Евгений Пинаев

АРЛЕКИН

Евгений Пинаев

Арлекин

Повесть

Капитанам дальнего плавания Вадиму Владимировичу Чудову и Евгению Николаевичу Лепке, воевавшим на море и на суше.

С глубоким уважением — автор

Лесовоз «Кассиопею» навалило на английский сухогруз «Корнуолл» в акватории порта Саутгемптон. Если сказать, что сухогруз «Корнуолл» навалило на советский лесовоз «Кассиопею», — истина не пострадает. Обстоятельства происшествия, изложенные в «морском протесте» капитана лесовоза, своевременно оформленном советским консулом, соответствовали положениям Брюссельской конвенции «по унификации некоторых правил относительно столкновения судов» и не противоречили двести пятьдесят третьей статье Кодекса торгового мореплавания СССР. Пункты конвенции 1910 года и статья КТМ трактовали подобную аварию как случайную, возникшую под воздействием непреодолимых сил, к каковым относится чрезвычайно густой туман, помешавший маневру «Корнуолла» и «Кассиопеи». Тем не менее владельцы сухогруза подали иск в Арбитраж при Лондонском комитете Ллойда, инкриминировав капитану «Кассиопеи» нарушение правил порта Саутгемптон.

Мне пришлось вылететь в Англию экспертом советской стороны, ибо сущность «морского протеста» в разных странах трактуется по-своему. В Англии как юридический документ он принимается только с согласия противной стороны. Экспертная комиссия рассмотрела обстоятельства дела на месте, в Саутгемптоне, и отклонила притязание владельцев «Корнуолла».

Итак, все кончено. Никаких выплат, никаких компенсаций: форс-мажор — это форс-мажор и, следовательно, «убытки несет тот, кто их потерпел». Бумаги подписаны, билет на аэрофлотовский самолет уже заказан, а вылет — завтра вечером из аэропорта Хитроу. Торопиться некуда. Можно отдохнуть, побродить по городу. Как ни спеши, но дома окажешься ни раньше ни позже положенного часа. Добираться до Лондона лучше всего утром. Шоссе, конечно, выше всяких похвал, погода, по здешним меркам, отменная, но, увы, возраст уже не тот, чтобы садиться в автобус с накопленной за день усталостью: когда человеку под семьдесят, эти годы — семь смычек на грунте при слабосильном брашпиле. Надорвешься, пока дотащишь якорь до клюза.

Да, возраст обязывает ко многому. В том числе и к таким, как эта, пешим прогулкам... В городском парке сел на скамейку у памятника геройским механикам «Титаника», развернул «Саутгемптонское эхо» и прочел в газете «об очередной хитрости русских, выигравших процесс у наших моряков». Арбитраж Ллойда не упоминался.

Когда-то местное «Эхо» писало о русском паруснике, ошвартовавшемся в Иннер-доке. Наверное, поэтому меня потянуло в. порт...

Вот она — жизнь моряка! Куда ни кинь судьба, везде — клин, всюду, в том или ином обличье, достает прошлое. Здесь, к счастью, оно имело симпатичную молодую мордаху, ведь именно сюда привел я когда-то учебное парусное судно: баркентина, волею судеб, тоже именовалась «Кассиопеей».

В ту пору мне было сорок четыре. Многовато, хотя зрелые годы воспринимаются нами куда спокойнее, чем «безоблачная» юность, которую разом, с маху обрубила война. Четыре военных года превратили нас в бывалых вояк с опытом.

О том и думал, когда неторопливо шел причалами до набережной Ки, минуя длинную цепочку — лабиринт! — доков и пакгаузов. В прежние времена здесь швартовались знаменитые «королевы» Атлантики: «Куин Мери» и «Куин Элизабет». Отшумела их былая слава...

А вон там, в самом дальнем углу Иннер-дока, стояла когда-то крохотная деревянная «Кассиопея». Зеленая вода, как и тогда, лизала замшелые сваи, лебеди, как и в ту пору, словно маленькие фрегаты, медленно пересекали док, и так же качались на легкой волне желтые лимонные корки.

...Нельзя слишком пристально вглядываться в прошлое — недолго и споткнуться. Вот и я зацепился за швартов, но чья-то рука вовремя удержала, несильно сжав локоть.

— Простите, сэр, но, судя по форме, вы — русский моряк?

— Да. Из Москвы. — Я с любопытством окинул взглядом коренастого, страшно широкоплечего деда («...примерно моих лет...») с багровым лицом, как бы приставленным к белому треугольнику рубашки, упрятанной за отвороты черной морской тужурки. — Чем могу быть полезен?

— Разве Москва стоит на море? — удивился краснолицый.

— Столица пяти морей! — улыбнулся я. — К тому же в столице имеется министерство, где я работаю в главной инспекции по безопасности мореплавания.

— О-о, в инспекции морского министерства!.. В таком случае, сэр, по роду службы вы обязаны знать многих капитанов?

— Да, вы правы, сэр... — Ответ прозвучал слишком сухо, о чем я тут же пожалел, так как заметил на груди англичанина среди орденских ленточек знакомую колодку боевого Красного Знамени: ошибиться невозможно — две точно таких же были приколоты к собственной тужурке. — Вас интересует конкретное лицо?

— Да. Но... мы называли его «чокнутым». И вовсе не за то, что русский капитан называл себя Арлекином.

— Арлекином?! — воскликнул я.

На «чокнутого» (моряк произнес это слово «натти» — на сленге, известном мне со времен войны) я просто-напросто не обратил внимания.

— Ну да. Уверял, что прозвище связано с приятными воспоминаниями. Если вы слышали о нем — сразу вспомните. Потому и не называю фамилии.

«Арлекин!.. Черт возьми, даже здесь, Володька, знают о тебе!» И стало неловко, стыдно перед собой: столько лет собирался отыскать старого товарища, да так и не собрался. Прособирался, выходит, за делами, за морями, за множеством забот и командировок. Когда же мы виделись в последний раз?.. Мать честная, страшно подумать: еще в войну. И где!.. Право слово, и тут невероятность: в Лондоне, вот где свела судьба!

— Я знаком с капитаном, о котором вы говорите. Слышал, что жив. Простите, с кем имею честь?

— Кептен в отставке и кавалер ордена боевого Красного Знамени Джордж О’Греди, сэр! Познакомился с вашим соотечественником в мурманском конвое. Мы были молодыми и дерзкими. О годы, годы!..

— Джордж О’Греди! — И снова не было предела моему изумлению. — Это не о вас мы пели когда-то: «И английский офицер Джордж О’Греди носит орден эСэСэР, Джордж О’Греди!» А?

— А что — была такая песенка? — в свою очередь, удивился кептен в отставке.

1

Встреча с О’Греди взбудоражила и оказалась последней каплей: все, хватит ссылаться на занятость, хватит откладывать на потом. Вернувшись из Англии в Москву, я обзвонил кучу близких и дальних знакомых и в конце концов раздобыл координаты Арлекина, Володьки, Владимира Алексеевича, старого черта. Покончив с делами и высвободив целых три дня, махнул к нему в крымский совхоз. Телеграмму решил не давать — ошеломлю!

Приехал. И торкнулся в запертую дверь. Пришлось заглянуть в контору совхоза. Молодайка в теснющих джинсах и с равнодушным взглядом из-под зеленющих новомодных век пожала плечиками: «Владимир Алексеевич часто уезжает в область... — качнула бедрами и, вжик-вжикнув жесткой материей, с трудом уселась за стол. Пишущая машинка ударила кастаньетной дробью. Я ждал. — Вам же русским языком говорят: он уехал рано утром с женой и директором совхоза. Если решили дождаться — идите на море. К вечеру они непременно вернутся».

Что ж, спасибо, зеленовекая, за совет! Так и сделаю. Тем более, что ничего другого мне и не остается.

Я брел молодыми яблоневыми посадками. Портфель оттягивал руку, палило солнце, но впереди, за желтыми глинистыми горбами, заманчиво шумела прохладная черноморская синева.

...Мы быстрее стареем от равнодушия и лености. Память о друзьях выпадает в осадок, и, словно зыбун-песок, засасывает прошлое сиюминутная и обильная неотложность маленьких и больших, но не всегда обязательных дел. На берегах  э т о г о  моря — все просто и ясно. По крайней мере, для меня. Мы не загорали на этих пляжах, не мяли их спинами, зато исползали на животах и подсолили кровью. Здесь — наша молодость. И она, черт возьми, осталась вокруг, потому что вокруг — вечное: эти волны, это небо и этот зной, эти чайки... Наша юность внутри нас, она оживает в полузабытых снах, которые становятся явью даже от немудрящей песенки, что сейчас наяривает то ли магнитофон, то ли горластый проигрыватель: «...не зная горя, горя, горя, в стране магнолий плещет море!..» Тревожит душу надрывная истома, и не понять уже: от нынешней ли шлягерной поделки накатывает грусть, или всплывает она из памяти вместе с вязью довоенных мелодий.

...танцуют пары па-ад а-аккорды,

и можно говорить сва-а-абодна-а

про жизнь и пра-а

любовь...

Дрогнуло что-то внутри, что-то качнуло хрупкие колесики, и они закрутились, затикали, цепляя зубчик за зубчик. Ожило время, вытряхнуло суетное, оставив то нетленное, что не объяснить словами, но что всегда поддерживает в нас чистую и тихую печаль об ушедшем, о прошлом, где еще живы мечты и желания, дерзость и хмельные порывы любви... И где война.

Местечко нашлось, как показалось, очень удачное. Прямо над головой нависла танцплощадка. Я бросил портфель у столба-подпоры, решив, если перегреюсь, уползти в тень. Да, местечко неплохое, вот только пляжик... Обычный берег под глинистым обрывом. Наверху — бескрайние виноградники, внизу — узкая лента песка, серые камни, плоский ручеек, размазанный по крупной гальке. И загорающие — вот эти, как сказал бы писатель Конецкий, «портреты в морском пейзаже»: голозадая пацанва, парнишки-акселераты, девчушки. Хорошо-то как! Молодые все да здоровые. А какими им быть еще под этим солнцем, у этого моря?

Я купался, дремал, жевал хлеб и помидоры, время от времени отползая под обрыв вслед за тенью, которая укорачивалась, как бальзаковская шагреневая кожа.

...Кто-то грузно, с хрустом, прошелся рядом, потоптался у моих пяток: не было сил разомкнуть веки. Снова захрустело — шаги удалялись, вызвав тревожное и неожиданное сердцебиение. Я сел и потер грудь.

В трех шагах от меня валялись растоптанные штиблеты, потертая хозяйственная сумка, выгоревшее спортивное трико. Владелец этой кучи стоял по щиколотку в воде. Был он слегка кривоног, низок и широкоплеч, лысина — коричневый островок в белопенной опушке седины. Но даже на расстоянии, а может, благодаря ему, я сразу узнал друга.

— Товарищ, вы забыли снять часы! — обеспокоенно крикнул я: чувство пляжной солидарности сработало автоматически. Черт знает, отчего не назвал его по имени. Володька не оглянулся — помахал рукой с широким браслетом на запястье, вошел по колено в море и... часы в воду! Словом, дал понять, что купание механизму не возбраняется.

— Дядя, дядя, — загалдели мальцы, — искупай часики еще раз!

«Дядя» (дед, а не дядя, поросята вы эдакие!) послушно нырнул, выбросив руки вперед.

Минут через десять он вылез на берег, плеснул в лицо и на плечи пригоршни пресной воды из ручья и направился к сумке. Старательно обтерев полотенцем лицо и крепкое еще тело, обернулся ко мне:

— Испугался за хронометр, Федя?

Вот тебе раз! И голос обыденный. Будто вчера расстались. Он наслаждался впечатлением. Разглядывал меня, неспешно тер коричневую шею, гладил блестящую лысину и седые курчавинки, лапал и щупал рваные шрамы на боку и волосатых ногах.

— Многие пристают: продай и продай, — пояснил довольным тоном. — Считаю, что не зря выложил франки в Дакаре — горя не знаю. Часики — для водолазов. Отменная упаковка...

Я захохотал и повалился на спину.

— Ты это... чего? — Он скомкал полотенце и бросил, ловко угодив в раскрытую сумку.

— Обниматься будем? Ведь сто лет не виделись!

— Широк ты стал, Федя. — Володька похлопал меня по плечу. — Широк, как многоуважаемый министерский шкаф. Боюсь, не обхватить.

«Эге, майн либер Арлекин, да ты, кажись, обижен! Ну и мне поделом — давно мог бы, и должен был, хотя бы письмецо черкнуть, если уж не удосужился до сего дня приехать...»

— Выходит, знал, что я в Москве?

— Слухами моря полнятся, а земля — и подавно... Повидаться или по делу заглянул? Ну... куда-нибудь по-соседству?

— К тебе, но, увы, всего на три дня.

— Красотуля, Федя, возрадуется! Вот с ней и обнимешься, — засмеялся Володька. — А меня зачем тискать?

— Ах, Красотуля, Красотуля... Вот кого я действительно обниму с удовольствием! — Я тоже рассмеялся. — Ну, как она? По-прежнему с тебя пыль сдувает?

— Намекаешь на лысину?

— Когда же ты облез, капитане? — деланно-сокрушенно покачал я головой.

— Как вышел на пенсион — так и слизнуло. Я же последнее время жил в Приморске. Там в театр устроился. Являл собой как бы пожарную вахту и приглядывал за порядком. Тихая сонная жизнь за кулисами... От такой жизни и начал, Федя, стремительно лысеть твой покорный слуга. Тогда и скомандовала Красотуля поворот «все вдруг».

— А почему не ТУДА? Не потянуло в наши края?

— Ты бывал в наших-то?

— Да как-то не получилось...

— А у меня получилось. Там, Федя, сейчас курорты да санатории, бары да кафетерии, суета сует и всяческое занудство. Мы с Красотулей здесь нашли, что нам нужно. Во-первых, совхоз. Посильная работа пенсионеру не возбраняется. И море рядом. Вроде как тихая гавань с такими вот лягушатами. — Он кивнул на мальцов, шнырявших по пляжу. — Привезут мне по осени внучат, им здесь раздолье. Н-да, внучат по осени считают...

«Не зная горя, горя, горя!..» — опять грянуло наверху.

— Вот черти! — засмеялся Володька. — Даешь децибелы, и никакого уважения к старичкам, настроившимся на воспоминания!

Хотя мой язык и не поворачивался назвать друга стародавним прозвищем, а точнее — именем, но я увидел перед собой прежнего Арлекина. Володька выглядел почти довоенным: глаза с прищуром, на губах усмешка, готовая превратиться в улыбочку и в ухмылку. Вообще-то он всегда выглядел самоуверенным. «Для понта», как некогда объяснял сам.

Как давно это было!.. Володька без раздумий брал в оборот любого: портового ли матроса, самого ли начальника порта — все равно. Характерец! Не уступал в силе гнувшим полтинники и пятаки. Характер и привел молодого, подающего надежды капитана танкера на мостик крошечного буксира в таком же крошечном черноморском порту: не понравилась кому-то Володькина прямота, открытое заступничество за товарищей-сослуживцев. Нашелся некто, охочий до кляуз, и «капнул дегтем»: мол, хранит капитан троцкистскую литературу и распространяет среди моряков, — не пора ли заняться? Занялись и, естественно, ничего не обнаружили. Однако посчитали нужным избавиться от капитана. Мол, дыма без огня не бывает. И очутился он в Тмутаракани, а если быть точным, то возле нее, в том заштатном порту.

В наших судьбах имелось нечто общее. Я попал в старпомы тоже не по своей воле и тоже с понижением в должности. Знакомство началось с некоторой настороженности ко мне Арлекина, в то время, конечно, Владимира Алексеевича — в известных кругах, и Володьки-капитана — в кругах известных менее, но достаточно обширных. Они простирались от приморских духанов до мандариновых плантаций в предгорьях. Настороженность была понятна. После анонимки и всех передряг, последовавших за ней, я и сам поначалу чуть ли не боязливо вглядывался в каждого встречного-поперечного. Когда же у меня и капитана начались задушевные разговоры, он объяснял бесчисленность своих знакомств в местном обществе буднично и весьма прозаично:

— В раковине долго не проживешь, ежели ты не мягкотелый рак-отшельник. Да и зачем застегиваться на все крючки перед здешними аборигенами? Они, брат, испокон веку поставляли на буксиры собственных шкиперов и привыкли обращаться с ними по-свойски. Так чего же нос задирать? Танкер — в прошлом, живем — в настоящем, а я принимаю жизнь в масштабе один к одному.

Да... Таким он и был в те годы...

Потом была война, были Севастополь и встреча в Аполлоновке, была Казачья бухта, и он, именно он, о чем мне стало известно совершенно случайно, грузил меня с пробитой головой на подлодку. А после был Лондон и наша последняя до нынешнего дня встреча...

— Кстати, — вспомнил я, — просил тебе кланяться некий кептен О’Греди. Занесло меня в Саутгемптон, и — представляешь! — познакомились на причале.

— Ну?! Жив курилка!.. Ах, Федя, Федя, с каким бы удовольствием я пожал сейчас руку этого ирландца... Он по-прежнему рыжий?

— Скорее... кофе с молоком. По крайней мере, та пакля, что виднелась из-под фуражки, напоминала традиционное пойло наших кафетериев.

— О годы, годы...

Я засмеялся.

— Ты чего?

— Цитирую О’Греди: «О годы, годы... Мы были молодыми и дерзкими!» Улавливаешь сходство?

— Н-да... Годы мои, годы, горе мини з вамы... Стряхнуть бы десятка два и снова ударить по морям. Ты-то ведь все еще моряк.

— Я?! Столоначальник в присутственном месте.

— Не прибедняйся, отче! — Он расстелил полотенце и покойно развалился на нем, закрыв глаза ладонью. Я же сказал, что знаю о тебе все: держишь пальцы на морском пульсе планеты.

— А собственный пульс — еле прощупывается, и пальцы дрожат... Работа, как нынче говорят, больно стрессовая, — я невесело усмехнулся, — телефоны будят в ночь-полночь. И не просто будят, а требуют твоего срочного решения. Бывает, тут же, ночью, снимаешься с якоря и летишь на Камчатку, в Африку, в тартарары, на кудыкину гору. В этом году, друг Володя, я до Англии и в Норвегии успел побывать, и в Марокко. А движок только на валидоле и держится. Откажет однажды в облаках и — посадка в море вечных туманов.

— Дывитесь, люди: неужели мы такие старцы? — Он приподнял ноги — живот вздулся буграми мышц. — Пятак найдется?

В кошельке нашлись три копейки. Я подумал: «Неужто еще может?»

— Рупь нынче мне не по силам, а эту козявку... Р-раз!

Монета была смята дугой. Он нажал на края — сомкнулись.

— Значит, вовремя сделал передышку, — позавидовал я. — Знаешь, как я расстался с морем? Летел в Канаду и... клюнуло прямо в Домодедово. Выгрузили из аэроплана и — в кардиологию. И вот что я понял: после шестидесяти важно не упустить некую критическую точку. Пересечешь ее на полном ходу — враз сковырнешься, но если на время сбросишь обороты у этой вешки — можешь и дальше жить с морем в некотором ладу.

— Застопоришь? Что-то не похоже на тебя.

— Теория... Больничные размышления, среди которых есть и такое. А ты почему ушел с моря? С твоим-то здоровьем?

Он долго молчал.

— Рассказывать длинно — не интересно, — сказал наконец сквозь зубы, — коротко — подумаешь, что ною. А если в двух словах, то замордовали меня комиссии. И все из-за стармеха Лютикова. Я с него дисциплину требую, он на меня жалобы строчит: то технически неграмотно эксплуатирую судно, то самодурствую. Надоело. Попросил убрать от меня Лютикова, а мне в управлении — бац: «Так вы же, Владимир Алексеевич, уже пять лет как имеете право на полноценную пенсию!» И проводили. С музыкой. Через полгода встречаю Лютикова. Смеется, гад: я, говорит, не таких, как ты, сколупывал. Поверишь, чуть не задушил его! Не стал руки марать лишь потому, что подумал: коли не смог справиться с такой гнидой — прямая тебе дорога, Володька, на покой.

— Чего же ко мне не обратился? — Я был огорчен. — Ведь знал, где сижу, на каких постах.

— Неужто забыл — я к начальникам не ходок. Тем более, если они когда-то числились в друзьях. Кстати, за все годы ни разу не вспомнивших обо мне. Соображаешь, столоначальник?

— Бей по шее — не пикну!

— Арлекин никогда не бьет гостей, Федя.

2

Арлекин, персонаж комедии дель арте, известен мне только по работе французского живописца Сезанна. Других изображений я не знаю, а в предвоенные годы не был знаком и с этим. Я к чему клоню? А к тому, что никогда внешность Володьки, Владимира Алексеевича значит, не имела никакого сходства с тем классическим персонажем.

Настоящий Арлекин, как я понимаю, — хитрец, проныра и везунчик. По крайней мере, такой он у Сезанна. А Володька? Я не мастер на портреты, тем более словесные. Так что заранее прошу извинения за избитые сравнения и частые повторения «но», — привык к так называемым «штурманским зарисовкам», которые требуют не художественности, а стандартных характеристик.

Был Володька в ту довоенную пору молод, это естественно; не высок, но и не то чтоб низок, круглолиц, но — скуласт. Не красавец, но... В общем, здоров как бык и жилист как черт. При всем при том грузен, но не толст. Внешность — сплошные противоположности. И лишь одно не вызывало сомнения, что определялось тогдашним словечком «моща». Силенкой наградил его батька-кузнец, любовь к морю досталась от Каспия, возле которого прошло детство, а вот ноги слегка искривили конские бока. Мальчишкой был великим охотником до скачек на «диких мустангах». Не упускал случая потягаться в джигитовке со сверстниками-персюками, жившими бок о бок. И нужно сказать, именно кони были выбраны, чтобы добраться до «настоящего» моря. Году, что ли, в двадцать шестом, когда граница имела много прорех, Володька с дружком-персиенком, и тоже сыном кузнеца, перешли в Иран, присоединились к каравану и пересекли Аравийский полуостров. Родители настигли беглецов в Адене, где капитан австралийского парохода уже согласился взять мальчишек «боями». Папаши не чикались. Отлупили отпрысков и в связанном виде доставили в Пехлеви. Оттуда — к родным очагам.

То путешествие также знаменовало первую встречу с языками. С английским, в частности. И способности прорезались, но об этом позже.

Кстати, о происхождении Арлекина. В том смысле, откуда взялось это имя. Владимир Алексеевич может обижаться на меня, но я и по сю пору считаю Красотулю виновной в его нелепом прозвище. «Красотуля», между прочим, Володькино словечко. Так он зовет жену, так и я буду называть ее впредь. Тем более, присутствовал при их знакомстве и могу свидетельствовать как на духу.

...Мы с Володькой пробирались крутой узкой улочкой.

Солнце успело сплюснуться о горизонт, вечерело, но мой капитан сразу углядел у побеленной стены двух фыркающих котят. Рыжий лупил черного по усатой рожице, но было ясно — игра.

Володька швырнул в салажат щепку и даже расхохотался от полноты чувств — была у нас в тот день какая-то удача.

— Лопес! Бонифаций! Быстро ко мне! — послышалось из-за кустов инжира. Звонкий девичий голосок. И сразу же, без пауз, гневное: — Шляются тут разные хулиганы!

Мы, понятно, обернулись к хозяйке пушистых обормотов. Мать честная... Краса-девица с умопомрачительной косой толщиной в перлинь![1] Впрочем, все остальное тоже впечатляло.

— Вот так красоту-уля... — шепнул Володька и громко добавил с командирским металлом, что означало приказ, требующий моментального исполнения: — Старпом, поторопись на вахту, а я слегка задержусь для обсуждения с гражданкой зоологического феномена: отчего один котофей что закат в пустыне, другой — черней черноморской ночи. Лопес и Бонифаций? Оч-чень мило... — Перемахнул низкий заборчик и был таков.

Вот так он всегда — с места и в карьер. И в жизни Володька управлялся, как на мостике буксира.

Что оставалось делать? Примерился и — ударил под гору.

Естественно, через неделю весь городишко знал о состоявшемся знакомстве. И город мал, и Володька-капитан — фигура.

Несколько слов о городе.

До войны он представлял заурядное зрелище: маячок, за молом два приземистых пакгауза, выкрашенных словно бы яичным желтком, а рядом — славный особнячок управления порта. Фасад его, с претензиями и финтифлюшками, выпячивался на площадь без названия. Здесь всегда торчал обшарпанный фаэтон старого осетина Гони-Султана, имелся фотосарай Артельсоюза и самый большой в округе духан. Еще имелась набережная — «эспланада» — с пыльными вазонами, утыканными окурками, и рядом — мутный прибой. Остальная часть городка помещалась на горе, зажатая между речкой и оврагом, который назывался почему-то «ущельем», но становился таковым лишь далеко в горах. И последняя достопримечательность — лечебница-санаторий, обосновавшаяся в заброшенных хоромах какого-то купца.

Тамошние пациенты, кроме болезней, обладали воистину болезненным пристрастием к устройству всяких торжеств и празднеств. Их старались приурочить и к официальным датам, и в честь заезда-отъезда отдыхающих, а само гулянье разворачивали на «эспланаде», благо и город поставлял участников — повеселиться, подурачиться любили все: и аборигены, и строители порта, который в ту пору как раз начали расширять.

Я уважал своего капитана. Командовал он быстро и к месту, азартно, но всегда без рывков и лишних реверсов, которых, как известно, не любят механики и, само собой, механизмы. Капитан понимал машину, нутром, нервом чувствовал скорость, инерцию. Предвидел, как откликнется буксир на десяток добавленных или сброшенных оборотов. Это было искусство, а оно невозможно без красоты, помноженной на  х а р а к т е р.

Не помню, из-за чего вышел спор, но ударили по рукам, что капитан за год в совершенстве овладеет английским. Ударили и забыли. Все забыли, кроме него. А ровно через год... «Хау ду ю ду, мистер Браун?», как пелось в те времена. «Мистер Браун», кажется, то был главврач санатория, даже опешил и вместо четырех дюжин пива, проигранных на пари, выставил пять. Пиво, конечно, ерунда. Но каков Володька!

Правда, как выяснилось, он лукавил, ибо начинал не на пустом месте. Помните бегство в Аден? А позже, лет в пятнадцать, работал на шхуне. Там же, на Каспии. Шхуна крохотная, а называлась «Два друга». На ней мальчишка подружился с негром Джо Иморе, сбежавшим, как он говорил, с электрического стула. Джо научил болтать на сленге, а систематизированных знаний добавил институт водного транспорта. Многое забылось ко времени заключения пари — пришлось подналечь. Занимался с капитаном порта — стариком-полиглотом, который «ставил» Володьке произношение, шлифовал слух к идиомам. Увлекался Володька английским всерьез и больше не запускал...

В самый канун Нового года на побережье обрушился свирепый норд-ост. Городишко притих, лечебница затаилась, и только мой капитан воспрянул духом: появилась надежда, что, может, не придется надевать костюм Арлекина, который сам был и вынужден сшить, чтобы предстать в новогоднем маскараде рядом с Пьеро-Красотулей. Володька, конечно, испробовал все средства, лишь бы уклониться от карнавала, но у девицы тоже имелся характер, и капитан подчинился. А тут — шторм! В такую погоду не до маскарада.

Норд-ост застал буксир в небольшой гавани южнее Туапсе. О выходе в море не могло быть и речи. Не та посудина. Даже рации не имела. Капитан отправился на почту, чтобы дозвониться до начальства: ведь и в порту наверняка беспокоились о буксире.

Посматривая на дребезжащие стекла, Володька надрывал связки:

— Алло, мне управление порта! Управление порта, говорю!.. Раечка? Май гёрл, передай всем-всем, что вверенный мне буксир гордо стоит у причала! Что значит «ближе к делу»? Принимай: упорно сопротивляясь напору стихии и не сомневаясь в надежности родного моря, экипаж все еще держится на его поверхности и в канун Нового года шлет коллективу — братскому коллективу! — порта наилучшие пожелания и трудовых успехов. Раечка, ты не уснула? Тогда передай Красотуле пламенный черноморский привет и мое величайшее сожаление-огорчение из-за невозможности участвовать в карнавале!

Однако шторм пошел на убыль. День он еще куролесил на огромном пространстве от Новороссийска до Трапезунда, ночь прошла и так и сяк, а утром тридцать первого декабря ветер стал затихать. Для малыша буксира появилась возможность выскочить за мол. Море, правда, еще билось, порой исступленно и зло, но капитан уже прикидывал в уме и на карте расстояние, размышляя о силенках буксира. Ежели врубить их на всю железку, добавить на всю катушку, а после еще наддать сверх того, то можно, пожалуй, успеть к самому разгару веселья на «эспланаде», буде таковое состоится. Но если так... Значит, «хау ду ю ду», Красотуля? Твой Володька напялит костюм Арлекина, чтобы у Пьеро — упаси боже! — не испортилось настроение в новогоднюю ночь.

...Небо прояснело. Пронзительно-колкие зимние звезды чуть высветили гребень хребта. В черном стыке берега и моря оранжево подмигивал маячок. Капитан поправил на мне одеяло и вздохнул:

— Пора готовиться к маскараду... Тьфу, к швартовке!

Именно так: «поправил на мне одеяло», ибо лежал я в койке, лежал в бинтах и примочках, помятый штормом, когда он особенно ярился три дня назад. И вот капитану пришлось доверить буксир мальчишке-штурману — старпом, то есть я, вышел из строя. Причем крепко.

Володька переоделся в тесный клоунский наряд, поправил чулки у колен и покрутил головой: каков ферт — людям на смех!

Все, что происходило вне каюты, излагаю по рассказам очевидцев. Ветер ослаб, но изредка задувал несильными порывами. Море, раскочегаренное норд-остом, однако швыряло буксир, как мандариновую корку. Заметно потеплело. Ишь, сколько народа высыпало на «эспланаду», сколько зевак толчется у вазонов! И мангалы чадят под пальмами. Быть карнавалу! У балюстрады не протолкнуться. Люди таращатся на буксир, который, что блоха, прыгает на волнах, чем не развлечение для тех, на берегу?

Возле желтых пакгаузов, к которым из последних силенок полз буксир, два портовых матроса горланили песни и передавали друг другу обмякший бурдюк. Только они не смотрели на море, только они не слышали хриплого гудка.

Капитан не видел ни бака, ни боцмана, но сразу заметил через иллюминатор метнувшийся на причал бросательный конец. Молодец, боцманюга! Изловчился и выбил легостью[2] изо рта портового абрека горлышко бурдюка. Лишь теперь швартовщики повернули головы и вскочили, сообразив, что праздник — праздником, а дело — делом, если принесло с моря какого-то психа. Они выволокли швартов на причал и потащили к ближайшей тумбе. Тащил, собственно, один. Второй, не в силах оставить бурдюк, плелся следом, подбадривая товарища советами и жестами.

Капитан поглядывал на берег, не ведая, что начинается его превращение в Арлекина.

Волна поддала в днище — буксир взбрыкнул и рванул швартов. Матрос вскинул голову — напря-ягся-я... Кажется, пена, невидимая, как у коня на Аничковом мосту, закапала с удил. То бишь с подбородка. Но разве же осилить пусть сильному, но пьяному мариману несгибаемую мощь физических законов и даже рывок маломальского судна? Нет и нет! Швартов сдернул его, как пушинку, и это до того удивило напарника, что горлышко бурдюка вывалилось изо рта. Он вроде отрезвел. Глотнул еще раз и так резво сиганул на помощь, что едва не угодил под форштевень буксира.

В любой миг судно могло раздавить людей. Времени на раздумье не оставалось, а мальчишка в рубке растерялся. И тогда на палубу выскочил... Арлекин.

«Неизгладимое зрелище!» — вспоминали позже зеваки. «Непотребное зрелище...» — сокрушался после мой капитан. Он признался, что его корежило оттого, что знает, КАК ВЫГЛЯДИТ со стороны.

А в ту минуту...

Боцман перевесился через фальшборт, приготовившись ухватить за волосы швартовщиков, как только они окажутся в пределах досягаемости. Вращая рукоять брашпильного стопора, капитан лягнул боцмана в зад — кончай ночевать! — крикнул растерявшемуся штурману:

— Лево руля! Самый полный задний!

Якорь скрежетнул в клюзе — затарахтела цепь. Нос клюнул влево, замер, но теперь заносило корму. Наконец буксир попятился от стенки. Капитан ослабил ленточный стопор и, потравливая цепь, с облегчением посматривал на ширившуюся полосу воды, из которой подоспевшие на пирс люди тащили мокрых абреков.

— Арлеки-и-ин! — раздался с берега восторженный голосок Красотули, не ведавшей, что этим возгласом навсегда закрепила прозвище своего возлюбленного.

С тех пор приклеилось: Арлекин да Арлекин. Даже песенку сочинили. В городе ее знали все, но песня — мелочь, на которую Володька не обращал внимания.

Весной он женился, а летом началась война...

Я ничего не слышал о своем капитане до тех пор, пока в одесском медсанбате не попал в руки Красотули. Заштопала мне простреленное плечо и поведала кое-что о муже. Стал капитан-лейтенантом, дважды тонул. Теперь в морской пехоте, но где? Давно никаких известий...

Мы все-таки встретились с ним. В обугленной Аполлоновке, на задымленной Корабельной стороне. Короткой была та встреча. Взвод моего бывшего капитана уходил в бригаду Потапова на Макензиевы высоты. Я успел рассказать о встрече с Красотулей, он — о гибели буксира и смерти боцмана, последнего из довоенной команды, не считая, естественно, нас двоих. «В тот день, Федор, и меня отметило в первый раз. Но, думаю, не зря поливаем землю парной кровушкой. — В глазах Володьки мерцали холодные льдинки. — И если чайки — действительно матросские души, то флотская доля велика есть на весах будущей победы...»

Со стороны Бартеньевки наползали копоть и дым, небо над Северной стороной напоминало голенище солдатского кирзача, осилившего сотни верст осеннего бездорожья. Тусклое солнце, похожее на медную заклепку, едва светило сквозь хмарь и мглу. Погано было на душе. Муторно было. Володька понял мое состояние.

— Не журысь, старпом, — ободрил он, — и помни: за нами не заржавеет.

Бухта прорастала грязно-зелеными столбами взрывов, у морзавода вскипала и лопалась земля, у собора за Южной бухтой беззвучно рушились закопченные стены белого некогда города.

Под каменной аркой древней стены показались два расхристанных грузовичка. Капитан-лейтенант поднялся и скомандовал посадку своей полосатой пехоте.

Следующая встреча на крымской земле была, если так можно сказать, односторонней. Я был ранен в голову, находился без сознания, но судьба в лице Володьки, оказавшегося рядом, спасла, когда не было, кажется, никакого шанса. Меня погрузили на подлодку, одну из последних, прорвавшихся в Севастополь.

3

...не зная горя, горя, горя,

в стране магно-лий пле-щет

море!..

Голос у певца меланхоличный и временами бесстрастный. Но есть в нем какая-то ностальгическая хрипотца — выжимает, стервец, слезу, на нее и работает. Арлекин тоже задумался и даже подмурлыкал: «И на ще-ках играла кровь...»

— Вспомнились карнавалы на «эспланаде»? — предположил я.

— Нет... Приятно, конечно, но не вспоминаю. — И, увидев мое недоверчивое лицо, уточнил: — Не хочу вспоминать. «Эспланада» и все, с этим связанное, неизбежно вызывают в памяти войну. Я, Федя, по горло сыт войною. Не жалуюсь. Мы были обязаны пройти через ЭТО, но порой мне кажется, что я всегда попадал в самые дерьмовые ситуации.

— Многие попадали... — осторожно вставил я.

— Ну-ну... С некоторых пор я и книг про войну не читаю, и фильмов не смотрю. Зачем, коли она сидит в печенках. Да что там в печенках! Что ни тронь — везде больно. Вот им, — кинул на обрыв, — было бы полезно ЭТО знать, чтобы никогда не испытать на собственной шкуре. Она у россиян хотя и дубленая, но вовсе не обязательно, чтобы ее снова испытывать войной.

Замолчал Арлекин, долго смотрел в небо и вдруг негромко запел:

Зэ сабмарин боутс уилл сайлентли хэйл ас.

Зэ полар хэлл дэпс из аур грэйв,

Зи оунли римайндер ов дэд ган сэйлорз, —

Э фэруэлл рэс он зе уэйв...

Мне далеко в английском до Владимира, но всё-таки язык я знаю достаточно хорошо и без труда понял, о чем песня. В ней говорилось, что подводные лодки молчаливо поприветствуют нас, глубина полярного ада — наша могила, а единственное напоминание о мертвых матросах — прощальный венок на волне. Что-то в этом роде.

Помолчав, он продолжил по-русски. Наверно, сам и перевел:

Мы ставим на жизнь, но не в покер, а в драке.

Коль банк не сорвем, то проглотим крючок.

Земля не сверкнет нам маячной слезою, —

Блеснет перископа смертельный зрачок...

— Вот тебе, Федя, воспоминаньице, к примеру. — Он перевернулся на бок и оперся на локоть. — Брали мы батальоном высотку. Брали раз, другой, третий... В конце концов уложил нас немец на склоне рылом в песок и расстреливал весь день. Я взводным был, а потому имел десятизарядку. Помнишь, поди, с ножевым штыком? То ружьецо очень уж боялось песка да мусора. Вот и мое заклинило, как только зарылись. Глянул я влево-вправо — рядом Семен Петухов с дыркой во лбу, а возле — безотказная трехлинейка. Приподнялся, руку протянул, а с верхотуры по мне — дурной очередью. Все, думаю, хана Арлекину, потому как на животе — каша. Чувствую, вся амуниция расползается. А кишки?! Щупаю — пузо вроде цело. Очередь, к счастью, прошла скользом, да и пули были на излете. Сколько нас осталось от батальона — не знаю. Ночью немец полез добивать оставшихся. Встретили мы его гранатами да и кувыркнулись с той бородавки. Бежим, а у меня — смех и грех! — штаны сваливаются, потому как все ремни-пуговки перебиты. Однако дую галопом. Штаны придерживаю и ружье не бросаю. Махнули аж за овраг в свои окопы и застряли в них до весны. Овраг тот за зиму трупами набили, плотненько. Ползешь, бывало, по спинам, а головы что булыжники. Где чьи — не разберешь...

Он замолчал надолго — я не торопил, — потом закончил:

— Все это, Федя, я когда-то рассказывал О’Греди. Очень уж расспрашивал ирландец. Интересовался, как мы устояли, где силы брали... Выслушал Джордж — задумался, но, вижу, все равно не понял, а ведь храбрец из храбрецов и фашистов ненавидел по-настоящему. Н-да... Так, говоришь, спрашивал про меня? Вэри вэлл — не забыл, значит, лейтенант-коммандер.

— Сейчас он кептен в отставке. А эту песенку слышал? — Я пропел: — «Вдруг — немецкий перископ. Джордж О’Греди! Джордж кричит: «Машины — стоп!» Джордж О’Греди!..»

— Слышал! — и подхватил хриплым баском: — «И английский офицер Джордж О’Греди носит орден эСэСэР, Джордж О’Греди!»

Наша встреча в Лондоне зимой сорок четвертого была короткой и сумбурной. Он рассказывал о себе вяло и неохотно. Приходилось вытягивать каждое слово. В конце концов до меня дошло, что Володька просто-напросто еще весь там и в том, что пришлось пережить во время трагического рейса «Заозерска». Но все-таки успел многое рассказать, хотя и не все — времени не было. Закончив дела до ленд-лизу, я утром улетел в Москву, а Володя был вынужден задержаться в Англии.

На север Владимир попал из госпиталя. Выковыряли из него кучу железа и хотели определить в нестроевые — взбунтовался. Сочли возможным направить капитан-лейтенанта в распоряжение флота, правда, на вспомогательные корабли.

В Мурманске обрадовались: готовый капитан танкера! Потом засомневались — в чьей-то памяти всплыло довоенное «дело» и его финал: черноморский буксир. А финал сей мог быть причиной деквалификации, то есть пусть временной, но — профессиональной непригодности. И пошло-поехало. Полезла наружу разная мелочь; кто-то (всегда найдется такой!) даже припомнил услышанное мельком, когда-то, от кого-то о странной кличке — Арлекин. Отчего, по какой причине? Отдает, знаете ли, бичкомером, попахивает, знаете ли, кабаком! Спросили самого — объяснил. Оказывается, все просто, ничего страшного, но... Деквалификация вполне возможна, значит, нужно повременить с назначением. Не коком идет — капитаном. И направили Владимира Алексеевича вторым помощником на старенький танкер «Заозерск», чем обрадовали донельзя.

Танкеру предстоял долгий и дальний путь в Штаты. Надежда на возвращение? Никакой гарантии — война...

Но им повезло. «Заозерск» в одиночку прорвался до Флориды, совершил переход в Сан-Франциско, оттуда, с бензином, сделал рейс на Владивосток; потом вернулся в Штаты, снова закачал в танки авиагорючку и снялся в Исландию, где формировался конвой на Мурманск.

Еще до Хваль-фиорда «Заозерск» много раз спасало мастерство капитана и кормовая «сорокапятка». «Фокке-вульфы» лезли настырно, танкер отбивался умело и зло. И отбился, но... погиб старпом — тринадцать пуль разорвали тело от плеча до паха. Должность досталась Володьке. При этом он по-прежнему оставался вторым, то есть грузовым помощником. С тем и пришли в Исландию, где танкер включили в караван.

Две ноши любому посеребрят виски, если учесть ситуацию и возможности старого судна. А ведь в танках у него не мазут — высокооктановая горючка, идущая по первому разряду, и значит, самая взрывоопасная. Володька знал коварные свойства авиационного бензина по прежним рейсам на Каспии и требовал с донкерманов глаза да глаза. И сам, как говорится, доверял, но проверял: осмотрел и ощупал грузовые клинкеты, разобщительные клапаны на пожарной магистрали, винтовые приводы крышек у горловин танков, не оставил без внимания самый незначительный, казалось бы, вентиль. Да есть ли на танкере, как и на любом судне, впрочем, что-либо незначительное? Едва ли. Все — в деле, все предельно функционально, иначе... Зачем на судне ненужная деталь? Словом, новый старпом, чтобы не было в дальнейшем ни малейших сомнений, проверил важнейшие узлы, включая системы заземления, вентиляции и пожаротушения, чуть ли не на карачках «пронюхал» герметизацию танков и только после этого доложил о готовности судна к выходу в море.

Капитан не имел к старпому претензий по службе, но личные отношения складывались не лучшим образом. Точнее, начали складываться, когда, вопреки строжайшему приказу «О несовместимости морской службы в условиях военного времени с любым отвлекающим моментом и о запрещении наличия такового», на танкере появился щенок. Вернее, годовалый пес. В числе прочих «моментов» перечислялись собаки и кошки, а также попугаи и обезьяны, попавшие в реестр, как полагала команда, не столько для красного словца или вящей убедительности, сколько от старческой ностальгии кепа по экзотическим портам: он немало повидал их за долгие годы, проведенные на море.

Собака появилась накануне возвращения из Акурейри, где, в помощь «сорокапятке», монтировали дополнительное вооружение. В базу ВМС «Заозерск» пришел одновременно с крейсером «Абердин», несшим флаг коммодора Маскема, назначенного командующим сформированного конвоя, выход которого откладывался вновь и вновь. Эта неопределенность, очевидно, заставила старшего офицера крейсера заняться кой-какими хозяйственными работами. «Абердин» стал кормой к швартовым бочкам, форштевнем ткнулся в причал.

На стенку из клюзов высыпали тяжелые якорные цепи; десятка три матросов принялись растаскивать их, цепляя крючьями-абгалдырями. Калибр звеньев заставлял матросов тужиться изо всех сил, как и во времена парусов и воротов-кабестанов, помогая себе тягучей, заунывной песней. Запевал верзила с вытатуированной бабочкой на правой щеке.

Прощальные крики смешались в эфире,

А «юнкерсы» снова заходят дугой...

Фрегат накренился, и вспыхнула «Мери» —

В Атлантике гибнет полярный конвой...

Матросские спины напряглись — цепь поползла пыльной змеей; голоса вторили глухо, но торжественно, хор подтягивал, хор звучал как реквием.

Ударит торпеда, и кончится Джонни...

Не нужно ни денег ему, ни наград.

О вереск зеленый, ах домик в Йоркшире!..

Могила — глубины, Атлантики ад...

Казалось, еще никогда не приходилось слышать ему такой обреченности в песне, которая должна была взбадривать, задавать ритм. Это — не «Дубинушка» с глухой угрозой и могутной силой!

Не знаем судьбы и не верим в удачу.

Судьба, что торпеда — безжалостен бег.

Рвануло у борта: «Прощай, моя Долли!»

И хлынуло море в пробитый отсек...

А может, обреченность только почудилась? Может, сказывается усталость, копившаяся месяцами, а нынче поддержанная томительной неизвестностью ожидания? Но нет...

Плывут они рядом — разбухшие трупы...

У Бена глазницы подернулись льдом.

Вот Джонни, вон Роберт, там Чарли с «Тобрука»,

Тут Питер-валлиец с фрегата «Энтрём»...

Матросы тащили концевые звенья аж за корму танкера. У Арлекина хватало время выучить каждую строчку, запомнить мотив. Песня и для него теперь звучала грозным пророчеством, в которое не хотелось верить, от которого сжималось сердце...

Слепые глазницы — вечернее небо,

И плещет волною в раскрытые рты...

Вот Джерри-везунчик, вон Робин-повеса,

А тот, обгоревший, механик с «Фатьмы»...

Матрос с бабочкой тяжело дышал, пел отрывисто и хрипло:

У Джека и Полли отцовские скулы.

Не нужно молитв и не трите глаза:

На ложе из ила прилягут матросы,

Чтоб вечностью стать, как морская волна...

Натурализм описания напоминал многое. Да-а... Видел, видел такие трупы... И гнал мысли, и сжимал кулаки, и, бывало, тер лоб, и тискал виски, схваченные холодом безысходности. А песня... Даже щенок, и тот запоскуливал. Была в скулеже просьба, почти мольба о защите. Хотелось обрести ее псу, найти хозяина, довериться человеку, но были глухи матросы, загнавшие себя в такую же собачью тоску.

Бездомный щенок и решил дело. Ну, что мы хороним себя раньше времени? И жить будем, и будем плавать! И о щенке позаботимся. Словом, нарушил капитанское «вето» — привел пса на танкер.

Кличку Сэр Тоби пес получил не за сходство с шекспировским персонажем, а только по причине заграничного происхождения. Поселил на баке — в боцманской кладовой. Капитан «Заозерска», успевший хватить досыта и «той германской» и, что естественно, нынешней, уже неделю маялся застарелым радикулитом и не вылезал из постели, но о появлении собаки узнал в тот же день. Не стоило гадать, как удалось старику пронюхать о Сэре Тоби. Смиренно и как должное принял Владимир первый разнос, но тут же произнес речь о «пользе четвероногих слухачей именно в условиях военного времени». Доверительно склонившись к больному, добавил с иезуитской кротостью: «В этих условиях собака — не отвлекающий момент, а верный друг и помощник судоводителя».

— И потом, присутствие собаки положительным образом влияет на команду, — гнул свое старший помощник.

— Мне лучше знать, что и как влияет на команду! — упрямился капитан.

Старик в конце концов смирился. Лишь поворчал, что «когда не спят собаки — спят впередсмотрящие и сигнальщики, а сие означает форменный бардак-с в вопросах службы. Значит, старпом — не тянет, вахта — спит, а капитана, допустившего это непотребство, пора на свалку». Выговорившись и растерев ноющую поясницу, он поставил непременное условие: «Пес не должен появляться в жилых помещениях и писать в коридорах, но если с этого... Сэра Тоби? придется спрашивать службу, как с матроса, извольте поставить пса на довольствие и обеспечьте уход...»

Наконец появились признаки скорого выхода в море.

Матросы «Абердина» торопились закончить работу. На причале их толклось не менее полусотни. Скребки и стальные щетки обгладывали ржавчину до девственного металла, но кисти тут же прятали праздничный шик-блеск под каменноугольную смолу. Окраской цепей командовал знакомый матрос с бабочкой на щеке. К нему и обратился Арлекин, когда понадобилось немного черни для судовых нужд. Матрос нацедил краски. Возвращая кандейку, спросил о собаке и остался доволен ответом. Пес пристроен, накормлен, что ж еще надобно? Сэнк’ю, мистер чиф-мейт!

— Пойдете под нашей охраной, сэр, — бабочка сморщилась и собрала крылышки; голова на кадыкастой шее качнулась в сторону орудий крейсера, — в обиду не дадим. Британцы, сэр, любят собак, но иногда, — он усмехнулся, — не забывают и друзей.

— Ол райт, камрад, — подыграл русский старпом, — мы тоже любим тех и других. Заходите в Мурманске — угостим от души, по-русски.

— Мы — крейсерское прикрытие и вряд ли пойдем дальше Медвежьего, где караван примут русские эсминцы.

— Ну что ж, спасибо вам, англичанам, и за это!

— Я — шотландец, сэр, — возразил матрос.

— А я — русский. Владимир. — И протянул руку. — Рад был познакомиться с вами.

Матрос растерянно глянул на него — офицера! — но все-таки решился, ответил рукопожатием:

— Роберт Скотт... — И привычно добавил: — Сэр!

Трое суток как покинули Исландию.

«Заозерск» последним выполз из Хваль-фиорда и занял место в походном ордере. Корабли охранения рыскали, по-собачьи принюхивались к туманчику и чем-то напоминали Сэра Тоби, которому непривычная для этих широт осенняя погода доставляла, если так можно выразиться, бодрое и чуткое удовольствие. В туманной кисее было что-то нереальное. Не разобрать, кто поджидает за ней. Ясно одно — кто-то все равно ждет, но враг или друг?

Сэр Тоби равнодушно поглядывал на фрегаты и эсминцы, не подымая головы с мосластых лап. Зато моряки «Заозерска» смотрели на корабли конвоя уважительно, с одобрением прислушиваясь к гулу их турбин. Реальная боевая мощь внушала веру в благополучный прорыв: все надежды возлагались на огневой заслон эскорта. Хоть и появились на средней надстройке танкера пулеметные установки на турелях, хоть и укрепили в Акурейри фундамент «сорокапятки», но... пушка все равно — пукалка, по самолетам из нее не шибко бабахнешь, а пулеметные установки, скорее, для самоуспокоения. Так считали. И зря.

На пятые сутки, когда из бликучей кисеи, слегка голубевшей в зените, выскочили «юнкерсы», Сэр Тоби первым облаял грохочущих ящеров. Откликнулась «сорокапятка». Ударила, не поспевая за пулеметами, зазвенела дымящимися гильзами, и... ящеры с черными крестами начали забирать вправо. На развороте их перехватил подоспевший фрегат «Черуэлл» и «эрликонами» зажег одну из машин. Остальные волной прокатились в стороне и принялись клевать ядро каравана.

«Заозерск» сбавил ход и чуть-чуть, самую малость, подотстал, готовый, впрочем, в любой миг рвануться вперед. Так и пришлось сделать, когда «юнкерсы» решили долбануть его на отходе. Отогнали пулеметами. Своими и фрегата, который все время держался в хвосте ордера.

В общем, пока везло. Пилоты, уверенные, что в любой момент успеют зажечь из одинокого танкеришки факел, не слишком настырничали вначале, а после не успевали. К тому же их соблазняли крупные суда.

Дымы над караваном почти не сносило. Они поднимались столбами, подпирая вздрагивающие колбасы аэростатов — заграждения. Наверху расплывались грязные шлейфы; в гуще сухогрузов взрывы и пламя рождали мощные завихрения, которые разбрасывали над морем густую копоть, скрывающую очертания судов.

Однажды «Заозерск» едва не врезался в задранную корму «Тайдрича». Топки парохода еще не погасли, котлы давали пар. Винт исступленно вращался, работал вразнос. «Заозерск» успел отработать задним, когда палубу «Тайдрича» вышибло взрывом. Корпус встал торчком и в какие-то секунды скрылся под водой, швырнув в небо свистящий мутный гейзер. Он тут же опал, воронка всосала клочья пены и выбросила новые, а с ними — расщепленные доски, мусор и несколько трупов, которые терлись головами, будто уговариваясь о чем-то...

Владимир смотрел на них, стиснув зубы.

«Развеется смрад, рассеется дым, исчезнет за горизонтом поредевший караван, и очухаются от грохота чайки, — очухаются и, может быть, присядут на обломки, если не испугаются пристально-неподвижных взглядов. Испугаются — будут с негодующими криками метаться над мертвыми... Так сколько же прибавится над Атлантикой матросских душ? Иваны и Джоны нашли в море вечный покой. Общий. Но куда больше лежит Иванов по степям и лесам, в полях и болотах. Дважды умирают Иваны: за Россию и за тебя, Европа. Ну, ничего, за нами не заржавеет, Адесса-мама, синий океан!..»

...Караван редел.

Появились подлодки. Суда выкатывались из ордера, потеряв ход. Порой сталкивались. Если могли — расползались, не могли — чадили рядом, чтобы вдруг заняться пламенем и разом опрокинуться в океанскую бездну. Сопротивлялись в судорожном крене — грузовики и тракторы рвали крепления и прыгали с палуб, точно огромные зеленые жабы. Корабли эскорта снимали людей и орудийными выстрелами добивали те же упрямые суда, которые не хотели тонуть и вопреки всему держались на плаву. Коммодор Маскем спешил, коммодор торопился, и что ему было до грузов, так необходимых России!

Владимир мрачно разглядывал флагманский крейсер, который пропускал караван мимо себя. Даже в суматохе боя, в скоротечной горячке налета, англичане сторонились танкера: достаточно одного прямого попадания в «Заозерск», и судно выплеснет огненный смерч, зацепит неосторожного жаркими языками. Впрочем, сейчас, после боя, эсминцам и фрегатам угрожало другое. Они искали субмарины. Но глубины молчали. Возможно, лодки ушли, а может быть, сменили позицию. Корветы и фрегаты эскорта сбивали расползшееся стадо в походный ордер. Вскоре караван перестроился и лег на курс.

Под кормой «Абердина» вспух белый бурун.

«Как там Роберт Скотт, однофамилец и тезка полярного героя? Сбывается твоя песенка, матрос!..»

— Вот Джонни, вот Роберт, там Чарли с «Тобрука», а вот с «Заозерска» старпом Арлекин!.. — процедил сквозь зубы и подумал: «И Красотуля не узнает, где могилка моя...»

— Нервы, старпом, нервы!.. — осунувшийся капитан шевельнул бровями и тяжело оперся о стойку обвеса.

«Услышал, старый хрыч. Ладно хоть мыслей не читает!» — беззлобно усмехнулся старпом и ошибся: старый мудрый кеп умел читать даже их.

— Мы живы — пока верим. Простая истина. А от таких куплетов — меньше шажка до безвестной могилы, помощник. Про которую поют: «И никто не узнает, где могилка моя». Помните?

Да, они живы среди металла. И... бензина, благодаря вот этому ворчуну-мухомору. Он стал как бы частью судна, повадки которого, привычки и норов знал, как свои. Старик никогда не задумывался на мостике, как не задумывается человек в минуту опасности, поступающий непроизвольно: бежит, прыгает, отскакивает, делает рывки. Капитан и судно действовали заодно: стопорили ход, своевременно отворачивали, пропуская торпеду, крутились, кидались туда и сюда, путали, обманывали пилотов, сбивали с боевого курса. Потому и жили, потому и плыли; тушили пожары, латали то и это, тужили об убитых, уносили в глубины судна раненых.

И все-таки в один из вечеров удача изменила.

...Сэр Тоби навострил уши и вдруг облаял закатный багрянец. Вовремя предупредил: пулеметчики не сплоховали — встретили трассирующими, поставили плотный заслон; а тут и пушкари отличились — влепили снаряд в растопыренный завывающий силуэт «юнкерса», который, теряя высоту и шлейфуя дымом, сквозанул мимо, но успел-таки швырнуть ту роковую фугаску.

Взрыв подбросил нос танкера, обрушил на мостик свирепый водопад, который свалил одного капитана: случайный осколок пробил горло, разорвал аорту. Мгновенная смерть, но это мгновение все переменило в судьбе Арлекина, разом взвалив на плечи еще и тяжкую ношу капитанской ответственности за все и за вся.

Одно дело — отдавать команды, молчаливо одобренные мудрым старым кепом, и совсем другое — командовать, имея в советчиках только собственную голову. Не спрячешься за опыт мастера, опыт, который неизменно предшествовал и сопутствовал удаче, а значит, вселял уверенность в подчиненных. Отныне люди должны доверяться только опыту и знаниям нового капитана. Но мог ли он дать им прежнюю уверенность, помочь обрести надежду и веру в благополучный исход рейса?

В тот первый миг не думалось ни о чем таком. Все отринул, даже мысль об убитом. Нос танкера погружался. Пришлось прервать маневр, начатый погибшим, дать задний ход и закачать балласт в кормовые топливные танки, послать на бак аварийную партию — сделать самое необходимое на первых порах.

Танкер, что называется, «сидел свиньей», почти до клюзов погрузившись в воду. К счастью, бомба рванула, как говорил боцман, чуток не тама. Боцман и старший донкерман, опытные командиры аварийных партий, быстро разобрались в обстановке. Сначала завели на пробоину кольчужный пластырь и откачали из отсека воду. Работа пошла живее. Сколь могли, срубили и выпрямили корявые заусеницы, матами сровняли края пробоины и поставили цементный ящик. Боцман расклинил его аварийными брусьями, а донкерман проверил системы и помпы. Сделали — доложили, но причину остаточного дифферента на нос объяснить не смогли.

Дифферент лишил «Заозерск» скорости и маневренности. Кто знает, как бы закончился скоротечный вечерний бой, если бы не «Черуэлл» и сухогруз «Помор» — они держались поблизости и помогали огнем орудий и пулеметов. Выкарабкался «Заозерск» из очередной передряги с новым уроном: была разбита радиорубка. Танкер онемел и оглох. В корме чадило. Оказывается, досталось и румпельному отделению. Перешли на ручное управление, но механики пообещали исправить к утру неполадки в секторе руля.

«Заозерск», как смертельно уставший человек, тащился в хвосте колонны. Наступила черная, непроглядная ночь. Такая тихая, что малейшие шорохи и всплески заставляли сигнальщиков чаще оглядываться на Сэра Тоби, чем всматриваться в тьму. Тогда решили откачать топливо, смешанное с океанской водой, и взять добротное с «Помора». Бункеровались, застопорив ход. Это позволило боцману завести с бака второй пластырь. Еще днем капитан пришел к выводу: причина дифферента — в другой пробоине. То же в районе диптанка, однако ниже первой. Донкерман, подумавши, согласился, и боцман подтвердил: «Пластырь помог». Заработали помпы. Когда танкер отошел от громадного сухогруза, он держался почти на ровном киле.

Сигнальщики доложили о приближении фрегата. Это был старый знакомый «Черуэлл».

...Тихая погода и ежеминутная опасность подстегивали коммодора: потери уже велики. Стоит каравану достичь основного района действий подлодок рейха, положение сразу ухудшится. Пока гибнет лишь «тоннаж», но если не уйти как можно скорее и как можно дальше на север, он, Маскем, не даст и медного пенса за боевые единицы эскорта. Псы Деница ринутся сворой и будут денно и нощно терзать конвой! Да, нужно как можно скорее двигаться на север. Это хотя бы в какой-то мере обезопасит от авиации: если увеличится время подлета — значит уменьшится возможность тщательно спланированной атаки. При беспорядочном, хаотичном налете перевес будет за орудиями крейсеров и фрегатов. Конечно, этот заслон не безупречен — уже потоплена большая часть «тихоходов». Ничего не поделаешь — закон войны. Зато караван может двигаться быстрее. Скорость, скорость, скорость. Вот только... Все еще тащится в хвосте упрямый русский танкер, хотя, черт возьми, у него была тысяча и одна возможность вспыхнуть заупокойной свечкой. На что надеется русская «калоша»? На чудо?

Когда «Заозерск» не вышел в эфир и перестал отвечать на вызов, коммодору привиделся в этом перст судьбы: тысяча вторая возможность отправила упрямца на дно. Что ж, караван освободился от лишнего балласта, только и всего: молчание танкера могло означать лишь гибель русского судна...

Командир «Черуэлла» вернулся по собственной инициативе. Сообщив о плачевном состоянии «Заозерска», получил от Маскема нагоняй за чрезмерную самостоятельность. Приказ коммодора был однозначен: «Команду снять, судно сжечь!»

Владимир гладил собаку. Сигнальщик ждал.

«Поспешите с эвакуацией», — напомнили с фрегата, который шел борт о борт, сбавив ход до малого и почти уравняв скорости.

— Поблагодари за внимание и добавь, что как-нибудь перебьемся!.. — обронил сигнальщику. — Хотя вряд ли поймут. Передай: «Судно не покинем. Просим снять людей из экипажей союзников, подобранных в море. «Заозерск» будет добираться самостоятельно, Адесса-мама, синий океан!» Последнее не нужно. Все пусть поторопятся.

...Действительно — все!

Моряки танкера молча проводили временных пассажиров, что поспешно перебрались под защиту орудий. Курс, рекомендованный командиром «Черуэлла», уводил на чистый норд.

«Заозерск» повернул на вест-норд-вест.

Не воскресить людей и не вернуть тех суток...

Был ли он прав, повернув на запад? Если б знать, откуда грянет беда!..

Невесело было капитану «Заозерска». Погано было и гадко.

...Начало ночи прошло спокойно. Удалось даже поспать два-три часа, после чего вздумалось совершить обход судна, чтобы без помех, своими глазами увидеть все повреждения. Увидеть, подумать, определиться, выработать какую-то тактику на дальнейшее, а потом посоветоваться с людьми. Пробоина и легкий крен на правый борт уже не тревожили, как прежде, но все-таки следовало побывать в сухогрузном трюме и полюбопытствовать, почему же помпы хреновато справляются с откачкой.

Прошелся по рубке, проверил расчет противолодочного зигзага (береженого бог бережет!) и ступил на трап. Отправился в чем был. И погода штилевая, на удивление теплая для этих широт, и свитер, толстый фарерский свитер, грел-согревал почище ватника. К тому же подолгу задерживаться где-либо не придется. Боцман — мужик ушлый. По-крупному нигде не обмишурится, и потому остается лично установить самые уязвимые места.

...Много позже, не раз перебрав в уме события того часа и обвинив себя, все же не думал, что допустил грубые промахи. Все сделал как надо: наблюдение за морем усилено, затемнение — полное, расчеты отдыхают вблизи боевых постов, а танкер заложил первый галс зигзага.

В коридоре главной палубы постоял у двери красного уголка: здесь лежит тело старого капитана. Как поступить? Предать морю или попытаться доставить на берег? Но сколько еще продлится рейс? И об этом нужно посоветоваться с командой. Значит, решено: утром собирает людей... В любом случае утро вечера мудренее, даже в таких делах...

На переходном мостике его догнал Сэр Тоби — увязался, стервец. Куда тебя понесло, собака? Не годятся лапы для скоб-трапов, а наружная охрана капитану не нужна, потому и запер пса в кладовке, где до сих пор стояла канистра с водой и четыре банки американской свиной тушенки: «второй фронт» готовился для Сэра Тоби, который прятался здесь от глаз мастера.

Осмотр занял минут двадцать. Можно — наверх.

Значит, так: все насосы, вплоть до ручных, — на осушку сухогрузного трюма. Это — само собой. Затем добавить брезентов — усилить пластыри. Брезентов, всяких, навалом в кладовке у боцманюги — скупердяй известный. Клочка не выбросит. Так... Приняться за диптанк. На откачку поставить всех свободных людей, качать не переставая, осилить воду, — в самом низу не рекой льется, а вроде сочится ручеек по камушкам. Н-да... и там бы — цементный ящик...

В кладовке пес тут же вскочил с тех самых брезентов, которые вспомнились в трюме, ткнулся в колени и замер, не настаивая на внимании, но готовый принять малейшую ласку. Капитан смял настороженные уши, коснулся пальцами влажного носа и, поглаживая лобастую морду, задумался: что ни час, что ни минута — вопросы, вопросы, зачастую без ответов. Вопросы к себе, к людям, к морю и судну. Теперь каждая миля — неизвестность и тревожное ожидание, а шансы... Их — «фифти-фифти», как говорят союзники. Да, пятьдесят на пятьдесят. И на то, чтобы вернуться домой, и на то, чтобы «улечься на ложе из ила», как поют они же.

— Дай, пес, на счастье лапу мне, — попросил Арлекин, и пес не только выполнил просьбу, но поднял голову и вильнул хвостом. — Давай с тобой повоем при луне, а? Выть или не выть — вот в чем вопрос. Мы его задали друг другу, но выть, конечно, не будем, — в тиши кладовой он почувствовал эдакий приступ болтливости. Захотелось расслабиться хотя бы перед этим внимательным кобельком. Ну и взгляд — на уровне взаимопонимания! Ну-ну, не смотри так. Глубокоуважаемый Сэр Тоби, ту би ор нот ту би — тсет из тси квесчен... Да, вопрос стоит только так: быть или не быть? Ты уже понял на собственной шкуре, что война — дерьмовое занятие, но если вопрос ставится таким образом, ответим: быть. И значит, пора, Сэр Тоби, отправляться на эту самую войну.

Пес ответил преданным взглядом и широко зевнул — словно понимающе улыбнулся: «Пробьемся — не заржавеет!..»

— Может, «не заржавеет», а может... «наверх вы, товарищи, все по местам»? Пойдем-ка, Сэр, «последний парад наступает», понял?

Он понял и подтвердил это слабым движением хвоста. Но смотрел на дверь. Смотрел и прислушивался. Далеко в корме глухо стучал двигатель, а рядом, близко, только плеск у форштевня, но... Нет, ничего необычного. И все-таки что-то кольнуло!..

Владимир заторопился и встал. Натянул влажные рукавицы-брезентухи, в которых спускался в трюм.

— Пойдем-ка, пес, что-то нехорошо на душе... Что-то...

Над головой грянул истошный перезвон: «Боевая тревога!»

Спасло минутное замешательство.

...Услышал взрыв — рванул тугие задрайки, но дверь не поддалась. Нутром, сердцем, сразу сообразил и понял — случилось непоправимое, но от внезапного отчаянья, в полубезумном затмении, дергал рукоятки в обратную сторону, еще плотнее задраивая вход... Палуба раскачивалась, за дверью нарастали гул и скрежет, когда справился с дверью, отшатнулся — в проем колыхнулся рыжий занавес, опаливший лицо нестерпимым жаром. Чадный комок перехватил дыхание, заткнул горло. Владимир не успел, вернее, просто не смог сделать ненужного шага: позади надстройки рванулся к небу огненный фонтан; пронзив его, из недр танкера вырвалась ослепительная вспышка — силуэт мостика на долю секунды возник перед глазами в необычайной четкости и синеве, а следом тугая волна нового взрыва, смягченная все-таки преградой, всколыхнула рыжее полотнище, ударила в грудь.

...Скулил Сэр Тоби, каптерка громыхала железом — вокруг обвально скрежетало многочисленное и разнообразное боцманское добро. Что-то тяжелое рассекло лицо, что-то упало на грудь, что-то придавило руки. Боль! Удар, боль, тычки, снова боль и непонятное крошево. И все же он опять сунулся в дверь, выдираясь из него сквозь грохот и удары.

На месте надстройки вспухал гигантский оранжевый шар. Сгусток огня пожирал и скручивал жгутами остатки тьмы вокруг себя. Полубак дымился, медленно подымаясь на огненных крыльях. Их замах слизнул ресницы и брови, налил огнем свитер и брюки — человек, капитан, ничего не замечал. Команда уже погибла или еще погибала в пламени — его обезумевший взгляд тщетно ловил хотя бы намек на какое-то живое движение, на малейшие знаки присутствия людей...

...а тот, обгоревший, механик с «Фатьмы»...

Нос танкера задрался и повис над разливанным морем огня. Нестерпимая яркость шальных вихрей ослепила. Кажется, целую вечность били в глаза желтые молнии, хотя «вечность» длилась секунды и разом оборвалась: предсмертные судороги и корчи танкера швырнули его капитана обратно в каптерку и захлопнули дверь...

4

Глаза раскрылись с трудом, разорвав липкую корочку.

Тьма кромешная — неужели ослеп?! И нет сил пошевелиться...

Силы, впрочем, есть. Кажется, есть, но — малейшее движение, и... боль ломает, корежит тело, а в голове перекатывается раскаленный песок: огонь, кругом огонь!.. Кожа зудит и мозжит — хочется содрать ее ногтями; в глазах опять вспыхнула, замелькала огненная круговерть. Ох!.. замычал и сел: экипажа нет, а он ЖИВ! Почему?!

Рядом зашевелился, взвизгнул, ткнулся носом и влажно лизнул щеку Сэр Тоби... И ты уцелел, пес, а ОНИ?

Пес коротко взлаял и снова облизал воспаленное лицо хозяина. Будто смазал чем-то успокаивающим. Давай-ка еще! Лижи, лижи, псина! Кожа горит, а твой язык, что тампон с лекарством...

Тошнило и кружилась голова, но — терпел, по крупице накапливал решимость подняться и выбраться куда-то и как-то из этой кромешной тьмы.

Очень хотелось пить.

Пошарил вокруг — хаос, бедлам: скобы, цепи, блоки... Все обрушилось с полок, да и они тоже, как подсказали руки, оказались почему-то в вертикальном положении.

— Эт-то что же получается?.. Тьфу, совсем ум отшибло!.. — Владимир обозлился и, встав на колени, еще раз ощупал полки и стояки, стараясь припомнить конфигурацию каптерки. — Та-ак... Выходит, сижу, на переборке форпика, дверь — над головой, а спина опирается... — Ладони коснулись характерной шероховатости пробковой крошки, какой покрывают подволоки всяких подсобок, нащупали решетку плафона. — Хау дую ду, Сэр Тоби!

Выход найден, но что ждет наверху?

Хватаясь за что попало, спотыкаясь, путаясь в каком-то тряпье, добрался наконец до палубы (стоявшей, понятно, дыбом!), взгромоздился на ящики (кажется, в них — мыло...), нащупал подошвой стойку (теперь они, ясное дело, располагались горизонтально), выше — рукой — другую и вскарабкался почти до двери, ощущая слабость и дрожь каждой мышцы. Удалось дотянуться до соединительной штанги. Даже коснуться задраек, но и только. Воздуха не хватило. Как ныряльщику. И как еще не угорел? Словом, пальцы сорвались, и верхолаз грохнулся в тряпье, возблагодарив судьбу, что не подсунула ребро ящика, а то и чугунные щеки канифас-блока.

Со второй попыткой спешить не стал — расслабился и замер, стараясь унять боль неподвижностью и перевести дух.

— Ах, боцман, боцман, скупердяй ты и Плюшкин!.. Спасибо, что берег в хозяйстве всякую ветошную рухлядь... — Старые, много раз стиранные чехлы были мягки. Сэр Тоби ткнулся в бок и прилег рядом, а собственный голос действовал успокаивающе не только на собаку. Потому не останавливался, все бормотал, бормотал, поглаживая пса и чувствуя невыразимое наслаждение от его живого тепла. — Понимаешь, барбос, дверь превратилась в люк, — Сэр Тоби заурчал и сунул нос в ладони, — а до люка тебе не допрыгнуть. Чего урчишь? На воздух хочется, пора, говоришь, действовать? Сейчас и приступим, Сэр, с чувством приступим, с толком приступим и, несомненно, с расстановкой и флотской смекалкой...

Встал — шатает. Ах, мать честная!.. От духоты водит, от бензиновых паров, угарной тяжести в голове. Во рту — сухотка, в горле — клей. Потому и лицо в испарине и подкатывает рвота. «И мне, пес, нужно на воздух, но... Главное, не спешить, — увещевал он себя, снова карабкаясь во тьму, — только бы хватило сил...»

Хватило! Предстояло проверить, как обстоит с флотской смекалкой.

Конечно, все помято и согнуто, однако задрайки с трудом, хотя и с жутким скрежетом-скрипом, все-таки повернулись, осыпав голову окалиной. А дверь не открылась. Почему? Силенок не хватило, или же все перекособочено?

Внизу поскуливал невидимый пес.

— Сейчас, Сэр Тоби... сейчас... — переступив повыше и упершись плечами и затылком, Арлекин не пожалел их — почти ударился телом в металл, почти прилип к нему, приподымая, сантиметр за сантиметром, неимоверно тяжелую дверь. Свежий воздух, хлынувший в щель, добавил сил. Теперь он толкал дверь рукой (второй приходилось держаться и одновременно перехватываться за что ни попадя, чтобы иметь возможность громоздиться выше и выше), и та наконец с грохотом опрокинулась на палубу. Или на то, что стало палубой.

Высунувшись по пояс, дышал, набирался сил. В полумиле коптили какие-то головешки. Не хотелось ни гадать, ни думать, что бы это могло быть. И тогда он спустился к собаке, застропил ее куском фала и, не без труда, поднял наверх.

Сэр Тоби ожил, но был в недоумении и потому тихо лежал, положив морду на лапы. Владимир с горечью огляделся: взрыв оторвал полубак по носовому коффердаму[3] и завалил его на форштевень. Вода, стало быть, проникла в канатный ящик и обеспечила остойчивость. Через клюзы — ясное дело...

Бывший капитан бывшего «Заозерска» глянул «за борт»: в районе диптанка — рваная трещина, у сухогрузного — с ладонь шириной. Торчат из нее какие-то лохмотья, и никаких следов пластырей, подкильных. Срезало, оборвало, сожгло. Цементный ящик, похоже, уцелел, но хрена ли в нем?! Что с ним, что без него — все равно сыграешь в ящик на этом огрызке.

«Эх, боцман, боцман... Строил, как всегда, на совесть. Подпоры ставил что дом рубил. Да-а, ни дома, ни боцмана и до водички полтора метра. Ну, два от силы... — прикинул невольно, сообразив, что первый же шторм отправит на дно сей «приют убогий». Ежели не снимут — хана!»

«Приют» действительно убогий — дальше некуда.

На уровне груди, за измочаленными остатками палубного настила, поблескивала черная лужа, обрамленная огрызками бортовых и днищевых стрингеров, смятых в гармошку рамных шпангоутов и бимсов, какими-то зазубринами, листовым железным рваньем. Из лужи, точно гигантский плавник, торчал кусок отбойного листа — единственное напоминание о носовом танке. В шаге от каптерки, над дверями малярки и фонарной кладовой, высилось бредовое нагромождение закопченного исковерканного металла. С великим трудом можно было признать в этой груде остатки переходного мостика, колюче опутанные клубком магистральных трубопроводов. Невольно возникал вопрос: «Что за силы взрастили этот чудовищный кактус?» Его макушку, скрученную в спираль стальную ленту палубы, венчал нелепый цветок: кончик спирали, расщепленный на рваные лепестки, был собран в ржаво-красный бутон, из которого, точно пестик, торчал совершенно целехонький грузовой клинкет.

Сэр Тоби приподнял заднюю лапу у основания «кактуса» — вывел из оцепенения, заставил оглядеть и себя. Штаны и свитер спереди обгорели и рассыпались в прах. Оставшееся прикрывало спину и зад. Эти лоскутья держались на ремне и вороте свитера. Нижнее белье, правда, уцелело, но стало грязным, рыжим и ломким — похрустывало. Пришлось возвращаться в каптерку.

Была надежда что-нибудь отыскать в здешних запасах, но тут же пропала: даже днем несподручно копать глубоко эту дикую мешанину, а ночью... В каптерке — глаз выколи. Выдернул из-под каких-то бидонов пару драных полушубков и порадовался еще,что тут же нащупал тушенку и канистру с водой. Банки трогать не стал, но водицы хлебнул и принялся мараковать над полушубками.

— Маскарад продолжается, милая Красотуля... — шептал Арлекин, поглядывая на океан. Он маслено поблескивал, серые рассветные тени стлались по воде: поверхность была чиста и бескрайня. — Твой Арлекин меняет обличье и одевается в овечьи шкуры — такова прихоть у этой войны.

А что, если?.. Действительно — в шкуру? По примеру Сэра Тоби?

Ноги пролезли в рукава с некоторым трудом. Получилось, но пришлось надрезать овчину. Воротник подвесил на лямках. Другой полушубок, надетый «по-человечески», подпоясал куском фала. Что ж, не от моднящего портного, но — терпимо. Во всяком случае, теперь не грозит радикулит: спина под двойным слоем овчины. И одежда, и постель — все на себе.

— Одобряешь, Сэр Тоби, мою экипировку? — Пес вильнул хвостом и ощерился. — Смеешься? Зря... Давай, барбос, для начала откроем «второй фронт», а после — вздремнем. Прыгай вниз, дружище. Незачем торчать на ветру. — И, когда Сэр Тоби прыгнул следом в каптерку, поднял из-под ног острую стальную свайку и принялся вскрывать банку с тушенкой.

День прошел без происшествий — начали устраиваться на ночь. Пес, свернувшись, сразу уснул, а человек... Какой уж тут сон!

...Человек бодрился, да разве уймешь нервы, разве справишься с думами, которые всегда ночами, всегда в минуты пусть относительного покоя обретают собственную жизнь и начинают судить, безжалостно выпячивать ошибки и промахи. И хотя Владимир не видел просчетов в своих действиях, собственная вина в гибели людей казалась очевидной. Потому и стояло перед глазами пламя, в котором исчезал танкер, потому и не пропадали страшные и яростные всполохи, а в них — укоряющие взгляды товарищей.

Сморило под утро. Тяжелое забытье — что вязкий дурман.

Что-то происходило. Доносился неистовый лай, а он не мог выкарабкаться из сна, который не отпускал, обволакивал сознание, искажал звуки, вязал руки-ноги.

Не лай — смех, хриплый человеческий смех, весь — издевка и самодовольство, заставил рвануться под дверь, ухватить за ошейник неистовствующего Сэра Тоби.

Был миг, показалось — все еще сон! Немец — порождение измученного мозга. Встряхнешься — исчезнет. Но нет, не исчез: мостится наверху, устраивается, с улыбкой постукивает по колену самым что ни на есть реальным стволом «вальтера». Ствол завораживал, и не было сил отвести глаза от черной дырки с крохотным бличком на срезе дула.

Комок в горле, и снова сухо — точно клеем схватило гортань. Дернулось сердце, и вдруг: размеренно, отчетливыми толчками. Псу что-то передалось от руки — рванулся, качнул хозяина.

— Зитц! — Пистолет указывал на чехлы, но почему же не сделать вид, что не понял приказа? Ведь нужно сообразить, откуда взялся фашист. Обгоревший комбинезон... Летчик? Греб на плотике? Сбили. Греб и застал врасплох, паразит. — Сит! — Немец перешел на английский — пришлось опуститься на чехлы. — Андресс!

Очевидно, владелец «вальтера» изучал язык по солдатскому разговорнику. Слова выскакивали, как пули, и только в повелительном наклонении. Когда Владимир рассупонился и сбросил полушубки, немец коротко бросил: «Троу!» и тут же, увидев, что приказ выполнять не торопятся, вскинул пистолет, рявкнул на родном и привычном:

— Ком цу! Шнель, шнель!

«Продрог, белокурая бестия... — Арлекин швырнул овчину наверх. — Закоченевшего бы тебя и прищучить!..»

Промозглый утренний ветер покачивал огрызок судна, погромыхивал железом. Немец, подхватив полушубки, брезгливо передернул плечами, но раздумывать не стал: сбросил комбинезон, стащил сапоги — все мокрое — хоть выжми! Оружие, однако, не выпустил да и с моряка глаз не спускал.

Оставалось ждать и надеяться на промашку. «Вальтер» — хозяин, поэтому все зависит от случая и везения. Подчиняясь движению ствола, отправил наверх и резиновые бахилы.

Пилот, вытащив суконные портянки, взглянул остро и понимающе. И наворачивать не стал. С той же брезгливой миной набросил их на широкие голенища и продавил внутрь ступнями. Притопнул. Сморщился. Лег на живот и принялся осматривать каптерку.

«Двое в лодке, не считая фашиста...»

Пистолет повелевающе качнулся — Арлекин шагнул в сторону и открыл взору летчика и канистру и банки с тушенкой. Как же были сейчас ненавистны эти острые голубые глазки, острый нос, подбородок и лисьи острые уши: «Ишь, оберст!..»

С минуту «оберст» разглядывал Сэра Тоби, который настороженно стоял у ноги хозяина, затем потребовал наверх и воду и консервы. Чтобы выставить канистру наружу, пришлось взобраться на ящики, сгруженные теперь в аккуратную подставку, и ухватиться за острый бортик двери. Сапог тотчас опустился на пальцы. Жгучая боль ошеломила, но — вытерпел, не изменился лицом, и тогда литой каблук сильно и точно ударил в лоб, и в тот же миг взметнулось тело собаки.

Выстрел в упор отшвырнул Сэра Тоби. Пес взвизгнул коротко и жалобно, свалился на ящики и сполз на брезент, испачкав его кровью. Немец ждал. Владимир опустил глаза и стиснул зубы: «Молчать. Не двигаться. Терпеть. Ждать и — дождаться...»

Дверь захлопнулась. Немец для острастки, видно, стукнул с той стороны рукоятью пистолета: сиди и не рыпайся! У-у!.. Мразь болотная! Будто ноги подрубили — упал на брезент: «Гад! Гад! Проспал гада, Арлекин?! Проспал! А мог бы шлепнуть еще в плотике... Теперь — бди, раззява, теперь не упусти шанс. А он будет, будет, будет, — заклинал себя, — прижмет фрица холодрыга, и тогда посмотрим, в чем держится у «оберстов» душа!»

Наверху — шажки, внизу — тишина, и где-то, возле, мертвый взгляд Сэра Тоби. Он близко, он рядом, он — в настоящем, а в прошлом — мертвые взоры товарищей, моряков. «А может, этот гад и бросил бомбу или шарахнул торпедой по «Заозерску»?! Владимир вскочил, сжав кулаки. Дверь приоткрылась — сверкнул выстрел, но пуля не задела. Чавкнула в теле собаки. Тень в проеме взбулькала смешком, но тут же и прикрикнула, заторопила:

— Теплин! Бигест ван! Шнель, шнель!

Ожидая нового выстрела, подал наверх край большого чехла — брезент рывками уполз из каптерки. Дверь лязгнула, и снова навалилась тишина.

В эту ночь сон так и не пришел к нему.

«Почему оставил в живых? — ломал голову. — Чего проще: одна пуля, и «оберст» — полный хозяин. Сейчас приходится мерзнуть и все-таки опасаться... Наверное, поблизости бродит фашистская субмарина. Значит, меня приберегает как трофей. Возможен и другой вариант: «оберст» рассчитывает сдаться англичанам. Тогда я — свидетель его гуманности...»

Размышления не успокоили, но как-то прояснили ситуацию. Большего сейчас и не требовалось. Успокоенность расслабляет, ясность — мобилизует. Не предугадать, быть может, единственного мига, когда «оберст» на чем-то споткнется и даст своему противнику единственный шанс. Не предугадает, но может дождаться, а в том, что и «миг» и «шанс» будут  е д и н с т в е н н ы м и, сомневаться не приходилось.

Развязка наступила даже скорее, чем ожидал Владимир.

Дверь откинулась стремительно, с грохотом: так же стремительно «оберст» спрыгнул в каптерку, словно дал понять: «Сейчас или никогда!» Пинок заставил вскочить — «вальтер» ткнулся в грудь, точно угадав дыру в нижней рубахе, сквозь которую виднелся полосатый тельник:

— Дорт хин! Шнель, шнель, русски матроз!

Казалось, протяни руку и — вот оно, горло врага. Но пистолет упирался в сердце — пришлось отступить в угол, где споткнулся, загремел железным хламом. «Оберст» зашипел, глаза злобно блеснули. Держа моряка на мушке, он бочком взгромоздился на ящики и, стараясь не выпускать Владимира из поля зрения, осторожно высунулся наружу. Лицо, затвердевшее в напряжении, расслабилось, довольная улыбка шевельнула губы. «Своих признал!» — понял моряк. И еще понял, что это — все. Других шансов не будет. Нужно действовать немедленно и точно.

«Оберст» засуетился. С ухмылкой посмотрел на Володьку и, перебросив «вальтер» в левую руку, правой достал из-за пазухи ракетницу. Но вскинуть ее не успел: свайка пробила шею у основания черепа — ноги подломились. Владимир навалился сверху, не дав рвануться возможному воплю.

«Ту би ор нот ту би? — подобрал пистолет и прислушался. — Быть или не быть? А-а, чему быть, того не миновать...»

Судя по тарахтению дизелей, субмарина дважды обошла то, что осталось от «Заозерска». Владимир не высовывал носа: ходит, зараза, принюхивается! Взглянул, когда шум моторов начал удаляться и смолк; выглянул и успел разглядеть огромный зеленый пузырь, который взбурлил и лопнул. Пена сомкнулась над перископом.

Нужно заняться приборкой, освободить территорию от... мусора и предать океану Сэра Тоби. Схоронить по-человечески, как моряка и друга. Вот именно — по-человечески! Он принял смерть в бою, а... «властелин мира» пущай плавает в подштанниках.

Содрал с «оберста» полушубок, потом, пересилив отвращение, снял и мундир. Облачился в него. Обшарил карманы: нет ли чего съестного? Ничегошеньки. Только пухлая записная книжка.

— Ты — фашист и дерьмо, — приговаривал, обвязывая труп пеньковым фалом, — ты, знаю, хотел бы умереть в постели. Чтобы — катафалк и свечи, чтобы — пышное надгробие, чтобы родственники в черном крепе терли платочками сухие глаза. Так вот — не будет тебе этого, Адес-са-мама, синий океан! Безвестность сожрет тебя, ничтожество самоуверенное, безвестность!

Выволок труп и скинул в воду. Потом завернул тело собаки в чехол. Сэр Тоби исчез в глубинах сразу, увлеченный тяжестью блока-канифаса и чугунной балластины, на которой боцман (когда-то, когда-то!..) рубил стальные тросы.

Владимир постоял над водой, вымыл руки в луже, а потом вскрыл и ополовинил банку тушенки, не экономя и не думая о завтрашнем дне.

...Волны, волны и небо.

С каждым днем волны выше, а небо угрюмее. День-два, и все будет кончено. И так-то удивительно, что обломок до сих пор на плаву. Правда, после немца остался надувной плотик, да где же взять силы, чтобы грести: седьмой день во рту ни маковой росинки, и в последнее время бывший капитан бывшего «Заозерска» почти не подымался с чехлов.

Бывший капитан бывшего «Заозерска»...

Как большинство здоровяков, он плохо переносил голод. Глаза в сотый, тысячный раз исследовали кладовку, да что толку? Четыре банки — ни больше, ни меньше. Сам ведь принес когда-то... Две опростал «оберст», а две другие жестянки самолично вылизал до блеска.

На девятые сутки стало непереносимо: в желудке голодные спазмы, но, говорят, потом станет легче. А сейчас?! Будто ковыряют ножом! Вот дьвольщина — в этой кладовке одно железо да мыло. Мыло? Мыло... А что в бидонах? Наверняка краска. Может, сверху отстоялась олифа? Может, мыло... с олифой?

В бидонах оказался технический жир.

Противно, но съедобно. Хватило ума не наброситься, а не спеша, понемногу глотать грязно-желтые катыши. Сэр Тоби, наверно, скорее бы сдох, но даже и не лизнул бы эту гадость! И все-таки лучше она, чем мыло. «Я продержусь, Красотуля!..»

Желудок можно перехитрить, но как перехитрить океан? Обломок судна все глубже оседал в воду. Неужто придется начать заплыв на плотике? «Но какие координаты, где я?» Погода штилевая, значит, сносит только течением (правда, который день и ветер работает). Каким?.. Вспомнил последнюю точку обсервации, прикинул количество миль, пройденное танкером до вступления в зигзаг, и мысленно отметил начало того поворота на картосхемах лоции с данными гидрологической обстановки северной части Норвежского моря. Память выдала контуры берегов Исландии и Скандинавии, нехотя, но довольно точно подсказала место гибели «Заозерска», а вот черные стрелки господствующих на это время года течений отказывались подчиниться, разбегались подобно стайке мальков.

«Что ж, проверим обстановку на палубе...» — решил Владимир и с трудом выкарабкался из каптерки.

Плоские лужицы вокруг двери покачивали ржавые лохмотья. Вода отдавала железом, руки — гарью, во рту, казалось, навечно застрял тухлый привкус прогорклого сала. Будто день за днем жевал тряпку, пропитанную тавотом. Бр-р-р! Мерзость... А ведь надо будет еще и еще лопать эту пакость. Правда, недолго, пожалуй. Наверняка придется отдать концы раньше, чем опустеет даже одна баклага. Вот, значит, как концы в воду! «Так ведь, пожалуй, не утону, буду плавать, как шмат парафина... А может, избавиться разом?» — шепнул подленький голос, и рука полезла в кобуру.

Ветер усилился, начал стегать соленым бусом, щипать на лице молодую кожицу; щетина, резво попершая в последние дни, вызывала нестерпимый зуд; кактус раскачивался, и в лепестках заунывно постанывала распроклятая осенняя тоска...

Вынул пистолет, глянул в зрачок закошенного ствола и медленно оттянул затвор — он чавкнул, дослал в патронник смерть. Стоит нажать курок, шевельнуть всего-то грязным пальцем, и... добавится в луже кровавой ржавчины. Ствол медленно поднялся, поймал на мушку порыжевший «кактус». Сухой хлопок выстрела и звон гильзы отрезвили: «Хреновато шутится натощак — можно и дошутиться!..»

Щелкнул предохранителем и убрал «вальтер». В голове, что ли, помутилось? Некрасиво, товарищ бывший капитан!.. Почему бывший? Ты жив — значит, ты настоящий. И должен жить, даже если после техжира придется жрать мыло. Иначе — предашь погибших, предашь Красотулю... Невтерпеж? Попытайся отвлечься, закрой глаза и думай о постороннем. Если можешь, о чем-нибудь приятном и спокойном. Не можешь думать — пой. Хотя бы вот это, сложенное когда-то о тебе:

На море — ветер, черный час, а в том окне огонь не гас,

Пока буксир качают злые во-олны!..

Хотя и звался Арлекин, но дружбу и любовь дарил,

И были дни его полны и ночи — по-олны-ы...

— Вот ведь что пели люди, а ты хотел... из фашистского пистолета! — даже улыбнулся. Голова слабо кружилась, словно в танце, уносившем некогда с Красотулей в такое счастье, которому, казалось, не будет конца-края, потому что оно только-только начиналось у родного Мирного моря.

...и были дни его полны и ночи по-олны.

5

...Заснеженный Мурманск, тропинки в сугробах, свинцовая стынь воды у Абрам-корги. А в киношке показывали английский фильм «Джордж из Динки-джаза». Н-да... Черные фраки, манишки, как первый снег, сверкающие саксофоны музыкантов, что преследовали этого Джорджа. Или тромбоны? Какая разница — трубы!.. А в какой гигантской квашне барахтался герой!

Тесто настолько явственно явилось воображению, что вызвало мучительные видения пышных булочек, пирожков, буханок, ватрушек, сдобных калачей... Бож-же ж мой, сколько всякой стряпни на свете, но сейчас всему король — ржаной бы сухарь!

Владимир сунул в рот катыш из жира, с трудом проглотил и закрыл глаза. Гудела голова, и звенело в ушах, но сквозь привычный голодный шум снова и все явственнее зазвучали тромбоны.

Он открыл глаза и оторвал голову от палубы: в серой пелене скользил, словно призрак, расплывчатый силуэт крейсера. За ним и сбоку взбивали беззвучные фонтаны вовсе размазанные тени фрегатов и эсминцев.

Ох!.. и сверзился в каптерку, но ракетницы, которая всегда лежала возле баклаг с жиром, не нашел. Или не увидел.

— Уйдут же, уйдут!.. — Отчаяние подстегивало: чехлы, скобы, всякий хлам — полетели в угол. Нет ракетницы!.. «Уйдут, нырнут в туман и...» — торопливо выстукивало сердце, а руки — и откуда только силы взялись? — одним махом выбросили тело наверх.

Корабли не исчезли.

Ближний корвет заложил крутую циркуляцию. От борта черной каплей оторвался катер, ринулся к ржавому обломышу — ткнулся мягким кранцем в обшарпанный бок. Первым, выскочил молоденький ловкий лейтенант королевской морской пехоты; вспрыгнули на борт матросы-автоматчики. Один, с нашивками, остался возле офицера, наставив ствол на Владимира, двое других принялись шарить в каптерке, греметь, переворачивать все, что можно было поднять и перевернуть.

Добыча — только ракетница немецкого образца.

— Капитан советского танкера «Заозерск»... — начал было Владимир, но лейтенант приказал «заткнуться и поднять лапы».

Спешил офицер. Видимо, очень хотелось покинуть ненадежную палубу.

Владимир не стал перечить, нехотя поднял руки — ничего, разберутся. Самое страшное позади, впереди все ясно — слава богу, к своим попал, к союзникам!

Лейтенант шагнул вплотную и левой рукой рванул залоснившуюся полу кителя, а правой выхватил «вальтер» из открывшейся кобуры. Пальцы выдернули обойму и ловко выщелкнули оставшиеся патроны.

— Люфтваффе? — спросил, глянув в ствол пистолета.

— Я — советский моряк, а мундир... Он действительно немецкий. Принадлежал летчику. Я убил его: мундир — трофей.

— А плотик, а комбинезон и ракетница? Тоже трофеи? Капрал, браслеты!

Наручники защелкнулись на запястьях. Даже возмутиться не пришлось — сбросили в воду бесцеремонным толчком. Капрал и пихнул. Нахлебаться, правда, не дали, сразу вытащили в катер.

«Джентльмены и лорды!.. — озлился он на манер довоенного Володьки-капитана. — Сучьи морды!»

От купания заныли зубы и даже корешки волос. Сплюнул соленую жижу и, передернув плечами от озноба, сполз под защиту борта, чтобы окончательно не заколеть на ветру.

Корвет шел рядом, но катер взял вправо и начал огибать корму крейсера, — над головой проплыли литые буквы: «Абердин»! Проплыли — исчезли, уступив место серому, точно глухая стена, борту.

«Ежели сам коммодор Маскем решил потолковать с, гм... с «оберстом», это вселяет надежду... — подумал и воспрянул духом. — Авось скоро все станет на свое место».

Не стало, нет, не стало.

В катер подали манильский трос. Капрал набросил ему на пояс петлю, сдвинул под мышки и затянул. На палубе взвизгнул блок — Владимир взлетел на борт, будто куль муки, и попал в руки дюжих ребят из морской пехоты.

— Джентльмены и лорды — сучьи морды! — выдохнул, расслабив петлю, и тут же получил по шее.

Для начала посадили в карцер. Опросы-допросы продолжались до вечера, утром, как и накануне, неплохо накормили. Ей-ей, чувствовал себя окрепшим. Когда же услышал, что в полдень над ним состоится военно-полевой суд, ничего не понял.

С ума сойти! Неужели правда, неужели коммодор Маскем принял такое решение? Они не встречались в Акурейри, не было встреч в Хваль-фиорде. Не было. Не знали друг друга в лицо, однако низший в ранге всегда рассчитывает на ум вышестоящего начальника. Правда, забывает порой, что начальник по тем или иным причинам считает иногда нужным прикинуться непонимающим, и тогда нижестоящий остается в дураках. Естественно, не зная причин этого.

Откуда, к примеру, мог знать капитан «Заозерска», что Маскем затеял «аутодафе» — эдакое показательное судилище с расправой без сантиментов, дабы встряхнуть команду, снять с людей тяжелый осадок, а он не мог быть легким после стольких трагедий, разыгравшихся на глазах моряков, волею случая оставшихся в живых. В Адмиралтействе, коммодор не сомневался, отнесутся с пониманием к действительным и мнимым промашкам своего протеже. Труднее сохранить  л и ц о  в глазах экипажей кораблей эскорта, тем более, «Абердина». Часть (бо́льшая!) каравана потоплена, часть разбрелась, некоторые суда выбросились на берег.

Самое неприятное — потери эскорта. Несколько боевых кораблей — сотни жизней. Но ведь не станешь объяснять матросам, что нынешняя война — своего рода игра, где потери естественны и как бы предусмотрены. Это, своего рода, шахматная партия, когда пешки жертвуются ради короля, ради истинных, не подлежащих огласке интересов Соединенного Королевства. Люди — трава. Сколько ни коси, завтра нарастет новая, еще более густая и... увы, горластая. Значит, к дьяволу так называемое христианское милосердие! Мы не в божьем храме — на войне, и кем бы ни оказался подобранный в океане, а он, видимо, русский (немца можно бы и сберечь, чтобы получить сведения и просто из европейской солидарности), человеку этому суждено стать громоотводом. Раздражительность и усталость экипажа нужно снять во что бы то ни стало! Толпа жаждет зрелищ? Она их получит, дьявол побери, вместе с матросским пайком и кружкой грога.

...Конвоиры распахнули дверь кают-компании, и коммодор Маскем с минуту вглядывался в обожженное и заросшее лицо. Офицеры тоже не спускали глаз. Ждали. А он не смотрел на них. Видел только Маскема, глядел ему в лицо и выдержал взгляд черных, с неразличимым зрачком, глаз коммодора.

Судилище началось.

Маскем, словно спохватившись, выпрямил плоскую спину, утвердился за столом и приказал майору морской пехоты, видимо, председателю скоропалительного трибунала, открыть заседание. Толстый, но подвижный майор дал знак подойти к столу.

Приступили, как водится, к допросу.

Попытка Владимира внести желаемую ясность в суть дела не достигла цели, хотя присутствующие внимательно выслушали все перипетии одиссеи капитана «Заозерска», начиная с Хваль-фиорда и до вчерашнего дня. Коммодор Маскем отрывистыми репликами умело поддерживал в кают-компании настроение открытой неприязни. Потому и оборвали судьи рассказ, оборвали жестко: легенда правдоподобна, но неубедительна. Маршруты, даты выхода караванов и — чего греха таить! — радиокоды — не есть тайна за семью печатями для немецкой разведки. Не исключено, ей также известны и фамилии капитанов, а также содержание грузовых коносаментов.

— Я помню капитана «Заозерска»! — безапелляционно заявил коммодор. — Настоящий ллойдовский мастер, убеленный сединами. Он совсем не похож на этого человека. — Маскем пристально оглядел офицеров. — К тому же нам известен груз танкера — авиационный бензин. И надо случиться чуду: весь экипаж гибнет в огне, а капитан — командир!.. (вы, кажется, утверждали, что имеете звание капитан-лейтенанта?) Так вот. Капитан, единственный из команды, остается жив! Правда, с любимой собакой. Это нонсенс, господа. Абсурд!

Господа офицеры немедленно согласились. Еще бы! Высокооктановый бензин способен в считанные минуты испепелить танкер, превратить в огнедышащий Кракатау. Действительно абсурд! Нонсенс, господа, но-онсе-енс!

— Я же вам русским языком говорю, — зло отчеканил Владимир и запнулся, так как говорил на чистейшем английском. — Повторяю: прежний капитан погиб. Я остался жив, потому что спускался в трюм для осмотра пробоины. Пес остался жив, потому что увязался следом...

— Как звали собаку? — перебил майор, сделав важное лицо.

— Я звал ее Сэром Тоби, но... — Владимир замешкался, потому что майор, чуть не подпрыгнув, выдохнул:

— К-ка-а-ак?!

— Пес имел кличку Сэр Тоби, сэр! — усмехнулся Владимир.

— Господа, он еще улыбается! — выкрикнул молчавший до сих пор старший офицер. — Чего же стоит после этого утверждение, что перед нами русский моряк? Давать подобную кличку собаке — значит оскорблять достоинство дворянина, титул баронета и рыцарскую честь! Это, наконец, оскорбление  н а ц и и  с о ю з н и к о в!

— Но...

— Никаких «но»! — вмешался коммодор. — В пистолете использовано три патрона. Достаточно, чтобы убить настоящего капитана и его собаку, если она была. Почему вы сорвали погоны? Почему спрятали плотик? А ракетницу? Вы не использовали ее, завидев корабли флота его величества! — Вопросы и восклицания сыпались горохом, без промежутков. — И потом, с какой стати капитану лезть в трюм? Для этого имеется боцман. Чиф-мейт, наконец. Трюмы — его прерогатива. Место капитана — рубка! Русские капитаны — мой опыт общения с ними всякий раз говорит об этом — весьма и весьма! — дисциплинированы. Они обладают повышенным чувством долга, но... При всем уважении к ним, должен заметить, что они не говорят по-английски, словно выпускники Кембриджа или Оксфорда. Господа, делайте вывод!

— Вы мне льстите, сэр! — воскликнул Владимир, воспользовавшись тем, что коммодор выдохся и умолк. — Где же мне до выпускников Оксфорда!

— Еще бы! Я, так сказать, проиллюстрировал свою мысль. Для наглядности. Ведь так владеть языком... Да, не всякий может похвастать. Да!

Происходящее казалось ему бредом, а сборище судей напоминало виденную когда-то репродукцию с картины Леонардо «Тайная вечеря». И там и здесь была атмосфера назревающего предательства. Что ж, получается, он, советский капитан, — Христос? Ерунда. Тогда Христос — Маскем? Значит, они заранее определили капитану «Заозерска» роль Иуды? Ах, джентльмены и лорды, ах вы су...

Он взял себя в руки и снова принялся объяснять, что учился языку у человека, прожившего в Англии много лет, что имел достаточную разговорную практику и до и во время войны. Разве этого мало?

Ему ответили — мало. В ваших знаниях чувствуется глубина, чувствуется академическая подготовка. Быть может, вы даже трагедии Шекспира читали на языке оригинала?

— Разумеется! — ответил с какой-то злой, бесшабашной радостью, стремясь уязвить коммодора. — Стыдно читать великого Шекспира в переводах, если владеешь языком, словно выпускник Оксфорда. Абсурд, господа!

— А вы прочтите что-нибудь, — улыбнулся коммодор, демонстрируя выдержку, улыбнулся одним ртом, оставив в глазах прежнее выражение холодного презрения. — Ну... хотя бы из «Короля Лира».

— Извольте... — Владимир сжал кулаки: брякнули наручники. — Послушайте Глостера:

Король безумен, а мой жалкий разум

При мне остался, чтобы ощущал я

Безмерность горя. Лучше б помешаться;

Тогда бы мысли отвлеклись от скорби

И боль казалась выдуманной только,

Себя не сознавая.

— В этом месте у Шекспира — барабаны. Не забудьте их для меня, коммодор!

Пробежал удивленный шепоток. По лицам скользнула эдакая рябь, но Маскем был начеку и снова перехватил инициативу.

— Господа офицеры! — На этот раз он поднялся и вышел из-за стола. В голосе звучали торжественные нотки; чувствовалось, что сейчас, сию минуту, он положит конец сомнениям, если оные появились у подчиненных. — Этот человек упорно выдает себя за русского моряка и так же упорно отрицает свою принадлежность к воздушным пиратам Геринга. И знаете, в этом, мне кажется, есть свой резон. Он действительно и не русский моряк, и не германский летчик... Кто же он в таком случае?

Маскем умолк. Достал и обрезал сигару. Затянулся. И принялся излагать домыслы, от которых у Владимира вытянулось лицо.

— Законы военного времени, господа, тождественны в любой цивилизованной стране. Они беспощадны к врагам явным и, тем более, — к тайным. Конечно, этот человек не летчик. Пилот, будь он четырежды асом, просто не дотянул бы на утлом плотике до остатков русского танкера. Он бы погиб, господа. Не вам ли, офицерам державы — владычицы морей, лучше, чем кому-либо, известны нравы открытого моря, вы ли не знаете, как ничтожен перед ними простой смертный, господа! — Сделав комплимент подчиненным, коммодор продолжал: — Этот человек не русский моряк. Его культурный уровень превосходит известное нам о восточных славянах. Гм... тем более моряках. Он, безусловно, европеец. Каков же вывод? Вывод один, — сухой палец ткнул в сторону подсудимого. — Это нацистский агент, высаженный с той субмарины, что была недавно потоплена лейтенант-коммандером О’Греди.

Выслушал и чуть не присвистнул: кажись, не шутят! И не собираются потчевать стихами из любимых классиков — лихо, лихо!

— Почему же на этом человеке, господа, оказался мундир летчика? — Коммодор заулыбался лукавенько, как ему казалось, и подленько, как показалось Владимиру. — Уж чего проще — переоденься в русскую форму, и никаких подозрений! Однако нацистская разведка, хотя и питала всегда склонность к театральщине, все предусмотрела. А вдруг мы поверим, что он русский? Тогда его придется депортировать Советам. Но хитрая лиса Канарис хочет внедрить этого, — палец снова ткнул в заросшее лицо, — у нас в Британии. И намекает: не верьте, мол, когда он выдает себя за русского. Это он, дескать, от страха, а на самом деле ас, на самом деле — из люфтваффе, которого мы как пленного вынуждены отправить в метрополию... — Взгляд коммодора стал суров.

«Демагог, казуист! Сволочь!.. Каких тенет наплел — ни хрена не поймешь. А этим, — скользнул взглядом по сонным, убаюканным офицерам, — кажись, все до феньки. Лишь бы не проморгать оргвыводов главного иезуита и вовремя одобрить...»

— Но враг просчитался! — Голос Маскема наполнился гневом. — Мы разгадали хитрость: перед нами профессиональный шпион. Поэтому приговор по законам военного времени должен быть только один: расстрел! — Сказавши «шпион», не «разведчик», а именно — «шпион», коммодор вскинул голову так неожиданно и резко, что кое-кому показалось, будто в жилистой шее хрустнули позвонки. «Или же скрипнул ворот перекрахмаленной сорочки? — прислушался Владимир и вдруг увидел устремленные на него со всех сторон взгляды. — О чем я думаю?! — только теперь до него дошел смысл сказанного. — Расстрел! Кому? Мне же, мне! Но  з а  ч т о?! Господи, ну почему такое окаянство: из огня да в полымя!..»

Оказывается, смерть не обманешь... Обрадовался спасению — получай подлый удар! Причем с самой неожиданной стороны...

— А теперь, господа, хотелось бы узнать подлинное имя этого человека, — закончил коммодор после паузы, — дабы зафиксировать в документах. Итак, ваше подлинное имя, подсудимый? Подлинное имя, возраст и звание?

«Никогда не нужно влезать в чужие обноски, примерять чужую шкуру. Подохни, но — в своей. Таков итог последнего урока английского, дорогой товарищ Арлекин!..»

— Чушь собачья... — Он всматривался в лица, но не видел сочувствия, а лишь холодное любопытство. — Здесь много чего наболтали, и все сказанное — чушь собачья. Пусть не обидится на меня покойный Сэр Тоби, маленький и верный друг. Он был не глупее вас, сэр, а главное, куда человечнее!

У коммодора покраснела шея, затем розовая волна прокатилась по щекам и хлынула на лоб. Однако Маскем обладал чисто британской выдержкой. Не открывая рта, прищелкнул пальцами, кивнул матросам, и те повернули приговоренного лицом на выход. «Ах, мама-Адесса, ах, синий океан!..» — прежняя бесшабашность заставила обернуться и зло отчеканить:

— Если уж требуется запротоколировать мою смерть согласно вашим джентльменским и юридическим нормам, то запишите в отчете, что вы убили-таки бессмертного Арлекина. Ар-ле-кина! Так и запишите, сэр Маскем!

Коммодор ударил по столу костяшками пальцев, как бы ставя последнюю точку и, внезапно став из розового совершенно белым, негромко приказал майору:

— Вызвать караул! Приговор привести в исполнение тотчас.

Арлекина вывели на корму.

...Стремительные струи облизывали серый борт крейсера. Один рывок — конвоиры не успеют помешать — и... «Могила — глубины!.. Ах, черт! Глупо, глупо, глупо...» Сигануть за борт — дело нехитрое. На глазах англичан — трусость, словно бы подтверждающая справедливость приговора. «Держись, Володька, — сказал он себе, — коли не испарился со всеми в эфире огненном... В одном прав распроклятый Маскем: в ту. ночь тебе полагалось быть на мостике. Сегодняшнее — расплата. Плати, Арлекин, сполна по капитанскому счету и помирай  ч е л о в е к о м!..»

Он шел вдоль борта и не чувствовал ни волнения, ни растерянности. Смирился с судьбой? Или перегорел? Остались безмерное удивление и тяжесть на сердце от неотвратимости надвигающегося. Но почему такая спешка? Почему бы коммодору не обождать неделю? Хотя бы до порта. Мог бы и сейчас связаться с берегом, да и котел экипажа не оскудел бы от лишнего едока. Однако: «тотчас»! — и никаких гвоздей!.. Вот и капеллан поспешает следом. Соборовать хочет или... как там у них называется? Причащать, что ли? Уж я тебя причащу, поповская рожа! И-эх, мама-Адес-са, море-океан!

...Команда крейсера синим и безликим монолитом замерла у кормовой башни. Офицеры — отдельно. Чуть в стороне, под задранными слегка стволами орудий.

«Неужели  э т о  сейчас произойдет?!» — застучало в мозгу. Невозможно представить... Арлекин шел, стараясь тверже ставить ногу, но вдруг почувствовал, как медленно цепенеет левая рука и начало предательски подрагивать колено.

Плещется на гафеле военно-морской флаг, сучит ветер белое полотнище, мнет синего, стиснутого красным крестом паука в углу. И оттого, что паук по синему раскрашен красным, кажется, что он насосался крови. И еще ждет. Чтобы совсем покраснеть. Застучали в голове молоточки, и ощутил Володька каждой клеточкой собственную кровь, вспомнил, какая она густая да горячая. И что же?.. Брызнет, ударит тугой алой струей и — все кончится? С о в с е м?

Он не смотрел на офицеров, из которых не менее десятка заседало в трибунале. Тошно было от их постных рож. А вот матросы... Стоят напротив, но видны только рослые правофланговые. Середину строя и не вышедших ростом замыкающих загораживало караульное отделение и головки швартовых шпилей.

Капрал, одевший наручники да к тому же искупавший у катера, легонько толкнул и прошел за спину, где сбросил цепочки со стояков ограждения — распахнул врата. Куда? Джордж, тот, что из Динки-джаза, видел на тех вратах надпись: «Вход в рай — только с британским паспортом!». Нет у Володьки британского паспорта, а рай... Да пропади он пропадом — не надо рая, дайте родину мою, дайте мою Красотулю!

А этот, капралишка, — чистоплюй... Все сделал, чтобы Володька сыграл в океан, не испачкав палубу. И наручники. Деловито снял — денег стоят. Глядишь — еще раз пригодятся.

Руки занемели. Потер их, размял пальцами кисти, все суставы-косточки и угрюмо окинул взглядом «фендриков»[4]. Этих в трибунал не допустили, этим достались слухи и готовый приговор. Теперь лейтенанты и суб-лейтенанты глядели на приготовления с нескрываемым любопытством. Старший офицер хмуро взирал на «уайт енсайн» — «белый флаг», как, непонятно отчего и почему, кличут свой военно-морской штандарт англичане; коммодор же. делал вид, что изнывает от скуки, — смотрел перед собой сонно и пусто.

Арлекин зубами скрипнул, удивился, как остро все видит и все примечает, жадно фиксирует всякую мелочь, — к чему теперь все это? Последний миг ловишь?

Стрелки — парни бравые, что надо. Хваты. Наверное, добровольцы. Притопнули башмаками, прижали карабины к ляжкам, подсумки выравняли и уставились на майора. Хваты, хваты... Не промажут, даже если очень захотят, потому как — профессионалы.

Капеллан пошушукался с капралом — покатился к осужденному, точно колобок. На беду крейсер качнуло: подыграло кормой. Попик взметнул полами сутаны, ткнулся в грудь моряку и, обдавая густым запахом табака и бренди, забубнил о бренности всего сущего и еще что-то об отпущении грехов. Когда упомянул преподобный о юдоли нашей земной, где человек погряз во зле и разврате, хитрости и подлости и будет за это гореть вечно в геенне огненной, вспомнил Арлекин или спохватился, что он — русский моряк, что негоже ему, потомку кузнеца-мастерового, смиренно выслушивать, будто он всего лишь полено в костре божьих промыслов. Набрал побольше воздуху в грудь и... не стесняясь ни святого отца, ни господ офицеров, выложил открытым непечатным текстом такие комментарии к божьему слову, что отец преподобный трижды осенил перстами покрасневшее личико свое и поспешно отработал задним ходом.

Случалось с Владимиром такое в минуты опасности, когда напрочь отбрасывался трезвый расчет. А-а, пропади, моя телега — все четыре колеса! Вот и сейчас — буквально ослеп от веселого, если можно эдак сказать в такую минуту, да, от веселого и жуткого бешенства: отшвырнул опостылевший китель, сорвал с плеч остатки грязной, прокоптившейся рубахи и остался в старенькой полосатой тельняшке — смотрите, как умирают славяне!

И больше уж не сдерживал себя.

Хотите отходную молитву? П-жалста! Согрешит напоследок — все равно помирает нехристем. И облаял окружающее и присутствующих, обращаясь все-таки по старшинству — к коммодору, так вычурно и многоэтажно, что старый боцман Шарыгин, учивший некогда салажонка Володьку матросскому уму-разуму, наверное, трижды перевернулся в гробу и одобрительно крякнул: «Так их, Адес-са-мама, синий океан! Отведи душу, моряк, не дай скиснуть крови, хлещи их, паря, солью в пресные уши!» Спину расправил и плечи развернул Владимир Алексеевич (не мог назвать себя в эту минуту ни Володькой, ни Арлекином!), уперся пятками в ватервейс, застыл, коренастый и полосатый, не пряча улыбки-усмешки на багровом лице.

Майор читал приговор.

Прости, Красотуля. И прощай. Горько... Хоть бы одно родное лицо, хоть бы просто  л и ц о  с каплей понимания и сочувствия. Правда, появилось на  э т и х  что-то новое, как обложил их добротным многоэтажьем. Запереглядывались флотские сэры, качнулись кой-где матросики. А кое-где и зашептались, море-океан!..

Взгляд, миновав офицеров, скользнул по матросским лицам и вдруг уперся в синюю бабочку на щеке. Роберт Скотт! К-как раньше не углядел тебя? Как же?!

Взгляды их сошлись — склеились. Ну-ну, давай хоть ты, браток, давай хоть ты, меченый, хоть ты давай, кость морская, ну — подмигни, ну хоть кивни напоследок! Неужели я так страшен, что не признаешь?

Стоял шотландец. Смотрел тяжело, пристально.

И вдруг...

Что толкнуло на поступок, который был неожиданным даже для него самого? Неожиданным, непроизвольным, импульсивным, как говорится. Кто объяснит, кто расскажет, что движет человеком, когда  н е т  выбора, когда лоб в лоб, один на один стоит он с собственной смертью и вдруг мелькнет в готовой обрушиться тьме слабенький лучик участия?

Не мог этого — потом, конечно, потом! — объяснить и Владимир Алексеевич. Увидел  л и ц о — проняло и зацепило. Надежда? Э-э... Всего лишь булавочная головка, готовая — а вдруг? — вспыхнуть ярче звезды! Возможно, это не так, возможно, только померещилось.

Но... Шагнул от борта. Сделал всего лишь шаг, не ведая, что смерть уже начала отступать. Шагнул и запел, хрипло затянул их — ИХ! — тоскливую песню, их гимн, их реквием, их молитву, бог весть что, рожденное войной, кровью, вонью горящей плоти в пылающих недрах кораблей, рожденное Атлантикой, черным полярным небом, арктическими всполохами над одинокой шлюпкой, белой смертью у ледяных припаев, всей болью, переложенной на слова безвестным матросским сердцем:

...В Шотландии милой, близ лондонских доков,

У скал Корнуэлла, в ирландских холмах,

На медные пенни зажгите по свечке:

Вам — память и слезы, а морю — наш прах...

И качнулся строй-монолит: с в о я  песня! Знакомые слова всколыхнули и прошлись волной по матросской шеренге за спинами дрогнувшего караула: с в о ю  песню может знать и петь только  с в о й! «Фендрики» оторопели, у членов трибунала вытянулись лица, даже коммодор наконец взглянул на человека, который, судя по всему, не покорился участи, отведенной ему судьбой и его, коммодора Маскема, решением. Встревожился и служака старший офицер, но по другой причине: назревает, кажется, в команде какое-то несогласие с приговором, какой-то протест. На британском корабле?! Невероятно! Немыслимо! Непредставимо!!! Что делать? Как поступить?! Не найдя ответа на лице своего командира, капитана «Абердина», стоявшего величаво-неподвижно, как бронзовый Нельсон на Трафальгарской колонне (кептен с первой минуты не одобрял затеянного судилища, но, высказавшись раз, больше не счел нужным вмешиваться в распоряжения начальника конвоя), старший офицер впился вопрошающим взором в лицо коммодора, но и на нем не прочел ответа.

Когда над палубой прозвучали слова о матросах, которым уготовлены ил да вечность, медленно, точно во сне, строй покинул шотландец. Откололась частица монолита, сцементированного жесткими параграфами устава, который держит в узде военморов, присягнувших на верность короне. Всех — от последнего юнги до первого лорда Адмиралтейства.

Два взгляда — магнит и железо. Два человека, попавшие в перекрестье множества глаз, следивших за напряженными шагами матроса.

Толстяк майор первым оценил обстановку и скомандовал караулу буднично и не слишком громко: «Заряжай!» Клацнули затворы, но шотландец уже стоял подле Арлекина. Майор поднял руку, оглянулся на коммодора, но и Роберт Скотт смотрел на Маскема. Вытянул руки по швам, казался спокойным, но голубая бабочка на щеке подрагивала крылышками.

— Это же старпом с русского танкера, сэр! — крикнул шотландец. — Он мне руку жал, звал в гости, а его — стрелять?! Помните «Заозерск»? — в отчаянии взывал Роберт Скотт. — В Акурейри он стоял рядом с «Абердином»! Ну, вспомнили?

Все слышал Владимир, но плохо соображал. И все ж таки понял, что если приговор будет — «тотчас», в глазах этих вот англичан ему суждено умереть русским моряком, а не фашистом.

— Мы отлили ему черной краски, помните? — настойчиво вопрошал шотландец. — А потом он забрал пса, которого мы все подкармливали. Ну?! Как же стрелять в союзника, сэр?! — снова перевел взгляд на коммодора. — Как же в него стрелять?!

«Как же в него стрелять?» — повторил мысленно за шотландцем, и стало легче. Хотя взведенные карабины были взяты на изготовку, еще команда и — взлетят к плечу, а там и — залп, он стиснул плечи матроса и крепко, по-русски, поцеловал в губы Роберта Скотта. Майор опустил руку, и сразу же стукнули о палубу приклады.

Ждали матросы. Молчали офицеры. В конце концов, слово за коммодором, а тот... Не меняя позы и не поворачивая головы, Маскем бросил старпому несколько фраз, круто повернулся и скрылся за орудийной башней. Старший офицер молчал целую минуту, видимо, переваривая новое распоряжение, затем объявил об отмене приговора «в связи с новыми обстоятельствами, пролившими свет на следствие...» И так далее, и еще и еще что-то казенное, сказанное бесцветным канцелярским языком.

Сначала пришла слабость, потом накатила эйфория. Сдерживая себя и свои до странного легкие ноги, в другой обстановке, при других обстоятельствах непременно бы пустившиеся в пляс, он поспешил за шотландцем, которого уводили в карцер, или как там называлась на «Абердине» корабельная «губа»: Роберт Скотт решением старшего офицера, а скорей всего по приказу коммодора, был наказан за нарушение дисциплины строя и самовольство.

Капрал, конечно, не отставал: теснил в сторону — легонько, правда, отталкивал тоже не грубо.

— Держался — молодцом! — счел нужным похвалить служака; осклабился и сунул звякнувшие наручники. — Сувенир — на память дарю. Все-таки не каждый день приговаривают к расстрелу, а потом дарят жизнь.

Браслеты взял, но спасибо не сказал. Зажал их в пальцах — хрустнул цепкой и зашвырнул в море-океан, вспомнив при этом Адес-су-маму, разъединенные стальные запястья. Ошеломленный капрал грязно выругался и бросился догонять караул.

...Легко было ему в тот день. Будто гири обрезали с ног. Не ходил — летал по тесной каморке, выделенной «возможному русскому». Было и объяснение, что придется жить изолированно до получения подтверждения «кто есть кто». Ну и черт с вами! Еще будете извиняться, союзнички...

6

— Так, говоришь, Маскем протирает штаны в палате лордов?

— Так сказал О’Греди...

— Представь себе, Маскем уже в ту пору был мужчиной в расцвете лет. Где-то возле шестидесяти. Можно поверить тем же англичанам, что семьдесят лет — здоровая пора для мужчины.

...не зная горя, горя, горя,

в стране магно-лий пле-щет мор-ре!

— Какую же пору он переживает сейчас? Даже песок, сколько бы его ни было, давно повысыпался. — Я невольно прислушался к нескончаемой, казалось бы, песенке наверху. — Живет, не зная горя.

— Живуч!.. Дал мне понять будущий лорд, что значит родиться дважды. Поверишь, в ту ночь не спал, а кажется, постоянно просыпался: жив? Жив! Усну — снова: жив? Жив, черт возьми!

...и на щеках игра-ала крофффь!..

Арлекин — тьфу! — Владимир Алексеевич, Володька мой дорогой, прислушался и покачал головой:

— Сволочное состояние — быть на мушке. В бою не думаешь и не знаешь, когда тебя колупнет, а тут. Дважды, трижды — сотню раз! — заглянет душа в смертную бездну... И моя заглянула, Федя, оттого и пела. Но и мальчики кровавые все время мерещились. С карабинами мальчики. Э-э, Федя, Федя!..

...Владимир вскочил, швырнул в море пригоршню песка и снова упал на прежнее место. Я подумал, сколько же он тонул за войну, сколько раз оказывался в воде один на один с океаном?

— «На ложе из ила прилягут матросы, чтоб вечностью стать, как морская волна...», — пропел Володя и — непостижимо! — будто угадал мои мысли: — Девять! Девять раз тонул, а вот — купаюсь и зла не имею на милую сердцу соленую водичку!..

— А шотландца с бабочкой не хотел бы встретить? — спросил я невпопад.

— Конечно, хочется, Федя. Мы с ним и виделись всего разок после несостоявшегося расстрела. Допустили попрощаться — надо же! — и спросил я его первым долгом... О чем, как думаешь? О ней, о бабочке. Как, мол, она залетела на щеку? Представляешь? Как-то, ответил, в Гонолулу дружки-приятели отметили по пьяному делу. Зуб на него имели, что ли. Напоили, да с сонным зельем, а потом разрисовали иголками... Неплохо бы с ним повидаться, да он, Федя, не лорд Маскем. Даже не кептен О’Греди, а медный британский винтик. Может, и жив до сих пор — сработан вроде надежно. Да ведь попробуй разыщи!

— Если захотеть...

— Ты знаешь, сколько ему было в ту пору? Полста! Я и то удивился: как же он угодил на военный флот? Полста — в сорок третьем. А нынче какой год на календаре? Ну-ка, ну-ка, проэкстраполируй, товарищ судоводитель! Да все поправки возьми. На болезни там, раны, на те же годы, на мины-торпеды. И не думай ради бога про Маскема, что коммодору тогда же было под шестьдесят. Эт-то — не пример. Из разного теста, и уход тому тесту разный.

Арлекин покинул крейсер к норду от Фарерских островов.

Отряд шел в Портсмут, на юг, и только «Черуэлл», фрегат лейтенант-коммандера О’Греди, поворачивал на вест, чтобы, постепенно уваливаясь к зюйду, ошвартоваться в Ливерпуле: имелись повреждения, требовавшие капитального ремонта. Такую возможность давало сейчас только западное побережье метрополии. Арлекину предложили перебраться на «Черуэлл». Что ж, яснее ясного: Маскем хочет поскорее избавиться от человека, из-за которого на борту столько ненужной болтовни и пересудов. А Владимиру все равно, что на «Черуэлле», что на «Абердине». На фрегате даже лучше — подальше от постной рожи коммодора.

Переправляться решили способом, применявшимся только в шторм, да и то в случае крайней необходимости. Нынче шторм существовал лишь в воображении Маскема, однако приказ коммодора на крейсере — закон, а кто ж будет интересоваться мнением пассажира, каковым, в сущности, являлся теперь русский капитан. Поставили в известность и назначили время перехода с корабля на корабль. Ладно, он, пассажир, как говорится, не гордый — переживет. Да и волна небольшая. И за то спасибо, что разрешили проститься с Робертом Скоттом.

В карцер проводил давешний капрал.

Роберт слегка похудел, но был невозмутим. Они говорили около получаса. Узнал про бабочку, узнал, что Роберт давно, почти с самого детства, скитается по свету, что на родине у него никого не осталось, что единственная сестра перебралась в Абрайрон и, если еще жива (год назад крепко мучилась желудком), то по-прежнему помогает мужу, у которого овощная лавка и который — первостатейная сволочь: за пару пенсов продаст мать родную. Давным-давно он, Роберт, набил ему морду и больше не появлялся в их доме.

«Давным-давно» — любимое присловье шотландца. Хорошее и плохое, даже случившееся вчера, относил к стародавним событиям.

— Заставить бы еще Адольфа подавиться собственным дерьмом и тогда...

— И что же тогда? — подзадорил Владимир.

— Тогда? — Скотт улыбнулся. — Жаль, конвою не удалось в этот раз прорваться к вам. Может быть, повезло, и мне снова бы удалось попасть в Архангельск...

— Снова?.. Приходилось уже бывать там?

— Давным-давно. Не то в одиннадцатом, не то в двенадцатом году... Давненько было — вот и забылось когда.

— Погоди, Роберт, сколько же тебе лет? — изумился Владимир.

— Пожалуй, много. Для матроса многовато, — уточнил Скотт, — на рождество стукнет сорок девять.

— Как же... Каким образом — на «Абердин»?!

— Война! — пожал плечами шотландец. — Много я флагов переменил за свою жизнь, но когда Британия объявила Адольфу войну — вернулся. Доброволец, ну и... Опыт у меня, практика... Взяли.

— Ясно-понятно... Но — Архангельск! Сколько же... вам было в ту пору? Это ж начало века. Почти другое столетие! — Владимир не скрывал изумления. — В те годы погиб «Титаник» — история.

— «Титаник» — позже. Мне было тринадцать, когда я попал на лесовоз «Консул Торн», а я — с девяносто четвертого.

— Выходит, в девятьсот седьмом году.

— Да, так получается. На «Консула» меня взяли камбузным мальчишкой и сразу — в Архангельск за балансами. Грузили с «Эконома». Имелась такая лесопилка в ту пору. И вот накануне выхода в море один матрос, из латышей, привел русского «зайца». Они сторговались за пару бутылок водки. Латыш привел и спрятал, но в горле Белого моря старший механик обнаружил «зайца» и заставил работать. Поставил его масленщиком, но и уголек пришлось штивать из ямы. У парня — ни мыла, ни полотенца. Я как-то раздобыл ему чистую ветошку и зеркальце сунул. Глянул на себя Иван и в хохот — чистый нигер! В Гамбурге ему пришлось заключить контракт, по которому мог уйти с судна только в русском или немецком порту, а «Консул» больше не заглядывал в Россию, да и в Германию тоже. Иван, правда, не рвался домой — было что-то за кормой, связанное с полицией. По-моему, у вас незадолго до того случилась революция или что-то в этом роде?

— Как же — в девятьсот пятом году.

— Я почему так подробно? Никто и никогда не заступался за меня, только Иван. Часто спасал от тумаков и стал мне в ту пору вместо старшего брата.

— И ты решил, что разыщешь его в Архангельске?

— Конечно, нет! — рассмеялся шотландец. — Есть у вас город Фятка? Он был родом оттуда.

— Может, Вятка? Конечно, Вятка.

— Вот-вот!.. Иван Маркофф из Вятки. Он все-таки сбежал с парохода в Сиднее. Только не в австралийском — в канадском. И меня звал, да я не решился. Струсил, попросту. Все-таки «Консул» — верный кусок, да и не привлекал меня берег. Ивана я с тех пор не видел.. Хороший был человек.

— Потому за меня вступился? — предположил Владимир. — Долг памяти и все такое?

— И это тоже, но — не главное. — Роберт поднялся с узенькой скамьи и прислонился к двери. — Говорят, вы ухлопали наци? Ну вот... Я поскитался по свету. Знавал фашистов по Италии и Абиссинии, встречался с ними в Германии, видел их дела в Испании. А Маскем... — шотландец покосился за спину и понизил голос — Он же поклонник Гитлера и Мосли. Верно говорю. Воюет с наци не по своей воле — обстановка вынудила, но — уверен! — если хорошенько пошарить у него в каюте, найдешь обязательно портрет фюрера.

— Мама Адесса!

— Бывал и в Одессе. Прекрасный город! — заверил Роберт Скотт.

— Он был прекрасным, но, клянусь, снова станет таким, когда мы сообща накормим Гитлера, как ты изящно выразился, дерьмом. Ну, а... Мосли и Маскемом займетесь сами...

«Мистера Арлекина» потребовали на палубу.

Они обнялись, чтобы расстаться навсегда.

Корабли сближались на параллельных курсах.

Когда нос фрегата поравнялся с кормой крейсера, их разделяло не более, четверти кабельтова. С юта «Абердина» (на корме: два матроса, боцман и вахтенный офицер — никого лишнего) жахнули линеметом и забросили на бак «Черуэлла» трос-проводник. Матросы быстро стравили за борт трос и пеньковый фал. Когда то и другое оказалось на фрегате, здешний конец закрепили на кнехте, там выбрали слабину. Боцман «Абердина» приладил к тросу блочок-ползун, защелкнул на нем карабинчик фала и наладил снизу петлю, завязанную «двойным беседочным» узлом. «Карета подана — пора и в путь...» — понял Арлекин.

— Прощайте, камрады! — взмахнул рукой и хотел сесть в петлю, но боцман, старая кочерыжка, удержал и накинул ему на плечи, сбросив с себя, добротный плащ. Дождавшись, когда плащ был надет, а пуговицы застегнуты, сделал шаг в сторону и оглянулся на вахтенного офицера. Тот вскинул ладонь к виску:

— Отправляй!

На фрегате (к этому времени он сблизился с крейсером на предельно безопасную дистанцию) втугую выбрали фал и трос, и тогда Владимир толкнулся пятками. Блочок взвизгнул, петля качнулась — человек скользнул за борт, промчался над гребнями волн, миг — и завис между кораблями. Даже ног не замочил: на фрегате четко фиксировали трос. «Ловкие ребята у этого О’Греди... Чистый экспресс!» — успел подумать Владимир, но тут же и мысли и он сам полетели кувырком, с маху обрушились в тусклую, словно олово, ледяную воду. Плащ держал, вздувшись пузырем, и это как-то помогло собраться с мыслями, которые продолжали «кувыркаться». Что произошло?! Во всяком случае, виновен не О’Греди. Рывок был таким, словно бы крейсер врубил полный ход. Очевидно, сыграли боевую тревогу. Да-да, скорее всего... Оттого рванул и дзинькнул гитарно трос, швырнул, как пружина в головокружительное сальто, едва не сломавшее шею и спину. И все на свете. Или... Если бы на фрегате не сбросили трос (а «Черуэлл» и сам стремительно набирал скорость), он бы наверняка лопнул и... обрывок бы распластал «мистера Арлекина» надвое.

Первое, что бросилось в глаза, когда удалось высвободиться из петли и волочащегося сквозь водную толщу троса, — лохматый бурун фрегата и пляшущий на его поддавках спасательный плотик. Обычный, самый простенький, из жестяных труб-понтонов, соединенных сваркой в небольшой четырехугольник. Понимая, что сил не будет уже через минуту — все высосет ледяная вода, он бешеными саженками нагнал плот, взобрался-свалился внутрь и в отчаянии погрозил кулаком. Кому? Да всем. И кораблям, бравшим «Абердин» в кольцо и уходившим вместе с флагманом на зюйд, и морю, и небу. Небу — в первую очередь: надо же — именно сейчас, именно в этот момент тревога!..

Как и в прошлый раз, когда лихие британцы сбросили с обломка «Заозерска», в воде не задержался — побыл всего ничего, но, как и тогда, начало саднить кожу на голове. Заныли корни волос и зубы. На плотике от ветра не укроешься — идеальное место, где можно в два счета околеть от осенней холодрыги. И весел не оказалось. Будь хотя бы одно — махал бы как проклятый, греб до испарины, до изнеможения, чтобы, как говорится, аж плотик раскалился и чтобы мигом просохла одежда. Что ж, придется согреваться другим способом... Он сбросил плащ, разделся догола. Спину обожгло, зуб не попадал на зуб, сводило лопатки и пальцы, но, вздрагивая и двигая с трудом непослушными пальцами, выжал каждую тряпку, торопливо, как мог, натянул влажную одежду и стал лупцевать себя по груди и бокам, мять-щипать руки-ноги, шею, живот — все подряд, лишь бы ощущать боль, знать, что тело живо и, кажется, будет жить. Слегка согревшись и передохнув, проделал эту же процедуру и во второй раз, и в третий, и в четвертый. И лишь теперь, запыхавшись и обессилев, закутался с головой в плащ и начал соображать что к чему.

Неужели о нем  з а б у д у т? Коммодор, скорее всего, так и поступит — обмылок банный, аристократ зачуханный: что ему какой-то плебей-капитанишка, к тому же не британский подданный — славянин! Да, но фрегат... Должен вернуться. Должен! Они же сбросили плотик. Значит, нужно продержаться ночь. Впрочем, и день еще не закончился.

И снова стащил плащ, и снова принялся терзать свое тело. Щипки и тумаки не только согревали, но и отвлекали-успокаивали: нервы что-то начали пошаливать после стольких событий. Только один раз в течение, пожалуй, часа Владимир оторвался от своего занятия. Встрепенулся и замер, услышав далекий грохот пушек. Потом все стихло, наползли сумерки, и вскоре тьма поглотила даже ближние гребни; остались плеск да изнуряющие взлеты и падения, бесконечная качка в жестяном бублике.

Снова навалился и стал одолевать холод.

Снова пришлось елозить по днищу и заниматься, как он теперь называл свою возню, «нанайской борьбой». Тогда и ударился пребольно чашечкой колена о какой-то выступ. Ощупав, обозвал себя распоследними словами: он, капитан и опытный моряк, не подумал, не вспомнил про аварийный запас. Это же крышка отсека!

Кругляш подался легко: резьба смазана густо, по-хозяйски. Запустив руку, выгреб под ноги кучу напарафиненных свертков. И не шоколад, не галеты привели в восторг Арлекина — бутыль второсортного виски объемом наверняка больше кварты. Ага, вот — черным по белому: две пинты. Это же литр спирта, ежели считать в наших градусах. Вот удружили союзники!

Он запихал обратно ракеты (пульнешь, а вынырнет немецкая подлодка!), блестящий отражатель-гелиограф и прочую мелочь. Оставил только нож. После чего хватил из бутылки добрый глоток и набил рот шоколадом. Прожевал сладкую кашицу, плеснул виски в ладонь и полез за пазуху. Кряхтя и ухая, изгибаясь так и сяк, тер плечи, поясницу и даже спину, где мог достать хотя бы кончиками пальцев.

Вскоре массаж подействовал.

Носки, гревшиеся на животе, высохли, и это было хорошо: сапоги-бахилы утопли, а ноги в сухих носках можно было спрятать в шалашике из непроницаемого ветру чуда-плаща. Для этого пришлось застегнуть верхнюю пуговицу, подвязать к ней шнуры капюшона и накинуть на голову непромокаемый конус. Сыровато было в «шалаше» и достаточно паскудно, но капитан плотика принялся вновь растирать руки, бока, грудь и ноги; мял тело до тех пор, что запылали жаром даже ступни. После этого «кеп» снова приложился к бутылке и вдруг вспомнил, к а к о й  сегодня день! Адес-са-мама, синий океан...

Сегодня ему стукнуло ровно три десятка!

Тридцать лет. Событие. Круглая дата. Неординарная. А главное, в этой лохани он снова, как в колыбели, вот только качает новорожденного не ласковая мама — холодные руки войны и эти волны, что громоздятся вокруг, застилают мир, Красотулю, замыкают в одиночестве без руля и без ветрил, у черта на куличках, посреди океана-моря, где он, назло этим самым обстоятельствам и вам, коммодор Маскем, отметит круглую дату, елико возможно легко и весело, к тому же в обществе одного приятного человека.

Вот — фонарик. Это — зеркало-гелиограф. Фонарик подвесим к пуговице плаща, передернем фильтр на синий свет и подмигнем зеркалу: «Здравствуйте, дорогой товарищ! Здорово, Арлекин! День рождения, а выпить не с кем? Понимаю — неприятности: зад мокрый, кругом вода, и на душе лягушки квакают. Но ты крепись. Я, мил друг, всегда с тобой. Так сказать, на земле, в небесах и на море, слышишь? Твое здоровье, приятель!»

Надо же — день рождения!.. И пляшут вокруг, Красотуля, черные горбы, прячут именинника от чьих-то глаз — хорошо, если от вражеских, а если от глаз союзников? Хотя... Ладно! Твое здоровье, Красотуля, милый далекий Пьеро! Помни об Арлекине, и он выплывет, доберется до дома!..»

Он не спешил, но время от времени зажигал фонарик, улыбался гелиографу и прикладывался к бутыли. Когда произносил тост во здравие Лопеса и Бонифация, слегка посветлело — высокое небо вызвездило, и черные волны колыхались отчетливо и резко на фоне мерцающих глубин верхнего океана. Арлекин (а он сейчас «назло врагу» ощущал себя прежним Арлекином) выпил за звезды — верных подруг судоводителей, всех, начиная от... от... Во всяком случае, даже не от Магелланов и Колумбов, а от безвестных кормчих, которые, подобно ему, вот так же, в одиночку, болтались среди волн.

Бдение продолжалось до утра.

Владимир пил вонючее виски, грыз каменные безвкусные галеты и не хмелел. Лишь однажды затуманилось в голове — никак не припоминалось, пил ли уже за здоровье и счастье Роберта Скотта? Для верности повторил и решил все-таки вздремнуть. Роберт привиделся в пурге, под всполохами полярного сияния, укутанный в меха и принявший обличье знаменитого тезки, замерзшего в Антарктиде. Замерзшего... Но в Антарктиде не бывает сияний. Или бывают? Так и не припомнив, вздрогнул от озноба и передернул плечами: и без Антарктиды недолго окоченеть... А за шотландца, вдруг припомнилось, когда отлетел сон, прикладывался раз пять.

Наконец в бутылке осталось всего лишь на последний глоток. Взболтнув остатки, снова посмотрел в зеркало: «Боже, что за синяя харя!.. — сморщился и скорчил рожу, которой и подмигнул отяжелевшим веком: — Так выпьем, мой друг, за синих людей на голубой планете!» Глоток этот оказался последним в буквальном смысле: в голову ударило резко, сокрушительно и моментально сморило. Сонными уже пальцами отстегнул фонарик и кинул в отсек, запихал следом бутылку, гелиограф. Даже крышку ввернул, после чего повалился, сунул ладони в скрюченные колени и сразу уснул.

...Далекий стук дизелей. Такой далекий, каким он может быть только во сне. И снова забытье. Не слышал и не видел, как подошел фрегат, как его взяли на борт.

— Джек, взгляни на этого парня. Он жив?

— Похоже, он мертвый, сэр!

— А ты взгляни получше.

— Сэр, да от него несет виски, как от сотни кабаков!

Над ним разговаривали, и это казалось продолжением сна. Казалось потому, что английская речь, воспринимавшаяся естественно и свободно, без напряжения памяти и воображения, теперь входила в мозг чужеродными-чужеземными, хотя и понятными звуками.

Фразы скользнули, царапнув сознание, и пропали. В следующий момент пришло ощущение, что его поднимают, ставят на ноги, придерживают за плечи и локти, пытаются распрямить скрюченные, закоченевшие члены. Но голова отказывалась просыпаться, хотя уши слышали, как мимо волокут плотик, как скребут и гремят в его разоренном отсеке, как весело смеются, перебрасывая друг другу пустую бутыль. Впрочем, к этому времени он наконец сумел прогнать тяжкую дремоту, но окончательно пришел в себя, услышав высокий петушиный голос, весело крикнувший после удивленного присвиста: «А парень и впрямь опростал бутылку!»

Редкостным голосом обладал коренастый рыжеволосый офицер. Широкие плечи делали его, казалось, еще приземистее, а толстая куртка-канадка, небрежно наброшенная на эти самые плечи, и вовсе превращала фигуру в некий человекообразный квадрат.

Несмотря на похмелье и тупую боль в темени и надбровьях, Владимир теперь соображал уже достаточно быстро и четко. Понял, что находится на «Черуэлле», а перед ним — лейтенант-коммандер О’Греди собственной персоной.

— Так это вы меня искупали?.. — сипло пробормотал, начиная вдруг ощущать себя Владимиром Алексеевичем, военмором и капитан-лейтенантом и потому бесконечно злясь на себя за то, что был найден и поднят на борт в таком непотребном виде. Стыд! Вдобавок за ночь голос сел, и, хотя горло не болело, что-то мешало говорить в полную силу, как привык и с матросами и с начальством.

— Мы?!. — О’Греди оттопырил нижнюю губу. — А может, «Абердин» и ваш личный друг коммодор Маскем?

— Вы оба! — отрезал, но... — Простите, я продрог, окоченел и... Спасибо за плотик, сэр. Приношу извинения за свой вид, однако... Однако тому есть веская причина — круглая дата. Я ровно тридцать лет прожил на этом свете и, не будь вашего плотика, прямиком бы отправился на тот.

О’Греди, склонив голову, поморгал. И вдруг захохотал. Заржали и моряки за спиной командира. Владимир маялся, морщился, встряхивал головой: «Проклятый самогон!.. Из какой дряни гонят его англичане?»

— Веская причина! — фыркнул О’Греди. — Куча веских причин! — Лейтенант-коммандер был в восторге. — День рождения! Каково? — Он хлопал себя по ляжкам и привставал на цыпочки. — Веская! Веская причина! Вы слышали, парни? Именинник в одиночку посреди океана разделался с бутылью, рассчитанной на пятерых. Веская причина! Куча, куча веских причин! Да-да-да! И такого парня коммодор чуть не шлепнул?! Конечно, ты — русский. Разве тевтон способен на такой подвиг?! Такой парень! Чудо! Да-да-да!

Признание покоробило: что это — пренебрежение к русским, желание показать, что они не способны ни на что другое, кроме как на выпивку? Или этот О’Греди — просто бесхитростная душа?

— Конечно, вам лучше знать, на что способны немцы, — вставил не без ехидства. — Как же, почти родственники вам, англосаксам. Вы — Европа, мы — азиаты.

— А — вот!!! — Конопатый кулак, поросший блестящей рыжей шерстью, взметнулся ему под нос. — А вот что приготовлено у меня для этих родственников! Я не Маскем, которого адмиралтейские заплесневелые клерки вытащили из нафталина! Да-да-да! Я не коммодор, чтобы подставлять задницу вместо груди! Да-да! Я умею воевать!

— Сэр, мне говорили о вас на «Абердине»... — Владимир кивнул, соглашаясь, принимая к сведению услышанное (ишь, разошелся карапет английский!) и пытаясь вставить слово в темпераментный монолог. — Если угодно, сэр, могу помочь, по мере сил, разумеется, громить тевтонов.

— Помочь?! — О’Греди подпрыгнул. — В таком деле?! Это не с виски воевать. Да-да-да! — Лейтенант-коммандер еще петушился, но больше Маскема не вспоминал, сообразив, видимо, что наговорил лишнего при подчиненных. Успокоившись, заложил руки за спину и качнулся на каблуках. — Вот что, парень... В метрополии, конечно, разберутся, кто ты такой. Скорее всего, и впрямь русский капитан, но... — лейтенант-коммандер О’Греди обернулся, словно призывая в свидетели стоявших вокруг. — Мне не нужны капитаны! Мне нужны рулевые! У меня нехватка рулевых! Да-да!

— Согласен рулевым, сэр, согласен работать за харч.

О’Греди не понял иронии, но взглянул на него с веселым изумлением. Внимательнее и гораздо теплее.

— О-о, харч — непременно! И портер каждый день. Да-да!

— Портер оставьте любителям. Я пью в случае крайней необходимости. Как на плоту, к примеру. Чтобы не замерзнуть.

— Ты, парень, вижу не из робких! — О’Греди снова взглянул на своих моряков. — Хорошо, проверю тебя в деле. Только учти: мне нужны классные — классные! — рулевые, а не водители катафалков. Да-да-да! Понял?

— Понял, сэр. Вам нужны классные рулевые. Такие, как я.

Лейтенант-коммандер фыркнул. Ну совершенно по-кошачьи!

— Посмотрим, посмотрим! Да-да! И проверим! Да-да-да! А как тебя звать, рулевой?

На Черном море звали Арлекином... — ответил, решив, что коли суждено стать рулевым, то побоку и звания и амбиции. До Ливерпуля подать рукой, так пусть же останется в памяти моряков фрегата черноморским рубахой-парнем, умеющим постоять за себя.

— Арлекин?! О-о! — О’Греди снова подпрыгнул и обратился к офицерам: — Вы слышали?! Его зовут Арлекином! Цирк! Настоящий цирк! Белый клоун, рыжий клоун. Я — рыжий? Если он — Арлекин, то, может, мне перевоплотиться в Пьеро?!

— Пьеро уже имеется, — ответил серьезно, без улыбки, — в России. Что касается цирка... Если вы командуете фрегатом так же классно, как я стою на руле, то мы заставим тевтонов кувыркаться. И подохнут они, точно, не от смеха.

— Отставить! — рявкнул О’Греди, враз став серьезным. — Пока ты не сошел на берег, пока твоя личность не установлена, ты — матрос, ты — мой подчиненный, — говорил, как вколачивал гвозди, — ты — на его величества фрегате «Черуэлл», бортовой номер Ка-четыреста семьдесят пять! Матросу от бога и короля: «Подчиняться без размышлений, всечасно и беспрекословно!»

— Слушаюсь! — даже пятками пристукнул, да вот незадача — носки: не получилось лихого удара. — Есть, сэр! — гаркнул тогда, не жалея глотки, и добавил по-русски: — ...подчиняться, но — с умом.

О’Греди почмокал губами, словно обсасывая какую-то мысль и соображая, как понимать чрезмерное усердие новоиспеченного «волонтера»: на самом деле знает дисциплину или зубоскалит над ним? Так и понял Арлекин его подозрительный взгляд, но примиряюще улыбнулся и повел плечами: мол, хоть сейчас готов заступить на руль!..

7

Фрегат вышел из последнего боя с повреждениями и не мог держать крейсерскую двадцатиузловую скорость. С увеличением хода возникала вибрация: грелся опорный подшипник левого вала, но могло заклинить и правый. Главный механик предполагал повреждение кронштейна, поддерживающего вал на выходе из корпуса.

Итак, «Черуэлл» направлялся в Ливерпуль, и командир фрегата рассчитывал затратить на переход... Точную цифру лейтенант-коммандер обещал назвать по прибытии в порт.

Северный вечер медленно катился в ночь.

Уже которую неделю грозила непогодой осень, а все лишь тужилась-пыжилась и не могла разразиться ненастьем. Кажется, вот-вот грянет! Но нет... Набухнет небо, потянет с норда холодом, и — снова туманчик зализывает волну...

Рассеянно поглядывая вокруг, новый рулевой следовал за О’Греди. Командир решил представить фрегат с лучшей стороны и потому, проходя мимо «хеджехога», замедлил шаг: пусть русский полюбуется на бомбомет, который торчал впереди и ниже орудий главного калибра, откуда началась эта экскурсия. Пожелав лично сопровождать «волонтера», О’Греди преследовал единственную цель. Хотелось приглядеться к новому человеку и, если удастся, понять его. «Что мы знаем о русских? — размышлял лейтенант-коммандер. — Помнится, тот же Маскем с презрением уверял, что Советам не продержаться и месяц. Потом дал срок до зимы, после продлил до лета, потом... Потом мы считали, что с Россией покончено, так как тевтоны вышли на Волгу и окружили Сталинград. Маскем заявил: «Снимите шляпы, господа, нам придется воевать одним: восточного союзника больше нет» А русские? О-о, взяли да устроили под Сталинградом зимний аттракцион, и тевтоны, как сказал этот парень, там помирали, точно, не от смеха. Да-да-да! Им было не до смеха! А сэр Уинстон вручил в Тегеране дядюшке Джо рыцарский меч от имени нашего короля Георга и нашего народа... Говорят, в московском парламенте сидят сплошь да рядом фермеры и шахтеры. И этот, — О’Греди покосился на спутника, — вполне может оказаться не только капитаном...»

Подумав так, О’Греди решил на первых порах, до начала чисто служебных отношений, проявить дипломатический такт и оказать внимание, гм... гостю. Тем более, симпатичному малому, а не размазне. Пусть убедится в огневой мощи «Черуэлла», который даже в нынешнем состоянии может, к-гм... постоять за себя.

Фрегат понравился — ладная штучка! Вооружение, как говорится, на уровне современных требований: главный калибр — стадвухмиллиметровые орудия на носу и корме, на баке — двадцатичетырехзарядный «хеджехог», кидающий на триста пятьдесят метров двадцатишестикилограммовые бомбы. Кроме того, там и тут, но больше в корме, — однозарядные тяжелые бомбометы. Особенно понравились сорокамиллиметровые зенитные автоматы «бофорсы» — аккуратные скорострельные пушечки. И вынесены умно — к бортам позади дымовой трубы, чтобы увеличить зону обстрела.

На крыльях «веранды», как называют англичане мостик перед ходовой рубкой, разместились двадцатимиллиметровые скорострельные «эрликоны». И-эх, «Заозерску» бы такие стволы! Будь они в наличии, глядишь — и уцелел бы старый капитан... А значит, и танкер в опытных руках. И не мотался бы он сейчас по чужим кораблям черт знает в качестве кого!.. То ли пленный, то ли действительно «волонтер»; готовлюсь стать рулевым, а могу оказаться «хид-одли» — уборщиком гальюнов: черт его знает, что может взбрести в голову этому сумасбродному ирландцу...

Море шипело за бортом и, казалось, поддакивало.

О’Греди поздно заметил, что спутник витает мыслями неизвестно где и почти не слушает объяснения. Да нет, слушает, но без воодушевления и тем более без ожидаемого восторга. Поскучнел лейтенант-коммандер и, кивнув на тонкие стволы «эрликонов», с деланной прохладцей заметил, что оные снабжены электрическими прицелами... Будущий рулевой вежливо удивился. Потом сказал:

— Меня другое приводит в умиление. Вот это... — Кивнул на мешки для отстрелянных гильз, что болтались под казенной частью. — Хозяйственно!

— Зачем пропадать добру? — буркнул О’Греди. — Цветной металл не валяется на дворе Адмиралтейства.

— Именно! Целиком с вами согласен, сэр!

— Именно... — О’Греди не мог определить, когда спутник говорит серьезно, когда подпускает шпильки. Однако в том, что нынче имеет место скрытая издевка, не сомневался. — Британию уже несколько столетий называют «мастерской мира», — пояснил внушительно, — и несколько столетий мы учились хозяйствовать. Поэтому всему знаем цену... Маскем, например, говорит, что когда «хеджехог» швыряет полтонны отличного металла, ему кажется, что из его, Маскема, кошелька летят на ветер, а вернее сыплются на дно, золотые соверены.

— Не потому ли коммодор топил почти целые суда с грузом, не сделав попытки спасти их? — съязвил Арлекин.

— С какой стати ему переживать из-за тоннажа? — О’Греди пожал плечами. — Его кошелек не страдает. Доходы... контр-адмирала — в нефтяных скважинах Персии.

— Контр-адмирала? — переспросил, думая, что О’Греди ошибся.

— Да. Вчера коммодору Маскему присвоено очередное звание, — невозмутимо подтвердил лейтенант-коммандер.

— О, господи, — вздохнул Арлекин, — пути твои неисповедимы!

— Если первый лорд Адмиралтейства вытащил из отставки эту бездарь да еще и повысил в чине, значит, дела у господа идут из рук вон! — ворчал О’Греди. — Придется мне поинтересоваться здоровьем всевышнего у капеллана: вдруг зацепило отца небесного шальным осколком?

Арлекин рассмеялся, с интересом взглянул на ирландца. Пожалуй, лейтенант-коммандер — черная кость. Начинал, скорее всего, матросом — дослужился до офицера. Для таких и словечко придумано: «хозпайп». Hawsepipe officer... Воюет, судя по всему, не за страх, а за совесть, потому и фрегат О’Греди — «versatile combatant vessel» — боевой корабль, способный выполнить любые (... точнее, посильные его классу) задачи; а его командир — «versatile line officer» — как говорится, всесторонне подготовленный строевой офицер. Всесторонне — это уж точно, потому что начинал с матросов. Да, именно так: hawsepipe officer[5]...

Добрались до кормы.

О’Греди, потерявший к экскурсии всякий интерес, прошел к стеллажу с глубинными бомбами, оперся и принялся разглядывать тусклый кильватерный след. Владимир замер в стороне и уставился на олушей, что держались за кормой и сварливо переругивались какими-то не птичьими, ржавыми голосами: «Р-раб! Р-ра-аб!» Говорят, только поморник может испугать олуша и заставить отрыгнуть проглоченную рыбеху. О’Греди чем-то похож на олуша. Вот только вряд ли выпустит добычу. Не из пугливых, словом. И, как видно, простецкий. Хотя, возможно, в рубке будет вести себя иначе и выглядеть тоже. Нужно сразу определить дистанцию в отношениях и придерживаться ее без отступлений...

— Ну, что ж... Арлекин, теперь вы имеете представление о фрегате. Отдыхайте — ваша первая вахта с ноля.

— Слушаюсь, сэр!

— Ну-ну, мистер Арлекин, ведь мы в неофициальной обстановке. Или я похож на контр-адмирала Маскема?

В рубку он  п р и б ы л, а не явился. Вошел по-хозяйски, но не развязно. С достоинством. Сейчас он, конечно, рулевой — не больше, но пусть бритты видят и знают: все-таки перед ними капитан.

О’Греди встретил добродушным кивком, вахтенный офицер предложил осмотреться, привыкнуть к незнакомой рубке и обстановке. Словом, на руль пока не ставили.

Как предложили, так и поступил.

Первым делом обследовал «веранду». С наступлением ночи к «эрликонам» были вызваны расчеты и удвоено количество сигнальщиков. Обогнув рубку и оказавшись на правом борту, увидел О’Греди. Командир курил в приоткрытой двери. Пропустив нового рулевого, снова поставил ногу на комингс, замер. Через некоторое время шумно вздохнул.

— К рулю вам, пожалуй, вставать сегодня нет смысла, — решил он. — Не будем ломать эту вахту. — И пригласил «волонтера» к себе в каюту...

— На море тихо, на море спокойно, а мне вот — не по себе... — О’Греди рывком снял фуражку, дернул себя за рыжую прядь, но тут же пригладил вихры и вдавил кнопку звонка. — Поскорей бы добраться до Ливерпуля. Не люблю подобной тишины, а тут еще проклятая трясучка мотает нервы. Да-да! Это скверно! Это очень плохо: издерганный человек не выложится сполна в нужную минуту. В определенном смысле корабль — тот же человек, и корабль мой болен. А я привык к здоровому организму и боюсь при нынешних обстоятельствах допустить промах, ошибку. Знаю — да-да-да! — подобные мысли опасны для командира — рождают неуверенность, но что прикажете делать?

— Вы откровенны.

— Пустое! Своим не скажешь, а вы... Вы лицо как бы нейтральное, да и расстанемся скоро. — О’Греди предложил гостю устраиваться на диване, сам опустился в креслице возле стола. — Простите, вы на самом деле русский?

— Стопроцентный!

— Но ведь... Арлекин — это псевдоним?

— Нет, так меня звали друзья. Была причина.

— Простите!.. Говорят, вы — капитан. Это, значит, тоже не выдумка? Полагаю, я не обидел вас расспросами. Да? Надеюсь, что так. Да-да-да!

— Полагаю, что нет! — улыбнулся Владимир. — А мое капитанство... И это — истинная правда. Клянусь собором святого Павла!

— Бывали в Лондоне? — заинтересовался О’Греди.

— Только однажды, да и то в качестве практиканта... — пояснил Владимир. — Кончал институт водного транспорта.

— Значит, вы из «купцов»... — разочарованно протянул лейтенант-коммандер.

— У меня звание капитан-лейтенанта, — пожал плечами гость. — Но вы правы — я офицер военного времени.

Вестовой принес чай, разлил в чашки, снял салфетку с горки сандвичей и бесшумно исчез. О’Греди закурил, извинился и предложил гостю сахар. Дождавшись, когда тот сделает первый глоток, сам отхлебнул из чашки и снова взялся за сигарету.

— На суше воевали? — Командир фрегата походил сейчас на любопытного мальчишку, и это был новый О’Греди. Он виновато улыбнулся. — Для меня не морские бои — тайна за семью печатями. А уж в России тем более... Послушать наших мудрецов — Советы выдохлись и вот-вот начнут агонизировать.

— Все зависит от источника информации, — Арлекин с наслаждением прихлебывал чай: давненько не пробовал, ей-ей!

— То есть? — не понял О’Греди.

— Видимо, предпочитают Геббельса. Нам было очень трудно. Очень. И сейчас нелегко, но вашим «мудрецам» не хочется глянуть в корень. Проще слушать берлинские барабаны. — И задумался. Сказал устало: — Да, я воевал и на суше...

Меньше всего ему хотелось что-то вспоминать, о чем-то рассказывать даже этому обаятельному офицеру. Можно, конечно, отделаться общими фразами, но если рыжий лейтенант-коммандер искренен, а это видимо так в желании что-нибудь узнать о  н а ш е й  войне, то представляется единственная возможность хоть как-то отблагодарить хозяина за спасение и ответить искренностью тоже. Только не сфальшивить, найти точные и честные слова, чтобы О’Греди все  у в и д е л  и понял.

Начал сбивчиво, но постепенно разговорился.

Пережитое оживало в неожиданных деталях, которые, оказывается, с готовностью подсовывала память, сохранившая, черт возьми, все в мельчайших, даже страшных подробностях, которые, в сущности, хотелось забыть. Два с лишним года идет война... В далекой Атлантике, на борту чужого фрегата, он, быть может, впервые понял и осознал истинную величину жертв, выпавших на долю его народа, цену крови, пролитой не только во имя России, но для спасения этих людей.

«Поймете ли вы когда-нибудь, что за войну мы ведем и во имя чего? — думал, поглядывая на ирландца. А тот пристально разглядывал тупые носы своих башмаков, и было в лице такое, словно он пытался найти там ответ на некий мучительный вопрос. — Этот — поймет... Но кто-то не захочет, а кто-то, поняв, постарается забыть. А ведь и я... и мне хочется забыть все страшное и подлое, — вдруг вспомнил он, — но, видно, ничего забыть не удастся...»

— А Маскем стал контр-адмиралом!.. — произнес вдруг О’Греди. — Чины, спасенный капиталец в Персии!.. — выругался и зло чиркнул зажигалкой. — Аристократ и джентльмен, а сам... Не удалось вас шлепнуть, так решил избавиться по-другому. Чем-то вы его уязвили. Да-да! Он, как всякое ничтожество, злопамятен и щелчков по носу не прощает. Могу почти с уверенностью сказать, что ваша смерть, дорогой Арлекин, была запланирована. Да-да-да! О-о! Она таилась в самой идее леерной переправы, и рывок «Абердина» был предусмотрен. Да-да! Еще до того, как вас вывели на корму флагмана, акустики доложили о появлении субмарин. Хорошо, что я был начеку и уравнял ход. Да и плотик на всякий случай уже приготовил. Не по душе мне грязные приемы. Даже если бы вы оказались немецким шпионом.

— Ну... случай со мной — частность. Маскемы, как сказал наш Верховный, приходят и уходят, а мы с вами — остаемся. И поэтому, сэр, благодарю за все от души. Проснулся бы я, если бы не «Черуэлл»? Вряд ли.

— Н-да... Спали вы на редкость крепко! — рассмеялся О’Греди. — Наверное, фаталист и верите в судьбу?

— Как у нас говорят, судьба — индейка. Надеюсь, моя не рождественская, обреченная под нож.

— Сэр («Ого!» — У Владимира даже приподнялись брови)! Забудьте о моем предложении стать рулевым фрегата.

— Нет, отчего же...

— Все! — Лейтенант-коммандер подобрал ноги и сжал кулак. — Отныне вы — гость «Черуэлла».

Эти слова О’Греди произнес за несколько секунд до трезвона колоколов громкого боя. Оба вскочили: боевая тревога!

На «веранде» — привычнее. К тому же, не хотелось мешать лейтенант-коммандеру. Знал, как нервирует командиров присутствие постороннего человека. Тем более во время боя. Поэтому и крикнул ему О’Греди, выскакивая из каюты: «Можете находиться где хотите, помогайте как можете, только не мешайте!» Очевидно, фраза претендовала на юмор, но Владимир шутки не принял — решил и в самом деле не мешать экипажу. Верный своему правилу — во время боя постоянно удерживать в поле зрения и море и небо, — занял место на левом крыле мостика.

Горбатый силуэт «эрликона» и неподвижные фигуры моряков возле него напоминали гигантского принюхивающегося комара. Опущенные стволы — нетерпеливое жало. Оно подрагивает в предвкушении жертвы, да вот беда — скрывает врага осенняя ночь. Даже океан лишь угадывается по скользящим, почти неуловимым бликам, которые гаснут быстрее, чем успеваешь их разглядеть. Оттого и мерцает ночь, оттого и не поймешь, рябит ли в глазах, или это беспокойное кружево кажется, а на самом деле его нет, и есть лишь густая чернота, в которой укрылась невидимая опасность. А кружево все-таки движется, переливается сгустками синевы, неясными и вкрадчивыми, потому что фрегат еле ползет, бесшумно раздвигая антрацитовую ночь, и только слабая пенная бахрома, ставшая более различимой у форштевня и обрамляющая зеленоватым пунктиром треугольник носовой палубы, напоминает о движении. Внутри треугольника угадывается главный калибр — primary armament, ниже — торопливое движение людей у станины «хеджехога».

Оказавшись не у дел, Владимир мог наконец без зудящей тревоги наблюдать за окружающим. Конечно, тревога все-таки оставалась — не без того! Да и куда денешься от нее? Но стала она вроде как отвлеченной. Ведь теперь всю ответственность за исход предстоящего боя, а значит, и за судьбу корабля и людей, нес другой. Только не мешать, сказал О’Греди. Но отстраненность, понял сейчас Владимир, быть может, гораздо тяжелее, чем возможность действовать самому и как-то влиять на ход событий.

Он не мешал. Ждал. Был готов ко всему и все-таки вздрогнул, невольно подобрался, когда над головой вспыхнул прожектор, а на баке хахакнул и заложил уши залп бомбомета.

Луч облизал неживым светом вспухшие желваки разрывов и тут же метнулся в сторону, полоснув на миг какое-то черное вздутие над водой. Как ни короток был миг, глаза засекли, что среди бурливых всплесков, а точнее перед ними, торчала рубка подлодки.

В английском языке, между прочим, наводчик орудия именуется совсем по-собачьи: pointer. Так вот, «пойнтеры», что горбились рядом в нетерпеливом ожидании, тоже заприметили рубку и ударили наугад в то место. Наугад, потому что луч потерял рубку. Замешкались прожектористы или засуетились — неведомо, однако больше не сумели нащупать субмарину. Но пушкари уже не могли остановиться. Кончики стволов занялись судорожными огнями. Самый главный «пойнтер», пристегнутый ремнем к плечевым упорам, заплясал, заперебирал ногами, стиснув в ладонях рукоятки наводки и припав головой к прицелу. Одна лишь голова и была неподвижна, и, казалось, она и выдавила грохочущую очередь.

Можно было не тянуть шею — лодка находилась слишком близко к фрегату. Главный калибр — бесполезен, «бофорсам» и правому «эрликону» мешали надстройки, а левый, как и бомбомет, ударил с перелетом.

Вспыхнул второй прожектор. Лучи вильнули под острым углом и — наконец-то!.. — рубка торчала в каком-то кабельтове. Впрочем, расстояние, учитывая ночь и нервозность ситуации, было обманчивым. Мелькнула мысль о таране, и только произнес желаемое: «Эх, долбануть бы стерву!..», как снова ударил «эрликон» и мелкая дрожь палубы отозвалась в подошвах мучительным зудом. «Черуэлл» рванулся вперед.

— Значит, О’Греди не решился врубить полные обороты, — сообразил Арлекин, потирая замозжившие колени: вибрация была терпимой, и, стало быть, предусмотрительный ирландец побаивается аварии, стало быть, увеличил скорость до безопасных, по его мнению, пределов... Еще бы, еще наддать! Эх, Адес-са-мама! Наосторожничается сэр на свою голову...

Последующие события спрессовались так плотно, что позже он мог бы поклясться: в другое время содержимого тех напряженных минут и секунд не расхлебать и за неделю.

Прожекторы вцепились в лодку намертво, по-бульдожьи, удерживая в туманных от брызг, мельтешащих лучах слепую рубку и притопленный нос. Потом один из лучей выхватил корму — блеснули волны. Они перекатывались через плоскости горизонтальных рулей, и оттуда, скользя и падая, бежали под горку торопливые фигуры — возвращалась аварийная партия.

Мелькнули — пропали. Луч снова потерял корму. Но уже в следующее мгновение Владимир подался вперед: с рубки размахивали белым — субмарина сдавалась! Вот он, фашистский «уайт энсайн», вот она — белая тряпка!

Скорее всего, у О’Греди сработал рефлекс: капитуляция есть капитуляция, лежачего — не бьют. Нос фрегата покатился влево, одновременно исчезла вибрация. Ясно: сбросил обороты. А лодка... оказалась в «мертвой зоне». Исправить маневр, вызванный автоматизмом действий лейтенант-коммандера, было поздно. Поздно! Слишком поздно...

Владимир бросился вдоль «веранды» на правый борт и выскочил за спиной О’Греди и старшего офицера, который крикнул, не оборачиваясь, крикнул вообще, никому и всем сразу: «Мы все-таки ее долбанем!» И в этот миг с рубки подлодки «долбанули» и пулемет и автоматы — посыпались стекла, погас прожектор. На баке закричали до того жалобно и громко, что Владимир дернулся, остановился, но уже, прямо к нему на грудь, бросило О’Греди: пачкаясь в теплой крови лейтенант-коммандера (казалось, моментально пропитавшей одежду), он подхватил обмякшего ирландца и втащил в рубку, едва не запнувшись за старпома, срезанного той же очередью.

Командира «Черуэлла» тотчас подхватили, понесли куда-то в низа, а следом — старпома, но события набирали темп: сильный удар швырнул на переборки и палубу всех, кто был на ногах, — фрегат со скрежетом вполз на корпус субмарины и задрал нос, слегка завалившись на левый борт. Потеряв ход, он замер будто бы в недоумении: «Что дальше?» Присутствующие на мостике решили вопрос по-своему: секунда — и в рубке не осталось офицеров. Только рулевой, только chief petty officer, по русски: главстаршина при машинном телеграфе, да он, советский моряк, которому в считанные секунды предстояло сделать выбор, как поступить. Ведь и вахтенный помощник, молоденький суб-лейтенант, и штурман, и артиллерист, оказавшись здесь же, — все ссыпались на палубу и кинулись на бак, куда мчались вдоль борта вооруженные матросы. Штурман, правда, тут же и вернулся, однако все время порывался выскочить из рубки, взмахивая пистолетом. Или так казалось? Потому что детали прояснились в сознании позже, задним числом, а в минуту тарана успело, как говорится транзитом, помыслиться удивление: «Горячие хлопцы у рыжего! Да где ж, однако, хваленая британская дисциплина?! Кучей, скопом, без приказа кинулись на абордаж. Даже офицеры! Знать, допекло их в конвое!» Сквозанули мыслишки и пропали. Вышиб их отрезвляющий возглас сигнальщика: «Слева сорок пять — две торпеды!»

«Ай, молодцы, хоть вы не забыли службу!» — Уже не Владимир и тем более не Арлекин, а капитан-лейтенант глянул на бак, где все еще мелькали вспышки выстрелов, и, зная, что белеет за спиной напряженное лицо «чиф петти», рявкнул:

— Полный назад! — и тут же рулевому: — Право на борт!

«Черуэлл» дернулся, качнулся, скрежетнул днищем. Мял субмарину, взбивая винтами черно-зеленые буруны, в которых подскакивала корма. Капитан-лейтенант, как прежде лейтенант-коммандер, как сам он на «Заозерске», действовал рефлекторно, воплощая защитные импульсы в четкие, ясные команды.

Фрегат спятился нехотя, в каких-то судорогах, колыхнулся и подал корму к носу субмарины, и тут же, подчиняясь новой команде: «Прямо руль! Обе — полный вперед!», припадочно затрясся.

Рывок обеими машинами был силен: борт с визгом проволокся вдоль подлодки. Фрегат, кажется, шваркнул ее все-таки кормой, но теперь это не имело значения: корабль и без того дергало, аж цокали зубы. Так показалось, когда обернулся к главстаршине:

— Стоп, левая! Правая — средний вперед! — взметнув для ясности левую руку вверх, а правую выставив перед собой.

Море взблескивало злыми искрами под лучом оставшегося прожектора. Встревоженный голос акустика выкрикивал дистанцию — торпеды приближались. «Доплер выше! Доплер выше!..» — слова повторялись, взвинчивая напряжение. Хотелось, как, наверняка, рулевому и главстаршине, услышать, что проклятый «доплер» наконец понизился, но тон акустического эха повышался, и, значит, торпеды приближались, целили в борт фрегата, который, как ему казалось теперь, слишком задерживался в развороте. Слишком медлил! Рулевой крутил головой. В голосе неуверенность, почти мольба: «Сэр?..» У телеграфа молчание, но чувствовалось, «чиф петти» сверлит спину глазами: напрягся и ждет.

«Сейчас, сейчас, хлопцы, сейчас, леди и джентльмены...»

— Лево на борт! — Это рулевому, и сразу же — главстаршине — приказ работать машинами враздрай, чтобы ускорить маневр.

Кого молить? Небо, бога, черта, судьбу? Молить об одном, чтобы хватило секунд-мгновений на спасительный поворот, чтобы выдержали подшипники, чтобы продержались и дальше, когда придется бросить фрегат между торпедами. Они, только они, стали сейчас средоточием его мыслей, забывшего обо всем, кроме устремленных к «Черуэллу» торпед, и уж, конечно, совсем не думалось, почему он здесь, почему командует в чужой рубке, отчего ему подчиняются чужие матросы.

«Чужие? Шут с ем, что с дитем, лишь бы... поворачивались, лишь бы оказались расторопными. И еще чуточку, хоть самую малость, везения. Да-да-да! И его тоже!..» — закончил в духе О’Греди.

— Сигнальщики, как торпеды?

— Справа, курсовой десять!

— Расстояние визуально?

Секундное замешательство, но и — нервы на пределе:

— Примерное — жив-в-а! — гаркнул, не позволив себе однако пошевелиться.

— Полтора кабельтова! Возможно, меньше!

— На румбе?!

— Триста тридцать, сэр!

— Тринадцать — вправо! Чиф петти — «самый полный вперед» и... сто чертей Гитлеру в задницу! — рявкнул и сжал зубы, стараясь не думать о тряске, которая начала отдаваться где-то в макушке, сверлила череп и от которой, казалось, начали чесаться мозги. — Одерживай! Прямо руль! Старшина, — в двери на дубляж!

Скомандовав, выскочил на «веранду».

Пушкари вглядывались в море, подсвеченное с фрегата. Луч прожектора метался слева и справа по курсу; случайно коснулся бака — осветил расчет изготовленного к залпу «хеджехога», выхватил несколько тел, лежащих ничком в изломанных смертью позах, но взгляд подался следом за лучом — уткнулся в близкие бурунчики, пунктирно прореженные среди волн: вот они — торпеды! А луч — прыг-скок! Влево-вправо! Его мельтешенье не позволяло определить истинное расстояние между пунктирами, казавшееся совсем небольшим. «А, ч-черт, узенький коридорчик! Неужто не впишемся? Неужто зацепят?..»

Пошли самые тягостные секунды.

Молчали пушкари, молчал самозванный командир фрегата. Застыл в дверях и вытянул шею такой коренастый главстаршина, что вдруг показалось — там стоит сам О’Греди. Не двигался появившийся тихо и незаметно суб-лейтенант. Все мысленно, затаив дыхание, следили за форштевнем «Черуэлла», который уже резал воду точно по центральной оси щели, с обеих сторон очерченной смертью.

Сосредоточившись на торпедах, отключивших от всего, кроме них — «проскочим — не проскочим?» — Владимир не сразу воспринял сознанием, что за кормой перестали рваться глубинные бомбы. Когда они начали ухать, встревожился: во-первых, боялся, что с подлодки швырнут гранату — бочонки, начиненные взрывчаткой, были соблазнительной мишенью; во-вторых, гулкий грохот разрывов говорил о том, что бомбы снаряжены для малых глубин и, видимо, скатываются вручную, — как бы чего не вышло! Но все обошлось, и он, помнится, даже похвалил: «Браво, бритты, дело есть дело, несмотря ни на что!» И вот — взрывы как обрубило: наверное, и на корме замерли, наверное, и там ждут: пронесет — не пронесет?

Луч метнулся в сторону и замер. Это могло означать лишь одно: прожектор выпустил торпеды — слишком крутой угол, смерть шла под самыми бортами «Черуэлла».

Пушкари сбились в кучу, свесились к морю — здесь, мол, все в порядке! Владимир кинулся на левый борт, и в этот миг за кормой с грохотом и свистом рванулся в черное небо светоносный фонтан. Можно было видеть только его макушку, но — достаточно, чтобы понять: торпеда трахнула исковерканную подлодку. Так ее, поганку! Бей своих, чтоб чужие боялись!

Вторая торпеда рванула дальше и глуше: когда вышел дистанционный ресурс, сработало реле самоуничтожения.

Торпеды прошли! Прошли торпеды!..

Теплая волна скользнула по сердцу Арлекина (снова — Арлекина!), расслабила сжатые пальцы. Взглянул на суб-лейтенанта, который приходил в себя или уже пришел, но не вмешивался в действия русского моряка, поняв, видимо, что сейчас не до амбиций: если человек спас фрегат от верной гибели, то и должен командовать до конца.

— Пусть «хеджехог» накроет ту немецкую шлюху... — тихо посоветовал Владимир, имея в виду, конечно же, субмарину, выпустившую торпеды. — Удача маловероятна: потаскуха удрала, но все же... для профилактики.

Суб-лейтенант юркнул в рубку.

«Volley! Залп!» — мысленно поторопил Владимир. «Хеджехог» послушно откликнулся и жахнул, швырнув за форштевень желто-оранжевые молнии; ему откликнулись остальные бомбометы, замкнувшие фрегат в кольцо разрывов. Море вскипело, густо усыпало волны синим разлохмаченным частоколом, и тогда пришел черед последней команды:

— Чиф петти, сбросьте обороты до малых! — приказал русский капитан-лейтенант, только что бывший командиром английского фрегата. — До самых малых!

И сразу — тишина, сразу ворвались в уши плеск и шипение, но, увы, все, что могло, по-прежнему тряслось, все говорило за то, что форсированная смена реверсов не обошлась без последствий и, быть может, еще заявит о себе.

Когда Владимир, почувствовавший себя опять чуть ли не пассажиром, вошел в рубку, динамик устало доложил, что контакт с лодкой потерян. Выдохлись акустики... «А может, затаилась?» Незнакомый пожилой лейтенант небрежно козырнул русскому. Тот развел руками: приношу, мол, извинения за... хотя, собственно говоря, к чему извинения? И за что? Владимир махнул рукой и вытер потный лоб.

— У вас лицо в крови. — Суб-лейтенант подал платок.

— Не моя — вашего командира... — Владимир промокнул лоб и скулы, сразу испачкав белоснежный лоскут бурыми пятнами. — Кстати, как он? — И дыхание затаил, ожидая ответ.

— Плохо. Командир у себя в каюте, — ответил пожилой. — С ним врач, но лейтенант-коммандер до сих пор без сознания.

— До сих пор? — Впрочем, судя по корабельным часам, прошло всего пятнадцать минут! — Старпом?

— Убит...

Снилась чужая подлодка. Ее последние-распоследние минуты.

...Взрывы глубинных бомб корежили и рвали металл, в душном чреве субмарины лопались и гасли плафоны, электролит, выплескиваясь из аккумуляторов, дымился и вонял хлором. Едкая щелочная отрава, пропитавшая спертый воздух, драла горло, заполняла отсеки, и напрасно боцман дергал ручки контакторов: рули заклинило, глубиномер застыл на пределе, а бородатый корветтен-капитан с лицом «оберста» рвал на себе ворот его, Арлекина, свитера и падал, падал, падал вместе с лодкой в черную ненасытную глубину...

Чертовщина! Проснулся — даже губы пересохли: ишь, во что превратился рассказ подводника, услышанный в госпитале. Ну что ж, не только  н а с, но и  в а с, гады, тоже!..

Иллюминатор светился, будто жемчужная луна, обод часов на переборке мерцал голубыми бликами. Стрелки вытянулись в струнку, приветствуя начало утра.

«Шесть ноль-ноль... Когда же я просыпался вот так в последний раз? Не будят, не беспокоят. Может, я превратился в «персона грата» после ночных подвигов? — подумалось с легкой насмешкой: вспомнился почтительный взгляд рулевого и лица лейтенантов. Тот, молоденький, который еще «суб», выловил командирского вестового, проводившего потом Арлекина в эту каюту. Корректные офицеры! Не помешали командовать чужаку-русаку! Или сдерживал комплекс вины? Как же... Бросили мостик, то-се. Есть о чем задуматься мужикам и мне, кстати, тоже. Хотя бы о дальнейшем: куда меня занесет это самое дальнейшее? А мне так хочется к родным берегам, к тебе, Красотуля, слышишь?»

Ах, мама Адесса, синий океан...

Далеко Красотуля... За морями, за волнами, за фиордами норвежскими, за лесами финскими, за фронтами российскими. Впрочем, почему за фронтами? Скорей всего, на них. Вернее, на одном из них. Последнее письмо — из санитарного поезда. При нем, значит.

При мысли о санитарных поездах, пропахших лекарствами и гнилостными запахами застарелых ран, снова вспомнился случайный сосед-подводник, отравленный испарениями электролита. Травленый-отравленный, да не до смерти! Спасло их чудо, и чудо это — выдержка и мастерство командира. Ну, и везение тоже... «Чего ж этой ночью не хватило О’Греди? Выдержки, мастерства или счастья?» — спросил сам себя, без любопытства разглядывая каюту.

Голая какая-то и нежилая, хотя вроде бы все на месте. И вдруг понял, что каюта эта — убитого старпома. Пока Арлекин прохлаждался в чистой постели, ее хозяин лежал где-то в глубине фрегата, довольствуясь простынью и навсегда отрешившись от моря и «Черуэлла», от этой голой каморки, в которую больше  н и к о г д а  не войдет.

«Война — океан скорби, и я — не единственный пловец в его суровых водах. Тонет один, другой обязан добраться до цели. Этот — на дне, О’Греди еще на плаву, я тоже плыву. Надеюсь, и фрегат достигнет берега... — Владимир оделся, приподнял на столе конус салфетки: бутерброды и банка с пивом. Аппетита не было, но жестянку опростал с удовольствием. — Странная тишина... Будто и не было бурной ночи. А может, потому и тишина, что ночка темная была? Фрегат-то, кажется, ползет на одном двигуне!..»

Набросив салфетку на остатки завтрака, повесил полотенце на квадратное, в ореховой рамке, зеркало: ночевать, конечно, вернется, но день пусть повисит. Так, говорят, положено.

На мостике встретили сдержанно, но в молчании моряков чувствовалось нечто похожее на уважительную признательность. На вахте был тот же пожилой лейтенант. Очевидно, не менялся с ночи. Однако запавшие щеки успел выскоблить до синевы, отметил мимоходом, поздоровавшись с ним и первый делом спросив о состоянии командира.

— Слаб, но — в сознании. Хочет видеть вас, — ответил офицер, — но прежде, если позволите, я задержу вас на две-три минуты.

Они прошли на «веранду».

— Вам известно, что мы направлялись в Ливерпуль?.. Теперь положение изменилось. Вал...

— Заклинило все-таки?

— Да. Левый. Но и правый едва жив. Трудно сказать, надолго ли хватит опорного подшипника... — Лейтенант сморщился, как от кислого. — Впрочем, вопрос в другом... — Он потер щеку. Заметив, что собеседник слишком пристально разглядывает горизонт, оживился. — Это Оркнейские острова. Северо-западная кромка. Отсюда рукой подать до Скапа-Флоу. Вероятно, знаете, что в тамошней бухте база нашего флота?

— Еще бы...

— База флота, но нет ремонтной базы, — скаламбурил лейтенант. — В Скапа обычно стоят линкоры и тяжелые крейсеры, которые уходят на ремонт в метрополию, куда, собственно, добирались и мы, пока не изменились обстоятельства. Боюсь, «Черуэллу» не добраться своим ходом до Ливерпуля. Мы идем в Скапа-Флоу, вы — отправитесь в Керкуолл, административный центр архипелага.

— Но если в Скапа нет ремонтной базы, то...

— Час назад получено радио, что в бухту пришла плавучая ремонтная мастерская. Тяжелым кораблям от нее мало проку, но в Скапа стоят и подлодки. Мастерская специальная — на ней корпусники и водолазы. Думается, они нам помогут.

— Значит, «Черуэлл» сейчас направляется в этот...

Кё... Кё...

— Нет, мы не идем в Керкуолл, — улыбнулся лейтенант, — мы вынуждены отказаться даже от этого — лишние мили. Вас примет на борт катер береговой охраны и доставит в Южную гавань Керкуолла. Оттуда — всего несколько миль до центра города.

— Несколько миль... А сколько миль до Лондона?

— До Лондона — самолетом. Когда? Это уж как повезет, — собеседник пожал плечами, не желая вдаваться в подробности, которых, скорее всего, и не знал. — А сейчас идите к командиру. У него доктор. Поинтересуйтесь у эскулапа — он недавно летал в Лондон с архипелага.

...Воспаленный взгляд запавших глаз, осунувшееся лицо, желтый лоб, стиснутый бинтами, — так выглядел О’Греди. Но глаза его, в траурной кайме, блеснули, увидев вошедшего.

— Понаслышан... — Голос сиплый, пересохшие губы потрескались от внутреннего жара; доктор вскочил из-за стола — поднес ко рту О’Греди чашку с водой, оттеснив посетителя. Тот сел в стороне, приподнял брови: уж так, мол, получилось, что пришлось покомандовать и, спрашивая взглядом, как-де чувствует себя лейтенант-коммандер, взглянул на эскулапа. Тот встопорщил плечами халат.

— Говори... Чего мнешься... — О’Греди прикрыл глаза.

— Предплечье, сэр... — Доктор покосился на раненого, но тот лежал спокойно, словно ничего не слышал. — Раздроблена правая лопатка... Пуля в легком, ну и... так, мелочи, — стащил с переносицы очки и, по-куриному склонив голову чуть ли не к плечу, оценивающе взглянул на О’Греди. — Сейчас главное — покой. Не утомляйте его разговором, сэр!

— Иди!.. Больше всего меня утомляешь ты... Я устал от твоих забот... — Лейтенант-коммандер открыл глаза и, когда доктор исчез, криво улыбнулся: — Нарвался бульдог на наковальню: хвост отвалился и морда — всмятку...

— Хвост, положим, в детстве укорачивают, — бодренько заметил Владимир, потому что шутка О’Греди слишком уж смахивала на самобичевание командира фрегата, а это совсем ни к чему.

— Хвост — да, но морде от этого не легче, — поморщился раненый. — Ну ладно... Все это пустая болтовня. Да-да!.. Вам — спасибо. Расстанемся скоро, но вряд ли забудем прошедшую ночь, а?

— Если не будет других. Или... более приятных.

— Два слова о дальнейшем. — Каждое слово давалось О’Греди с трудом, и Владимир поднялся, но лейтенант-коммандер удержал его. — Как выяснилось, Маскем не сообщил на берег о вашем присутствии на «Абердине» и о последующих событиях. — Помолчал, собираясь с силами, — я это сделал и, кажется, всех удивил... Надеюсь, русское посольство уже поставлено в известность, а Маскем... Он будет  п р и я т н о  удивлен таким поворотом событий. — О’Греди очень устал, но все-таки закончил: — Обдумайте свое поведение в недалеком будущем. Возможно, у вас еще будут осложнения...

Доктор поджидал на трапе.

— Как он вам? — поинтересовался с тревогой. — Плох?

— Мне кажется, выкарабкается, — улыбнулся Владимир, вынужденный успокаивать доктора, а не наоборот, как следовало бы предположить, — вашими усилиями, доктор, выкарабкается и встанет на ноги. Гм... Посоветуйте, как добраться до Лондона. Говорят, вы недавно летали с архипелага?

— Недавно? Чушь! — Очки возмущенно блеснули. — Я летал полгода назад — словно бы в другой жизни, по нынешним временам. Сообщение с Лондоном, предупреждаю, — он взял собеседника за локоть, — от случая к случаю, как повезет. Вам зарезервирован номер в гостинице Керкуолла. В городе, это необходимо знать, есть и военные и гражданские власти, имеется телефонная связь с метрополией. На месте и прикинете, что предпринять.

Фрегат полз вдоль западного берега острова Мейнленд.

Серое море, серенькое небо и, чуть левее курса, но далеко-далеко, точно призрачная цель, серая и, очевидно, гигантская скала за серенькой сеткой дождя.

— Маруик-хед... — обронил суб-лейтенант, и слово растворилось в дождливой- капели. — По сути, до пролива — подать рукой, но при нашей скоростишке... Вряд ли доберемся до конца моей вахты.

Скоростишки, собственно, не было. Удивительно, что фрегат все-таки двигался, и пейзаж за бортом постепенно менялся, хотя и не радовал разнообразием. И вообще не слишком радовал.

Желтые с рыжинкой холмы чем дальше к югу, тем становились выше. Отвесные утесы как бы подпирали их своими спинами, не давали сползти к морю. Вид утесы имели сурово-сумрачный и делали вовсе неприступными эти берега. Стоило небу проясниться — холмы веселели, курчавились редким, голым уже кустарником, а скалы будто разом старели, выставляли на обозрение множество скопившихся за тысячелетия морщин, трещин, осыпей, черных промоин и складок. Стража времени!.. Здесь нетрудно представить себя бродягой-викингом, но именно поэтому еще сильнее, еще нестерпимее хотелось домой.

Да, нестерпимо хотелось вернуться. Как только доберется до Керкуолла, первым делом позвонит в посольство. Маскем? Плевать он хотел на его штучки-дрючки, а со своими стесняться не будет. Даст «SOS»: я, мол, туточки! Помогайте, вызволяйте, Адесса-мама, синий океан!

Подошел штурман и молча встал рядом, безучастно вглядываясь в очертания скал.

— Как в Хой-Саунде? Сносно? — спросил, не выдержав молчания соседа.

— Паршиво... Я предпочел бы входить в Скапа с юга. Так ведь в нашем положении везде могут поджидать напасти. Здесь — банки и рифы, там — вероятнее подлодки тевтонов. В Хой-Саунд постараемся проскочить во время прилива с его семиузловым течением. Фарватер — полтора кабельтова, из-за войны — минимум огней и знаков, а скал и банок вокруг!.. Риск, риск — везде риск!

— Буксир бы надо...

— Заказан, да всякое может случиться. Ждем его из Стромнесса, а там любой капрал — уже большой начальник.

Утром подняли ни свет ни заря. Так рано, что лейтенант, встретивший на мостике, извинился, однако добавил, что ничего не поделаешь — прибыли в точку.

— Поворачиваем в пролив, — пояснил штурман. — Видите слева утес? Блэк-Крейг — сто девять метров. Отличный ориентир, сэр! В двух милях — остров Грамсей. Возле него и расстанемся. — Лейтенант поправил фуражку. — Буксир ожидает «Черуэлл» у банки Шоубелли.

— Благодарю! Могу ли я попрощаться с командиром?

— Непременно! Лейтенант-коммандер сам хотел этого, потому вам и не дали досмотреть сон.

8

«Сэр!

Я скоро расстанусь с госпиталем, а «Черуэлл» с доком. Да-да, нас все-таки, не меня, конечно, а фрегат, притащили в Ливерпуль. Пишу, впрочем, не для того, чтобы сообщить Вам о столь незначительных событиях. Причина в другом.

Помните, мы говорили о Маскеме? Я не скрывал, что считаю его никудышным моряком, а, благодаря Вам, тому, что случилось с Вами на «Абердине», окончательно убедился, что и человеческие качества новоиспеченного адмирала оставляют желать лучшего. Жаль, но очень часто подобный опыт дорого обходится людям. Я это знал, поэтому продумал дальнейшую линию поведения.

Из Скапа-Флоу мною направлен рапорт по начальству, в котором подробным образом изложена суть имевших место событий и всех обстоятельств, сопутствовавших Вашему появлению на «Черуэлле», как и далее, вплоть до того момента, когда Вы покинули фрегат. Кроме того, к рапорту прилагалось ходатайство, подписанное всеми офицерами, с просьбой о награждении Вас британским орденом за проявленное в ту ночь мужество, высокий профессионализм и союзнический долг. Причем офицеры честно признавали, что оказались не на высоте, оставив мостик на нижних чинов и... пассажира.

Вначале я не хотел сообщать Вам об упомянутых документах. Зная долгий путь подобного рода бумаг в отделах Адмиралтейства, если они не касаются высокопоставленных лиц, я полагал доставить Вам приятную неожиданность  к о г д а - н и б у д ь. Пусть бы она оказалась еще одним напоминанием о «Черуэлле» и его экипаже. Правда, я рассчитывал на помощь сослуживцев, работающих ныне в аппарате Адмиралтейства, но... От них и получено известие, побудившее Вашего покорного слугу взяться за перо.

Очевидно, Ваше посольство делало запрос о некоторых деталях описанных событий. Это, в частности, касалось и «Абердина». Адмирал Маскем давал объяснения и, кажется, преуспел в инсинуациях, основательно извративших суть происшедшего. Так ли это — сказать с уверенностью не могу, но, если в Адмиралтействе возобладала его точка зрения, становится понятным, почему мой рапорт и ходатайство оказались под сукном. Друзья обещали предпринять со своей стороны контрмеры, но не поделились подробностями. Я же пользуюсь возможностью лишний раз выразить Вам свое уважение и признательность, с которыми будет всегда пребывать командир фрегата «Черуэлл» лейтенант-коммандер Джордж О’Греди».

Капитан-лейтенант улыбнулся при взгляде на размашистую подпись и спрятал письмо в карман кителя.

О’Греди не решился довериться почте и воспользовался оказией, а в этом случае действуют непредвиденные случайности: изменение маршрута, забывчивость курьера, абсолютно вроде бы надежного, но, увы, подверженного влиянию тысячи мелочей. Письмо добиралось очень долго, как, впрочем, и письмо Владимира, адресованное на фрегат. Ответил мальчишка суб-лейтенант. Сообщал, что лейтенант-коммандер отправлен в Эдинбург для продолжения лечения, что письмо отправлено адресату, что он, суб-лейтенант, рад благополучному завершению одиссеи «мистера Арлекина» и включению его в состав персонала советской миссии, занимающейся поставками по ленд-лизу.

И вот — письмо О’Греди. Многое объясняет, но и запутывает многое. Командир фрегата ходатайствовал о британском ордене, а претендент получает американский! Сегодня и вручают в посольстве США, где нынче большой прием по случаю двухлетней годовщины подписания Вашингтонской декларации двадцати шести государств антигитлеровской коалиции.

Орден «Нейвал Кросс» — безвестному капитан-лейтенанту?.. Для сотрудников советского посольства — полная неожиданность. Позвонили союзникам: за что, мол, такая честь? Ответ невразумительный. И посол-де в форин-оффисе, и военно-морской атташе отсутствует, а секретари: «Этот вопрос вне нашей компетенции». И только пресс-секретарь пообещал «выяснить и сообщить в ближайшее время», но так и не позвонил.

На вечернем приеме все получило свое объяснение и получило даже с лихвой. Во всяком случае, посол США вряд ли рассчитывал на такой резонанс.

Итак, «Морской крест» был приколот к тужурке «за личное мужество и образцовое выполнение союзнического долга в боевой обстановке». Владимир выслушал и поблагодарил посла, а в его лице президента Рузвельта и американский народ за столь высокую награду, которой отметили его скромный вклад в общее дело разгрома фашизма. Обычные фразы, сказанные хотя и от души, но составленные гладко по дипломатическим канонам: протокол есть протокол.

Советский моряк шел последним в числе награжденных, потому у него было время и возможность осмотреться. Осторожно, пряча любопытство, зыркнул по сторонам и долго не мог оторвать глаз от группы англичан во главе с долговязой фигурой контр-адмирала Маскема. «Вот как!.. Ну и наглец! А что, если я полезу на рожон и расскажу сейчас обо всем, что было на «Абердине»?.. Нет, наверное, он не знал, что меня будут награждать. Конечно, не знал, иначе бы не приперся — побоялся бы скандала». Маскем медленно повернул голову, встретился взглядом: глаза холодные, как прежде, и, как прежде, недобрые. Губы поджались желчно и презрительно.

Высокомерие обозлило. Ни черта Маскем не изменился, и отношение его к бывшему капитану танкера осталось прежним: доведись всему повториться, опять бы поставил к стенке. Да-а... Только теперь и поверил по-настоящему, что затея с леерной переправой не была случайностью. Не мытьем, так катаньем! Поняв, облегченно вздохнул и вдруг, неожиданно даже для себя, подмигнул контр-адмиралу: знай, мол, наших! Нырнули — вынырнули и еще красивше стали! И по груди похлопал себя. По «Морскому кресту» то есть. Маскема аж передернуло.

Вручая орден, посол ни словом не обмолвился о происшедшем на «Абердине» («Не знает? Или прикрывает Маскема?»), не сказал ничего и о «Черуэлле», да и вообще о том злополучном походе упомянул мельком, отметив лишь, что «...советский капитан держался достойным образом и показал себя настоящим моряком и командиром». Теперь в этом виделась тонкая издевка. Достойным образом!.. Погибла команда, погиб танкер. Потому, когда благодарил за награду, добавил к официальным фразам небольшой экспромт: «...в данной ситуации мне вдвойне приятно получить орден Соединенных Штатов, так как им отмечены мои скромные заслуги на борту именно союзнического корабля — его величества фрегата «Черуэлл».

Многих удивила заключительная фраза. Ведь его считали всего лишь капитаном одного из торговых судов, награда которому — лишь форма вежливости: могла достаться любому, а подвернулся этот. Упоминание о «Черуэлле» вызвало пересуды: фрегат — его величества, а награждает президент Соединенных Штатов. Явный демарш Вашингтона. В пику, значит, Лондону. Но почему? В связи с чем?

Гости скучились «по интересам», разбрелись по залу и, выбирая напитки и закуски, обсуждали, соблюдая, разумеется, приличия, некоторую странность награждения русского моряка. Присутствующие не были новичками в дипломатическом мире и прекрасно понимали, что, несмотря на союзнические обязательства, соперничество продолжается во всех сферах, на всех уровнях. Война, быть может, даже обострила некоторые разногласия, но их прячут, не выпячивая до времени. Словом, вручение награды, в сущности, безделица, но — пикантная, дающая возможность и эдак и так освещать и строить домыслы о некоторых нюансах отношений между Соединенными Штатами и Соединенным Королевством.

Советских дипломатов было немного. Лишь те, чье присутствие диктовалось необходимостью. Среди прочих — военно-морской атташе, только что вернувшийся в Лондон и еще ничего не слышавший об одиссее соотечественника. По его просьбе Владимир поведал кое-что о своих мытарствах. В частности, о последних днях вынужденного безделья в Кёркуолле.

...Власти ничем не могли помочь капитану. То ли действительно тянули и мурыжили, то ли вылет в Лондон не мог состояться по тем причинам, что приходилось день за днем выслушивать в штабе укрепрайона. Тут и нелетная погода, и отсутствие авиагорючего. А то вообще вылеты отменялись по неизвестным причинам и приходилось строить догадки, которые не приносили ни радости, ни спокойствия. Получив очередной отказ или очередное обещание «всячески способствовать скорой отправке», Владимир то уходил в гостиницу — унылое, по настроению, здание из красного песчаника, — а то отправлялся к морю. Чаще прогуливался по трехсотметровому отрезку улицы между гостиницей и собором Сент-Магнус, раскланиваясь со знакомыми рыбаками, которые вели лов поблизости, в заливе Бей-оф-Кёркуолл, а вечера проводили в пабе на берегу. Они, знавшие историю русского моряка, недоумевали: зачем небо, если существует море? Зачем самолеты, если существуют пароходы? И Владимир решился.

— Получив из нашего посольства телеграфный перевод, — Владимир отхлебнул из бокала, — я всерьез задумался о морском путешествии и заявил властям, что намерен выехать в Стромнесс, оттуда — пароходом — в Скрабстер на севере Шотландии ну и... далее. Как они взвились! Сначала запретили трогаться с места, потом решили дать сопровождающего. В конце концов подчинились обстоятельствам. То ли денег пожалели, то ли няньки под рукой не оказалось, зато нашелся самолет, и я ближайшей ночью вылетел в Лондон, где имею удовольствие беседовать с вами, — скороговоркой закончил капитан-лейтенант, потому что, пересекая зал, к ним направлялся Маскем в сопровождении американского посла и военно-морского атташе. Судя по всему, Маскема  в е л и, шел он явно не по своей воле и выглядел достаточно кисло.

— Представьте, господа, они, мой друг адмирал и  н а ш  сегодняшний именинник, — посол добродушно склонил перед Владимиром седую гриву, — старые знакомые и, так сказать, соплаватели по «Абердину». Вот она, солдатская скромность! — И хотя последняя фраза о скромности была совершенно, как подумал Владимир, «не пришей кобыле хвост», глаза дипломата выдавали старого интригана из тех, что способны стравить собутыльников просто ради собственного удовольствия. — Правда, мой атташе уверяет, что между вами были какие-то недоразумения? — На лице посла светилась каждая морщинка.

— Стоит ли вспоминать о них в такой день? — Атташе, краснощекий мужчина в чине кептена, с сигарой во рту, делавшей его похожим на Черчилля, забеспокоился: — Надеюсь, недоразумения исчезли, и вы, как положено союзникам и собратьям по оружию, подымете бокалы за нашу общую победу.

Маскем натянуто улыбнулся. Одними губами. Неприязни не скрывал, хотя и не выпячивал. Выслушал посла, выслушал кептена, склонил седую породистую голову с аккуратным прибором и, слегка приподняв бокал, сухо поздравил «мистера Арлекина» с наградой.

Никто из присутствующих, и это естественно, не слышал об этом имени капитан-лейтенанта. Как говорится, для этого не было повода. Заметив на лицах понятное недоумение, тем более, Владимир молчал, Маскем добавил с оттенком пренебрежения, что «экстравагантность, гм... псевдонима, неким образом согласуется с тем фокусом, что имел место на фрегате «Черуэлл», и поистине изумляющей осведомленностью наших славных союзников, — (корректные поклоны послу и атташе), — с  т о й  стороны Атлантики о событиях на крейсере, где я держал флаг начальника конвоя».

Адресовав этот витиеватый и туманный комментарий американцам, повернулся к советским дипломатам и капитан-лейтенанту:

— За вашу удачу, господин Арлекин! — Адмирал вторично приподнял бокал и ждал того же от капитан-лейтенанта.

— На крейсере, помнится, вы признали за мной право считаться европейцем, в вашем понимании, естественно, — Владимир говорил хотя и негромко, но медленно и отчетливо. К ним начали прислушиваться. — Не знаю, как поступают в подобных случаях  н а с т о я щ и е  европейцы, но я, славянин, не пью со своим палачом даже за удачу, ибо его удача — мое поражение.

Лицо Маскема покрылось пятнами и вдруг побелело, как некогда на «Абердине».

— Предлагаю выпить... — Арлекин повернулся к американцам: — Удача — это случайность. Выпьем за неизбежное и закономерное: за победу над фашизмом любого вида и любой национальности.

Атташе, капитан третьего ранга, сжал локоть Арлекина: мол, сбавь обороты, сердечный!.. — но крохотный дипломатический спектакль уже приблизился к финалу. Маскем внешне вроде бы никак не проявил своего неудовольствия. Рывком задрал подбородок и как бы стал еще прямее. Стоял так несколько секунд, взирая перед собой совершенно оловянными глазами, вдруг развернулся и зашагал к дверям, продолжая сжимать в кулаке бокал с коктейлем.

Седоголовый янки-посол пожал плечами, допил виски, улыбнулся и раскланялся, сославшись на дела. Кептен погасил сигару, сунул ее в футляр и достал алюминиевый портсигар — обычную поделку флотских умельцев с изображением крейсера на крышке.

— Мне подарили его в Мурманске ваши парни. Смею надеяться, что, хорошо зная их, знаю и русских вообще: вы — надежные и порядочные люди. Поэтому открою вам — только вам, понимаете? — небольшой секрет.

...Кептен знал историю капитана «Заозерска», так как интересовался точными сведениями о каждом караване. Особенно копался, досконально и въедливо, в причинах неудач, добросовестно суммируя каждую мелочь. Формировался новый конвой, поэтому требовался тщательный анализ предыдущих ошибок. Это далеко не праздное любопытство стало причиной встречи кептена и адмирала Маскема.

— Я получил красочное описание всех перипетий злосчастного похода. Адмирал не в лоб, но исподволь, намеками и недомолвками давал понять, что во всех неудачах виновны «тихоходы», лишавшие маневренности корабли эскорта, и, безусловно, громадное преимущество немцев в воздухе, усиливающиеся с каждым днем удары субмарин. Конечно, адмирал ни словом не упомянул о русском танкере, брошенном, в сущности, на произвол судьбы, как не упомянул о собственных промахах и ошибках. От этого, от невыгодных деталей, он ловко уходил, поэтому впервые о «Заозерске» и его капитане я услышал в Адмиралтействе во время случайного разговора о роли крейсера «Абердин» в организации обороны каравана. В том смысле, что капитан танкера обязан крейсеру своим спасением. Об этом, конечно, говорили мимолетно, как о незначительном факте, но я дивился, что Маскем не упомянул столь выигрышной детали, в лучшем свете рисующей и его самого, и его подчиненных. Повторная встреча с адмиралом и вроде бы невинный вопрос о русском моряке вывели его из равновесия. Маскем утратил невозмутимость. Сначала обвинил чуть ли не весь белый свет в некоей предвзятости, потом раздраженно заявил, что «все эти вопросики, основанные на чьей-то болтовне, не что иное, как происки злопыхателей, а также, поверьте мне, красных и комми, которые всегда готовы оболгать честного офицера». Стоит ли рассказывать, что во мне заговорило настоящее любопытство: что-то ведь скрывается за этим?!

Они распрощались недовольные друг другом, а вскоре английские коллеги свели кептена с офицерами Адмиралтейства, друзьями лейтенант-коммандера О’Греди, и он постарался выпотрошить их. Впрочем, в том не было труда. На свет появился рапорт командира «Черуэлла» и ходатайство офицеров фрегата. Последовал детальный рассказ о происшедшем на крейсере и — взаимные расспросы. Прощупав настроение кептена, офицеры выложили просьбу О’Греди предпринять какие-то шаги по дипломатическим каналам «в защиту попранной справедливости». Кептен обратился к своему боссу.

— Поверьте, господа, у посла имелись личные причины пощекотать нервы островитян. Подробности вам не нужны, а результат вы уже лицезрели. Боюсь, заключительный акт не понравился боссу, но — сам виноват. Зачем потащил к вам Маскема?

Владимир расстроился: так вот какова подоплека вручения награды — союзники сводят какие-то счеты!

— Выходит, наш хозяин, — Владимир поискал глазами посла, но не нашел, — наградил не меня, а себя, оконфузив  з д е ш н и х  х о з я е в?

— «Морской крест» получен вами заслуженно! — возразил кептен. — Полярные конвои — трехсторонняя акция, в которой гибнут и американские моряки. И потом... Вспомните «Черуэлл», просьбу офицеров и рапорт командира фрегата...

— Я узнал об этом только сегодня.

— Какая разница? Просили военные моряки, побывавшие в боях, в том числе и рядом с вами. Им лучше знать, кому следует награда. Нет-нет, орден получен вами не за красивые глаза!

День шел на убыль. Мы уже подустали от разговоров. Задумались, глядя в чистое небо, облитое ясной зеленью близкого вечера.

— А ты не догадался, Федя, спросить нашего друга ирландца, за какие дела-подвиги он получил орден Красного Знамени?

Все ушли с пляжа. Я тоже отлежал бока и начал подумывать о благах цивилизации, но Владимир никак не мог расстаться с прошлым — крепко мы разбередили его, ворочая вдвоем.

— Догадался... Спросил.

...Выйдя из порта, мы шли, как говорится, куда глаза глядят. Не сговариваясь, направились к мэрии, к ее удобным скамейкам и фонтану, уже подсвеченному разноцветными лампочками. Четырехгранная башня с часами напоминала маяк, но вообще здание мэрии выглядело суховато. Смахивало на крепость.

— Простите, кептен, — я наконец решился задать этот простенький в сущности вопрос, — а какая из ваших заслуг отмечена нашим орденом?

— Заслуг... Причем здесь заслуги? Да-да! Как военный моряк, я выполнял свой долг и, надеюсь, выполнил. Да-да-да! После госпиталя вернулся на «Черуэлл». Сопровождал в Архангельск новый караван и... Знаете, мне помог Арлекин. Его рассказ о том, как пришлось подставить под торпеду тральщик, чтобы защитить транспорт с детьми. Кто-то из его товарищей на Черном море решился на этот шаг.

— Да, сам он и решился!

— Почему-то я тоже думал об этом. Да-да! Именно тогда, и потому прикрыл фрегатом флагманский крейсер. Да-да-да! Вы — русский, и я не буду скромничать. Поймете. Что было — то было. Кстати, тем крейсером оказался все тот же «Абердин».

— Но... без Маскема?

— К счастью, да. Вы, конечно, знаете о трагедии конвоя PQ-17? Она имела большой резонанс среди моряков, и это естественно, — продолжал О’Греди, — тем более, поползли слухи, что наше Адмиралтейство имеет к ней какое-то отношение. Вспомнили Маскема — чья креатура? Адмиралтейства! К тому времени контр-адмирал стал фигурой достаточно одиозной. Его и убрали со сцены. Тихо, мирно, без скандала... Как же, будущий лорд!

— Значит, «Черуэлл» погиб?

— Не в этот раз. Хотя... Мой фрегат потопить не так-то просто! — Ах, как ему хотелось сказать, что фрегат уцелел. В голосе, мне показалось, прозвучали молодые задорные нотки. — Случилось это к востоку от Медвежьего. «Черуэлл» держался на плаву, а ваши соотечественники пришли на помощь и отбуксировали фрегат в Мурманск. Там, во время ремонта, я и был представлен к ордену.

— И английский офицер Джордж О’Греди носит орден эСэСэР, Джордж О’Греди!..

— А вот Арлекину достался — от янки. Жаль, не удалось встретиться. Перед выпиской из госпиталя я получил от него последнее письмо. Сообщал, что улетает на родину. В представительство больше не вернулся. Да и к чему? Арлекин — боевой офицер.

— Черт возьми, почему ты, а не я повстречался с ирландцем?!

— Ах, синее море, фрегат «Черуэлл»?.. — Не скажу, чтобы в этот момент я испытывал злорадство — вовсе нет. Просто вздохнул облегченно (слегка облегченно), хотя и постарался не выпускать вздох наружу, дабы Арлекину не подумалось, будто я в какой-то мере оправдываю себя. Да, я вспоминал о старом товарище, но мимоходом, урывками, на ходу — попробуй соберись с силами хотя бы для розыскных писем. И Арлекин покинул Англию, не позаботившись об адресе ирландца и не оставив свой. Положим, время другое и другие заботы. Война — к чему загадывать о встречах, если неведом завтрашний день? И все-таки, как ни мимолетно было их знакомство, оно — неординарно. Так почему бы не разыскать друг друга после войны и не терять контактов? Они нужны, особенно в наше время, которое есть всего лишь, поговаривают, промежуток между прошедшей войной и преддверием новой. О возможности новой твердит мир, стыдливо прикрывая пальмовой ветвью атомные игрушки и бактериозно-химическую дрянь.

— Думаю, можно попытаться разыскать О’Греди, а, Федя?

— Зачем пытаться? — усмехнулся я. — Взять и написать. Об адресе я позаботился.

— Ну?! — Он перевернулся на живот и, ей-ей, взглянул на меня с немым обожанием.

— Вот тебе и «ну»!.. Потому и встретились через сорок лет.

— Думаешь? — Теперь он смотрел на меня, скорее, с любопытством. — А может, не слишком хотели встретиться? А вот теперь поняли, что себя обокрали.

— Кстати, что ты делал в тот вечер на Хаймаркет? — Я резко «переложил руль» и поспешил увести разговор с опасного фарватера: в его «может» виделась прежде всего моя вина. — Помнишь, я налетел на тебя, когда бравый капитан-лейтенант брел в гордом одиночестве к Пикадилли, и так удивился встрече, что с великим трудом вытащил собственный язык из собственного горла!

— Разве вспомнишь, Федяка? — усмехнулся Владимир. — Допустим, хотел попасть в театр, жаждал одиночества в темном зале, а ты налетел, пристал с расспросами — душа на дыбы встала!

— Что — душа... Душа, как сказал поэт, грустит о небесах, а мы, мил друг, пока, слава богу, топчем грешную землю.

— «Топчем землю», Федя, — пустые слова. Лихие немного, но бессмысленные. Зачем ее топтать? На ней жить нужно, ходить — бережно. Земля столько вытерпела, столько всего... Для нас с тобой война кончилась сорок лет назад, а землю, Федя, все еще ковыряют железом и динамитом.

— Алексеич, — взмолился я, — ну чего ты на меня навалился?! Я всего лишь конторский служащий!

— А землю, Федя, в основном конторские мудрецы и гадят. Не хлеборобы же. Словом, отношу я твою словесную браваду на счет старческой лихости, которой хотел ты, Адеса-мама, блеснуть перед постаревшим Арлекином.

— Не будем уточнять, будем собираться. Заболтались, а глянь на обрыв, это не Красотуля высматривает абреков?

— Она... Хотела сразу со мной на берег, как узнала в конторе, кто ошвартовался в здешней гавани, да я не пустил к морю старушку. Сначала, сказал, мы одни побеседуем за жизнь. Вдруг, говорю, сцепимся, как Лопес и Бонифаций. Отпустила... Поиграть. Давай, старпом, собирай шмутки.

— Будем собираться, капитан, — я потянулся за одеждой.

Красотуля с улыбкой наблюдала, как мы пыхтим, одолевая подъем. Конечно, она лишь отдаленно напоминала прежнюю Красотулю нашей молодости, но ведь и мы... У нее хоть глаза остались прежними, как инжир с того куста, возле которого состоялось знакомство. Этими огромными да черными глазищами она долго и тщательно разглядывала меня. И как разглядывала!.. Заглядывала в прошлое? Молодость искала, надеялась увидеть отблески давно прошедшей новогодней ночи, а в них — большетрубый буксир, меня, помятого и забинтованного до маковки, а рядом, в той же тесной каютке, разлюбезного Арлекина и себя в костюме Пьеро? Кто знает... Может, видела только Володьку, встали перед ней страшные военные годы, дни и месяцы ожиданий, молчаливый эфир, когда ни тире ни точки от ее Арлекина, тонувшего в очередной раз где-то в Атлантике...

Наконец она вздохнула:

— Господи, какие вы оба старые да плешивые!..

— Да?! — подбоченился я. — А мне кажется, что я еще парень хоть куда!

— К своему привыкла, Федя, — не замечаю, а на тебя взглянула и поняла, как много убежало воды из наших бабьих глаз в ваши моря.

— Вот-вот, Адес-са-мама, синий океан! Потому и солоно море, что глаза ваши постоянно на мокром месте! — поддразнил муж.

Она погладила его плечо и ничего не сказала.

...Девять раз тонул и девять раз выплывал, чтобы на склоне лет подставить плечо любимой ладони... Как не позавидуешь? И как не вспомнишь то далекое счастливое время?

— Когда ты превратился в Арлекина, ее глаза были на сухом месте. Еще бы! Помните, други? — и я пропел как мог:

Любой бичо, любой пацан во всех портах Володьку знал,

И повторял Сухум-Батум:

«Воло-о-одька!»

А он хотя и Арлекин, но в море выводил буксир

И приводил хоть в шторм, хоть в штиль,

Хоть в порт Сухум, хоть в порт Батум,

Воло-о-одька!

— Федя, неужели помнишь всю целиком?! — всплеснула руками Красотуля, быстро взглянув на мужа.

— Ку-уда мне — дырявая память! Разве еще вот это:

Хотя и звался Арлекин, но морю верен до седин,

А значит, вам Сухум-Батум,

Воло-о-одька!

Наш Арлекин — силен мужик! И в Сочах пляс, и в Поти крик,

И веселится Геленджик, и Туапсе не ест, не спит,

А ждет — придет

Воло-о-одька!

— И в Сочах пляс! Не ест, не спит!.. — расхохотался Арлекин, по-старому, «по-арлекиньи», допел, переиначив: — А ждет — придет Красо-о-отка!.. То есть Красотуля — рекомендую! — и поцеловал жену.

Она подхватила нас под руки и в который раз вздохнула:

— Когда ж это было, чтоб «в Сочах пляс»? В прошлом веке, наверное. А в этом, старички, накормлю вас сейчас, напою, и уснете вы, диды, и приснятся вам...

— ...коты Лопес и Бонифаций, — закончил я.

— После нынешних воспоминаний, скорее, — Сэр Тоби, — поправил Владимир, после чего мы замолчали надолго, переполненные своим, что высвободил и снова заставил прожить сегодняшний день.

Тропинка свернула в яблоневые посадки.

Старые да плешивые... Она права. Поскрипывает в суставах и пояснице «морская соль», побаливает там и сям — в местах, где терзали тело осколки, пули, рваное железо родных кораблей, на которое часто швыряла дура-война...

Обрывы налились закатной краснотой. Тишина спадала с небес на море и сухую крымскую землю. За спиной снова грянуло:

...р-ребята, ребята, сюда мы бег-гали когда-то, когда-то,

Глаза сверкали, к-как-к аг-гаты, агаты, агаты-ы,

И на щека-а-ах игра-ала

крофффь!..

«Что есть наша жизнь? — машинально, продолжая инерцию нынешнего дня, размышлял я. — Вопрос равносилен другому, извечному: «Что есть истина?». Сколько ни долбишь лбом в эту проблему, высекаешь только новые вопросы. А где ответы? А хрен его знает! Наверно, за семью печатями. И выходит, чтобы не свихнуться, существует механизм, регулирующий наше состояние и поддерживающий человека в работоспособной уравновешенности. Баланс — великое чудо! Чуть дрогнула стрелка со знаком «минус» — испортилось настроение, еще скачок на пару делений — поперли раздражение и всякая хреновина, а если зашкалило стрелку — капец. В мозгах — сумеречный кисель. Увязнет в нем шизик-параноик и тщетно бьется над алогизмами бытия, пытаясь разрешить вывихнутыми мозгами хотя бы один, самый больной и въедливый, вопрос, да куда там!..»

— Н-да, гамлетовская проблема... — вырвалось вслух.

— Ты о чем? — встрепенулся Владимир.

Пришлось объяснять, и он, помешкав, согласился:

— Должна существовать в организме машинка. Без нее кто ж выдюжит? Представь, что живем мы как бы в двух измерениях. Сознание живет, естественно. В настоящем и параллельном, которое и есть прошлое и, значит, течет с постоянным замедлением, все больше отстает, теряет отчетливость и существует в нас на равных правах с давними, как ты говоришь, полузабытыми снами. Словом, то ли было, то ли нет. И потому нам, Федяка, кажется, что все вопросы были когда-то решены. Решены, понял? А все остальное — поблазнилось.

...не зная горря, горрря, гор-ря,

в стране магно-лий пле-щет

мор-рре!..

— Услышишь такое — поблазнится, — улыбнулась Красотуля.

— Ну так нам сегодня весь день потому и блазнилось! — переглянулись мы. — День прошел «не зная горя». Как у этих парней, что целый день крутят одну пластинку. Чего нашли?

— Свое, нынешнее, а мы — прошлое, а ведь оно совершенно неизвестно им...

— Это уж слишком! — не поверил я. — Должны знать, по крайней мере, что их нынешнее зиждется на нашей военной яви. В ней, увы, мало хорошего: грязь, пот, кровь, а куда денешься?

— В том и парадокс, — сказала Красотуля, — они вроде бы все знают, а в сущности, не хотят знать ничего.

— Не парадокс, а перекос... — проворчал Владимир. — А по мне один дьявол! Мне от них немногое нужно. Пусть поют свои песни, пусть танцуют свои танцы, пусть работают и строят, пусть не забывают наше прошлое, но пусть война остается с нами, в наших полузабытых снах. Не приведи им военного настоящего, Федя!

— Эх, Володя, Володя, забыл, что многие из них уже хватили свою долю и «нашей яви» и орденов. Боевых.

— Об этих помню, но молчу. Мне думается, этим тяжельше, чем было нам... Не знаю их мыслей. Не знаю. Ни тех, с какими летят туда, ни тех, с какими возвращаются. Кто возвращается, значит, а кто не вернулся?.. Но знать бы их мысли хотел. Чтобы понять. И может быть, не только их, но и себя.

— А почему же ты думаешь, что нам было легче? — показалось, что он неправ.

— А вот думаю. Просто думаю... Нам было легче притереться к мирной жизни, потому что вокруг — миллионы таких же битых и тертых. И страна — в разрухе да голодухе. У всех одна цель на уме — все тянулись к лучшей доле. А эти... из огня, да к... ну не знаю! Рок, сытость, тряпки, мелочность... Как притереться? Одни имеют  в с ё, другие  в с ё  теряли. Жизни теряли, понимаешь?

— Такое трудно понять, — вздохнула Красотуля, — а я по-бабьи мыслю: любая война — не сахар, так лучше б ее совсем утопить в вашем море, а после всем миром подумать, как быть, как жить. Ведь горько, ведь больно и страшно, когда молоденьких снова... в землю... А их матерям каково?

— Ах, мама Адес-са, синий океан! — Арлекин крякнул и обнял жену. — Все ты разъяснила, все. Ладно. Пусть. Пусть так и останется. Пока... Нужно — не нужно... Трудно решать в таком деле за сыновей, особенно когда — за чужих.

— Наших, Володя, — тихо сказала Красотуля.

— Да, свой хомут на чужую шею не натянешь, — поддержал я друга, хотя и понимал, что наши разговоры — пустое. Лучше б распроклятая война действительно осталась только в наших снах. Мы, худо-бедно, свыклись. Сорок лет ноше — мозоль натерла. А этим — на свежье. Что ни шаг — кровь сочится, и шкура в клочьях.

...Цикады редко и осторожно пробовали скрипучие, словно усохшие за день голоса. Они робко возникали в посадках и отчетливо слышались, стоило умолкнуть музыке. А музыка стала иной. Будто сменились те, у проигрывателя или магнитофона. Там, у моря, вспыхнули лампионы, и к танцплощадке, точно мотыльки на свет, стали слетаться парочки и вездесущие мальчишки. Танцплощадка светилась сквозь черную листву. Там чувствовалось движение, доносился оттуда глухой рокот, гул, а над всем — плеск волн и голоса.

Я будто очнулся и, оглянувшись, понял, что мы уже давно сидим на скамье под тонкоствольными молодыми яблоньками.

— Слетаются, будут кружиться и... гореть, — Красотуля поднялась со скамьи и взяла нас за руки: — А может, старички, и мы заглянем на танцы?

— Возьмем и заглянем! — тряхнул Арлекин лысой головой. — Что нам терять, кроме бессонницы, Адесса-мама, синий океан!

Примечания

1

Перлинь — растительный трос толщиной 102—152 мм в окружности.

2

Легость — грузик, подвязанный к бросательному концу.

3

Коффердам — узкий непроницаемый отсек, отделяющий два соседних помещения, в одном из которых находятся нефтепродукты.

4

Фендрик — младший офицер в петровском флоте.

5

Hawsepipe officer — офицер, выслужившийся из матросов.

Content

Евгений Пинаев
АРЛЕКИН

Евгений Пинаев Арлекин Повесть

1

2

3

4

5

6

7

8

Примечания