растянувшийся перед креслом. Вот лежит у ног царицы тело женщины, которая тоже улыбается. Вот…

Беззвучно отворилась дверь, впуская еще одну гостью.

Не одну.

Просто держались они так, что вторая казалась тенью первой. И почему-то подумалось, что это неспроста. Да и сами гостьи не производили впечатление людей, явившихся с миром.

— Ведьма, — сказала первая, переступив порог. Вот что Стасю удивило, так не смуглое лицо с нехарактерно восточными чертами, не волос темный, остриженный коротко, но мужской наряд вошедшей. И подумалось, что, верно, Стася совсем уже освоилась в этом мире, если чужое платье вызывает раздражение.

— Ведьма, — согласилась Стася, разглядывая женщину.

Не молода.

Не стара.

Такая вот… никакая. И черты лица острые резкие, а вот поди ж ты, складываются будто в маску. Заурчал Бес, и женщина положила руку на пояс. На поясе, что характерно, нашлось место ножнам, из которых выглядывали черные рукояти, и свернутому в круг хлысту.

— Уходи, ведьма, — сказала женщина, буравя Стасю взглядом. — Это не твоя война.

— А чья?

— Тех, кто дал слово и не сдержал его.

— Плохо, — Стася гладила Беса и думала, что уйти-то следует, что эта вот, да и вторая, они медлить не станут. И клинки у них, и плети, и еще какая-то дрянь, которая ощущалась этаким клубком тьмы.

Женщина склонила голову.

— Моя госпожа не желает лишних жертв.

— Думаете?

— Она возьмет лишь то, что принадлежит по праву ей и детям её.

— А государыню…

— Она лишняя.

— И царевичи?

— Не все, — поморщилась охотница. — Но так должно. Уходи, ведьма.

— Извините, — Стася поднялась. — Я не могу. Так уж получилось… я против крови.

— Что ж, — гостья удивленной не выглядела.

И вскинула руку.

Стася и руку эту видела, тонкую да гибкую, словно лоза, и пальцы, что раскрылись, выпуская черноту. И…

— Спасибо, — она раскрыла ладони, выставив их, будто бы уперлись они в незримую стену. — Но нет… обойдусь.

И чернота разбилась, потекла по этой стене.

Деготь?

Похоже.

Прежде чем Стася сумела сообразить, на что, собственно говоря, оно похоже, в стену полетел нож, брошенный второй девицей, что выступила из тени, но отражением первой быть не перестала. Разве что к разговорам она вовсе предрасположена не было.

Клинок…

Увяз в стене.

— Ведьма, — сказали обе охотницы как-то вот… неодобрительно. А Стася плечами пожала: мол, и вправду ведьма. Но что уж тут поделаешь.

Не повезло.

— Госпожа все одно сильнее…

— Уррм, — заворчал Бес, прижимаясь к полу.

Стена выдержала и удар хлыста, который, кажется был зачарован, если выбил искры. Странно это все. Но Стася старалась не думать о странностях, сосредоточившись на этой вот созданной стене, которая, может, и являлась плодом её, Стасиного, воображения, но зато работающим.

А значит…

— Отдай, — девица зашипела и выгнула спину.

Неестественно так выгнула, будто в спине этой костей вовсе не было. Руки её удлинились, шея… шея тоже удлилинась, а вот голова осталась прежней.

— Мерзость какая, — сказала Стася Бесу, и тот заурчал, соглашаясь, что мерзость и есть, а после прыжком вскочил на колени спящей царицы и, безо всякого пиетета впился зубами в руку.

И тут же перекатился, полоснул когтями по морде Зверя, и его пробуждая. Зверь взвыл. Царица охнула.

Села.

Оглянулась и… к чести её сразу сообразила, что происходит что-то не то.

Вскакивать не стала, но лишь пальцами щелкнула, и в тварь полетели огненные шары, от которых та, впрочем, увернулась с изрядной ловкостью. Конечности существа удлинились, локти и колени вывернулись в обратную сторону, а на пальцах появились весьма острого вида когти.

— Уррм-ряу! — воинственно возопил Бес, который к этаким метаморфозам привычен не был.

— Мряу, — передразнила его тварь и меленько захихикала. — Мои будете… все мои будете… сладенькие, тепленькие… уж я-то кровушки напьюсь… пойдут клочки да по закоулочкам.

Зверь вскочил и рев его, отраженный стенами залы, заставил эти стены задрожать. Впрочем, тварь не испугалась. Голос её становился то выше и громче, отчего стеклышки в окнах дребезжать начинали, то падал почти до шепота.

В стену впился еще один клинок.

А Стася подумала, что стоять-то можно долго, но что-то подсказывало, что идея эта не из лучших. Надо… надо что-то сделать. А что?

— Мру-а-яу! — Бес спрыгнул с кресла.

А царица постаралась попасть в тварь очередным шаром, но та просто перекувыркнулась в воздухе, чтобы в следующее мгновенье взлететь по стене к самому потолку.

Удар хлыста выбил искры.

И Стася почувствовала, что еще немного и стена рассыплется. Кажется, не одной ей такая мысль в голову пришла, если охотница оскалилась, а тварь залопотала:

— Кровушка-кровушка, потечет красная, потечет сладкая… да на земь. Смертушка идет…

Она оторвала руку от стены и щелкнула когтями. Звук вышел премерзейшим. На него-то царица вновь огнем отозвалась.

— Смирись, — сказала та, другая, что еще оставалась человеком. — Прими свою судьбу. Всем легче станет.

— Не дождетесь, — пробормотала Стася, лихорадочно пытаясь понять, что же делать.

А тварь, перебравшись на потолок, поползла уже по нему. Она ловко перебирала конечностями, и с потолка на Стасю сыпалась мелкая побелка.

— Уходить надо, — сказала она без особой, впрочем, надежды. И царица покачала головой:

— Не пустят.

— Нет, конечно, — охотница больше не спешила. Она словно почуяла, что деваться жертвам некуда и теперь играла хлыстом, то касаясь кончиком его самого края стены, заставляя ту дрожать, то отступая. — Моя госпожа будет рада. Моей госпоже нужны ведьмы. Все нужны, какие есть…

— Обойдется, — огрызнулась Стася.

Стену она… а пожелать чего? К примеру, чтобы эта вот тварь оземь ударилась и обернулась девицей… что за ерунда в голову лезет?

Впрочем, тварь как раз решила, что заползла высоко и с потолком решила расстаться. Кувыркнувшись в воздухе, она приземлилась на все четыре конечности и зашипела. Бес тоже зашипел, а затем взлетел, впился в тварь всеми когтями.

Что там с клочками да по закоулочкам.

Тварь, разом позабывши, чего она, собственно, на стену лезла, заскакала, замахала руками, норовя стряхнуть Беса.

Зверь бросился на неё, опрокинул и вцепился в ногу. Что-то противно захрустело.

— Это вам не поможет, — удар хлыста разнес остатки Стасиной стены, и сила, рассыпавшись, больно ударила по нервам. Кажется, не только по ним. Губам стало вдруг мокро, и Стася смахнула кровь.

Нос… пройдет.

Ерудна.

Перед охотницей поднялось белое пламя, но та лишь рассмеялась и повела рукой, а пламя, повинуясь ей, опало.

— Что ты теперь будешь делать? — спросила она, поведя рукой по воздуху, и тот задрожал, принимая чужую силу.

— Не отступлю…

Выл кот.

И… и кажется, эта история все-таки не дождется хэппи-энда. Стася вытерла кровь с лица, которая летела на пол. А кровь… кровь — это тоже сила.

И пусть тогде…

Пусть…

…вспомнился лес.

И дом.

И… и то, как хорошо там было. Спокойно. Безопасно… лес напевал песню, и старые дерева смыкались ветвями. Полог их был подобен щиту.

Стася ухватила царицу за руку.

— Что…

Лес был рядом. Руку протяни. Стася и протянула. Почему бы и нет, если рядом… и не важно, что лес этот появился аккурат в центре царских покоев. Хрустнули паркетные полы, выпуская колонны из вековых дубов. И стены задрожали.

Задрожали и раздвинулись.

А по мраморному полу побежали извилистые змеи корней, и на них зеленым покровом стремительно проросли мхи. Сквозь них же пробились тонкие стебельки тех самых цветов, которые…

— Что за… — охотница огляделась, впрочем, если и растерявшись, то ненадолго. — Вам это не поможет…

Она сделала шаг и споткнулась о корень, что вздыбился на пути её.

Упала.

Поднялась спешно и…

…тварь перестала метаться, прижавшись всем телом к стволу. Она лежала, лишь исполосованная кошачьими когтями, разодранная клыками зверя, шкура её подрагивала. До Стаси доносилось бормотание:

— Кровь-кровушка… сладкая кровушка… темная полетит…

— Уррм, — Бес устроился на спине, и лапу усвободил, верно, решив, что противник повержен.

— Вставай! — взывала охотница, пытаясь вскинуть хлыст, но тот зацепился за ветку, и застрял намертво. — Вставай… убей их… убей.

Она вдруг провалилась по пояс и задергалась, силясь выбраться, но чем больше дергалась, тем глубже проваливалась. И наконец, поняв, замерла, застыла, вперив в Стасю на редкость гневный взгляд.

Будто Стася в чем виновата.

— Нехорошо убивать, — Стася покачала головой и огляделась, стараясь не думать, во что станет реконструкция царицыных покоев, если вообще она возможна. Здешний лес выглядел так, будто всегда здесь рос. И только дальняя дверь несколько выбивалась из общей картины.

— Знаете, — царица осторожно переступила через кочку. И присевши вдруг, наклонилась, втянула аромат белых колокольчиков. — Я… конечно, слышала, что ведьмы на многое способны. Но вот чтобы так…

— Извините… я не специально.

Они шли ровными рядами, ступая шаг в шаг, и в мерном приближении их было нечто такое, заставлявшее думать о неотвратимости столкновения.

Заржали кони.

Попятились, чуя силу, что кружила над немертвым войском, расправляя вороньи крылы заклятий. И быстрее, громче били барабаны, поторапливая хазар. Трепетали на призрачном ветру бунчуки. И гнилые полотнища оживали, возвращая былую яркость красок.

Вот свистнула стрела: сзади кто-то не удержался, пустил. Свистнула и ушла куда-то то ли в глубины озерные, то ли в этих вот…

— Огня понадобится много, — произнес Радожский, потирая руки.

— Погоди. Успеешь, — Ежи видел тьму, что, разорвав скрепы сонного заклятья, никуда-то не исчезла. Она стала частью войска, его отравивши, подчинивши чужой воле. И воля эта двигала хазар вперед.

Не позволяла усомниться.

Отступить.

Эта тьма стлалась под ноги наступающим этаким ковром, с которым… получится ли сладить?

— Я-то погожу, — Радожский вглядывался в ряды наступающего войска. — Но вот… не лезь на рожон, добре?

Ежи и не собирается.

Он пока стоит.

Слушает.

И… кто-то рядом молится, голос тонкий нервный. Вот Зимогор стиснул копье. Он глядится счастливым, готовый умереть достойно, как и люди, срок жизни которых был откуплен Ежи.

Пускай.

Но…

Он ведь ведьмак. Он… проклясть мертвых? Чтобы сгинули, чтобы… что? Вернулись в прошлое? Тьма отступает, ненадолго, словно испугалась этой вот угрозы, но после вновь возвращается. Она чует, что Ежи слаб, что не знает он ничегошеньки.

Он… нет.

А вот книга… и стоило подумать, как вот она, раскрылась, зашелестела страницами, что в сумерках белели и гляделись чистыми. Манит коснуться. Обещает знание. Только сумеет ли Ежи заплатить за него?

— Опять кровь? — поинтересовался Радожский и усмехнулся: — Скоро тут крови будет изрядно.

И отвечая рокоту барабанов звонко загудели рога. Ежи обернулся аккурат затем, чтобы увидеть, как сияют золотом соколиные крыла на стягах.

Гремят щиты.

Чешуя кольчуг хранит отстветы заходящего солнца.

— Государь, — Радожский произнес это как-то… обреченно, что ли.

А Ежи тронул книгу.

Ну же… пока они слабы, пока не отошли от вечного сна, пока есть еще время… время уходило, стремительно, что солнце, летевшее в пучины озера.

…и когда взвились, загудели в воздухе стрелы, полетели, застучали по щитам железным дождем, он понял, что время иссякло.

Глава 64

Про ведьм, царевичей и женитьбы скоропалительные

Нет ничего подозрительней безупречной репутации.

Мудрость, коию постиг боярин Закваскин на старости лет своих.

…Солнцедара была молодой ведьмой и ничего-то в жизни не понимала, кроме того, что завтра ей всенепременно надо быть в зеленом.

Зеленый ей идет.

В цвет глаз.

Повезло родиться с такими вот. Правда, из-за глаз матушка, почитай, сразу и решила, что Солнцедара — ведьма. Не ошиблась. Пускай. Солнцедара не жалеет. И матушку почти не помнит. А у ведьм неплохо.

…еще бы платье зеленое.

И с турнюром, по моде. Кружево опять же… его бы побольше, но откуда взять? Это уж потом, когда она мужа сыщет, то любое кружево закажет. И платье тоже. И шляпку, как у госпожи Завирихиной, которая вчера появлялась и сказывала, как ей в боярском доме живется. И показывала свои драгоценности, которые на диво хороши были, но у Солнцедары еще лучше будут.

Когда она мужа найдет.

О муже думалось так, лениво, куда ленивей, чем о завтрашнем бале, который Бискальские дать собирались. Там-то, небось, всех пригласят из магов. И стало быть…

Теплый ветер пробрался в окно, которое девчонки оставили открытым. А что, душно в комнатах. Ветер этот разметал мысли, что о платье, что о кружевах. Все-то вдруг сделалось неважным.

И Солнцедара моргнула.

А потом встала с постели, как была, в рубахе. Будто позвал кто. И зов она слышала ясно-ясно, правда, куда звали и зачем… не важно.

Надо идти.

За нею тихонько выбралась из кровати приснувшая было Краснолика, и тихоня Марушенька тоже ступала босыми-то ножками по полу.

В коридоре…

Было людно.

— Что… что происходит, — ведьма-наставница взмахивала руками, то и дело замирая, прислушиваясь, но тут же отряхиваясь от этого вот… зря.

Старая она.

Не слышит.

Солнцедаре стало её жаль. И она коснулась ведьмы рукой, делясь зовом. И силой. Та замерла, вздохнула вдруг тяжко-тяжко, а потом потянулась к тонким шпилькам, которыми волосы крепила. И принялась вынимать одну за другой.

На улице же…

Зов сделался сильнее. И требовательней. Надо было спешить. И ведьмы брались за руки, кружили… по двору кружили, не умея уйти. И наставницы выделялись средь прочих темными платьями.

Они тоже…

Не понимали?

Солнцедара вздохнула, глянув на потемневшее небо, на котором дрожали звездочки. И дальше-то что? Школа заперта…

— Немедленно возвращайтесь в свои комнаты! — этот голос был резким и злым, он почти перекрыл зов, но тот зазвучал сильнее. — Успокойтесь… я требую…

Властимира, про которую говорили, что она того и гляди станет верховной, не успела сказать, что же она требует, поскольку и её утянули в этот вот ведьмин хоровод.

…а где-то там, далеко, загорались огни.

Один за другим.

Один…

Их становилось много, будто звезды, осыпавшись с небес, обживались тут, на земле. И звезд этих было столько же, сколько людей, что шли к школе… зачем?

Солнцедара нахмурилась.

Чтобы совершить дурное.

— Ведьмы! — кричал кто-то, размахивая факелом. — Они во всем виноваты! Ведьм надо…

Она покачала головой. И ни в чем-то ведьмы не виноваты. Или другие, а она, Солнцедара, только платье хотела себе, чтобы зеленое, в цвет глаз. И с кружевом.

Мужа.

Колечко вот еще… разве это много?

— Истинно вам говорю! — кричал человек в черных одеяниях, и руками размахивал. — Боги покинули людей своей милостью! И если не переменить все, то случится большая беда! Кровь прольется. Много крови…

Кровь и правда была, Солнцедара тоже чуяла её, но где-то там, далеко-далеко… где творилась мертвая волшба.

— …наступят года дурные. И земля сделается бесплодной. Воды станут черны, и всякий, кто изопьет их, погибнет в страшных мучениях. Чума и глад пройдут по землям Беловодья…

И голос у человека был такой же… вороний.

И сам-то он.

Подумалось и решилось. Солнцедара пожелала, чтобы человек стал птицей, вороны-то умные, глядишь, и перестанет глупости говорить. Пожелала и… человек взмахнул руками, которые на глазах прочих превратились в крыла. С хриплым карканьем поднялась огромная птица, закружила над толпой.

— Ведьмы! — охнул кто-то. — Ведьмы треклятые… сейчас всех от…

И всколыхнулись факелы, а люди… люди подняли оружие.

И…

Надо что-то…

…как-то…

Солнцедара закусила губу и огляделась. Во дворе школы, на площади, где случалось всякое, даже вечера открытые устраивали, с музыцированием и чтением стихов, кружились ведьмы. И те, взрослые, что оставались при школе, но этих немного было, как и силы в них, и совсем-совсем юные, только в школу принятые. И такие, как она…

Надо…

…закрыть путь.

Мысль обрадовала. Если люди сюда не сумеют прийти, то рано или поздно, но устанут ходить. А может, даже образумятся.

— И лес, — тихо прошелестела Брусника, которая и прежде почти не разговаривала. А платье для бала она выбрала красное, слишком уж яркое для юной девицы, но ведьмам можно. — Лес тоже надо.

И Солнцедара согласилась.

Надо.

Пусть будет лес. Огромный. Старый, такой, какой был рядом с их домом, только почему-то никто, кроме Солнцедары, его не видел. И матушка еще тогда шепталась, что неспроста… пускай. Матушку Солнцедара почти и не помнит, а вот лес — распрекрасно.

Темный полог старой листвы, что одеяло, сквозь которое пробиваются травяные нити. Корни. Коряги. Теплота стволов, которая чуется через драные кольчуги коры. Ветви, что смыкаются крышей, но не плотною, она вся в прорехах, и сквозь них видать небо.

Старый лес.

Ведьмин лес.

И он, этот лес, укроет, защитит, не пустит дурного. Брусника разукрасила ковер тонкими ниточками клюквы, правда, ягода на ней белесая, летняя. А от Знички появились хрупкие колокольчики темноцвета. Про него Солнцедара только читала.

Но лес…

Лес был. У каждой свой и теперь вот общий, огромный… и ведьма-наставница, опустившись на корень, вдруг заплакала. Была бы причина для слез. Это ведь хорошо, что лес есть.

Это…

Правильно.

А вот платье… платье точно зеленое, но безо всяких турнюров. Куда с ними ведьме-то? И еще кружево… ни одно кружево не сравнится с тонкою белоснежною паутиной, которая еще и звенит.

— Это… — Властимира не плакала, но стояла, взявшись за свое лицо, чуть раскачиваясь и всхлипывая тонко-тонко. — Это неправда… неправда это…

…а вот те, с огнями, они до леса добрались. И даже попытались его сжечь, когда поняли, что дороги к ведьминой школе нет. Только лес не загорелся. Глупый он, что ли? Вот то-то же.

А зов…

Теперь Солнцедара слышала его ясно и потому, хлопнув в ладоши, велела:

— Все в круг! Надо помогать…

И девочки, отпустившие было друг друга, послушно в круг встали.

…тропа вывела Антошку не к дому, как он надеялся, а куда-то — не пойми куда. Навроде и зала огроменная, и вот, тепериче еще лес в этой зале. А где такое видано, чтоб посеред залы лес?

Правда, удивиться он не успел, ибо коты заурчали, и кто-то воскликнул:

— Антошка!

— Ага, — он моргнул и присел осторожненько, на корешок, который аккурат под задницу подпихнулся, не иначе, как колдовством зловредным. Или не очень? Главное, что сидеть на нем оказалось еще удобней, чем на лавке. — Здасьте, госпожа ведьма.

Антошка и поклонился бы, когда б не боялся, что с корня сверзнется. Ноги-то, вона, вовсе не держали. И в ушах звенело, будто в голове завелась комариная стая.

Но оно, может, так и надобно? Как знать, каково это, когда человек воскресает.

— Я от… пришел.

— Вижу, — ведьма тоже гляделась… ведьмою. Платье грязное да мятое, волос растрепанный, короткий, прикрыла бы хоть, а то срам глянуть. И только глаза темные блестят, что бусины. — Что… с тобою.

— Убить хотели, — пожаловался Антошка. — Но я вот взял и не помер. Котики не дали.

Котики вились под ногами, а Пушок уже и на коленях пристроился, ленивый он. Ленивей прочих. Антошка его бережно погладил, но Пушок урчать не стал, лишь ухом дернул, мол, не время сейчас.

— А того, который со мною, совсем даже… я думал, что помру, они от отмурчали. И дорогу открыли. Сюда.

Ведьма кивнула.

— Стало быть, так и надо, — сказала она. А потом уж Антошка другую бабу увидел. Хорошую. Как матушка, когда она не серчает.

Лицом кругла.

Бела.

Румяна.

Бровь соболина, уста сахарные. И одета богато. А на голове венчик. Он так венчиком залюбовался, что разом позабыл, где находится. А после уж и понял, кого пред собою видит. Вскочил, чтоб поклониться, но царица рученькою взмахнула и велела:

— Сиди.

Антошка же чего? Он послушный. Велено сидеть? Он посидит.

— Матушка! — тотчас возопил кто-то со страшной силой, отчего котики подскочили, кроме Пушка. Тот-то и ухом не повел, он к воплям привычный зело. — Матушка, что тут…

— Я ничего… вот убить хотели, — сказала царица ласково. — Да не вышло. А вы…

— У нас бояре зачарованные, — сказал царевич, которого Антошка не то, чтобы признал, но коль царицу матушкою кличет, то, стало быть, царевич и есть. Как иначе-то?

Правда, после увидел, что царевичей цельных двое и немного забеспокоился.

Нет, не за царевичей.

За себя.

Оно ж, где царевич, там и царевна. Еще увидит Антошку, влюбится… бабы они ж дурноватые большею частью, им только дай влюбиться в кого распрекрасного. А у Антошки голова звенит, но со стороны этого, небось, не слышно. Но глядится он серьезно.

Разве что порты грязноваты.

И кафтан запылился, а с рукава вовсе драный. Но зато у него котики есть… точно влюбится.

— И кто их зачаровал? — поинтересовалась ведьма, в окошко глядючи. Там-то за окошком небо искрилось, переливалось светом.

— Вот тоже знать хотелось бы.

— А…

— Батюшка воевать поехал, — сказал царевич, который мордою ширше. И плечами. За этими плечами Маланька-то и укрылася, да не одна. Вона, и Баська к стеночке липнет, будто боится, что увидят.

— Куда?!

От голоса царицы ажно дубы вековые, которым в палатах совсем не место даже было, закачались. И листвою сыпанули. Так, слегка.

— Воевать. Там… — царевич рученькой махнул. — Прошка батюшкин сказывал, что в озере ежели, то войско проклятое, хазарское…

В окошко поглядели все уже. И Антошка тоже. Шею вытянул, но ничегошеньки, кроме неба, не увидал. Может, оно и к лучшему. Он же ж не воеватель.

Он обычный человек.

Разве что в кафтане бархатном да с беретом, который в руке от стискивает.

— …того и гляди восстанут, пойдут на город. Людей-то упредили, войско тоже поднимают, — царевич говорил, на царицу глядючи превиновато, будто это он самолично войско хазарское в озере припрятал.

Хотя… кто их, царевичей, знает.

— …но туточки мало, да и смутьяны никуда не поденуться. Тех, что туточки, то мы… того…

Царица поморщилась.

— Ковры менять придется, — сказала она тихо и задумчиво.

— Не, пока только заперли, которые сильно примороченные… невест тоже от. Но там Мишанька справился.

— Который?

— Гурцеев. Он… ну… снова прежний, — это уже худлявый царевич сказал и нос свой долгий почесал, который аккурат, что клюв. — Ведьма его расчаровала. Или сам… в общем, там пакость какую-то учинить собирались, но он справился. Девок заперли в старой части терема. И тебе, матушка, туда надо бы…

— Зорянка…

— Там же… дохтур привел, — царевич вытер нос рукой. — Матушка… я тоже пойду!

— Куда?

— Воевать!

— Да… — царица рот раскрыла и руки в бока уперла, ей бы еще скалку какую, так один в один — маменька. Антошка и поерзал, отодвинулся самую малость.

И царевич тоже.

Шажочек назад сделал. Руки вперед выставил и…

— Нет, — сказала ведьма, не позволивши ему заговорить. — Нельзя… если что и случится, то здесь.

Она тронула голову, будто та разболелась. А может, тоже комарья нахваталась. Оно же ж такое… заползет тишком в ухо, и не выведешь после.

— Там… там найдется, кому воевать. А вот если все уйдут… — ведьма поморщилась. — Если думать логически, то… из дворца убрали людей. Хазары на берегу — хороший повод… и кто остался? Тот, кто… все это задумал…

— Послушны воды, ибо в крови их сила, — договорили за ведьму. И в дверях появился еще один, как Антошка решил, тоже цесаревич, уж больно рожа у него была со старшими схожая. — Матушка, прости… позволь представить… это моя невеста.

— Обойдешься! — взвизгнула тоненько девица, которую Антошка не сразу и признал. А после руку попыталась вырвать, но царевич не пустил.

Страх какой…

А ежели и вправду царевна объявится? Вона, какие они… хваткие.

— Боги, — царица возвела взгляд к потолку, в который прорастали ветви дубов, но как-то не сказать, чтобы потолок рушили. Скорее уж ветки уходили в него и… уходили.

— Так надо, — строго произнес царевич и поклонился, до земли, — благослови, матушка…

— Да погоди ты вперед старших… — худлявый выступил вперед, за собою Баську потащивши, которая, судя по виду ейному этакому счастью вовсе радая не была. Или была? Может, её аккурат от радости перекосило-то. Кто их, баб, поймет. — Сперва меня…

— И меня…

Царица молча опустилась на корень.

И верно, чего стоять, когда сидеть лучше, а взгляд её, задумчивости полный, на Антошке остановился. И так от неуютно сделалось, что Антошка кота в охапку сгреб, прижал к себе и сказал:

— А меня не надо! Я еще слишком молодой, чтоб от так, взять и жениться…

Глава 65

В которой речь идет об обидах старых и праве на месть

…и многие боярыни, которые щедро делятся советами, как выйти замуж быстро да удачно, сами не способны сказать, зачем сие надобно.

Ворчание старой ведьмы, которая не нашла себя в свете, а потому взяла за правило смущать юные умы.

Лика замуж собиралась.

Когда-нибудь потом… всем же ж придется. И матушка опять же не попустит, чтоб дочка безмужнею осталась. Она даже приглядывалась к соседям, издали, сугубо размышлительно, но все-то были скучны или вот, хуже того, женаты.

В Китеже…

В Китеже и без женихов было, чем заняться, пока этот вот не влез. Стоит, сопит упрямо, с ноги на ногу переминается, а на Лику не смотрит. И рученьки её не выпускает, будто чует, что рученькою этой она бы его и приложила.

Сугубо для вразумления.

Матушка, конечно, говаривала, что мужчин вразумлять надобно ласкою, едой хорошей и терпением, но терпения у Лики никогда-то не было, равно как и ласки, а в чудодейственную силу свекольника верилось слабо. Да и где ты этот свекольник посеред палат царских сыщешь-то?

— Вы… — царица глазоньки-то прикрыла, небось, желая этаких невест развидеть. Рядом запыхала по-медвежьи Баська, которую тоже держали крепко. Маланька лишь вздохнула тихо-тихо. — Вы…

— Матушка, — заговорил вновь Славка и так, спокойно, — выбор сделан и… поверь, его благословили свыше.

И наверх поглядел.

Лика от тоже поглядела, но ничего-то, кроме веток древесных, в потолок уходящих, не увидела. Оно-то еще подумалось как-то, что уж больно хорошо лес с палатами сроднился.

Красиво вышло.

— Если выше, то чего уж тут… — царица махнула рукой. — Будет вам мое благословение и… не надобно бояться, милая.

— Я не боюсь, — сказала Лика, хотя заробела. Не каждый день перед царицей стоит, да еще вот… — Я замуж не хочу!

— А кто туда хочет-то? — вздохнула царица и, устремивши взгляд на сына, велела: — Рассказывай. Что ты там…

— Все сошлось! Понимаете?

— Нет, — буркнул тот из царевичей, который побольше и поширше прочих был. — Ты нормально объясняй, умник…

Ишь ты… Лика нахмурилась.

Может, замуж она и не собиралась, но это еще не значит, что Лика позволит обижать своего… жениха кому-то. Даже брату.

Братья, если подумать, не такие пакостливые, как сестры…

…матушка, как узнает, обрадуется. Небось, сестер-то после того, как Лика за царевича пойдет, так мигом со двора умчат…

…и отступиться Лике не позволят.

— Извините… так вот, наш предок… он был женат дважды! Этот факт тщательно скрывался, как понимаю. Сперва, чтобы не обидеть вторую его жену, которая происходила из княжеского рода. Потом уже в силу привычки. А может, затем, чтобы скрыть, кем была первая его супруга.

— Дай догадаюсь, ведьмой? — сказала ведьма.

— Ведьмой, это да… это общепринятое мнение. И правильное. Но не только ведьмой! Она происходила из водяного народа. Тут вообще многое запуталось. Думаю, отчасти образы двух цариц слились воедино, образовав некий, весьма усредненный.

Теперь Славка говорил жарко и так, что хотелось слушать. Лика и слушала. И руку больше высвободить не пыталась. Оно-то… замуж не хотелось все одно, но если подумать, то… он милый.

И умный.

И… и не горделивый. На кухню, опять же, дорогу знает, а там вовсе за своего.

— Так вот, если исходить из исторических фактов, то сперва не было никаких царей, но был княжич древнего рода, сосланный в Китеж. И ведьма, которая тут пряталась, — Славка принялся расхаживать перед царицей, и Лику за собой потянул. — Они встретились. Влюбились.

И на Лику посмотрел.

А что Лика? Может, там в древности кто-то и влюбился, а она пока совсем даже не влюбленная. Ну… может, он ей самую малость нравится, но это же ж еще не повод!

Влюбленные, тоже сказать.

— Она не просто сумела обернуть силу его, преумноживши во много раз, но и достичь того единства, которое, как пишут в летописях «сила стала словом». Вот… именно она заставила воды разлиться, сотворила Ильмень-озеро, что поглотило все-то хазарское войско. Ну а после уже и царство стало… вот… от их брака родился лишь один сын…

— И этого ублюдка он выбрал наследником… — этот тихий голос заставил деревья задрожать, а царевичей обернуться.

Тот, здоровый, положил руку на меч.

Царица поднялась.

Ведьма… ведьма руки на груди скрестила.

— Стало быть, в этом дело? В замшелых обидах?

— Что ты знаешь об обидах, женщина, — произнесла боярыня в темном платье, которое гляделось бы бедным, когда б не было пошито из ткани переливчатой. Вот и казалось то ли черным, то ли в прозелень, то ли даже в синеву.

— Наверное, ничего, — согласилась ведьма.

Стася… чуяла, что все, чему суждено бы случиться, произойдет здесь, во дворце, который, к счастью, еще держался, не спеша рассыпаться под напором леса. Правда, и лес вел себя прилично. Дерева не росли, не ширились, но стояли, будто так и должно.

Разве что одно стену проломило.

Вот в пролом она и вошла.

По-хозяйски. И сразу стало видно, что женщина сия — именно та, кто все и задумал. Бледное узкое лицо, некрасивое по местным меркам, со ртом красным, точно кровью измазанным.

А вот там, в Стасином мире, оценили бы, что худобу, что эту вот бледность, когда кожа кажется почти прозрачною. Что острые скулы, нос точеный.

И рот.

Рот точно оценили бы.

Это лицо так и просилось на обложку. Вот только женщина вряд ли догадывалась о том.

— Когда-то давным-давно… когда-то тот, кого вы именуете царем, кому поклоняетесь, хотя его-то заслуги ни в чем не было, — она говорила медленно, точно зная, что люди, собравшиеся тут, выслушают.

Куда им деваться-то?

— …он пришел к моему… прапрадеду. И сам посватался к дочери его, которая была молода и хороша собой. А еще сильна, ибо боги одарили мой род щедро. Он клялся, что сделает её царицей, а детей не обидит. Что разделит все-то земли честно, как водилось то меж князьями.

— Обманул?

— Мужчины часто врут. Особенно женщинам. Она… любила его. И верила. И сына-то от той, другой, не обижала… хотя… она была немногим старше того сына, однако пыталась заботиться о нем, отродьи ведьмака и нелюди. Об этом в твоих свитках не пишут, царевич? — поинтересовалась женщина. — Наверняка, нет… но сам посуди. В человеческой ли силе повелевать водами? Нет… она была не ведьмой. Она, та, первая, была дочерью водяного царя.

И замолчала, позволяя оценить сказанное.

Стася кивнула.

Царь?

Что ж, пускай себе… даже если водяной. В конце концов, если конь водяной имеется, отчего бы и царю не появиться?

— Нелюдь. Нежить… — кулаки женщина стиснула. Её переполняла ненависть, давняя, тщательно взрощенная, изуродовавшая, как Стася подозревала, не только эту вот.

Ведь кто-то же сохранил эту историю.

Выпестовал.

Вложил в голову, заставил поверить.

— Когда же он умер, то оказалось, что слово, некогда сказанное, было позабыто. Как же… неможно дробить царство, не будет с того пользы, — произнесла она иным блеющим голосом, явно подражая кому-то.

Кому-то, кто давным-давно умер.

И наверное, это настоящее безумие. Но Стася молчит. За этим безумием видится что-то… иное.

— Он оставил трон старшему сыну. Тому, кто связан был силой и клятвой не только с землями Китеж-города, но и с водами озерными. Тому, кто, как и мать его, мог отворять родники и поднимать эти воды. Тому, кто проложил дорогу от моря и к другому морю, такую, чтоб пошли по дороге этой купцы… — теперь она говорила распевно. — Он многое сделал, что верно, на пользу царству и людям, но… он убил своих братьев.

И вновь пауза.

— Во-первых, — не выдержал младший из царевичей, даже головой тряхнул, словно желая избавиться от этого наговора. — Царь Хельгрим был единственным сыном…

— Не был. Сперва. Но когда взошел на престол… его отец и вправду не стал дробить земли, однако постановил среднему сыну сидеть в Новом городе, владеть им и служить тем брату своему. А младшему достался Белый город. И оба приняли волю отца, пусть и надеялись на иное. Однако… года не прошло, как сгорел в горячке Дружа, а следом за ним и Высь ушел.

— Такое… случается.

— Случается. Особенно меж родней, когда наследство делить неохота. И моя прабабка тогда еще поняла, что произошло. Она-то, пусть и была мала, да и кто на нас, на женщин, вовсе обращает внимание? Однако она писала, что за день до болезни к братьям наведывался Хельгрим. И говорил он с ними. И слушали они его. И… меж ними не было любви, но не было и вражды. А после Хельгрим подносил каждому чашу, в знак мира и того, что все-то будет именно так, как отцом заповедано. И пили они из этой чаши, как пил и Хельгрим. Только… братья его умирали, а он, тварь этакая, живым остался.

Она стиснула кулаки добела.

— Мою… прапрабабку он замуж определил. Не за князя, не за боярина, не за человека, который ведал бы, что есть род и сила, и честь родовая. Нет… за ближника своего, человека злого, но полезного, ибо встал он во главе царского войска.

— Возможно, он просто не желал смуты? — сказала царица тихо. — Если бы он и вправду отдал сестру за кого-то в достаточной степени родовитого, чтобы претендовать на престол, ему бы пришлось этот самый престол защищать?

…от тех, кто решит, будто нелюдь на троне — так себе идея, да. И пусть женщина наследовать не может, но вот дети от женщины… дети от женщины, одаренные, правильной крови, хорошего рода…

Вспомнилось вдруг, что там, дома, царевен и вовсе отправляли в монастырь. От греха подальше. А тут… стоило ли винить давно умершего князя, что пытался он сохранить державу?

Стоило ли простить его за все, сделанное ради этого вот сохранения?

Глаза боярыни блеснули гневом.

— Она была царской дочерью, а стала… стала никем. Как и дети её. О да… Хельгрим был хитер. И позаботился, чтобы дети Славомиры тоже нашли… подходящих мужей. И уж никто-то никогда-то не поддержал бы их, вздумайся кому пожелать трона…

— Из-за этого все? — спросила Стася.

— Из-за этого… из-за… моя прапрабабка была грамотной женщиной. Она писала… многое писала… о том, каков был он на самом деле, славный Хельгрим, прозванный миротворцем. И о том, каков был её муж, жестокий чужак, полагавший, что царская дочь ничем-то от холопки не отлична. Она писала о том, как погибали её сыновья… один за другим… кто-то в колыбели, кто-то — едва научившись ходить. И о том, как другие сыновья её мужа, прижитые от девок, которых он держал при себе, супруги не чинясь, и даже называл женами, жили. О том, как плакали её дочери. И как она сама, оставшись вдовой, вынуждена была доживать свой век во дворце, где никто-то не был ей рад. Где от неё отворачивались, шипели и злословили. И не нашлось никого, кто бы заступился.

Горько.

И… Стася почти чувствует нет, не ненависть, застаревшее отчаяние, которое захлестнуло ту, неизвестную женщину. И вина-то её была лишь в том, что родилась она царской крови.

…что иные, те, кто стоял в тени трона, могли бы этой кровью воспользоваться. Могли бы… если бы им дали шанс. Шанса и не дали.

— Потом… старшая её дочь, которую выдали замуж за очередного… ближника, вручив, словно холопку в дар, продолжила. И тоже писала многое. Внучкам уже было легче…

— Тамановы, — Стася сцепила пальцы. — Это ведь твой род, верно?

— Отчасти… нас раздирали. Из поколения в поколение… не знаю, кто и когда наложил проклятье, додумался до проклятья… сумел… может, даже и она сама, моя прабабка… она устала хоронить сыновей и решила, что лучше бы вовсе им не рождаться.

Стася кивнула.

Не то, чтобы… но как бы она сама? Если бы вот с нею так? И похолодела спина, а руки зачесались.

— Она учила дочерей. Учила помнить. Учила быть сильными. Она… не позволяла забывать, отрешаться от корней своих, даже уходя в род другой. Да и что были те рода? Выбирали самые слабые, негодные, те, что лишь получали имя и были рады невестам сильной крови. Правда, ровно до того момента, как понимали, что наследника такая не родит… и тогда выбирали других. Кто-то меньшиц приводил, кто-то просто приживал ублюдков, а потом подсовывал законной жене. И пусть бы сказала она хоть слово поперек.

— А я… разве я тебя обижала? — тихо спросила царица, глядя на гостью с непонятною Стасе жалостью. Уж тут, если кого и жалеть, то саму царицу.

— Нет, но… столько лет… — та сложила руки на груди. — Мы ждали… меня с рождения готовили к тому, что я исполню завет, что… когда не останется никого той, проклятой крови, тогда и свершится справедливость.

— И потому ты уничтожила мою семью?

— Не я, — покачала головой женщина. — У твоей семьи изрядно было врагов. Мы… лишь подсказали им способ.

— И арахнида подсунули?

— О… да… некоторые из сестер моих… из теток, из женщин, которые годились лишь на то, чтобы торговать ими, — лицо боярыни исказилось, и вновь Стася увидела ярость. — Они вынуждены были покинуть родные земли. А там, за краем мира, чего только не встретишь…

— К примеру, ахеянки? Димитриевы? — уточнил Елисей.

— И их тоже… это ныне они Димитриевы, а по крови Палеопаги. Горделивые, обиженные и вновь же, способные обиды помнить.

— Вы помогали им не забывать?

— Не без того. Но они и сами неплохо справлялись… они жаждут подчинить эти земли, принести на них свою веру, не понимая, что здешние боги еще живы, что бы там ни говорили жрецы.

Она вздохнула.

— Я… помогала твоим врагам. И врагам твоего мужа. Я… изыскала способ подняться, подобраться к тебе… Тамановы… моя бабушка сумела подмять этот никчемный род, переменить его, сделать сильным, каков он есть сейчас. Я поддержала Димитриеву с её устремлениями. Я подсказала Медведевым, что и они славны и древны, и сильны, и при должном успехе могут стать не за троном, но рядом с ним… как подсказала и прочим.

Царевичи молчали.

И царица.

— Я… нашла способ снять заклятье… нет, не сама… но вновь же… Палеопаги готовы на многое пойти, чтобы получить под руку свою новые богатые земли, благо, на старых им места не осталось. Но пускай себе…

— Значит, тебе нужна лишь месть? — уточнила Стася.

— Именно.

— И ради неё ты готова… все обрушить?

Бес сел у ног, уставившись на гостью немигающим взглядом.

— Обрушить? Я…

— Ты уничтожишь царя… простите, лично не знакома, может, он и заслуживает…

— Думай, о чем говоришь, ведьма! — пророкотал средний царевич, а старший положил руку на плечо, успокаивая.

— Ты уничтожишь царицу… хотя она-то к тем делам и вовсе не причастна. Что еще? Царевичей вот… всех. Тебе не нужно оставлять кого-то, ибо ты сама не желаешь трона. Или все-таки… для дочери своей? Или внучки?

— Не желаю, — Таманова покачала головой. — Я последняя в роду… в прямой его ветви. У меня есть троюродные и четвероюродные сестры, есть тетки дальние и ближние, но… я последняя, в ком есть сила праматери. И воля её. И память. И… я не хотела.

Её лицо исказилось.

— Думаешь, ведьма, я не понимаю, что случится? Грянет смута… уже… мертвое войско учинит резню в городе. Их остановят, все-таки магов здесь изрядно, да и войско имеется. Но после… как станет ясно, что государь погиб. И не только он… люди обвинят во всем ведьм. Маги не упустят случая «помочь», а ведьмы откажутся от помощи. Бояре начнут выяснять, кто достоин трона… старые рода вспомнят о вольностях, коими прежде обладали. И кто-то поспешит отделиться… начнутся войны. И будут идти долго.

— Погибнут многие, — Стася произнесла это, глядя в глаза. — Неужели… оно того стоило? Те, чужие обиды? И месть тоже чужая, не твоя?

— Ты не понимаешь, ведьма.

— Не понимаю. Объясни.

— Она… — женщина коснулась груди. — Она во мне… праматерь. Та, что… имеет право. И желает. И… я ничто пред её волей.

Тихо выругался за спиной царевич. И вот как-то совсем даже не по-царски. Впрочем, Стася понятия не имела, как должно ругаться особам царской крови, но у него вышло… выразительно.

— Дух… — произнесла одними губами царица. — Обманник.

— Истинный. Сохраненный. Вместе с силой… я… приняла его, как принимала моя мать. И её мать. И мать её матери… как принимали все мы, сберегая то, что было дадено… — руки женщины поднялись, и широкие рукава соскользнули, выставляя белоснежное полотно нижней рубахи. На нем темными ниточками вились шитые узоры. — И я… я лишь исполняю её волю.

Она закрыла глаза.

И сделала глубокий вдох. А когда открыла, то Стася явственно осознала: договориться не выйдет. Из темных провалов на Стасю, да и на прочих, глядело безумие.

Глава 66

Где случается битва тьмы и тьмы

Относись к окружающим так, как если бы они могли внести тебя в завещание.

Житейская мудрость, которой, к сожалению, мало кто пользуется.

На что похоже сражение?

Ежи в них никогда-то не участвовал. Ежи… и ныне избежал бы подобной чести, но кто ж его спрашивать-то будет?

Стоит вот.

Без кольчуги даже. Щитом его закрыли, но как-то это не слишком успокаивало. Воет воздух, разодранный стрелами, и сквозь гул их мерный доносится голос колокола. Поют все, верно, какие только сыскались в Китеже. И ныне не предупреждая, но поторапливая: спешите, люди. Беда грядет.

Идет.

Медленно. Все еще медленно, словно преодолевая незримую преграду, словно ил и дно озера продолжают удерживать проклятое войско.

Шаг за шагом.

И ближе.

Завыли рога. И лучники вскинули луки. Воздух загудел… нет, не иначе. Застучали они по броне, по щитам. Разодрали бунчуки да флаги. И увязли в черноте.

Кровь…

Ежи почуял её, пролившуюся, первым. И книга под рукой его зашелестела. Мол, давай, княже, спрашивай… нет, рано еще… крови будет больше. Кто-то там вскрикнул… и нить жизни оборвалась.

Книге это по вкусу.

Как и тьма, что подползла к берегу.

Книга пьет её. И будет пить, пока не насытиться, правда, Ежи подозревал, что случится сие нескоро, если вовсе возможно такое. Разве способна насытиться бездна? То-то и оно.

Но…

Кровь.

И смерть… с грохотом вошло в землю копье, выплеснув черную силу, которая, впрочем, людям вреда не принесла, ибо была выпита книгою же. А хазары все ближе.

И видны уже лица. Плоские. Темные. То ли сами по себе, то ли илом измаранные… и смотреть на них страшно. Узкие глаза кажутся провалами, масляные губы кривятся в мучительных улыбках, раздуваются ноздри плоских носов…

…ну же!

И стрелы… от стрел не укрыться… и все же почему идут так медленно? Мешает кто… кто мешает? Не важно. Главное…

Книга раскрывает страницы.

— …следует помнить, что прежде всего сила… — знакомый голос увлекает. — Является именно силой. Она первична. А все прочее, будь то заклинания либо же обряды, ритуалы в разном их воплощении — вторично. Они существуют лишь затем, чтобы облегчить управление этой вот силой, как собственной, так и заемной.

Хлюпает грязь под ногами.

Под конскими копытами.

— …человек, увлекаясь ритуалистикой или так называемой магией классического толка, часто приходит к убеждению, что именно она и есть источник силы. Тогда как настоящему магу опора нужна лишь на начальном уровне, да и то скорее в качестве поддержки.

— То есть… я могу вот так…

— И вот этак, — отозвался наставник. — И еще по-всякому. Да, с ритуалом проще. Он упорядочивает силу, направляя её, придавая нужный вектор. Хорошо проработанные ритуалы от мага требуют минимальных усилий, чем, собственно говоря, и привлекательны. Минимизируется фактор воли.

Проклятье!

Сила… сила завивается, сила вокруг… силы много.

— …тогда как по-настоящему опытный маг сполна оценит возможности работы с изначальной силой. Да, здесь требуется контроль и еще раз контроль, ибо сила будет испытывать волю мага на прочность. Но в то же время, покорившись, она предоставит практически полную свободу в действии.

И… получается… надо… что надо?

Взять и…

Собрать.

Позвать.

— …любое действие начинается именно с обращения ко внутренней силе. Просто попробуй вызвать её. Она — искра, способная разжечь пламя. Не спеши. Сосредоточься на собственных ощущениях.

Не получается.

Кажется, воздух перед лицом Ежи распорола стрела. А следующая зазвенела, столкнувшись со щитом.

— Маг, ты бы… — кто-то толкнул в спину, кто-то чужой, не понимающий, что Ежи нужно сосредоточиться.

— Следи за ним, — это уже Радожский. — И не мешай. А я пока… давай, ведьмак… на тебя надежда, стрелы их не берут.

Стрелы вязнут в телах, но люди слишком долго были мертвы, чтобы обратить внимание на этакую мелочь. Они продолжают наступать. Все так же медленно, словно во сне.

И меж Ежи и войском вспыхивает пламя. Радожский просто разводит руки, и те становятся крыльями. Огонь стекает с них на землю, расползаясь, превращаясь в рыжих косматых змей, что с шипением устремляются к немертвому войску. Они огромны.

Страшны.

Сосредоточиться.

На том, что внутри… внутри сила. Черная, что уголь. И огня-то в ней нет, только чернота и боль. Кто-то плачет, кто-то стонет, и не понять, там или здесь. И хныканье детское бьет по нервам.

— Важно не провалиться. Суть ведьмака такова, что, если маг пополняет собственные запасы извне, то и ведьмак делает также. Однако маг берет исходную силу от солнца ли, огня, жизни, тогда как наша участь — стихия смерти. Это и позволяет нам очищать так называемые «темные» места, собирая остаточные эманации боли и страха. В последствии они будут переработаны силовым ядром и распределены по тонкому телу, но процесс это долгий, а потому прямое обращение к ядру способно всколыхнуть те самые эманации, доставив ведьмаку несколько… неприятных мгновений.

Остаточные, значит…

Огненная стена, повинуясь огненному же человеку ползла вперед. Потихоньку, полегоньку… и шипел берег, в небо уходили столпы воды. А Радожский медленно ступал по выжженому дну Ильмень-озера. Руки его были раскрыты, и с них длинными перьями стекал огонь.

…не отвлекаться.

Перетерпеть.

— Хуже будет, когда разбуженная сила призовет иную, — теперь наставник говорил строго, и голос его заставил Ежи вернуться к делу.

Какому?

Силу.

Надо собрать силу…

— …всегда важно помнить, что количество силы не имеет значение. Оно важно лишь для оформленного действия, ибо, чем больше силы вложено, тем, соответственно, сильнее, уж прости за тавтологию, результат. И не важно, проклятье ли это или же… освобождение.

Кровь льется.

Неживые люди останавливаются у огненной стены. Но лучники продолжают сыпать стрелами, и кровь все одно льется. А за огнем встают маги.

Запыхавшиеся.

Злые.

Испуганные. Они привыкли к тому, что здесь, в Китеже, безопасно. И что дел-то у них немного, что… погодники делают погоду, водники с водой говорят, а те, кто учился на боевых, с кем воевать-то?

— …однако лишь от мага и воли его зависит, сколько именно силы извне он способен занять.

— А вы… много можете?

— Я могу всю. И прочие, кто вошел в Круг. Я же говорю, количество внешней силы не имеет значения. Главное — не позволить ей подавить себя.

И сила приходит в движение. Она устремляется к Ежи, сперва тонкими ручейками, которые трогают ноги, оплетают их, карабкаются…

— …процесс, правда, не слишком приятный. Внешние эманации воспринимаются куда острее.

…боль.

И страх.

Смех. Кто и над кем смеется? Стук барабанов… кони ржут… предвкушение грядущей битвы, которая и не битва-то… городишко мал. Пусть и укрылся он за каменными стенами, но шаманы у кагана Изибура сильны. Они разобьют кувшины и выпустят злых степных духов, которые обрушат камень. И тогда…

— …важно не позволить себе потеряться в чужих эмоциях и чужой же памяти. Она — остаточна. Как и ощущение личности.

…их много, личностей. И кто-то уже прикидывает, как будет делить добычу, а кто-то беспокоится, что городок слишком мал и не возьмешь-то толковой, но дальше, за ним, другие города, только…

— …и то, и другое — лишь тень, след, оставляемый людьми в тонком мире. И в воле мага этот след…

…поглотить?

Ежи пытается.

Голоса тех, кто идет, подпитываемый этими самыми остаточными следами, сливаются воедино. А Радожский все еще пылает. Вот только… ничто не способно длиться вечно. И за огненной стеной встают маги. Все, кто пришел на берег… есть ли там кто-то из однокашников Ежи?

Или не стоит и думать о таком?

Не стоит. А думается…

— …силу стоит поглощать, ни одно ядро не способно вместить такое количество энергии, которое, скажем, выделяет молодое кладбище, не говоря уже о старом. Силу требуется упорядочить волей, вновь же действуя через ядро. Формировать заклятие следует уже в процессе сбора. В таком случае вся внешняя сила будет самоструктурироваться.

Заклятье?

Какое, мать его, заклятье…

— Какое заклятье?

— Любое, — с насмешкой ответил наставник. — Для начала сгодится четкое представление того, чего ты желал бы добиться.

Что ж, Ежи представлял себе четко.

Чего он желал? Чтобы войско это, которое уже коснулось огненной стены, проламывая его, и в воздухе отчетливо завоняло паленой плотью, чтобы оно упокоилось.

Они уже не живы.

Они еще не мертвы.

Они… спали так долго и чужая воля выдрала их из сна. Чужая воля ведет их, не позволяя обрести покой. Чужая… нет, пусть уходят. Пусть…

…тьма закружила.

Завьюжела.

Поползла к Ежи, спеша погрести его под собой.

— …однако следует помнить, что процесс формирования может занять некоторое время. И весьма важно, чтобы изъявляемая воля на протяжении данного времени оставалась постоянной величиной. А потому контроль и еще раз контроль.

Покой…

…им всем… тому юному барабанщику, красивому, словно девица. И старику, что сжимает грязное древко копья… покой шаманам, которые кружаться где-то там, за конницей, наполняя её призраком силы. И наложницам кагана, что бредут вслез за войском, сжимая куски истлевшего дерева.

Покой лошадям.

Покой…

Сила кружилась, выплетаясь в сложный полог. А огненная стена опала, и Радожский покачнулся, оседая на землю. Правда, был подхвачен кем-то… Ежи надеялся лишь, что князь жив. Но додумать не успел: сзади загудели трубы, и все-то войско, стоявшее на берегу, пришло в движение. Оно устремилось навстречу немертвым…

…покой.

Им, что пришли на эту землю, желая добычи… им, что были подобны волкам, пусть и в обличье людей… им, вызвавшим многие слезы…

Удар.

И первые ряды хазар опрокинуты. Пляшут кони, дробят копытами кости, смешивают неживых с иссушенным пламенем землей. Но хазар много. И руки их тянутся к людям.

Глаза слепы.

Однако…

…покой.

Пусть уходят… те, которые устали… те, которых давно зовет их небесный путь… те, кому не суждено будет вернуться в степи, но души их получат свободу. Именно так. Пускай.

Но их так много.

Слишком много. И пусть к Ежи стекается вся-то сила, но и её-то может не хватить. И где-то рядом осыпаются тленом драгоценные камни, а следом — и камни обыкновенные, которых коснулась живая кровь. Ежи забирает её, и чужие жизни, и муку, и боль, и…

…мало.

Слишком мало.

…драконьи камни, которых так мало — и колет сожаление, что побоялся он, Ежи, взять все, что они-то пригодились, держатся дольше всего. Они сами по себе сила, но и та уходит. А Ежи дотягивается до книги, которая не желает делиться силой. Но ему нужно… книгу жаль… книга… ему бы пригодилась. Она многое хранит.

Знания, которые так отчаянно нужны Ежи, но… что эти знания мертвецу? Мертвецов и без того довольно. И книга поддается. Её силы темны и горьки, и горечь эта чувствуется на губах. Но Ежи вытерпит.

Покой…

И сплетенное заклятье лежит на руках Ежи.

Он же, едва способный удержаться, поднимает его.

— Ветер, ветер, ты могуч… — срывается странное, и ветер слышит. Он устремляется к Ежи, подхватывает черную пелену, тянет к войску, чтобы развернуть над ним… сколько их. Ежи и не предполагал, что их может быть столько.

Он стоит.

Почему-то на пригорке, куда… как попал? Не важно… главное, что рядом, опираясь на копье, стоит паренек и глядит на Ежи с испугом.

— Я… — Ежи говорит, и паренек отступает, сжимая дрожащими руками копьецо. Вот ведь… этак собственная охрана — а поставлен он был явно Ежи хранить — заколет.

И Ежи отворачивается.

Авось, и не ударит в спину.

— Ведьмак, — этот, второй, появившийся перед Ежи, тоже молод.

И чужд.

У него плоское лицо с приплюснутым носом и вывернутыми ноздрями. У него кожа, желтая, словно маслом смазанная. У него тонкие усы.

И роскошный шлем.

— Мертвец, — Ежи ничуть не удивлен.

— Благодарю, — чужак прижимает раскрытые ладони к груди и сгибается в поклоне. — Теперь… нам дозволено уйти.

— Я… рад.

Ежи и вправду рад, ибо… что бы ни было в прошлом, оно там и осталось.

— Знаю. Доспех себе забери…

— Спасибо, но…

— Забери, — мертвец непреклонен. А паренек всхлипывает тонко-тонко. Вот ведь, навязали охранничка.

— Заберу, — Ежи поклонился, ибо, кем бы ни был стоящий перед ним человек, но мертвецы требуют уважения. И тот усмехнулся легко-легко.

И рассыпался пылью.

Вот так-то…

Глава 67

В которой зло побеждается, а еще творятся чудеса

Как трудно быть порядочной свиньёю.

О некоторых сложностях, что поджидают людей на карьерном пути.

…существо взмахнуло рукой, и заскрипели столетние дубы, закачались. Посыпалась с потолка побелка, а Стася подумала, что этак и весь дворец-то рухнет.

— Прекрати! — царица выступила, но лишь затем, чтобы, охнув, опуститься на пол. И заворчал зверь, бросился, но с визгом полетел прочь.

Тварь же повернулась к Стасе.

Человек?

О нет, ничего-то человеческого в ней не осталось.

— Демон? — робко поинтересовалась Стася, но потом подумала, что ответ ей как бы и не особо нужен, поскольку, если честно, вряд ли что-то да изменит.

Демон там или нет, но… тварь определенно не лучилась дружелюбием.

Цесаревич поднял меч, и засветился. Вот так взял от самой макушки до пят засветился, сам. И меч тоже. Выглядело это… соответствующе моменту.

И вправду, чем еще демона побороть, если не мечом сияющим?

Но тварь оскалилась и зашипела. Она двинулась к царевичу, переваливаясь с ноги на ногу, как-то неловко, будто непривычно ей было двигаться в человеческом-то теле. А тот стоял.

С мечом.

С воздетым над головой мечом. Героически так… и Стася подумала, что нужно что-то сделать, но вот… что?

Она попыталась воззвать к силе, однако та молчала, то ли ушла вся на прикладную ботанику, результат которой несколько переменил интерьеры дворца, то ли просто не желала связываться с этой вот, если подумать, совершенно посторонней Стасе историей.

В общем, волшебства не осталось.

Коты… урчали и расселись этаким кружком, уставившись на демона круглыми глазами. Причем смотрели превнимательно, не скрывая изрядного своего скептицизма.

Только Бес рокотал.

Антошка… тихонько сидел, тоже не спеша демонстрировать излишний героизм. А демон шел. Царевич стоял. И было все как-то…

Странно, что ли.

А потом меч начал движение. Он сорвался и рухнул вниз сияющей полосой, чтобы разбиться о невидимый щит, демона защищающий.

И тот рассмеялся.

Или та.

Смех все-таки остался женским.

— Я… заключила сделку, — сказал демон. Или все-таки «сказала»? — Когда… поняла… что иного пути нет… моя жизнь… ничто… я принесла жертву. И получила право сохранить душу. А еще… ни ты, ни кто иной твоего рода… не причинит мне вреда.

Сказала и растопыренной рукой пихнула царевича в грудь. Она казалась невысокою, хрупкою, не способною причинить хоть сколь бы серьезный вред, но царевич покачнулся.

И рухнул.

А демоница — все-таки Стася решила, что это женщина — повернулась к старшему.

— Чего ты хочешь? — спросил он, глядя в черные глаза.

— Смерти.

— Моей?

— Твоей. Его. Его, — демоница указала и на младшего царевича, что стоял и хмурился, верно, переживая, что ему пламенеющего меча не досталось. — Её…

— Матушка в чем виновата?

— Она жена его… — сказала демоница. — Перед богами. Муж и жена становятся едины… вы все одного рода, одной крови…

Стася нахмурилась.

Что-то в этом определенно было, но вот… не сейчас. Демона следовало остановить. Что бы там в прошлом ни происходило, это же не повод сейчас революцию устраивать! Стасе в этом мире еще, между прочим, жить. Если получится.

А жить лучше в мире.

— Стой! — крикнула она, но демоница не услышала.

— А… если я предложу тебе откуп? — старший царевич смотрел в глаза. — Возьми меня… братьев… мы согласны… но сохрани державу.

— Державу? — демоница, кажется, удивилась.

— Ты… можешь взять тело. Можешь. Займи мое. Или Свята… не важно. Главное, не допусти смуты. Если будет, кому наследовать, бояре успокоятся… не совсем, но ты справишься. Сумеешь навести порядок… это будет справедливо. Ты… твои дети останутся на троне. Да и сама ты… если уж из-за него все. Возьми.

— Я?

Бес заурчал и хвостом дернул.

— Ты. Медведевы, конечно, захотят сами… они ведь думают, что сами бунт затеяли. Заключат союз с кем-то из бояр, если уже… чтобы поддержали. Другие будут против. Начнется война. И соседи не откажутся отхватить себе кусок. А если будешь ты… ты найдешь на них управу. Так что… я согласен. Забирай меня. Душу. Жизнь. Что там еще тебе надо…

…все ж таки сложно с мужиками.

То они жениться желают, от прямо тут, без промедления, то подвиг совершить, то еще какую глупость. Баська подавила тяжкий вздох, на суженого глядя с укоризною. Между прочим, тварюка тоже глядела, однако с удивлением. Тоже, небось, поверить не способная была, что человек в здравом уме будет этакие глупости городить. Душу он отдаст… душа в божией власти находится, и не след ею торговать, особенно со всякими тут… нечисть обманет.

Это и дитяти известно. А цесаревич… даром, что вымахал здоровущий, вона, макушкою до притолоки мало-мало не дорос, а ума под этою макушкою немного.

И Маланька хмурится.

Своего щупает и хмурится.

Недобро так.

Вона, меч подобрала, в руках покрутила и оставила. И верно. Он и с виду тяжеленный, а вот поясок узорчатый — самое оно.

— Хорошо, — сказала тварь, широко так усмехнувшись, радостно. — Я согласна.

Он тут-то Баська и поняла: не видать ей личного счастья.

Сейчас тварь возьмет и сожрет, сперва царевича, — он-то, конечно, сам виноватый, если дурак, однако же у Баськи планы! — а потом и за прочих примется, кого только сумеет.

Баська поглядела на Маланьку.

А та…

Баська присела тихонько и рукой пошарила. Дубы-то проросли здоровущие и пол каменный изрядно поломали, а стало быть, найдется камушек… камушком-то против нелюди воевать сложно, но не воевать…

…да чтоб дочь купеческая честная взяла и тихо померла?!

Не бывать такому!

…камень…

…не камень, а лучше если… кочерга какая… или сковородка, чтоб такая, тяжеленная, из свиного железа деланая, которой давече Антошка хвалился. Баська её тоже взяла поглядеть, так едва удержала. Еще сказала, что такою сковородою только нежить воевать, а не блины печь.

Она пискнула, когда пальцы нащупали знакомую рукоять, деревом узорчатым убранную.

Нащупали.

Стиснули.

И… когда тварюка склонилась к царевичу, будто поцеловать его желая, на самую макушку ей и опустили. Может, оно и дух неупокоенный, местью объятый, но нечего при честной девке жениха ейного целовать!

Демон только охнул и…

…рухнул.

А цесаревич зашатался так, будто разом в коленях ослабши. И тоже рухнул, прямо на эту вот…

— Зашибла, — с упреком произнесла Маланька, на обоих глядючи.

— Не зашибла, — возразила Баська, сковородку баюкая. И вовсе она не тяжеленная, самое оно по рученьке девичьей. — Я его не тронула… он… может, это… как его… впечатлительный дюже.

— Ага, — со смешком произнесла ведьма. — Не привык, что демонов сковородкой побивают.

— Ну… — Баська сковородку погладила. — Чего нашла, тем и побиваю…

Тварь лежала тихо-тихо, даже не дышала, что, впрочем, Баську не особо обмануло, потому как с нелюди оно станется, притвориться неживою, а потом вскочить и…

— Надобно её мечом, — сказала Маланька, верно, о том же подумавши. И меч попыталась поднять. Даже вышло. Немного.

— Не надо, — сказала ведьма, опустившись подле лежащих. — Она… больше не одержима.

И погладила волосы женщины.

— Это… ненаучно, — тихо произнес третий из царевичей, забирая меч из Маланькиных рук. И поди ж ты, сам он махонький, тоненький, что девица, а эту огромадину одною рукой держит. — В конце-то концов…

— Бывает, — отозвалась Лика и шею вытянула. — А… что с ними?

— Зачаровало, наверное, — ведьма сказала это не слишком-то уверенно.

— Сильно?

— Куда уж сильнее, — она вдруг усмехнулась. — Только поцелуй невинной девы и способен спасти…

От тут-то Баська и поняла, что деваться ей некуда, тем паче, что с пола поднималась царица, тяжко, но все ж поднималась, а Антошка поспешил руку ей подать, и плечо подставить.

Ишь-ты… и ведь так тихо-тихо сидел.

С другое стороны, это ж Антошка, какой с него спрос-то…

— Так… — Баська зарумянилась, потому как одно дело в мечтах лобызаться, чтоб в уста сахараные да с непременною женитьбой после лобызания, и совсем другое наяву.

В мечтах-то все краше.

А тут…

— Иль тебе мой сын не люб? — тихо спросила царица, Антошкину руку сжимая.

— Я… я не знаю! — честно призналась Баська. — Он… он хороший. И красивый. И… и я его второй раз в жизни вижу-то! Может, маменька отца вовсе не знала, но… так же ж нельзя! А вдруг… вдруг мы…

— Целуй уже, — устала произнесла ведьма. — А потом разберемся, сколько вам еще друг на друга смотреть и вообще…

Она рукой махнула.

Огляделась.

И сказала:

— С этим вот тоже что-то да решать надобно… с лесом…

…целовать?

Вот так взять и…

…Баська, конечно, хотела расчаровать царевича, но не все же желания исполнять надобно? А главное, лежит тихонечко, пряменько, не шевелится. Дыхает ли вовсе? А может, вовсе эта вон тварюка в него скокнула? И выходит, что…

Баська вздохнула.

Наклонилась.

Коснулась губами губ и, ойкнув от этакой смелости невиданной, отпрянула. Царевич остался недвижим. Царица покачала головой. А Стася хмыкнула. Стало быть, не так целовать надобно?

А как?

Баська, она же ж не ученая! Можно подумать, что ей прежде много царевичей целовать доводилось и…

…под руку скользнул кот и, взобравшись на царевича, уселся на груди его. Наклонился. Понюхал губы и заурчал так, довольно.

Следом и второй забрался.

И…

И рука сама собою разжалась, выпуская сковородку. А та о пол бухнулась да и рассыпалась на кусочки. Баська и охнуть-то не успела, только подумала, что Антошка в расстройство придет. У него блины на этой от сковородке выходили дюже тонкими, прозрачными, почитай. У Баськи такие никогда не получались.

Царевич лежал.

И не понятно, живой ли, мертвый… тихо всхлипнула царица, совсем по-простому слезу ладонью смахнувши. Маланька опустилась подле своего названного…

Склонилась.

Шепчет чего-то… а он тоже лежит. И светиться перестал, что, конечно, к лучшему, потому как где это видано, чтоб человек живой да светился-то?

Вот то-то же…

Баська тихонько взяла царевича за руку. Погладила, осторожненько этак. Сказала тихо:

— Ты… глаза открой-то.

А он лежит.

Закрыл и…

— Матушка вон, извелась вся… и вовсе… и негоже это, чтоб цельный царевич на полу валялся… водицы вот сыщут. Водицей всяко легче…

Тихо так.

Даже слышно, как шелестят листья дубовые. Да только толку-то… и не дышит. Сам бел. А не дышит. Сердце в грудях не бьется. Баська склонилась, чтобы послушать, а оно… вот никак. И слезы на глазах закипели от обиды. Не то, чтоб она в царицы желала… толку-то царицей быть… небось, с ведьмой оно интереснее, нежели в тереме век вековать. Но это же ж… он же ж хороший.

Славный.

И глядишь, что-то да получилось бы… а коли нет, то и пускай… пускай бы отыскал другую невесту, более годную чтоб в царицы пойти. Или лучше ту, что по сердцу… чтобы жить счастливо.

Деток наживать.

А он… лежит тут.

Слезы сами из глаз потекли, горючие, на лицо капают, а он… в сказках бы давно ожил, только тут не сказка. И Баська знать не знает, ведать не ведает, как быть…

— На от, — ей сунули в руку что-то. Баська моргнула и… взяла.

Теплый флакон. Навроде тех, в которых батюшка масла возил драгоценные. Он и Баське поднес, с розовым, которое пахло… хорошо.

Правда, в нынешнем было не масло — вода.

Обыкновенная или…

— Как захочешь, так и будет, — сказала Лилечка, улыбаясь ласково-ласково. И от улыбки её сделалось Баське не по себе.

Она слезы отерла.

Стыдно-то коровою реветь да на людях. И спросила:

— Что с ним?

А Лилечка, которая не гляделась больше маленькой, даже ребенком, ответила:

— Душу он потерял. По собственному согласию. Одна из тела ушла, другая не успела занять. Вот и лежит пустое.

— И…

— И если душу приманишь, тогда очнется. Может, и так, конечно, но лучше с душой. Бездушники много творят… неладного.

Баська огляделась и…

…не то, чтобы все взяло да переменилось. Нет… никуда-то не подевались дубы вековые, только покои царицыны больше прежнего расперли. Окошки открыты, ветер сквозь них пробирается, несет запах то ли гари, то ли цвета…

Ведьма стоит.

Смотрит.

Коты… лежат. Антошка подле царицы, которая тут же, присела на корешок и ждет, только мнет платочек пальцами белыми. И платочек этот, измятый, того и гляди в клочья разлетится.

Маланька сидит. И еёный царевич очунял, стало быть, если тоже сидит, вон, даже приобнял одною рукою.

Третий с Ликою в стороночке держится.

А вот Лилечка рядышком. За нею еще кто-то, да глаза вновь слезами заволокло.

— Решай сама, — Лилечка погладила руку, и до того холодным прикосновение её было, что Баська вздрогнула. — Он может уйти, и тогда душа его обретет покой. А коль оживет… я не ведаю, вернется ли она. Или не она вернется.

— Я ведаю, — решительно сказала Баська и, взболтавши склянку, вылила царевичу на самую макушку. А потом наклонилась, зажмурилась и поцеловала, что было силы.

В конце концов, не могут сказки во всем врать!

Так что…

…будет она женою, не будет…

А вот от Баськи еще не один царевич не уходил и…

…заурчали коты.

И ветер теплый полетел-понесся по-над полом, сметая и пыль, и смрад. Запахло летом, тем, которое медвяное, духмяное, с пчелиным рокотом, с гулом грозы ближней.

Она вон идет.

Пускай себе… пусть идет, пусть омоет земли, пусть…

Ухнуло там, в груди, сердце, и застучало. И… руки чьи-то обняли Баську, стиснули крепко, так, что прямо ребра захрустели, а после и спросили, не руки, само собою, но царевич:

— Все ж таки пойдешь за меня! Теперь-то тебе деваться некуда…

— Ты… — Баська носом шмыгнула и все-таки разревелась. — Ты… сперва докажи, что ты — царевич, а не… не…

Доказал.

Ну вот навряд ли бабы, даже сотни лет прожившие, этак целоваться способные…

Совсем стыд потерял!

Окаянный.

Глава 68

Про то, что у всякого деяния свои последствия есть

Прежде чем рушить мост, убедить, что ты на правильном берегу.

Совет, данный воеводой Никушиным своему преемнику.

Лилечка… она понимала, что все не совсем так, как должно бы, что, наверное, она пугает.

Ведьм точно пугает.

Еще там, внизу, как напугала, так они и попритихли, но никуда не подевались, пристроились сзади. И шли. Сперва одним ходом, который в зачарованную залу вывел, где душа потерявшая быа, потом другим.

Правда, в зале той задержаться пришлось.

Не Лилечке, нет… то есть, она-то все видела и понимала, но не только она. И душу мятущуюся, что с воплем диким силилась пробраться в тело, поймала.

Поймала и прижала к себе.

Тепленькая.

Злая.

— Хватит уже, — сказала ей Лилечка. И душа заплакала от боли. — Много дурного сделали они. Много дурного ты. Довольно… что было, то было.

Она пыталась вырваться, эта душа, меченая другою силой. И Лилечке пришлось держать её крепко-крепко. Может, и не удержала бы, когда б не Фиалка, которая в душу вцепилась коготками и еще зубами тоже. Заурчала, упреждая.

Тогда-то та и затихла.

А потом…

Лилечка просто собрала темное, что на душу налипло.

Гарь.

И копоть.

И… другое всякое. Много собралось. Тогда-то та вовсе успокоилась.

— Отпусти, — велела Лилечка, и Фиалка когти убрала. А душа обрела себя, ставши девицей бледной, прозрачной. Она вздохнула.

Огляделась.

И сказала:

— Так не честно!

— Отчего же?

— Они будут жить… его праправнуки.

— И твои.

— Они на троне!

— А твои? — спросила Лилечка. Ей было жаль эту женщину, и той, которая стояла за Лилечкою, тоже.

— Мои… мы… так все одно не честно! — она стиснула кулаки. — Он… сам согласился! И я…

— Ты хотела бы прожить чужую жизнь?

— Свою! Я хотела бы прожить свою и…

— Скоро будет срок и у царицы родится дочь… — сказала Лилечка, глаза прикрывая. — Если хочешь…

Душа… еще злобилась. И право имела. Много обид было причинено ей. Много обид она сама причинила. Как взвесить?

Как понять, кто прав?

— Отдай, — взмолилась душа.

И Лилечка разжала руки, отпуская.

— Пробуй, — сказала она. — Сумеешь его одолеть, тогда и тело твое… нет…

Царевича она тоже видела.

Красивый.

Не такой красивый, как Норвуд, но, пожалуй, не будь у Лилечки Норвуда, она бы даже влюбилась. А тот глядит строго-строго. И руки на груди скрестил.

Встал.

— Ты… дал слово, — сказала душа.

— Дал, — отвечал царевич и, со вздохом, отступил. — Я сдержу его… только… ты тоже помни, что обещала.

А она вот… не идет.

Стоит.

Глядит.

Что на царевича, который душа, что на тело, вытянувшееся на полу. На Лилечку. На… дорожку тонкую, пролегшую меж зачарованных дерев.

И не спешит.

— Я…

— Прости, — царевич склонил голову, а после и вовсе опустился на колено. — Прости, если сможешь… за то, чего нельзя изменить.

— Я… хотела бы.

— Не получается?

— Не знаю… я давно ненавидела, но… — она заплакала. И слезы плыли туманом. — Я так давно ненавидела… и убивала… их… своих девочек… свою дочь… и её дочь, и дочь её дочери… даже когда появился шанс…

Он встал.

И обнял.

И… сказал:

— То, что было прежде, не изменить. Но можно изменить то, что будет… Тамановы — крепкий род, богатый…

— Кто им позволит сохранить…

— Сделка? — спросил он. — Поклянусь душой, что не позволю судить, что… если не станут твои дочери умышлять против отца или меня, или братьев моих…

Лилечка отвернулась.

То, о чем говорили люди, было, несомненно важным, но сейчас её беспокоило иное. Там, над озером, творилась чужая волшба, что хорошо, ибо мертвым пришел час упокоиться. Но эта волшба была слишком сильной, чтобы развеяться без остатка, а стало быть…

…надо поспешить.

И эти двое говорят, говорят, но никак не наговорятся…

И царевич не спешит отпустить свою… сестру? Выходит, что так…

— Возвращайся, — сказал он ей тихо. — Когда боги сплетут новое тело, я… сделаю все, чтобы эта твоя жизнь была другой.

А она кивнула.

И отступила.

Стала туманом золотым, который потянулся по тропе. А та, что смотрела на мир глазами Лилечки, кивнула, довольная несказанно: и это-то разрешилось.

А вот царевич заплутал.

Но помогать нельзя.

И Лилечка не стала. Сами справятся, коль судьба. И справились, да… а ей на берег надобно, туда, где наливается силой грядущая буря.

Ведьмы вот тоже увязались.

Все.

Выходит, что не совсем уж оглохли.

…и не только они. Но так даже лучше.

Радожский удивился, что жив. Он помнил, как выпустил родовую силу, позволив огню выплеснуться, потечь навстречу вражьему войску. И как держал его.

Горел.

Едва не сгорел… и чудом не сгорел. А тут вот…

— Живой, — сказал Соболев. — Ишь ты, зараза этакая…

А произнесено было с немалым восхищением, которое было, признаться, приятно до крайности. Правда, потом уж Радожский открыл глаза и понял, что лежит. На земле от… травка слева, пыльная, затоптанная. И справа не лучше.

Ветер.

Темень.

— Что… хазары?

— Ведьмак их… — Пересвет Родимович присел рядышком, травинку выдернул и в зубы сунул. — Наши-то пытались… тужились, да только как, когда ни стрелы их, ни копья не берут, зачарованных-то… мы бьем, а они идут… раз за разом. Свеи вон в клочья одного разодрали, а он все одно. Жуть.

Радожский согласился, что жуть.

— Правда, ты-то многих попалил. Магики опять же… кого совсем уж, кого так… но мало. Без ведьмака не справились бы.

— А он?

— Живой. Что ему сделается…

— Государь?

— Тоже живой… хотя многих посекли. Стрелами. И копьями… но когда б в Китеж прорвались бы, тогда б совсем худо стало бы.

— Хорошо, — Радожский сел и задал вопрос, что мучил его с момента, как он вновь в себя пришел. — А…

— Живая… злая, конечне… но живая… вона… по берегу мечется… ведьму свою увидала. Что делать будешь, княже?

— Если б я знал, — честно ответил Радожский.

На горизонте закипала гроза.

Там.

Далеко.

Пока еще далеко… черной нитью да на черном бархате, силой высвобожденной, которой бы уйти, развеяться, да слишком уж много её в одном месте собралось.

— Буря будет, — сказал Радожский, потому как лучше уж о буре, чем о проклятье, которое никуда-то не подевалось. Вон, вцепилось в него голодным псом, гложет, грызет… жаль, что совсем не сгрызло.

Умер бы он героическим образом, всем бы полегчало.

Не сразу, но…

А и вправду, что дальше?

Жениться? И на ком? На ведьме Анастасии, испортивши жизнь и себе, и ей, и… на Горыне? Ославивши её перед всем миром, ибо клятву его боги не примут. Не жениться, но уехать трусливо, от решения отказавшись да и помереть где-нибудь в глуши, пусть не героическим способом, но… он бы и сделал так, да что-то подсказывало: не позволят.

Найдут.

И вернут.

…буря набирала силу. Она двигалась медленно, подминая под себя и небо, и звезды, и столь же медленно шелестели воды Ильмень-озера, которое тоже никуда-то не подевалось, но стояло этакою стеной, готовой рухнуть в любое мгновение. И ладно, ежели затопит, что хазар, которым теперь все-то равно, что своих побитых, но ведь, разозленное, растревоженное, озеро пойдет дальше, по берегу.

Доберется до посадов.

Перемахнет через стены с частоколами. Сунется на узкие улочки. Разметает дома с домишками… не было беды, горе пришло.

Радожский встал.

Слабый он. И с водою в силу огненной стихии своей никогда не ладил, но…

…люди чуяли бурю.

Даже те, кого боги обделили даром, тоже чуяли. И на небо глядели, устало, обреченно даже, ибо, если против немертвого войска они могли воевать, то что с бурей делать-то?

Ничего.

Только и остается, что ждать… и послать бы в город, предупредить людей… или… не успеют. Даже если вновь ударят колокола, если люди поспешат уйти, если…

Маги возятся, плетут стену, которая встанет на водяном пути. И понимают, что силенок их жалких не достанет, разве что задержат ненадолго волну, отберут часть разрушительной её силы, да и то…

…уходить надо.

Уводить.

И Горыню тоже.

А он стоит и смотрит. Стоит…

…на берегу метался ветер.

То к воде, то от воды.

И Стасю он закружил, сыпанул в лицо то ли песком, то ли пеплом, а после вовсе облизаш шершавым влажным языком с макушки до пят. И отступился. Захныкал.

— Сила какая… — задумчиво произнесла Эльжбета Витольдовна, на небо глядя.

И Стася кивнула.

Сила.

Небывалая.

Словно… словно кто-то взял и всю, что скрывалась в миру, да выпустил, слепил с неё наспех заклятье да и кинул.

— Полная дестабилизация энергетических слоев, — согласилась Марьяна Францевна, вытащив из рукава лорнет на палочке. Лорнет был золоченым, палочка — обыкновенною.

— Ага, — сказала Лилечка. — Земля беспокоится. И вода беспокоится.

— Ведьмак постарался, — Эльжбета Витольдовна покачала головой.

— Помилуй, а что ему еще было делать?

— Подумать для начала…

— Так времени у него особо думать не было, — возразила Марьяна Францевна. — Тут уж как получилось…

— Так получилось, — Эльжбета Витольдовна встряхнула руки. — Итак… сколько нас тут?

— Я да ты… Анастасия?

— Чем помогу, — Стася поежилась, до того темною недоброю казалась ей сила, что собиралась там, вдалеке. Да и сам мир сделался…

Неправильным.

Будто кто-то играл на расстроенном пианино, и без того неумело, не попадая в нужные ноты. Оттого и мелодия эта вызывала лишь мучительное желание заткнуть уши.

— Трое уже… маловато.

— Извините… — Аглая просто появилась на берегу. — Я… если позволите…

— Будем рады, — Эльжбета Витольдовна склонила голову. — Уже четверо…

— А что надо делать?

— Самую малость. Слегка исправить мир… говорят, в прежние времена ведьмы тем и занимались.

Стася вздохнула. Вот ведь… мир исправлять. Если подумать, самое оно, деяние для попаданца. Сперва исправить, затем направить по пути прогресса. А она тут котиками занимается, вместо того, чтобы улучшать житие окружающих и бороться за всеобщее счастье.

Бес мурлыкнул, потершить о ноги.

Мол, всеобщее счастье — вещь исключительно умозрительная, аки сферический конь в вакууме, а котики в заботе нуждаются реально. Так что…

— Для круга маловато, если только наших…

— Тропу при такой нестабильности прокладывать просто-напросто опасно, — Марьяна Францевна продолжала разглядывать небо через лорнет. — Да и… тебе ли не знать…

…договорить она не успела, а может, успела, только голос её потонул в грохоте. Небо полыхнуло золотым, затем алым. И ветер, обретши силу, ударил Стасю в грудь. Она едва устояла. А он, разозленный, поднялся, чтобы обрушиться уже на людей, что выстраивались на берегу, смыкали щиты, будто так надеясь удержать бурю.

Та же близилась.

…молния расколола небосвод, и Стася ослепла. А когда вновь смогла видеть сквозь слезы, то поняла, что людей на берегу стало больше… они сами шли, женщины в белых до пят рубашках, и девушки в таких же рубашках, и совсем еще девочки, дети.

Шли взявшись за руки, вслепую, но не спотыкались, ибо земля выравнивалась под их ногами, будто берегла сразу и всех.

А может, так оно и было.

— Круг… — Эльжбета Витольдовна тряхнула головой, и косы её вдруг распались, а седые волосы растеклись по плечам. — Все в круг, маревы дочки…

И руки её, сомкнувшись над головой, коснулись друг друга, отчего раздался звон, гулкий, протяжный, будто кто-то там, далеко, ударил в медный таз. А потом она закружилась в танце. С закрытыми глазами, с умешкою совершенно безумной.

Ведьмы же и вправду вытягивались хороводом. Одна за другой, одна… и кто-то коснулся Стасиной руки, сжал её пальцы осторожно, бережно даже, увлекая за собой.

В круг.

Ведьмин круг. Ведьмин танец… учиться?

Она ничего ведь не умеет. И они не больше. Они забыли, что было прежде, утратили силу, почти… приручились, не зная, что не бывает домашних ведьм. Дикие?

Теперь все они дикие.

Кружатся на берегу, и небо гремит, норовя заглушить ту неслышимую обыкновенными людьми музыку, которую надобно исправить.

Просто…

…исправить.

И не думать о том, как оно, чтобы по науке…

Танцевать.

Лететь. Чтобы по нотам, чтобы… раз за разом… и выше, и небо тоже исправить, а то ишь, прохудилось, того и гляди все молнии растеряет, а там и звезды посыплются, будто из драного мешка.

Стася…

Странное чувство. Она была в круге и частью его, она делилась силой и силу же получала. Разную. Горячую. И ледяную, что вода из зачарованного ручья. Кислую.

Горькую.

Сладкую до того, что зубы склеивало. Чужую. Свою.

Она была там, в круге. И будто снаружи, глядя, как полнится он. Тропы прокладывать опасно? Пускай. Но мир сам их прокладывал, выводя…

…девицу разбитного вида, что присоединилась к кругу, ворвавшись в общую пляску, щедро одарив сестер дурноватой лихой силой.

И тихую с виду боярыню, с головы которой сорвался драгоценный венчик.

Белоглазую старуху страшного вида.

Двух сестриц-двойняшек, похожих друг на друга так, что и сила-то у них одна на двоих была… они приходили и приходили, вплетаясь в удивительный хоровод. А люди, что собрались на берегу, спешили заслонить пляшущих ведьм щитами.

От ветра.

Ветер не мешает. И маги, сплетшие стену, смотрят… пускай. Стася видит их. И удивление. И восхищение. И что-то еще, быть может, зависть или злость.

Ничего.

Переживут… и все-то здесь вдруг понимают, что старым порядкам пришел конец. А Эльжбета Витольдовна вдруг замирает.

Хорошо.

Мир… почти исправлен. И теперь он звучит правильно, музыка его больше не вызывает боли, как и желания уши заткнуть. Эта музыка хороша. И Стася смеется.

А Эльжбета Витольдовна достает откуда-то камень, в котором почти иссякла сила. И тот, гладкий, теплый, идет по рукам. А руки тянутся, каждая норовит коснуться, оставить в камне свой след.

И это хорошо.

Глава 69

Где все понемногу завершается

…красота, конечно, страшная сила, только что-то с каждым годом она все страшнее и страшнее.

Признание, робко сделанное боярином Салдуховым на царском пиру и на несчастие его женой услышанное.

Государь вытер испарину.

Как-то оно… вот как день не заладится, так с самого начала. Сперва смута… но со смутьянами он разберется. Оно, если подумать, то и к лучшему: давно уж пора укорот боярской вольнице дать, а тут и повод такой… хороший.

Но хазары эти… берег полон костей, глядеть тошно.

Озеро.

И буря, которую ведьмы ослабили изрядно, но полностью унять не в их силах.

— Батюшка! — голос Елисея прорвался сквозь ветер.

— А ты каким тут? — поинтересовался государь, впрочем, без особое надежды ответ получить.

— Пришел.

— Это я вижу, что пришел.

Доспех показался вдруг неимоверно тяжелым, и Луциан понял, до чего устал. И от войны этой вечной, и вот просто так… с коня бы слезть, доспех скинуть и велеть, чтоб подали меду горячего. А после лежать, пить… и слушать, как тихо рассказывает царица о делах обыкновенных.

…о том, что надобно стены белить.

Или прохудились ковры где-то там, что одеяла пришли в негодность, а в драгоценной палате кто-то помял золотой кувшин. Или еще какую пакость учинил. Бояре, они же ж что дети малые порой, дай только повод… слушать и сочувствовать.

Говорить ни о чем.

…и надобно будет ей новую яблоньку поднести, чтобы обыкновенная, без магии всякое, но сладкая… да самому выбрать, а то повелишь, мигом всего натащат, поди-ка, узнай, что из того добра годное, а что так? Нет, только самому…

— Там смута, — Елисей нисколько не смутился. — Но как-то… унялось. Ты знал, что Тамановы нашей крови?

— Наполовину, — вздохнул государь, глядя, как клубятся тучи.

Но теперь, глядишь, и мажья стена волну удержит, а ветер, коль пошалит, то не сильно. Надо будет магиков, которые еще на ногах стоять способные — ишь, слабосильные пошли — в город отправить, особенно огненного ряду. А то ведь как? Кажный раз, ежели буря, то следом и пожар.

И тех, что ветер заговорить умеет, тоже в город.

А то ж и в сорванных крышах да домах рухнувших радости немного. Еще повелеть, чтобы завтрева люд вышел улочки чистить.

И берег.

На берег погнать тех, кто сидит в ямах долговых да за малые преступления, пусть собирают кости хазарские, искупая вину.

Именно так.

— Но…

— Стало быть, они?

— Она… женщина… я не знаю, как её звали. Но теперь она ушла.

— Добре, — государь кивнул и прищурился. — Что ж, коль пришел, так становись. Надо озеро порядковать. Я давно уж хотел линию берега поправить, а то уж больно мелкий он, кораблям тут становится неудобно.

Царевич молча кивнул.

Встал рядом.

Молнии шибали одна за другой… рядом, прорвавшись сквозь темноту и ветер, возник Гурцеев в мятом доспехе. От боярина крепко пахло кровью и дымом, впрочем, не от одного его. Ничего, гроза все да смоет.

— Людей уводи, — велел государь, руки разминая. И сила, та самая, что дремала в нем, заговоренная, спеленутая крепко человеческою волей, все же прорвалась гудением. — В город… там… чтоб порядок был. Магиков забери.

— Государь…

— Иди, — Луциан Третий махнул рукой, и боярин отступил. Вот и верно. Нечего время на споры терять. Озеро, разлившееся некогда волей водяной девы, давно уж обжилось в местах этих. И питалось оно ключами да реками, и вынужденное покинуть места, ныне желало воротиться.

— Воду не спеши удерживать. Поговори с нею, — только и сумел сказать Луциан до того, как вновь загрохотал ветер. И в переливах молний все-то было видно.

Что берег.

Что людей, с этого берега отступавших, пожалуй, чересчур уж медленно.

Что ведьм, позабывшихся в танце своем. Ишь, кружат, окаянные… силу свивают, мир выправляют, позволяя избавиться от мертвое волшбы. Хорошо. Глядишь, и пакости всякое в городе меньше станет. Видел он и озеро, что пока не спешило, стояло, словно раздумывая, и коня диковинного, пляшущего на водяной глади… все-то видел.

И когда жеребец этот соскочил с волны, топнул копытом по иссушенному огнем дну, сказал:

— Идет…

А следом зарокотал, загудел целый табун. Выплеснул из кипящих вод серебряные гривы, морды оскаленные. И полетели они, спеша смять, затоптать, смешать с грязью тех, кто думал, будто в силах их удержать гнев воды.

Может, и не в силах…

Луциан почувствовал на себе взгляд и обернулся. На большом камне, окруженная волчьей стаей, стояла девочка, которая на воду глядела спокойно и с любопытством даже. Стояла да гладила страшенного вида животинку…

Луциану она улыбнулась.

Кивнула.

А потом спрыгнула с камня да на волчью спину. И верно. Не место тут детям. Впрочем, как и волкам…

Царевич Елисей воду услышал.

Сперва гневную песню её. Грохот волн. И водопадов, что сами сотворяли себя, когда волна устремлялась выше и выше, чтобы с самое высоты рухнуть, разбиться о дно озера. И грязь летела от удара. Но вот песня сменилась иной.

Обиженной.

В ней многое говорилось о том, что было прежде.

…об обещаниях неисполненных.

…о девице, которая жила когда-то, а где, уж и не упомнить. О роднике, к которому она вышла в запретный день и повстречала юношу.

О любви.

И дитяти, родившемся от той любви… нелюдь тоже умеет любить. И заботиться. Он не был царем, не в том понимании, которое вкладывали в это слово люди. Скорее уж он обретался в местах здешних, сам от воды рожденный, имеющий силу над нею.

И силу эту передал дочери.

А та… та тоже полюбила, да вовсе не того, кого должно. Но что он мог сделать?

…Елисей слышал.

И гнев. И боль. И… страх, который позволил нарушить естественный ход вещей и сотворить озеро. Обещание… много всего. Пожалуй, понимал он едва ли малую часть услышанного, но и того довольно.

…кровь от крови.

…сила от силы.

…волна поднялась над ним, грозя раздавить, но опала, окутала сыростью да влагой, обняла бережно и подняла. А после опустила на водяную гладь.

— Спасибо, — сказал Елисей, глядя… на прапрапрадеда? Он по-прежнему был молод, тот, кто хранил здешние воды. — Спасибо…

А ему не ответили.

Усмехнулись.

Поклонились. И отступили, оставив на песке черту, через которую волнам переступать было заповедано. Он ведь, несмотря на прошедшие годы, помнил свое обещание: не вредить детям её.

Своим.

Кто-то ткнулся в плечо, и Елисей, обернувшись, увидал донельзя хитрую морду коня. Такого вот… острозубого, попытавшегося в руку вцепиться, стоило эту руку протянуть.

— Не шали, — велел Елисей и коня-таки поймал, за гриву, а после легко взлетел на спину да сдавил коленями бока. И конь заплясал, закружился, но скорее от радости, ибо и он чуял знакому силу в этом человеке. А Елисей, прижавшись к шее, велел: — Неси, давай… у меня там невеста заждалась.

Брызнули серебряные искры воды.

Дрогнула поверхность озера. И берег вдруг оказался рядом. Конь ступил на него осторожно, с опаскою, но ступил-таки.

— Пойдешь ко мне служить? — спросил Елисей, спешиваясь. — Я о тебе позабочусь. Обещаю.

Конь осклабился.

Попятился и… сгинул. Ничего. Елисей теперь слышал и его. Вернется. Стоит кликнуть, и вернется. Вода… она тоже умеет помнить.

Ведьмака Стася отыскала на каком-то пригорке, тот сидел, обнявши колени, и глядел на черную гладь Ильмень-озера, которое разлеглось, растеклось, притворяясь, будто бы ничего-то и не было. Может, разве что отступило немного, оставивши узкую линию берега. На берег вот смотреть было неприятно, ибо выступали на нем черными горбами силуэты древних строений, а меж ними кости белели.

Кости — это вовсе не то, на что следует смотреть.

Стася и не стала бы. Она опустилась подле и сказала:

— Сейчас дождь начнется.

— Знаю, — Ежи потер шею. — Я книгу свою… нет больше книги. И наверное, притворяться, что я не ведьмак, тоже больше не выйдет.

— Не выйдет.

Гроза клокотала.

Уже обыкновенная, но все одно немалой силы.

— А я все-таки ведьма.

— Сомневалась?

— Не то, чтобы, но… слухи пойдут, что ведьмы виноваты.

— В чем?

— Во всем, — она поерзала. — Может… пойдем?

— Куда?

— А куда-нибудь… домой. Или в терем.

Ежи покачал головой:

— В терем не хочу. А домой… пока доберемся. Или тропу откроешь?

— Знаешь, — поежилась Стася. — Я уже один раз открыла. Уверен, что хочешь попробовать, как оно на сей раз получится?

— Пожалуй… не рискну, — Ежи обнял её и уткнулся носом в плечо. — Тогда надо вставать, да?

— Наверное, надо.

Первые капли дождя упали на землю. И та жадно проглотила их, изнывая от жажды. А Стася смахнула воду с носа.

— Или лучше тут… правда, промокнем. Замерзнем.

— Не замерзнем… они в одном правы — сила это сила, а уж что с нею…

…невидимый щит развернулся над головой, укрывая и от дождя, и от ветра. А если так, то… почему бы и нет? Они просто сидели.

Смотрели.

И дышали влажным распаренным воздухом, чувствуя, что снова способны дышать. И… это было правильно.

Эльжбета Витольдовна обвела взглядом ведьм, подумавши, что ведьмами они и глядятся: босые, в грязных рубахах, которые ко всему промокли и совсем уж бесстыже облепили тела. Хорошо, что этаким ненастьем люди обыкновенные по домам сидят. А то ведь станут говорить…

Хотя говорить станут.

Но пускай себе.

— Что ж, — сказала она, поглаживая камень, который вновь был теплым. — Полагаю, что назрело время провести небольшую реформу… в образовании.

— Может, не здесь? — раздраженно поинтересовалась Властимира, которая больше не чувствовала за собой власти. Скорее уж ей было неудобно, непривычно.

Босиком да на берегу.

— Отчего же? — Эльжбета Витольдовна усмехнулась. — Чем вам берег плох? Места много. Воздух свежий…

Кто-то чихнул, верно, от избытка свежести.

— Договор, заключенный некогда, себя изжил, — она обвела взглядом ведьм, что попритихли. Молодые о чем-то шептались, переглядывались, а вот те, которые постарше, выглядели на редкость задумчивыми. — Как и вся эта затея… нет, я соглашусь, что школа нужна, однако не в нынешнем виде, когда она по сути готовит…

Впрочем, заготовленная речь вдруг показалась излишне пафосной.

— Если кто захочет выйти замуж, за мага там, не за мага — дело ваше, школа больше не станет устраивать вечеров, как и сводничеством заниматься. Да и эти этикеты все… ни к чему.

Камень в ладонях казался теплым.

— Наша задача — отыскать девочек, которым нужна помощь… если она и вправду нужна. Дать им укрытие. Научить. И…

— А жить за что мы будем? — раздалось возмущенное.

— За что-нибудь. Скажем, за то, что лавки откроем?

— Лавки?! Это мы что, торговать станем?

Эк возмущаются, можно подумать, что до того не торговали.

— Станем. Зельем, оно, конечно, сложнее, чем невестами, но, думаю, как-нибудь да справимся… травами, заговорами, амулетами. Всем тем, чем издревле торговали ведьмы. В Китеже, а если кто уйти захочет, то и… поможем.

Ведьмы молчали.

— И с программой надо будет что-то решить… но справимся, верно?

Молчание, послужившее ответом, было… неоднозначным.

— Справимся, — прошелестел голос и рядом встала Аглая Гурцеева, которая обвела ведьм печальным взглядом. — Выбора у нас нет. Или справимся, или… глухие ведьмы миру не нужны.

И как-то так сказала, что все и поверили. Загомонили, зашептались, заозирались подозрительно, и стало быть, примут, хотя и без особое радости. Старые порядки рушить всегда тяжко.

Ничего.

Как-нибудь.

Как-нибудь. Эльжбета Витольдовна поежилась и сказала:

— А теперь домой надобно, что ли, не то и вправду вымокнем…

…Лилечка погладила жесткую волчью шерсть, а потом уже слезла со спины и сказала:

— Маменька, я вот… жениха привела познакомиться.

Маменька, которая отыскалась почему-то не дома, где ей было самое место, но в храме, где она сидела на алтарном камне и задумчиво жевала свиное ухо, кивнула: мол, жених — это всегда хорошо.

— Ты не думай, он человеком оборачиваться умеет.

— Тогда хорошо, — согласилась маменька, ухо изо рта вынув. И вздохнула. — А мы тут… порядки наводим. Представляешь, они решили от людей запираться!

И нахмурилась.

А с нею нахмурилась и маменькина маменька, которая тоже ухо жевала, но другое, правда, с видом столь же задуменным, но еще и недовольным. И потому Лилечка поспешила её успокоить:

— А Лика замуж пойдет! За царевича!

Они же ж хотели устроить её в хорошие руки, Лилечка сама слышала, а царевич, наверное, всяко лучший выбор, чем волкодлак.

— Страсти-то какие… — выдохнул кто-то, правда, препочтительнейше.

Вообще в храм Лилечку Норвуд привез. Она-то домой думала, а он в храм. Старый. Огромный. Строенный еще в незапамятные времена. Лилечка это знала, но откудова знала — не знала. Да и не особо задумывалась. Главное, что ей в храме было хорошо.

Покойно.

И матушка вот отыскалась. А еще люди, которых в храм набилось множество, но теснятся они по сторонам и на матушку глядят так… в общем, пускай себе глядят.

Вреда не будет.

— Ох, бедовая девка, — сказала Аграфена Марьяновна, но не понять, про Лилечку или про Лику. — Но и ладно… чему быть… а вы, люди добрые, идите. Все уж успокоилось.

Правда, стоило сказать, и небо расколола молния. Стало светло, словно днем, и от грохота этого, не иначе, вздрогнули люди, а веревка, на которой нарядное покрывало висело, треснула. Треснула и порвалась.

От совсем.

И покрывало этое, за алтарным камнем протянувшееся, расшитое золотыми узорами, соскользнуло. Мало что не на маменьку. Та только чуть подвинулась и вновь в ухо вцепилась, заурчала даже, разом про все этикеты позабыв.

А люди выдохнули.

И…

Вот глупые! Это же просто статуя! Старая. Тяжелая. Верно, потому и не убрали её от других, которые новых богов изображают, а просто укрыли в глубине храма. Или побоялись?

Страшная статуя.

Стоит огромный зверь, голову склонивши, и поднимается дыбом шерсть на загривке его. А на звере сидит девочка, почти как Лилечка, только красивая. В одной руке она держит серп, а в другом — колос…

— Мора двуединая… — прошелестело по храму.

…на Норвуда зверь похож.

Немного.

Норвуд лучше, у него и морда серьезней, и лапы поболе будут, еще б вычесать, а то шерсть грязная, свалялась и в крови тоже. Странно, но кровь Лилечку не пугала нисколько. Что до статуи… бывает.

— Старая, — матушка с камня слезла и подошла. — Эй ты…

Она поманила кого-то и из темноты, бочком, выполз человечек в жреческой серой рясе. Человечек на Лилечку почему-то смотреть боялся, и пахло от него нехорошо. Лилечка носик сморщила, а вот Норвуд и вовсе заворчал.

— Госпожа… старая статуя… еще когда… люди неправильно богам молились… не ведали… — залопотал человечек.

— Неправильно — это как? — уточнила Лилечка и волка погладила.

Сперва своего, а потом и мраморного, который теплым показался.

— Не постигши истинной сути! Люди поглязли в суевериях и заблуждениях, где это видано, чтобы боги…

Жрец еще что-то говорил. Громко так. Страстно. И наверное, вправду верил. Но Лилечке слушать стало скучно и она повернулась к статуе, заглянула ей в глаза и сказала:

— Теперь ты тут будешь, да?

— …и потому сочтено было полезным убрать это, неверное изображение, богиню оскорбляющее, с глаз долой…

— Дурак, — сказала Лилечка.

Жрец сглотнул, глядя почему-то опять же не на Лилечку.

— Разве можно оскорбить богиню статуей?

— Как есть дурак, — согласилась матушка и на Лилечку посмотрела строго: — Домой идите… и жениху скажи, чтоб нормальный вид принял, коли уж свататься решил. А то люди не поймут.

Почему-то Лилечке подумалось, что вот сейчас люди все поймут и примут.

Но сейчас.

А потом и вправду…

Она тронула Норвуда и тот, развернувшись на одном месте, скользнул туда, где мир был иным. И Лилечка только услыхала, как сдавленно охнули за спиною люди. Кто-то даже завыл, то ли от страху, то ли от восторгу.

Было бы чем…

— Хватит, — жестко произнесла матушкина матушка. — Не хватало тут глупостей… и никого в жертву приносить мы не будем! Это все… как его, суеверия… доволи будет вашей искренней молитвы. Богиня услышит и…

…дальше было неинтересно.

И уже дома оказавшись, Лилечка наклонилась к самой волчьей морде, глянула в желтые глаза и сказала:

— А давай, ты все одно волком будешь? Ну, когда тебе захочется. И человеком. Тоже, когда захочется, а то на волке как-то ездить удобнее, что ли…

И зубастая пасть расплылась в улыбке.

Глава 70

В которой закрываются одни пути и начинаются другие

…иногда так хочется вернуться в прошлое и от всей души дать себе звездюлей.

О невозможном.

Мишанька на отца глядел хмуро.

И тот на Мишаньку тоже.

Надо было чего-то сказать, а вот чего…

— Целые девки, — сказал Мишанька. — Ну… почти все… эта, которая Димитриева… с нею кондрашка приключилась.

— Так уж и кондрашка?

Отец усмехнулся.

— Я её не трогал! Она убивать шла, с этими которыми… но я не трогал! — Мишаньке даже обидно стало. Может, он прежде и баламутил изрядно, но вот чтобы девок, даже виноватых в чем, обижать, этакого за ним не видилось. — Просто… вдруг туточки все засияло, будто стены засветились. Она и упала… крючило долго. Я велел скрутить. Ну… на всякий случай.

— Молодец.

— Она вон до сих пор в беспамятстве, — Мишанька подбородок потер, с удовольствием осознавши, что тот колюч и эта колючесть, некогда безмерно злившая, ныне едва ли не в восторг приводит. — Только пузыри пускает… а девки отошли. С большего.

Батюшка голову склонил.

И подал руку, позволяя помочь с коня слезти.

Громыхала гроза. Пока еще где-то там, на берегу, но того и гляди донесется, долетит и до царева терема.

— Еще их убивать приходили…

— Кто?

— Да так… людишки престранные. Я их того… — Мишанька кулак почесал. — Зашиб маленько…

— Не всех?

— Неа, целитель тутошний… который тамошний… ну, нездешний…

Отец вздохнул преукоризненно.

— Да это у меня от радости! Короче, целитель, который Дурбин, царицею присланный, сказал, что жить будут, никуда-то не денутся. Мне, правда, мыслится, что им это не в радость, но пусть уж князь поспрошает…

— Поспрошает, — согласился отец и вдруг обнял.

Взял и обнял.

Так, что ажно кости затрещали. И остатки сарафану, который и без того утратил всякую пригожесть, съехали, оставивши Мишаньку в виде совершенно недопустимом. Только… почему-то плевать было на вид этакий. И… вообще.

— Там… — голос вдруг сел. — Медведева люди… которые убивать приходили… они, стало быть?

— И они тоже, — раздалось сзади. — Что ж, вижу, с сыном помирился?

Государь, освобожденный от доспеху, гляделся усталым, но был жив и цел, и это радовало, ибо, конечно, наследники у него имеются, но… молоды еще.

Мишанька головой тряхнул. Мысли какие-то… не те. Взрослые, что ли? Думские. А ему в думу рано, он только жить, почитай, начал!

— Идемте, — велел государь, и мысли не возникло, чтоб протестовать.

Пошли.

В коридору знакомую, которая светиться перестала, а после и дальше, то ли тайною тропою, то ли просто в стародавние времена все коридоры строили узкими да неудобными. Вышли-то и вовсе, не то в палаты, не то в лес. Мишанька прямо и застыл, глядя на этакое диво: выходили из пола белокаменного дерева, вот прямо продолжением пола этого, только дальше уж мраморные стволы живыми становились, а ветви растопыренные, упираясь в потолок, поднимали его высоко-высоко, а там вовсе заслоняли густою живою листвой.

— Это… — батюшка тоже удивился, вон, голову задрал, силясь понять, так ли оно все, как видится.

— Ведьма, — сказал государь, рукой махнувши. — Учинила уж… будет диво, только надобно еще стены порасширить…

Куда уж шире-то?

Зала вона, вовсе необъятною казалась. А главное, что, прислушайся, и будто птички щебечут, ветерок весенний… и вправду диво-дивное, о котором не в каждой сказке скажут.

— Медведевых под стражу всех, — государь опустился то ли на корчагу какую, то ли на скамью мраморную, которой корчага прикинулась, а может, и на то, и на другое разом. — И Димитриевых, коль живы остались… старшую особенно. Тех, кто им пособлял, тоже…

— Стало быть, они?

— Кабы они одни… тут и Куницыны замарались, пусть ныне и божаться, что не желали дурного, да… Вышнята вон голову сложил, сказывают. Многое сказывают…

— Князь твой…

— Мой князь, мой… тяжко ему тоже. Она всех-то заморочила, проклятая царевна… только и она всего не ведала. А может, ведала, но не верила… было у моего прадеда две жены. Одна — дочь царя водяного, другая — боярская, которую он не любил, но и не обижал. Сердцу не прикажешь, а… политическая надобность — мерзкая вещь. Садитесь.

— Мишанька…

— Пускай… тут уж тайны нет, многие заговорят, так пусть лучше говорят правду. От старшей жены сын родился, и вторая порадовала, сразу двумя и дочкой-красавицей. Да… сперва-то думал мой предок, что земли разделит меж наследниками честно, а после понял, что не усидят они, примутся друг с дружкою воевать за стол да за богатства. И то… в одном-то царстве жить сподручнее, и нехорошо это, когда земли собранные распадаются. Тогда-то и решил оставить царство старшему сыну, а младших, чтоб не обидеть, посадил столоваться по городам крепким. Решил, что довольно с них будет…

Тихо.

Листочки звенят. А птички… откуда в царевых палатах птицам взяться-то?

— И сперва-то было так, как должно, только показалось обидным братьям, что нелюдь да венец примерит. Может, матушка их, которая еще жива была, нашептала, может, князья-родичи… но посоветовали старшего изжить, чтоб уж самим царствовать.

Вздохнул батюшка, на Мишаньку покосился и губы поджал. Оно-то… верно, выглядит Мишанька в исподней бабской рубахе, которую ободрал, ибо мешала крепко, престранно. Ноги голые торчат, плечо в ворот высовывется, и вовсе на люди в виде этаком срамно казаться. А он перед царем.

Только тот будто и не замечает.

— …вот и случилось братьям кубки поднять. Выпить за здравие царя нового… выпить и… не тому яду бояться, кто из мертвого родника пил, и уж точно не тому, кто из живого омывался. Вот и вышло, что… вода, она вода и есть, а уж какой станет, так…

Мишанька подол потянул, колени прикрывая.

…а ведь мог бы приодеться… вона, хотя бы с кого из побитых снять… а он воевать… в сарафане… магу и в сарафане-то воюется… а после… как-то не до того стало.

— Отошли они, сперва один, а после другой… и царица следом, не перенеся горя. Что до царевны… не хотел её обижать, да только… неспокойное было время. Земли под рукой отцовой собранные, еще помнили, каково это, вольными жить. И князья шептались, на царевну поглядывая, мол, когда б вот жениться на ней, тогда б и дети царской крови были. Сам понимаешь, неможно было этого допустить. С другой стороны, союзники надобны были, с третьей… в общем, как-то оно так и вышло, может, не по-человечески, зато малой кровью, ибо смута многих забрала бы.

Царь вздохнул.

— Кто ж знал… старые рода тем и опасны, что хранят знание, которое порой… вот и царица сумела дочь кой-чему научить. А уж та… год за годом ненависть пестовать, вот и выпестовала. Сумела… кого из старых родов извела, кого под себя подмяла, кого заморочила… вона, того же Соболева. И теперь поди-ка, разберись, кто и вправду виноватый, а кто по дури влез.

— Соболев…

— Морок на нем хитрый, тонкий… такой, коль не искать, то и не заметишь.

— И…

— Боярыня его поедет в монастырь, на покаяние.

Батюшка кивнул.

— А вот Димитриевы сами влезли… тоже обида старая, моим отцом учиненная, покою не давала. Да и… решили, будто их сил довольно. Вот и пользовалась проклятая, что ими, что прочими, добрую паутину сплела, крепкую… чудом уцелели, не иначе.

И пот со лба отер.

— Тамановых под корень надобно, — сказал отец.

Мишанька вздрогнул.

Так-то оно, может, и верно, ибо жалости к смутьянам проявлять неможно, но… но всех? Там же и невиновные есть, и непричастные, и… и вовсе дети! И не может такого быть, чтоб вот велели взять да извести род столь обширный.

— Неможно, — покачал головой царь. — Слово дадено. Да и… ничего-то хорошего с того не будет. Проклятая царевна ушла, пусть покоится с миром, а прочие… не столь уж они умны. Вона, приглядывать… замуж повыдавать за людей верных.

И на Мишаньку поглядел.

— Я замуж не хочу! — поспешил откреститсья тот. — Тьфу… жениться! Я… я уже один раз женатым был! Пусть теперь… младшие.

А то как в наследство, так они первые, а как жениться, то Мишанька. Нет уж…

— Я вообще… на границу хочу! — сказал он, подол потянувши чуть сильнее, чем оно надобно.

— На границу? — папенька брови свел.

— Сам же ж говорил, что добрые маги там всегда нужны. Вот и поеду, — мысль несказанно воодушевила. — Буду хазар бить… и вовсе…

— На границу…

— Ага… — Мишанька улыбнулся счастливо так. — Там же ж просто… вона свои, вона хазары… и никаких тебе ведьм, заговоров, невест царевых… ну их всех.

Государь и батюшка разом вздохнули.

Верно, от зависти.

Дурбин глядел в прозрачные глаза девочки, которая глядела на Дурбина и улыбалась. Счастливо так. По-детски. И когда он руку протянул, то осторожно коснулась её.

Вздохнула.

И сказала:

— Никому только! Это тайна! — для надежности Зорянка прижала пальчик к губам. И Дурбин кивнул. Тайна… и сказать, чуялось, не выйдет, даже если захочется.

Он рот раскрыл.

Закрыл.

Вздохнул. И поднялся… перевел взгляд на хмурую боярыню, которая губы поджала. И щеки её, без того нарумяненные густо, налились краснотою.

— Матушка-царица знать желают, — произнесла она и шею потянула, отчего на шее этой проступили морщины сеткою, а еще подбородок второй наметился. — Все ли хорошо?

— Все хорошо, — сказал Дурбин и покосился.

Девочка сидела на лавке, на подушках, поставленных одна на другую, и сооружение это Дурбину доверия не внушало.

— Девочка не пострадала. Все, что ей нужно, это отдых и сон…

Боярыня склонила голову и развернулась, неспешна, что ладья в заливе. И ступала-то она с достоинством, неся себя, как подобает боярское жене. Только золотые подвески на ожерелье слабо позвякивали.

Стоило ей удалиться, как девочка зевнула и вправду свернулась на подушке калачиком.

— Как тебя зовут? — спросил Дурбин.

— Не помню, — пробормотала она, вновь зевая. — Молоко не люблю… теплое, с пенкою… а мед люблю. Но не помню, как зовут. Скажешь?

Скажет.

И про искру разума, что зажглась вдруг в пустых глазах.

…если не исчезнет.

Дурбин набросил на девочку покрывало и присел на пол. В покоях, куда его препроводили, лавок хватало. Имелись и сундуки с покатыми крышками, и резное креслице, у окна поставленное. А он сел на пол. И осторожно, с опаскою коснулся загривка зверя.

— Ты-то теперь обычный, верно? — спросил он, и зверь, изогнувшись, поспешил руку лизнуть. Хвост его громко застучал по полу, а изо рта потекла слюна. — Собака… большая собака… она расстроится.

Но и пускай.

Отчего-то больше это не казалось важным. Прежний-то Дурбин из шкуры вывернулся бы, чтоб не допустить высочайшего огорчения. Быть может, и соврал бы чего-нибудь этакого, себя оправдывающего. Или даже наоборот… сказал бы, что сумел вернуть потерянную душу, а другой свободу дал.

Хорошая теория.

Героическая.

Только… неправда ведь. А скажешь, что вовсе не при чем и… когда его со двора попросят? Завтра? Послезавтра? Когда наведут порядок, уберут мертвецов, запрут виновных, наградят непричастных… Дурбина вот не наградят.

И добре если выпроводят тихонечко.

Замурлыкал Черныш, утешая, а после вовсе перебрался к девочке под руку.

Беззвучно отворилась дверь.

— Ты… — Дурбин поспешил подняться.

— Спит?

Аглая выглядела утомленной, но все же, в отличие от него, успела привести себя в порядок. Пусть платье на ней было простым, но… платье, а не тонкая прозрачная почти рубаха, в которой она вернулась, а Дурбин испытал жгучую острую ревность и желание немедля выяснить, что же случилось там, на берегу.

Только вместо этого стянул свой камзол и набросил на плечи.

Выяснить… выяснит, коль будет то богам угодно, но после, когда вернется к нему способность мыслить здраво. А ныне ветрено и гроза громыхает, этак простудиться недолго.

— А ты? — она вошла бесшумно, ступая так, как умеют лишь ведьмы да кошки.

— А я не сплю, — он смотрел.

И…

…и сила вернулась. Чудо, наверное, да и пока сложно говорить, остаточные это явления или же все-таки началась регенерация тонкого поля. Но сила есть.

На самом донышке.

Только… только слишком мало её. Даже если вся, которая была, вернется, все одно мало. Может, целитель из Дурбина и неплохой, но при дворце его не оставят. Найдутся более достойные.

Может, и к лучшему.

…он уедет.

Возьмет… в Канопень. Хороший, если подумать, город. И людей в нем живет изрядно, а стало быть, потенциальная клиентура наличествует. Еще бы разрешение выправить, на практику…

— Это хорошо, — Аглая робко улыбнулась и, глянув на девочку, вздохнула. — И её поправили.

— То есть?

— Не спрашивай, сама не понимаю. Но прежде было неправильно, а теперь все, как должно. Может, из-за нас, а может еще что помогло… только теперь она расти станет.

— Она ничего не помнит. То есть, имени не помнит. Думаю… и не только имени.

— И хорошо, — Аглая смотрела серьезно. — Иногда… бывает, что лучше и не помнить.

Может, и так.

Пес вздохнул и на Дурбина поглядел, как почудилось, с упреком. Мол, долго ты маеться будешь? Скажи уже?

Что?

Правду.

И…

— Идем? — Аглая протянула руку. И Дурбин осторожно коснулся тонких пальчиков её. Почему-то подумалось, что пахнуть они должны травами.

— А…

— За ней приглядят, да и… — она нарисовала в воздухе узор, и легчайшая паутинка упала на спящую. — Теперь здесь безопасно…

Со стены поднялась золотая бабочка, запорхала, затрясла над головой девочки крылами. Наверное, это что-то да значило, возможно, чудо этакое стоило бы изучить, но Дурбин вышел за дверь, где обнаружилась давешняя боярыня, только еще более недовольная, чем прежде.

— Она спит, — сказал Дурбин. — А когда проснется, есть захочет. Она не любит теплое молоко, особенно с пенкой. А вот мед любит.

— Без тебя разберемся, — проворчала боярыня и, вдруг разом подобревши, сказала. — Идите уж… ишь… ведьмы… сраму на вас нет.

Нет.

Наверное.

Но на узкой галерее, что вилась по-над замковой стеной, было пусто. И лишь ветер норовил пробраться под старую крышу, принося с собой мокрые капли. А они оседали на лице, словно слезы. И Никита вытирал, вытирал, а потом взял и поцеловал ведьму.

От нее и вправду пахло травами.

И еще водой. Грозой. Землей. Зачарованным лесом…

— Извини, — сказал он.

— Боишься? — Аглая нахмурилась.

— Тебя? Ничуть…

— Я ведь… и вправду ведьма. Слышал, что говорят?

— Пускай себе…

Она улыбнулась. И потянулась навстречу. Обняла, прижалась, застыла… вздохнула тихо:

— Давай уедем?

— В Канопень?

— Почему нет? Красивый город… у меня… Мишанька сказал, что мне положены какие-то деньги… по договору… при разводе. Оказывается, там про развод тоже писалось. Я не знаю, много или нет, но… может, хватит на дом?

Никита нахмурился: вот не хватало еще у неё деньги на дом брать.

— Хватит, — сказал он. — На твой дом.

— А…

— А я свой построю. И будет у нас два дома.

…когда? Дом — не корова, на него так легко не заработаешь, а на царскую благодарность рассчитывать смешно. И врать он ради этой благодарности не станет. Нет его заслуги в том, что все… исправилось? Верное слово. Удачное.

— Хорошо, — тихо выдохнула Аглая. — Нам ведь… спешить не надо, да?

— Да.

— Я ведьма… а ведьмам больше позволено. Но слухи пойдут все равно. Наверное, даже если ничего не делать, они пойдут, и… и как мы будем жить?

— Хорошо, — сказал Никита. — В любви и согласии. Сто лет. А потом еще столько же… и у меня будет своя лечебница. Когда-нибудь. Такая, чтобы любой человек прийти мог. Ведьмина помощь не лишнею станет. Если захочешь. А нет… займешься тем, что по душе.

И говорить было легко.

Он верил каждому слову, а потом загадал, что если вот сейчас случится что-то…

…небо расколола молния. Можно ли было считать это знаком?

Глава 71

Где речь идет о тайнах прошлого и некоторых обстоятельствах нынешнего

…существует древняя легенда, что, если женщину не обижать, то она и не обидится.

Из кабацкой беседы о преданьях старины глубокой.

Радожский вырядился в черное.

Хороший цвет. Ему к лицу. И лицо это одухотворенное до крайности. Так прямо рука зачесалась затрещину отвесить, чтоб градус одухотворенности уменьшился слегка.

— Уезжаешь? — поинтересовалась Стася мрачно.

— Увы, это… единственный выход, — князь поклонился.

— А как же… расследование?

…оно ж только началось. Недели еще не прошло с того самого, несостоявшегося царского пира.

— Что там расследовать, — махнул Радожский рукой. — Димитриев рассказал, что знал, другие тоже. Все-то понятно… странный заговор. Обиженных.

Он все-таки присел.

— И главное, каждый в нем мнил себя самым обиженным. Проклятая царевна всех собрала, столкнула лбами… если бы получилось, не стало бы Беловодья.

Город жил.

Стася точно знала. Она уже дважды выбиралась, желая убедиться, что все именно так, как и прежде. Убедилась. Кипела ярмарка, что жизнью, что слухами. Скользили корабли по глади озерной, будто бы и не отступала она. Плясал дрессированный медведь под скоморошью дудку.

Разве что храм преобразился, да и то Стася, сколь ни силилась, так и не поняла, в чем дело.

— Димитриева-младшая вчера отошла, а матушка её еще тогда. Слишком уж с темною силой связаны они были, вот, как заклятье рухнуло, так по ним и ударило. Примороченных будут лечить, кого можно… если нет, то по монастырям отправят. Тех, кто клятву добровольно принес, казнят… да им все одно. Димитриевы как пали, так и клятва сработала, там казнь — это даже милосердно.

Стасю передернуло.

Все-таки не настолько она к местным реалиям адаптироваться, чтобы вот так все воспринимать.

— По мелочам же найдется кому вытянуть…

— А ты уедешь.

Мрачный. Хмурится. Сопит. И главное, обижен. Он ведь добровольно Китеж покидает, может, даже поперек царского слова. Подвиг еще один совершить собирается.

Самоотречения.

А Стася не ценит.

И Ежи не ценит. Стоит. Руки на груди сложил. Взглядом мрачным буравит.

— Жениться я на тебе не стану, — сказал Радожский и голову еще выше задрал. — Это… это, может, от проклятья и избавит, да…

— А Горыню бросишь?

— Горыню? Ну… тут… думаешь, ей легче будет, если вот так, без благословения? — вскинулся князь. — И дети незаконнорожденные? Да еще и проклятые, как… или ты придумал, ведьмак, как от этого избавиться?

Сказал и руку поднял.

Ежи понурился.

Он думал.

Книги вон все перебрал, те, что нашел, да только…

— Если ты уедешь, то проклятье не отступит. Сначала тебя сожрет. Потом её…

— Её — вряд ли. Я у Верховной спрашивал, говорит, что ведьму сложно проклясть. Что-то там… вроде как сам мир бережет. Так что… от моего отъезда вам ущерба не будет.

— Погодите вы, — Стася присела, и на колени тотчас взобрался Бес.

…ведьмы письмо прислали, просят дозволить им котиков приобрести. То есть, взять на содержание, ежели на то Стасина воля будет.

Можно подумать, Стася что-то решает.

Пусть приходят. Авось, кому из кошачьей братии и глянутся.

— Ты говорил, — она указала на Ежи. — Что там буква и суть различались, верно?

— Верно.

— Что буква говорила о заключении брака, так?

— Так.

— А по сути он желал чего? Единения родов, так?

— Так… ему необходимо было получить доступ к силе Радожских, которые несут в своей крови каплю истинного огня, того, которого от птицы, фениксом именуемой, достается…

— Хорошо, — Стася поднялась и подошла к князю. — Но ведь… единение это — это же не только через брак можно!

— Что?

— Брак — проще всего, но… дай-ка сюда, — она сама вытащила клинок из ножен и ткнула в протянутую ей руку.

— Больно! — возмутился князь, но как-то не слишком уж активно.

— Ничего, — себя порезать было сложнее, но Стася справилась. А потом сжала широкую его ладонь и сказала: — Вот как муж ты мне, уж извини, не особо и надобен, а за брата вполне сгодишься…

— Брата? — Радожский моргнул.

— Брата… брат тоже родственник. И близкий. Поэтому, если братом тебя признать, то роды единятся. Так, Евдоким Афанасьевич?

Выглянувший из стены дух хмыкнул.

— Волковы… что ж, ничего против этакого единения я не имею.

И дом тоже.

Гром не грянул. Тьма на землю не спустилась, как и солнечный свет не поспешил затопить мир. В общем, почти ничего-то не изменилось, кроме…

…поползли по руке черные руны, зашевелились, как и само проклятье.

И кровь, смешавшись с кровью, потемнела. А потом обернулась прахом. И ветерок, которого вот еще не было, закружил его, поднял к самому потолку, чтобы оттуда уронить… оно, конечно, не розовые лепестки, но какой обряд, такое и сопровождение.

А знаки исчезли.

Будто и не было.

И судорожно резко выдохнул князь. Сама Стася тоже вот выдохнула, потому как совсем даже не была уверена в том, что из задумки этой хоть что-то да получится.

А оно взяло и…

— Брат… — задумчиво повторил Радожский и руку погладил. — Старший…

— Чего это старший?

Что-то этот тон совершенно Стасе не понравился, как и взгляд. Сразу мысль мелькнула, что со спасением она слегка поспешила.

— А потому что брат, — он поглядел этак, насмешливо. — Ныне я старший в роду, а стало быть…

Стася скрестила руки.

— …я несу ответственность и за сестру, и за честь родовую и…

Евдоким Афанасьевич, кажется, расхохотался. И дом отозвался на этот смех порывом ветра, распахнувшим узорчатые окна. Где-то внизу хлопнула дверь, то ли впуская гостей, то ли выпуская…

— В козла превращу, — тихо сказала Стася, оборвав речь, в которой сказывалось, как она, Стася, неосмотрительно эту самую родовую честь позорит, позволяя себе вольности.

— Почему в козла? — удивился Радожский.

— Могу в козу.

— В козу не надо!

— А в козла?

— Я же серьезно!

— И я серьезно, — спасаешь их тут себе на голову, а в ответ никакой благодарности.

— Скажи своему ведьмаку, чтобы сватался, — Радожский был хмур. В козла обращаться ему не хотелось. Это вот с волками если, то как-то даже… благородно что ли, романтично. А от козла какая романтика. — По-человечески. Или… лучше я сам.

Развернулся на пятках и гордым чеканным шагом направился к двери, которую открыл Ежи.

— Не подерутся? — осведомилась Стася на всякий случай.

— Всенепременно, — Евдоким Афанасьевич выступил из стены. — И не раз. Но оно полезнее, пусть лучше так воюют, чем за спиною друг другу козни строить.

Недовольным дух вовсе не выглядел.

Скорее даже наоборот.

— Не думала, что получится… Ежи просто, когда сказал о сути, что тот… который был вашим зятем… он желал даже не единения, а полностью получить силу Радожских, а уже для этого и единение нужно было… сложно это все.

— Сложно.

— И дальше просто не будет? — спрашивала так, уже зная ответ наперед.

Пусть нет больше зачарованного войска, и спокойны ныне воды Ильмень-озера. Пусть ведьмы притихли, пытаясь совладать то ли с силами, то ли с грядущими реформами, а маги тоже притихли, ибо число их несколько убавилось: сыскались и средь них заговорщики.

Исчез в небытие законный наследник Волковых.

А род Тамановых был отправлен в далекий Северный предел, который получил в свое владение. Пусть… многое изменилось, но многое осталось прежним.

— Не будет, — сама себе ответила Стася и Беса погладила, который ныне был по-кошачьи тих и к ласке равнодушен. Даже глаза не открыл. — Но… может, и к лучшему?

Ведьма сидела в саду и тонкой веткой с пучком листьев на конце дразнила кота. Кот делал вид, что дразнится, и время от времени лениво взмахивал лапой. Когтей не выпускал, да и глаза приоткрывал редко, лишь когда листья касались пышной шерсти его.

— Свататься пришел? — спросила ведьма, сощурившись. И сделалась донельзя на кота своего похожа.

…ныне еще троих забрали. Тоже ведьмочки, из молодых, которые подошли, вроде как гуляючи, к забору, да стали цветы разглядывать. Благо, одичалая роза цвела на диво пышно. Вот и любовались.

Часа два.

А там, из кустов, и выбралась сперва длинная, что вобла, кошка какого-то рыже-рыжего окраса, а за нею и два кота с круглыми мордами. В общем, с прибытком ушли.

Надо полагать, завтра ответные подарки отправят.

Странный обычай.

И не обычай даже, но… как-то так получалось вот.

— Поговорить, — смутившись, сказал Ежи. — Если… ты не возражаешь.

— А свататься?

— Сперва поговорить.

Наверное, можно было бы промолчать. В конце концов, Подольский жив, и супруга его, о которой Ежи справился осторожно, через знакомого, вполне неплохо себя чувствует.

Не в Китеже они, в Новом городе, куда Стася, если подумать, вряд ли когда загляден. А заглянувши… но не шли из головы слова Подольского. Да и вовсе… нечестно молчать.

— Тогда ладно, — она ветку отложила и встала. — Пойдем, погуляем, что ли?

— Пойдем, — согласился Ежи.

И Стася сама взяла его под руку.

— Гадость скажешь? — она и заговорила первой, не дождавшись, когда он подберет нужные слова. И правильно. Молчание затягивалось, слова не подбирались.

Как вообще говорить о таком?

— У меня есть ребенок. То есть… будет. Скорее всего, если все в порядке… надеюсь, что все в порядке, — Ежи сказал, как выдохнул. — Дурная история… и я обещался молчать. Я бы молчал, но… мало ли оно. Тайны в таких делах…

— Имеют обыкновение переставать быть тайнами в самый неподходящий момент?

— Именно… там… глупо получилось. Я не собирался заводить детей… и… просто… — почему-то рассказать вышло, пусть и сбивчиво.

Неловкая ситуация.

Некрасивая.

И чувствует себя Ежи совсем погано, хотя, если подумать, то особой вины за ним нет. Он ведь…

— Спасибо, — первой опять заговорила Анастасия.

— За что?

— За честность, — она остановилась у ограды, той, за которой поднялись заросли колючего шиповника, и надо бы их обрезать, тонкие гибкие плети эти, ощетинившиеся иглами. Да только… как-то к месту они, что плети, что иглы, что тяжелые бутоны бледно-розового колера. — Честность — это уже много…

— А…

Она пожала плечами.

— Если вдруг понадобится помощь, думаю, тебе скажут… а до остального если, то… дети — это хорошо. Даже нежданные… и вообще, какая разница, что было раньше?

Наверное, никакой.

Ежи кивнул, но как-то неуверенно. А ведьма подошла, обняла, положила голову на плечо и тихо, ласково сказала:

— Вот если теперь попробуешь учинить что-то этакое… точно превращу!

— В козла? — усмехнулся Ежи.

— Уже нажаловался?

— Скорее… интересовался, возможно ли это с научной точки зрения.

— А ты?

— Что я? Я сказал, что с научной, конечно, невозможно, а вот если с ведьминской, так вполне себе…

— И правильно, — ведьма почесала нос. — Пусть не зазнается… и вообще… будет в личной жизни мешаться, я тоже вспомню, что его Горыня мне служить еще обязана. Так и передай.

Ежи усмехнулся.

Передаст.

— А свататься? — сварливо поинтересовалась ведьма. — Или передумал?

Ежи молча достал из кармана колечко… обыкновенное такое колечко, простенькое совсем с виду.

— Это…

Ведьма осторожно коснулась.

…а ведь мог бы иное что взять. Там много чего было, на проклятом острове, в кладе, кровью замкнутом. И Страж сдержал бы слово. Страж с гордостью раскрыл он пред Ежи сокровищницу свою.

…меч-кладенец из заговоренного железа. Злой да голодный до крови, способный любого превратить в воина, равных которому нет и не будет.

Лук с зачарованными стрелами. Тонкими, полупрозрачными, словно иглы, пробивающими, что плат шелковый на лету, что бронь из шкуры цмока.

…дудку, что людей лишает разума и воли.

…кубок, превращающий воду по желанию, хоть в лекарство, хоть в отраву.

…темный кристалл, в котором легко прозреть грядущее.

Острую иглу, одного укола которой хватит, чтобы душа уснула. Гроб хрустальный, сохраняющий человека, будто живого… много чудес, за которые Гильдия отдала бы все. А он колечко взял. Просто колечко, что лежало на пыльном блюде.

— Примешь?

Не золотое, не серебряное, без камней, без резьбы, грубоватое даже с виду.

Почему?

Он и сам не знал. Только Страж умехнулся и сказал:

— Что ж, по тебе и судьба…

Пусть так.

Ведьма надела кольцо на палец, и то в пору пришлось, а на руке Ежи само собой второе возникло. И пришло вдруг понимание, что так оно и должно, что сватовство… на кой оно ему надобно, коль теперь их души связаны.

Разве что… князь вон изнервничался весь. Так что пусть будет ему сватовство.

Для порядку.

Эпилог

…а пишу тебе, разлюбезная сердцу моему Аленушка, ибо есть чего поведать многого.

Антошка прикусил перо да призадумался. Оно-то, конечно, не известно, умеет ли Аленка читать, али нет, но с другое стороны сестрица-то его всяко умеет.

И прочитает.

Сперва, конечно, подруженьке своей, которая от этакой чести загордится, да пусть не больно-то там, а после уж маменьке, и маменькиным приятельницам, что посядут кружком, кажному Антошкиному слову внимая. И матушка будет пыжится, платок накинет на плечи тот, что Антошка с письмом отправит, и еще бусы взденет, папенькою дареные, которые на самом дне сундука хранит, доставая лишь по случаям особым.

Так ведь особый же ж.

Антошка из столицы, чай, не кажный день пишет. А потому и письмо должно было соответствовать маменькиным да сестриным чаяниям, быть большим да обстоятельным.

…третьего дня ведьмак взялся-таки посвататься к нашее ведьме. Однако же ж все тут, в столицах, со сватовством иначей, нежели у людей обыкновенных. Нет бы явиться ему к полудню, аль после оного, и позвавши в свахи бабу толковую, за еёною спиною встать и слухать, как она лаится будет. И чтоб, стало быть, соседи тоже слухали. Тогда бы возникло меж ними всеми глубокое взаимное понимание, а обиды, ежели бы кем учиненные были, в лаянии том отпустилися.

Антошка щелкнул по носу особо любопытного кота.

…однако в столицах свататься берут боярина, какого познатней, мордой пошире и шубой побогаче. Наш-то совсем хороший был, Горыни батюшка. Собою-то обилен. Огромен, что вол, и борода круглая, масляная. А уж шуба на плечах егоных такая, что обыкновенному человеку под тяжестью этакой и не устоять. Может, даже не из наших, а из заморских бобров шитая. Свеи сказывали, что у них-то бобры, что медведя, но тут уж правда аль нет, не скажу. Свейских бобров туточки я не видывал. Главное, что атлас на шубе алый, да с шитьем золотым. Пуговки в два ряда. И в кажном камень огненный слепит. Еще с боярином тем цесаревичи пришли. Им-то сватами не с руки, ибо сами еще не женатые да больно молоды. Но принесли князю, который туточки старшим ведьминым братом прозвался, дары пребогатые.

Антошка призадумался, стоит ли перечислять те самые дары. И решил, что стоит. А то ж людям любопытственно будет.

Чего разочаровывать.

…и золота три пуда, а еще зеркало, в котором человека живого, как он есть, видано, с головы до пяток. И шубы собольи, и иной мягкой рухляди, а куньими шкурами и вовсе дорогу выслали от ворот до самого крылечка…

Про ожерелья тоже написал, и про яхонтовые, и про жемчужные, и про золотые, царицею поднесенные. Про них особенно хорошо вышло, ажно на цельный лист. Пущай матушка порадуется. Правда, кольнула мыслишка, не восхочет ли она себе таких, но Антошка её отогнал.

Пущай и восхочет, но он матушке прикупил серебряные заушницы, с круглыми зелеными каменьями. И не только матушке, всем подарков хватит, да таких, которых, небось, ни у кого-то в Канопене нетути.

…речи вели сладкие, долгие, об чем говорили, того не ведаю, но съели трех поросят в меду жареных и двух — с хреном, еще гуся, начиненного кашею да с кедровыми орехами. Щуку, раковыми шейками начиненную, двух осетров, которых с царского подворья привезли, а тако же ушицу стерляжью, коию на запивку ставил. Испробовали…

…перечень съестного вышел немалый.

…ели и нахваливали, что, мол, славно и скусно, отчего моему сердцу стало вовсе радостно. А после даже боярин молвил, что, ежель я решу от ведьмы в иное услужение пойти, то завсегда тому радый будет. Но срок службы моей еще не вышел, да и думаю, что не желать мне места иного…

Антошка за ухом почесал.

Вздохнул.

…сестрице-то он еще напишет, отдельно, малым листом, уже без снеди и золота, и иных подробностев. Сугубо по делу, ибо оно ж понятно, что ведьма, пущай и собралась в Канопень возвертаться, да кто её до царское свадьбы отпустит? Особенно с царскою невестой. Вот и выходит, что жить им в Китеже долго, может, дольше, чем самой ведьме думается.

И как тут быть?

…дом большой, ему догляд надобен, и княжьи-то холопы силятся, пыжаться, да умения у них недостаточно. Прежде-то Баська с Маланькою за холопами приглядывали, но ныне негоже то царевым-то невестам — от радость-то великая, Фрол-то Матвеевич, как прознал, три дня лежьмя лежал да сердце мацал, а после встал и еще три дня пил беспробудно на пару со сродственником своим. Хорошо хоть без безобразий пришлось. Ныне-то его супружница за домом приглядвает, но тоже ведь ненадолго.

Акулинка справилась бы.

Она толковая. И рухавая. И рученька у ней крепкая… и вот было бы ладно, ежели б она да с младшенькою, да с матушкою и с Аленкой в Китеж прибыли. С письмом-то Антошка им и денег перешлет, но… захотят ли?

Решатся?

А коль нет…

Он вновь вздохнул, погладил котика, пока еще неприкаянного, — чтой-то никто из гостей не глянулся ему, капризнючему — и к письму вернулся.

…за ведьмою князь Радожский отписал все имущество, которое Волковым причитается, а царевым указом отошли им земли и утраченные, а коль заняты те, то и иные, свободные, и еще золота, и торговые склады, и многое иное. А от себя князь добавил, что, мол, сестрица единственная егоная бесприданницею быть не могет, то и положил ей сундук с серебряною посудой, сундук с золотою, и третий — с каменьями драгоценными, огненными.

Каменья Антошка самолично переписал, как и иное всякое добро, ибо холопам княжеским доверия ему не было никакого. А Евдоким Афанасьевич еще похвалил, мол, так и надо.

Глаз да глаз…

Только Антошкиных глаз для всего не хватит. И купцы вон съезжать собралися, ибо Фролу Матвеевичу царскою милостью собственный терем жалован был.

Нет, надобно маменьку сюда.

Всенепременно.

Или хотя бы сестрицу старшенькую, а то за всем приглядывая, Антошка этаким чином без кухни останется.

…а в городе, чтоб вы знали, ныне вовсе даже спокойственно стало. Смутьянов, ходют слухи, кого боги покарали, а кого повесили тишком, чтоб честный люд не смущать. Иных же, вставших на защиту земли родное, наградили безмерно. Даже мне пожаловали ленту желтую и с нею еще ордену, но уж больно тяжеленную, хотя и красоты неописуемой.

В ордену они, конечно, не поверят.

А ведь и вправду жаловали.

…еще приключилось много чудес всяких. Тако в храме, что на площади стоит, сыскалась статуя, которая утраченная жрецами была, а может даже вовсе спертая, но явилась божественною силой. И тепериче там жрицы новые, которые храм велели открыть и пущать всякого, кому нужда придет. А к иным и вовсе выходят. И жрицы те — не просто так, а барона Козелковича нашеего жена да теща.

Антошка тихо порадовался, что его-то Аленка сиротою осталась. А то мало ли… от тещи всякое подлости ожидать можно. С неё станется и жрицею оказаться.

…и бають, будто бы дочка Козековичева, которая хворая была, а потом поздоровела ведьминою силой, та вовсе богини воплощение. И люди с того подурели бы, когда б не свеи, которые к девице этое никого близко не пущають. А старший и вовсе поженится собрался, когда та подрастет.

Свея даже самую малость жаль было.

Живой же человек. А тут богиня… или там воплощение. Кто их разберет-то? Но главное, с обычною бабой, ежели чего, и поспорить можно. А с богинею как? Нет, чем больше Антошка думал, тем сильнее убеждался, что судьба его — Аленка, девица простая, обыкновенная и уже тем распрекрасная.

Он бы и написал так.

Чтоб знала.

Собирался даже… но… за окном что-то бухнуло и раздался бодрый девичий голос:

— Ведьма клятая! Выходи сражаться…

Антошка глаза прикрыл и выдохнул:

— Опять? От же… неймется им!

А после высунулся в окошко и громко, чтоб все слышали, заорал:

— Нету больше царевичей! Нету… всех роздали!

— Совсем всех? — уточнила неизвестная девица.

— Совсем, — отозвался Антошка и, глянувши на растянувшегося поверх исписанных листов Каприза, добавил. — Котики вот осталися!

А что? Котики — чай, царевичей не хуже будут.

Content

Карина Демина
Понаехали!

Глава 1 В которой царь-батюшка думу думает и не в одиночестве

Глава 2 Где ведьмы отправляются в путешествие, да не одни, но с немалым сопровождением

Глава 3 Повествующая о том, что и ведьмакам порой приходится тяжко

Глава 4 О славном граде Китеже и жителях его повествующая

Глава 5 Где открываются некоторые неприглядные истины, а еще случается знакомство с почтеннейшей вдовой

Глава 6 В которой ведьмак знакомится с проклятым местом, а в Китеже творится неладное

Глава 7 О проблемах сложных моральных и случайных встречах

Глава 8 Про нечисть большую да малую

Глава 9 Где очередная сказка обретает плоть

Глава 10 В которой князь наносит весьма своевременный визит

Глава 11 Где образуется некоторый переизбыток женихов

Глава 12 В которой идет разговор о делах насущных, а также вскрываются некоторые старые секреты

Глава 13 Где волшебный конь находит хозяина

Глава 14 О ведьмах и душегубах

Глава 15 В которой ведьма выходит на прогулку

Глава 16 Где девичье любопытство имеет свои последствия

Глава 17 О том, что порой спасение утопающих, дело далеко не только рук самих утопающих

Глава 18 В которой обсуждается важное дело замужества, а еще происходит непредвиденное

Глава 19 Сказывающая, что не след встречаться с волками на узкой тропе

Глава 20 В которой речь идет о коварстве женском и сложных жизненных обстоятельствах

Глава 21 Где речь идет о делах государевых и государственных, что далеко не всегда одно и то же

Глава 22 Повествующая о том, что и нечисть может быть благодарной

Глава 23 Где сказывается, сколь непросто королевичем быть

Глава 24 Где происходит случайная встреча, мотивирующая к познанию нового

Глава 25 В которой среди ведьм не наблюдается единства

Глава 26 Сказывающая о том, как царевичу невест искали

Глава 27 О том, до чего опасно заглядывать в прошлое

Глава 28 Где речь идет о возможностях и их использовании

Глава 29 Где выясняется, что и боги умеют шутить

Глава 30 В которой сказывается о божественном благословении и прочих жизненных неурядицах

Глава 31 О высочайших материях и родственных связях повествующая

Глава 32 В которое случается знакомство с родней

Глава 33 О милостях государыни и жизненных обстоятельствах

Глава 34 Где случается заглянуть в прошлое, но толку от этого никакого

Глава 35 В которой продолжается знакомство с царским дворцом и его обитателями

Глава 36 О пиру царском и прочих жизненных невзгодах

Глава 37 Где речь идет о превратностях службы государю

Глава 38 Где царевич старательно блюдет честь родовую и с невестами знакомится

Глава 39 О царевом тереме, царице и прочих важных людях

Глава 40 Сказывающая, что ведьмы бывают разными

Глава 41 В которой повествуется о сути проклятий

Глава 42 Где ведьма встречается с царицею, а царица — с ведьмой

Глава 43 Звериная, ну почти звериная

Глава 44 В которой над теремом царским сгущаются тучи

Глава 45 О тяжести женской судьбы

Глава 46 Где случаются неожиданные встречи и полезные разговоры

Глава 47 В которой повествуется о царевичах и особенностях местной медицины

Глава 48 О том, что не всяким знакомцам верить надобно

Глава 49 О старых знакомых и новых жизненных перспективах сомнительного свойства

Глава 50 В которой ведьма знакомится с царскою семьей

Глава 51 Сказывающая о том, что государи — тоже люди

Глава 52 Где творятся странные дела и возникают лишние вопросы

Глава 53 В которой происходит колдовство и заключаются договора

Глава 54 Где начинается большая уборка

Глава 55 Сказывающая о стремлении к подвигу и прочих глупостях

Глава 56 В которой случаются странные встречи

Глава 57 О том, до чего извилисты ведьмины дороги

Глава 58 Где запоздало исполняются некоторые детские мечты

Глава 59 В которой чудеса творятся и боги снисходят до людей

Глава 60 Сказывающая о том, до чего суматошное это дело — смуту учинять

Глава 61 Повествующая о том, до чего сложно быть бабой

Глава 62 Где пытается ожить старое древнее зло

Глава 63 О войне и битвах всяко-разных

Глава 64 Про ведьм, царевичей и женитьбы скоропалительные

Глава 65 В которой речь идет об обидах старых и праве на месть

Глава 66 Где случается битва тьмы и тьмы

Глава 67 В которой зло побеждается, а еще творятся чудеса

Глава 68 Про то, что у всякого деяния свои последствия есть

Глава 69 Где все понемногу завершается

Глава 70 В которой закрываются одни пути и начинаются другие

Глава 71 Где речь идет о тайнах прошлого и некоторых обстоятельствах нынешнего

Эпилог