Оченков Иван

Стрелок-4

Глава 1

Говорят, что русские народ настолько суровый, что из всех времен года более всего предпочитают зиму. И то сказать, грязь – известная спутница дорог в их богоспасаемом отечестве замерзла, мошкара не летает, на улицах чисто от свежевыпавшего снега и под его покровом незаметна неустроенность их быта. Сами они люди грубые и к морозу совершенно нечувствительные, а богатые шубы носят с единственной целью – показать свое богатство.

Вот только кто так говорит, никогда не ютился в продуваемом всеми ветрами бараке на окраине Петербурга, не кутался, идя на работу, в тонкую кацавейку на рыбьем меху, не сходил с ума в раздумьях, как потратить свои невеликие средства. Купить ли у бородатых возчиков телегу дров, а потом кусать локти в тепле, оставшись без хлеба, или же грызть промерзшую корочку, кутаясь в разное тряпье возле давно остывшей печи.

Впрочем, у Стеши Филипповой дела обстояли еще не так плохо. Слава богу, не стала она продавать свой домик в рабочей слободке, оставшийся ей от покойного батюшки. А ведь приходили люди. Деньги, вправду сказать, предлагали не великие, особливо в ее тогдашнем положении…

Было дело, спала на мягкой постели, одевалась как настоящая барышня, ела каждый день то, что нынешние ее соседи не на всякий праздник видели. Работа, правда, не сказать, чтобы легкая была, но, где вы ее видели легкую-то?

Хотя работа никуда не делась, спасибо господину Барановскому. Барин он добрый, к тому же обещался своему компаньону, что будет за нею присматривать. И хотя, когда слово давал, никто и представить не мог, что все так обернется… но, не отступился, помог. Звал даже к себе жить, благо квартира у него большая, да только не захотела Степанида в приживалки идти.

Дома у нее, слава богу, тепло. Опять же спасибо, Владимиру Степановичу. Заехал посмотреть, как она устроилась на прежнем месте, все как есть оглядел, слова худого не сказал, а на утро фабричный возчик Ерема Хватов выгрузил у ее двора целую телегу дров, причем уже поколотых.

— Ну что, идем? — появился на пороге Семен.

Вот уже и он – Семен, хотя, сколько ему годов-то? Был соседский мальчишка, сопливый да чумазый, которого все в шутку звали Стешиным женишком, а теперь вытянулся, окреп и даже говорить старался степенно, как взрослый. Еще бы голос не ломался, сбиваясь с юношеского баска на дискант, так и впрямь жених!

Степанида, впрочем, росла девушкой серьезной и о таких пустяках вовсе и не думала, не говоря уж о том, что четырнадцатилетний Семка для нее был как младший брат. Вот и теперь она первым делом проявила заботу.

— Мой руки и садись завтракать!

— Я не голодный, — сделал слабую попытку отказаться парень.

— Ничего не знаю! — строго сказала девушка, и тому пришлось повиноваться.

В будние дни они перекусывали прямо на фабрике, где ее хозяин – Дмитрий Николаевич Будищев распорядился завести небольшую кухню и кормить своих юных рабочих. Готовила там прежде Стеша. Впрочем, обязанность эта была совсем необременительной. Ученики сами растапливали печь, таскали воду и мыли после еды котелок, и без того выскобленный вечно голодными мальчишками до зеркального блеска. Так что на долю девушки оставалась только готовка, да закупка продуктов.

На обед все работники, как одна большая семья собирались за общим столом. Семка, важный от осознания доверенного ему дела, резал хлеб и наделял каждого порцией. Ели из общей миски, по очереди черпая каждый своей ложкой, строго следя, чтобы всем досталось поровну

Барановский, бывший совладельцем фабрики и управлявший ею в отсутствии компаньона, в целом эту практику одобрил, но счел, что у девушки довольно и своей работы, а потому озаботился нанять кухарку.

Но сегодня было воскресение и на работу, точнее службу, идти не надо. Зато надо идти в Воскресную школу, потому как неграмотный гальванер – хуже обезьяны с гранатой. Никогда не угадаешь, что он вычудит. Так частенько говаривал сам Будищев, который почти два года назад стал наставником Семену, а ей заменил отца.

Человеком Дмитрий Николаевич был не простым. Нельзя сказать, чтобы добрым, но вместе с тем и не злым. Геройски воевал с турками в последнюю войну[1], на которой и заслужил полный георгиевский бант. Неизвестно где учился, а знал и умел так много, что иные профессора диву давались, но писал при этом с ошибками. В паспорте его было записано, что родом из крестьян Ярославской губернии, но водил знакомства с аристократами.

Только это все в прошлом, поскольку уже в Питере Будищев перешел в мещанское сословие и открыл мастерскую, которая вскоре разрослась до небольшой фабрики, которую он держал на паях с братьями Барановскими. Потом поступил на флот, чтобы выйти в офицеры, только воевать почему-то отправился в пески Закаспийского края. Стеша узнавала, море там хоть и близко, а все же по пустыне на корабле не поплаваешь… или правильно – походишь?

— Вкусно! — шумно выдохнул Семка, прихлебывая из блюдца горячий чай и заедая его бубликом.

По меркам их слободки, настоящий чай был роскошью. Простые люди и морковный не каждый день видели, а тут китайская травка[2], заваренная в маленьком медном чайнике. К тому же, что надо сделать, чтобы просто попить чаю? Наколоть щепы, растопить самовар и… получить целое ведро кипятка! А тут немного пошумела маленькая машинка с чудным названием «примус» и вот вам, пожалуйста. Примус, кстати, тоже Дмитрий изобрел. Теперь их на фабрике господ Барановских делают и расходятся они как горячие пирожки в базарный день.

— То-то что вкусно, — усмехнулась девушка и тут же перевела разговор на другую тему. — Сказывают, Прохор опять за тобой гонялся?

— Пусть гоняется, — беспечно отмахнулся мальчишка.

— Гляди, как бы беды не случилось, — озабоченно покачала головой Стеша, но у юного «женишка» имелось на этот счет свое мнение.

Прохор был здоровым мужиком лет примерно двадцати пяти от роду. Служил приказчиком в мелочной лавке и считался по здешним местам первым парнем в рабочей слободке, или, иначе говоря, бабником. И то сказать, мужчина он был видный. Косая сажень в плечах, смазливая физиономия и густой чуб из-под лакового козырька картуза смутили покой множество девичьих сердец, и лишили сна их обладательниц. Опять же, при деньгах. Мог и красивый платок подарить, и пряниками угостить, и вообще… Жениться, он, правда, намерения не имел, но понимание этого факта приходило к местным красавицам обычно слишком поздно.

Прочим парням это, разумеется, не сильно нравилось, но приказчик, во-первых, был силен как черт, а во-вторых, обычно ходил не иначе как вместе с целой толпой прихлебателей. И так уж получилось, что единственным рискнувшим бросить ему вызов оказался Семен.

Это случилось, когда Стеша только вернулась к себе в слободку. Необычная девушка, коротко, но при этом неожиданно красиво стриженая, да еще и одетая как настоящая барышня, сразу привлекли к себе внимание местного Казановы. Здраво рассудив, что раз она вернулась к себе из богатой квартиры, значит, господа ей уже попользовались и выставили вон. Стало быть, и ему можно. Ну а что, дело-то житейское! Уверенный в собственной неотразимости приказчик не стал тратить время зря и на первых же посиделках подкатился к ней с пряниками.

— Скушайте, Степанида Акимовна, не побрезгуйте. А то вон как отощали на господских харчах.

Толпившиеся за его спиной дружки тут же заржали, будто стоялые жеребцы, но Стешу было трудно смутить подобными глупостями.

— Благодарствую, Прохор Кузьмич за угощение, — кротко улыбнулась она. — Только, я на ночь не ем. Боюсь, растолстею, как вы, и в дверь проходить перестану.

Никак не ожидавший подобного ответа приказчик осекся и машинально потер ушибленную незадолго до того о низкую притолоку голову, под заливистый девичий смех подружек его несостоявшейся жертвы. Впрочем, отступать было не в его правилах, и когда начались танцы, он несколько раз прошелся гоголем мимо лихо отплясывающих девушек, гулко топая при этом начищенными до нестерпимого блеску сапогами. Увы, и это не помогло. Коварная девица и не продумала проникнуться оказанной ей честью, а выбив каблучками дробь, неожиданно запела:

У Финляндского вокзала

Я милёночку сказала:

Облысел ты, не дорос,

Полезай на паровоз![3]

Многочисленные слушатели, поначалу остолбенели, а потом, глядя на вытянувшееся лицо кавалера, едва не закисли от смеха. Надо сказать, что «частушки» еще не успели завоевать популярность в народе. До сих пор в Питере их пели только перебравшиеся с берегов Волги вчерашние крестьяне, а местные поначалу воротили нос. Сама Стеша их слышала прежде только от сослуживца Будищева – Феди Шматова. Да и сам Дмитрий иногда выдавал нечто стихотворное, в особенности, если подвыпил или думал, что его никто не слышит, потому как звучали они на редкость неприлично.

Пропев еще несколько подобных куплетов и вконец оконфузив чрезмерно настойчивого ухажера, девушка вернулась на место и больше не плясала. Она вообще не хотела идти на гулянку, да подружки уговорили. Чего, мол, сидишь дома, как клуша? Так вся молодость и пройдет! Вот и сходила…

Пришло время отправляться по домам. Одни разбились на пары, желая еще хоть немножечко побыть вдвоем, другие возвращались домой компаниями, продолжая перешучиваться и смеяться. Степанида была из последних, но как-то так получилось, что товарок ее оттерли в сторону и девушка осталась одна. А стоило повернуть за угол, как перед ней оказался разгоряченный и злой приказчик.

— Чего кобенишься? — тяжело дыша, спросил «поклонник», обдав предмет своей страсти «ароматом» сивухи.

— Отстань, не то закричу! — с трудом сохраняя спокойствие, заявила Стеша.

— Валяй! — осклабился парень, а потом резко кинулся на нее как коршун на добычу и попытался схватить.

В первый раз девушке удалось вывернуться и броситься бежать, но разве от такого сбежишь? Оказавшийся неожиданно резвым приказчик в три прыжка настиг ее. Прижав свою жертву к забору, он принялся грубо хватать ее руками, пытаясь забраться под нарядную шубку, затем попытался поцеловать, но лишь обслюнявил толстыми губами щеку. В этот момент отчаянно извивавшейся девушке удалось-таки залепить ему кулачком в глаз и лягнуть по колену ногой.

— Ах ты, дрянь! — рассвирепел обманутый в своих ожиданиях приказчик, и ударил в ответ.

Дыхание Стеши сразу сбилось, ноги стали подкашиваться, в глазах потемнело и одному богу известно, чем бы все это кончилось, если бы не Семка!

Хотя по малолетству ему еще не полагалось посещать посиделки, но оставить «невестушку» без присмотра он не мог. Тайком пробравшись в сени, мальчишка весь вечер просидел там тихо как мышь. Один раз даже чуть не задремал, но, слава богу, начались танцы, а под топот пляшущих разве уснешь? Когда же гулянка закончилась, Семен так же незаметно выскользнул наружу и дожидался Степаниду там.

Увидев, какое непотребство творит совершенно потерявший рассудок приказчик, парень ни секунды не раздумывая бросился в драку. Конечно, справиться с таким бугаем как Прохор четырнадцатилетнему подростку было не под силу, но Будищев в свое время успел его кое-чему научить.

Оторвав от ближайшего забора расколовшуюся штакетину, мальчишка, не раздумывая ткнул острым концом под колено негодяю. Такой подлости Прошка никак не ожидал и, неожиданно тонко по-бабьи взвизгнув, отпустил свою жертву. Воспользовавшись этим, Семка подхватил Стешу за руку и бросился бежать, увлекая ее за собой.

— Сука! Подстилка барская! — орал им вслед оскорбленный в лучших чувствах ценитель «большой и светлой любви», но было поздно.

Любвеобильный приказчик с той поры затаил злобу, но Степанида более по гулянкам не ходила и нигде ему не попадалась. Вломиться к ней в дом он тоже не решился, за такое можно и в участок загреметь. Оставался только Семен, но такого юркого мальчишку еще попробуй поймай! Пришлось просить о помощи прихлебателей, но те неожиданно отказали.

— Извиняй, Проша, — смотря в сторону, отвечали дружки, — но Митька Будищев за этого мальца два года назад цельного мастера в больницу отправил, и ничего ему за это не сотворилось. Виданное ли дело, даже из полиции без побоев отпустили, даром, что он тогда еще просто мастеровым был. Ей богу, ты бы угомонился, пока лиха не приключилось.

— Ладно! — скрипнул зубами Прохор, и не подумав успокаиваться.

С тех пор он несколько раз пытался поймать и избить мальчишку сам, но пока без особого успеха.

— Ну что поел? — ласково улыбаясь, поинтересовалась девушка.

— Ага, — отозвался тот, отодвигая от себя пустой стакан в красивом подстаканнике. — Пойдем?

— Остынь немного, — остановила торопыгу Стеша. — Не то простудишься на морозе.

— Нет, я закаленный! — горделиво заявил Семка, но спорить не стал и послушно высидел еще пару минут, а потом они оделись и вышли.

Утро выдалось морозным и, наверное, его можно было даже назвать его свежим. Где-нибудь за городом или ближе к центру, потому что в рабочей слободке снег был почти полностью покрыт сажей, вылетевшей из заводских труб. Но все же безоблачное небо и начинавшее пригревать солнышко настраивали на праздничный лад. Взявшись за руки, они направились было в воскресную школу, как вдруг на их улочке появились сани извозчика.

Событие это было, прямо скажем, неординарным. Местные себе такого позволить не могли, а чужие к ним не заезжали. В последний раз здесь на своем экипаже появлялся Барановский, но он все же здешний фабрикант, его все знали, а теперь залетный лихач явно вез кого-то чужого.

— Интересно, кто это? — заинтересовался Семен.

— Не знаю, — покачала головой девушка, но сердце ее при этом быстро-быстро забилось от какого-то предчувствия.

Между тем, ладная кобылка гнедой масти, презрительно фыркая, что ее заставили тащиться в эдакое захолустье, поравнялась с ним.

— Тпру! — подал голос возница и, обернувшись к седоку, почтительно спросил, — вам точно сюда, ваше благородие?

— Сюда-сюда, — криво усмехнулся черноусый офицер во флотской шинели, и выскочил наружу, повелительно велев кучеру, — жди здесь!

— Как прикажете, — пожал плечами лихач, всем свои видом показывая, что за такие деньги его пассажир может даже с моста в прорубь прыгнуть, уж он-то перечить не станет.

— Ну что застыли? — обратился моряк к застывшей парочке, — или не узнали?

— Митька! — восторженно завопил мальчишка, и, бросившись навстречу Будищеву, повис у него на шее.

Девушка реагировала чуть более сдержано, но потом не выдержала и тоже кинулась обнимать Дмитрия.

— Тише вы, — счастливо смеялся тот, — завалите еще.

— Как хорошо, что ты приехал! — радовались Семен со Стешей.

— Я не надолго, — сразу же предупредил Будищев немного виноватым тоном.

— Но почему?!

— Дела. Надо батарею до Кронштадта доставить, кучу отчетов сдать и вообще…

— Значит, не останешься?

— И рад бы, да не могу. Мои матросы сейчас на станции кукуют, ждут отправки, а я к вам рванул.

— И когда теперь приедешь?

— Как только освобожусь. Думаю, через неделю, максимум полторы. Тогда и гостинцы раздам.

— Почему ты не писал?

— Так получилось. Дел много, война кругом.

— Федя вот находил, — со значением в голосе заметила девушка. — Кстати, а где он?

— Скоро будет, — отозвался Будищев и поспешил перевести разговор на другую тему. — Вы, куда такие красивые направлялись?

— В воскресную школу.

— Это дело богоугодное. Но после нее еще кое-куда сходите. Хорошо?

— Да я сейчас сбегаю, — загорелся мальчишка.

— Сказано тебе, после школы! — строго прервал его наставник, и лишь убедившись, что Семка проникся, продолжил. — Значит так. Первым делом, отнесете вот этот конверт Барановскому Владимиру Степановичу. Отдать лично в руки, ясно?

— Ага.

— Ни прислуге, ни жене, ни брату или теще, а только ему!

— Да понял я!

— Надеюсь, — вздохнул Дмитрий, после чего внимательно посмотрел на них и со вздохом спросил, — сами-то как?

— Хорошо.

— Вот вам немножко денег… бери, говорю, и не спорь со старшими!

— Я тебе рассказать хотел, — сунулся было Семка.

— Потом. Все потом, дружище. А теперь мне пора, пока мои орлы ничего не натворили…

— Скорее возвращайся.

— Всенепременно! Вот разгребусь с делами и к вам…

— Мы будем ждать.

Дмитрий немного помялся, но потом все же решился и спросил:

— Где Геся знаете?

— В Петропавловке. К ней никого не пускают, передачи не принимают.

— Вот как?

— Ага. Владимир Степанович нанял адвоката, но тот нам ничего не говорит.

— Я понял. Мне пора. Простите ребятки, что так вышло… Как вы все-таки повзрослели за это время, особенно ты – Стеша. Гляди Семен, уведут невесту!

С этими словами он еще раз обнял детей, поцеловал девушку в щеку, потрепал парня и, вернувшись в сани, скомандовал:

— Трогай!

— Но, мертвая! — обрадованно рыкнул извозчик и свистнул кнутом.

Услышав знакомый звук, лошадь заржала, красиво изогнув лебединую шею, и налегла на постромки. Сани тронулись, за ними побежали местные мальчишки, закутанные в потрепанную одежку, а Семка со Стешей остались одни.

— И что ты хотел Дмитрию рассказать? — не предвещавшим ничего доброго голосом поинтересовалась девушка.

— О том самом! — отрезал мальчишка, с вызовом посмотрев на нее.

— Не надо ему сейчас говорить, — покачала головой Степанида. — Ты же его знаешь. Пусть успокоиться сначала.

Главный командир Кронштадтского порта адмирал Казакевич встретил Будищева вполне любезно, можно даже сказать радушно. Конечно, генерал-адъютанту свиты его величества и полному адмиралу не к лицу встречаться с обычным прапорщиком, да еще и выслужившегося из нижних чинов, но, по всей видимости, старого морского волка разбирало любопытство.

— Весьма рад вашему триумфальному возвращению, сударь мой! — гулко пробасил Петр Васильевич и подкрутил по-запорожски длинный седой ус. — Уезжали кондуктором, а вернулись офицером. Без году неделя в чинах, а в формуляре уже есть запись, что приняли под командование батарею. Неужто у Скобелева других офицеров под рукой не нашлось?

— Офицеры были, ваше высокопревосходительство, — с достоинством отвечал ему Дмитрий, — только лучше меня никого!

— А вы гордец! — не то порицая, не то хваля, заметил адмирал.

— Никак нет. Но цену себе знаю!

— Ладно, — махнул рукой командир порта. — Ведомы мне ваши обстоятельства. Но уж теперь-то родитель должен признать сына. Как располагаете?

— А мне, ваше высокопревосходительство, без разницы. Признает – хорошо, не признает, тоже не пропаду!

— Это вы, сударь мой, зря, — покачал головой Казакевич. — Как ни крути, а графом лучше быть, чем простым дворянином. Ну да бог с ним, с титулом. Не знаю как отец ваш, а государь, помяните мое слово, эдакую службу без награды не оставит.

— Рад стараться!

— А вот эти ухватки оставьте, чай теперь не унтер, — нахмурился адмирал, но потом с благодушной усмешкой махнул рукой, — ладно, пообтешетесь еще. Какие ваши годы. Экзамен будете на мичмана держать?

— Никак нет.

— Как знаете, — с едва заметным облегчением кивнул Петр Васильевич.

Большая часть службы Казакевича прошла в царствование блаженной памяти императора Николая I. Поступив в Морской кадетский корпус вскоре после казни главарей восстания 14 декабря[4], он с тех пор не снимал флотской формы. Служил на Балтике и в Средиземном море. На Тихом океане побывал везде от Гавайских островов до Камчатки. При губернаторе Муравьеве исследовал вместе с Невельским устье Амура. Как и большинство адмиралов, сделавших карьеру под началом великого князя генерал-адмирала Константина Николаевича, отличался либеральными взглядами, но… пусть выслужившиеся из нижних чинов занимают вакансии в портовых службах, а не в кают-компаниях боевых кораблей!

— Прошу прощения, ваше высокопревосходительство, — начал Будищев, обративший внимание на странную конструкцию, стоящую на столе командира над портом. — А что это?

Неведомое сооружение, представляло собой прямоугольную плоскость с прорезями для трех винтов, водруженную на четырехколесную тележку. Посреди нее гондола с макетом паровой машины, а позади нечто вроде хвостового оперения. Судя по всему, это было неким прообразом самолета, но уж больно нескладным.

— Ах это, — благодушно усмехнулся адмирал. — Это некоторым образом модель воздухоплавательного судна. Это один из преподавателей Морского корпуса капитан первого ранга Можайский мне презентовал. Он, как и вы, изволите ли видеть, изобретатель. Любопытный механизм, не правда ли?

— Очень!

— Нравится?

— Как вам сказать, господин адмирал…

— Да говорите прямо, не стесняйтесь. Александра Федоровича здесь нет, а я не обижусь.

— Этот паровоз не полетит!

— Вот как? Хотя я, грешным делом, и сам так думаю. Но оставим дела воздушные силам Горним[5]. Как вы, по всей вероятности и сами понимаете, прапорщики в российском императорском флоте над батареями не начальствуют. Посему извольте передать команду капитан-лейтенанту Рожественскому. Он уж кой год в комиссии артиллерийских опытов обретается. Пусть лучше делом займется. Учтите, офицер он весьма требовательный и знающий.

— Как прикажете, — пожал плечами Будищев.

— Кстати, я слышал, что вы категорически отказались сдавать свои митральезы в Бакинский порт. Почему?

— Дело в том, господин адмирал, что согласно контракту, после года эксплуатации они должны быть доставлены на завод-производитель с целью дефектовки и исправления возникших неисправностей. Я не хотел, чтобы у казны были претензии по этому поводу.

— Разумно. Впрочем, вы, кажется, не только изобретатель, но и компаньон господина Барановского?

— Не совсем. У нас с ним совместная гальваническая мастерская, это верно. Но фабрика, произведшая митральезы, принадлежит Владимиру Степановичу и Петру Викторовичу Барановским.

— У вас есть какие-нибудь просьбы?

— Если возможно, ваше высокопревосходительство я хотел бы получить отпуск для устройства личных дел.

— Не вижу препятствий. Войны теперь никакой нет, послужили вы весьма исправно. Сдавайте команду, и можете считать себя свободным. Двух недель вам хватит?

— Так точно!

— Вот и славно. В таком случае, сударь мой, я вас более не задерживаю. Ступайте. И не забудьте подать прошение в департамент Герольдии, о внесении вас в списки дворянства.

Прощание с личным составом батареи вышло трогательным. Будищев оплатил в одном из местных кабаков ведро[6] хлебного вина для своих подчиненных, а матросы по обычаю преподнесли своему теперь уже бывшему командиру икону Николая Чудотворца.

— Спасибо, конечно, братцы, — хмыкнул Дмитрий, не зная, что делать с таким подарком.

— Оченно было приятственно служить под вашей командой! — прочувствовано заявил подносивший реликвию Нечипоренко. — Так что, ваше благородие, извольте принять.

На фланельке унтера красовался уже второй георгиевский крест, с которым старому знакомому Будищева открывалась прямая дорога в кондукторы.

— Я вижу, матросы вас любят, — заметил присутствующий при этом новый командир.

Зиновию Петровичу Рожественскому шел тридцать третий год – возраст Христа. Он оказался довольно приятным в общении человеком. При приеме дел погонами не давил, но старался вникнуть во всякую мелочь. Судя по всему, он хорошо знал кто такой Будищев, а потому держался подчеркнуто любезно. Беда была лишь в том, что Дмитрий тоже знал кто перед ним, причем даже лучше, чем сам капитан-лейтенант.

Это случилось давно во время прошлой жизни в далеком будущем. Одиннадцатилетний Дима простудился, и врач, недолго думая, отправил его в изолятор. Делать там было решительно нечего, сбежать тоже не получалось, но сердобольный воспитатель принес мальчику толстую книгу, чтобы тому было чем заняться. На сильно потрепанной от долгого использования обложке проступало написанное крупными буквами непонятное слово «Цусима»!

Да, перед ним был будущий виновник самого оглушительного разгрома русского флота. В какой-то момент, Дмитрий даже задумался, а не может ли произойти с митральезами какой-нибудь несчастный случай? Выстрел там или еще чего… но капитан-лейтенант пока что не сделал ему ничего дурного, да, к тому же, совсем не походил на жестокого самодура, описанного Новиковым.

В квартире Барановских было тесно от обилия гостей. Помимо отца и братьев, чествовать вернувшегося с войны героя приехал сам Путилов. Николай Иванович в последнее время сильно сдал, но держался бодро. Расточал галантные комплименты дамам, с воодушевлением рассказывал о своих планах мужчинам и даже предложил тост в честь «будущего российско промышленности», то есть, виновника торжества – Дмитрия Будищева.

Тогда его слова показались многим неуместными, но возражать никто, конечно же, не стал. Накануне вышел именной указ императора Александра II проливший дождь наград на участников Ахалтекинской экспедиции. Помимо памятных медалей, бронзовых для нижних чинов и статских, и серебряных для офицеров, медиков и представителей священства, жаловались чины, ордена, золотое оружие и много еще чего.

Не обошли и Будищева, грудь которого помимо памятной медали украсил уже теперь офицерский орден Святого Георгия четвертой степени, а эфес палаша Анненский темляк.[7] Кроме того, за изобретение митральезы собственной конструкции, так хорошо проявившей себя в боях, последовало производство в следующий чин и денежная премия в десять тысяч рублей.

— Поскупились, — криво усмехнулся награжденный, оставшись наедине с хозяином.

— Не берите в голову, Дмитрий Николаевич, — поспешил успокоить компаньона Барановский. — Деньги может и не столь велики, но за них не стоит беспокоиться. Ваш «примус» это, как вы говорите, просто бомба! Спросом пользуются необыкновенным. Заказы, не поверите, расписаны на три года вперед!

— Расширяетесь?

— Да, — лицо фабриканта лучилось довольством. — Петру Викторовичу удалось выкупить хороший участок земли совсем рядом с моим. Думаем перенести туда сборочный цех

— Это долго, — задумался Будищев. — Может производить детали на сторонних предприятиях, а себе оставить сборку и наладку?

— Так и делаем, — улыбка делового партнера стала еще шире.

— Из-за бугра заказы есть???

— Из заграницы? — переспросил Барановский. — О, да! К тому же, многие иностранные компании проявляют весьма, я бы сказал, недвусмысленный интерес. Даже господин Нобель, у которого я прежде служил, справлялся о возможности приобретения лицензии.

— Надеюсь, вы его послали?

— Не столь грубо, но, в общем, да, — улыбнулся с довольным видом Владимир Степанович, сохранивший не самые лучшие воспоминания о своем прежнем работодателе. — Внутренний рынок оставим себе в любом случае. А вот с экспортом, боюсь, не справимся. Но не извольте волноваться. Вы свои авторские отчисления получите при любом раскладе.

— Нисколько не сомневаюсь, — согнал с лица улыбку Будищев. — Просто, пока мы одни, я хотел кое-что уточнить.

— Вы, верно, о Гедвиге Генриховне? — помрачнел фабрикант.

Новоиспеченный подпоручик на мгновение окаменел лицом, но затем кивнул и испытующе посмотрел на своего компаньона.

— Что же, вы правы, нам надобно переговорить, — помялся Барановский, затем набрал полную грудь воздуха и решительно заявил, — мой друг, вам необходимо порвать все отношения с этой женщиной!

— Вот как?

— Именно! Это необходимо и для вашей будущей карьеры и для нашего дела, кое вы именуете на английский манер – «бизнесом».

Последнее слово Владимир Степанович проговорил так, будто пробовал его на вкус, после чего с легкой опаской взглянул на Дмитрия.

— Продолжайте, я слушаю вас, — нейтральным тоном отозвался тот.

— Вы знаете, что она вовсе не Берг и уж совсем никоим образом не Гедвига Генриховна? — продолжал компаньон.

— Догадывался, — не стал раскрывать степень своего посвящения в тайны бывшей сожительницы Будищев.

— Но она – жидовка! — воскликнул Барановский, по всей видимости, уставший носить в себе эту тайну. — Видит бог, у меня нет предрассудков, но страшно подумать, что было бы, успей вы обвенчаться. Вашей карьере во флоте пришел бы мгновенный и бесповоротный конец. До сих пор, высший свет или, по меньшей мере, значительная его часть решительно осуждали графа Вадима Дмитриевича за его жестокосердие, то после такого афронта от вас может отвернуться даже тетушка.

— Я не собираюсь становиться адмиралом, и мне наплевать на титул, — криво усмехнулся Дмитрий.

— Это невероятно! — изумленно уставился на него компаньон. — Несмотря на все это вы собираетесь жениться на этой особе? Ну, знаете, конечно, ваше постоянство заслуживает…

— Успокойтесь, пожалуйста, — поспешил прервать очередное словоизвержение Будищев. — Я не собираюсь жениться на Гесе Барнес, точнее собираюсь, но не на ней.

— Что простите? — округлил глаза фабрикант, ошарашенный услышанным.

— Это вы меня простите. Все как-то не было случая рассказать. Завтра мы с графиней Елизаветой Дмитриевной Милютиной отправляемся к барону Штиглицу. Она вызвалась быть моей свахой.

— Погодите-погодите, — помотал головой от вороха свалившихся на него известий Барановский. — Дочь военного министра, отправится к придворному банкиру просить для вас руки его дочери?!

— Примерно так.

— Хм. Прекрасная новость! Барон, я слышал, отчего-то строг к своей родной дочери, хотя души не чает в приемной. Но в достойном приданом он в любом случае не откажет, а подобный брак весьма укрепит ваше положение. А уж коли поверенной в ваших сердечных делах выступит графиня Милютина, то у него и не будет повода отказать вам.

— Я тоже так думаю.

— Но, позвольте, в таком случае я вас решительно не понимаю. У вас есть все, чтобы обеспечить себе настолько блистательное будущее, что перед ним меркнет самая смелая фантазия, но вы продолжаете беспокоиться об этой, как ее там, Гесе Барнес? Непостижимо!

— Знаете, Владимир Степанович, — с задумчивым видом начал Дмитрий. — Все что вы сказали мне сейчас о Гесе, и о карьере, и о бизнесе, я много раз говорил сам себе…

— И что же? — осторожно спросил фабрикант, когда молчание компаньона совсем уж затянулось.

— Я никогда не чувствовал себя большей дешевкой. Все это верно, все правильно, но я не могу бросить ее без помощи сейчас, когда она в беде. Оставайся наша Гедвига Генриховна популярной модисткой, процветающей владелицей мастерской, отвечаю, я бы даже вещи собирать не стал, а просто ушел.

— Вот оно что, — сочувственно покивал головой Барановский. — Понимаю. Но, если все так, как вы говорите, нет никакой беды, если вы окажете некоторую помощь вашей бывшей возлюбленной. Об адвокате я позаботился, передачи пока, к сожалению, не принимают, но это вопрос решаемый. Но, ради всего святого, не хлопочите о ней у сильных мира сего. Испортите себе репутацию, только и всего.

— Хорошо, но я хотел бы пообщаться с ее адвокатом.

— Это не трудно устроить. Завтра, я так понимаю, вы заняты, а послезавтра мы заедем к нему в контору и все обсудим.

— Отлично.

— Что же, вернемся к гостям, кажется, они нас заждались?

— А поговорить о делах?

— Но разве мы не о них только что беседовали? — изумился фабрикант.

— Не-а, — мотнул головой Дмитрий. — О главном вы мне и слова не сказали. Как обстоят дела с большим заказом на наши пулеметы?

— Пока никак, — вздохнул Барановский. — Примерно через три недели будет создана комиссия при Главном управлении артиллерии. Она и решится нужно ли ваше изобретение нашей армии.

— Твою мать! — энергично высказал свою точку зрения Будищев.

— Все не так плохо, — поспешил успокоить его компаньон. — Флот готов заказать у нас по две митральезы на каждый боевой корабль первого и второго рангов и по одной для вооружения миноносок.

— Мелочь.

— Не скажите, Дмитрий Николаевич, не скажите. В нашем флоте этих маленьких кораблей почти сотня, да и более крупных совсем не мало. Объем более чем приличный.

— Это, конечно, хорошо, но я рассчитывал как минимум на пару тысяч пулеметов для нашей армии. Согласитесь, это совсем другие цифры.

— Господь с вами! — округлил глаза Барановский. — Ведь это верных три миллиона.

— Если с дополнительным снаряжением, то в полтора раза больше, — ухмыльнулся Будищев.

— Но нам столько и не сделать на нашей фабрике! По крайней мере, в приемлемые сроки.

— А Путилов на что? — вопросительно посмотрел на него подпоручик.

— Вместе с ним, разумеется, справимся, — не слишком охотно согласился компаньон, подразумевая, что Будищев свои авторские отчисления получит в любом случае, а ему надо еще и о собственном предприятии думать.

— Иностранцы интерес не проявляли?

— Ну не то чтобы совсем, — поморщился Владимир Степанович. — От князя Александра Батенберга приходили справляться.

— Это из Болгарии что ли?

— Именно.

— Хм, и что же пожелалось его высочеству?

— Халявы, — усмехнулся Барановский, — так вы, кажется, говорите?

— Понятно, — засмеялся Дмитрий, чего-то такого и ожидавший.

— Володенька, Дмитрий Николаевич, ну где же вы? — заглянула к ним жена Барановского. — Гости без вас совсем уж заскучали.

— Уже идем, — отвечал ей муж, вопросительно посмотрев на компаньона.

— Простите великодушно, Паулина Антоновна, — повинился Будищев, — это я вашего супруга заболтал.

— Ничего страшного, но теперь извольте вернуться в общество, — мягко улыбнулась хозяйка дома.

Глава 2

Нельзя сказать, чтобы сидевшие перед бароном Штиглицем гости были нежданными. Напротив, его заблаговременно известили об их визите и цели появления. И, тем не менее, ни малейшего удовольствия от разговора с ними бывший придворный банкир не испытал. Хотя, разумеется, вел себя в высшей степени любезно и предупредительно.

Будучи одним из самых щедрых благотворителей в Российской империи, Александр Людвигович хорошо знал и уважал сидящих перед ним Антонину Дмитриевну Блудову и Елизавету Дмитриевну Милютину.

Они обе принадлежали к высшим слоям аристократического общества Петербурга, обе прославили себя на ниве общественного призрения, обе остались незамужними. Впрочем, Милютина, кажется, будет исключением в этом смысле. В свете ходили слухи е ее недавней помолвке с князем Шаховским.

И вот теперь она, не успев выйти замуж сама, начала устраивать браки других! — с неожиданным раздражением подумал Штиглиц, оставшийся внешне абсолютно бесстрастным.

Так уж случилось, что барон не любил свою дочь и даже просто разговор о ней нагонял на старого финансиста черную ипохондрию. Сына Людвига, напротив, почти обожал. Приемную дочь Наденьку, пожалуй, тоже, а вот Люсию…

— Так значит, ваши сиятельства выступают ходатаями господина Будищева? — холодно проскрипел Штиглиц, буравя пристальным взглядом своих гостей.

— Именно так, Александр Людвигович. Они с Люсией любят друг друга и просят вашего благословления.

— Весьма прыткий молодой человек, — покачал головой банкир. — Еще совсем недавно он просил у меня денег на открытие мастерской и ставил электрический звонок в квартире моего зятя. А теперь он сватается к моей дочери. Интересно, в каком состоянии он перебывает теперь?

— Дмитрий Николаевич, как вам, вероятно, известно, выслужил офицерский чин, да к тому же кавалер двух орденов дающих право на потомственное дворянство, — веско заметила Милютина. — Согласитесь, весьма немногие сумели достичь подобного положения в столь короткий срок, начиная с самых низов.

— О, я нисколько не умаляю достоинств вашего протеже! Более того, я вполне уверен, что он сможет пойти еще дальше. Но все же…

— Мой дорогой барон, — печально улыбнулась Блудова. — Вы ведь старше меня и успели повидать всякое. На петербургском небосклоне вспыхивало много разных звезд, но долго ли они светили?

— Вы, несомненно, правы, — с легкой запинкой ответил ей банкир.

Дело в том, что Антонина Дмитриевна была почти на полтора года старше его, но Александр Людвигович, будучи человеком воспитанным не стал возражать даме.

— Мой племянник, как вам вероятно известно, изобретатель и промышленник. В годы нашей молодости это была не самая лучшая рекомендация, но теперь одетый в скромный сюртук коммерсант может иметь в свете не меньший вес, нежели блестящий кавалергард и флигель-адъютант.

— И это верно, — медленно наклонил голову в знак согласия финансист.

— Я вполне уверена, что Дмитрий сможет составить счастье вашей дочери и уж точно, способен дать ей достойное содержание.

— Моя… м-м… дочь не нуждается в благотворительности.

— Это, вне всякого сомнения, так, — поспешила вклиниться в разговор Милютина, — но и господина Будищева нельзя назвать охотником за приданым.

— Вот что я вам скажу, милые дамы, — отвечал им после недолгого раздумья Александр Людвигович. — Если бы к моей дочери посватался граф Блудов, у меня не было бы повода ему отказать, но я никогда не соглашусь на брак своей дочери с безвестным офицером, будь он хоть трижды предпринимателем и изобретателем.

— Неужели вы не желаете счастья вашему ребенку? — воскликнула не ожидавшая такого вердикта Елизавета Дмитриевна.

— Напротив, я только о нем и думаю.

— Я вас услышала, господин барон, — сухо проронила Блудова. — Скажите, могу ли я переговорить с Люсией?

— Разумеется, но ее, к сожалению, теперь нет дома. Они с Людвигом отправились на прогулку.

— Вот, значит, как, — покачала головой Антонина Дмитриевна, поднимаясь из кресла. — Что же, нам пора.

— Не смею задерживать.

— А как же кофий? — растерянно спросил слуга, только появившийся на пороге кабинета с подносом в руках.

— В другой раз, голубчик, — мягко улыбнулась графиня.

Утро Будищева началось с того, что он заявился на их с Гесей квартиру и под сокрушенное оханье дворника сломал сургучную печать на двери.

— Это же полиция повесила, — попробовал возразить Ахмет.

— А я снял, — невозмутимо парировал моряк.

— Молчи, басурманин, — убежденно заявил швейцар – отставной солдат с медалью за безупречную службу на ливрее. — Их благородие знают, что делают!

— Точно, Антипыч! — ухмыльнулся Дмитрий.

Почтение швейцара к офицерам, вбитое в подкорку за долгую службу, было безоговорочным, а то, что постоялец не так давно был простым кондуктором, а до того и вовсе, смех сказать, купчишкой, не играло никакой роли. Раз государь произвел, стало быть достоин и неча тут!

— Все же, надо околоточному сообщить, — не унимался татарин.

— И кто тебя держит? — поинтересовался Будищев, проворачивая ключ с неожиданным скрежетом. — Если надо, так и вали со всех копыт, а у меня есть договор на съем этой квартиры и я не собираюсь под мостом ночевать, от того, что полиция ерундой мается!

Дворнику эта мысль показалась разумной и он опрометью бросился вниз, после чего там вскоре раздалась трель свистка. И в самом деле, его обязанность сообщить, а дальше пусть у пристава голова болит о барских делах. А дело Ахмета – сторона!

— Приказания будут, ваше благородие? — почтительно поинтересовался швейцар, почтительно поедая глазами начальство.

— Пожалуй, что нет. Хотя, не знаешь ли, где моя прислуга обретается?

— Как не знать, господин подпоручик. Марфутка, то есть, горничная, к соседям на третьем этаже перешла. Они как раз свою Лушку рассчитали, вот она и подсуетилась. А кухарка бедует. Не нашла еще места себе. Да и расплатиться с ней Гедвига Генриховна не успели. Прикажете позвать?

— Валяй, — кивнул Будищев, входя внутрь.

— Это мы мигом, со всем нашим удовольствием! — вслед ему отрапортовал бывший солдат.

Квартира выглядела нежилой. По полу разбросаны какие-то бумаги, непокрытая чехлами мебель сдвинута в беспорядке, дверцы шкафов распахнуты настежь и все это покрыто толстым слоем пыли.

— Самки собаки! — не удержался Дмитрий, глядя на все это безобразие.

Нужно было что-то решать, то ли собирать прислугу и заниматься приборкой, то ли бросить все к черту и перебраться в другое место, выкинув из памяти этот период жизни. Под ногами его что-то хрустнуло. Наклонившись, он увидел, что это фарфоровая статуэтка, изображавшая не то пастушку, не то танцовщицу. Когда-то она заинтересовала Гесю и он, не раздумывая, купил ей подарок, а теперь маленькая фигурка лишилась руки.

— Твою ж мать! — вздохнул Будищев.

В этот момент в дверь тихонечко постучались, скорее даже поскреблись. Открыв дверь Дмитрий увидел девушку, служившую у них прежде горничной. Судя по всему, дела у нее шли неплохо. Новенькое платье с передником, белоснежный накрахмаленный чепец, еще более покруглевшее с их последней встречи лицо с милыми ямочками на щеках.

— Дмитрий Николаевич, — фальшиво всхлипнула она, — горе-то какое!

— Привет, — хмыкнул он.

— Как хорошо, что вы вернулись, — затараторила она, сообразив, что в ее сочувствии никто не нуждается. — Гедвигу Генриховну как забрали, нас почти сразу выставили. Даже собраться толком не дали, не говоря уж о расчете. А уж мы так за нее с Домной переживали, так переживали, а нам и не известно ничего!

— Так уж и ничего? — усмехнулся моряк.

— Говорят, — перешла на заговорщицкий шепот горничная, — что госпожа Берг вовсе даже не Берг, а жидовка по имени Геся Барнес и она совсем не крещеная.

Вывалив на бывшего хозяина эту сногсшибательную по ее мнению информацию Марфуша замолчала, выжидая как тот отреагирует.

— Мы, конечно же, не поверили ни в одно это лживое слово, но все-таки люди говорят, — продолжила она, так и не дождавшись ответа Будищева.

— Ты что хотела-то? — скучающим голосом спросил Дмитрий.

— Расчет, — поджала губы девушка. — Мне Гедвига Генриховна за два… то есть три последних месяца не заплатила.

— Негодую вместе с тобой, — усмехнулся подпоручик.

— Что?! — не поняла его горничная.

— Я говорю, скоро твоя хозяйка вернется, тогда и спросишь у нее свои деньги, а я ваших дел не знаю. А теперь ступай с богом. Я слышал, у тебя новое место? Хозяева, поди, не обрадуются, что ты по чужим квартирам шлындаешь!

Не ожидавшая подобного ответа Марфа пошла пятнами и спешно ретировалась, бубня про себя, что так порядочные господа не поступают.

Примерно через полчаса появилась кухарка Домна и, увидев, что Будищев складывает разбросанные по полу вещи, тут же присоединилась к уборке.

— Доброго здоровьичка, Дмитрий Николаевич, — поприветствовала она его и тут же всплеснула она руками. — Ишь, что, ироды, понаделали! Это же рази можно так с людями? Дайте-ка мне это, неча вам мундир пачкать.

— И тебе не хворать, — усмехнулся хозяин. — Как поживаешь?

— По всякому, — не стала плакаться потерявшая место прислуга. — Мир не без добрых людей, помогли.

Выглядела она гораздо хуже Марфы. И одежда поплоше, и лицо не такое довольное, но прежде всего в глаза бросались ее руки, красные и натруженные. Судя по всему, женщина чтобы прокормиться подалась в прачки.

— С тобой Гедвига тоже не рассчиталась? — спросил Дмитрий.

— Да когда ей? — пожала плечами Домна. — Нам хоть собраться дали, а ее под белы руки и поволокли.

— И много задолжала?

— Так за последнюю неделю.

— Держи, — протянул ей пятерку хозяин.

— Да много это, Дмитрий Николаевич, — отказалась кухарка. — Тем более что неделя-то неполная вышла. Вы меня лучше назад возьмите.

— Бери-бери, — вложил ей в руки купюру Будищев. — Тут порядок еще наводить и наводить, продуктов опять же купить надо. Короче, не долби мне мозг, и без тебя есть кому. А что до места, так оно твое.

— Вот спасибо, — обрадовалась женщина. — Без места-то простому человеку худо. Да вы и сами, поди, знаете.

— Это да, — кивнул головой подпоручик, — я вот другого не знаю. Жандармы ничего не говорили, за что Гедвигу забрали?

— За что забрали, врать не буду, не знаю. А только в последнее время, вокруг Геси вашей много разного народа крутилось. Все коробки какие-то приносили, потом уносили. Не тяжелые, но и не особо легкие. С бумагами, наверное, а может еще с чем. Я внутрь-то не лазила, не мое это дело. Да не смотрите на меня так, вестимо, знали мы, что Геся она, а не Гедвига. От прислуги разве такое утаишь?

— Вот как?

— Так вы сами, Дмитрий Николаевич, ее так называли, когда думали, что никого рядом нет. Опять же, наружность у нее, как ни крути, жидовская. Мы, правда, думали, что она из выкрестов, но то опять же не наше дело. В конце концов, жиды тоже люди, а плохого мы ни от вас, ни от нее не видели.

Третьим квартиру Будищева посетил полицейский, очевидно вызванный дворником Ахметом.

— Здравию желаю вашему благородию, — рявкнул он, отдавая честь.

— Ефим? — удивился Дмитрий, узнав в городовом своего старого знакомого.

— Так точно, господин подпоручик!

— Не тянись, мы вроде не чужие люди.

— Э, нет, Дмитрий Николаевич, вы теперь в чины вышли, так что запанибрата никак нельзя!

— Ладно, как знаешь. Ты зачем приперся?

— Да как сказать, вашбродие, — помялся Ложкарев. — Не положено печати полицейские самовольно снимать.

— А жить я под мостом должен?

— Никак нет! Просто пришли бы в участок, да сказали, мол, так и так, желаю вселиться в свою квартиру и вся недолга! И начальству приятственно и вам невелика канитель.

— Ладно, в другой раз не буду. Ты, кстати, как здесь оказался? Твой участок ведь на Выборгской стороне.

— Так мы люди подневольные, куда поставили там и служим. Перевели меня.

— А штабс-капитан Деревянко?

— Уже капитан.

— Растут люди.

— Ага. Только я все еще на среднем окладе.

— Кто на что учился, братан. Кстати, ты в обыске участвовал?

— Нет. Это жандармы суетились. Они потом еще засаду здесь держали, а нас уж после вызвали, чтобы опечатать.

— Засаду?

— Ага. Только кто же так засады делает? Сначала шум подняли, прислугу выставили, а потом ждут, что сюда злодеи придут. Я чаю политические не дурней уголовных, чтобы так подставляться.

— Понятно. Вот, значит, откуда столько окурков.

Городовой в ответ только пожал плечами, мол, бестолковые, что с них взять?

— Значит, не знаешь, что искали?

— Почему не знаю? Эту, как ее, литературу запрещенную. Вот.

— Нашли?

— А как же. Да то не беда, что книжки и эти, как их, прокламации были. Такой дряни, если поискать, в каждом доме на Невском найти можно. Нашлось кое-что и похуже.

— Это что же? — насторожился Будищев.

— Дык, провода всякие. Механизмы. Из них, говорят, можно бомбу собрать.

— Какую, нахрен, бомбу! — поморщился Дмитрий. — Я ведь гальванер, у меня какой только электрики по всем закутам не валялось. Дебилы, блин!

— Этого я не знаю, — пожал плечами полицейский. — Только все это барахло забрали, а вместе с ним и дамочку прихватили.

— Понятно.

— Осмелюсь спросить, она вашему благородию кто, жена?

— Нет. Просто жили вместе.

— Сожительница, значит. Ну, это не беда.

— В смысле?

— В том смысле, господин подпоручик, что вы за нее не ответчик. Вы же в это время в походе были?

— В Геок-тепе.

— Ишь ты, с Михаилом Дмитриевичем, — в голосе городового прорезалось искреннее почтение. — Так вот, вы на царской службе, она тут одна. Откуда вам звать, кого она сюда приводила и с кем… эй-эй, не надо на меня эдак смотреть. Это я для примера.

— Хреновый пример!

— А в кутузку из-за нее лучше? Вы не смотрите, что в офицеры вышли, сейчас и благородных сажают. Не так, конечно, как при блаженной памяти Николае Павловиче, а все же.

— Ладно, Ефим, я тебя понял. Вот держи за труды, — протянул ему трешницу Будищев, — да присматривай за моим домом. Опять же, если что узнаешь дельного, не поленись, сообщи. В накладе не останешься.

— Покорнейше благодарим, — не стал кочевряжиться Ложкарев и принял подношение. — В таком разе, вам, пожалуй, заходить в околоток без надобности. Разве только знакомство с господином капитаном захотите возобновить. А коли нет, так я сам скажу, что квартира, мол, вскрыта в моем присутствии и никто самовольно печатей не ломал.

— Вот и славно.

С самого детства для Люсии не было ничего более приятного и увлекательного, как проводить время вместе с Людвигом. Они вместе гуляли, озорничали, радовались и горевали, обсуждали прочитанные книги и, конечно же, мечтали. И даже повзрослев, меж ними ничего не переменилось, а уж после тягот похода, увиденной крови, грязи и человеческих страданий для нее не было более близкого человека, нежели брат. Кроме, может быть, Дмитрия… Но это ведь совсем другое, не правда ли?

Мысли о Будищеве всегда вызывали в ней целую бурю чувств, с той самой поры, когда она увидела его впервые. Уже тогда он показался ей не таким как все прочие. Да, он был одет как простой мастеровой, но в нем чувствовалась какая-то внутреннее достоинство, сила и… незаурядность. Он говорил не так как другие, смотрел по-другому, а уж о поведении и говорить нечего. А еще он спас от верной гибели Людвига.

И вот сегодня должна решиться ее судьба, а отец не допускающим возражений тоном велел им с братом отправляться на прогулку. Люсия хотела возмутиться подобным произволом, но брат удержал ее от слишком бурных проявлений чувств, а потом привычка повиноваться взяла верх и она тихо прошептала «да, папенька».

— Ты что-то сказала? — заботливо спросил Людвиг.

— Что? — вздрогнула барышня. — Нет, я просто немного задумалась.

— Тебе следует быть сдержанной.

— Да, конечно. Хотя как я могу быть спокойной, когда речь идет о моей жизни?

— Не драматизируй.

— Как ты сказал?! — взвилась юная баронесса.

— Все, сдаюсь, — улыбнулся брат. — Скажи лучше, что ты закажешь?

Февраль не самое лучшее время для прогулок, поэтому они заехали в кондитерскую, где их знали с детства. Там было тепло, светло и умопомрачительно пахло сладостями.

— Боже, ты себе не представляешь, как я мечтала в Бами о здешних птифурах![8] – почти простонала Люсия. — Вот просто чувствовала их вкус, нежный, сладкий и чтобы непременно пахло ванилью.

— Так в чем же дело, давай закажем?

— Боюсь.

— Боишься? — изумился Людвиг.

— Да. Вдруг они будут не такими вкусными, как мне запомнилось.

— Перестань, — засмеялся брат. — Право, ты как маленькая сегодня, а между тем тебя придут сватать.

— И этого я тоже боюсь, вдруг папа откажет им?

— Не думаю, — покачал головой юноша. — У твоего избранника очень серьезные ходатаи.

— Да, графини Елизавета Дмитриевна и уж тем более Антонина Дмитриевна Блудова имеют большой вес в свете Петербурга, но ведь сам Дмитрий…

— Бастард[9]?

— Как тебе не стыдно! — вспыхнула барышня.

— У нашего отца нет таких предрассудков, — не слишком уверенно возразил Людвиг.

— Скажи лучше, что он не любит меня и будет рад отдать за первого встречного, — фыркнула Люсия.

— Ты несправедлива к нему, — насупился брат.

— Вовсе нет, и ты это прекрасно знаешь. Но давай не будем портить себе чудесное утро?

— Согласен.

Опасения баронессы оказались напрасными. Пирожные в кондитерской папаши Шульца были все так же хороши, а будучи поданными со сладким, горячим кофе с капелькой ликера для вкуса, просто восхитительны.

— Чудесно! — не удержавшись, промурлыкала барышня.

— Ну вот, а ты боялась, — улыбнулся Людвиг.

— И вовсе я не боялась! — возразила ему сестра и с чисто женской последовательностью тут же сменила тему. — Ты говорил, что меня ожидает еще один сюрприз!

— Разве?

— Не смей отказываться, я точно помню!

— Ну, хорошо-хорошо, — усмехнулся брат, — будет тебе сюрприз.

— Когда?!

— Собственно, он уже пришел.

— Кто, он? — удивилась Люсия и обернулась.

В этот момент сердце ее забилось сильно-сильно, ибо за окном стоял он! В правду сказать, видно сквозь едва начавшее оттаивать стекло было не очень хорошо, но девушка ни капли не сомневалась, что эта крепкая фигура в темной форме принадлежит Будищеву.

Через минуту Дмитрий ворвался внутрь, и она смогла убедиться, что не ошиблась. На шинели, которую он и не подумал снять, блестел иней, на губах играла улыбка, а в руках он держал большой сверток из плотной бумаги, в котором оказался букет из ярко-алых роз.

— Это вам, — протянул он его Люсии.

— Боже, как они чудесны! — восхитилась барышня, вдыхая совсем не свойственный зиме аромат. — Но как вы узнали, что мы здесь?

— Один добрый человек подал весточку, — ответил моряк, с улыбкой посмотрев на Штиглица-младшего.

— Это я дал знать Дмитрию Николаевичу, что мы будем здесь, — вздохнул Людвиг. — Конечно, мне не следовало это делать, ведь вы еще даже не помолвлены, но я так хотел, чтобы ты была хоть немного счастлива.

— Спасибо, братик, — радостно прошептала Люсия, едва удержавшись, чтобы не расцеловать его, после чего обернулась к своему избраннику и спросила уже обычным тоном, — Я полагала, что вы отправитесь вместе с тетушкой и графиней Елизаветой Дмитриевной к нашему отцу, и очень жалела, что не смогу увидеть вас.

— Я тоже так думал, — пожал плечами потенциальный жених, пожирая девушку глазами. — Но мне велено было остаться, чтобы я не ляпнул чего-нибудь эдакого при вашем уважаемом родителе и не испортил все дело.

— Мне так страшно, что папа откажет, — призналась барышня.

— Флаг ему в руки, — отмахнулся моряк.

— В каком смысле? — практически хором спросили разом насторожившиеся брат с сестрой.

— Дорогие мои, — широко улыбнулся Дмитрий, — говоря по совести, мне не очень-то нужно благословление вашего почтенного батюшки. Лично я вполне могу обойтись и без него. А что? Схвачу свою невесту в охапку, как дикий черкес, и ускачу с ней в горы!

— Боюсь, что не могу одобрить подобный план, — холодно заметил Людвиг, начав жалеть о своем поступке.

— Успокойся, — взяла его за руку Люсия. — Мсье Будищев шутит, к тому же он не самый искусный наездник.

— Это верно, — засмеялся подпоручик. — Значит, вариант с похищением отпадает. Тогда все-таки придется получить согласие господина барона. Какая досада!

— Мне надобно отойти на пару минут, — решился, наконец, оставить их одних Штиглиц-младший.

—…Ты неисправим! — покачала головой баронесса. — Зачем было говорить о похищении и пугать моего бедного брата? Он и без того, считаете тебя, как бы…

— Полным отморозком?

— Какое глупое слово! Но, пожалуй, верное. Я и сама, иной раз, не знаю, что от тебя ждать.

— Не бойся, — поспешил успокоить ее Дмитрий. — Я и впрямь способен на многое, но только не с тобой. Клянусь, пока ты рядом, я буду паинькой.

— Свежо предание, но верится с трудом! — улыбнулась Люси.

— Не сомневайся, милая! Я сделаю все, чтобы мы были вместе. Брошу старые привычки, сверну горы, и если понадобится, победю всех великанов.

— Что сделаешь? — широко распахнула глаза барышня.

— Побежу, — поправился Будищев, — хотя нет, побежду!

— Боже, что ты несешь? — закрыла от смеха лицо руками Люси.

— Свет миру! — провозгласил подпоручик замогильным голосом, вызвав тем самым еще больший приступ веселья у своей спутницы.

Так дурачась и подшучивая друг над другом, они весело провели время, пока вернувшийся Штиглиц-младший не объявил, что им пора. Будищев щедро расплатился с кондитером и проводил барышню и ее брата к экипажу. С Людвигом они обменялись крепкими рукопожатиями, а Люсия протянула ему на прощание руку для поцелуя, к которой тот неловко приложился, вызвав улыбку невесты своей неумелостью.

— Господи, какой же он все-таки медведь! — поморщился молодой человек, потирая ладошку только что от души придавленную будущим родственником.

— Да, — счастливо улыбнулась сестра, — он сильный и смелый.

— О, в последнем у меня нет никаких сомнений. Но, все же, я совершенно не представляю себе вашей будущей жизни. Рассуди сама, вам придется бывать в обществе, посещать приемы, балы. Представь себе, что он эдак пожмет руку какому-нибудь сенатору или товарищу министра?

— Воображаю, какой будет афронт! — засмеялась Люси.

— Тебе смешно, а между тем, это вопрос более чем серьезный.

— Не волнуйся, — поспешила успокоить его сестра. — Будищев человек дела. Отчего ты думаешь, что у него будет много времени на балы? К тому же посмотри на нашего отца, часто ли он танцевал? Такие люди как они ходят на приемы, чтобы встретиться с нужными людьми, поговорить о делах, заключить сделки. А когда речь идет о больших деньгах, люди куда менее склонны обращать внимание на манеры!

— Откуда ты все это знаешь? — удивился подобной практичности брат.

— Ах, милый Людвиг, уверяю тебя, последний год в походе и госпиталях дал мне больше знаний о жизни, чем все время обучения в Смольном институте.

— Положим, что так. Но подумай вот еще о чем. Ты молода, хороша собой и, к чему лукавить, завидная невеста. Заслуги нашей семьи, а также твои собственные, вполне могли принести тебе фрейлинский шифр. Стоит ли жертвовать подобной будущностью ради любви к, пусть весьма неординарному, но все же человеку не нашего круга? Возьми хоть этот букет. Разве прилично дарить девице красные розы?

— Перестань. Да, он немного неотесан, но в этом, право же, есть свой шарм. Что же касается прочего, то отчего ты думаешь, что быть фрейлиной при малом дворе Марии Федоровны более почетно, нежели статс-дамой при большом?

— Ты говоришь о княгине Юрьевской?

— Конечно. Ты знаешь, что Будищев вхож к ней?

— Нет! Но каким образом?

— Разве ты не заметил, как он умеет сходиться с самыми разными людьми? Вовремя подаренная маленькому мальчику игрушка, может оказаться куда полезней для карьеры, нежели десяток воинских подвигов.

— Никогда не думал об этом.

— А стоило бы.

— Ты меня поражаешь!

— То ли еще будет, братец, — улыбнулась Люсия.

Проводив будущих родственников, Будищев опрометью бросился к себе на квартиру. Именно туда должны были приехать тетушка и графиня Милютина, чтобы сообщить о результатах сватовства. Собственно говоря, он именно поэтому и вернулся туда. В самом деле, где ему встречаться с представительницами высшего света? В особняке Блудовых его не очень-то рады видеть. По крайней мере, Вадим Дмитриевич, точно. Заявиться домой к военному министру, как вы понимаете, тоже не совсем удобно. Так не в гостинице же!

Успел он как раз вовремя, чтобы встретить почтенных дам и торжественно препроводить к себе, а также принять и развесить в гардеробе их шикарные шубы.

— У вас милая квартирка, — со значением в голосе заметила Елизавета Дмитриевна. — Чувствуется наличие вкуса и женской руки.

— Рад, что вам понравилось, — поклонился подпоручик. — Не угодно ли чаю?

— С удовольствием, — не стала отказываться графиня. — Нынче так зябко на улице, что горячий чай будет весьма кстати.

— А вам, тетушка?

— Пожалуй.

Слава богу, чай в доме нашелся, а Домна, узнав, что ожидаются гости, успела напечь совершенно изумительных булочек. Правда, она постеснялась выйти к гостям в своем затрапезном платье, но Дмитрий, не чинясь, сам подал угощение и разлил по чашкам чай.

— Чудный вкус, — похвалила Елизавета Дмитриевна выпечку.

— Благодарю.

— Теперь, давай поговорим о деле.

— Кажется, у вас не слишком хорошие новости?

— Увы, да, — вздохнула Милютина. — Барон Штиглиц практически отказал нам.

— То есть?

— Скажем так, он согласен выдать дочь за графа Блудова, но подпоручик Будищев его в качестве зятя не интересует.

— Простите, ваше сиятельство, но я вас не совсем понял.

— Что тут непонятного? — вмешалась молчавшая до сих пор тетушка. — Барон поставил условие. Для заключения помолвки, мой брат должен признать тебя своим наследником.

— Давно меня так изящно не посылали.

— Что, прости?

— Я говорю, что «пойти туда, не знаю куда и принести то, не знаю что», кажется более выполнимым условием.

— Отчего ты так думаешь?

— Вам прекрасно известно, что Вадим Дмитриевич слышать обо мне не хочет. Судя по всему, Штиглиц тоже в курсе.

— И что с того? Вадим вовсе не единственный представитель рода Блудовых.

— Простите, я все еще не могу понять вас. Андрей Дмитриевич служит за границей, господину Андре[10] я и вовсе конкурент.

— Нет, Дмитрий, я говорю о себе. Я ведь тоже Блудова и если обращусь с прошением к государю, полагаю, он мне не откажет. Барон Штиглиц хитер, но на этот раз он перехитрил сам себя.

— А ведь это чудесная мысль! — восхитилась Милютина. — Признаюсь, поначалу она мне показалась абсурдной, но чем дальше я думаю над ней, тем больше она мне кажется осуществимой.

— Даже не знаю, — покачал головой Будищев и внимательно взглянул в глаза пожилой женщины, искренне считавшей его своим племянником. — Неужели вы готовы пойти на это?

— Почему нет? Ты мне не чужой человек, и я люблю тебя, как, возможно, любила бы собственного сына, если бы он у меня был. Но так уж случилось, что единственным моим детищем стало «братство Кирилла и Мефодия». Именно в него я вложила всю свою душу и состояние. Так что, мой милый, я не смогу оставить тебе ничего кроме своего имени, но вот на него-то ты можешь рассчитывать.

— Боюсь, ваше сиятельство, я не могу согласиться с этим, — тихо отвечал Дмитрий, почувствовав что-то кроме угрызений совести.

— Что тебя смущает?

Будищев несколько мгновений молчал, как будто собирался с мыслями, затем сделав над собой усилие, заговорил глухим от волнения голосом.

— Дело в том, что мне это все немного надоело. Я честно заслужил чин и ордена, и мне нечего стыдиться своего происхождения. Завтра же отправлюсь в департамент герольдии и подам прошение о причислении героического меня к благородному российскому дворянству!

— Вот речь достойная мужа! — одобрительно заметила Елизавета Дмитриевна. — Однако стоит ли торопиться? Графом быть лучше, нежели простым дворянином, можете поверить мне на слово.

— Где-то я это уже слышал.

— Ладно, можете поступать, как вам заблагорассудится, но все же советую вам не спешить с окончательным решением. Мне же теперь пора. Антонина Дмитриевна, вы со мной?

— Пожалуй, я немного задержусь, — мягко отказала графиня и добавила извиняющимся тоном, — так давно не видела племянника.

— Понимаю. Что же, позвольте откланяться.

Проводив дочь военного министра до лестницы, Дмитрий вернулся в гостиную и буквально напоролся на иронический взгляд тетушки.

— Я что-то не так сделал? — сообразил он.

— Если честно, то все.

— Даже так?

— Увы, твоим воспитанием было некому заняться, и теперь мы пожинаем плоды этой печальной оплошности. Но все же, полагаю, еще не поздно кое-что исправить.

— Я вас слушаю.

— Скажи, мой мальчик, это ведь та квартира, где ты проживал со своей модисткой?

— Ну да. У меня нет другой, — растерянно отвечал Дмитрий. — А что, мне не стоило принимать вас здесь?

— Ну, слава богу, сообразил. А то уж я начала думать, что ты совсем безнадежен.

— Простите, я не подумал.

— Это уж точно!

— Завтра же займусь поисками жилья и перееду.

— Это еще не все. Скажи мне, где твоя прислуга?

— Увы, у меня осталась только кухарка. Горничная нашла себе другое место, Федор занят, а вестовой мне положен только на службе.

— Ничего не желаю слушать! Ты не должен сам ухаживать за кем-либо, разве что твои апартаменты соблаговолят посетить сам государь или наследник цесаревич. Только в этом случае, ты можешь прислуживать гостям лично! Это понятно?

— Вполне. Что ж, найдем и горничную…

— Никаких горничных! — категорическим тоном прервала его Блудова. — Молодому холостяку неприлично иметь женскую прислугу, в особенности, если последняя молода и смазлива. Это непременно вызовет кривотолки, а их следует избегать. У тебя должен быть камердинер, который станет ухаживать за твоим платьем, принимать посетителей и провожать их в гостиную или кабинет.

— Я понял.

— Далее. Скажи, пожалуйста, во что ты одет?

— В мундир.

— И его, по всей вероятности, скроили в полковой швальне, или как там это у вас на флоте называется?

— Нет, я заказал его у одного кронштадтского портного. Его услугами пользуются многие офицеры…

— Дмитрий, если ты хочешь принадлежать к высшему свету, то должен выглядеть соответственно. Ты не можешь носить, что попало. Твоя форма должна быть безупречна и пошита у лучшего мастера во всем Петербурге.

— Но какая разница?

— Огромная, мой мальчик! Ты сам поймешь ее со временем, а теперь просто прими это как данность. В своем нынешнем мундире ты можешь служить на корабле, учить матросов лазать по мачтам или чему ты там их учишь, но в свете изволь появляться в приличном твоему положению виде!

— Моему положению? — иронически улыбнулся Будищев.

— Да! Если ты хочешь быть графом Блудовым, так и веди себя как наследник древнего рода!

— А если не хочу?

— Не лги мне, мальчик. Еще как хочешь! Ты можешь хорохориться перед кем угодно, но меня тебе не провести. К тому же, не имея титула ты никогда не получишь Люсию. Ты хочешь быть с ней или нет?

— Хочу, — вздохнул Дмитрий.

— Тогда не смей мне перечить! Я старше тебя и лучше знаю как устроено светское общество. Доверься мне, и я сумею позаботиться о твоем счастье.

Слышать эту отповедь от тетушки было неприятно. В особенности, если учесть сумму, которую он переплатил портному за срочность. Плюс, сегодняшний букет, стоивший совершенно безумных денег. Люсе он, конечно, понравился, но вряд ли эта барышня-смолянка знает цену деньгам. По слухам, состояние ее отца давно перевалило за сотню миллионов[11], где уж ей догадываться …

— По одежке встречают? — вспомнил он народную мудрость.

— А частенько и провожают, по крайней мере, в Петербурге!

— Хорошо, я сделаю все, как вы велели.

— Это еще далеко не все. Скажи, ты умеешь танцевать?

— А как же, — не удержался моряк. — Гопак и хип-хоп!

— Значит, не умеешь, — правильно поняла его Антонина Дмитриевна. — Но это тоже поправимо. Я сама позабочусь найти тебе учителей.

— Это так необходимо?

— Больше, чем ты думаешь!

Глава 3

Много раз в своих мечтах Федя возвращался в Питер триумфатором. Такого слова он, конечно, не знал, но торжественной встречи ему хотелось. Чтобы на перроне стояли родные и близкие, а незнакомцы шушукались за спиной, кто это, мол, такой? А им знающие люди в ответ, эх, вы темнота, нешто не слыхали про первейшего на весь Закаспийский край купца Шматова?

Дмитрий Николаевич, которого он даже в мыслях теперь не называл Митькой, ему руку пожмет, а Аннушка с плачем кинется на шею. Дескать, где же ты соколик мой ясный, так долго отсутствовал? А он ей раз и платок туркменский на шею. Красота! Хотя чего это просто «соколик»? Мужика положено кормильцем называть. Вот пусть и зовет, ибо неча!

Тут Федор ненадолго задумался. Все-таки до его отъезда вместе с Будищевым, кормильцем он еще не был. Анна, как ни крути, поболее его зарабатывала, да и квартиру, опять же, она снимала. С другой стороны, так прежде было, а теперь-то все по-иному станет. Вот откроет Шматов на паях с Будищевым лавку. Да если все хорошо пойдет, то в купленном, а не снятом доме. Внизу будет торговать, а вверху жить. Купит Аннушке шубу лисью, себе цилиндр лаковый и будут на балконе чай пить. И чтобы самовар с медалями!

Под такие сладкие мысли и мерный перестук колес парень заснул, только ненадолго, потому как приснился ему сон черный. Вот просто как ночь безлунная!

Привиделось Феде, будто лихие люди проникли в товарный вагон, где все его добро нажитое потом, кровью и тяжким трудом находилось, да и обобрали сироту до нитки! И вот стоит он перед своим компаньоном и руками разводит, а тот его последними ловами ругает за бестолковость. Дескать, худо быть человеку по пояс деревянному, особливо верхней частью. А ему и возразить нечего…

— Караул! — сорвался он с места и под удивленными взглядами соседей стал шарить за пазухой в поисках револьвера.

— Что с вами, любезный? — осведомился сидящий напротив него худой господин в новенькой чиновничьей фуражке.

Ответом ему был совершенно безумный взгляд будущего домовладельца и купца первой гильдии.

— Сон дурной приснился? — сообразила дама с хитрым лицом в потрепанном салопе, знавшем некогда лучшие годы.

— А? Что? Неужто сон? — пришел, наконец, в себя Федя.

— Бывает, — сочувственно вздохнула попутчица. — От трудов, от мыслей тяжких, а особливо от кривых взглядов.

— От каких? — непонятливо вытаращил глаза Шматов.

— Сглазили тебя, касатик, — с готовностью пояснила дама. — Люди-то вокруг жадные, да завистливые, вот и смотрят так, будто украсть хотя!

Высказанные непонятной женщиной мысли внезапно показались Федору весьма здравыми, поскольку люди они такие и есть.

— Спишь, поди, плохо, — продолжала ковать железо, не отходя от кассы попутчица.

— Нет, — чистосердечно признался парень. — Спать я лютый. Мне их благородие Дмитрий Николаевич, даже пенял за это. Мол, царствие небесное просплю.

— Так это же верный признак! — всплеснула руками женщина. — Черную немочь на тебя напустили. От нее спать постоянно хочется!

— Бог мой, какой вздор! — не выдержав фыркнул чиновник. — В наш просвещенный девятнадцатый век говорить о каких-то диких суевериях. Порчах, сглазах.

— А вы, господин хороший, не вмешивались бы, коли не разбираетесь! — окрысилась дама. — На вас я тоже вижу, заклятие висит, а вам и невдомек, что дело может плохо кончиться!

— Заклятие?! — ахнул Федя.

— Оно самое!

— Нет, это уж совсем никуда не годится. Увольте меня от выслушивания подобных глупостей!

— Женаты вы пятнадцать лет, а детей нету, — быстро перебила его попутчица.

— Верно, — был вынужден признать скептик, сбившись на полуслове.

— Служите давно и честно, а повышения нет, как нет?

— Какое уж тут повышение, о награждениях и то позабыл. А ведь стараюсь, — пригорюнился чиновник.

Не прошло и пятнадцати минут как ушлая гадалка, а именно такова была профессия почтенной дамы, совершенно овладела вниманием своих попутчиков. Раскинув карты, она принялась стращать их кознями пиковых дам и трефовых королей. Дальние дороги перемежались с нечаянными радостями, которые, однако, вполне могли привести в казенный дом. Слушать ее, впрочем, было интересно, и два взрослых и вроде бы разумных мужчины внимали словам первой попавшейся им проходимки, развесив уши.

Тем не менее, всякая дорога подходит к концу, и их поезд также прибыл в славный град Петра на реке Неве. Чиновник вышел первым и галантно подал даме руку. Федя как представитель трудового народа пер чемоданы, поскольку носильщикам доверить такую ценность женщина не могла. Обе потенциальные жертвы были снабжены визитными карточками с адресом, по которому их могли избавить от сглаза, порчи, приворота и других напастей, а прежде всего денег. И все было бы хорошо, если бы Шматова не встречал его друг и компаньон.

— Мадам Ряполова?! — с редкой теплотой в голосе воскликнул Будищев, мгновенно оценив развернувшуюся перед ним мизансцену.

— Я, господин офицер, с незнакомыми мужчинами не разговариваю, — попробовала пойти в отказ гадалка, явственно почуявшая запах жареного.

— И правильно, — охотно согласился с ней подпоручик. — Репутация в нашем деле это все!

— Позвольте, господин офицер, — попытался вмешаться чиновник. — Вам, кажется, дали понять…

— Дали! — кивнул Дмитрий. — Потом догнали и еще дали. Могу вернуть, вам надо?

— Но я не позволю говорить с собой в таком тоне…

— Тьфу на вас, — отмахнулся от заступника Будищев, после чего обернулся к Шматову и не допускающим возражений тоном приказал. — Хорош столбеть! Отдай этому почтенному господину вещи мадам Ряполовой и погнали. Дел у нас много, а вот со временем совсем туго.

После этой весьма энергичной хоть краткой речи, бравый моряк многозначительно подмигнул своей давней знакомой, а затем стремительно двинулся в сторону извозчиков, увлекая за собой бывшего камердинера.

— Кто это? — удивленно промямлил чиновник, ошарашенно озирая странного офицера, уводящего его недавнего попутчика, потрепанную жизнью женщину с жадными глазами и, судя по всему, никак не мог сообразить, как он оказался в такой компании и что вообще тут делает.

— Дьявол, — простонала гадалка, понимая, что из ее цепких рук только что ускользнуло сразу два потенциальных клиента.

— Блин, Федя, тебя на минуту нельзя одного оставить, — выговаривал Дмитрий своему приятелю, устраиваясь в санках извозчика. — Обязательно, не в дерьмо, так в партию вступишь.

— В какую партию? — удивился Шматов.

— Зеленых!

— Чего ты на тетку напал, она знаешь кто?

— Знаю. И Анна твоя, кстати, тоже хорошо знает.

— Откуда?

— От верблюда! Короче, склад для нашего добра снял, сейчас отправимся в контору и распорядимся о перевозке. Вагон у нас опломбирован?

— Ага.

— Значит, растащить не должны.

— Ой, так может, я пойду караулить?

— Что?! Елки зеленые, как ты еще сам в товарном вагоне не поехал, чтобы самому охранять…

— Не пустили, — насупился парень.

— Ты серьезно? — обернулся к нему Будищев и, убедившись, что тот не шутит, от души расхохотался.

— Чего ты?

— Ладно, не бери в голову. Добрался живой и, слава богу. Сейчас все дела порешаем и поедем домой.

— Граф, — нерешительно начал Федя, назвав товарища армейским прозвищем. — Может, я лучше к Аннушке поеду?

— А ты думаешь, куда я тебя собрался везти? — усмехнулся Дмитрий.

Накануне у него состоялся серьезный разговор с вдовой Виртанен. Не то чтобы Будищев чувствовал вину за сбежавшего вслед за ним на войну Федора, вовсе нет, но мы ответственны за тех, кого приручили. Так, кажется, сказал один французский летчик, прежде чем отправился на свою войну.

— С возвращением, Дмитрий Николаевич, — искренне обрадовалась появлению Будищева портниха.

— Спасибо, Аннушка, — благодушно усмехнулся тот, скидывая шинель. — Вот пришел проведать твое житье-бытье.

— Один? — со значением в голосе поинтересовалась вдова.

— Прости, — сразу же повинился моряк. — Моя вина, что Федя задержался. Мы с ним кое-какого товара прикупили в дальних краях. Вот он с ним и путешествует.

— За что же тут прощать? — огорченно пожала плечами женщина. — Служба она и есть служба.

— Ну, наверное, за то, что он тебя бросил одну и со мной на войну подался.

— А разве вы его с собой сманивали?

— Нет.

— Тогда в чем вина? — грустно улыбнулась Анна, — Я так располагаю, что Федя, уже не маленький. Сам должен соображать, что делает.

— В том-то и дело. Повязала нас с ним служба солдатская, да война Балканская, будь они неладны. Видно судьба у нас такая. Один набедокурит, а другому расхлебывать.

— Ой, что же это я вас в прихожей держу, — спохватилась женщина. — Проходите, пожалуйста.

— Благодарствую.

— Чаю хотите?

— С удовольствием, — охотно согласился Будищев, выкладывая на стол принесенные с собой гостинцы. — Тем более, что разговор у нас предстоит серьезный.

— Случилось чего? — испугалась вдова.

— Типа того.

— Ну, говорите уж, что жилы-то тянете!

— В общем так, Аннушка, — начал Будищев, прочистив предварительно горло. — Ты, верно, знаешь, что наша с Гедвигой швейная мастерская закрыта?

— Да уж слыхала, — насторожилась вдова.

— Помещение пустует, оборудование простаивает, люди опять же без работы…

— Вы к чему это ведете?

— К тому, что неправильно это.

— А я тут при чем?

— Анна, я в вашем портняжном деле мало что понимаю. Мне нужен человек, который все это наладит и запустит. И лучше тебя я никого не знаю.

— Ой, да как же это. А Геся, то есть, Гедвига ваша когда вернется, тогда как?

— Вот когда вернется, тогда и думать об этом будем. Пока же надо делом заниматься.

— Думаете, на каторгу ее отправят? — по своему поняла уклончивость Будищева Анна. — Жалко-то как!

— А вот нехрен было глупостями заниматься. Книжками там запрещенными и всяким прочим, никто бы ее и не тронул.

— Зачем вы так, — пригорюнилась портниха. — Ей теперь тяжко.

— Тяжко?! — неожиданно зло переспросил Дмитрий. — А мне каково? На моих плечах, чтобы ты, Аннушка, знала, полсотни душ мастеровых, семьям которых завтра жрать нечего станет, если я в какой-нибудь блудняк встряну! Да еще Стеша сиротка, которая по милости этой дуры в свою халупу посреди зимы вернулась. Это не говоря уж, о таких же портнихах как и ты, без работы оставшихся.

— Да я ведь не про то, — со слезами на глазах попыталась возразить женщина, но Будищева было не остановить.

— А я как раз про это! Ты себе не представляешь, что мне стоило ее из революционного болота вытянуть, чтобы «радетели за народное счастье» до цугундера не довели, и вот вам здравствуйте!

— Может быть, она просто не могла отказать человеку, попавшему в беду? — тихо спросила вдова.

— Может и так, — пожал плечами подпоручик. — Во всяком случае, адвокат строит защиту именно на этом. Мол, не знала, не догадывалась, просто так получилось…

— Так вы не бросили ее? — с явным облегчением в голосе воскликнула портниха.

Будищев на секунду окаменел, но затем будто сбросил с себя оцепенение и быстро ответил.

— Я своих не бросаю. Чем смогу, помогу. Только, сама понимаешь, даже если выпустят, в Петербурге ей остаться будет нельзя. А дело стоит. Поэтому, говори сейчас, согласна или нет?

— Да как же вот так сразу? Тут все обдумать надо.

— Так думай, кто не дает? Только недолго, завтра Шматов приезжает, а тебе еще к встрече готовиться.

— Уже завтра? — обрадовалась Анна.

— Если только адмирал Посьет не подведет.[12]

Увидев перед собой Анну, Федя оробел. Все красивые слова, которые он успел придумать, куда-то улетучились, язык одеревенел, а ноги стали ватными. К тому же в последний момент парень вспомнил, что яркий туркменский платок, припасенный им для подарка, остался в багаже и подарить любимой женщине ему нечего. От такого конфуза ему и вовсе захотелось провалиться сквозь землю, но тут старого приятеля опять выручил Будищев, что-то сунувший в руки своему бывшему камердинеру.

— Вот, — промямлил «первейший на весь Закаспийский край купец», протягивая маленькую коробочку.

— Ой, что это? — смутилась портниха.

— Открой, да посмотри, — ободряюще улыбнулся Дмитрий, одновременно делая знаки Федору, мол, «куй железо, не отходя от кассы», пока случай подходящий!

В футляре оказалось золотое кольцо с маленьким камушком кроваво-красного цвета.

— Это мне? — все еще не веря своим глазам, воскликнула Анна.

— Тебе, — еле нашел в себе силы, чтобы кивнуть Шматов.

— На свадьбу-то хоть позовете? — ухмыльнулся Будищев, но потом понял, что друзья стесняются, проявил совершенно несвойственную ему деликатность и отвернулся.

Как ни старалась княгиня Щербатова, ее салон был далеко не самым модным в Петербурге. Разумеется, ей удавалось принимать у себя сильных мира сего, модных литераторов, а также заезжих знаменитостей, но все это было не то. Не хватало какой-то особой изюминки, чтобы, говоря по-простонародному переплюнуть соперниц. Но, кажется, сегодня княгине Долли, которую на самом деле звали Авдотьей, нежданно-негаданно удалось взять реванш, ибо ее гостями стали дети придворного банкира барона Штиглица.

Появление Людвига и Люсии произвело настоящий фурор. Конечно, их семью нельзя было назвать родовитой, но вот баснословно богатой вполне. И как вы думаете, кто унаследует состояние старого барона, когда милосердный Господь призовет его на свой суд? В общем, на молодых людей была объявлена охота и, где бы они ни появлялись, на них сразу же скрещивались взгляды потенциальных женихов и невест.

Было, правда, еще одно новое лицо. Офицер флота, отличившийся во время последнего похода на Геок-тепе, Дмитрий Будищев. Познакомила их кузина ее супруга – графиня Блудова, бывшая прежде любимой фрейлиной покойной императрицы, она же попросила ввести его в свет. Молодой человек приходился Антонине Дмитриевне племянником, а ее брату Вадиму незаконнорожденным сыном. Ну и, соответственно, дальней родней самой княгине.[13]

Подобные романтические истории всегда вызывают интерес у скучающей публики, а потому княгиня имела неосторожность согласиться. К тому же, протеже старой графини имел репутацию изобретателя. Такие люди всегда привлекали внимание людей нечуждых прогрессу, а Щербатова относила себя к таковым.

Оказавшись на пороге гостиной, Будищев с любопытством огляделся. Он почти никого тут не знал, его тоже, и, вероятно поэтому, его появление не вызвало никакого интереса.

— Дмитрий Николаевич, — величаво поприветствовала его хозяйка салона, — рада вас видеть у себя.

— Взаимно, — отозвался тот.

Внимательный взгляд ее сиятельства, казалось, просканировал ее нового гостя, отметив весьма высокие для столь невеликого чина награды, безукоризненно сидящий мундир и уверенную манеру держаться. Судя по всему, его признали достойным внимания.

— Пойдемте, молодой человек, я познакомлю вас с гостями.

Подпоручик с готовностью предложил княгине руку, на которую та охотно оперлась, после чего началась экскурсия. Во всяком случае, Дмитрий чувствовал себя именно так.

Пока они обошли всю гостиную, хозяйка успела представить его всем присутствующим, попутно просвещая юного неофита кто есть кто, иной раз, делая это весьма едко.

— Генерал Хлынов.

— Экий молодец! — ревниво оглядев ордена Дмитрия, прошамкал старый служака, сплошь увешанный наградами, среди которых, впрочем, не было ни одной с мечами[14]. – За что пожалован?

— За штурм Геок-тепе, ваше превосходительство! — почтительно, но вместе с тем с легкой небрежностью отвечал подпоручик, заслужив одобрительный взгляд своей спутницы.

— Вот оно что, — пренебрежительно фыркнул Хлынов, видимо не считавший текинцев серьезным противником.

— Недавно перебрался в столицу, надеясь выхлопотать место в сенате, — просветила Будищева княгиня, как только они отошли. — Пока ничего не добился и не похоже, что добьется. Чтобы вести привычный образ жизни заложил имение.

— Не жили богато, не стоит, и начинать, — усмехнулся моряк.

— Княгиня Мещерская с дочерями. Посмотрите, какие очаровательные барышни, не правда ли?

— Лиззи.

— Китти.

— Энни, — представились на английский лад три неуловимо похожие друг на друга фигуристые девицы.

— Весьма рад, — отозвался подпоручик, скользнув равнодушным взглядом по не скрывавшим своего интереса барышням, — Дмитрий.

— Общепризнанные дурочки, — безжалостно добавила хозяйка салона, едва они покинули Мещерских. — К тому же, папенька успел спустить почти все свое состояние, а потому на приданое рассчитывать не стоит

— И в мыслях не было, — снова улыбнулся Дмитрий.

Так они постепенно обошли почти весь зал. Княгине неожиданно пришелся по вкусу выслужившийся из нижних чинов бастард. Молодой человек оказался хоть и несколько неотесанным, но умел обаятельно улыбаться и многозначительно молчать. А уж если начинал говорить, то речь его оказывалась не лишена остроумия и своеобразного стиля. Но главное, у него на все было свое мнение, причем совершенно оригинальное.

— Видите вон того взволнованного молодого человека в армейском мундире? Говорят, он весьма талантливый литератор, хотя мне описанные им жуткие подробности войны, кажутся чрезмерными. В Петербург приехал, чтобы показаться врачам.

— Гаршин? — узнал бывшего сослуживца Будищев, после чего они обменялись крепкими рукопожатиями.

— Вы знакомы? — приподняла бровь княгиня Долли.

— Служили вместе, — неопределенно ответил подпоручик.

— А вот это дети барона Штиглица. Наследники всего капитала придворного барнкира.

— Мое почтение, господа, — поклонился подпоручик, не сводя глаз с зардевшейся барышни.

К большому удивлению хозяйки Людвиг дружески протянул Дмитрию руку.

— Ах, да, — сообразила хозяйка, — они ведь тоже участвовали в походе на текинцев. Вот вы откуда их знаете.

— Не только, — загадочно улыбнулся Дмитрий, еще больше укрепив княгиню Долли в ее подозрениях.

В прежние времена, когда трава была зеленее, солнце ярче, а нравы патриархальнее, матери строго следили за дочерями, чтобы те не общались с молодыми кавалерами наедине и ненароком не скомпрометировали себя. Но в салоне княгини Долли все было проще, и молодежь вскоре собралась в свой кружок. Центром его оказался диван, на котором в окружении сестер Мещерских с комфортом устроилась Люсия Штиглиц, а вокруг толпились молодые люди в мундирах и партикулярных платьях, непрерывно старавшиеся услужить своим прелестным спутницам и осыпавшие их комплиментами.

— Господин Гаршин, а почитайте нам свои стихи, — весьма некстати попросила Лиззи, явно положившая глаз на литератора.

— Просим-просим, — подхватили сестры, окончательно оконфузив молодого человека.

— Но я не пишу стихов, — возразил тот, нервно дернув головой.

— Какая жалость, — надула губки поклонница.

— Всеволод Михайлович очень скромен, — пришел к нему на помощь Будищев, пользуясь моментом, чтобы подобраться ближе к Люсии. — Но поверьте, поэзия ему не чужда!

— А вы сочиняете что-нибудь? — переключилась на него княжна Мещерская.

— Стихи, нет, — двусмысленно ответил ей Будищев, — но сочинить что-нибудь могу запросто.

— Так сочините что-либо для нас, — неожиданно попросила Люсия.

— И спойте, — тут же добавила неугомонная Лиззи.

Будь на месте Дмитрия обычный человек, он бы вероятно смутился, но моряка трудно было назвать обычным. Совершенно лишенный слуха и умения петь, он обладал четкой дикцией, прекрасной памятью и счастливой способностью нести любую чушь, оставаясь при этом серьезным.

— Только если госпожа баронесса согласится мне аккомпанировать, — с готовностью согласился он.

— Но я не очень хорошо играю, — попыталась отказаться не ожидавшая подобного поворота мадемуазель Штиглиц.

— Поверьте, я пою еще хуже.

— Отступать было некуда, и бедной девушке пришлось отправляться к роялю.

Прочие гости, явно заинтригованные происходящим подтянулись следом, и скоро вокруг Люсии с Дмитрием собралась изрядная толпа.

— А что вам исполнить? — робко спросила баронесса.

— Да что угодно, — великодушно отозвался солист.

— И как называется произведение? — осведомилась незнающая, что ждать от этой импровизации княгиня Долли.

— Девушка из маленькой таверны, — провозгласил Будищев, после чего зачем-то добавил, — музыка и слова народные!

— Как мило, — скептически покачала головой хозяйка салона, но ее никто не расслышал.

Девушку из маленькой таверны

Полюбил суровый капитан,

Девушку с глазами дикой серны

И румянцем ярким, как тюльпан.

Полюбил за пепельные косы,

Алых губ нетронутый коралл,

В честь которых пьяные матросы

Поднимали не один бокал.

Родись Эдвард Радзинский столетием раньше, он наверняка умер бы от зависти, слушая, с каким чувством Дмитрий декламирует эти незамысловатые строки. Ошарашенная Люсия выбивала пальцами по клавишам нечто непонятное, но по странной прихоти судьбы вполне соответствующее тексту. Слушатели же, особенно их женская часть, воспринимали и то и другое более чем благосклонно, а когда дошло до трагической развязки, даже расчувствовались.

— Дмитрий Николаевич, это вы сочинили? — спросила Лиззи, вытирая текущие ручьем слезы.

— Ну что вы, — скромно отказался от авторства подпоручик. — Где уж мне, я больше по гальванической части.

— Вы были правы, это нельзя назвать стихами, — покачал головой Гаршин, но из вежливости похлопал вместе с остальными.

— Господа, это же прекрасно! — прощебетала княжна. — Ах, я всегда завидовала морякам. Они бывают в далеких странах, своими глазами видят разных людей и экзотических животных. Скажите, господин Будищев, а вы бывали в Африке?

— Увы, но дальше Каспия и Черноморского побережья Болгарии мне бывать не доводилось. Впрочем, там тоже довольно жарко.

— Вы воевали с турками?

— Да. Вместе с Всеволодом Михайловичем.

— Неужели? — удивилась девушка, в глазах которой ореол литератора только что несколько потускнел, зато ярко зажглась звезда моряка, изобретателя и, как оказалось, исполнителя оригинального жанра.

— Вы, верно, метко стреляете?

— Иногда.

— Дмитрий Николаевич скромничает, — с легкой ноткой ревности в голосе заявила Люсия. — Он вообще не промахивается!

— Ну, уж это вы хватили, — не выдержал поручик в форме лейб-гвардии стрелкового батальона, фамилию которого Будищев не запомнил. — Моряки обычно плохо стреляют.

— Всяко лучше, чем извозчики, — не подумав, ляпнул подпоручик, и хотел было прикусить язык, но стало поздно.[15]

— Что вы сказали, милостивый государь? — побелел от гнева гвардеец.

— Полно-полно, господа, — поспешила вмешаться хозяйка салона. — Не стоит ссориться по пустякам.

— Помилуйте, ваше сиятельство, — миролюбиво улыбнулся Дмитрий. — Мы с господином поручиком…

— Фон Фитингоф, — мрачно представился стрелок.

— Мы с господином поручиком фон Фитингфом и не думали ссориться. А просто хотели развлечь наших дам. Не правда ли?

— Но как?

— У вас есть двор, зимний сад или что-нибудь в этом духе?

— Да.

— Тогда пойдемте туда.

Зимним садом называлось нечто вроде оранжереи со стенами из стекла, в котором спасались от питерских морозов несколько чахлых пальм и китайских роз. Но, во всяком случае, там было просторно и светло, а поскольку день был достаточно теплый сквозь успевшие оттаять стекла, был хорошо виден двор и покосившийся каретный сарай.

— Что там у вас? — поинтересовался у княгини Будищев.

— Конюшня.

— Лучше и быть не может, — ухмыльнулся Дмитрий, взводя курок на неизвестно откуда появившемся у него револьвере.

Выйдя на улицу, он немного карикатурно раскланялся с толпившимися у окон дамами, после чего устроил маленькое представление. Сбивал выстрелами сосульки с крыши, поражал тут же нарисованные мишени, затем быстро перезаряжал барабан и снова стрелял, а под конец выбил на старой штукатурке сарая вензель княжны Китти.

— Браво! — захлопали в ладоши зрители, после чего вопросительно уставились на побледневшего Фитингофа.

— У меня нет с собой револьвера, — с сокрушенным видом отвечал тот.

— Я бы дал вам свой, — неожиданно пришел к нему на помощь Будищев, — но, боюсь, в таком случае у вас не будет возможности отыграться.

— Да, господа, — без тени аффектации продолжил он, обращаясь ко всем присутствующим, — такие фокусы, а это не более чем трюк, возможны лишь из хорошо знакомого оружия. Настолько привычного, что является продолжением руки. Не сомневаюсь, что будь при господине поручике его личной револьвер, он выступил бы ничуть не хуже. Надеюсь, и он теперь не сомневается в моем умении стрелять, не правда ли?

Последние слова моряка были обращены к лейб-стрелку, которому ничего не оставалось, кроме как кивнуть.

— А какое оружие вы бы предпочли, случись вам стреляться? — снова вылезла неугомонная княжна.

«Господи, вот же дура!» – вздохнул про себя Дмитрий, но вслух со всей возможной учтивостью ответил:

— Если бы у меня была возможность выбора, то я бы настоял на винтовке Бердана и расстоянии в пятьсот шагов.

Последние слова были восприняты большинством присутствующих, как очередная шутка остроумного молодого человека и только хорошо знавшие Будищева барон Штиглиц и Гаршин остались серьезными.

— Что это было? — улучшив минуту, тихонько спросила Люсия.

— Смертельный номер под куполом цирка, — также тихо отвечал он.

— Завтра об этом будет знать весь Петербург, а уж папенька и подавно. Не представляю, что он скажет нам с Людвигом.

— Так может, не стоит ждать?

— О чем ты?

— Поехали со мной. Прямо сейчас.

— Ты серьезно?

— Вполне. Мы вернулись с войны, любим друг друга, и я не вижу ни одной причины, по которой не должны быть счастливы.

— Но, мой отец…

— Послушай, мне, конечно, далеко до твоего отца, но я уже сейчас человек не бедный. А если армия примет на вооружение мои пулеметы, стану миллионером. Так что плевать я хотел на приданое.

— Прости, милый, — загадочно улыбнулась Люсия. — Если ты хочешь жениться на бесприданнице, то можешь выбрать любую из княжон Мещерских. Кажется, они все от тебя без ума. Что же до твоего, безусловно, лестного предложения, то подумай сам, какой разразится скандал? Я подведу брата, огорчу отца, не говоря уж о том, что это может помешать тебе получить титул. Да, я знаю о придумке твоей тетушки и нахожу ее просто замечательной. Все, мне пора.

С этими словами она приподнялась на цыпочках и поцеловала Дмитрия в губы, после чего ловко вывернулась из его объятий и убежала.

Вот блин, подумал Будищев, глядя ей вслед. Не успел сказать, что я подал прошение в департамент герольдии о причислении к благородному российскому дворянству. В самом деле, зачем быть отпрыском древнего рода, если можно стать основателем нового?

— Простите, — отвлек его от размышлений Гаршин. — Я не хотел вам мешать.

— Все нормально, Сева. Есть проблемы?

— Ну вот, узнаю старого боевого товарища, — засмеялся тот и, видя недоумение подпоручика, счел нужным пояснить. — Вы стали говорить как завсегдатай салонов. Право, я поначалу даже не узнал вас, а теперь вижу все в порядке. И лексикон и манера общения на месте.

— Понятно, — усмехнулся Будищев, которого и самого иногда напрягала необходимость фильтровать базар и разговаривать как недорезанный буржуй.

— Я, собственно, хотел узнать, не имеете ли вы известий об одном нашем общем знакомом.

— Лиховцеве? — сразу понял о ком речь Дмитрий. — Как раз имею. Мы до Москвы ехали вместе.

— Он живет в Москве?

— Не совсем. Алексей – управляющий в моем поместье. Не делайте такое лицо, имение совсем небольшое.

— Бог мой, какие перемены!

— Что есть, то есть.

— Вы не дадите мне адрес?

— Конечно, — кивнул Дмитрий, доставая из кармана визитку. — Вот здесь, на обороте. И знаете что, будет настроение, заходите ко мне. Вспомним войну, помянем павших товарищей. А если нужна будет помощь, сразу же обращайтесь.

— Не премину, — снова нервно дернул головой Гаршин. — Хотя, говоря по чести, я хотел бы забыть многое из того, что видел на той войне.

— Я тоже. Только не получается.

В целом, первый выход в свет подпоручика Будищева оказался более чем успешным. Не всем поведение моряка показалось приличным, но запомнили его все. А некоторые даже пригласили его к себе, надеясь, продолжить знакомство. Сам же виновник переполоха, отправился домой, рассчитывая завалиться спать, поскольку назавтра ему предстояла важная встреча в Главном Артиллерийском управлении, где ему придется в очередной раз показывать пулеметы высокому начальству.

Новая квартира от прежней отличалась, прежде всего, тем, что вход в нее был через парадное, а не со двора. Это считалось более престижным. Но, уже подходя к дому, Дмитрий просто шкурой почуял что-то неладное и решил зайти через черный ход. Тихо поднявшись по лестнице, он без лишнего шума открыл своим ключом предусмотрительно смазанный замок, и тенью проскользнул дальше. Похоже, предчувствие его не обмануло, поскольку сидевшая на кухне кухарка была явно испугана.

— Тс! — прошептал он прислуге, приложив палец к губам.

Та в ответ часто-часто закивала, зажав для верности рот.

— Где?

Домна показала рукой в сторону гостиной. Прокравшись дальше, Дмитрий извлек изрядно послуживший ему сегодня револьвер, жалея лишь о том, что осталось слишком мало патронов.

— Это вы, Дмитрий Николаевич? — раздался приветливый голос и навстречу ему вышел улыбающийся мужчина в мундире жандармского ротмистра. — Наконец-то! А то я уж заждался.

— Как вы…

— Попал сюда? — жизнерадостно продолжил тот. — Через дверь!

— Догадались, что я вхожу.

— Запахло сгоревшим порохом. Я этот запах ни с чем не перепутаю.

Глава 4

— И откуда же ты такой носатый взялся? — мрачно осведомился подпоручик, направив ствол револьвера в лоб незваному визитеру, в хорошо пошитом мундире лейб-гвардейского жандармского эскадрона и орденом святого Станислава на груди.

Нос, к слову, у жандарма был отнюдь не велик, скорее даже мал. Да и вообще, во внешности незнакомца не было ничего примечательного. Рост средний, телосложение тоже. Черты лица правильные, но незапоминающиеся. И только глаза выдавали в нем человека мыслящего, незаурядного и способного на все. Дмитрий хорошо знал этот взгляд, поскольку каждый день видел его в зеркале.

— Нам надобно поговорить, — все так же улыбаясь, повторил гость.

— Говорите, кто вам не дает?

— Вы не могли бы опустить револьвер?

— Нервничаете при виде оружия?

— Скорее, боюсь, что не выдержат нервы у вас. Спустите ненароком курок, а потом что?

— Да ничего, — хмыкнул Будищев. — Вызову полицию и сообщу, что мою квартиру проник вор, переодетый в форму служителя закона, а я его застрелил. Делов-то!

— Так себе план, — поморщился ротмистр. — Начнутся дознания, выяснения и прочая канитель. Залезут в мои бумаги, дела, которые я вел. Мне-то, на том свете уж все равно будет, а вы гауптвахтой не отделаетесь. Тут каторгой пахнет, если не эшафотом.

— Ладно, — легко согласился подпоручик и опустил ствол, не став, однако, убирать его в потайную кобуру на шинели.

— Вот и славно, — с явным торжеством кивнул тот. — Мы ведь с вами, господин Будищев, не враги. Вы меня до сего дня не знали, а вот я давно хотел свести знакомство, да все вот как-то не получалось.

— Подумать только, какая честь!

— Не любите жандармов?

— Скорее, не уважаю.

— Вот как? — вздрогнул незнакомец, как будто получил пощечину. — И, позвольте полюбопытствовать, по какой же причине?

— А за что вас уважать? Какие-то клоуны толпами носятся за царем с бомбами и револьверами, пока его «кровавые опричники» сопли жуют. И даже когда их режут как баранов, ничего не могут сделать в ответ.

— И как вы полагаете надо отвечать? — явно раздраженно спросил жандарм.

— Подобное лечится подобным, — повторил слышанную им от доктора Студитского фразу Будищев. — Зарезал какой-то недоумок жандармского генерала[16]. Вот пусть его лондонская полиция с этим кинжалом в заднице и обнаружит.

— Отчего же в заднице? — округлил глаза ротмистр.

— Я так понимаю, других возражений нет? — ухмыльнулся Дмитрий. — Понимаете, смерть на эшафоте делает повешенного мучеником. Его считают героем, ему хотят подражать. А вот если «героя» найдут в подворотне, в неприглядном виде, да все это еще угодит в газеты?

— Любопытно, — задумался незваный гость. — Это, конечно, совершенно незаконно, да и вряд ли совместимо с офицерской честью, но определенно в этом что-то есть.

— Главным средством профилактики преступлений, должна стать не жестокость, а неотвратимость наказания! — наставительно заметил Будищев. — Вот пусть «господа революционеры» знают, что им нигде не спрятаться от карающей руки правосудия. Что же до «чести», то в безнаказанности преступников ее еще меньше. К тому же никто не заставляет вас делать это лично. Главное организовать процесс.

Никак не ожидавший подобной демагогии жандарм не нашелся чем ответить, а заметивший его замешательство хозяин квартиры, с комфортом расположился в кресле, закинув ногу за ногу.

— Так значит вы, Дмитрий Николаевич, — верный слуга престола и отечества, негодующий против безнаказанности террористов? — задумчиво спросил незваный гость, без спроса усаживаясь напротив.

— Вы пришли выяснить мои политические взгляды? Кстати, кто я, вы знаете, а сами не представились. Вы, вообще, кто такой? Следователь, ведущий дело моей бывшей сожительницы?

— Следователями служат, как правило, чиновники, — наставительно заметил жандарм. — Впрочем, вы правы, неловко получилось. Позвольте, хоть и с опозданием исправить эту оплошность. Ротмистр Ковальков Николай Александрович. Офицер для особых поручений при графе Лорис-Меликове.

— Чем могу помочь?

— Скорее, это я вам могу помочь.

Голос жандарма вновь стал вкрадчивым.

— Это чем же?

— Ну как же. Вы человек, в некотором роде, весьма примечательный. Появились из ниоткуда, многое знаете, еще больше умеете. Не имея ни малейшей протекции, сумели пробиться из нижних чинов, стать офицером, изобретателем. Ученым, наконец. Вы слышали, что Лондонское королевское общество собирается избрать вас своим почетным членом?

— Каким членом? — удивился Будищев.

— Вот видите, — с легким презрением в голосе заметил не уловивший иронии Ковальков. — Беспроволочный телеграф изобрести сумели, а про Королевское общество даже не слышали. Это так тамошняя академия наук называется. Многие, не побоюсь этого слова, выдающиеся научные умы считали за честь состоять в нем. Из наших соотечественников могу привести пример, господина Ковалевского. Отца и сына Струве…

— Меншикова, — внезапно вставил Дмитрий, неожиданно сам для себя припомнив этот факт из биографии сподвижника великого императора.

— Точно, — хохотнул жандарм. — Имелся у светлейшего князя и такой титул. Правда, не за научные достижения, но тем не менее.

— Ну а что, я из дворовых людей, он из конюхов, — пожал плечами подпоручик. — Два сапога пара.

— А я-то думал вы сын графа Блудова, — с легкой иронией воскликнул Ковальков, внимательно наблюдая за реакцией собеседника. — Или вы все-таки кто-то другой?

— Это вам его сиятельство граф Лорис-Меликов поручил узнать?

— Нет, что вы. У его сиятельства много иных забот. Но вами действительно заинтересовались важные люди, имен которых я пока не стану называть.

— И что же угодно, этим важным господам?

— Сделать вам предложение. Весьма, я бы сказал, щедрое предложение!

— Валяйте.

— Что, простите?

— Называйте цену, черт вас возьми! И не стесняйтесь, здесь все свои.

— Вы получите все, к чему так упорно стремились все эти годы.

— Нельзя ли конкретнее?

— Извольте. Вы хотели, чтобы вас признал граф Вадим Дмитриевич? Это несложно. Важные люди, о коих я упоминал, могут намекнуть ему, что видеть вас новым графом Блудовым угодно наследнику престола. Этого будет достаточно, чтобы вы получили титул и в перспективе наследство. Вы сватались к дочери барона Штиглица? С такими ходатаями и он не посмеет отказать. Кстати, если ваши чувства к липовой мадемуазель Берг не совсем еще остыли, ее тоже можно будет освободить.

— Короче, Склифосовский! — с неожиданной злостью перебил его Дмитрий.

Столь неуместное упоминание светила военно-полевой хирургии немного удивило жандарма, но вид Будищева был настолько красноречив, что он счел за благо продолжить.

— Ну и наконец, ваши замечательные изобретения, — продолжал незваный гость. — Митральезы Будищева-Барановского будут приняты на вооружение, после чего в самом скором времени воспоследует большой заказ. Вы станете просто чертовски богаты и заметьте, даже без наследства и приданого будущей супруги.

— А что взамен? — с непроницаемым лицом спросил Будищев.

— Вы слышали о «Тайной антисоциалистической лиге»?[17]

— Нет.

— Неудивительно. Это секретная организация, в которую входят многие весьма высокопоставленные персоны. В ее задачи входит защита монархического начала в России, противодействие террору. Наказание совершивших преступления против престола и отечества. В сущности, ровно то, о чем вы только что говорили.

— Хотите, чтобы я делал за вас грязную работу? — усмехнулся Дмитрий.

— Что вы, господин подпоручик. Подобные дела не оплачиваются столь щедро. Нет, вам предлагают вступить в закрытый клуб, куда вхожи очень немногие. Просто примите протянутую вам руку и станьте одним из нас.

— Прошу прощения за откровенность, господин ротмистр, но лично вы не производите впечатления «высокопоставленной персоны», а все о чем вы говорили, я в самом скором времени получу и так.

— Как знать, как знать, Дмитрий Николаевич. Те особы, о коих я вам рассказывал, ведь могут сказать вашему отцу и будущему тестю нечто совсем противоположное. Что вы неугодны при дворе и потому недостойны ни титула, ни приданого.

— Честно сказать, любезный Николай Александрович, мне глубоко параллельно и то и другое. Единственное, что меня действительно интересует, это заказ. В принципе, его я тоже получу. Прогресс, знаете ли, неостановим. Так что и радио и пулеметы найдут своего покупателя.

— Возможно, вы правы. Весь вопрос в объемах. Вы ведь, если не ошибаюсь, имеете долю с каждого экземпляра? Согласитесь, что отчисления с тысячи митральез будут выше, нежели с сотни.

— Хотите откат?

— Что, простите? Ах, нет. Речь вовсе не о деньгах. Я говорю совсем о других вещах. В частности, о безопасности.

— Чьей?

— Вашей, господин Будищев.

— Вы мне угрожаете?

— Ну что вы! Просто, может ведь случиться всякое. Скажем, найдется та самая дворовая девка, якобы прижившая в имении покойного капитан-лейтенанта Блудова ребенка и скажет, что видит вас первый раз в жизни.

— Тьфу на вас, — пожал плечами Будищева. — Меня признали сыном этой женщины староста и приходской священник в присутствии мирового судьи и кучи свидетелей. Что же касается предполагаемого отцовства, то я никогда не утверждал, будто являюсь сыном графа Вадима Дмитриевича.

— Но вы говорили об этом цесаревичу! — попытался возразить ротмистр.

— Ничего похожего. Я сказал его императорскому высочеству, что в детстве видел у матери портрет, изображавший человека похожего на графа Блудова. К сожалению, портрет пропал при пожаре еще в те далекие времена. Так что, тьфу на вас еще раз!

— А как насчет того несчастного студента, внезапно научившегося стрелять и убившего великого князя Алексея Александровича? — вышел из себя жандарм. — Может статься, ваша бывшая сожительница изменит показания и скажет, что вы вовсе не были с ней той роковой ночью!

— И тем самым обвинит в подлоге множество высоких чинов, раскрутившим по горячим следам то громкое дело и получившим за это награды. Полагаю, они будут очень рады вашему рвению!

— Вы думаете, у вас на все есть ответы?! — бросился к своему визави Ковальков и тут же свалился острой боли в колене.

Удар оказался неожиданно болезненным, а когда к растянувшемуся жандарму вернулась способность соображать, руки его оказались связанными, а рот заткнут кляпом.

— Очухались, Николай Александрович? — почти участливо поинтересовался Будищев. — Ну что же вы так. Начали во здравие, а кончили за упокой. Пугать вздумали…

Связанный жандарм дернулся и промычал в ответ нечто невразумительное. Впрочем, Дмитрий его прекрасно понял.

— Конечно, пожалею. Вот исповедаюсь отцу Питириму и сразу начну жалеть. Он ведь такие суровые епитимии назначает просто жуть!

Ковальков еще несколько раз дернулся, но моряк, не обращая на него вынимания, начал деловито обматывать кочергу скатертью, стараясь делать это как можно более демонстративно.

— Вы хотите знать, что я делаю? — спросил Будищев, заметив заинтересовавшийся взгляд своего пленника. — Все очень просто. Так не будет слышно удара. Ну, почти не слышно. Но я отвлекся. Скажите, юноша, вы хотите жить?

Ответом ему был взгляд полный презрения, но в глубине глаз жандарма металась паника.

— Зря хорохоритесь, умереть ведь можно по-всякому. Я сейчас вам одну ногу сломаю, потом другую. Затем наступит черед рук, а если и это не поможет, разогрею кочергу в камине и засуну куда-нибудь очень глубоко-глубоко. Это, конечно, займет некоторое время, но у меня его более чем достаточно. В отличие от вас. Прислугу я услал, отчего свидетелей не будет. По весне, если повезет, объеденный рыбами труп найдут в Неве. Как вы думаете, многие ли свяжут ваше исчезновение с известным изобретателем, фабрикантом и членом Королевского общества?

Будищев очень сильно рисковал. Пришедший к нему жандарм, действительно, многое знал и предложил в качестве пряника именно то, к чему он так сильно стремился. К тому же, он пока что ничего не потребовал взамен, ни письменного согласия на сотрудничество, ни клятвы кровью на древнем алтаре. Но вместе с тем, от всей этой попытки вербовки явно пахло какой-то самодеятельностью. Ковальков выглядел как игрок, поднимавший в надежде сорвать куш ставку за ставкой. Оставалось узнать, есть ли у него козырь?

— А теперь, мил человек, — продолжил подпоручик, видя, что клиент проникся создавшейся ситуацией, — ты мне все максимально подробно расскажешь. Кто ты такой, чем дышишь и кто тебя прислал. Явно ведь, не Лорис-Меликов?

— Нет, — выдохнул ротмистр, как только ему вытащили кляп.

Ковалькову приходилось бывать на войне и даже видеть допрос пленного турецкого офицера. Тот говорил по-французски и вел себя как благородный человек, а потому с ним обошлись с подобающей случаю гуманностью. Спросили лишь, в каком полку тот служил и кто им командовал, после чего велели накормить и отправили в тыл. А тут на его глазах вежливый и недалекий провинциал, отчаянно пытавшийся подражать окружавшим его аристократам, вдруг превратился в безжалостную машину для убийств. И от этого стало страшно.

— И никакие важные господа тоже не отправляли? — продолжал допрос окончательно переставший выкать Дмитрий. — Ну не кривись, лет через двадцать, когда станешь генералом, тогда тебя к ним пустят, а пока что за счастье в приемной постоять. Верно?

— Да, — вынужден был признаться жандарм, с ужасом поглядывая на своего мучителя.

— А как тебе вообще в голову пришла идиотская мысль, будто я причастен к гибели великого князя?

— А разве нет? — попытался сыронизировать пленник, но тут же получил болезненный удар по печени.

— Вопросы здесь задаю я, — вернул диалог в конструктивное русло Будищев.

— От Вельбицкого, — прохрипел жандарм, как только к нему вернулась способность говорить. — Мы с ним давно знакомы. Нет, он никому кроме меня не говорил о своих подозрениях.

— А ты что, особенный?

— Нет. Это было после взрыва в Зимнем дворце. Мы после караула замерзли как собаки. Поехали в одно заведение и заказали пунша. Ну, вот он и проговорился. Я запомнил. Нет, мы были вдвоем. Девочек не звали.

— Что там с тайным обществом, или, мать ее, лигой?

— Лига, действительно, существует. Ее представители и сочувствующие есть во всех министерствах и департаментах, а также гвардейских полках. Цели ровно те, о которых я вам рассказывал. И да, они вами интересовались. Не в качестве равноправного партнера, разумеется, но как человека решительного и склонного к насилию.

— В смысле?

— Ну, вы же сами всем, включая генерала Хлынова, говорили, что парламент только тем и хорош, что позволяет собрать в одном месте всех болтунов и перевешать их в случае надобности. Вот вами и заинтересовались.

— Хлынов тоже в лиге?

— Нет, конечно! Помилуйте, он же круглый дурак.

— Понятно. Точнее, ни хрена не понятно. А ко мне ты зачем пришел? Выслужиться хотел?

— Да.

— И никто тебе не приказывал?

— Нет.

— Нет, я реально с тебя охреневаю! Инициатива поимела инициатора… Ладно, рассказывай дальше. Адреса, пароли, явки. В смысле, имена, чины, должности. Кто главный, кто так с боку припека?

Расколовшийся жандарм пел как соловей. Имена генералов, сенаторов и даже великих князей следовали одно за другим. В целом, вырисовывалась очень странная картина с монархическим заговором вот только против кого? С «Народной волей» все понятно, но в лиге был наследник цесаревич, его братья, многие члены правительства и не хватало лишь самого царя и Лорис-Меликова. Или их не предполагалось изначально?

— Вы ведь понимаете, что теперь, когда вы знаете все, обратной дороги нет? — тяжело дыша, спросил Ковальков. — Вам волей-неволей придется присоединиться к нам, либо бежать.

— А почему бы и не присоединиться? — ухмыльнулся Будищев, в очередной раз изумив своего пленника. — Вон какая славная компания!

— Послушайте, — помотал головой совершенно сбитый с толку ротмистр, — клянусь честью, я никому не скажу ни о нашем разговоре, ни об обстоятельствах при которых он случился. Опустите меня, а?

— Так просто взять и отпустить? Ну даже не знаю…

— Что вы хотите?

— Да сущую безделицу. Я сейчас кое-что напишу на листе бумаги, а ты прочитаешь. С чувством, с толком с расстановкой и без дурацких комментариев. Только текст. Понятно?

— Но зачем?

— Еще по печени захотел? — поинтересовался Будищев, с жалостью глядя на бестолкового пациента.

— Нет! Хорошо, давайте вашу бумагу.

— Джастин момент,[18] — отозвался Дмитрий, вызвав еще одну болезненную гримасу у связанного и, подойдя к бюро, принялся быстро писать на листке. Затем, зачем-то заглянул в комод, произвел в нем какие-то манипуляции, после чего подтащил клиента поближе и положил перед ним текст.

— Я, Ковальков Николай Александрович, вступая в ряды «Народной воли», торжественно клянусь: Быть смелым, честным, дисциплинированным революционером и до последней капли крови бороться с тиранией в России. А если я предам своих товарищей по борьбе, то пусть меня постигнет суровая кара трудового народа!

Все это ошарашенный ротмистр прочитал без единого возражения и лишь когда текст закончился, позволил себе осторожно спросить:

— Что это за бред?

— Практически, явка с повинной, — охотно пояснил ему Дмитрий.

— Если вы думаете, что я это подпишу, то вы просто идиот!

— И не надо, — с довольством обожравшегося краденой сметаной кота, отозвался Будищев, после чего снова подошел к комоду и поставил иглу на восковой цилиндр. Фонограф зашипел и не верящий своим ушам жандарм услышал, как присягает на верность революции.

— Техника на грани фантастики! — мечтательно проговорил подпоручик. — И главное, голос хорошо узнаваем. Представляете, что скажет Михаил Тариэлович, если услышит эдакую арию в вашем исполнении?

— Отдайте, — нервно сглотнув, попросил жандарм.

— Ага, щас! Шнурки вот только поглажу, — издевательски отозвался подпоручик, запирая комод, после чего повернулся к связанному и с нехорошей улыбкой в голосе спросил, — гости дорогие, а не надоели ли вам хозяева?

— Что? — непонятливо спросил ротмистр.

— Я говорю, пошел вон отсюда, — охотно разъяснил ему свою позицию подпоручик. — О месте и дате следующего заседания будет сообщено дополнительно.

— Вы хотите…

— Если честно, не очень. Но раз уж приключился такой случай, грех его упускать! Короче, своему начальству можешь доложить, что я согласен по всем пунктам. Страстно хочу стать графом, зятем и поставщиком армии. Если какой косяк, бежишь ко мне впереди собственного визга и докладываешь. В особенности это касается завтрашнего заседания в Главном Артиллерийском управлении. Если ваша организация и впрямь что-то собой представляет, я хочу ощутить ее всемерную поддержку. Понял?

— Понял, — обреченно вздохнул Ковальков, после чего с явной неохотой спросил, — вы меня не развяжете?

— Конечно, — отозвался Будищев, перерезая стягивающий руки пленника шнур.

Получив свободу, тот сначала потер затекшие руки, потом оценил взглядом крепость комода, кочергу и все еще находящийся на виду револьвер хозяина квартиры, после чего окончательно понял, что на сей раз проиграл.

— Так я не прощаюсь, — со значением в голосе, сказал жандарм.

— Всего хорошего, — изобразил любезный поклон Дмитрий, после чего тщательно закрыв входную дверь, сокрушенно вздохнул. — Дикие времена – дикие нравы! Звукозаписывающая аппаратура уже есть, а использовать ее по назначению не умеют. Дикари-с!

В этот момент раздалась трель электрического звонка, и Будищев снова взялся за запоры, бурча себе под нос «ты что, тросточку забыл?»

— Ой, — испугалась оказавшаяся за дверью Стеша. — А зачем револьвер?

— Маленькая предосторожность никогда не помешает, — ничуть не смутился подпоручик. — Ты что так поздно?

— Я бы не пришла, да только вот…

— Что еще случилось?

— Семка в больнице! — заплакала девушка и уткнулась в грудь Будищеву.

— Почему?

— Прохор его отколотил!

— Какой еще, нахрен, Прохор?!

— Приказчик в лавке. Говорила я Семушке, не задирай этого дурака, а он…

— А вот с этого момента, попрошу поподробнее, — нахмурился подпоручик.

— Этот Прошка давно ко мне клеился, — сбивчиво начала Стеша, поминутно всхлипывая. — Я его отшила, а он не понимает. А Семка влез, а я…

— Понятно, — остановил поток бессвязных фраз вперемежку со слезами Дмитрий. — Есть только один вопрос, а раньше мне всю эту байду рассказать нельзя было?

Совещание в Главном Артиллерийском управлении, состоявшееся на следующее утро, на первый взгляд являлось простой формальностью. Несомненная эффективность митральез системы Барановского-Будищева, которые с легкой руки одного из изобретателей все чаще называли пулеметами, была самым блестящим образом доказана во время похода на Геок-тепе.

Несмотря на то, что завистники генерала Скобелева стремились всячески принизить значение этой военной кампании, все причастное к нему начальство получило приличествующие их чину и заслугам награды, а посему были настроены весьма благодушно.

В первую очередь, это, конечно же, касалось сидевшего на почетном месте генерал-адмирала великого князя Константина Николаевича, лично настоявшего на посылке морской батареи в отряд Скобелева, а также его августейшего брата генерал-фельдцейхмейстера Михаила Николаевича. Последний, правда, по уважительной причине отсутствовал, ибо помимо всего прочего, являлся еще и наместником на Кавказе. Однако в деле имелось подготовленное по его личному приказу заключение, о крайней полезности вышеуказанных митральез в войсках, противостоящих иррегулярной кавалерии.

Но главная интрига заключалась не в самом приеме на вооружение, а в масштабах предстоящих закупок. Одни полагали достаточным иметь пулеметы в гарнизонах крепостей, усилив каждый из них противоштурмовой батареей. Другие находили полезным включить такие же батареи в состав артиллерийских бригад, чтобы иметь возможность, придавать их, в случае надобности, линейным войскам. И наконец, третьи, вообще не имели никаких собственных мыслей, а полагались исключительно на благоусмотрение начальства.

Впрочем, имелись у нового оружия и противники. В открытую выступить против двух великих князей они, разумеется, не решались. Но вполне разумно, как им самим казалось, указывали на дороговизну митральез и отсутствие их на вооружении армий других европейских держав. А, кроме того, на огромное количество потребных к ним огнеприпасов.

— Согласно этой ведомости, — вещал с елейной улыбкой на губах генерал Фадеев, — на долю митральез морской батареи во время последней экспедиции в Геок-тепе пришлось две трети израсходованных патронов. Не слишком ли большой расход для казны, господа?

Денежный вопрос всегда был проклятым в вооруженных силах Российской империи. Протяженные границы и огромное количество врагов заставляло правительство и государя содержать значительную армию, финансирование которой обходилось в совершенно баснословные суммы. Стоит ли удивляться, что попытки сэкономить на них всегда находили самую горячую поддержку в верхах?

— К тому же я полагаю, — угодливо глядя на непосредственного начальника добавил полковник Эрн, — что данный поход совершенно не характерен для современной войны.

— Что вы имеете в виду? — прищурился великий князь Константин Николаевич.

— Видите ли, ваше императорское высочество, — заюлил начальник Охтенского полигона, — во время последней войны с турками, митральезы себя проявили не слишком хорошо. О чем может свидетельствовать присутствующий здесь подполковник Мешетич.

Пока шли прения, Барановский с Будищевым скромно держались в сторонке, стараясь не мешать экспертам. Дмитрий, правда, несколько раз порывался вставить свои пять копеек в доводы выступающих, но компаньону до поры до времени удавалось сдерживать эти порывы. Но, наконец, пришел и их черед.

— У вас есть что сказать, господа изобретатели? — прямо спросил Фадеев.

— Так точно! — по-солдатски ответил ему Дмитрий, оттерев, наконец, в сторону Владимира Степановича.

— Слушаем вас, — благосклонно кивнул генерал, которому явно понравилось, как недавний унтер отпихнул штафирку.[19]

— Ваше императорское высочество, ваши превосходительства, господа, — начал свою речь подпоручик, обведя всех присутствующих самым честным взглядом, какой только смог изобразить. — Увы, все новое стоит денег. Пушка конструкции, к сожалению отсутствующего здесь генерала Маиевского, стоила дороже прежних гладкоствольных орудий. Пришедшая ей на смену пушка образца 1867 года еще дороже, а уж про новейшие орудия образца 1877 и говорить нечего. Такова цена за неизбежный прогресс! И возникает совершенно закономерный вопрос, стоят ли новейшие усовершенствования потраченных на них денег?

— Что вы несете? — почти простонал сквозь зубы Барановский.

— Но позвольте спросить, господа, — нимало не смущаясь, продолжал Будищев, — а в какую сумму обошлась казне несчастная экспедиция генерала Ломакина?

— А при чем здесь это? — вылупил водянистые глаза Фадеев.

— А как оценить ущерб репутации, который понесли Русская императорская армия и священная особа государя императора?

— Уж не хотите ли вы сказать…

— Так точно! Именно об этом я и говорю, у покойного генерала Ломакина не было пулеметов, а у нас они были!

— И вы полагаете, что успех похода принадлежит именно этому обстоятельству?

— Я считаю, что победа была предопределена тщательной подготовкой и вниманием ко всем мелочам, в том числе и обеспеченностью новейшим вооружением. В особенности, пулеметами, значение которых трудно переоценить. Текинцы, несмотря на свою несомненную храбрость и фанатизм теряли от их огня множество людей, наши же потери были ничтожны!

Каково излагает, подлец! — ухмыльнулся про себя великий князь. Ему бы не гальваникой заниматься, а адвокатурой.

— Но опыт войны с турками… — попытался возразить генерал, но Будищева было не остановить.

— Показал, — тут же подхватил тот, — что при правильном использовании даже устаревшие митральезы Гатлинга могут быть крайне полезны, а новейших пулеметов тогда просто не было!

— Господин подпоручик прав, — подал голос Мешетич. — Митральезы, или если угодно пулеметы его конструкции легче, а значит маневреннее, нежели прежние образцы. К тому же, они более надежны. Если таковые оказались бы на вооружении находившейся под моей командой батареи, результаты применения были бы иными.

Это предположение вызвало оживление среди участников совещания, так что председательствующему на нем Фадееву пришлось наводить порядок.

— Тише, господа, тише!

— Умоляю, придержи свое красноречие, — шепнул Дмитрию компаньон, воспользовавшись паузой, — ты говоришь, как газетчик!

— Именно это и будет напечатано в сегодняшней прессе, — ухмыльнулся в ответ моряк и, видя недоумение товарища, пояснил, — пришлось знакомых репортеров напрячь.

— Когда ты только все успеваешь? — покачал головой Барановский.

— Встаю рано, — придал своей физиономии постное выражение Будищев.

На самом деле, это вышло совершенно случайно. Рыскавший по Питеру в поисках сенсации Постников попался ему в Пассаже. Угостив старого знакомца обедом, Дмитрий с удовольствием травил ему байки о походе, стычках с текинцами, вороватых маркитантах и прочем.

Затем речь плавно перешла на пулеметы и предстоящее совещание в Главном Артиллерийском управлении. Что интересно, пока они ели и разговаривали, за их столиком непонятно откуда материализовался старший товарищ Постникова – Нарышкин. Услышав, о чем они толкуют, старый репортер тут же стал накидывать тело будущей статьи, не забывая при этом выпивать и закусывать. Некоторые фразы, выданные прожженной акулой пера, показались Будищеву интересными, и он их запомнил, а сегодня беззастенчиво влил в уши высокого начальства.

Как бы то ни было, совещание закончилось более чем успешно. Высокие договаривающиеся стороны пришли к выводу, что во всех крепостях и артиллерийских бригадах в дополнение к имеющимся пушечным и мортирным батареям надобно иметь по две пулеметные. Окончательное решение, конечно же, зависело от государя императора, но в том, что оно будет положительным, никто не сомневался.

— А сколько у нас бригад? — озадачился внимательно слушавший вердикт Будищев.

— Пятьдесят одна, — так же тихо ответил ему Барановский.

— А крепостей?

— Более шестидесяти.

— Так это значит, — едва не задохнулся Дмитрий, подсчитав в уме планирующийся объем заказов. — Больше полутора тысяч пулеметов, плюс ленты, короба, станки, машинки для снаряжения лент… Три ляма, минимум!

— Три с половиной, — кивнул комапаньон. — И полмиллиона из них ваши!

Глава 5

Несмотря на то, что всю ночь шел снег, утро выдалось просто восхитительным. Небо совершенно очистилось и просто поражало своей хрустальной синевой. Не успевший испачкаться от дыма многочисленных печей снежок искрился под лучами встающего солнышка и приятно поскрипывал под ногами. Впрочем, простым людям некогда любоваться красотами. Дворникам надо убрать столь некстати появившиеся сугробы, мальчикам из лавок доставить клиентам продукты, прочим просто добраться до места работы.

Но то простым, а вот, к примеру, Люсии Штиглиц можно было и поспать. Окна в ее маленькой по меркам особняка придворного банкира спаленке были плотно завешены плотными портьерами, отчего в ней царил полумрак. Застеленная тончайшим бельем кровать мягкой, а предутренний сон так сладок, что не было ни малейшей возможности открыть глаза, но… к ней уже кралось ужасное чудовище.

Острое обоняние помогало ему ориентироваться в окружающей темноте. Мягкие персидские ковры гасили звук ступающих по ним лап, а непревзойденный слух, ясно указывал, где сопит потенциальная жертва.

Клац! — острые клыки сомкнулись на одеяле и потащили его в сторону, раскрывая мирно спящую барышню. Почувствовав холод, та попыталась схватиться за край стремительно исчезавшего полотна, но не тут-то было! Сообразив, что жертва сопротивляется, коварная зверюга удвоила усилия, и одеяло с легким шелестом оказалось на полу.

— Сердар! — простонала девушка, — как тебе не стыдно!

— Вав, — отвечал ей изрядно подросший щенок, на морде которого не имелось ни малейших признаков раскаяния.

— Ну отчего бы тебе сегодня не дать мне хоть немножечко поспать?

Если бы среднеазиатские алабаи могли пожимать плечами, он вероятно так бы и сделал, но поскольку это было за пределами возможностей собачьей породы, да и утро с его точки зрения ничем не отличалось от прочих, поэтому он просто сказал: – Вав!

— Я знаю, тебе хочется гулять, но почему же ты не можешь сделать это с дворником или камердинером?

— Вав, — последовал ответ, а все что не смог передать несовершенный голосовой аппарат пса, ярко выразила мимика.

Да-да, не удивляйтесь, на морде Сердара было столь явно написано обожание любимой хозяйки и презрение к лицам только что ей перечисленным, что Люсия не выдержала и засмеялась.

Погладив щенка, девушка легко поднялась и, подойдя к окну, дернула за шнур. Тяжелая портьера неохотно сдвинулась, и в спальню хлынули потоки утреннего света. Обернувшись к зеркалу, Люсия окинула себя таким требовательным взглядом, каким могут смотреть только юные девицы, способные углядеть любой несуществующий недостаток в своем теле, лице или прическе.

Но положа руку на сердце, можно констатировать, что у юной баронессы не имелось ни малейшего изъяна. Будучи от природы худощавой и гибкой, она обладала весьма пропорциональной и женственной фигурой, достоинства которой нисколько не скрывала тонкая рубашка. Точеным чертам лица могли позавидовать модели Праксителя, а гладкая и свежая кожа придавала своей хозяйке прелесть совершенно неизъяснимую. Разве что волосы после сна немного разлохматились, но это было легко поправить.

— А, в самом деле, почему бы нам не погулять? — спросила сама себя довольная осмотром барышня. — Утро-то совершенно чудесное!

— Вав, — отозвался Сердар, всем своим видом показывая, что только об этом и толкует ей битых полчаса.

Увы, собраться девице из высшего общества вовсе не так просто, как их сверстницам из низких сословий. Надобно умыться, одеться, привести себя в порядок, а одной это сделать несколько затруднительно. К счастью, есть прислуга.

В чем в Питере нет недостатка, так это в молодых и не очень людях, желающих наняться в услужение к хорошим хозяевам. Русские, чухонцы, немцы, французы, поляки и представители еще бог знает каких наций, жаждут жить в господском доме и выполнять все прихоти своих господ. И дело даже не в жалованье, которое относительно невелико. Нет, их прельщает возможность жить на всем готовом, носить богатое пусть и форменное платье, какое они, в ином случае, никогда не смогли бы себе позволить, хорошо питаться с барского стола и не знать тяжелой изнурительной работы.

Прежде у Люсии не было личной горничной. Старая няня ее давно умерла, а в институте благородных девиц отдельная прислуга не полагалась. Когда же барышня добровольно вступила в «Красный крест» и отправилась на войну, об этом не могло быть и речи. Все приходилось делать самой, иногда деля тяготы походной жизни вместе с другими сестрами милосердия. Но теперь, когда она вернулась, отец озаботился, и в их доме появилась Маша – смешливая миловидная девушка родом из деревни рядом с Питером, издавна поставлявшей в столицу свежее молоко, зелень и прислугу.

— Ой, барышня, — зевнула Маша, берясь за гребень, — и охота вам вставать в эдакую рань?

— Надо Сердарчика выгулять, — благожелательно улыбнулась Люсия.

— Вот аспид, — всплеснула руками горничная, — никому от него в доме житья нет!

Услышав нелестную характеристику, алабай весьма выразительно посмотрел на девушку, отчего та немного струхнула.

— Он хороший пес, — мягко возразила ей хозяйка, поглаживая своего любимца.

— Конечно хороший, — охотно согласилась та. — Особливо когда спит зубами к стенке. Вот тогда мимо него даже без палки пройти можно!

Надо сказать, что в словах девушки была определенная доля истины. Сердар, несмотря на молодость, действительно, обладал своенравным характером и всегда был готов его продемонстрировать. Быстро уяснив, кто есть кто, пес решил, что Люсию он по-прежнему обожает, к хорошо знакомому ему Людвигу относится с симпатией, старого барона уважает, а прочих только терпит. И только до тех пор, пока они не вторгаются в его личное пространство. А личное пространство, само собой, разумеется, включало весь особняк Штиглицев и прилегающую к нему территорию.

— Фриштыкать-то будете? — поинтересовалась девушка, покончив с прической.[20]

— Нет, — невольно улыбнулась Люсия. — После прогулки.

Поскольку вся остальная прислуга в доме была выходцами из Германии, говорили в нем зачастую тоже по-немецки. Оказавшаяся таким образом единственной русской среди них Маша, хоть и не освоила наречия алеманов, иногда вставляла в свою речь немецкие словечки, неизменно веселя этим свою молодую хозяйку. Вообще, несмотря на разницу в статусе, девушки быстро сошлись и стали почти подругами.

— Батюшка ругаться будут, — поджала губы горничная, которой вовсе не улыбалось пропустить завтрак и потом давиться на кухне тем, что ей оставят, под презрительным взглядом кухарки.

— Оставь, — слегка поморщилась не подозревающая о таких нюансах барышня. — Он даже не заметит моего отсутствия.

— А братец? — сделала последнюю попытку Маша.

— А он разве дома? — высоко подняла брови Люсия.

— Да куда же ему деваться? — прикинулась дурой девушка, прекрасно знавшая, что записавшийся вольнослушателем в Михайловскую артиллерийскую академию Людвиг усвистал из дома ни свет ни заря. Ему нужно было встретиться с каким-то товарищем и обменяться не то чертежами, не то конспектами.

Как ни старалась Маша, ей так и не удалось убедить свою молодую хозяйку позавтракать, так что волей-неволей пришлось сопровождать ее на прогулку. Но тут уж ничего не поделаешь.

А вот кто действительно был рад оказаться за стенами особняка, так это Сердар! В мгновение ока пронесся он по пустынным аллеям маленького парка. Залез во все сугробы, обнюхал с опаской глядящего на него дворника, обгавкал для порядка редких прохожих за оградой и, не обнаружив нигде исчадий ада, которых люди отчего-то зовут котами, совершенно успокоился.

— Надеюсь, ты рад? — невольно улыбнулась глядя на довольную морду щенка Люсия.

— Вав, — степенно отвечал тот.

— Еще бы не рад, оглоед! — пробурчала про себя Маша, но под внимательным взором будущего волкодава осеклась и сочла за благо в дальнейшем помалкивать.

А Люсия, тем временем, как и полагается романтичной особе ее лет, предавалась мечтам о том, кто подарил ей Сердара.

— Думает ли он обо мне теперь? — чуть слышно спросила она.

— Конечно, думает, барышня! — убежденно отвечала посвященная в сердечные тайны своей хозяйки горничная. — Разве же может быть иначе?

— Да может он и вовсе спит, — больше из духа противоречия возразила юная баронесса, втайне надеясь, что наперсница станет ее разубеждать.

— Может и спит, — пожала та плечами, — но скорее всего, завтракает. И вам бы пора. Да и песика вашего подкормить не мешало бы. Вон он какой тощий!

Надо сказать, что говоря о Будищеве, милые девушки заблуждались. Он не ел и тем более не спал, поскольку еще ранним утром отправился на склады, где его ожидал верный Шматов и два почтенных господина, привлеченных в качестве оценщиков. Им сегодня предстояло осмотреть привезенное с войны добро и вынести вердикт о его ценности.

Всю прошедшую неделю, Федор практически не покидал складов, готовясь к предстоящей «презентации». Чистил серебро, раскладывал на стеллажах сабли с кинжалами, развешивал наиболее красивые, с его точки зрения, ковры. Наконец, все было готово, и парень с замиранием сердца ждал приговора. Быть ли ему богатым?

Эксперты с важным видом ходили от одной стены к другой, ворошили залежи ковров, морщась при виде пробоин от пуль и потертостей. Потом их внимание привлекло оружие и предметы утвари. В особенности те из них, которые благодаря стараниям Феди радовали глаз нестерпимым блеском.

— Сеньор Шматов, — не выдержал один из них. — Зачем вы натерли это?

— Ну как же, — растерялся будущий купец. — Что бы, значится, красивше было.

— Что-то не так, господин Манчини? — заинтересовался разговором подпоручик.

— Все не так, сеньор Будищев! — всплеснул руками темпераментный итальянец. — Разве же можно старые вещи так чистить?

— И в чем проблема? — не понял Дмитрий.

— Но они выглядят как… ремейке!

— То есть, как новодел, — сообразил моряк.

— Си![21]

— Чего это басурманин толкует? — осторожно спросил у компаньона Федя, опасливо поглядывая на отчаянно жестикулирующего итальянца.

— Говорит, что ты сабли попортил, когда чистил.

— Что?!! Врет антихрист! Как есть поклеп возводит, жидовская морда!

— Он не еврей, — скупо усмехнулся всплеску бытового антисемитизма Дмитрий. — Скажи лучше, много ли начистил?

— Нет. Только эти, что на виду.

— Тогда не страшно, — махнул рукой подпоручик. — У себя в квартире по коврам развешу. Только остальное не тронь.

Специалист по коврам, в отличие от своего напарника, оказался хорошо говорящим по-русски флегматиком, как, впрочем, и подобает коренному петербургскому немцу.

— Что скажете, господин Клопп? — повернулся к нему Будищев.

— Кое-что ценное есть, — с невозмутимым видом отозвался тот.

— Например?

— Вот это, пожалуй, — ткнул пальцем в один из ковров эксперт, — представляет определенный интерес. Очень редкий рисунок и работа весьма искусная. Полагаю, такой ковер может стоить до трехсот рублей или даже больше.

— За такой махонький? — выпучил глаза Шматов, давший какому-то солдату за целую охапку таких же пятерку.

— Это коврик для исламской молитвы, или как его еще называют, намаза, — терпеливо пояснил немец. — Они не бывают больших размеров.

— А тогда за этот сколько? — с замиранием сердца поинтересовался Федор, показывая на большой ковер с вытканными на нем большими медальонами, разделенными на четыре части с прихотливым орнаментом на каждой из них.

— Полагаю, около ста рублей.

— Так он же большой! И пулями не траченый…

— Это, конечно, большой плюс. Но таких ковров после завоевания Текинского оазиса довольно много на рынке.

— А этот?

— О, найн. Этот не стоит ничего. Двадцать пять рублей за аршин.

— Двадцать пять рублей, тоже деньги, — резонно заметил Дмитрий.

— Видите ли, господин Будищев, — помялся подбирая слова эксперт. — Даже не самый хороший экземпляр в этой куче, это все равно восточный ковер ручной работы! Они все имеют свою цену, которая даже, как это вы говорите, на не толстый конец, выше, чем у его европейского собрата машинной выделки. И даже пробоины от пуль, не всегда есть плохо. Это история и она тоже имеет свою цену. К примеру, если этот ковер принадлежал какому-то знатному туземному князю и пробит пулей его убившей. Вы меня понимаете?

— Вполне.

— Если вам угодно, я сейчас же приступлю к составлению экспертного заключения.

— Хорошо, в таком случае не стану вас отвлекать, — кивнул Дмитрий, после чего развернулся к своему незадачливому компаньону. — В общем, так, Федя мне пора бежать. А ты тут приглядывай. Слушай, чего умные люди говорят, и мотай на ус.

— А зачем эти самые «заключения»? — осторожно спросил незадачливый купец.

— А зачем тебе паспорт? — вопросом на вопрос отвечал приятель.

— Дык, сам говорил, без бумажки я букашка, — удивился Шматов.

— Вот и экспертное заключение для старинной вещи, что-то вроде паспорта. С ним часть нашего добра можно будет через аукционы спихнуть, а это совсем другие бабки. Особенно, если будет хорошая реклама.

— Ага, с рекламой-то оно, конечное дело, лучше будет, — охотно согласился парень, после чего с сомнением посмотрел на экспертов и тяжело вздохнул. — Не стащили бы чего, а то вишь глаза так и зыркают, ровно у цыган!

— Стащить вряд ли, — усмехнулся подпоручик, а вот купить за бесценок, какую-нибудь стоящую вещь, так это запросто.

— Какую? — насторожился парень, явно приготовившись кричать караул.

— Да вон хоть тот палас, от которого он всякий раз морду отворачивает. Вроде, как даже смотреть не хочет.

— Это который с птичками? — правильно понял его Шматов. — А чего с ним. Коврик-то вроде завалящий…

— В том-то и дело, братан. Ты слыхал, что мусульманам нельзя ни людей, ни животных изображать?

— Нет. А почему?

— Да хрен его знает почему. Харам и все тут! Только ведь зачем-то ткач этих птичек выткал?

— И что делать? — помотал головой, будто отгоняя наваждение, так и не сообразивший в чем дело парень.

— Ни хрена не делай. Просто если попросят любую вещь в уплату или за денежку малую, скажи, мол, без меня этот вопрос не решаешь. Усек?

— Ага!

— Ну, давай.

Будищеву и впрямь надо было бежать. Отпуск отпуском, но великому князю Константину Николаевичу пришла в голову блажь, что кадетам Морского корпуса надобно срочно поведать об опыте применения картечниц в Ахал-Текинской экспедиции. Обязанность эту он возложил на Шемана, но бравый лейтенант расхворался и не смог по состоянию здоровья. Недавно произведенный в мичмана Майер вообще находился в Москве, так что отдуваться пришлось подпоручику Будищеву.

В царствование императора Александра Освободителя, Морской кадетский корпус был переименован в училище, но в обиходе все старались называть его по-прежнему. Привилегированное учебное заведение по престижности могло поспорить с такими столпами военного и придворного образования, как Пажеский корпуса, Николаевское кавалерийское училище или Александровский лицей.

Генерал-адмирал Константин Николаевич предпринял немало усилий, чтобы демократизировать свое ведомство вообще и корпус в частности, однако нельзя сказать, чтобы преуспел. Традиции элитарности пустили слишком глубокие корни, но, тем не менее, именно при нем в тесную касту морских офицеров стали проникать дети врачей и выслужившихся из нижних чинов обер-офицеров.[22]

Но в любом случае, импровизированный лектор оказался под пристальными взглядами будущей элиты флота и империи. В одних читалось искреннее любопытство, в других пренебрежение, в третьих равнодушие. Впрочем, пришедшему с лекцией подпоручику было не привыкать.

— Добрый день, господа, — начал он. — Меня зовут Дмитрий Николаевич Будищев и я расскажу вам об опыте применения пулеметов во время экспедиции в Геок-тепе под командованием генерал-адъютанта Скобелева.

— А почему вы сказали пулеметов? — спросил кто-то с места. — Ведь правильно они именуются митральезами.

— Кто сказал?

— Кадет Василий Канин, — вытянулся во фрунт любопытный.

— Видите ли, Василий, — хмыкнул лектор. — Дело в том, что, на мой взгляд, и французское слово «митральеза»,[23] и русское «картечница» не отражают особенностей устройства и назначения данного вида оружия, поскольку оно предназначено для стрельбы пулями, а уж никак не картечью. Кроме того, я являюсь его изобретателем, поэтому мне и решать, как его называть. Так понятно?

— Более чем, господин подпоручик.

— Еще есть вопросы?

— Так точно!

— Слушаю вас.

— Я хотел бы знать, к чему нам, морским офицерам, вообще, опыт войны в пустыне?

— Во-первых, вы еще не офицер, — усмехнулся Дмитрий, — а во-вторых, откуда вам знать, куда закинет вас судьба? Быть может, вам придется командовать десантной ротой при штурме вражеской цитадели, или же, напротив, защищать свою, как это было в Крымскую кампанию в Севастополе.

— Об этом я не подумал, — смущенно признал кадет, под смешки товарищей.

— Так привыкайте думать, — усмехнулся лектор. — В жизни пригодится. Вдруг станете командующим флотом, а привычки думать так и не приобретете. Впрочем, мы отвлеклись от темы.

Что-что, а рассказывать Будищев умел. Уже через минуту, после того как он заговорил, одетые в военную форму мальчишки слушали его с таким вниманием, с каким восторженные неофиты внимают проповеднику новой веры. Образно описывая окружающий его во время похода ландшафт и противника, он умел нагнать жути на юных слушателей, а потом разрядить обстановку шуткой на грани фола.

Приходилось, правда, следить за языком, чтобы ненароком не перейти с обычного русского языка на командно-матерный, но пока что он справлялся. Однажды по ходу рассказа, Дмитрий достал из принесенного с собой портфеля кривой кинжал и в лицах изобразил, как текинец подкрадывается к нерадивому часовому, а потом с силой метнул свой трофей в классную доску, заставив замереть слушателей от восторга, а приглядывающего за порядком капитана первого ранга от негодования.

Затем он раскрыл короб и быстро разобрал замок, попутно объясняя кадетам на какие детали нужно обращать особое внимание, во избежание задержек, перекосов и тому подобных напастей.

— А возможно ли с помощью ваших пулеметов отбить атаку минных катеров? — подал голос долговязый детина с лицом отпетого бузотера.

— Как вас зовут?

— Кадет Ростислав Вальронд.

— Нынешних катеров и миноносок, запросто.

— А миноносцев?

— Тут сложнее, но с их помощью можно перебить прислугу минных аппаратов и тем самым сорвать атаку. А если увеличить калибр пулемета, получится автоматическая малокалиберная пушка. Удачно пущенная очередь из такого орудия вскроет тонкую обшивку миноносца как нож консервную банку.

— Прошу прощения, — неожиданно подал голос совсем юный мальчишка, — кадет Алексей Крылов. Скажите, это ведь вы изобретатель беспроволочного телеграфа?

— Да.

— А как вы полагаете, найдет ли ваше изобретение применение в военном флоте?

— Несомненно. Пока она, конечно, не может похвастаться надежностью и дальностью, но усовершенствование ее лишь вопрос времени.

— А какими вы видите будущие корабли?

— Я не специалист, — усмехнулся Будищев, — но отчего бы нам не пофантазировать?

С этими словами он подошел к уже пострадавшей от него доске и, взяв в руку мел, быстро набросал на ней примерный чертеж. Человек из будущего, возможно, узнал бы в этом рисунке схематичный набросок линкора Второй мировой, изображения которого в свое время попадались Дмитрию.

— Отчего такое расположение башен? Почему не показаны боевые марсы, а где, в конце концов, парусный рангоут? — засыпали его вопросами кадеты.

— А зачем он нужен? — ответил на последний вопрос подпоручик. — Сейчас, чтобы идти под парусом на клиперах поднимают винты в специальный колодец. Но что делать, если винт стационарный? Он будет мешать.

— А таран? — не унимались будущие флотоводцы.

— В будущем дистанция боя увеличится настолько, что таран станет невозможен.

— Это вы почему так решили? — счел необходимым вмешаться приглядывающий за порядком офицер.

— Судите сами, господин капитан первого ранга, — ответил ему подпоручик. — Пушки «Петра Великого» бьют всего на двадцать два кабельтова. Однако, новейшие орудия образца 1877 года уже на сорок семь. Если прогресс пойдет таким же темпом, к концу века это расстояние удвоится.

— Ну, это вы, батенька, хватили! — покачал головой собеседник.

— А по небу корабли летать не будут? — крикнул из задних рядов какой-то кадет, но не встал как остальные, а затихарился.

— Будут, конечно, — пожал плечами Будищев, не замечая, как багровеет от гнева его собеседник.

— Этот паровоз не полетит! — под всеобщий смех заявил все тот же голос.

— Паровоз точно не полетит, — простодушно согласился с ним Дмитрий, после чего взялся за лежащий на столе лист бумаги и сложил из него самолетик.

— А вот такой аэроплан, почему нет? — продолжил подпоручик и запустил свою поделку.

Сложенная из плотной бумаги конструкция под изумленные охи и ахи кадетов пересекла по диагонали аудитории, после чего плавно приземлилась на «камчатке»,[24] чтобы тут же исчезнуть в руках взбудораженных подобным зрелищем мальчишек.

— Немедля прекратить бардак! — не выдержав, заорал офицер, после чего в расстроенных чувствах выбежал вон.

— Что это с ним? — удивился Будищев.

— Его высокоблагородие господин капитан первого ранга Можайский большой энтузиаст воздухоплавания, — перебивая друг друга, пояснили ему кадеты. — И когда слышит про паровоз, который не полетит, страшно злится!

— Твою мать! — не выдержал подпоручик, припомнив встречу с губернатором Кронштадта. — Так это я про его модель… что б меня… разэдак …

Мальчишки всегда мальчишки. Одни кинулись смотреть, далеко ли вошел в классную доску кинжал, другие пытались смастерить самолетик из бумаги, третьи, хихикая про себя, внимательно слушали, как изобретательно ругается лектор, старясь запомнить наиболее сильные выражения. Но все они сегодня узнали много нового, и странный подпоручик навсегда врезался в их память.

— Ваше высокоблагородие, разрешите обратиться, — подошел к немного успокоившемуся Можайскому Дмитрий после лекции.

— Обращайтесь, подпоручик, — сухо буркнул обиженный офицер, но потом смилостивился и добавил уже более любезным тоном, — и не тянитесь так, вы же уже не унтер!

— Нам нужно поговорить.

— Не вижу подходящей темы!

— Я про летательные аппараты.

— Вот и я, милостивый государь, о том же! — снова начал заводиться капраз.[25] — Непостижимо, вы известный в научных кругах изобретатель-практик подчеркнуто неуважительно высказываетесь о чужих экспериментах… ей-богу, будь я по моложе, непременно прислал бы вам картель![26]

— Не стоит горячиться, — попытался успокоить его Будищев. — Я говорил лишь о модели, которую видел в кабинете адмирала Казакевича. Вот она вряд ли сможет хотя бы просто оторваться от земли. Но сами летательные аппараты тяжелее воздуха вполне возможны и обязательно будут построены.

— И когда же? — с явным сарказмом в голосе поинтересовался Можайский.

— Если у нас с вами ничего не получится, то лет через двадцать в Америке, пожалуй, смогут.

— У нас с вами? — возмутился оскорблённый в лучших чувствах энтузиаст воздушного плавания. — Вы серьезно?

— Знаете что, господин капитан первого ранга, — понял, что ничего сегодня не добьется Будищев, — в ближайшую субботу мой компаньон Владимир Степанович Барановский устраивает нечто вроде приема. Давайте встретимся там и поговорим спокойно. Он проживает на Сампсоньевском проспекте. Люди там собираются грамотные и склонные ко всему новому. Приходите, не пожалеете.

— Я подумаю…

Глава 6

Если бы Семка по-прежнему жил в господском доме, его наверняка для лечения определили в одну из городских больниц. Заведения это были не самые передовые, но и уход, и сносная кормежка, и самое главное врачи в них наличествовали. Но поскольку несчастье случилось в рабочей слободке, то пострадавшего от побоев парня, не мудрствуя лукаво, отправили в околоток для бедных, где ничего подобного не наблюдалось. Доктор там появлялся далеко не каждый день, а потому все обязанности по лечению легли на фельдшера из отставных солдат, который рассуждал подобно гоголевскому герою. «Человек существо простое, выздоровеет он и так выздоровеет. Помрет и так помрет!»

Впрочем, приход Будищева мгновенно вывел местного эскулапа из состояния блаженного покоя, и он почтительно провел подпоручика к больному, показывая при этом всю убогость и неустроенность лечебного учреждения.

— Что за, мать вашу?! — поморщился Дмитрий, уловив зловонные миазмы.

— Гадят, ваше благородие, — простодушно пожал плечами служитель Асклепия.[27]

Семку они нашли лежащим на застеленных драной дерюжкой нарах, из-под которой выглядывали пучки перепрелой соломы. Причем, мальчишка был не единственным обитателем убогого ложа, поскольку рядом с ним пристроился мутный тип с редкой бороденкой и гнилыми зубами. Увидев офицера, сосед почему-то решил, что прибыло начальство, а потому вскочил и принялся кланяться.

— Вот, извольте видеть, вашескородие, — зачастил он. — Пропадаем без пригляду и доброго слова, а также тепла…

Насчет последнего тип явно не врал. В продуваемом всеми ветрами помещении, которое язык не поворачивался назвать палатой, было мягко говоря, свежо. Печку, судя по всему, топили лишь раз в сутки и это время еще не наступило, а потому страждущие кутались кто во что горазд.

— Годи, — грубо прервал его фельдшер. — Их благородию не до тебя!

— Семушка, ты как? — наклонился к мальчишке Будищев.

— Хорошо, — едва шевеля губами, прошептал тот и вымученно улыбнулся.

— Я вижу, — хмыкнул подпоручик.

— Я за им ухаживаю, — снова влез сосед, с преданным видом заглядывая в глаза моряку.

При этих словах парнишка немного поморщился, как будто упоминания о заботе были ему неприятны.

— Значит так, — решительно заявил Будищев. — Мальчика я забираю.

— Как прикажете, — с готовностью кивнул отставник. — Я сейчас кликну кого поздоровее, чтобы, значит, донесли до санок.

— Чего же кликать, когда я тут уже! — воскликнул тип, в порыве усердия намереваясь сграбастать Семена и поволочь куда прикажут.

— Отвали, — отпихнул его Дмитрий, и подхватил лежащего Семку на руки.

Широко шагая, он бережно нес свою ношу посреди увечных, убогих, завшивленных пациентов, провожающих их безучастными взглядами в которых читалась полная безнадега. Неугомонный сосед, и, не подумав отстать, бежал следом, придерживая одну из ног мальчика, и попутно покрикивая на прочих обитателей, посторонитесь, мол, сукины дети!

— Осторожнее, ваше благородие, — счел своим долгом предупредить фельдшер. — Насекомые могут быть.

— Боишься казенных блох не досчитаться?

— Никак нет, — не удержался от ухмылки старый служака, — тут этого добра с избытком.

Извозчик, завидя столь странную процессию, встрепенулся и помог укладывать больного, прикрыв его меховой полстью. Будищев пристроился рядом, фельдшер вытянулся, отдавая честь, а мутный тип, в чаянии вознаграждения, упорно лез на глаза, придав лицу просящее выражение.

— Возьми, любезный, — протянул служителю полтинник Дмитрий. — Следи за больными, люди все же, а не собаки!

— Благодарствую, — с достоинством принял тот монету.

— А мне? — едва не взвыл сосед, внезапно осознав, что его игнорируют.

— Будь добр, дай ему по роже, я верну при случае, — поморщился подпоручик, и повелительно бросил вознице. — Трогай!

— Это со всем нашим удовольствием!

По-хорошему, Семена следовало отвезти в больницу, благо в Петербурге в них не было недостатка, но Будищев решил иначе и направился прямиком к Студитскому, недавно прибывшему в Петербург.

Доктор, как и большинство людей его профессии, снимал большую квартиру, чтобы иметь возможность принимать пациентов. Во всяком случае, швейцар появлению офицера с мальчиком на руках совсем не удивился, и даже помог им подняться по лестнице. Имевшая неосторожность открыть дверь служанка, была бесцеремонно отодвинута в сторону и еле успела пискнуть что-то вроде, смотровая там.

— Что здесь происходит? — удивленно спросил вышедший на шум хозяин.

— И вам здравствуйте, Владимир Андреевич, — широко во все тридцать два зуба улыбнулся моряк. — Мы тут немного приболели!

— Добрый день, — машинально отозвался врач, никак не ожидавший что его практика начнется так скоро, после чего принялся за осмотр.

— Ну-с, молодой человек, как вы себя чувствуете? — наклонился над нежданным пациентом Студитский.

— Голова кружится, — жалобно отозвался тот.

— Сними рубашку, я тебя послушаю.

— Хорошо… ох!

— Рука болит?

— Да.

— А так?

— Ой-ей-ей!

— А синяки откуда?

— Да так…

— Один придурок руки распустил, — хмуро пояснил подпоручик.

— Понятно. Кто вам этот мальчик, если не секрет?

— Ученик.

— Вот даже как? — высоко поднял брови врач, продолжая работу.

— Что с ним? — нетерпеливо спросил Будищев, когда тот закончил.

— Пока не могу сказать ничего определенного, — с непроницаемым лицом отозвался тот. — Можешь одеться, дружок.

— Что все так плохо? — хмуро спросил Дмитрий, когда они остались одни.

— Ну не то, чтобы совсем плохо, однако, приятного мало. Давно это случилось?

— Вчера.

— Почему не обратились к врачу?

— Как раз обратились. Только меня под рукой не было и Семку отвезли в какую-то дыру на теле мироздания. Врачей нет, ухода нет, про кормежку просто молчу. Вонь страшная, а по углам столько пенициллина выросло, триппер залечить можно.

— Что простите?

— Я говорю, плесень кругом, несмотря на зиму.

— Нет, я про триппер. Вы знаете, что он неизлечим? И при чем тут плесень?

— Не обращайте внимания, Владимир Андреевич, вы же знаете, я иногда всякую хрень несу. Скажите лучше, что с мальчиком? У него-то все излечимо?

— Того заболевания, что вы походя упомянули, слава богу, нет. Переломов, насколько я понимаю, тоже. Остальное поправим. Сотрясение мозга это не смертельно, хотя и чревато последствиями. Нужен покой, хорошее питание и соответствующий уход. Вы сможете это обеспечить?

— Да. Он будет жить у меня.

— Ну и превосходно. Сейчас я напишу рецепт.

Договорив, Студитский сел за стол и набросал несколько строк на небольшом листке. Присыпав свежие чернила песком, подождал, когда они высохнут, после чего стряхнул остатки в корзину для бумаг.

— Готово, — с удовлетворением кивнул он, и хотел было протянуть бумагу Будищеву, но остановился на полпути.

— Что-то не так?

— Дмитрий Николаевич, — пытливо вглядываясь в глаза Будищева начал врач, — вы, когда говорили про лечение гонореи, имели в виду случайно не плесень из рода penicillium?

— Понятия не имею о чем вы, — пожал плечами подпоручик, но заметив недоверчивый взгляд врача, неожиданно сам для себя добавил, — могу сказать лишь, что это средство уничтожает все болезнетворные микробы в ранах. Но, как и из чего его получать… вообще не в курсе.

— Ну, конечно, — скептически покачал головой врач. — Как и про ту засаду. Впрочем, не хотите говорить не надо. Теперь отправляйтесь домой. Через три дня я вас навещу, а если состояние ухудшится, то дайте знать, приеду немедленно.

— Благодарю, Владимир Андреевич. Сколько я вам должен?

— Я еще не начал практиковать, так что этот визит не будет стоить вам ничего. И уберите ваш бумажник, а не то я обижусь. В конце концов, мы с вами немало пережили во время последнего похода.

— Как знаете.

Добравшись домой, Будищев поручил мальчишку заботам охающей Домны, а сам направился в гальваническую мастерскую, забрать Стешу. После несчастья с Семкой Дмитрий твердо решил, что дети будут жить у него и наплевать на людские пересуды. Люсия, слава богу, не дура, должна понять, что к чему, тетушка тоже, а мнением прочих можно и пренебречь.

Как ни странно, девушки на работе не оказалось. По словам управляющего, утром она пришла с заплаканными глазами, чувствовала себя нехорошо, все валилось у нее из рук, и тот, зная об особом отношении хозяев к Филипповой, разрешил ей уйти пораньше.

— И куда же она пошла? — озадаченно спросил подпоручик.

— Простите великодушно, Дмитрий Николаевич, не осведомлен, — пожал тот плечами. — Но предполагаю, что к себе в слободку.

— Ну-ну, — нахмурился моряк, которого только что кольнуло острое предчувствие.

Не теряя ни минуты, Будищев бросился на выход, но извозчик, которому он велел дожидаться, отчего-то уехал, и теперь о его существовании напоминала лишь кучка лошадиного навоза на месте стоянки.

Вообще-то до рабочей слободки было не так уж далеко, но офицеру было неприлично ходить пешком, если конечно речь не шла о прогулке с барышней. Однако Дмитрий привык доверять своим инстинктам, а потому сломя голову бросился бежать, радуясь про себя, что морякам в повседневной форме положен кортик, а не сабля как у сухопутных собратьев.

К счастью, народа на улице из-за зимнего времени было немного, и вид несущегося со всех ног офицера флота не привлек особого внимания. Разве что у лавки как всегда толпились какие-то люди. Одни пришли что-то купить, другие уже уходили, третьи просто собрались почесать языки. Правда, на сей раз, посетители почему-то разбегались в разные стороны, опасливо поглядывая назад. Машинально отметив эту странность, Будищев остановился и решил зайти внутрь.

Что такое лавка для городского человека? Все! Это деревенские могут проходить всю жизнь в домотканине и лаптях, есть то, что дала земля, а покупать разве что соль, да еще, быть может, раз в год красный платок у забредшего к ним офени для полюбившейся девки. А в городе, шалишь, брат! Нет у людей времени растить лен, драть лыко, да горбатиться в огороде. Какой ты ни есть, а надобны тебе и сапоги, и пиджак, и справный картуз. Продукты опять же. А потому приказчик в лавке, как ни крути, а персона!

А потому с простецами Прошка держался не теряя достоинства, разговаривал хоть и не через губу, а все же фасон держал. Нет, коли забредет к ним ненароком кто из благородных или купеческого звания, так Прохор перед ними мелким бесом рассыплется, чтобы угодить! Только не часто такое случалось. Чего им делать в лавке для простого люда?

— Прохор Кузьмич, почем ситец? — заискивающе спросила женщина с усталым от бесконечных забот лицом.

— По деньгам, тетка Марфа. Тридцать копеек за аршин.

— Это что же так дорого?!

— Потому что товар уж больно хорош. Глянь, какой рисунок? А цвет? Новая краска. Ни в жисть не выцветет.

— Вы прошлый раз тоже так говорили, а он после стирки и того, — осторожно возразила клиентка.

— Это оттого, что вы вальком дерете безо всякого понятия, — снисходительно пояснил глупой бабе всю глубину заблуждений приказчик. — Стирать надобно аккуратно, можно сказать ласково. Тогда и ткань будет служить долго и рисунок вовек не сойдет. Сколько отрезать-то?

— Кубыть три аршина, — вздохнула тетка Марфа, прикидывая финансовые потери.

— Заплатите сейчас?

— Да где уж. Вы, Прохор Кузьмич уж будьте любезны, запишите в тетрадочку. А мой как получит положенное, так сразу и рассчитаемся.

— Рассчитаетесь вы, как же, — сварливо отвечал Прошка, отмеряя ткань. — Небось опять запьет твой мужик и про долги не вспомнит!

Несчастная тетка Марфа, прекрасно понимая, что такая перспектива более чем возможна, возражать не посмела, но и отступать не стала. Потому как мужнина пьянка это одно, а новые рубашки детям справить надо!

В этот момент внутрь лавки вошла девушка, при виде которой сердце приказчика затрепетало.

— Здравствуйте, Степанида Акимовна, — вежливо поприветствовал он новую посетительницу, — давненько вы к нам не захаживали.

Ответом ему было ледяное молчание. Решив, что нежданная гостья не хочет говорить при посторонних, Прохор бросился выпроваживать клиентку.

— Ладно уж, тетка Марфа, — сунул он ей отрез ткани. — Запишу тебя в тетрадочку. Ступай с богом.

— Мне бы еще спичек и мыла, — попыталась задержаться навострившая уши женщина, но не тут-то было.

— Ступай, говорю, — прошипел приказчик, — не дам в долг более ничего!

— А вот…

— Вали отсюда!

— Ладно-ладно, — засобиралась женщина, с жадным любопытством поглядывая на все еще не проронившую ни слова девушку. — Иду ужо!

— Что желаете, Степанида Акимовна? — завертелся вьюном Прохор, с вожделением поглядывая на Стешу. — Сукно жаккардовое имеется, ситчики веселенькие, а то может, платок шелковый пожелаете? Только скажите, сей момент ваше станет!

— Семка в больнице лежит, — бесцветным голосом проронила, наконец, девушка.

— Чего? — не понял сначала приказчик.

— Фельдшер сказывает, что помрет…

— Ишь ты, — почти искренне огорчился сообразивший в чем дело Прошка. — Видит бог, не хотел я такого.

— А что ты хотел?

— Поучить маленько, — пожал плечами парень, прикидывая про себя, не будет ли ему неприятностей за побои и кого надо первым делом умаслить в полиции, чтобы делу ход не давали. — Чего этот сопляк надо мной насмехался?

— Поучить, значит? — переспросила Степанида и внезапно вытащила из-за пазухи большой револьвер.

— Ты чего? — округлил глаза никак не ожидавший такого поворота приказчик. — Не балуй, слышишь!

Ответом ему был громкий щелчок взводимого курка, показавшийся местному Казанове звоном погребального колокола. В другое время он может бросился вперед, да вырвал у девушки оружие, благо, силы имел немеряно, но теперь между ними стоял высокий прилавок, который враз не перескочишь.

— Караул! Убивают! — заверещала так никуда и не ушедшая до сих пор тетка Марфа, после чего рысью бросилась вон, прижимая к груди драгоценную мануфактуру.

— Молись! — кротко велела порядком струхнувшему приказчику Стеша.

— Не стреляй, — взвизгнул тот, шмыгнув под прилавок.

— Стеша, стой! — раздался от двери голос Будищева.

— Не останавливай меня, — глухо прошептала девушка. — Он Семена убил!

— Во-первых, не убил, — мягко возразил ей Дмитрий, — врач сказал, что ничего страшного с ним не случилось. До свадьбы заживет.

— Правда? — вспыхнула, обернувшись к нему Степанида.

— Еще какая, правда, — осторожно чтобы не напугать подвинулся к ней подпоручик. — А во-вторых, поверь, не стоит оно того. Уж я-то знаю…

Пока он так уговаривал девушку не наделать глупостей, прячущийся за прилавком Прохор заметил, что на него никто не обращает внимания, и решил действовать. Пробравшись на карачках под откидной столешницей, приказчик выскочил из своего укрытия и отпихнув в сторону никак не ожидавшую такого подвоха Стешу, завладел ее револьвером.

— Ишь, что удумала подстилка господская! — заорал он, ощутив в руке тяжесть оружия. — Вот я тебя в полицию сдам, хлебнешь на каторге с шила патоки!

— Что ты сказал, говнюк? — встал между ним и упавшей девушкой Будищев.

— Не подходи! — продолжал блажить почувствовавший себя героем Прошка. — Я про тебя слыхал, по тебе тоже тюрьма плачет!

— Да что ты говоришь? — криво усмехнулся моряк, прикидывая про себя сразу пристрелить мерзавца или сломать ему для начала пару конечностей.

— Да! Вы оба бандиты и социалисты! Думали, не догадаюсь? Шалишь, брат, я вас сразу раскусил! Ничего, сейчас полиция подоспеет…

— И что ты сделаешь? — поинтересовался Дмитрий.

— Всех вас сдам, скажу, вы меня грабить пришли с револьвером, вот!

— Положи ствол, придурок, пока я тебе его никуда не засунул!

— Ах ты! — вспыхнул приказчик от просквозившего в словах подпоручика презрения и нажал на спуск.

Мудреный механизм исправно сработал, курок щелкнул по шпендику и… ничего не случилось.

— Он что, незаряжатый? — растерянно спросил Прошка, с недоумением разглядывая оказавшееся бесполезным оружие.

— Ну почему же, не заряжен, — почти сочувственно улыбнулся Будищев. — Просто капсюля на место не вставлены.

— Вона как, — протянул приказчик и тут же согнулся от удара под дых.

— Слушай сюда, урод, — прошипел Дмитрий, вывернув приказчику руку, так что он и дернуться не мог. — За Семку я бы тебе просто ноги переломал, а вот если бы Стешу на каторгу из-за такого как ты дерьма отправили…

— Пустите, ваше благородие…

— Ты смотри, уже и благородием стал…

Примерно через четверть часа на месте происшествия появилась полиция, в лице городового Тихона Зыкина.

— Есть кто живой? — опасливо крикнул он в дверь, выставив перед собой саблю.

— Заходи, не бойся, — с усмешкой отвечал ему Дмитрий, добавив про себя «выходи, не плачь».

— Это что у вас тут приключилось? — округлил глаза страж порядка, увидев избитого и связанного Прохора и стоящего рядом с ним флотского офицера.

— Да вот, — пожал плечами подпоручик, — напал на защитника отечества, понимаешь!

— Прохор-то? — с явным недоверием в голосе протянул Тихон, неумело убирая клинок в ножны.

— И еще револьвером угрожал, — добавил Будищев.

— Каким таким револьвером? — еще больше удивился городовой, сам так и не сподобившийся приобрети себе огнестрел и обходившийся при охране порядка кулаками, лишь для самых буйных приберегая сабельные ножны.[28]

— А вот, — показал Дмитрий.

— Ишь ты, — подобрался старый служака. — Откуда только он у него взялся?

Услышав эти слова, приказчик встрепенулся и, с надеждой посмотрев на полицейского целым глазом, попытался что-то промычать, но со сломанной челюстью это было несколько несподручно.

— Любезнейший, — нахмурился моряк, — мне показалось, или ты подвергаешь сомнению слова офицера флота?

— Никак нет, ваше благородие! — испугался городовой. — Не извольте сомневаться, сейчас я этого паразита в околоток доставлю, а уж там разберемся и где он револьвер взял, и кто его надоумил с им на господ кидаться. Только уж вы, господин подпоручик, соблаговолите с нами пойти. Чтобы значит, показания дать по всей форме.

— Это можно, — кивнул Будищев.

Не выглядевший слишком здоровым Зыкин неожиданно легко поднял за шиворот Прохора и пихнул впереди себя, иди, мол. Тот, и не подумав сопротивляться, покорно поковылял, время от времени припадая на ушибленную ногу.

— Стеша, нам пора, — позвал отрешенно сидевшую в уголочке девушку Дмитрий.

— Хорошо, — как-то безучастно кивнула она.

— Ну что с тобой? — наклонился над ней моряк.

— Я думала, я его убью, — всхлипнула она. — Револьвер Семка из квартиры уволок перед самым обыском. Говорил, что будет меня защищать, а он даже не заряжен…

— Бывает.

— Будищев, научи меня стрелять! — с неожиданной страстью в голосе попросила Степанида.

— Прямо сейчас?

Полицейский околоток за прошедшие несколько лет ничуть не изменился и даже надзирателем здесь по-прежнему служил все тот же штабс-капитан Деревянко.

— Что тут у вас? — с ленцой в голосе поинтересовался он, уставившись на избитого приказчика и бравого моряка.

— Нападение на господина офицера, — отрапортовал городовой.

— Даже так?

— Здравия желаю, господин штабс-капитан, — протянул ему руку Будищев.

— Мы знакомы? — удивился тот, отвечая на рукопожатие.

— Встречались, — ухмыльнулся Дмитрий.

— И где же?

— Здесь.

— Вот это поворот, черт возьми! — округлил глаза вспомнивший его полицейский. — Прямо скажу, не ожидал!

— Если честно, я тоже.

— Но что же случилось?

— Их благородие, значит, желают жалобу подать, — вмешался преданно глядевший в глаза начальству Зыкин.

— На кого?

— Так на Прошку же. Он, стервец, удумал господину подпоручику револьвером угрожать.

Услышав обвинение, смирно стоявший до сих пор приказчик, встрепенулся и бросился в ноги к полицейскому, пытаясь что-то промычать, но бдительно следившие за ним городовые, немедленно пресекли эту попытку и скрутили задержанного.

— Господи, совсем мир с ума сошел! — брезгливо посмотрел на него Деревянко.

— И не говорите, господин штабс-капитан, — поддакнул Будищев.

— А вы, собственно, каким образом в его лавке оказались? Это ведь в лавке случилось, не так ли?

— Случайно, — равнодушно пожал плечами Будищев. — Услышал шум и зашел. А он там бушует. Девушку какую-то обидел, оружием размахивал… вероятно, выпил лишнего. Вот и пришлось его успокоить.

— Это бывает. А что за девушку?

— Помилуйте, мне откуда знать? — картинно удивился Дмитрий, успевший посадить Стешу на извозчика и отправить домой. — Да и так ли это важно, если имеется угроза оружием офицеру императорского флота?

— Конечно-конечно, — поспешил согласиться околоточный надзиратель. — Просто необходимо узнать все подробности. Служба такая.

— Понимаю.

— Кстати, а где револьвер?

— Так вот же он, — выложил на стол улику городовой.

— Заряжен?

— Так точно. Только капсюлей нет.

— Может, потерялись? — с невинным видом предположил Будищев. — Так бывает, если неловко насадить их на шпеньки?

— Да такое случается, — согласился Деревянко, после чего испытующе взглянув на Дмитрия, спросил, — не ваш случайно?

— Ну что вы, — не моргнув глазом соврал подпоручик. — От казны у меня Смит-Вессон, а вне строя я предпочитаю Варнан.

— Что?

— Револьвер системы Варнана, — охотно пояснил моряк. — Конструкция почти та же, но легче и самовзвод. Хорошая вещь, рекомендую.

— Калибр три и восемь десятых линии? — прищурился полицейский.

— Да, девять миллиметров. Как по мне, вполне достаточно.

О чем поговорить двум мужчинам да еще и офицерам, если не об оружии? Несчастного Прохора, теперь нисколько не напоминавшего прежнего сердцееда и первого парня на слободке, отправили в холодную, а сами их благородия еще долго обсуждали достоинства и недостатки различных систем вооружения, после чего расстались совершеннейшими приятелями.

Главным итогом всех этих драматических событий стало окончательное переселение Семки и Стеши в квартиру Будищева. Мальчишка лежал, девушка за ним ухаживала, а Дмитрий в первый раз едва не поссорился с Люсией. Случилось это когда они со Степанидой вышли прогуляться и неожиданно столкнулись с братом и сестрой Штиглиц.

— Какая неожиданная встреча! — со странным выражением на лице воскликнула баронесса, смерив ревнивым взглядом незнакомую барышню.

— Добрый день, Люсия Александровна, — поклонился в ответ Дмитрий, после чего обменялся рукопожатием с Людвигом. — Я тоже очень рад вас видеть.

— Вы не представите нас вашей очаровательной спутнице?

— О, прошу прощения за оплошность, — спохватился подпоручик. — Это моя воспитанница Стеша. Я вам о ней рассказывал.

— Разве? — картинно удивилась Люсия. — Ах, да, припоминаю. Но мне казалось, что она должна быть несколько моложе. Не так ли, Людвиг?

— Не припоминаю этих подробностей, — дипломатично ответил брат, — но все равно очень рад знакомству!

— Я тоже, — смутилась столь пристальному вниманию девушка и невольно отступила назад, будто пытаясь спрятаться за широкой спиной своего спутника.

Если бы Степанида Филиппова оказалась не так хороша собой, да к тому же была одета, как подобает людям ее круга, или хотя бы прислуге, мадемуазель Штиглиц, по всей вероятности, не обратила на нее особого внимания. Но она, к несчастью, оказалась барышней весьма видной, модно и со вкусом одетой, и вообще, что называется, интересной. Во всяком случае, Людвиг не сводил с нее глаз и, судя по всему, ему нравилось, то, что он видел. Сама же Стеша, напротив, держалась как можно ближе к Дмитрию и Люсия почувствовала опасность.

Каждую субботу Будищев со Стешей бывали у Барановских. В этот день в гостеприимной квартире на Сампсониевском собирались близкие люди, причем близкие не по происхождению или крови, а по духу и образу мыслей. Молодые инженеры, предприниматели, изобретатели. Иногда просто прожектеры. Они обменивались идеями, обсуждали технические новинки, делали предложения, и горячо спорили между собой, иной раз, даже переходя на личности.

Дмитрий, как обычно, сидел в сторонке с расслабленным видом, как будто развернувшаяся дискуссия его никоим образом не касалась, пока бывший здесь впервые капитан первого ранга Можайский излагал свое видение будущего летательных аппаратов. По его словам, они могли вести разведку, доставлять срочные донесения, бросать на голову противника бомбы, ставить в море мины и проделывать множество иных вещей, от которых у одних присутствующих захватывало дух, а у других появлялись скептические усмешки.

— Что же, господа, давайте поблагодарим Александра Федоровича за увлекательный рассказ о будущем его изобретения, — высказал всеобщее мнение Барановский. — Может, кто-нибудь желает добавить или выступить с критикой?

— А пусть Дмитрий Николаевич выскажется, — предложил Петр Викторович, без энтузиазма воспринявший возможность полета аппарата тяжелее воздуха. — У него явно есть соображения на этот счет.

— Вот уж не знал, что господин Будищев является авторитетом в области воздухоплавания, — пробурчал Можайский, все еще не могущий простить молодому офицеру его высказываний.

— Наш друг обладает поистине феноменальным техническим чутьем, — поспешил успокоить его фабрикант. — Признаюсь честно, многие вопросы, над которыми я бился годами, он разгадывал как будто детские загадки. Так что рекомендую прислушаться к его словам.

— Что же, хуже все равно не будет, — вздохнул моряк.

— Право, господа, я не знаю, что вам сказать, — отозвался подпоручик. — Все о чем нам поведал Александр Федорович, со временем произойдет. Правда, не очень скоро. Но они, действительно смогут доставлять грузы и людей, бросать бомбы, ставить мины, топить большие корабли и многое другое. В том числе, обстреливать вражескую пехоту с высоты.

— Из чего же, позвольте спросить? — не унимался Петр Викторович. — Из револьверов?

— Зачем же, — усмехнулся Дмитрий, — из пулеметов.

— Вашей с Владимиром Степановичем конструкции! — с непередаваемым сарказмом воскликнул оппонент и, обернувшись к двоюродному брату, добавил, — учись устраивать дела, мой дорогой!

— Нет, — невозмутимо покачал головой Будищев. — Мои будут тяжеловаты. Хотя за основу можно взять и их конструкцию. Почему нет.

— Но вы сказали, не скоро? — вычленил главное в его ответе Можайский.

— Видите ли, господин капитан первого ранга, — сочувственно развел руками подпоручик. — Нужны годы работы, чтобы аэропланы или самолеты просто полетели. Нужны новые двигатели, более мощные, чем существующие. Нужны более легкие материалы для корпуса. Вот вы, к примеру, из чего собираетесь делать?

— Силовой набор из сосны, обшивку из парусины.

— Нет, это не годится, — покачал головой Дмитрий. — Можете достать бальзу?[29]

— Что, простите?

— Бальзу. Дерево такое очень легкое. Кажется, из Южной Америки.

— Что-то слышал, — задумался Можайский.

— И обшивка лучше всего шелковая, пропитанная лаком, — продолжил неожиданно увлекшийся Дмитрий. — Кроме того, одно крыло не самый оптимальный вариант. Лучше два поменьше, одно над другим. Паровой двигатель не годится…

— А какой годится?

— Внутреннего сгорания, работающий на бензине. Примерно вот такой в разрезе.

С этими словами Будищев взял в руку грифель и изобразил на доске примерную схему четырехтактного двигателя, известного ему еще по урокам физики.

— Зажигание от магнето, — продолжал Дмитрий, — горючая смесь готовится в карбюраторе.

— Любопытно, — с интересом посмотрел на рисунок Петр Викторович, — кажется, общий принцип работы получается такой как у двигателя конструкции господина Отто?

— Да. Только работает не на светильном газе, а на бензине. Это самая легкая фракция при перегонке нефти.

— Я знаю, — мягко улыбнулся промышленник. — Довольно сложный механизм у вас получился. Одни клапана чего стоят.

— Можно и без них, — пожал плечами Будищев и рядом с первым рисунком появился второй, уже двухтактного двигателя.

— Как интересно! И что же, при такой конструкции и двигателе летательный аппарат сможет делать все то, о чем вы говорили с господином Можайским?

— Нет, конечно. Но полететь он, пожалуй, сможет.

— И как прикажете его использовать?

— Для начала устраивать показательные полеты для интересующейся прогрессом публики. Затем по мере накопления опыта и денег строить все более мощные и совершенные самолеты. Со временем они смогут летать все выше и быстрее, тогда можно будет подумать и над практическим применением.

— Как вы сказали? — воскликнул, раздувая ноздри от гнева, Можайский. — Перед публикой выступать?!! Мне, морскому офицеру? Вы, милостивый государь, отдаете себе отчет, кому вы это предложили?

— А вы думаете, вам казна денег даст? — пожал плечами ничуть не смутившийся Будищев. — Тем более что ни на что другое ваш «паровоз» пока не годится.

— Полно, господа, — поспешил встать между ними Барановский. — Не стоит так горячиться!

Подобные споры были не редкостью в их квартире. Изобретатели народ своенравный и самолюбивый, а потому вспыльчивый. Но гостеприимные хозяева умели гасить конфликты. К тому же ссориться при дамах последнее дело, а Паулина Антоновна со Стешей и Глафирой уже закончили накрывать на стол. За обедом Можайский немного оттаял, воздав должное кулинарным способностям хозяйской кухарки, и уже не так сердито поглядывал на Дмитрия. Но сотрудничества между ними так и не получилось. Слишком велика была разница в менталитете и положении.

Глава 7

Старый особняк графов Блудовых знал лучшие дни. Когда был жив граф Дмитрий Николаевич, в нем устраивались регулярные приемы и даже балы. В нем гостеприимно принимали множество людей от министров и генералов, до светских львиц и модных литераторов. Здесь бывали братья Тургеневы, Дашков, Вигель, Карамзин и даже Пушкин, впрочем, в те далекие времена его еще никто не называл «нашим всем». Увы, это все в прошлом и нынешний владелец дома давно сдавал большую его часть под квартиры, а сам ютился в нескольких комнатах, в которые собрали мебель со всего дома, лишь напоминающую редким теперь посетителям о прежнем блеске.

Однако нынешнему гостю, вольготно расположившемуся в кресле, не было дела до минувших дней. Он из тех кто живет настоящим, а мысли его стремятся еще дальше, а потому не будет большим преувеличением назвать его «будущим России».

— Я позвал вас, Дмитрий, чтобы обсудить известное нам обоим дело, — глухо проронил хозяин дома, без малейшей приязни, разглядывая молодого наглеца.

— Слушаю вас, ваше сиятельство, — почтительно отвечал Будищев, устраиваясь поудобнее.

— Как известно, ваше происхождение, а более всего людская молва связали наши имена вместе. Не могу сказать, что меня это радует, но есть люди, которые отчего-то прониклись интересом к вашей судьбе и принимают в ней самое живое участие.

Лицо подпоручика не выразило в ответ ничего, кроме вежливого внимания, что еще больше разозлило старого графа. Вот ведь нахальный байстрюк! — с досадой подумал он. Решается его судьба, а он сидит так, будто и без того весь мир у него в кармане.

— В первую очередь, это, конечно, моя сестра, но не только, — продолжил так и не дождавшийся реакции граф Вадим Дмитриевич. — Каким-то непостижимым для меня образом, с ходатайством за вас выступают и княгиня Юрьевская и цесаревич Александр. Право, за всю жизнь мне не приходилось видеть столь своеобразного альянса. Не постигаю, как вам удалось понравиться и тем, и другим?

— Я обаятельный, — скромно улыбнулся Будищев.

— Вы просто пшют,[30] — почти простонал граф. — Вам предстоит войти в нашу семью, унаследовать мой титул, имя и положение, а вы изволите насмехаться над старым человеком, жизнь которого перед тем совершенно отравили!

— Вадим Дмитриевич, — с трудом скрыл зевок подпоручик. — Может быть, вы все-таки перейдете к делу?

— Что же, в одном вас нельзя упрекнуть, — вздохнул Блудов, — вы человек дела! Вероятно, так и должно быть. Наступают новые времена а вместе с ними приходят новые люди с иными идеями. Но прежде чем признать вас, я хочу быть уверен, что вы не опозорите меня и моих предков. И буду откровенен, меня иногда просто ужасает то, что я слышу о вас…

— Папаша, — с легким презрением в голосе прервал его Дмитрий, — не учите меня жить!

— Что? — едва не задохнулся старый граф.

— Что слышали! — издевательски отозвался кандидат в наследники. — Вы все время всячески открещивались от существования сына, а теперь лечите меня всякой фигней о вхождении в семью, титуле и тому подобной чушью. Да плевать я хотел на вас и ваш титул!

— Но…

— И на наследство тоже! Кстати, я тут узнал, что никакого движимого и недвижимого имущества у вас, можно сказать, и нет. Вы свою долю имущества успели промотать, дядюшка перевел все за границу, а уважаемая Антонина Дмитриевна вовремя вложилась в благотворительность, не то бы вы пустили по ветру и ее состояние. Даже дом, в котором вы сейчас меня принимаете, заложен дважды. Интересно, ваши кредиторы в курсе такого пикантного обстоятельства? Было бы забавно посмотреть вас в долговой тюрьме.

— Откуда вам это известно? — спросил побледневший Блудов.

— Тоже мне, бином Ньютона, — ухмыльнулся Будищев. — Там слушок, тут шепоток, десяточку канцеляристу, сотенку столоначальнику, глядишь, информация и собралась.

На самом деле, Дмитрий и не думал собирать компромат на старого графа. Все вышло совершенно случайно, когда он обратился в банк за кредитом.

«Великие реформы» императора Александра изменили Россию до неузнаваемости. И дело даже не столько в освобождении крестьян, введении гласного суда и местного самоуправления. Изменился сам ритм жизни огромной империи. То, что раньше могло тянуться годами, теперь решалось в считанные дни, в крайнем случае, недели. Стоило принять военному ведомству пулеметы на вооружение и определиться с их количеством, как речь зашла о контракте. Условия были не то чтобы шикарные, но более чем приемлемые. Аванса, разумеется, никто давать не собирался, но цену резать тоже не стали. Оплата предполагалась по факту исполнения заказа, то есть утром пулеметы, тем же вечером деньги. Все было так хорошо, что Будищев поначалу даже не поверил.

— Офигеть! — пихнул он в порыве чувств Барановского, прикидывая прибыль.

— Посмотрите на сроки, — усмехнулся более опытный в общении с казной компаньон.

— Что?

— Вот здесь, — отчеркнул ногтем в тексте Владимир Степанович.

— Что-то они торопятся, — нахмурился подпоручик.

— И вот здесь.

— Это еще что за нах…? — округлил глаза член Лондонского королевского общества.

— Штрафы, — охотно пояснил фабрикант. — В данном случае, за опоздание при выполнении заказа. Что-то вроде национальной забавы наших чиновников. За каждый просроченный день полагается неустойка. Так сказать, забота об интересах казны.

— А за каким, пардон за мой французский, рожном?

— Как говорите в таких случаях вы, не мы такие – жизнь такая!

— И что это работает?

— Еще как! Года три назад, наше морское ведомство эдаким Макаром в Северо-Американских штатах целый крейсер построили по цене миноноски.[31]

— И что делать? — уловил суть проблемы Будищев.

— Либо просить об отсрочке, либо расширять производство. Ну, или, привлекать субподрядчиков.

— Второй вариант мне больше нравится.

— Мне тоже, но он и самый рискованный. Если что-то пойдет не так, мы с вами останемся в, как вы говорите, в зад…

— Я понял, — ухмыльнулся Дмитрий, но тут же согнал с лица улыбку и озабочено спросил, — интересно, они всем так делают?

— Почти, — кивнул Владимир Степанович, после чего наклонился к своему компаньону и с заговорщицким видом добавил, — но в особенности тем, кто заручился поддержкой княгини Юрьевской. В военном ведомстве не любят, когда в их дела мешаются посторонние.

— Это наша корова и доить ее будем мы! — с непередаваемой интонацией заметил Будищев, еще до памятного заседания в артиллерийском комитете успевший преподнести светлейшей княгине Екатерине Михайловне комплект из трофейных украшений, а маленькому Гоге модель митральезы собственной конструкции.

— Примерно так, — хмыкнул в ответ Барановский.

Бывшая фрейлина, ставшая волей судьбы и стареющего императора первой дамой в России, в последнее время сильно переменилась. Годы шли и над седеющей головой государя все больше сгущались тучи. Безумные убийцы, вообразившие себя выразителями воли народа, охотились на него как на куропатку и рано или поздно у них должно все получиться. А стало быть, ей следует позаботиться о будущем детей и потому Катя Долгорукова не брезговала ничем.

Конечно, подвески, серьги и кольца, изготовленные варварским мастером на задворках цивилизованного мира, не совсем то, что она могла бы ожидать за посредничество, но Будищев умел раздавать не только презенты, но и авансы. «Дайте мне срок и эти самоцветы станут бриллиантами», — пообещал он.

К тому же юному князю Георгию Александровичу очень понравился подарок от загадочного изобретателя, тем более что он сопровождался красочным рассказом о случившихся во время похода приключениях и схватках. Как было не помочь, столь любезному и услужливому человеку? Другое дело, что в такие тонкости как условия предстоящего контракта, любезная Екатерина Михайловна не вникала.

В общем, несмотря на заинтересованность проявленную Путиловым и еще несколькими фабрикантами, нужно было искать средства на расширение производства. Выпускать акции дело небыстрое, да и не слишком надежное, а потому пришлось идти в банк, причем не в один, а там возник вопрос о гарантиях.

Конечно, можно было обратиться к будущему тестю, слово которого само по себе было лучшим поручительством, но барон Штиглиц ясно дал понять, что до заключения брака никаких общих дел с Будищевым иметь не будет, а согласие на него он даст только графу Блудову.

Дмитрию ничего не оставалось, как предложить в обеспечение займа свои мастерские, имение под Рыбинском и… будущее наследство от высокородного папаши. Тут-то и всплыли все эти подробности. Как оказалось, за душой Вадима Дмитриевича не было почти ничего кроме титула и долгов.

— В общем так, «папаша», — подытожил результаты встречи Дмитрий. — У нас с вами разные понятия о том, что может опозорить славный род Блудовых. К тому же, мне совсем не улыбается получить в придачу к титулу ваши долги. И потому я, честно говоря, не совсем понимаю, что вы можете мне предложить?

— Разве вы больше не собираетесь жениться на дочери барона Штиглица? — холодно спросил взявший себя в руки граф.

— Хочу.

— И вероятно, рассчитываете получить некоторое приданое, а затем и наследство?

— Не без этого.

— Я тоже хочу получить свою долю от этого пирога, — без обиняков заявил совершенно сбросивший маску Вадим Дмитриевич. — В конце концов, у меня есть то, что нужно вам, у вас есть или точнее будет, то, что крайне необходимо мне. Вы же деловой человек, не так ли?

— И какова цена вопроса? — поинтересовался давно потерявший способность удивляться человеческой подлости и жадности Будищев.

— Долги мои не столь уж велики, — пожал плечами Блудов. — Всего порядка ста двадцати тысяч рублей. Для зятя придворного банкира это сумма просто смехотворна, не так ли?

— Это все?

— Плюс, небольшое ежегодное содержание. Хочу выйти в отставку и остаток жизни пожить в свое удовольствие. Где-нибудь в Ницце или Италии. Надоела, знаете ли, вечная петербургская слякоть.

— Харя не треснет?

— Фи, — сморщил нос граф. — Как вам все-таки недостает манер!

— Ничего, стерпите.

— Да уж, придется, — с видом христианского мученика перед Нероном вздохнул Блудов.

— Ладно, я вас понял, ваше сиятельство, — кивнул Дмитрий.

— Вы согласны?

— Я подумаю.

— Думайте быстрее. Вам ведь тоже нужны деньги и срочно.

— Все-то вы знаете… папа.

— Не только вы умеете собирать информацию… сын мой.

Обычно, Будищев старался прийти домой пораньше, но сегодня был вынужден задержаться. Приближался первый в его жизни бал, на котором его представят всему высшему свету столицы в качестве нового графа Блудова и объявят об их с Люсией помолвке. Следовало, что называется, не ударить в грязь лицом, а потому он получал уроки танцев у заезжего балетмейстера, потом заехал на очередную примерку к портному.

Вы знали, что обычный парадный мундир совсем не годится для танцев на балу? Нужен более легкий, чтобы не мешал кружиться в танце. Ордена на него не цепляются, кроме тех без которых вообще не обойтись, как имевшиеся у Дмитрия «Владимир» с «Георгием». Слава богу, в царствование нынешнего императора нет надобности носить вместо длинных панталон короткие кюлоты и шелковые чулки, еще относительно недавно составлявшие непременный атрибут бальной формы.

Мысль о том, что ему не придется появиться перед всеми в таком «гомосячьем» виде немного успокоила бравого подпоручика, сумел сдержаться и не набить физиономию портному, почти сладострастно восхищавшемуся мужественным сложением своего нового клиента.

— Ах, месье, помяните мое слово, вы непременно произведете настоящий фурор! — буквально промурлыкал маэстро Вуазье, проделывая над своим клиентом какие-то малопонятные манипуляции.

— Разве только нажрусь ликеру и устрою танцы на столе, — криво усмехнулся Дмитрий.

— Ну, если вы, месье, склонны к подобному времяпрепровождению, — со значением в голосе заметил модельер, — для этого есть другие места.

— Увы, это все в прошлом, — дипломатично заявил моряк, невольно отстраняясь от портного, и пропел своим фальшивым голосом несколько строк из знакомой с детства песенки. — Женюсь, женюсь, какие могут быть игрушки, и буду счастлив я вполне…[32]

— Ах, эти женщины, — с явным разочарованием в голосе протянул маэстро Вуазье, дослушав про Жаннетту и Жоржетту. — Сколько от них бед!

— И без них никуда!

— Что же, месье Будищев, ваш наряд почти готов и завтра будет доставлен вам домой.

— Вот и славно, — отозвался клиент, предвкушая возвращение домой и ужин в компании дожидающихся его Стеши и Семки.

Странное дело, они и раньше жили вместе, но лишь теперь, когда с ними не было Геси, они стали чувствовать себя семьей. Ему нравилось возвращаться домой, трепать волосы мальчику, подставлять щеку для поцелуя девочке. Общаться с ними, выслушивать бесконечные истории о друзьях с фабрики или из воскресной школы, обсуждать планы на будущее, походы в цирк или театр.

Геся. Они не виделись с самого его отъезда в поход. Свиданий в Петропавловской крепости не давали, да он, честно говоря, и сам не рвался. Да и что бы он сказал ей, что нашел себе другую? Моложе, красивее и богаче ее… Адвокат регулярно докладывал ему о ходе дела, точнее о полном отсутствии движения по нему. Дмитрий вежливо выслушивал его. Давал деньги на передачи и подачки надзирателям, но это все. Отрезанный ломоть. Чемодан без ручки. Нести тяжело, а бросить сейчас как-то неудобно…

— Ваше благородие, — почтительно согнулся швейцар, — к вам дамочка пришедши.

— Кто? — не понял занятый своими мыслями подпоручик.

— Мамзель, говорю, пришла к вам. Я проводил. Семен ваш ее узнал…

— А Стеша?

— Дык, не видал, — развел руками привратник. — Степанида Акимовна ведь все больше через черный ход ходят. Вы бы ей сказали, что молодой барышне это вовсе даже и не прилично.

— Хорошо-хорошо, — отмахнулся от него Будищев и, почти бегом поднялся по лестнице.

— Кто там? — спросила кухарка, услышав, как щелкнул дверной замок.

— Я дома, встречайте, — благодушно отозвался подпоручик, снимая пальто и самостоятельно вешая его в огромный вполовину совсем не маленькой прихожей гардероб.

— Что же вы, Дмитрий Николаевич, — привычно пробурчала вышедшая встречать его Домна, — я бы приняла вашу шинельку…

— Ничего я и сам управился. Лучше накрывайте со Стешей на стол, а то что-то я проголодался.

— Так нету Степаниды-то до сих пор…

— В смысле?

— Нету и все. Учительша ее пришла, а ее нету. Сидит теперь в гостиной, в чем дело не говорит.

— Здравствуйте, — с порога заявил Будищев, заходя в комнату, и остановился как вкопанный, наткнувшись на напряженные взгляды посетительницы и сидящего рядом с ней Семена.

— Здравствуйте, Дмитрий, — поднялась со своего места барышня. — Боюсь у меня для вас плохие известия.

— Искра? — изумился тот.

Перед ним стояла старая знакомая, из революционного кружка Ипполита, одетая все с той же нарочитой простотой, но при этом по-прежнему красивая и… опасная.

— Рада, что вы меня не забыли.

— Забудешь тут… что вы делаете в моем доме?

— Это наша учительница в воскресной школе, — вылез вперед Семка.

— Это я уже понял, — строго посмотрел на него наставник и мальчик сконфуженно замолчал.

— Я бы никогда не пришла к вам, — немного помявшись, начала барышня, — если бы обстоятельства не сложились подобным образом…

— Мадам, может, хватит прелюдий?

— Вообще-то, мадемуазель, — ледяным тоном процедила революционерка и добавила не без яду в голосе, — в вашем нынешнем состоянии такие нюансы следует знать!

— Я жду, — проигнорировал подколку Дмитрий.

— Дело в том, что вашу воспитанницу арестовали…

— Как? — ахнул Семка.

Будищев на мгновение будто окаменел, после чего вперил в собеседницу пристальный взгляд и не предвещающим ничего доброго тоном спросил:

— Во что вы ее втянули?

— Я ожидала подобной реакции, — быстро ответила Искра, — но могу вас заверить, что Степанида Филиппова никоим образом не привлекалась к нашим делам. Для меня самой это совершеннейшая неожиданность.

— Вы хотите сказать, что устроились в школу, чтобы заработать на кусок хлеба, а не вербовать лохов, которых вы потом пошлете на верную смерть?

— Иногда лучше смерть, чем рабство, — не удержавшись, горячо воскликнула учительница, но потом будто опомнилась и продолжила уже спокойным тоном, — но к Стеше это не относится. Она не была одной из нас.

— Тогда почему ее арестовали?

— Я не знаю.

— Где это случилось?

— На улице. Честно говоря, я совершенно случайно стала свидетельницей этого происшествия. Ей преградил дорогу городовой, потом подошел какой-то тип в партикулярном платье и ее заставили сесть в закрытую карету.

— Когда это произошло?

— Днем, около двух часов пополудни, точнее не скажу.

— Вы долго добирались до нас с этой вестью.

— Мои товарищи были против, чтобы я вмешивалась. Они и сейчас не знают, что я пришла к вам.

— И по какой же причине?

— По той же, по какой я не стала привлекать к нашим делам Степаниду. Все дело в вас. Нам всем прекрасно известно, что вы из себя представляете!

— О как!

— Да-да! Вы отвратительный приспособленец! Прекрасно зная, как тяжело живется простому народу, как бессовестно попираются его права, вы не только ничего не сделали для борьбы с угнетателями, но и встали на их сторону. Странно только, что поступили на флот, а не в жандармерию. Там вам самое место!

— Кстати, о жандармерии, — проигнорировал революционный пафос своей собеседницы Будищев. — Вы уверены, что Стешу задержали городовые?

— Да, там были только полицейские.

— А сюда вы пришли, чтобы бросить обвинения в мою похабную морду?

— Как убийственно точно сказано! — восхитилась барышня. — Жаль, что воспитание не позволяет мне применять столь сильные выражения. Впрочем, я пришла не за этим.

— Так зачем же?

— Вы… вы… вы богатый человек. Имеете связи. Вы можете помочь бедной девушке, тем более что она ни в чем не виновата…

— Почему вы решили, что я оставлю ее без помощи?

— Ну, бросили же вы на произвол судьбы Гедвигу!

— Что?!!

— А разве это не так? Разве вы не променяли ее на дочь придворного банкира? Разве вы не сделали вид, что ее никогда не было в вашей жизни?

— Вот что, дамочка, — нахмурился Будищев. — Спасибо вам за сигнал, но впредь старайтесь держаться от меня и моей семьи подальше. Я сам разберусь с полицией.

— Что же, — поджала губы Искра. — Это все что я хотела от вас услышать, а теперь я, пожалуй, пойду.

— Всего хорошего, — мрачно кивнул ей вместо поклона Дмитрий, после чего вдруг резко наклонился и прошептал, — и не дай бог, я узнаю, что вы мне хоть чуточку соврали на счет участия в ваших делах Стеши!

Барышня в ответ нервно дернулась, но не посмела возразить и вышла в прихожую.

— Ой, что же это вы уже уходите? — всплеснула руками Домна. — Я только собралась на стол подавать…

— Спасибо, в другой раз.

— И Стеши до сих пор нет, — сокрушенно вздохнула кухарка, подавая шубу. — я уж изпереживалась вся не случилось ли чего…

— Случилось-случилось, — пробурчал Будищев, берясь за пальто.

— А вы куда, Дмитрий Николаевич?!

— Да так, прошвырнуться…

— Я с тобой, — пискнул Семка.

— Вот тебя только и не хватало! Ну-ка марш в кровать, пока не выздоровел…

— Так мальчонка еще же не емши, — возмутилась Домна.

— Вот и покорми, а потом в кровать, — отрезал подпоручик.

Выйдя из парадного под удивленным взглядом швейцара, он быстрым шагом направился к ближайшему полицейскому околотку.

— И куда его на ночь глядя нелегкая понесла? — услышала бурчание привратника, идущая следом Искра.

На улице было зябко и барышня поплотнее запахнув воротник своей видавшей виды шубейки посеменила по улице.

— Ну наконец-то, — вышел ей навстречу из ближайшей подворотни рослый мастеровой. — Я уж думал, околею тут.

— Максим, это вы? — узнала знакомый голос учительница. — Напрасно вы тут мерзли. Я же говорила, что все будет хорошо.

— Да кто его знает, что Митьке в голову взбредет, — пробурчал парень. — Одно слово, бешеный. Вон как поскакал!

— Это да, — согласилась Искра. — Его бы энергию, да на правое дело.

— Не, он ломоть отрезанный, — покачал головой парень. — Почуял запах денег, теперь со своей дорожки не сойдет.

— Как знать? — пожала плечами барышня. — Впрочем, теперь это не важно, да и холодно очень. Пойдемте быстрее.

— Ага, пойдемте. Надо нашим рассказать, на всякий случай.

— Максим, — остановилась учительница и испытующе посмотрела на своего спутника, — я же просила вас никому об этом не говорить?

— Ну, хорошо, — скрепя сердце согласился молодой человек. — Но только при одном условии.

— Это, при каком же?

— Перестаньте мне выкать, а то я чувствую себя неловко.

— Нет ничего проще, обращайтесь ко мне на ты как к своему товарищу, только и всего.

— Это совсем другое дело, — не согласился парень, — вы барышня образованная, с воспитанием. Это никак не возможно.

— О господи, ну тогда хотя бы зовите меня по имени. Ириной.

— Это можно. А как по батюшке?

— Максим!

«Чижик-пыжик, где ты был, на Фонтанке водку пил», — крутился в голове Будищева глупый стишок, пока он ожидал в приемной Министерства внутренних дел. Прошедшую ночь он почти не спал, пытаясь узнать хоть что-нибудь о судьбе Стеши. Увы, ни поднятый им с постели квартальный надзиратель, ни дежуривший у себя в участке Ефим ничего не знали. Адвокат тоже ничем помочь не смог, хотя и вызвался навести справки и вот теперь ноги привели его на набережную Фонтанки, куда сходились все нити управления великой империи.

Мимо туда-сюда сновали чиновники с важными и не очень лицами, мелькали мундиры всех полков гвардии и армии, но более всего, конечно, жандармские. Некоторые из них с ленивым любопытством смотрели на непонятно как забредшего моряка, но большинство равнодушно проходили мимо.

Наконец к нему вышел хлыщеватого вида жандарм и с глупой улыбкой поведал:

— Я все разузнал, господин подпоручик. За прошедшие сутки было шесть происшествий с экипажами, но среди пострадавших девиц с описанными вами приметами нет.

— Какого черта, — едва не взбеленился голодный и злой как собака моряк. — Я ведь русским языком сказал вам, что она арестована!

— Так что же вы мне голову морочите? — с совершенно тупым видом отвечал ему дежурный. — Это надобно обратиться в другой отдел…

— Да я тебя!

— Простите, что здесь происходит? — подчеркнуто вежливо, но вместе с тем властно прервал едва не начавшую ссору господин лет сорока с «Анной» на шее форменного сюртука.

— Да вот, ваше сиятельство, — почтительно отвечал ему жандарм, — господин подпоручик изволили потерять некую девицу и теперь желает, чтобы мы ее разыскали.

— Вот как? — удивился чиновник и, обернувшись к Дмитрию, неожиданно улыбнулся.

— Я что на вашу бабушку похож, что вы так обрадовались? — раздувая ноздри от гнева, спросил тот.

— О, простите мою невежливость, позвольте представиться. Меня зовут Владимир Петрович Мещерский, а вы ведь Будищев, не так ли?

— Да.

— Мои очаровательные кузины рассказывали мне о вас столько интересного, что я непременно захотел свести с вами знакомство, но никак не ожидал, что оно состоится при подобных обстоятельствах! Но что привело вас в эту скорбную обитель?

— Я же говорю, ваше сиятельство, — снова начал волынку жандарм, но Мещерский бесцеремонно прервал его.

— А, вы, любезный, можете быть свободны. Я сам займусь делом господина Будищева.

— Спасибо, — искренне поблагодарил его Дмитрий, — еще пару минут и я бы этому пентюху башку проломил.

— Ну что вы, голубчик, не стоит так нервничать. Хотя, конечно, случаются среди жандармов эдакие экземпляры. Впрочем, бог с ним. Скажите лучше, что у вас приключилось, а я постараюсь помочь.

— Пропала моя воспитанница, Степанида Акимовна Филиппова. Случайный свидетель этого происшествия сказал мне, что ее арестовали, но я вот уже черт знает сколько времени, не могу добиться причины этого.

— Арестовали? Однако! А сколько лет вашей протеже?

— Семнадцать.

— Час от часу не легче! Простите мне, мою бестактность, но я просто обязан спросить, а не состояла ли эта девица в каких-либо кружках или организациях, выступающих против правительства и существующего порядка?

— Нет!

— Вы уверены?

— Более чем.

— Что же, отрадно слышать. Молодежь нынче настроена сплошь радикально, да так что иногда просто страшно становится. Давайте поступим следующим образом, вы посидите у меня в кабинете, а я тем временем разузнаю, в чем дело.

— Да уже всю жопу отсидел… простите великодушно, что-то я разошелся. Но, правда, невмоготу ждать у моря погоды.

— Понимаю, но обещаю, что долго не задержу вас. Кстати, хотите чаю?

— Хочу, — неожиданно признался успевший ужасно проголодаться Дмитрий.

— Ну вот и чудесно! Я сейчас распоряжусь служителям, а сам займусь вашим делом.

Кабинет у Мещерского оказался невелик, но вместе с тем как-то по-домашнему уютен. Князь предложил своему гостю располагаться на диване и тут же исчез, а через пару минут, в дверях возник пожилой слуга с подносом на руках, на котором стоял стакан крепко заваренного чая и тарелка с бутербродами.

— Извольте, господин подпоручик, — сказал он, устраивая принесенное на столе.

— Спасибо, — отозвался Будищев и, неожиданно вынул из портмоне рубль, — прими, любезный.

— Покорнейше благодарю.

— Вот что, дружище, — помялся моряк. — Стыдно признаться, но я совсем не знаю хозяина этого кабинета. Скажи, что он за человек?

— Так ведь это немудрено, ваше благородие, — понимающе усмехнулся служитель. — Их сиятельство мало кто в лицо знает, не любит он на виду быть. Разве что читающая публика, ну так они тут редко бывают.

— Он что же, пишет?

— Берите выше, газету издает. «Гражданин», может слыхали?

— Погоди, так это тот самый Мещерский?! — вспомнил, наконец, Дмитрий, досадуя на свое тугодумие.

— Так точно-с. Действительный статский советник и камергер его величества.

— Твою ж ма…

— Оно уж как водится, — усмехнулся служитель и исчез за дверью.

Отсутствовал князь недолго. Едва Будищев успел расправиться с чаем и парой бутербродов, как Владимир Петрович с озабоченным видом вошел в кабинет.

— Ну что? — подскочил Дмитрий.

— Вы оказались правы, — хмыкнул Мещерский, — в делах антиправительственных, ваша протеже не замечена. Ее задержали по уголовному делу.

— В смысле?

— Да в том-то и дело, что какая-то бессмыслица. Вроде бы она угрожала оружием некоему приказчику, а когда тот ее обезоружил, появился офицер и, пардон, набил пострадавшему морду. Потом отправился в полицию, и заявил уже на приказчика, обвинив во всем его, а поскольку у несчастного оказалась разбита челюсть, тот не смог оправдаться. И все бы было шито-крыто, но нашелся свидетель, точнее, свидетельница, видевшая, что револьвер поначалу был у девицы Филипповой. Вот такой, понимаете ли, пердимонокль!

— Твою дивизию! — сморщился как от зубной боли моряк.

— Еще раз прошу прощения за бестактность, — осторожно поинтересовался князь, — но не вы ли были тем офицером?

— Я!

— Какой пассаж! Но зачем?

— Так получилось. Этот придурок приставал к ней и едва не покалечил заступившегося за нее мальчишку. Вот она и схватилась за револьвер.

— Невероятно! Я просто ушам своим не верю. Но как там оказались вы?

— На самом деле случайно. Ну а там все покатилось…

— Понимаю… точнее совсем не понимаю! Неужели нельзя все было сделать по закону, обратиться в полицию?

— И ославить девчонку на весь свет?

— Тоже верно. Но неужели теперь лучше?

— Послушайте, князь, — с надеждой в голосе попросил Будищев, — помогите мне уладить это дело, а. Я в долгу не останусь!

— Вы мне что, деньги предлагаете? — вспыхнул чиновник.

— Ну что вы, — отмахнулся подпоручик, — я, если надо будет, за вас любому горло перегрызу. Только помогите!

— Тише, голубчик. Я вас понял. Знаете что. Отправляйтесь-ка домой и хорошенько выспитесь. Будьте покойны, я все сделаю. Дело, конечно, непростое, но, если все так, как вы говорите, ничего ужасного еще не произошло.

— Но как же она там…

— Ну, во-первых, раньше надо было думать, — наставительно заметил Мещерский, — а во-вторых, я обещаю, что вашу протеже не будут слишком уж притеснять.

— Что значит, притеснять?

— О. милостивый государь, поверьте мне, что в женских камерах подчас творится такое, что бывалый каторжник придет в сущее изумление. Но я распоряжусь, чтобы вашу воспитанницу перевели в одиночку. На это моих скромных возможностей хватит.

— А можно…

— И свидание тоже можно будет устроить. Но не сегодня.

— Что же, и на том спасибо, — с потерянным видом отозвался Дмитрий и вышел вон.

Князь участливо проводил его до вестибюля, дождался, пока подпоручику подадут пальто, еще раз посоветовал не горячиться и не делать глупостей, после чего они расстались.

Будищев шел, не разбирая дороги, пока не наткнулся на чьи-то сани и в недоумении стал озираться.

— Что это с вами, барин? — спросил извозчик.

— Что? А, нет ничего. Просто зарвался я. Да, братец, зарвался!

— Оно и видно, что ваше благородие не в себе. Ехать-то куда будете?

— Ехать? Пожалуй…

Вернувшись в кабинет, Мещерский не стал устраиваться за столом, а расположился на диване, где только что сидел Будищев и с задумчивым видом посмотрел на пустой стакан и тарелку с недоеденными бутербродами.

«Вот мерзавец, не убрал до сих пор!» – с досадой подумал он о служителе и хотел было пойти и наказать его, но тут раздался осторожный стук в дверь.

— Открыто, — хмыкнул князь, предвкушая, как будет распекать нерадивого подчиненного, но это оказался не слуга.

— Разрешите, ваше сиятельство? — просунул в дверь голову жандармский офицер.

— Входите, Ковальков, — благодушно отозвался Мещерский.

— Ну, как все прошло? — с явным нетерпением в голосе поинтересовался ротмистр.

— Да уж получше, чем у вас.

— Но, он согласился?

— Да что же вы так торопитесь? Вот поэтому, у вас ничего и не вышло!

— Осмелюсь напомнить, у нас не так много времени.

— И его было бы больше, если не дурацкая инициатива одного жандарма.

— Попросил бы вас, князь!

— Не любите когда вам говорят правду в глаза? Ну так я вам и не папенька! Кстати, все хочу спросить, что он с вами сделал? Вы были такой смущенный и напуганный в тот вечер. Прямо как первокурсник в первую ночь, проведенную в дортуарах училища правоведения.

— Не смейте так со мной говорить, милостивый государь!

— Ничего, потерпите!

Глава 8

На Руси говорят, от сумы да от тюрьмы не зарекайся, но Стеша никогда не думала, что проверит эту беспросветную мудрость на себе. Камера, куда ее поместили, была не слишком велика. Свет сюда проникал только сквозь маленькое окошко под потолком, забранное толстыми железными прутьями решетки, а потому девушка поначалу ничего не смогла разглядеть. И лишь через пару минут, когда глаза привыкли к здешнему полумраку, она увидела окружающую ее убогую обстановку и несколько пар настороженных глаз.

— Это кто к нам пожаловал? — раздался скрипучий голос, после чего на каменный пол спрыгнуло какое-то неопрятное существо, в котором трудно было признать женщину.

Взлохмаченные как у ведьмы из детских сказок волосы, дряблая морщинистая кожа и грязная одежда делали ее больше похожей на пугало, нежели на представительницу прекрасного пола, но более всего отталкивал щербатый рот и багровый синяк вполовину лица.

— Я спрашиваю, ты кто такая есть? — осведомилась старуха у замершей от отвращения девушки.

— Степ-панида Фи-липпова, — заикаясь, ответила та.

— А сюда как попала? — продолжила допрос старая карга.

— П-полиция арестовала.

— Ишь ты, беда-то какая! А за что?

— Да ты что, Матрена, не видишь, что за мамзеля перед тобой? Небось, соблазнила пьяного офицерика, а потом зарезала! — раздался с нар чей-то глумливый голос.

— Видать, заплатил мало! — подхватил еще кто-то.

— Я не проститутка! — вспыхнула Стеша.

— Гы-гы-гы, — забулькала противным смехом старая карга, — а кто же ты тогда есть? Одежа на тебе господская, но сама ты на благородную не больно-то смахиваешь. Стрижена опять же коротко, не иначе от тифа или еще какой заразы стригли. Как есть подстилка господская, которую попользовали, а как надоела выкинули прочь. Таким как ты одна дорога в гулящие!

Обитательницы камеры все как один захихикали, явно поддерживая старуху, игравшую у них роль предводительницы, и только одна из них тишком соскочила с нар и встала между девушкой и бандершей.

— Оставьте ее!

— Что-о-о?! — протянула опешившая от подобной наглости Матрена.

— Я говорю, не замай! — с угрозой в голосе повторила сокамерница.

— Дунька, не лезь не в свое дело! — взвизгнула старуха.

— А то что?

— Порежу!

— Гляди, как бы тебя за то саму фартовые на перо не посадили!

— Ах ты! — взревела карга и бросилась на соперницу явно желая вцепиться ей в волосы, но та не стала ждать расправы, а, ловко увернувшись, сама дернула бандершу за распущенные патлы и швырнула на грязный пол, после чего тут же от души добавила ногой.

— Ой! — взвизгнула пострадавшая и тут же жалобно запричитала, — убила, как есть убила!

Несколько товарок бандерши слезли с нар, однако не стали соваться в драку, а, подхватив побитую предводительницу под руки, помогли ей добраться до нар. И только одна из них, видимо та что первая обвинила Стешу в проституции, посулила Дуне своим противным голосом:

— Попомнишь еще, шалава ярославская, как в чужую свару влезать!

Но та обратила на нее внимания не больше чем на проползавшего по стене клопа, а подойдя к до смерти испуганной девушке и почти участливо сказала:

— Не бойся, девонька. Никто тебя не тронет.

— Спасибо, — только и смогла вымолвить в ответ Степанида.

— Не благодари, — криво усмехнулась та. — Я давно на эту лахудру зубы точила. Лучше пойдем в мой уголок, да расскажешь, что с тобой приключилось. Я страсть, как истории жалостные обожаю, сама ведь в свое время от любви пострадала.

— Как это? — удивилась Стеша.

— Обыкновенно, — пожала плечами та. — Я ведь в хорошем доме служила, у добрых господ. В тепле, в холе, в сытости. А потом, как на грех, влюбилась в барчука. С тех пор жизнь моя наперекосяк и пошла!

— Почему?

— А он на войну ушел с турками, — ехидно прошипела одна из соседок, — а Дуньку-то, дуру, с животом и оставил. За то ее из барского дома и выперли, чтобы, значит, в подоле не принесла!

— Да как же так-то?! — едва не задохнулась от жалости девушка.

— Обыкновенно, — пожала плечами бывшая прислуга.

— Так ведь это она нам говорит, что от барчука понесла, а сама, поди, со всем кварталом любилась! — снова влезла соседка.

— Как вам не стыдно такое говорить! — вспыхнула Стеша.

— Гы, — осклабилась баба, — таких историй у каждой проститутки десять штук и все как одно, про несчастную любовь, да про изменщиков-кавалеров!

— Ох, и поганая же ты баба, Авдотья, — покачала головой Глафира, — и язык у тебя поганый. Но ничто, я его еще укорочу!

Услышав угрозу, соседка сначала начала озираться как будто в поисках поддержки, но наткнувшись на равнодушные или даже злорадные взгляды, стушевалась и демонстративно отвернулась.

— А вы разве проститутка? — осторожно спросила Степанида.

— Так куда было деваться? — горько пожала та плечами. — С дитем в прислуги не берут, а ничего другого я не умею. Пробовала в прачки, так чуть не надорвалась, да еще и молоко пропало. Вот и пришлось… Осуждаешь?

— Нет! — отчаянно замотала головой девушка.

— Вот и ладно. Про себя-то будешь рассказывать, или погодишь?

— Да нечего рассказывать. Меня Прохор, приказчик из лавки, ссильничать хотел, Семку, брата моего названного, чуть до смерти не убил… вот я за револьвер и взялась!

— Ишь ты, револьвер… откуда он у тебя взялся?

— Это Дмитрия. Он на флоте служит у него много всякого оружия.

— Стало быть, был офицерик-то?

— Нет! Все не так как вы думаете. То есть, он и впрямь офицер и с турками воевал, как ваш… жених, только у нас все не так как они сказали. Он мне как старший брат…

— Что-то больно много у тебя братьев не родных! Ладно, не тушуйся. И этих не бойся. Покуда я в камере они тебя не тронут, да и потом побоятся. На волю все одно выйти придется, а у меня память хорошая!

Последние слова Глафира произнесла громко на всю камеру, чтобы все услышали. И хотя никто ей не ответил, было ясно, что послание дошло.

— А почему они вас боятся? — тихо спросила Стеша, когда все успокоилось.

— Не меня, милая, — прошептала ей в ответ новая знакомая, — а Тишку, полюбовника моего. Бандит он, и меня страсть как любит, а потому, будь покойна, скоро вызволит. Не то что этих… а за тебя-то есть кому заступиться перед законом?

— Есть.

— Ну дай-то бог.

Был конец февраля, когда известие о том, что русского изобретателя Будищева избрали почетным членом Лондонского королевского общества, облетело весь Петербург. То есть, сначала оно появилось в английских газетах, потом посредством телеграфа это необычайная новость достигла пределов Российской империи, затем представители мыслящей элиты общества его некоторое время переваривали, а потом полыхнуло!

У дома, где снимал квартиру новоявленный сэр, собралась целая манифестация из восторженных студентов, экзальтированных барышень и прочих непонятных личностей с нездоровым блеском в глазах. Стоило Дмитрию выйти на улицу, как его тут же признали и принялись рукоплескать, затем решили, что оваций ради такого случая совершенно недостаточно и попытались качать. Правда, для этого нашего героя следовало поймать, а подпоручик, как оказалось, умел довольно шустро бегать.

В общем, чествование скоро прекратилось в погоню, в которой регулярные тренировки и отменное здоровье одержали безоговорочную победу над прокуренным энтузиазмом и неуемным ликованием.

Впрочем, этим не ограничилось. В Петербурге тоже имелась собственная академия, члены которой внезапно возжелали видеть в своих рядах всем известного изобретателя радио и пулеметов. А поскольку в столичной профессуре преобладали люди более опытные и интеллектуально развитые, нежели их студенты, то бегать за Будищевым они не стали, а пригласили его к себе.

Сначала было торжественное заседание, где Дмитрию с помпой вручили почетный диплом. Затем последовала череда банкетов, на которых светила отечественной науки под коньячок с бужениной пели дифирамбы молодому коллеге, не забывая, конечно, и себя любимых. Отчего примерно после третьего бокала, из речей ораторов стало следовать, что именно они выпестовали новое светило, именно их отеческая забота дала возможность огранить столь самобытный талант и именно под их руководством и при непосредственном участии и были сделаны все эти выдающиеся открытия.

— Помилуйте, — попробовал возразить кто-то из не столь увлекшихся божественным нектаром из Ангулемах[33], - изобретения, пусть даже и столь хитроумные, это все же не открытия!

— Да какая разница, — вяло отмахнулся ученый муж, — главное, что это все прославит именно российскую науку и… ик… наливай! Может, в последний раз.[34]

Еще одним сюрпризом для новоявленного «академика», стало то, что банкет для ученых мужей был за его счет, и он, даже не подозревая об этом, проявил настоящую щедрость. Впрочем, нет худа без добра, среди людей пришедших поздравить молодое дарование было несколько видных юристов, имевших неосторожность пообещать своему новому знакомому любое возможное содействие в случае надобности. Надо ли говорить, что надобность возникла, и очень скоро?

Хотя российскую прессу еще никто не называл четвертой властью, сказала свое веское слово и она в лице давних знакомых Будищева Постникова и Нарышкина. Первый из них и сам бывавший в заключении воспринял ситуацию с воспитанницей Будищева близко к сердцу и разразился пространной статьей, апеллирующей к чувствам читателей, второй в короткой заметке едко высмеял полицию, занимающейся вместо поимки действительно опасных преступников, арестом благовоспитанных девиц.

Но как ни странно, вся эта газетная шумиха и ходатайства светил юриспруденции не возымели ни малейшего действия. Даже Мещерский, вызвавшийся похлопотать за задержанную девицу, не смог добиться ничего положительного, о чем с немалым смущением сообщил Будищеву.

— Увы, Дмитрий Николаевич, — нашел мужество признать он, — я имел несчастье сильно переоценить свое значение в министерстве. Все что мне удалось, это перевести бедную девочку в отдельную камеру, и теперь среди ее соседок нет проституток и воровок.

— Что же, спасибо и на этом, — вздохнул подпоручик.

— Все не так плохо, — поспешил успокоить его князь. — Никогда не думал, что скажу это, но у нас теперь, слава богу, есть гласный суд присяжных и когда дойдет до него, вашу протеже, несомненно, оправдают. Просто…

— Что, просто? — насторожился Будищев.

— Вы позволите говорить с вами откровенно? — немного помявшись, спросил чиновник.

— Я требую этого!

— Ну, хорошо. У меня сложилось впечатление, что вы, мой друг, очень сильно оттоптали кому-то ногу среди сильных мира сего.

— Но, кому?

— Ах, если бы мне знать, — с неподдельным сожалением пожал плечами Мещерский. — В таком случае, я, скорее всего, смог бы решить этот вопрос. Нет, ваш недоброжелатель действует исподтишка, очень осторожно.

— Это может быть Ковальков?

— Кто, простите?

— Жандармский ротмистр Ковальков.

— Господь с вами! Тоже мне нашли серого кардинала. Он же пустое место в блестящем мундире. Ничтожество. А почему вы спросили?

— Он единственный, про кого можно сказать, что я оттоптал ему ногу. Хотя нет, был еще Бриллинг.

— Это из каких Бриллингов?

— В гусарах служил…

— Ах, да, припоминаю, была какая-то скандальная история, за которую его перевели из гвардии в Закаспийский край. Вы в походе с ним повздорили?

— Не совсем. Я в некотором роде, и был той скандальной историей.

— Любопытно! Но тоже вряд ли. То есть, подлости этим господам на подобное вполне хватило бы, а вот необходимых связей точно нет.

— Тогда что?

— Я не знаю. Могу сказать лишь, что это очень опасно для юной мадемуазель Филипповой.

— Почему?

— Видите ли, мой друг, тюрьма такое место, где угодивший в нее человек целиком и полностью зависит не от закона, а от прихотей его служителей, причем самого низкого ранга. Вот взбредет в голову какая-нибудь отвратительная блажь надзирателю, и он может учинить любую пакость.

— Какую? — похолодел Дмитрий.

— Да любую! Принудить к сожительству, или перевести в камеру к таким персонажам, что братья Гримм от страха вздрогнули бы. Или спровоцировать на неповиновение и подвести под порку розгами. Она ведь из мещан?

— Да.

— Тогда нет никаких препятствий.

— Но ведь телесные наказания для женщин запрещены?

— Конечно, запрещены. Только вот в нашем богоспасаемом отечестве строгость законов издавна компенсируется их всеобщим неисполнением. Увы, упадок нравов в народе таков, что без кнута не обойтись…

— Что?!

— По крайней мере, — спохватился Мещерский, видя, как блеснули глаза Будищева, — так думают многие из начальствующих лиц, и нет никого, кто бы мог помешать им.

— Зачем вы мне это рассказываете?

— Дмитрий Николаевич, — вздохнул князь, — простите мне мою прямоту, но коли уж дело в вас, так и решать его надобно вам. Дайте знать своему недоброжелателю, что готовы к уступкам. К извинениям… или, каким-то нужным тому услугам… Либо будьте готовы принять этот удар судьбы.

— Извинениям? — хмыкнул подпоручик и как-то по-новому взглянул на своего собеседника. — А знаете что, я, наверное, так и сделаю. Дам знать. Через вас.

— Что?! — нервно дернулся князь, — но я не…

— Я не знаю, кто этот человек, — перебил его Будищев, продолжая пристально разглядывать, а потом со значением в голосе добавил, — пока не знаю. Но могу сказать одно, у этого чудака большие проблемы!

— Вы думаете?

— Уверен.

— Но вы же понимаете, что я при исполнении и если что-то случится…

— Что, например?

— Но вы же угрожали…

— Когда?

— Да только что!

— Кому?

— Ну, хорошо, — криво усмехнулся чиновник. — Признаю, я недооценил вас. Впрочем, рано или поздно это должно было случиться. Поговорим откровенно?

Только что выглядевший испуганным Мещерский в мгновение ока переменился, как будто сбросил маску, и теперь на Будищева смотрел не жеманный аристократ, а хищный зверь. Может быть, и не великий размерами, но от этого не менее опасный.

— Ближе к телу, любезный! — прищурился Дмитрий.

— Как вы сказали? — хохотнул, оценивший каламбур князь. — Но к делу, так к делу. Полагаю, нет необходимости описывать положение, в котором оказалась наша многострадальная родина, за последние два десятка лет?

— Негодую вместе с вами!

— Лжете! Вас-то как раз все устраивает. Вы удачно нашли себе местечко между прихлебателями княгини Юрьевской, прогрессистами великого князя Константина и верными сторонниками цесаревича. И что интересно, везде вас считают своим. Ей богу, иной раз даже не верится, что неграмотный и невоспитанный мужик, вроде вас, мог так недурно устроиться!

— Хорош распинаться, дядя! — прервал его Будищев. — Говори, что от меня нужно.

— Нам нужно, чтобы эти гибельные реформы прекратились!

— А я тут при чем?

— Не делайте вид, будто не понимаете! Так уж случилось, что несчастие, подобное тому, что приключилось с великим князем Алексеем, может спасти Россию.

— Только произойти оно должно с его отцом?

— Да.

— И другого исполнителя вы не нашли?

— А кого еще? Поляки – дерьмо! Только и умеют, что стенать о несчастной отчизне и петь про еще не сгиневшую Польшу от можа до можа. Наши доморощенные социалисты тоже никуда не годятся. Много болтовни, готовности к самопожертвованию, а тут надо просто сделать один верный выстрел. Как раз то, что вы хорошо умеете.

— Но зачем мне это?

— Затем, чтобы государь не узнал, кто именно так виртуозно выстрелил в несчастного Алексея. Причем, я сейчас не только о нынешнем императоре, но и о его преемнике. Затем, что единственная живая душа, к которой вы питаете добрые чувства, теперь находится в заключении, и никаким иным способом вы ее оттуда не вытащите!

— Уверены?

— Более чем!

— А не боитесь?

— Боюсь! — честно признался Мещерский, прямо глядя в глаза взбешенного Будищева. — Но хочу сразу сказать, что моя смерть, равно как и этого болвана Ковалькова, вам ничего не даст. Мы далеко не самые крупные фигуры на доске.

— А кто главный, цесаревич?

— Нет, — покачал головой князь. — И вообще, это не один человек, так что не стоит гадать. Тем более что вы половину этих людей не знаете, а о второй никогда и не услышите.

— Какие сроки?

— Я вас ничем не ограничиваю, — развел руками чиновник, — однако время поджимает. Ходят слухи, что его величество прислушался к доводами графа Лорис-Меликова и склоняется дать ход одному из ужаснейших его начинаний. Это было бы крайне печально для России… и для вас!

— Конституцию подписать? — приподнял бровь Будищев.

— О! Даже вы слышали об этом.

— Не того боитесь, — хмыкнул Дмитрий.

— Извините, но мне, равно как и моим высокопоставленным друзьям, совершенно не интересны ваши мысли на этот счет. Просто сделайте, что вам говорят и все вернется на круги своя. Стеша возвратится домой. Вадим Дмитриевич признает вас сыном. Барон Штиглиц благословит ваш союз с его дочерью достойным приданным…

— Вашими бы устами, да мед пить.

— Я бы на вашем месте, поспешил, — презрительно усмехнулся князь, и, изобразив нечто легкого поклона, направился к своему экипажу.

Оставшись один, Будищев махнул рукой, подзывая извозчика.

— Куда изволите, ваше благородие? — осведомился тот, распахивая меховую полсть на возке.

Дмитрий на секунду задумался. Домой не хотелось. Там почти уже выздоровевший Семка сначала будет смотреть щенячьими глазами, а потом так и не дождавшись ответа, начнет предлагать разные способы спасения Стеши, причем самым реалистичным будет подорвать стену тюремного замка, затем ворваться внутрь и выкрасть девушку. Нет, ему надо обдумать сложившуюся ситуацию, а потому…

— Давай-ка, брат, в ресторан, — неожиданно сам для себя решил подпоручик.

— Гуляем! — по-своему понял его тот, и махнул кнутом.

Когда-то давно, во времена основания Петербурга на Большой морской улице селились моряки, давшие ей это название. Однако это было давно, а теперь здесь стояли Главный штаб, министерство финансов, банки, особняки и шикарные рестораны. В один из них, имевший гордое название «Парижского» и привез Будищева извозчик.

В другое время Дмитрий возможно не стал бы посещать такое пафосное и дорогое заведение, но сегодня его мысли были заняты другим.

— Есть отдельный кабинет? — спросил он у метрдотеля.

— Конечно, — скользнул он наметанным взглядом по дорогому мундиру, и повел клиента на второй этаж.

Тут было спокойнее. Оркестр еще не играл, публики еще не было и, казалось, есть возможность немного поразмыслить. К тому же, хотелось есть.

— Чего изволите-с? — согнулся в поклоне вышколенный официант.

— Водки!

— Понятно, а кушать?

— Вот ее-то родимую и будем кушать. Впрочем, сообрази чего-нибудь эдакого…

— Как прикажете-с. Есть уха стерляжья, мясо а-ля бордо под соусом…

— Ты еще здесь?!

— Бегу!

Первым на столе возник графинчик с запотевшими стенками, а рядом с ним блюдо с тонко нарезанной семгой и небольшая вазочка с паюсной икрой. Набулькав в рюмку прозрачной как слеза младенца жидкости, Дмитрий собрался уже выпить, как портьера приоткрылась, и внутрь заглянул какой-то тип.

— Вы позволите? — вежливо осведомился он, с едва заметным акцентом.

— Какого черта? — не слишком любезно отозвался Будищев.

— Прошу прощения за беспокойство, — ничуть не смутился суровым приемом незнакомец, — но это очень удачно, что мы встретились. Нам с вами срочно нужно переговорить!

— Вам надо, вы и говорите, — пожал плечами моряк, с сожалением отставив в сторону водку.

— Я секретарь британского посольства, — представился тот, не называя, впрочем, своего имени. — Вы можете выслушать меня?

— Валяйте.

— Посол Великобритании сэр Гамильтон-Темпл-Блеквуд граф Деферин, желал бы видеть вас на торжественном приеме в вашу честь! — торжественно провозгласил англичанин, — после чего добавил уже обычным тоном, — ваши соотечественники не часто удостаиваются чести стать членами Королевского общества.

— Поблагодарите его превосходительство от моего имени, и передайте ему, что к величайшему сожалению, у меня совершенно нет времени, но я, бла-бла-бла, охренеть как польщен! В последнее время в моей жизни как-то слишком много приемов.

— Вы отказываетесь? — не поверил своим ушам секретарь.

— Увы, — согласно кивнул Дмитрий, после чего, наконец, опрокинул в рот содержимое рюмки, и закусил кусочком рыбы.

— Кажется, я вас понимаю, — кивнул после короткого молчания незнакомец. — Так уж случилось, что я наслышан о ваших неприятностях. Однако хочу заметить, что если дело только в них, то вы совершенно напрасно отказываетесь от протянутой вам руки. Уверяю вас, что посол Великобритании весьма важный человек и его слово имеет вес для властей этой страны. Если он выступит вашим ходатаем, то им будет очень трудно отказать.

— И господа в лазоревых мундирах сломя голову бросятся выполнять его просьбу?

— Послушайте, — с неожиданной горячностью начал англичанин, — зачем вам вообще оставаться в этой стране? Вы талантливый изобретатель, вас везде примут с распростертыми объятиями. Одно слово и вы с вашими близкими сможете перебраться в Лондон или любой другой город Британии! У вас будет все, свой дом, счет в банке, мастерские с квалифицированными рабочими, которые смогут воплотить в жизнь самые невероятные идеи!

— Сладко поете, — поморщился Дмитрий, борясь с желанием воткнуть назойливому собеседнику вилку в глаз.

— О, поверьте мне, я сейчас не описал и десятой доли тех возможностей, которые появятся в случае вашего согласия!

— Водки будете? — прервал поток красноречия подпоручик.

— Что? О, ноу, я не пью так рано!

— Тогда пошел вон!

— Мы еще увидимся, господин Будищев.

— Вали, я сказал!

Домой Дмитрий вернулся не то чтобы изрядно навеселе, но настроение явно улучшилось, хотелось, правда, набить кому-нибудь морду, но как-то никто не заслужил. Извозчик довез быстро, швейцар вытянувшись ждал у двери, и даже никто из соседей не встретился на лестнице.

— Какая досада! — вздохнул подпоручик, открывая дверь.

— Вот и вы, барин, — обрадовалась ему Домна, — давайте вашу шинельку.

— А вот и я, — согласно кивнул моряк, скидывая форменное пальто. — Семка-то спит?

— Нет, что вы, он с гостем.

— С каким еще, нахрен, гостем?

— Ой, как от вас разит, Дмитрий Николаевич!

— Но-но-но! Ты мне не жена…

— И слава богу!

— А вот это, Домна Ивановна, было обидно.

— Идите уж, барин. Господин Лиховцев вас давно дожидается.

— Леха, вот хорошо, что ты приехал! — с радостным воплем ворвался в гостиную Дмитрий.

— Здравствуй, Дмитрий, — сдержанно улыбнулся тот, с трудом поднимаясь навстречу.

Приятели крепко обнялись, похлопав друг друга по спине, после чего гость вернулся на диван, а только что пришедший хозяин устроился на подлокотнике кресла.

— Какими судьбами? — спросил он приятеля.

— Сестру приехал навестить, ну и тебя заодно. А тут такое…

— Выпить хочешь?

— Нет, — покачал головой Алексей, — лучше расскажи мне что случилось? А то, судя по рассказам Семена, все просто ужасно.

— Тебе спать не пора? — повернулся к воспитаннику Будищев.

— Уже иду, — насупившись, ответил тот, зная по опыту, что с подвыпившим наставником спорить бесполезно. — Покойной ночи.

— Добрых снов, — кивнул ему Лиховцев, а Дмитрий махнул рукой, мол, вали.

Мальчишка, не говоря более ни слова вышел вон, но и вместо того чтобы направиться к отведенной ему комнате, остался у двери, жадно прислушиваясь к разговору взрослых.

— На самом деле все еще хуже, — мрачно заявил начавший трезветь подпоручик. — Я думал у нас менты беспредел творят, но это просто какой-то полярный лис!

— Неужели все так плохо? Судя по рассказу Семена обвинение какое-то смехотворное…

— А вот мне совсем не до смеха! — яростно оборвал его бывший сослуживец. — И что самое главное, обложили, так что не знаю, куда и сунуться. Адвокаты ничего добиться не могут. В полиции молчат как рыбы об лед!

— Не знал, что у тебя такие знакомства! — округлил глаза Алексей.

— Какие там, нахрен, знакомства! Хотя неделю назад, был вхож… Слушай, братан, давай все-таки выпьем?

— Нет, друг мой. Да и тебе не советую. Но неужели ничего нельзя сделать?

— Можно, блин! Только что один хрен с балалайкой предложил, чтоб его…

— Что именно? — изумился приятель.

— Ничего, — помрачнел Дмитрий. — Знаешь, ты прав, мне уже хватит, да и ты с дороги. Короче, я спать!

— Но…

— Завтра поговорим!

— Хорошо, как скажешь. Только мне думается, я знаю, что можно сделать в такой ситуации.

— Да неужели? — криво усмехнулся Будищев.

— Да. Тебе следует обратиться напрямую к государю.

— Чего?!

— А что тебя смущает? Ты георгиевский кавалер, герой войны и последнего похода. Изобретатель, член Королевского общества… он тебя знает, в конце концов!

— А что не к Папе Римскому?

— Конечно, пить и злиться на весь мир проще…

— Полегче, Леха! — бешено сверкнул глазами Дмитрий, но в последний момент сдержался и, отвернувшись, буркнул. — Я – спать.

— Покойной ночи, — растерянно отозвался Лиховцев.

— И тебя тем же концом, по тому же месту!

Добравшись до кабинета, Будищев мрачно осмотрел обстановку, заваленный бумагами стол, бальную форму, выглядывавшую из приоткрытого шкафа. Хотел было пойти отругать Домну за бардак, но потом вспомнил, что сам запретил ей убираться в его отсутствие и присел, на стоящую у стены оттоманку.

— Твою ж мать! — вздохнул он, ни к кому конкретно не обращаясь.

События дня одно за другим пролетали перед его мысленным взором в причудливом калейдоскопе, то ярко вспыхивая, то постепенно затухая. Придворные заговорщики, англичане, только что приехавший Лиховцев кружились вокруг него. «Кстати, я ведь обещал присматривать за Лешкиной сестрой», — с запоздалым раскаянием подумал Дмитрий, но так и не смог вспомнить ее имени. С этой мыслью он и заснул.

Глава 9

Утро не принесло Будищеву ни новых мыслей, ни успокоения от старых, но все же он выполнил привычный ритуал. Гимнастика, прохладный душ из не успевшего остыть за ночь титана, затем бритье и поданный Домной завтрак.

Ели молча, и даже обычно непоседливый Семка вел себя до того примерно, что привлек внимание наставника.

— Ты часом не приболел?

— Не, — помотал вихрастой головой мальчишка.

— А у меня вот что-то башка гудит.

— Бывает, — скромно улыбнулся свежий до омерзения Лиховцев, намазывая на хлеб масло.

— Как сестра-то? — повернулся к нему Дмитрий.

— Да я ее еще не видел, — немного смутился приятель. — Приехал на твою старую квартиру, а тебя там нет, благо хоть новый адрес смог выяснить. Ну а тут узнал все подробности и вовсе стало не до того…

— Молодец! — не без сарказма в голосе отозвался хозяин дома, берясь за чай.

— В самом деле, неловко получилось, — смутился Алексей, — но я сегодня же наведаюсь в ее пансион.

— Вот и хорошо, — кивнул Будищев. — Потом расскажешь, а у меня тут кое-какие дела.

— Ты все же подумай о моем предложении.

— Всенепременно. Тебя, кстати, подвезти?

— У тебя появился свой выезд?

— Не у меня, — усмехнулся подпоручик. — Есть посерьезнее люди.

— И кто же это?

— Шматов, кто же еще.

— Федя?!

— Он самый. Ну, а что ты хотел? Человек в первую гильдию метит! Пока правда плохо получается, но ведь старается.

— Чудны дела твои, господи! — покачал головой Лиховцев. — Но как ты вызовешь этот экипаж?

— Так в его доме каретного сарая с конюшней нет, вот он и снимает уголок здесь неподалеку. Сейчас скажу дворнику, чтобы он своего сына послал за ним.

— Я могу сбегать, — подал голос, молчавший до сих пор Семен.

— Не, — мотнул головой Дмитрий, — ты еще толком не оправился. Так что лучше, посиди дома. В крайнем случае, мы с Лехой слегка прогуляемся.

— И то верно, — согласился приятель, — я бы с удовольствием немного прошелся.

— Вот и порешали, — подытожил Будищев. — Что, все поели? Тогда по коням!

В Петербурге хватало бывших барских домов, имевших многочисленные службы, в том числе и для выездов. Правда, многие из потомков их бывших обитателей теперь не могли позволить себе разъезжать по столичным проспектам на собственной четверке рысаков и теперь их некогда величественные конюшни пустовали. В одной из таких и держал доставшийся ему по случаю экипаж с лошадкой будущий миллионщик Федор Лукич Шматов. Услышав, что старым боевым товарищам понадобилась его помощь, Федя мгновенно запряг Буцефала в настоящую закрытую карету, выделки фабрики «Неллис и Фрезе».

— Мое почтение, Алексей Петрович, — радостно поприветствовал он давнего знакомого. — Как живы, здоровы?

— Твоими молитвами, — не смог удержаться от ответной улыбки Лиховцев, — а ты, как я смотрю, процветаешь?

— Есть маленько, — с подобающей скромностью отвечал ему Шматов с высоты козел.

— Полагаю, содержание выезда не самое дешевое удовольствие? — заметил Алеша, оказавшись внутри экипажа.

— Кто я такой, чтобы стоять на пути к успеху нашего друга? — философски заметил приятель, устраиваясь рядом с ним.

На самом деле, именно он ссудил Шматова деньгами на это обзаведение, здраво рассудив, что, чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не вешалось, а свои колеса всегда могут пригодиться. Сегодня, судя по всему, представился как раз такой случай. В сущности, предложение Лиховцева выйти прямиком на царя было не таким уж безумным. Александр частенько посещал различные мероприятия, где они запросто могли встретиться. Будищева он знал, а потому мог и подозвать. А Мещерскому, буде тот заинтересуется такими маневрами, можно сказать, что ищет позицию. Сейчас главное выиграть время, а там видно будет…

Пора было трогаться, но тут к их парадному подошла молодая и, пожалуй, даже красивая дамочка. Увы, на привлекательном лице ее явно виделись черты порока, а манера ярко, но безвкусно одеваться и вызывающе вести себя не оставляли сомнений в роде занятий.

— Ты посмотри, какие карлики! — пихнул в бок товарища Дмитрий.

— Где? — изумился тот.

У провожавшего их швейцара так же не было сомнений по поводу нравственности стоящей перед ним особы, поэтому он тут же преградил ей путь и, внушительно рявкнул:

— Куда прешь, не видишь приличный дом?

— Полегче, папаша! — ничуть не смутилась проститутка, — скажи лучше, господин Будищев здесь проживают?

— А на что он тебе?

— Твое какое дело?

— Никакого, а только Дмитрий Николаевич человек порядочный и с такими шкурами знакомства не водит.

— Это я-то шкура? — возмутилась жрица любви. — Да я тебе…

— Брэк! — почти весело воскликнул покинувший карету Дмитрий, становясь между ними. — Трифон, благодарю за службу, а вы, мадам, потрудитесь объяснить, какая у вас надобность к Будищеву?

— Между прочим, мадемуазель! — жеманно поправила его дама легкого поведения, после чего смерив оценивающим взглядом, расплылась в профессиональной улыбке, — так это вы что ли?

— А что, не похож?

— Отчего же, очень даже похожи. Представительный и в форме. Так мне вас Степанида и описала…

— Что?! — схватил ее за руку Будищев. — Где ты ее видела?

— Полегче, красавчик! Ты мне еще не заплатил, чтобы эдак лапать.

— Пардон, мадемуазель, прошу принять извинения за некоторую экспансивность, — взял себя в руки подпоручик, после чего продолжил таким же любезным тоном, — но если ты, лахудра, мне сейчас же не скажешь, где Стешу видела, я тебя наизнанку выверну!

— В Крестах, где же еще, — и не подумала обижаться на угрозу служительница Венеры. — Мы с ней в одной камере чалились.

— Как она там?

— А чего ей сделается? Я ей поддержку дала, к себе взяла, можно сказать, последним куском хлеба делилась…

— Я понял, — расстегнул портмоне Будищев. — Она и сейчас там?

— Нет, — помотала головой проститутка. — Перед тем как мне выйти, ее в одиночку перевели. Как политическую.

— Давно это было?

— Так в аккурат неделя прошла…

— Что?!

— Ну прости, красавчик, я как вышла все так закрутилось. Тишка мой уж до того рад был, что мы целую седмицу и прогуляли…

— То есть, она уже неделю в одиночке?

— Ага.

— А Тишка твой кто, из фартовых?

— Вроде того, — согласно кивнула дамочка, уважительно посмотрев на странного офицера, разбирающегося в подобных тонкостях.

— Саму как зовут?

— Лаура, я, — жеманно повела плечиком жрица любви.

— К надзирателям подходы есть?

— У Тихона есть, как не быть.

— Потолковать мне с ним надо.

— Не будет он с тобой разговаривать…

— А ты сделай так, чтобы поговорил!

— Мне-то с этого какая корысть?

— Синенькой[35] хватит?

— Дешево ты меня ценишь, красавчик! Четвертной клади.

— За четвертной я и тебя со всеми потрохами куплю.

— А я, может, согласная.

— Червонец и баста!

— Ладно, давай.

— Ну уж нет, сначала дело!

— Эх, и офицера пошли нынче, жадные да недоверчивые…

— Вот тебе пятерка, остальное как дело сделаешь.

— Договорились, — обрадованно кивнула дамочка и ловко цапнула накрашенными коготками за кредитный билет.

Все время пока шел этот крайне непонятный ему разговор, Лиховцев напряженно вглядывался в лицо проститутки, показавшейся ему смутно знакомой. В какой-то момент, той это наскучило, и она переключилась на Алексея.

— Что смотришь, барин, али интересуешься чем?

— Дуняша? — против воли вырвалось у него.

— Какая еще Дуняша, — смутилась дамочка. — Показалось вам…

— Ну, конечно, Дуняша. Ты еще у Батовских служила горничной. Помнишь? Ну, в Рыбинске.

— Алексей Петрович? — растерялась та, разом превратившись из прожженной жрицы любви в прежнюю наивную молодую женщину, которой сильно досталось от жизни.

— Да, это я.

— Как же вы…

— Да вот, понемножку.

— Вы же тогда вместе с Николашей, то есть, Николаем Людвиговичем на войну уходили, — едва не всхлипнула она.

— Верно. Только Николаша погиб, а я, как видишь, жив. А почему ты назвалась Лаурой?

— А потому, Алексей Петрович, что не надобно таким как вы или господин Будищев мое имя, — вытерла набежавшую слезу Дуня, и снова надела привычную маску, — но вы к нам заходите, если что, у нас для героев войны лучшее обслуживание!

Договорив, она резко развернулась и пошагала прочь, досадуя про себя, что на минутку расслабилась и позволила себе эмоции.

— Невероятно! — проводил ее взглядом Лиховцев.

— Вот уж не ожидал, что у тебя есть такие знакомые, да еще и из Рыбинска, — ухмыльнулся Будищев, после чего развернулся к Шматову, — слышь, Федя, а ведь мне ее физия тоже показалось знакомой. Может, встречались раньше?

— Так ведь в Москве, — пожал плечами парень, и, видя, что товарищ не может вспомнить, добавил, — ну, после крушения!

— Точно! — ухмыльнулся Дмитрий, явно припомнив некоторые пикантные моменты, но тут же согнал с лица улыбку и стал поторапливать товарищей, — нет, ну мы едем? Тогда чего стоим, кого ждем?

Всю дорогу до пансиона они молчали, думая о своем. Будищев, прикидывал, где можно узнать царский маршрут на ближайшие дни, а Лиховцев сопоставлял известные ему факты и все больше мрачнел.

В Петербурге многие держали собак. У купцов для охраны их огромных лабазов сидели на цепях злющие, как сто чертей кабысдохи, у аристократов иной раз случались целые своры борзых, простонародье довольствовалось дворнягами всех мастей и размеров, а дамы, принадлежащие к высшему обществу, нередко имели левреток, болонок, пуделей и других относительно небольших питомцев. И только рядом с юной баронессой Штиглиц почему-то оказалось огромное животное, пугающее всех своим свирепым видом. Причем, по словам самой Люсии, ее Сердар был еще щенком, а, следовательно, обещал со временем догнать своим размером, по меньшей мере, медведя.

Периодически с ними на прогулках случались разные забавные казусы, вроде испугавшихся лошадей и тому подобные происшествия, но со временем окрестные обыватели привыкли к столь странной парочке и даже немного гордились подобным соседством. В самом деле, баронов в Петербурге хоть пруд пруди, а вот чтобы вместе с ним эдакий монстр… Впрочем, далеко не все.

Сегодня милому песику показалось, что группа спешивших по своим делам веселых студентов-медиков отнеслась к обожаемой хозяйке без должного почтения, о чем он, будучи псом серьезным и обстоятельным, тут же и сообщил, оскалив зубы, издавая при этом нечто среднее между глухим ворчанием и грохотом камнедробилки.

— Вы только посмотрите на это чудовище! — воскликнул один из молодых людей.

— Ну что ты, дружище, — притворно возразил ему другой, — вполне милая барышня!

Шутка была так себе, но остальные студенты с готовностью расхохотались, заставив мадемуазель Штиглиц покраснеть от неудовольствия, а ее защитника действовать. Нет, он никого не укусил и, упаси боже, не порвал, но… серая молния в мгновение ока разогнала смеющихся обалдуев по парку, попутно сбивая с ног и заставив вываляться в снегу, после чего с чувством исполненного долга вернулась к хозяйке и, усевшись перед ней на дорожку, стала выпрашивать лакомство.

— Ну что же ты натворил! — притворно сердилась на него баронесса, мстительно поглядывая на невоспитанных молодых людей, только что получивших по заслугам. — Эти господа теперь непременно промокнут и заболеют.

— Вав, — отвечал ей Сердар, умильно вертя головой.

— Молодец-молодец, — шепнула довольная Люсия и дала своему заступнику конфетку.

— Нет, ты видел эту даму с собачкой? — потрясенно спросил шутник, помогая отряхиваться товарищу.

— Что, Антоша, у вас в Москве эдаких не бывает?

— Говоря по совести, не встречал.

— Смотрите-смотрите, сейчас, кажется, будет еще потеха, — прервал их третий пострадавший, показывая на флотского офицера, только что вылезшего из кареты и направляющегося к коварной барышне с ее зверем.

Увы, напрасно три пары глаз напряженно следили за моряком и волкодавом в предвкушении скандала. Ужасный монстр вместо того чтобы зарычать или напасть на очередную жертву, вдруг стал ластиться к незнакомцу, поскуливая при этом как щенок.

— Привет, разбойник, — ласково потрепал его по холке Дмитрий, после чего подошел к Люсии и попытался поцеловать ей руку.

Ревнивый Сердар немедля вклинился между ними, явно стараясь помешать обмену нежностями, но не преуспел. Баронесса Штиглиц, которую он обожал со всем пылом своей песьей души, и Будищев, бывший для него чем-то вроде Бога, уже стояли рядом, держась за руки, и даже ему было не под силу им помешать.

— Почему ты так давно не приходил? — спросили ее глаза.

— Мое сердце всегда было с тобой, — ответил его взгляд.

— Какой пассаж! — едва не присвистнул жадно наблюдавший за ними студент, которого товарищи звали Антошей.

— Вав! — горестно заметил пес, понявший, что внимание самых дорогих ему людей занято друг другом и на его долю мало что останется.

— Что случилось с… твоей воспитанницей? — с легкой запинкой поинтересовалась Люсия.

— Ты знаешь?

— Помилуй, я живу вовсе не в глухом лесу. Разумеется, до меня дошли дурные вести, и очень жаль, что узнала я их не от тебя!

— Прости. Не хотел тебя беспокоить.

— Вздор! Мы скоро обвенчаемся и будем вместе и в горе, и в радости. Почему бы не делать это теперь?

— Ты, конечно, права. Но я поначалу решил, что ситуация не столь серьезна, а потом все так запуталось…

— Ты мог бы прийти к нам. Попросить о помощи. У отца большие связи, не думаю, что он отказал бы.

— Мне показалось, что Александр Людвигович не очень-то хочет видеть меня… без титула.

— Хочет, не хочет, но ты однажды спас Людвига, и если бы твоим ходатаем выступил он, за тебя вступилась бы вся империя Штиглицев! Впрочем, я вполне понимаю тебя. Папа не самый приятный в общении человек. И что же ты собираешься предпринять?

— Даже не знаю. Добиться официальным путем ничего не получается. Лиховцев советует обратиться напрямую к государю, но… меня даже близко к дворцу не подпускают!

— Невероятно!

— Неделю назад я бы и сам в это не поверил.

— Значит, надо перехватить его в другом месте.

— Прекрасная идея! Знать бы еще где?

— Как говоришь в таких случаях ты, тоже мне проблема! — победно усмехнулась баронесса. — Сегодня у нас что?

— Первое февраля, — удивился Дмитрий, — а что?

— Какой день?

— Воскресенье.

— Господи, все тебе надо разжевывать! Всем бывающим при дворе, ну кроме тебя, разумеется, хорошо известно, что его величество никогда не пропускает развод караулов в Михайловском манеже.

— Черт! Прости, родная, мне надо поторапливаться…

— Господин Будищев! — ледяным тоном остановила его баронесса. — Если вы сейчас бросите меня здесь одну, между нами все кончено!

— Но, Люся, блин…

— Во-первых, у нас полно времени, — не терпящим возражений голосом заявила она. — Во-вторых, только посмотри, во что ты одет? Нужен парадный мундир, иначе тебя и впрямь близко не подустят к императору.

— Пожалуй, — невольно согласился Дмитрий.

— Ну и в-третьих, мне тоже нужно переодеться!

— Это еще нах… зачем? — едва справился с удивлением подпоручик.

— Затем, — мило улыбнулась его избранница, предпочтя не заметить очередную оговорку, — что у его величества так много забот, что простого офицера, пусть даже имеющего столько наград, почетных званий и иных регалий как ты, он может и не заметить. Но вот хорошенькую молодую барышню, его острый взгляд не пропустит никогда!

— Ни фига себе, — только и смог ответить озадаченный Будищев, — но…

— Так, я не поняла, ты считаешь, меня недостаточно привлекательной?!

— Что ты, что ты, — поспешил успокоить ее жених, — но откуда такие познания?

— Милый, ты не забыл, что я выпускница Смольного института?

Чтобы не возвращаться домой, за мундиром был послан Федя, благо Домна его хорошо знала, а Дмитрий под конвоем Сердара был препровожден в особняк Штиглицев, и терпеливо скучал, пока Люсия вместе с горничной выбирали наряд достойный такого случая. Стоит ли говорить, что ожидание несколько затянулось?

Шматов успел смотаться на квартиру Будищева, попить чая с гостеприимной кухаркой, вернуться назад, помочь боевому товарищу облачиться, но баронесса все еще не была готова.

— Мне совершенно нечего надеть! — с глухим отчаянием в голосе воскликнула мадемуазель Штиглиц.

— Вот это, вполне ничего! — попыталась возразить ей горничная, совершенно не разделявшая опасений своей госпожи, тем более что в Манеже платье все равно будет под шубкой.

— Маша, что ты такое говоришь! — возмутилась барышня. — Ведь это же бог знает что. Я не могу предстать в подобном виде перед государем!

— А я вам говорю, покажитесь для начала Дмитрию Николаевичу, — не сдавалась девушка, которой надоело перебирать хозяйский гардероб. — Если ему понравится, то и царю сойдет!

— Ты уверена? — задумалась Люсия, которой пришлась по душе мысль покрасоваться перед женихом.

— Ну, конечно!

Показ прошел на ура! Сгорающий от нетерпения Будищев, едва увидев принаряженную избранницу, так обрадовался, что все сомнения пропали сами собой, к тому же Дмитрий, отпихнув камердинера, уже подавал ей шубку.

Как ни избалованы были различными зрелищами петербуржцы, но даже для них, пресыщенных жителей северной столицы, развод караулов в Михайловском манеже был любимым развлечением. Тем более что попасть туда было не так просто. Да и кого могли оставить равнодушным красавцы гвардейцы в блестящих мундирах на великолепных лошадях, движущиеся столь синхронно, что казались не живыми людьми, а винтиками какого-то мудреного механизма!

Неудивительно что и государь любил это зрелище, напоминавшее ему о золотых днях детства, когда он, будучи еще беззаботным мальчиком, сидел на руках своего отца – великого императора, твердо правившим огромной империей. Как давно это было…

Александр был уже не молод. Большинство людей, включая сверстников, окружавших его в молодые годы, успели уйти из жизни, оставив ему лишь воспоминания о былом. Престарелому императору пришлось многое пережить, включая смерть двух сыновей, войну и несколько покушений. Люди, которым он искренне желал добра и многое сделал для их благополучия, отчего-то непременно пожелали убить его, как будто смерть могла принести им небывалое доселе счастье.

Что вы делаете, безумцы? — хотелось иногда воскликнуть ему. Мой сын вовсе не так мягок, как я. Он не станет с вами…

Додумать, что не станет делать цесаревич, когда взойдет на престол, император не успел. Развод закончился, и пора было уезжать.

— Прикажете подать экипаж, ваше величество? — почтительно осведомился начальник охраны Кох.

— Да, — кивнул изрядно продрогший государь, после чего спохватившись, добавил, — передайте конногвардейцам мое удовольствие. Порадовали.

— Слушаюсь, — козырнул капитан[36] и побежал отдавать распоряжения.

Обычно вокруг Александра суетились свитские, но сегодня таковых было немного. Только полицмейстер полковник Дворжицкий демонстрировал усердие, шумно сопя в густые бакенбарды, да командовавший конвойцами ротмистр Кулебякин, поигрывал нагайкой. Чуть поодаль, за шпалерами солдат, толпился народ, пришедший поглазеть на зрелище, а теперь с интересом наблюдавший за своим царем. Впрочем, видно за рослыми гвардейцами было плохо. Только головы в лохматых треухах, картузах или платках, хотя попадались и изящные шляпки.

Хорошенькая, успел подумать император, заметив миловидное личико, рядом с офицером во флотской фуражке, показавшиеся ему смутно знакомыми. В этот момент, барышня радостно замахала рукой и что-то звонко крикнула. Окружавшие подхватили, и оказалось, что это «ура». Растроганный Александр, милостиво кивнул своим поданным и пожелал подойти ближе. Будь рядом Кох, он, возможно, удержал бы его от подобной неосторожности, но Дворжицкий и Кулебякин, просто двинулись следом, стараясь держаться на полшага сзади и старательно зыркали по сторонам, как бы желая вовремя заметить опасность, возможно грозящую их государю.

— Мадемуазель Штиглиц, — узнал он ее.

— Да, ваше величество! — обворожительно улыбнулась Люсия.

— Как поживает ваш батюшка?

— Благодарю, хорошо.

— Я слышал, у вас скоро помолвка?

— Да, государь, а вот мой избранник. Мы пришли посмотреть на развод караулов и счастливы видеть ваше величество.

— А, Будищев, — улыбнулся царь. — Скажи отцу, чтобы поторопился с прошением. Ты человек верный и храбрый, а такие нам нужны. Служи честно и будешь не оставлен нашими милостями.

— Государь, я пришел просить не о милости, но о правосудии.

— Что?!

— Моя приемная дочь арестована, и мне не дают даже увидеться с ней.

— У тебя есть дочь? — удивился Александр.

— Долгая история, ваше величество. Отец ее умер на моих руках и я дал слово позаботиться о девочке.

— Но за что же ее арестовали?

— В том-то и дело, что мне до сих пор не дали внятного ответа.

— Странно, — нахмурился царь. — Поезжай-ка за мной в Зимний, там все и расскажешь. И вы, баронесса, тоже. Екатерине Михайловне будет приятно увидеть новое лицо.

— Слушаюсь!

— Кулебякин! — повернулся к начальнику конвоя император, — проследи, чтобы подпоручика с невестой пропустили без проволочек. А то знаю я вас.

— Так точно!

По Петербургу император передвигался без лишней помпезности. Рядом с его каретой скакали всего шесть конвойных, во главе с офицером, а следом на отдельных санях следовал начальник охраны. Сегодня к их кортежу добавился безумно гордый этим обстоятельством Шматов, чей экипаж замыкал кортеж первого лица в государстве. «Глядите, сукины дети, кто едет!» – говорила всем встречным и поперечным его довольная физиономия, но как назло никто из знакомых не попадался.

Эх, расскажи кому в деревне, ведь не поверят, ироды, скажут, что брешу как собака! — вздохнул про себя Федя, не забывая, впрочем, пристально следить за дорогой, чтобы ненароком не обмишулиться в царских глазах и повернув вслед за всеми на Инженерную улицу, не удержался и крикнул. — Но, мертвая!

В этот момент впереди прогремел взрыв.

Едва узнав о заточении Стеши, Семка напряженно размышлял, чем ей помочь. Бурное воображение мальчика рисовало ему, как они с Дмитрием ночью карабкаются по стенам тюремного замка и, проникнув внутрь, умыкают девушку. Или все знающий и умеющий Будищев изготовляет бомбу, которой они подорвут стену и потом… В общем, планов в его голове родилось множество, но всех их объединял общий недостаток, по здравому размышлению они оказывались совершенно неосуществимыми. Но так было ровно до того момента, как старый приятель его наставника Алексей Лиховцев нежданно-негаданно предложил выход.

— Как же мне самому в голову не пришло! — сокрушался парень. — Государь он ведь самый добрый, он дал волю своему народу, он освободил порабощенных турками славян. Да неужели он откажет в справедливости своим верноподданным?

Но бросив полный надежды взгляд на Будищева, мальчик понял, что тот совершенно не разделяет мнения о всеблагости монарха. Но ждать пока тому придет в голову идея как освободить Степаниду он больше не мог, а потому решил действовать на свой страх и риск.

Дождавшись, когда Дмитрий с Алексеем уедут, он закрылся в своей комнате, сказавшись больным, после чего, выбрав момент, когда Домна была занята домашними заботами, выскользнул на улицу. Как и очень многие мальчишки Семка знал, что государь часто ездит по Невскому проспекту, Малой Садовой или Большой Итальянской улицам, хотя, конечно, не имел ни малейшего представления о сегодняшнем маршруте. И, разумеется, понимал, что может встретить его только случайно. Но дальнейшее бездействие оказалось выше его сил, и он пошел, полагаясь на удачу. И капризная девка Фортуна повела его…

Пробегав целый день, но, так и не встретив императорский выезд, Семка устал, замерз и проголодался. По-хорошему, мальчику следовало идти домой и повиниться перед кухаркой и наставником, но упрямство и гордость не позволяли. Так он и брел, спотыкаясь по улицам, пока чья-то рука не схватила его за плечо.

— Что ты здесь делаешь? — спросила его молодая женщина, в которой ученик гальванера с удивлением признал свою учительницу из воскресной школы.

— Здравствуйте, Ирина Михайловна. А разве сегодня нет занятий в классах?

— Здравствуй, Семен, — смешалась на минуту барышня, но тут же нашлась, — а разве ты не должен быть дома? Твой опекун, помниться, говорил, что ты еще нездоров.

— Да я так, погулять вышел ненадолго…

— Боже, да ты ведь совсем продрог! Какая нелегкая, скажи на милость, принесла тебя на улицу в этот час?

— Я ищу царя! — решительно заявил ей юный поборник справедливости. — Вот брошусь ему в ноги и попрошу освободить Стешу…

— Это очень несвоевременная идея, — с явной паникой в голосе возразила ему Искра. — Тебе следует немедля вернуться домой, пока близкие не стали беспокоиться…

— Да вот же он! — обрадованно воскликнул мальчишка, увидев двигающуюся по улице карету с императорским гербом и скачущих вслед за ней бородатых казаков в ярких чекменях.

— Семен, стой! — отчаянно вскрикнула барышня, но ее ученик уже летел навстречу императорскому кортежу.

Когда Семен уже почти достиг своей цели, ему вдруг пришло в голову, что кучер вряд ли остановит экипаж по требованию какого-то мальчишки, а стало быть, нужно придумать что-то, чтобы привлечь внимание царственного пассажира. В отчаянии он обернулся по сторонам, и неожиданно увидел, как какой-то худой мужчина, одетый как мастеровой, тоже бежит навстречу карете, размахивая каким-то непонятным предметом. Затем он бросил его под ноги лошадям и прогремел взрыв…

Глава 10

Снова оказавшись в карете, Будищев расслаблено откинулся на диване, скинул фуражку и немного ослабил галстук. Осталось немного, доложить государю подробности о заключении Стеши и получить ответ. В том, что он будет положительным, Дмитрий почти не сомневался, но если нет, царю лучше поберечься…

— Тьфу ты пропасть! — помотал головой подпоручик, пытаясь отогнать столь несвоевременную мысль.

Разумеется, он не собирался исполнять заказ высокопоставленных заговорщиков, тем более что прекрасно понимал, следующий труп будет его. И тогда Семен со Степанидой останутся совсем одни. Странно, но в этот момент он совершенно не думал о себе, только о двух подростках, к которым неожиданно для самого себя очень привязался.

Перебить самих заговорщиков? Светлая мысль, особенно если учитывать, что он не знал их имен. Можно, конечно, вдумчиво расспросить Ковалькова с Мещерским, но на это нужно время, которого нет. И надежные люди, а их тоже не густо. Федор, понятное дело, пойдет за ним и в огонь, и в воду, но…

— Тебя что-то беспокоит? — участливо спросила Люсия, все это время наблюдавшая за ним.

— Есть немного, — пожал плечами Дмитрий. — Все-таки к царю едем. А почему ты спрашиваешь?

— У тебя временами было такое лицо, будто собираешься сделать нечто ужасное…

— Ты ошибаешься, — покачал головой Будищев. — Я вовсе не планирую устраивать перестрелку или нечто подобное.

— Вот и хорошо. Тем более что тебе давно пора прекратить решать свои проблемы с помощью оружия. Ты известный изобретатель и фабрикант. У тебя скоро появится титул и прочное положение в обществе. Будет глупо, если ты все испортишь какой-нибудь эксцентричной выходкой.

— А еще я скоро женюсь на очаровательной девушке из богатой семьи, — засмеялся будущий граф.

— Всегда подозревала, что ты охотник за приданым, — улыбнулась баронесса, но тут же посерьезнела и продолжала уже обычным тоном. — Поэтому умоляю тебя, соответствуй своему будущему статусу.

— Ты говоришь прямо как тетушка.

— Антонина Дмитриевна умнейшая женщина и тебе следовало бы прислушиваться к ее советам!

Беседуя с будущим мужем, Люсия старалась говорить мягко, но при этом убедительно и с удовлетворением наблюдала, как разглаживается упрямая складка на лбу. «Право, он вовсе не такой дикий и несговорчивый, как я думала раньше. Немного неотесанный, конечно, но это дело поправимое» – успела подумать она, но в этот момент где-то впереди раздался взрыв.

— Что это? — испугалась барышня.

— Ничего хорошего, — буркнул в ответ моряк, ловким движением доставая револьвер, после чего приоткрыл дверь и крикнул, обращаясь к Шматову, — Федя, что там?

— Царскую карету бомбой взорвали! — с легкой паникой в голосе ответил возница, хорошо все видевший с высоты козел.

— Твою ж мать! — выругался подпоручик, и бросился вперед.

— Погоди, Граф, я с тобой! — завопил Федор, машинально назвав товарища армейским прозвищем, но тот, не оборачиваясь, крикнул ему в ответ,

— Оставайтесь здесь!

Человека менее опытного открывшаяся перед ним картина, вероятно, впечатлила бы, но только не Будищева. Террорист бросил бомбу под ноги лошадям императорской кареты, очевидно, рассчитывая, что она взорвется под экипажем, но взрыватель оказался слишком чувствительным, и адская машина рванула прямо под четверкой орловских рысаков. И теперь они бились в агонии, оглашая окрестности жалобным ржанием.

Рядом на стремительно красневшем снегу лежал казак из конвоя, какой-то унтер зажимал целой рукой окровавленное предплечье. Остальные охранники вместе с подбежавшим почти одновременно с Дмитрием Кохом, таращились по сторонам и ничего не предпринимали. Незадачливый бомбист, сбитый с ног взрывной волной, тем временем, отползал в сторону на карачках, потом приподнялся и так же согнувшись, побежал прочь.

Далеко уйти ему, впрочем, не удалось. Случившиеся вокруг люди, быстро сообразили, что к чему и бросились следом. Мгновенно нагнав террориста, оказавшегося совсем молодым человеком, они скрутили его и потащили к месту преступления.

— Ты что наделал, сука? — сплюнул в сердцах Дмитрий. — Я с царем почти добазарился, а ты…

В этот момент его взгляд упал на еще одну жертву покушения. На обледеневшей мостовой лежал Семка. Руки его были раскинуты в стороны, одна нога неестественно подогнута, как у сломанной куклы. Худое бледное лицо мальчика выглядело изумленным, а тонкие губы, на которых уже пузырилась кровь, что-то шептали. И глаза… пронзительно синие глаза смотрели на Будищева с какой-то детской обидой, как будто спрашивая, за что?

Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, дела очень плохи, и в душе подпоручика начала разгораться холодная ярость. Бросившись вперед, он в мгновение ока расшвырял добровольных помощников, и ловко заломив руку злоумышленнику, подтащил его к умиравшему воспитаннику.

— Ты этого хотел? — задыхаясь от злости, прохрипел он. — Это твоя свобода?

— Нет, — дернулся террорист. — Я хотел убить тирана. Я…

— Замолчи, мразь! — сжал ему горло моряк.

— Пустите его, подпоручик! — раздался рядом повелительный голос.

— Что? — обернулся Будищев, но увидев живого и невредимого царя, как будто очнулся и немного ослабил хватку.

— Успокойтесь, — сочувственно покачал головой император. — Все, слава богу, кончилось.

— Еще, слава богу, ли? — выдохнул бомбист.

Услышав последние слова, Дмитрий огляделся, и его вдруг поразило ощущение неправильности происходящего. Охрана вместо того, чтобы немедля эвакуировать охраняемого толпилась вокруг. Дворжицкий хлопал глазами и силился отдать какое-нибудь распоряжение, но никак не мог придумать какое именно. Один Кох, кажется, сохранял хладнокровие, но никем не командовал, а просто стоял рядом с государем, зачем-то сжимая рукой эфес сабли.

Вокруг царил настоящий бедлам. Большинство случайных прохожих бежали прочь от опасного места, но некоторые напротив старались подобраться ближе и жадно глазели на развернувшуюся перед ними трагедию. И только один человек стоял на противоположной стороне улицы, безучастно скрестив руки и, как будто равнодушно наблюдая за ними.

Встретившись с ним глазами, Будищев все понял и, отпихнув своего пленника, снова взялся за револьвер. Террорист тоже перестал изображать изваяние и быстро пошел к ним, готовясь швырнуть бомбу. Дистанция, впрочем, была не значительной. С такого расстояния Дмитрий не промахивался. Беда была лишь в том, что очнувшиеся, наконец, конвойцы не видели злоумышленника, но обратили внимание на вооруженного моряка и дружно кинулись на него.

— Назад, мать вашу! — успел прокричать Дмитрий и спустил курок, прежде чем его успели скрутить.

Сухо щелкнул выстрел и почти сразу же раздался грохот. По всей видимости, пуля угодила прямо в адскую машинку и спровоцировала подрыв. Тряхнуло не слабо. Оглушенный Дворжицкий повалился на мостовую. Даже куда более привычные к бою казаки немного растерялись и ослабили напор, а от террориста и вовсе не осталось ничего, кроме кровавого месива и сапога с торчащей из него костью.

— Минус два, — проскрипел зубами схваченный конвойцами Будищев, стараясь окинуть взглядом все окрестности.

Он не знал, сколько всего было злоумышленников, но явно не меньше трех. Значит где-то рядом еще, как минимум, один. Кто же? Священник в дорогой шубе поверх облачения, с ужасом взирающий на то, как пытаются убить помазанника божьего? Рослый детина с упрямым выражением на грубом лице? Чиновник в фуражке с наушниками, втянувший голову в плечи? Или молодой человек с каким-то свертком под мышкой? Кстати, что у него там…

— Государь вы не ранены?! — почему-то очень громко спросил Кох.

— Нет, — не слишком уверенно отвечал ему император.

— Что?! — приложил ладонь к уху контуженный начальник охраны.

— Ваше величество, — крикнул извивавшийся в руках казаков Дмитрий, — вам нужно немедленно уехать. Здесь слишком опасно.

— Воинская честь этого не допускает, — нервно сглотнул Александр.

Пораженный подобной глупостью Будищев хотел было добавить нечто непочтительное, и даже открыл для этой цели рот, но заметил, как дернулся молодой человек со свертком, оказавшийся третьим метальщиком. Судя по всему, тот услышал, что император не пострадал и стал перехватывать завернутую в газету бомбу поудобнее.

— Да вот же он, бомбист! — заорал Дмитрий все еще держащим его за руки терцам. — Стреляйте, мать вашу!

Увы, было поздно. Террорист успел воспользоваться всеобщей неразберихой и швырнуть свою адскую машину в царя и его охранников. Набитая динамитом жестяная коробка, жалобно бренча, покатилась им под ноги. «Чтоб тебя…» – успел подумать вырвавшийся-таки из рук казаков Дмитрий, бросаясь на заледеневшую мостовую.

На этот раз рвануло совсем рядом, оглушив или ранив почти всех присутствующих, включая первого террориста. Кох, которого вновь ударило взрывной волной, присел на корточки, держась за голову. Из носа и ушей у него текла кровь, но контуженный начальник охраны не замечал этого. Большинство казаков лежали вокруг. Некоторые из них стонали, другие сквернословили, а посреди них валялся не имевший видимых повреждений император.

Это для Будищева было уже слишком. Не без труда выбравшись из-под упавшего на него терца, он встал и, найдя среди казаков наименее пострадавшего, с силой пихнул его сапогом, буркнув при этом:

— Эй, военный, вставай!

— Чего? — ошарашенно отозвался тот, явно не понимая, что от него требуют.

— Граф, ты живой?! — обрадовано завопил не усидевший-таки на своем месте Шматов, и, убедившись, что его друг цел и невредим, тут же спросил, — чего делать-то будем?

— Берите с этим обалдуем царя, и тащите к карете! — отдал приказ подпоручик и видя, что конвоец все еще не очухался добавил для верности, — Да побыстрее, боец, мать твою перемать!

То ли древнерусские заклинания, то ли решительный вид моряка возымели свое действие, и коренастый терец, перестав тупить, бросился помогать Федору. Вместе они подхватили за руки и за ноги оказавшегося довольно тяжелым императора и довольно бесцеремонно потащили к экипажу Федора. Сам Дмитрий подошел к все еще лежащему на мостовой мальчику и, подняв его на руки, двинулся следом.

— А это кто? — удивленно поинтересовался Федор.

— Конь в пальто! — вызверился на него Дмитрий, — тащите быстрее.

Как оказалось, мадемуазель Штиглиц, также не смогла долго оставаться в неведении и прибежала следом за покинувшим ее Шматовым.

— Что происходит? Кто это? Он ранен? — стала сыпать вопросами Люсия, но узнав лежащего перед ней человека, сразу осеклась и смогла лишь тихо прошептать. — Это государь? Боже, да на нем кровь!

— Ага, царь, — подтвердил Федя, затаскивая вместе с казаком самодержца в карету.

— Да что же вы так грубо? — возмутилась баронесса. — Это же его величество!

— Да хоть папа римский! — огрызнулся подпоручик, занося следом мальчика. — А теперь быстро все по местам. Федька садись за руль и чтобы через минуту был у квартиры Студитского! Аллюр три креста!

— Слушаюсь! — только что не козырнул в ответ Шматов, занимая свое место.

— А мне что делать? — почти жалобно спросила растерявшаяся баронесса. — И что это за мальчик?

— Люсенька, милая, ты же сестра милосердия. Вот и оказывай помощь раненым. Садись быстрее, родная!

— Но почему бы нам не ехать в Зимний? Лейб-медики осмотрят его и окажут помощь.

— Прости, но там император может и не выжить. А он мне еще нужен!

— О чем ты говоришь?!

— О том, что у нас мало времени.

— Какие будут приказания, господин подпоручик? — вытянулся начавший приходить в себя казак.

— Вставая на запятки и держись, — устало махнул рукой подпоручик, усаживаясь рядом с Федором.

— Ты бы, Граф, поглядывал по сторонам, — озабоченно заметил Шматов, — а то мало ли какие еще злодеи выскочат.

— Ладно, — кивнул подпоручик, занимая место рядом с другом. — Только эти уроды у меня револьвер отобрали.

— Держи, — буркнул Федор, сунув ему в руки Галан, после чего свистнул кнутом и гикнул во всю мощь легких. — Но, мертвая!!!

Скачка была бешеной. Шматов гнал свою лошадку не жалея и не выбирая дороги. Оказавшаяся наедине между лишившимся чувств императором и умирающим мальчишкой Люсия разрывалась, не зная кому уделить больше внимания. Впавшему в беспамятство властелину огромной страны или истекающему кровью подданному? Сестра милосердия долго боролась в ней с будущей придворной, пока, наконец, на очередном повороте они все не покачнулись и едва не сползли на пол.

К счастью, живший недалеко от места преступления Студитский, оказался дома и не один. По какому-то совершенно невероятному совпадению, у него в гостях оказался сослуживец по текинскому походу доктор Щербак. Несмотря на разницу в возрасте они крепко сдружились и частенько захаживали друг к другу, обсудить интересные случаи из практики или последние новости, а то и просто на рюмку чая.

— Не поверите, но мы только что про вас вспоминали, — невозмутимо покачал головой старый знакомый Дмитрия, глядя как тот ввалился к ним в гостиную с мальчиком на руках. — Что у вас приключилось на этот раз?

— Помогите, — глухо ответил тот. — Семка умирает!

— Господи боже, — подскочил хозяин дома. — Несите скорее в смотровую. Сюда, пожалуйста.

— Да знаю я, — буркнул Будищев, идя следом, а за ним появились его спутники довольно бесцеремонно тащившие царя.

— А это еще кто? — поинтересовался гость, вытирая салфеткой губы.

— Доброго здоровья, Александр Викторович, — прохрипел Шматов. — Это мы, значит, государя несем ранетого…

— Что?! — разом утратил флегматичность Щербак.

— В его какие-то поляки бомбой кинули, — охотно пояснил Федя. — Чуть до смерти не убили, а тут мы.

— Невероятно! — нервно сглотнул врач.

— Я бы сама не поверила, если бы все не случилось на моих глазах, — добила его замыкавшая процессию Люсия. — Здравствуйте, господин доктор.

— Мое почтение, баронесса, — только и смог прошептать он, после чего резко кинулся вслед за ними.

Не так давно перебравшийся в Петербург Студитский еще не имел обширной практике, а потому кушетка в его смотровой имелась только одна. На нее Будищев уложил не подающего признаков жизни Семена, а на долю его величества достался стол. Сбросившие сюртуки доктора деловито принялись за работу, первым делом, выперев за двери всех посторонних, оставив лишь Люсию.

— Как только нам понадобится помощь, мы вас позовем. А теперь не мешайте нам господа! — заявил Щербак, захлопывая перед носом остальных дверь.

— Может, я за помощью сбегаю? — нерешительно спросил офицера казак.

— Стоять! — пригвоздил его к месту Будищев. — На время операции объявляю эту квартиру на осадном положении. Командование принимаю на себя. Все несанкционированные попытки проникновения приказываю немедленно пресекать. В случае неповиновения стрелять на поражение! Ты становишься у дверей, а ты, Федор держишь окна. Вопросы?

— Никак нет! — вытянулся казак, после чего немного помялся и сообщил новоявленному командиру, — только у меня винтовки нет…

— Шашка есть?

— Так точно!

— Значит, руби!

— Есть! — гаркнул терец и отправился на пост.

— Думаешь, полезут? — мрачно поинтересовался Федор.

— Хрен его знает, — пожал плечами Дмитрий. — Кстати, а почему ты решил, что террористы поляки?

— Так разве православные руку на своего освободителя подымут?

— Эх, Федя! — покачал головой Будищев, но объяснять товарищу ничего не стал. Да и не до того было.

Время тянулось невыносимо медленно. Доносившиеся из смотровой отрывистые фразы врачей были непонятны, а металлическое звяканье инструментов заставляло сердце сжиматься от неприятных предчувствий. Иногда, дверь приоткрывалась и, опасливо косящаяся на незваных гостей кухарка подавал туда горячую или холодную воду и полотно для перевязки.

Наконец, все закончилось, и к совершенно осатаневшему от ожидания Дмитрию вышел Студитский.

— Ну как? — подскочил к нему тот.

— Жизни государя пока ничего не угрожает, — отвечал доктор, устало вытирая пот со лба. — Поврежденную руку мы забинтовали и уложили в лубок. Рана на ноге не опасна, а вот что касается контузии, то судить о ее тяжести еще рано…

— Как Семка? — ледяным тоном прервал его подпоручик.

— Худо! — не стал скрывать сразу помрачневший врач. — Множественные переломы конечностей, проникающее ранение грудной клетки. Задето легкое, плюс внутреннее кровотечение. К счастью, крупные сосуды не повреждены, иначе…. Говоря по чести, то что вы вообще довезли его живым уже чудо.

— Шансы есть? — схватил его за руку Будищев.

— Самые минимальные, — поморщился Студитский, пытаясь освободиться. — Вы же опытный человек, Дмитрий Николаевич, и наверняка не однократно видели подобное. Если начнется сепсис … современная наука, к несчастью, не знает способов излечения подобных ран, а описанного вами чудо лекарства пока что не существует.

— Простите, — опомнился моряк. — Мне можно его увидеть?

— Конечно. Только накиньте что-нибудь на свой мундир. А то на нем заразы больше, чем в холерном бараке.

В смотровой остро пахло спиртом, карболкой и еще чем-то смутно знакомым. Бледный как смерть Семен неподвижно лежал на кушетке, и только слабое дыхание показывало, что костлявая пока еще не властна над ним. На столе находился все еще беспамятный император, а в углу на низеньком табурете устроился Щербак, что-то выговаривавший стоящей рядом Люсии.

— Мадемуазель Штиглиц, вы же опытная сестра! — назидательно бубнил он. — Уж вам-то следует знать, что ничто так не способствует сохранению жизни раненого, как своевременная перевязка!

— Простите, Александр Викторович, но в трясущейся карете это было совершенно невозможно!

— Значит, надо было перевязать на месте, а потом уж везти, — гнул свою линию врач, очевидно подразумевая, что за время задержки к месту происшествия подтянулись бы придворные и не позволили бы отправить раненого императора непонятно куда, избавив, таким образом, их с молодым коллегой от подобной ответственности. Студитский от высказывания своего мнения на этот счет уклонился, хотя и всем своим видом показывал согласие с более опытным коллегой.

— Не пора ли его величеству очнуться? — попыталась перевести разговор на менее щекотливую тему Люсия.

— Пожалуй, — согласился с ней Щербак, после чего подсунул государю под нос флакон с нюхательной солью. Дыхание страдающего астмой императора было слабым, но он все же втянул в себя резкий аромат, после чего вздрогнул, чихнул и спросил слабым голосом:

— Где я?

— С вами все в порядке, ваше величество, — поспешил заверить его врач.

— А где Дуся?

— Я здесь, — отозвалась Люсия, и положила на его руку свою ладошку.

— Хорошо, — слабо улыбнулся тот.

— Нам лучше выйти, — шепнул Будищеву Студитский и они вместе потихонечку покинули импровизированную операционную.

— Твари! — прорычал Дмитрий оказавшись в коридоре, борясь с желанием что-нибудь разбить или поломатью

— Что, простите?

— Это я не вам.

— И на том спасибо, — усмехнулся доктор. — Скажите лучше, что вы намерены делать дальше?

— В каком смысле?

— Вы только что спасли жизнь императора. Но он не может оставаться здесь. Надо отправить его в Зимний или еще куда. Я вообще удивлен, что здесь до сих пор нет столпотворения придворных и жандармов.

— Когда он придет в себя?

— Достаточно скоро, и, будьте уверены, тут же начнет задавать неудобные вопросы. Вам есть, что на них ответить?

— Этого у меня хоть отбавляй!

— Ну-ну.

Александру Николаевичу и впрямь скоро стало легче. Он вспомнил практически все события перед своим ранением и уже понял, что за руку его держит отнюдь не жена, но, судя по всему, находил в этом даже определенное удовольствие. Наконец, он решил, что набрался достаточно сил и открыл глаза. Вокруг него находились какие-то люди. Баронессу он узнал, а вспомнить пожилого мужчину с закатанными рукавами испачканной кровью белой рубашки, по всей видимости, врача, никак не получалось.

— Господа, могу я узнать, где именно оказался? — спросил император.

— Конечно, ваше величество, — с готовностью отвечал Щербак. — Вы в квартире моего друга доктора Студитского, где он иногда принимает пациентов. Меня зовут доктор Щербак, а это мадемуазель Штиглиц. Мы были представлены вам во время награждения участников Текинского похода. В соседней комнате находятся господин Будищев и его люди. Насколько я понимаю, именно им вы обязаны своим спасением, а мы лишь оказали вам первую помощь.

— Помогите мне встать и позовите их.

Через минуту перед уже сидящим императором собрались все участники этого трагического происшествия, включая оставивших ради такого случая посты Шматова с казаком.

— Благодарю, господа, — чуть поморщившись от головной боли, проговорил Александр. — Я не забуду о вашей услуге. Но, хотелось бы знать, извещены ли о сложившемся положении мои близкие?

— Пока нет, ваше величество, — выступил вперед Дмитрий. — Нас и так слишком мало, чтобы обеспечить вашу безопасность.

— Ты полагаешь, что угроза все еще существует?

— Вне всякого сомнения, государь.

— Но я помню, что ты стрелял по злоумышленникам. Один из них, кажется, даже взорвался?

— Так и есть. Но я совершенно уверен, что у них есть сообщники, которые только и ждут, чтобы нанести удар. Об этой квартире никто не знает. Как только позволит ваше состояние, мы перевезем вас во дворец под надежную охрану, но до той поры лучше никому не знать где вы находитесь.

— Ты полагаешь, что эти злодеи есть среди моих приближенных?

— Ваше величество, — вздохнул Будищев. — Я не знаю людей, которые вас окружают, но видел, как небрежно устроена ваша охрана. В том, что вы до сих пор живы, нет ни их заслуги, ни даже моей. Все решила случайность или то, что называют божьим провидением.

— Ты не веришь в бога?

— Нет. Хотел бы, да не получается.

— Что же, по крайней мере, честно. Кажется, у тебя было ко мне какое-то дело?

— Да, государь. Моя приемная дочь находится в тюрьме по какому-то чудовищному навету.

— Ты просишь помиловать ее?

— Нет! Мне не нужна милость, я хочу справедливости. Я требую, чтобы ее освободили, а виновники беззакония были наказаны, невзирая на их положение.

— Пусть будет так, — кивнул император, после чего обернулся к Люсии. — Вот видите, дитя мое, никто из наших подданных не хочет милости. Все страждут справедливости и хватаются за бомбы. Но быть может, у вас есть какое-нибудь желание?

— Два поколения моих предков служили вам и вашему августейшему родителю, — склонилась в реверансе баронесса. — У меня и моего брата нет иных желаний, кроме как продолжать эту службу. О других милостях мы и не мечтаем.

— Достойный ответ, представительницы достойного рода, — одобрительно кивнул Александр Николаевич. — Ваши чаяния исполнятся.

— Мерси, сир[37], - снова склонилась в реверансе мадемуазель Штиглиц.

— Господа, — решительно заявил царь, сочтя раздачу обещаний законченной, — мне уже лучше и я настоятельно требую, чтобы вы сопроводили меня во дворец. Пусть охране будет стыдно, что с их обязанностями справились другие.

— У меня как у врача возражений нет, — с важным видом согласился Щербак и повернулся к явно находящемуся не в своей тарелке Студитскому. — А вы что скажете, коллега?

— Вполне согласен с вашей точкой зрения, — нашелся тот. — Однако, настоятельно рекомендую, ехать как можно медленнее, чтобы не растрясти его величество.

— Тогда собираемся, — кивнул Будищев, бросив полный боли взгляд на кабинет, где все еще лежал беспамятный Семка.

— Не беспокойтесь, — правильно понял его Щербак, — я побуду с мальчиком.

— С мальчиком? — удивился царь.

— Его тяжело ранили во время покушения на вас, ваше величество.

— Ах, да, припоминаю. И как он?

— Плох.

— Ужасно… я буду молиться о нем… а кто эти люди?

— Отставной ефрейтор Болховского полка и георгиевский кавалер Шматов, — доложился, выставив грудь колесом, Федор.

— Собственного его императорского величества конвоя урядник Хорунжий, — ревниво глядя на вылезшего вперед штатского, добавил казак.

— Так урядник или хорунжий? — не понял царь.

— Фамилие мое Хорунжий, — смутился казак.

— Вот оно что, — добродушно усмехнулся Александр Николаевич. — Ну, даст бог сравняются чин с фамилией. И тебя, кавалер, награда не минует.

— Рады стараться! — дружно гаркнули награжденные, заставив контуженого царя поморщиться от шума.

К Зимнему дворцу они добрались с куда большим комфортом. Гордый участием в спасении царя Шматов уже не гнал как бешеный, а в экипаже высокопоставленного пациента опекали титулованная сестра милосердия и врач. На поездке последнего настоял доктор Щербак, говоря, что он уже стар, а для успешной карьеры его молодого коллеги этот эпизод придется как нельзя кстати. Будищев снова занял место рядом с армейским товарищем, а казак привычно пристроился на запятках. Выглядело это, прямо скажем, странно, а потому неудивительно, что встретившая их охрана всполошилась.

— Стой! — испуганно заорал из-за шлагбаума солдат, выставив вперед штык.

— Открывай, болезный! — с непередаваемым превосходством в голосе заявил Федька. — Не видишь, царя везем!

— Чего? — едва не выпал в осадок служивый.

— Разводящего позови! — усмехнулся Дмитрий. — И поживее!

— Подпоручик, что вы себе позволяете? — показался из караулки офицер.

— Открывайте скорее, с нами государь и он ранен.

Переменившийся в лице начальник караула подбежал к карете и, убедившись, что ему не врут, сам кинулся к шлагбауму и поднял его, едва не забыв отдать честь.

Со времен славящегося своей скромностью в быту Петра Великого, русский император не появлялся в своей резиденции в столь скромном экипаже. Тем не менее, ему навстречу высыпало множество народу. Видимо до дворца уже дошли вести о покушении, успев обрасти по пути самыми невероятными подробностями, и теперь все от придворных до камер-лакеев высыпали навстречу своему государю.

Первой среди них была княгиня Юрьевская. Глаза ее быстро скользнули по сопровождавшим Александра Николаевича людям, какое-то мгновение задержавшись на баронессе, после чего она с рыданием бросилась на грудь мужа и более его не оставляла. Один за другим к чудесно спасшемуся императору подходили министры и генералы, сенаторы и камергеры, стараясь выразить при этом такой верноподданный восторг, что скоро даже привычному к лести государю скоро стало не по себе.

— Благодарю, господа, — с усталым видом кивал он.

— Ваше величество, вас срочно необходимо осмотреть! — заявил прибежавший позже других лейб-медик Маркус.

— Спасибо, но это уже сделал доктор Студитский.

— О, я нисколько не сомневаюсь в компетенции своего коллеги, — возразил придворный эскулап, одарив неожиданного соперника ревнивым взглядом. — Но все же вынужден настаивать на осмотре.

Все вокруг поспешили поддержать Маркуса, дескать, здоровье государя слишком важно, чтобы доверять его абы кому и вообще, не послать ли за доктором Боткиным и иным светилам?

Через некоторое время появился цесаревич в сопровождении свиты. На лице Александра было написано искренне беспокойство за жизнь отца но, заметив ненавистную ему мачеху, он остановился и обвел всех присутствующих тяжелым взглядом.

— Что произошло? — сурово спросил он.

Среди придворных охотников отвечать не нашлось и Будищеву снова пришлось выйти вперед и четко по-военному доложить.

— Когда кортеж его величества проезжал по Инженерной улице, террористы забросали его карету бомбами!

— Государь пострадал?

— Так точно. Но рана его не опасна.

— Слава богу! — размашисто перекрестился великий князь.

— А вы как там оказались? — проскрипел худой сенатор с редкими бакенбардами и торчащими из ушей волосами в висящем на нем как на вешалке форменном кафтане.

— Охрана почти вся погибла, — продолжил Дмитрий, игнорируя вопросы посторонних. — А потому я был вынужден доставить его к доктору Студитскому, который и оказал его величеству всю необходимую помощь. Ассистировали ему доктор Щербак и сестра милосердия баронесса Штиглиц.

Продолжая говорить, он успел хорошенько рассмотреть всех спутников великого князя. Константин Победоносцев, с явным ехидством спросивший как он оказался на месте преступления. Обер-прокурор Святейшего Синода Дмитрий Толстой, буравящий взглядом моряка. Мещерский, усиленно делающий вид, что видит Будищева в первый раз.

Ни один мускул не дрогнул на лице подпоручика, но в голове неотступно крутилась мысль, — «так вот же вы, господа!»

В этот момент император, наконец, обратил внимание на появление наследника и тихо сказал:

— Сын мой, подойдите.

Александр тут же исполнил повеление отца и остановился рядом с ним с почтительным видом, а Дмитрий остался наедине с приближенными цесаревича.

— Вы – настоящий герой, — бесцветным голосом заметил Мещерский.

— Что вы, ваше сиятельство, — пожал плечами подпоручик. — Уверен, вы бы на моем месте поступили бы так же.

— Одно непонятно, — продолжил чуть поморщившийся от намека чиновник. — Все, кто окружал его величество во время этого ужасного происшествия, убиты или ранены и лишь на вас ни царапины.

— Странное совпадение, не правда ли? — добавил Победоносцев.

— Вы ошибаетесь, — возразил им Будищев, и сделал вид, что расстегивает мундир. — Ран на мне хоть отбавляй. Показать?

— Ну что вы, я вам верю! — с непередаваемым выражением на лице отказался князь.

— Но почему вы сразу не повезли раненого государя в Зимний? — задал вопрос, молчавший до сих пор Толстой.

— Из опасения за его здоровье, — пожал плечами подпоручик. — Побывав во многих делах, я по опыту знаю, что чем раньше оказана помощь, тем больше шансов на успех лечения. Кроме того, я опасался, что на привычном для императорского кортежа маршруте его могли ждать другие злоумышленники. Или вы полагаете, следовало рискнуть?

— Нет. Вы все сделали правильно.

— Благодарю за лестную оценку.

— Господин подпоручик, — раздался сзади знакомый голос. — Извольте следовать за мной.

— Ковальков, и вы здесь? — обернулся к жандарму удивленный Будищев. — Добрый день!

Глава 11

— Не такой уж и добрый, — скривил губы офицер для особых поручений.

— Для террористов и врагов престола и отечества денек, в правду сказать, не очень, — охотно согласился с ним Дмитрий. — А вот настоящие верноподданные, наверняка, в слезах от радости благодарственные молебны заказывают…

— Господин подпоручик, — ледяным тоном прервал его разглагольствования ротмистр. — Нам надо поторопиться. Его высокопревосходительство не любит ждать.

— Прошу прощения, господа, — изобразил легкий поклон в сторону предполагаемых заговорщиков Будищев, и отправился вслед за жандармом.

— Он что, издевается над нами? — недоуменно воскликнул Победоносцев.

— Похоже на то, — согласился с ним Толстой.

— А нельзя ли…

— Спасителя государя от злодеев? — усмехнулся бывший министр. — Благодарю покорно. Сегодня этот бастард нас переиграл вчистую. Однако не будем отчаиваться. Проигран бой, но не сражение. Посмотрим, что будет завтра.

— Если доживем, — поджал губы Мещерский.

— О чем вы, князь?

— О том, что как только подопечная этого негодяя окажется на свободе, на нем более не будет узды.

— Не похоже чтобы она на нем была, — буркнул бывший министр.

— А станет еще хуже!

Несмотря на то, что граф Лорис-Меликов, принадлежал к очень древнему армянскому роду, для столичной аристократии он всегда оставался выскочкой. Не то чтобы его неохотно принимали в салонах, с любимцами государя так не бывает, но всюду, где бы он ни появлялся, за его спиной тут же раздавались шепотки.

Консерваторы не любили его за приверженность к реформам. Либералы ненавидели, за то, что он твердой рукой пресекал беспорядки. Знатные бездельники презирали за кипучую энергию и за то, что свой высокий чин он выслужил на полях сражений, а не в передних высокопоставленных вельмож.

Заняв пост министра внутренних дел, Михаил Тариэлович старался проводить весьма мягкую политику, но беда заключалась в том, что никаких иных способов кроме диктаторских у него для этого не имелось.

— Здравствуйте, господин Будищев, — тепло поприветствовал он подпоручика. — Давно хотел свести с вами знакомство, да все как-то не представлялось случая.

— Здравия желаю, вашему высокопревосходительству.

— Дмитрий Николаевич, дорогой мой, давайте без чинов, — благожелательно улыбнулся граф.

— Как прикажете, — пожал плечами моряк.

— Государь сообщил мне о вашем деле, — продолжил министр. — Хочу сказать, что возмущен случившимся произволом и намерен тщательнейшим образом его расследовать. Хочу заверить, что с моей стороны будет сделано все, чтобы виновные понесли наказание и впредь подобное не повторялось.

Бархатистый голос Лорис-Меликова, казалось, обволакивал собеседника. Как и большинство кавказцев, он умел красиво говорить и производить приятное впечатление, но разгоряченный предыдущими событиями Будищев остался равнодушным к его чарам.

— Негодую вместе с вами, ваше высокопревосходительство, но нельзя ли освободить мою воспитанницу прямо сейчас?

— Отчего же нельзя, — смешался министр. — Я немедленно напишу приказ и отправлю его…

— Дайте его мне.

— Пожалуй, так будет быстрее, — согласился Михаил Тариэлович. — И знаете что, я пошлю с вами своего офицера. Так вообще не возникнет никаких проволочек.

Быстро набросав несколько строк на дворцовом бланке, Лорис-Меликов приложил к нему личную печать, после чего вызвал дожидавшегося в приемной Ковалькова.

— Господин ротмистр, вам надлежит отправиться с господином Будищевым в Кресты и проследить, чтобы известная ему особа была немедленно освобождена.

— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство!

— Ни вам, ни кому иному, включая коменданта тюремного замка, не следует задавать господину подпоручику вопросы по поводу арестованной. Это понятно?

— Так точно!

— Исполняйте.

— Есть!

— А вас, Дмитрий Николаевич, — повернулся к Будищеву граф, — позвольте еще раз поблагодарить, за все, что вы сделали для России. Прежде вы проливали за нее кровь, а сегодня стали ее спасителем!

Если бы еще вчера кто-то сказал Шматову, что он будет участвовать в спасении царя, после чего побывает во дворце, где множество генералов и сановников в шитых золотом кафтанах станут его благодарить за смелость и расторопность, он бы не поверил. Да что там, он и сегодня готов был ущипнуть сам себя за руку, чтобы убедиться, не снится ли ему это все. Роскошные залы, слуги в богатых нарядах, придворные, военные и он. Вчерашний крестьянин и простой солдат посреди всего этого великолепия.

— Что, Федя, нравится? — вывел его из состояния мечтательности вопрос старого друга.

— Ага, — кивнул парень. — Я такого прежде и в церкви не видел!

— А где Люсия со Студитским?

— Ваша невеста в покоях светлейшей княгини Юрьевской, — проявил осведомленность идущий рядом с Дмитрием жандарм. — А господина доктора увели лейб-медики во главе с Сергеем Петровичем Боткиным. Хотели уточнить диагноз или что-то в этом роде.

— Ну и ладно, — удовлетворенно кивнул подпоручик. — Тогда, Феденька, подавай свой экипаж, мы с господином Ковальковым едем в тюрьму.

— А зачем?

— Много будешь знать, скоро состаришься!

— Ну и ладно, — и не подумал обижаться Шматов, — вам в какую?

— Что скажете, господин ротмистр?

— В Петропавловскую, — нехотя пояснил жандарм.

— Точно не в Централ?

— Господин Будищев, — вздохнул Ковальков, — вашу подопечную перевели три дня назад. Знаете, в иное время я бы с удовольствием прокатился по всем тюрьмам столицы, наблюдая за вашими нравственными страданиями, но теперь у меня слишком много дел. Давайте покончим с этим как можно скорее.

— Трогай, Федя! Не видишь, их благородие нервничают.

— Ерничать изволите? Ну-ну.

Комендантом Петропавловской крепости вот уже пять лет состоял генерал-адъютант барон Георг Бенедикт Майндель. Происходил он из курляндских немцев, в молодости геройски воевал на Кавказе, потом служил в гвардии, командовал гренадерской дивизией, пока, наконец, не получил нынешнюю почетную и при этом не слишком обременительную должность. Подчиненные, пожалуй, любили давно обрусевшего коменданта и даже называли на русский манер Егором Ивановичем, чего никак нельзя сказать об узниках этого заведения.

Не то чтобы барон Майндель был по отношению к находящимся в крепости политзаключенным сатрапом и как-то особенно утеснял их. Просто склонный к порядку немец слишком тщательно соблюдал все инструкции, а вот они-то были весьма строги. Года два назад в Трубецком бастионе даже возникли беспорядки, оттого, что одному из заключенных отказали в выдаче табака. Его товарищи по несчастью каким-то образом узнали об этом и принялись стучать, ломать мебель и всячески выражать протест.

Режим после подавления бунта несколько смягчился, но все равно Петропавловская крепость заслуженно «славилась» в революционных кругах своими тяжелыми порядками.

— Чем обязан вашему визиту, господа? — осведомился комендант у нежданных визитеров.

Ковальков не говоря лишних слов, протянул ему только что выданное министром предписание. По мере чтения, землистого цвета лицо барона несколько порозовело, и он не без удивления уставился на стоящую перед ним странную парочку.

— Что это значит? — проскрипел он.

— Только то, что там написано, ваше превосходительство, — пожал плечами жандарм. — Об остальном я осведомлен не более вашего.

— А вы что скажете, господин подпоручик? — обернулся Майндель к моряку.

Каменное лицо Будищева осталось бесстрастным.

— Что же, приказ есть приказ, есть приказ, — покивал старый генерал и в этот момент его сразил приступ кашля.

Судя по всему, силы коменданта медленно, но верно подтачивала какая-то болезнь. Он крепился, старался не поддаваться хвори, но время его неумолимо подходило к концу, и кашель был лишь предвестником погребального звона.[38] Наконец он устал бороться и, вызвав адъютанта, он прохрипел ему, — пусть забирают, кого хотят!

— Что с вами, ваше превосходительство? — всполошился забежавший в кабинет поручик.

— Ничего-ничего, — отмахнулся генерал в перерыве между приступами, — сейчас немного отдохну и полегчает, а вы, голубчик, делайте что велено. Видите какой приказ вышел?

— Прошу вас, господа, следуйте за мной, — пригласил Будищева с Ковальковым адъютант. — Арестованную сейчас доставят.

— Благодарю, — кивнул ротмистр.

— Скажите, — с просительным выражением на лице обернулся к нему поручик, — действительно ли, произошло покушение на государя? Мы тут в крепости как на необитаемом острове. Толком ничего не известно, а слухи ходят до того дикие, что просто невозможно в них поверить.

— А вы у господина подпоручика спросите, — перевел стрелки жандарм. — Он, так сказать, непосредственный участник событий.

— В самом деле? — оживился адъютант.

— Его величество жив, хоть и легко ранен, — удовлетворил его любопытству моряк. — Трое злоумышленников погибли во время покушения, что же до их сообщников, то если жандармы не будут по привычке ловить ворон, то скоро вы с ними и сами познакомитесь.

— Понял вас, — расцвел в улыбке поручик. — Так кого вам надобно привести?

— Девицу мещанского звания Степаниду Акимову дочь Филиппову.

— Сию секунду, — щелкнул каблуками тот, — а вы подождите тут в кордегардии.

— Вы бы присмотрелись к обстановке, — наклонился к Дмитрию Ковальков, которого задело замечание Будищева по поводу жандармов. — Мало ли, вдруг пригодится?

— Не беспокойтесь, я один не сяду! — парировал тот.

Через несколько минут к ним вернулся их провожатый, а за ним в сопровождении солдата, шла Стеша. Лицо девушки за время разлуки осунулось, одежда была мятой и грязной, да и от самой ее пахло какой-то невыразимой смесью запахов от кислой баланды, до давно немытого тела.

Увидев Будищева, она на секунду застыла, будто не веря своему счастью, а потом бросилась к нему и с рыданиями повисла на шее.

— Не положено, — попробовал удержать ее конвоир, но наткнувшись на красноречивый взгляд непонятного флотского отступил.

— Какой пассаж! — округлил глаза адъютант.

— Вам тоже нравится? — улыбнулся уголками губ ротмистр.

— Но, черт возьми!

— Если я расскажу, вы все равно не поверите!

— Даже так? — высоко поднял брови тюремщик.

— Ты пришел, — плакала тем временем на груди Дмитрия Стеша. — Я знала, я верила, ты придешь за мной и заберешь отсюда!

— Все хорошо, милая, все кончилось! — успокаивал он ее, после чего повернулся к сопровождающим. — Мы можем идти?

— Конечно, — почти сочувственно отозвался, бог знает, что себе вообразивший адъютант. — Извольте следовать за мной.

К счастью на обратном пути никаких приключений не случилось и через несколько минут Будищев, Стеша и сопровождавший их жандарм смогли покинуть мрачные своды Петропавловской крепости.

— Господи, неужели я на свободе? — прошептала девушка, услышав, как за ее спиной лязгнули окованные железом ворота.

— Стешенька! — обрадованно завопил с высоты козел Шматов и, спрыгнув, кинулся ее обнимать, приговаривая, — А я уж и не чаял увидеть…

— Умеешь ты ободрить, — криво усмехнулся Дмитрий. — Все. Хорош! Торжественная встреча и банкет будут потом, а сейчас домой.

— Как скажешь, Граф, — тут же согласился Федя и открыл дверцу экипажа. — Садитесь, Степанида Филипповна, доставим по первому разряду! Эх, кабы вы знали, каких людей я в нем возил…

— И в самом деле, — усмехнулся Ковальков. — Раненный император и покушавшаяся на убийство приказчика девица. Какая ирония судьбы!

— Господин ротмистр, — резко повернулся к нему Дмитрий. — Надеюсь, вы сумеете самостоятельно добраться до Зимнего?

— Конечно.

— Тогда, до скорого.

— Уж не сомневайтесь, господин подпоручик, — прошептал ему вслед жандарм. — Непременно встретимся!

— О чем он говорил? — спросила Стеша.

— Не бери в голову, — отмахнулся Будищев. — Давай лучше подумаем, что делать дальше.

— О чем ты?

— Тебе надо на какое-то время уехать. Лучше всего с Лиховцевым в деревню.

— Хорошо, — не стала спорить девушка. — А Семка?

— Если все будет хорошо, тоже, — помрачнел моряк.

— Ты знаешь, кого я видела в крепости? — неожиданно спросила Стеша.

— Откуда же мне знать.

— Гесю!

— Что?!

— Да. Она тоже томится в Трубецком бастионе. Мы случайно столкнулись. Меня тогда только привезли, а ее вели с допроса.

— Ну и черт с ней!

— Не говори так, прошу тебя. Ты не знаешь, каково находиться здесь, а я знаю…

— Послушай меня, девочка! — прервал ее Дмитрий. — Ты не представляешь, чего мне стоило вызволить тебя и я, если честно, до сих пор не могу понять, как это получилось.

— Но…

— Что ты хочешь?

— Помоги ей. Пожалуйста. Да, я знаю, она дурная женщина и обманывала тебя, но такого никто не заслужил. Даже она…

— Обманывала?!

— Ой…

— Говори, раз уж начала.

— Она беременна, — нахохлившись как воробей, ответила воспитанница.

— Е… батюшки! — искренне изумился подпоручик.

— Не ругайся, — еще более несчастным голосом попросила Стеша.

— Это я еще ласково, — устало откинулся на спинку сиденья Будищев. — В общем, так. Я не хочу ничего слышать об этой женщине! Не перебивай! У нас сейчас и помимо тебя с Семеном чертова куча проблем и еще одна мне ни в один хрен не уперлась! Так понятно?

— А что с Семкой? — насторожилась услышавшая его, наконец, девушка.

— Ранен он, — буркнул Дмитрий.

— Как?! Где он? Вези меня туда, я хочу его видеть!

— Стоп, девочка. Посмотри на себя, в каком ты виде? Давай сначала домой, умыться, переодеться, причесаться там…

— Митя, миленький, пожалуйста, отвези меня к нему!

— Ладно, — сдался подпоручик и постучал кулаком по стенке кареты, — Федя разворачивай к Студитскому, пока мы в слезах не утонули!

Доктор Щербак выполнил свое обещание, и все это время оставался с мальчиком. Бледный Семен, весь перемотанный бинтами, вытянувшись лежал все на той же кушетке и улыбался. Рядом на маленькой скамейке, сидела едва сдерживающая слезы Степанида и держала его за руку.

— Тебя отпустили? — еле слышно спросил он.

— Да, — закивала она не в силах отвечать.

— Я так и хотел…

— У тебя получилось, — вздохнул Будищев. — Государь узнал, о чем ты хотел его просить и повелел освободить нашу Стешу

— Я знал, что получится, — удовлетворенно улыбнулся Семка и тут же, будто вспомнив о чем-то важном, пожаловался. — А Ирина Михайловна сказала, чтобы я уходил…

— Ты про что? — насторожился Дмитрий. — Какая еще Ирина Михайловна?

Увы, ответа от притихшего мальчика не последовало.

— Он заснул? — холодея от предчувствия, но, все еще надеясь, спросила Степанида.

Утомившийся за день доктор Щербак тут же неожиданно легко подскочил и, приложив два пальца к тонкой шейке пациента, попробовал нащупать пульс. Так и не обнаружив биения жилки, Александр Викторович повернулся к Будищеву и немного виновато развел руками.

— Царство небесное, новопреставленному рабу божию! — истово перекрестился скромно стоявший до тех пор в уголке Шматов.

Будищеву хотелось что-нибудь сломать или, на худой конец, грязно выругаться, но он невероятным усилием воли сдержался. Подойдя к своему воспитаннику, он провел по его лицу рукой, закрывая глаза, потом приложился губами к холодному лбу и на негнущихся ногах вышел из комнаты. Рыдающая Стеша и пытающийся успокоить ее доктор этого даже не заметили, и только Федор, уловил в глазах боевого товарища какое-то знакомое выражение.

— Граф, ты куда? — тихо спросил он, нагнав его в коридоре.

— Дела у меня.

— Я с тобой!

— Нет, брат. Ты лучше здесь оставайся. Проследи, чтобы все как надо сделали.

— Найдется и без меня кому доглядеть, — не стал слушать его Федя.

В это время в одной из квартир ничем неприметного дома на окраине столицы собрались несколько человек. Одной из них была Искра, рядом с ней расположился Ипполит, напротив опершись обеими руками на стол, сидел Максим, другие сидели вокруг или жались по углам, а повзрослевший Аркадий произносил речь.

— Не будем отчаиваться, товарищи! — говорил он, стараясь держаться как можно увереннее. — Сегодня тирану удалось спастись, но борьба не окончена. Рано или поздно, но правосудие свершиться и он понесет заслуженное наказание! Я уже говорил, что готов участвовать в любой акции, а теперь настоятельно требую, чтобы меня включили в состав участников.

— Это делает вам честь, — криво усмехнулся руководитель ячейки, но я считаю, что для начала было бы не худо разобраться с причинами сегодняшней неудачи. Что скажете, Ирина Михайловна?

— Непредвиденные обстоятельства, — нервно дернула головой Искра.

— Какие именно?

— Там был Будищев, — не поднимая головы, проронил Максим.

— Кто?

— Ну, этот, что прежде жил с Гедвигой.

— Гальванер?

— Берите выше. Он участвовал в Текинском походе и выслужил офицерский чин.

— И что?

— Когда вокруг стали греметь взрывы, он достал револьвер и начал стрелять. В Николая, а точнее в его бомбу точно попал он.

— Негодяй! Однако, как это случилось, он ведь, кажется, не знал никого из наших, кроме вас с Искрой?

— Я не знаю, — нервно пожала плечами барышня. — Помните Гедвига говорила нам, что у него чутье как у зверя?

— Давно пора затравить этого зверя! — рубанул ладонью воздух Аркадий.

— Если он раньше не затравит нас.

— Что вы имеете в виду? — насторожился Крашенинников.

— Помните мальчика, раненого при взрыве первой бомбы?

— Который оказался вашим учеником? Прискорбный случай. Но, к несчастью, на пути к свободе нельзя обойтись без жертв…

— Это был воспитанник нашего стрелка!

— Что?

— Да Семка это, — снова подал голос Максим. — Помните, Будищев тогда за ученика заступился, да так что в участок угодил? Вот это он и есть!

— И вы полагаете, он станет мстить?

— Уверена.

— И что с того? — пожал плечами Аркадий, которому были неприятны воспоминания об этом инциденте. — Мы сознательно выбрали свой путь и если суждено угодить в руки жандармов, мы должны и на фарсе, который защитники царизма называют судом, возвысить свой голос в защиту народа…

— Да замолчите, наконец! — устала от его велеречивости Искра. — Вы что же, всерьез думаете, что самая большая угроза исходит от жандармов? Ошибаетесь, им мы нужны живыми хотя бы для суда, а вот Будищеву нет!

— Думаю, вы склонны преувеличивать опасность, — поджал губы Крашенинников. — У нас нет времени прятаться. Надо немедля нанести решительный удар и тогда защитникам царя станет не до репрессий.

Большая Морская улица в Петербурге издавна слыла одной из самых фешенебельных в Петербурге, а потому неудивительно, что именно там снимался дом для министра внутренних дел графа Лорис-Меликова, которого за глаза часто называли «вице-императором».

Будучи занят службой, он всегда возвращался домой очень поздно, можно даже сказать утром следующего дня. Первое марта 1881 года не было исключением. Шел третий час ночи, когда карета министра остановилась перед особняком Карамзина.[39] Обходившийся, несмотря на разгул террора в стране, практически без охраны, граф уже отпустил экипаж, когда к нему подошел какой-то человек, одетый в овчинный тулуп и мохнатую шапку. Лорис-Меликов подумал было, что это проситель, пока не признал в нежданном посетителе Будищева.

— Что за маскарад? — удивился он.

— Нам нужно поговорить, Михаил Тариэлович!

— Но теперь ночь. Отчего бы вам не прийти ко мне завтра? Я распоряжусь, чтобы вас пустили…

— Если я приду в министерство, то через полчаса об этом будет знать каждая собака, а мне это не нужно.

— По всей вероятности, вы правы, но к чему подобная таинственность?

— Сейчас я вам все объясню. Но… может не здесь?

— Что же, проходите, — пожал плечами министр.

Вышколенный швейцар если и удивился странному спутнику министра, то не подал вида, а когда камердинер принял позаимствованную у Шматова шубу, Дмитрий остался в более привычном для себя мундире флотского подпоручика.

— Так гораздо лучше, — с улыбкой прокомментировал его превращение генерал. — Не угодно ли вина?

— Лучше водки, — поежился незваный гость. — Холодно на улице.

— Как угодно, — кивнул хозяин и сказал несколько слов по-армянски слуге.

Тот тут же исчез, чтобы через минуту появиться с серебряным подносом, на котором стояли два бокала с жидкостью. Одна была прозрачна как слеза, а вторая отсвечивала благородным рубином. Граф взял в руки вино, и хотел было уже провозгласить что-нибудь приличествующее моменту, но в этот момент заметил, как изрядно продрогший Будищев одним махом проглотил содержимое своего бокала.

— Ваше здоровье! — нашелся министр.

— Благодарю, ваше высокопревосходительство!

— Ну, полно, мы ведь не на службе.

— Как скажете.

— И так, о чем вы хотели поговорить? Насколько я осведомлен, мое распоряжение по освобождению вашей воспитанницы исполнено в точности.

— Это так, но…

— Но?

— Михаил Тариэлович, как вы полагаете, если бы сегодняшнее, точнее уже вчерашнее покушение увенчалось успехом, что случилось со всеми нами?

— Нами?!

— Да. С вами. Со мной. С другими людьми.

— К чему вы клоните?

— Новый император оставит вас министром?

— Нет, — нехотя признал граф.

— А что будет с предложенными вами реформами?

Лорис-Меликов дернулся, будто от удара, потом отставил в сторону свой бокал и пристально посмотрел на продолжавшего говорить Будищева.

— Судя по настроениям, царящим в окружении цесаревича, все, за что вы боролись эти годы, пойдет насмарку, так?

— Так, — еще больше помрачнел хозяин дома.

— И все это по вине нескольких утырков, ничего не знающих и не умеющих, но готовых ради своих гребаных идей убивать направо и налево?

— Пожалуй, вы верно сформулировали.

— Я могу вам помочь.

— Каким образом?

— Точно так же, как я спас императора, — усмехнулся Будищев и, видя, что министр его не понял, пояснил. — С помощью револьвера.

— Постойте, — изумился подобной непосредственности граф. — Я не ослышался, вы предлагаете бессудную расправу?

— Да.

— Нет. Я не могу на это пойти! Если вам известно, где скрываются заговорщики, то ваш долг сообщить мне об этом. Я немедля пошлю туда жандармов, их арестуют и осудят, как это и должно быть в цивилизованном европейском государстве!

— Видите ли, Михаил Тариэлович, — помялся Дмитрий. — Я еще не знаю, где они.

— Тогда о чем мы разговариваем?

— Но могу узнать.

— И как же?

— С помощью одной женщины, которая сидит в Петропавловской крепости.

— Вы, верно, о некоей Гесе Барнес, выдававшей себя за Гедвигу Берг? — проявил осведомленность министр.

— Верно.

— Насколько мне известно, она отказалась сотрудничать со следствием.

— Она иногда бывает упряма, — кивнул Дмитрий.

— Но вы уверены, что вам удастся убедить ее предать своих сообщников?

— Да.

— Даже не знаю, мне кажется она слишком закоренелая преступница!

— Михаил Тариэлович, вы хотите обезвредить террористов?

— Конечно!

— Тогда дайте мне свободу действия.

— Что вы имеете в виду?

— Нечто вроде охранной грамоты. Типа, все, что совершил податель сего, сделано по моему приказу и на благо государства. И приказ о всемерном содействии.

— Дюма начитались?

— Нет. Вспомнил документ, который вы дали Ковалькову.

— Ну, хорошо, положим, вы меня убедили. Что вы собираетесь предложить своей бывшей любовнице?

— Свободу и возможность покинуть Россию.

— Что?! Я никогда на это не пойду!

— Михаил Тариэлович, — вздохнул Будищев. — Обещаю, что Геся Барнес покинет пределы Российской империи и больше никогда и никого здесь не потревожит. В сущности, вся ее вина лишь в том, что она восторженная дура. Геся ведь ни в кого не стреляла, не бросалась бомбами. Даже прокламаций не распространяла.

— Да-да, всего лишь скрывала государственного преступника. К слову в вашей с ней квартире!

— Я же говорю, дура. Но с ее помощью мы можем прихлопнуть остальных.

На лице Лорис-Меликова промелькнула целая гамма чувств от недоверия до надежды, после чего он наклонился к своему гостю и вкрадчиво спросил:

— А для чего это вам?

— Я хочу отомстить.

— Но, за что?

— Вам наверняка доложили, что от бомбы террориста пострадал мальчик. Его звали Семка и он был моим воспитанником… да что там, почти сыном. Несколько часов назад он скончался от ран.

— Сочувствую вашей утрате, но все же…

— Выше высокопревосходительство, — отчеканил глядя ему в глаза Будищев. — Я все равно убью этих людей. Всех до одного. С вашей помощью или без. Просто с нею будет быстрее. Решать вам.

Глава 12

Из-за близости к морю в Петербурге всегда сыро. Даже когда царит летний зной или лютый мороз в воздухе достаточно влажности, чтобы сделать жизнь обитателей столицы невыносимой. Но сегодня этот воздух показался Гесе таким опьяняюще свежим, что она, казалось, не могла им надышаться. В это серое утро ей все казалось не таким мрачным и серым, в особенности после того, как спиной с противным глухим лязгом закрылись обитые железом тяжелые двери тюрьмы.

Да, сегодня ее выпустили на свободу, притом совершенно не объясняя причин. Просто велели собираться, потом подвели к выходу и выставили вон, как выставляют надоевшую собаку из дома или несостоятельного клиента из трактира. Разве что обошлись без пинка.

— Доброго здоровьишка, Гедвига Генриховна, — с явным сочувствием в голосе пригласил ее кучер, стоявшей неподалеку кареты, в котором она не без удивления признала Шматова. — Садитесь, пожалуйста.

За время, что они не виделись, ее бывший пациент почти не изменился, разве что одеваться стал лучше. Но добрый и немного наивный взгляд серых глаз остался таким же. Только смотрели они не из-под солдатского кепи, или деревенского треуха.

— Здравствуй, Федя, — отозвалась Геся, немного насторожено взирая на богатый кафтан и меховую шапку, старого знакомого. — Ты как здесь оказался?

Появление Шматова, конечно же, не было случайностью. Значит, где-то совсем рядом находится Будищев и, возможно, ее злоключения вовсе не закончились, но… все равно она на свободе. А дальше будь что будет!

— Да вот, ехал мимо, — улыбнулся во весь рот парень. — Вы садитесь, а то холодно нынче.

На улице и впрямь было зябко, а потому девушка не стала более чиниться и послушно села в экипаж, да и идти ей, собственно говоря, было некуда. Как ни странно, Дмитрия внутри не оказалось, а ехать пришлось долго.

— Где мы? — удивленно спросила она, выбравшись из кареты наружу, на какой-то почти деревенской улочке, застроенной простыми деревянными домами.

— За городом, Гедвига Генриховна. От квартиры-то вам прежние хозяева отказали, а тут и крыша над головой и банька натоплена. Вам сейчас после острога-то банька самое то!

Тут Шматов не ошибся, если ей и хотелось чего-то в заточении, так это помыться по-человечески. Не ежась от холода в не протопленном помещении, не экономя воду в шайке и не толкаясь и ссорясь с другими узницами, как в пересыльной тюрьме.

Горячая вода каждой каплей, казалось, снимала с ее тела все тяготы и злоключения последних месяцев, а что не получалась смыть ей, безжалостно сдиралось жесткой мочалкой. Потом пришла очередь густых и длинных волос. В последнее время они изрядно поредели и потускнели, но все же их удалось привести, как говорила мама, в божий вид. Мама. Да, когда-то у нее была любящая семья. Отца она не помнила, но мама и брат… как давно это было.

Еще одним приятным сюрпризом стало чистое белье и халат, оказавшиеся в предбаннике. И то и другое принадлежало ей, это она сразу поняла. Значит вещи из квартиры. Но затхлого запаха не было. Стало быть, за ними кто-то следил.

— Кушать будете? — встретил ее улыбающийся Федор.

На столе рядком стояли миски с разной одуряюще пахнущей снедью. Вареная картошка с простоквашей. Печеная рыба. Квашеная капуста с огурчиками. Домашний хлеб. Блюда, конечно, были самые простые, можно даже сказать крестьянские, но после неизменного габер-супа[40] угощение казалось царским. В иное время, Геся, возможно, проявила бы выдержку, но…

— Наголодались, Гедвига Генриховна, — сочувственно вздохнул наблюдавший за ней сердобольный Шматов.

— Федя, отчего ты зовешь меня Гедвигой? — спросила девушка, покончив с едой. — Ты ведь, верно, знаешь теперь, как меня зовут?

— Дык, привык я так, — пожал плечами парень. — А что до прочего, так оно мне без разницы.

— Что это за дом?

— Это Виртаненов, сродственников моей Аннушки. Граф велел снять домик на всякий случай, а у них как раз был. Ну и сладились.

— Он уже граф? — усмехнулась Геся.

— Еще нет, но какие его годы?

— Даже так!

— Тебя это теперь не касается, — тихо проговорил, неслышно появившийся в гостиной Будищев.

Его способность неслышно пройти, когда в этом была необходимость, всегда поражала модистку. Все равно, были под его ногами старые доски или только что выпавший снег, будь он обут в мягкие войлочные тапки или подкованные железом сапоги, если ему нужно было подкрасться, он это делал.

— Я все думала, когда же ты появишься? — с трудом подавив дрожь, спросила она.

— У меня были дела.

— О, они у тебя всегда есть!

— Проверял, будет ли за тобой слежка.

— И что же?

— Как выяснилось, никому ты нахрен не нужна. Ну, или они не успели узнать о твоем освобождении.

— А что нужно тебе?

— Мне?

— Да тебе! Ты ведь зачем-то встретил меня, привез сюда. Позаботился, чтобы здесь оказались мои вещи, но не было чужих глаз. Бог мой, да я уверена, что и с моим внезапным освобождением не обошлось без тебя. Это ведь так?

— В общих чертах, верно.

— Но здесь нет ни Стеши, ни Семки, значит ты что-то задумал!

Ответом ей была звенящая тишина. Геся никак не могла взять в толк, что случилось, но при этом никак не могла решиться спросить, а Будищев, смотрел на нее так страшно, что, казалось, вот-вот прожжет в ней дыру. Первым, не выдержал Шматов. Внезапно всхлипнув, он отвернулся и выдавил из себя неожиданно тонким для взрослого мужчины голосом:

— Помёр Семка!

— Что? — вздрогнула, никак не ожидавшая подобного девушка.

— Что слышала, — хмуро бросил Дмитрий. — Твои приятели-революционеры, устроили любимую забаву, «попади в царя бомбой». А то, что вокруг были люди, им, как обычно, похрен! Вот наш Сема под раздачу и попал.

— Не может быть!

— Почему не может? Чем он лучше солдат, подорванных вместе с царской столовой?

— А, девочка, что с ней?

— Ты ее в Трубецком бастионе разве не видела? — скривился Будищев.

— Что?!

— Вот только не надо этого цирка!

— Погоди, ты хочешь сказать, что она тоже в тюрьме? Но за что?!

— Какой своевременный вопрос!

— Из-за меня? — округлила глаза бывшая узница.

— Неожиданно, правда? Ну, ты ведь в вакууме живешь, как, мать твою, звезда! Рядом с тобой никого нет. От твоих дебильных действий никто не пострадает. Дела в мастерской не встанут, а работницам жалованье будет с неба падать. Ведь так?

— Нет, — подняла на него заплаканные глаза Геся. — Я жила вовсе не в пустоте! Я каждый день видела, как дурно и беспросветно существование простых людей. Как они мерзнут в холодных хибарах. Как они вынуждены тяжко трудиться по четырнадцать часов,[41] чтобы заработать на кусок хлеба для своих детей.

— Замолчи!

— Не смей затыкать мне рот! Да я все это видела, да и ты тоже! Но ты всегда хотел в другой мир. Хотел, чтобы за тобой признали титул, стать преуспевающим коммерсантом, известным предпринимателем, на худой конец. Радуйся, у тебя получилось. Но есть люди, для которых этого мало. Которые хотя счастья для всех! Понимаешь, для всех…

— И для этого счастья, нужно разорвать бомбой мальчишку? — скрипнул зубами взбешенный Будищев.

— Я не знаю, что там произошло, но уверена, что это случайность. Ужасная, трагическая, но случайность!

— Все у вас случайно и никто ни в чем не виноват.

— Подожди, я, кажется, поняла, что ты задумал… ты хочешь, чтобы я выдала тебе своих товарищей? И ты их… Ну, конечно, только в твоей голове мог родиться такой иезуитский план! Но знай, даже если ты вернешь меня в тюрьму, или убьешь, или будешь пытать, я все равно ничего тебе не скажу. Просто потому что не знаю! Они постоянно меняют место жительства, одежду, документы. И тебе никогда их не найти!

— А вот тут ты ошибешься.

— Никогда не отступаешь, верно? — горько усмехнулась Геся. — Боже, как я могла жить с тобой?

— Оставь Господа в покое, он тут ни при чем. Я в курсе, что твои дружки меняют квартиры и личины, и даже знаю, кто им дает на это деньги. Я первым делом проверил квартиру Искры и сразу понял, что она туда не вернется. И уж конечно, мне понятно, что ты после полугода в заключении не можешь ничего знать о ее новом убежище.

— Тогда что ты хочешь?

— От тебя? Ничего!

— И зачем ты все это делаешь?

— Тебе не понять.

— Конечно! — фыркнула девушка. — Где уж мне…

— Федя, где фотография? — повернулся к Шматову Дмитрий.

— Тут, — мрачно буркнул парень, доставая из стола конверт из толстого картона.

В нем оказался групповой фотографический снимок, сделанный вскоре после взятия Геок-тепе, на котором был запечатлен персонал госпиталя и несколько зашедших к ним в гости офицеров.

— Никого не узнаешь? — спросил Будищев.

— Нет, — скользнула равнодушным взглядом по карточке Геся.

— А ты присмотрись.

— Кажется, это ты во втором ряду, — присмотрелась она, после чего добавила более заинтересованным тоном, — а кто эта сестра милосердия рядом?

— Баронесса Штиглиц.

— Так вот она какая…

— Вы знакомы?

— Нет, конечно. Но, разумеется, я слышала о ней. Дочь придворного банкира и самая богатая невеста Петербурга внезапно отправилась на войну… а почему она стоит так близко к тебе?

— Ревнуешь? — усмехнулся Дмитрий, с досадой отметив про себя проницательность бывшей любовницы.

— Вот еще! Хотя неприятно сознавать, что ты недолго томился в разлуке.

— Угу. Только не говори мне, что у тебя такой живот от недоедания вырос!

— Не меняй тему разговора!

— Вот сюда! — ткнул он пальцем в фотографию, потеряв терпение.

— Что я должна там увидеть? Ну, кроме твоей новой пассии, разумеется. А что, еврейка ставшая сестрой милосердия, все как ты любишь!

— Этого солдата зовут Марк Барнес!

— Что?

— Что слышала. Марк Барнес. Он фельдшер и унтер-офицер, что для нижнего чина иудейского вероисповедания очень недурственная карьера. Вроде бы хочет выучиться на врача.

— Этого не может быть!

— Брательник твой это, точно говорю, — вмешался молчавший до сих пор Шматов. — У Графа твоя карточка была, так он, как твою личность увидал, так аж в лице переменился. Откуда говорит у вас это?

— Невероятно!

— Это еще не все, — продолжил Будищев. — Он вышел в отставку и скоро прибудет в Питер. Прикинь, какой его ждет сюрприз!

— Ты рассказал ему про меня?

— То, что ты в тюрьме я тогда еще не знал. Мне, если честно, вообще не доходит, как ты могла променять свою модную мастерскую, богатых клиенток и обеспеченную жизнь на… на что ты променяла все это?!

— Многие сочувствуют революционному движению, — тихо прошептала бывшая модистка.

— И этим ограничиваются! — криво усмехнулся Дмитрий, после чего продолжил спокойным голосом. — Короче, подруга. У тебя есть брат, которого ты так долго искала. В конце концов, скоро будет ребенок. Не знаю, значит ли он для тебя хоть что-то, но не совсем же ты тварь? В общем, вы можете уехать за границу. Более того, я дал слово, что ты именно так и сделаешь. Руки у тебя, откуда надо растут. Мозги тоже есть, хоть и набекрень. Устроитесь как-нибудь.

— А если я откажусь?

— Вернешься назад в тюрьму. Там же родишь. Выживешь при родах, ему дорога в сиротский дом, а тебе по этапу. Марка, когда узнают, что он твой родственник, нахрен вышлют из столицы и уж в любом случае не дадут поступить в университет. Вот такой расклад.

— Я уж думала, ты пригрозишь убить меня…

— Мне плевать, что ты про меня думаешь.

Имевшая от природы живое воображение Геся на минутку представила себе все то, о чем он только что рассказал, и ее невольно бросило в дрожь.

— Я не хочу назад! — прошептала она.

— Показать где граница? — усмехнулся Будищев.

Побледневшая девушка несколько раз глубоко вздохнула, потом подняла на бывшего любовника глаза и тихо сказала.

— Чтобы уехать за границу, нужны деньги.

— Это уж как водится.

— Надо снять квартиру, — продолжала она, — заплатить акушерке, потом нанять няню. Это не говоря уж о брате. Выучиться на врача стоит недешево, а он вряд ли смог много накопить.

— Я мог бы помочь тебе, но, если честно, не вижу смысла. У меня много других проблем.

— Что ты хочешь? Я же говорила, что ничего не знаю о местоположении своих товарищей.

— Как знать? Наверняка есть какие-то общие знакомые, через которых можно передать весточку. Привязанности, вроде престарелых родственников или бывших возлюбленных. Привычки, от которых трудно избавиться. Всякие мелочи, на первый взгляд не важные, но могущие помочь в поисках. Ты ведь долго крутилась среди них и многих знаешь. Просто расскажи мне и я дам тебе денег.

— Сколько?

— Три тысячи рублей.

— Этого мало!

— Больше все равно не дам.

— Но у меня же был счет в банке, мне принадлежала мастерская…

— Был, — не стал спорить Будищев. — Но, во-первых, на нем, куда меньшая сумма, а во-вторых, он открыт на имя некоей Гедвиги Берг. Ты же у нас, внезапно, Геся Барнес. Что касается мастерской, то твоя революционная деятельность довела ее до полного краха. Это не говоря уж о том, что тебе принадлежала лишь половина. Три тысячи нормальные деньги в твоем положении, тем более что у меня сейчас больше нет. Соглашайся.

— Пять тысяч сейчас, и еще столько же вышлешь мне, когда я окажусь за границей. Это окончательные условия.

— Нет, подруга, ты реально охренела!

— Тебе нужны сведения или нет?

— Я не уверен, есть ли они у тебя.

— Есть. Я поняла, что тебе нужно. Но мне необходимы деньги, чтобы скрыться от возможной мести.

— Насчет этого можешь не беспокоиться, — скупо усмехнулся Дмитрий. — Но, деньги ты получишь не раньше, чем я узнаю все, что мне нужно.

— Хорошо, — кивнула Геся. — Ты знаешь, что Ипполит старовер?

— И что с того? Их в России много.

— Но не в Петербурге. К тому же он поддерживает связь далеко не со всеми…

Рассказ продолжался долго. Сначала она рассказала обо всех известных ей связях бывшего руководителя. Затем перешла к Искре и ее родственникам, оказавшимся представителями одного довольно влиятельного аристократического семейства. После перешла к рядовым членам.

Дмитрий внимательно слушал ее, делая время от времени пометки в записной книжке и иногда задавал дополнительные вопросы. Наконец, когда поток информации иссяк, отложил в сторону карандаш и задумался.

— Ты узнал то, что хотел? — спросила девушка, когда пауза слишком уж затянулась.

— Да, — медленно кивнул он и, вытащив из-за пазухи пачку кредитных билетов, передал ее Гесе.

Ей очень хотелось пересчитать их, но вдруг она со всей ясностью поняла, что этого делать не следует и просто положила деньги рядом с собой.

— Проверять не будешь? — немного удивился Будищев.

— Мы с тобой давно вместе, — пожала плечами бывшая модистка. — И еще не было случая, чтобы ты меня обманул.

— Здесь три тысячи рублей, которые я обещал.

— Прекрасно.

— Не спросишь, когда будут остальные?

— Нет, — помотала головой девушка и, видя, что он не понимает, решила пояснить. — Я просто подумала, что виновата перед тобой и мне не следовало ставить условия. Ты и так сделал для меня больше, чем кто-либо за всю жизнь.

В ответ Будищев посмотрел на нее так, будто не мог узнать. Ему, конечно, и раньше было известно, что в ней помимо красоты и страстности, есть характер и деятельная натура. Чтобы стать популярной модисткой мало уметь шить, нужно работать с поставщиками, угождать капризным клиенткам, подбирать и обучать персонал. Она все это умела…

— Переедешь в Америку не теряйся, — сказал он после недолгой паузы. — Мне нужен будет представитель в тех местах. Если не будешь дурой, заработаешь куда больше чем жалкие десять тысяч.

— А если я отправлюсь в Европу?

— Не советую, — непонятно, как иногда с ним бывало, ответил он. — Ты, конечно, не доживешь, но твоим внукам не понравится.

Примерно через полчаса после этого разговора, Шматов вывел из сарая лошадь и принялся запрягать ее в свой экипаж. Той явно больше нравилось мирно хрупать овес, а не тащиться непонятно куда по морозу, но парень не обращал внимания на ее недовольное фырканье. Едва он закончил возиться с упряжью, из дома показался Будищев.

— Ты скоро?

— Да готово уже.

— Ну так поехали!

— А куда?

— На Лиговскую набережную. Знаешь там трактир такой на углу с доходным домом Чистякова?

— Куда?! — изумился Федор, но наткнувшись на взгляд Будищева не решился возражать, буркнув, — ладно. Надо так надо.

Опасения Шматова можно было понять, Лиговка место, что называется, не из фешенебельных. От канала когда-то прорытого для снабжения водой местных жителей и фонтаны Летнего сада осталась лишь грязная канава, которую давно следовало засыпать. По тянущейся вдоль него мощеной дороге день и ночь грохотали ломовые телеги, а потому люди состоятельные селиться там не желали. Поэтому основными обитателями этого района были все те же извозчики, небогатые обыватели и различный криминальный элемент. И одним из самых злачных мест, был как раз трактир у Чистякова.[42]

Появляться в таких местах офицерам не полагалось, но Дмитрий сменил свое щегольское пальто и фуражку на более подходящую одежду, а вместо кортика прихватил с собой крепкую трость. Нет, в ней не было потайных кинжалов, или иных приспособлений для умерщвления себе подобных, какие любят изображать авторы авантюрных романов, но чтобы отделать, как бог черепаху, какого-нибудь незадачливого грабителя Будищеву хватило бы и палки. Для прочих неожиданностей при нем всегда был револьвер.

Внутри трактир мало чем отличался от большинства подобных заведений в России. Засыпанный песком грязный пол, незнающие скатертей длинные столы и гомонящая, чавкающая и выпивающая публика. Впрочем, публикой назвать этот сброд можно было лишь с большой натяжкой. Ломовые извозчики, мелкие жулики, крестьяне из окрестных деревень, какие-то непонятные типы, пьющие горькую, одежда которых еще сохранила прежний лоск, а с ними совсем уж опустившиеся собратья.

— Чего изволите? — согнулся перед Будищевым половой, почуяв в нем человека со средствами.

Дмитрий обвел взглядом заведение, как будто выбирая где ему расположиться. То ли рядом с гуляющими приказчиками, один из которых отплясывал барыню, а другие невпопад хлопали ему, не забывая опустошать рюмки. То ли присесть вместе с хмурыми мужиками в углу, чинно хлебающими из мисок деревянными ложками и неодобрительно поглядывающих на окружающее непотребство.

— Есть отдельный кабинет, — правильно понял его колебания прислужник. — Там вашему благородию никто не помешает, а коли желание будет, так можно и мамзельку пригласить и даже в нумера перейти беспрепятственно.

— С чего ты взял, что я благородие? — усмехнулся клиент.

— Как же-с, — с достоинством отвечал половой, — чай не первый год служу. У меня глаз наметанный, и всякого разного от благородного человека завсегда отличу!

— У меня тут встреча.

— С кем-с?

— С Тихоном.

— Это, каким же?

— Щербатым.

— Не знаю таких-с.

— Он еще с Лаурой гуляет.

— Что-то вы господин хороший загадками разговариваете, — растерял большую часть любезности работник местной сферы обслуживания. — Если заказывать ничего не желаете, так и шли бы отсюда подобру-поздорову!

— Отчего же, не желаю. Давай-ка, братец, отдельный кабинет и подай туда закусок для дам приятных и вина соответствующего, ну и господам для серьезного разговору.

— Будет исполнено, — снова расплылся в улыбке официант, после чего проводил клиента к месту назначения, после чего наклонился к уху присевшего Будищева и доверительно прошептал, — только если дамы из местных, так марципан с дюшесом и мадера вовсе даже и ни к чему окажутся. Им гораздо приятственней будет водочки налакаться да балыком закусить. Впрочем, как будет угодно вашему благородию.

— И кликни Лауру.

— Это которую? — тяжело вздохнул половой, как бы сожалея о неразумности некоторых клиентов.

— Волосы русые, одета с дешевым шиком, на лицо приятная, — кратко описал ее Дмитрий, после чего будто вспомнив, добавил. — Месяца не прошло, как из Центральной вышла.

— Ах, эту? — понимающе кивнул прислужник. — Будет исполнено!

Не прошло и минуты, как стол был накрыт согласно полученному заказу. Запотевший от холода графинчик, бутылка мадеры с характерным с коротким горлышком, сладости в вазочке, тонко нарезанный балычок на тарелке, после чего официант лично набулькал посетителю водки в хрустальную рюмку и остановился, всем видом изображая усердие.

— Прими без сдачи, — протянул ему пятерку Дмитрий, — а то мало ли как пойдет.

— Покорно благодарим, — еще ниже поклонился трактирный служитель, радуясь подобной удаче[43].

Будищев скинул на диванчик пальто, оставшись в простом полотняном сюртуке с погонами который он по привычке иногда называл кителем. Понюхав водку, он с сомнением покачал головой, но пить не стал, а, зацепив вилкой ломтик осетрины, осторожно отправил его в рот. Балык оказался неожиданно хорошим, и он с удовольствием угостился еще несколькими кусочками.

— Это вы меня спрашивали? — появилась из-за ширмы давешняя проститутка.

— Проходи, Лаура, не стесняйся, — сделал приглашающий жест подпоручик.

— Здравствуйте, Дмитрий Николаевич! — узнала его служительница Венеры. — Какими судьбами?

— И тебе не хворать, красавица. По делам вот зашел.

— Да какие же у вас тут могут быть дела? — промурлыкала давно забывшая о социальной ответственности девушка, не без интереса поглядывая на стол.

— Угощайся, — протянул ей свою рюмку Будищев.

— Благодарствую, — отвечала та. — Только мне если можно мадерки.

— Любишь сладенькое?

— Так жизнь и без того не сахар, что ж ее совсем горькой-то делать?

— Изволь, — налил ей бокал подпоручик.

— Ну, так за что выпьем?

— Ты за что хочешь, а я пока воздержусь.

— Тогда за любовь! — провозгласила проститутка и с удовольствием выпила, но, не смакуя, как ценители, а опрокинула в себя махом и тут же загрызла конфетой.

— Эх и вкусно! — восхитилась она. — Не шибает по голове, будто поленом, как беленькая, а идет мяконько и становиться после нее хорошо-о!

— Еще хочешь?

— Да я бы с удовольствием, только что же вы сами-то не пьете?

— Я же говорю, дела у меня.

— Ой, и какие же такие дела у вашего благородия дела тут?

— Ты меня обещала с Тихоном свести.

— Я?!

— Запамятовала?

— Ладно, — вздохнула жрица любви. — Сейчас он сам придет.

— Привет честной компании – появился из-за ширмы еще один персонаж.

Среднего роста, довольно хорошо одетый в клетчатый костюм из джерси, в ослепительно сияющих лаком туфлях с белоснежными штиблетами и безукоризненным пробором на голове. Он мог произвести впечатление преуспевающего коммерсанта или высокооплачиваемого приказчика, если бы его вид не портило отсутствие одного из зубов и высокомерное выражение на красивом лице, а так же излишне кричащий галстук. Зашел он внутрь один, но за занавесью явно маячил кто-то из подручных, скорее всего даже не один.

— Да вот, Тишенька, — подскочила к нему проститутка. — Человек с тобой поговорить хочет.

— Ты смотри, — осклабился вошедший. — Какие люди к нам на Лиговку захаживать стали!

— Я думал, что Щербатый фамилия, — усмехнулся Дмитрий, — а это оказывается погоняло!

— Гы. Шутить изволите, ваше благородие! — противно засмеялся уголовник, без приглашения присаживаясь за стол. — О чем разговор будет?

— Ты бы шестерок своих отослал. А то услышат чего не надо ненароком.

— У меня от своих людей секретов нету!

— И от Глаши?

— Какая я тебе Глаша?! — оскорбленно воскликнула девушка легкого поведения, услышав свое настоящее имя. — Лаура я!

— И то верно, иди-ка погуляй, Лаура, — хмыкнул Тихон. — Видать у твоего знакомца и впрямь разговор интересный.

Глава 13

Домой, точнее, в свою квартиру уставший как собака Будищев вернулся уже поздно ночью. Заспанный швейцар поначалу не хотел даже выходить, потом когда рассмотрел непонятную личность в неказистом пальто, пригрозил вызвать полицию и лишь знакомый голос убедил недоверчивого цербера, что перед ним законный житель доходного дома.

— Что это с вами, Дмитрий Николаевич? — охнул Трифон. — Никак разбойники?

— Превратности судьбы, братец, — развел руками в ответ подпоручик.

— Неужто проигрались?

— В точку, — кивнул не имевший более сил на разговоры постоялец.

— Вы бы хламиду свою скинули, — посоветовал уже поднимавшемуся по мраморной лестнице жильцу швейцар. — А то ведь, не дай бог, конечно, увидит кто из соседей вас в эдаком виде…

— Порядочные люди в это время спят, — зевнул в ответ Дмитрий.

— Оно конечно, — покачал ему головой вслед привратник, но больше ничего говорить не стал, а отправился досматривать сны в свою конурку под лестницей.

Добравшись до квартиры, он открыл своим ключом дверь и оказался в полутемной прихожей, скупо освещенной газовым рожком. Осторожно скинув с себя пальто, он с удовлетворением прислушался к тишине. Стеша с Лиховцевым, не говоря уж о Домне, наверняка спят, а значит и ему можно немножко отдохнуть. Дальнейший путь пролегал через гостиную, надо только тихонечко прокрасться, чтобы никого не разбудить…

— Ты где был? — встретила его вопросом расположившаяся на канапе девушка. — Я думала, с ума сойду!

— Очень добрый вечер, — только и смог сказать ей в ответ, не ожидавший внезапной встречей подпоручик. — А сколько времени?

— Три часа пополуночи, — отозвался из другого угла Лиховцев.

— Фигасе! А почему вы не спите?

— Это все оттого, друг мой, что ты изволил безвестно пропасть. В самом деле, неужели нельзя было подать нам хоть какую-то весточку? Мы совсем извелись, не имея известий от тебя и Федора. И не только мы, кстати, приходила Анна Степановна справиться о нашем друге, а мы не смогли ничего сообщить бедной женщине.

— Кто?!

— Госпожа Виртанен!

— Ах вот ты про кого! — не смог удержаться от ухмылки Будищев, — значит, Шматов тоже выхватит

— Не сомневаюсь, но ты так и не ответил на вопрос.

— Какой именно?

— Где ты так долго пропадал?!

— Значит так, — принял решение Дмитрий. — Сейчас я немного приведу себя в порядок и все вам расскажу. Только сообразите что-нибудь перекусить, а то жрать хочется больше, чем в Америку.

Услышав, что ее наставник голоден, Степанида немедля сорвалась с места и принялась хлопотать, так что, когда через четверть часа переодетый, умытый и благоухающий после бритья вежеталем Будищев оказался за столом, перед ним на блюде лежала холодная телятина. Рядом в широкой миске горкой высились почти свежие пирожки с капустой, а из фарфорового чайника доносился аромат свежезаваренного чая.

— Манифик![44] – одобрительно промурлыкал подпоручик и с завидным аппетитом принялся уплетать все, что ему подали, попутно слушая новости и время от времени подавая короткие реплики.

— Похороны Семена завтра, — сообщил Лиховцев. — Сейчас его тело в часовне рядом с фабрикой, оттуда и заберем. Я взял на себя смелость оплатить все расходы.

— Это правильно, — согласно кивнул хозяин квартиры, шумно отхлебнув чай.

— А где был ты? — поинтересовалась не отпускавшая его Степанида.

— Очень вкусные пирожки, — пробубнил с набитым ртом Дмитрий. — Домне Ивановне мое почтение!

— Это я пекла!

— Правда? Умница!

— После похорон можно будет сразу отправляться на Московский вокзал, — продолжил Алексей. — Вещи уже собраны. Задерживаться, я полагаю, смысла нет.

— Понятно, — кивнул как раз дожевавший подпоручик. — А зачем?

— Как? — изумился управляющий. — Но ты же сам говорил, что отправишь Степаниду со мной в имение…

— Я никуда не поеду! — категоричным тоном вставила Стеша.

— Еще как поедешь! — строго посмотрел на нее Будищев.

— Но у меня работа, учеба, дела, наконец…

— Не перебивай старших! Ты поедешь, только не в Рыбинск, а в Финляндию. А возможно и дальше.

— Но зачем?! — вырвалось одновременно у его собеседников.

— Затем, дорогие мои, что мы накануне грандиозного шухера! И мне не хотелось бы, чтобы вы пострадали.

— О чем ты говоришь?

— Я говорю, пирожки вкусные. Талант у тебя, Стеша. Жалко будет, если с тобой произойдет что-то нехорошее.

— Да отчего же со мной должно что-то случиться?! — возмутилась девушка, едва не вскочив с места.

— Тебя давно из Петропавловки выпустили?

Не ожидавшая такого вопроса подопечная немного сникла и опустила глаза. Однако сдаваться было не в ее правилах, поэтому она нахохлилась и прошептала в сторону: – все одно не уеду!

— Куда ты денешься!

— Неужели ты думаешь, что возможно продолжение этой нелепой истории? — недоверчиво спросил Лиховцев. — Ведь ты теперь спаситель государя! Перед тобой открыты все двери, тебя будут славить…

— Уцелевшие сообщники бомбистов тоже? — не без иронии в голосе осведомился Дмитрий.

— Умеешь ты все перевернуть с ног на голову! Отчего ты думаешь, что злоумышленники могут избрать Степаниду своей мишенью?

— А Семка им чем помешал? Он своей грудью царя не заслонял.

— Пожалуй, ты прав, — после недолгого раздумья согласился Алексей. — Опасность, о которой ты говоришь, возможно, и несколько преувеличена, но все же вполне реальна. Во всяком случае, вреда от этого не будет.

— Но я не хочу! — топнула ногой от избытка чувств Стеша. — Зачем мне куда-то уезжать, что я там не видела?

— А что ты вообще видела в своей жизни? — усмехнулся Будищев. — Грязную слободку разве, да фабрику. А чужую страну посмотреть всегда полезно для общего развития. Причем, спокойно и в мирное время, а не так как мы с Лехой.

— Дмитрий Николаевич прав, — мягко добавил Лиховцев, обращаясь к девушке. — Мир велик и разнообразен, так что с ним стоит ознакомиться!

— Не по-еду! — отчеканила в ответ Стеша, и видом оскорбленного достоинства покинула гостиную.

— О, характер! — ухмыльнулся ей вдогонку наставник.

— Эт точно, — поддакнул приятель.

— И поэтому тебе придется поехать с ней. Чтобы дров не наломала.

— Я понимаю, — с явным сожалением в голосе вздохнул бывший сослуживец.

— Ну, а что, хоть развеешься немного. А то сидишь один как сыч в имении и никуда носу не кажешь.

— Ты не прав, мой друг, — покачал головой Алексей. — Там всюду люди, и зачастую только от меня одного зависит все их благосостояние. Ты, знаешь, я очень благодарен, за то, что ты дал мне это место. Ведь это настоящее живое дело, а не бесплодные умствования, которыми я, что греха таить, занимался до сих пор. Человечество, конечно, не осчастливлю, но облегчить жизнь вполне конкретных крестьян могу. И это очень приятное чувство, доложу тебе.

— Не за что. Но сейчас зима, никаких особых забот в деревне нет, так что можешь позволить себе небольшой отпуск.

— Не совсем так, — помялся Лиховцев. — Хозяйственных дел, действительно, никаких, однако кое-что следует все же предпринять.

— И что же?

— Точнее о ком.

— Леха, хорош, говорить загадками. Я почти двое суток на ногах и хочу спать, а ты мне мозг сношаешь. Говори, что задумал?

— Я считаю, что мы должны позаботиться о ребенке нашего боевого товарища. И уж, разумеется, о матери этого малыша.

— Ни хрена не понял, но звучит благородно.

— Господи, да что же тут непонятного. Ведь у Штерна есть сын!

— Какого, нафиг, Штерна?

— Дмитрий, умоляю тебя, очнись! У нашего Штерна, у Николаши!

— В Болгарии?

— Да чтоб тебя! Здесь в России!!!

— Тьфу ты пропасть, — засмеялся Будищев. — Что-то я и впрямь торможу. Ты, верно, про ребенка нашей новой знакомой, как ее, путаю все время, Лауры?

— Дуняши!!!

— Да хоть Глаши с Анфисой, мне без разницы.

— Что? — переменился в лице приятель. — Сын нашего боевого товарища находится в беде, а тебе нет до этого дела?

— Я этого не говорил, — нахмурился Дмитрий. — А что с ними не так?

— Нет, право, я тебе удивляюсь. Молодая мать вынуждена заниматься проституцией, чтобы прокормить ребенка, а ты спрашиваешь, что не так?!!

— Хм, я как-то не смотрел на ситуацию с такого угла. Слушай, а почему ты решил, что она выбрала эту профессию от безденежья, может ей нравится?

— Не смей говорить гадости об этой женщине! — вспыхнул как маков цвет и без того уже заведенный Алексей. — Ты не знаешь и не можешь знать, через что ей пришлось пройти. Одна! Оставшаяся без поддержки нашего погибшего друга! Несмотря ни на что не бросившая… мы просто обязаны протянуть ей руку помощи и вытащить из этого болота!

— Охренеть ты себе навыдумывал, — удивился его пафосу приятель. — Ты еще скажи, что собираешься жениться на ней и воспитывать ребенка как своего?

— Ну, — протянул Лиховцев, и Будищев вдруг понял, что его боевой товарищ готов и не на такую жертву.

Более того, подобная мысль уже приходила ему в голову и он в случае надобности согласен. Почти…

— Ха-ха-ха, — покатился со смеху Дмитрий. — Я-то, дурак, думал надо Стешку спасать и прятать, а оказывается тебя! Блин, он на клофелинщице жениться собрался, держите меня семеро!

— Если вы, милостивый государь, сейчас же не прекратите балаган, я пришлю вам вызов! — вскочил резко побледневший Алексей.

— Прости, — попытался пойти на попятный приятель, но натянутые в течение последних дней нервы не выдержали и он снова свалился в приступе хохота.

— На пистолетах… с двадцати… не с пятнадцати шагов!

— Тиха будь, бретер недоделанный, — с трудом успокоился Будищев. — Если мы сейчас друг друга перестреляем, кто о ребенке Николаши позаботится?

— Вы подлец!

— Я знаю, не парься.

— Не желаю с вами разговаривать!

— Тогда сиди и слушай. Желаешь позаботиться об отпрыске павшего друга? Базара ноль, дело по-любому богоугодное. Хочешь падшую женщину на путь истинный вернуть? Тоже без вопросов! Только давай сначала более насущные проблемы порешаем. Лады?

— Хорошо, — вздохнул немного пришедший в себя Лиховцев. — Я несколько погорячился. Успел подзабыть твой характер и манеру общения.

— Мир? — протянул руку Дмитрий.

— Мир! — ответил на его рукопожатие однополчанин. — Только скажи мне, отчего ты не веришь, что это ребенок Николая?

— В смысле, не верю?

— Но я больше ничем не могу объяснить, твое нежелание ему помогать!

— Послушай, Леш, — помялся, подбирая слова, Будищев. — Давай начистоту. Наш Колька такой ходок был, что у него в любом городе от Рыбинска до Бухареста может быть по ребенку. В Болгарии он вообще, если помнишь, женился. Ну, мы реально всех не усыновим!

— Я говорю не про всех, а про одного. Того самого, что родила влюбленная горничная, которую хозяева выгнали на улицу, как только стал расти живот. Как по мне, это невероятная подлость, но будь жив Николаша, он наверняка позаботился бы о ней и ребенке. Но его нет и наш долг взять это на себя. Кстати, а что значит «клофелинщица» и отчего ты назвал так Дуняшу?

— Масть у них с Тихоном такая, — пожал плечами Дмитрий. — Она денежных кавалеров в тихие места заманивает, и там дурманом поит. А ее кавалер либо бесчувственного от лишних вещей освобождает, либо добивает.

— Ты уверен?!

— Процентов на девяносто.

— А остальные десять?

— Ну, теоретически, зелье в водку могут и в трактире добавлять. С теми же целями, но уже после работы нашей Лауры. В качестве оправдания могу заметить, что участвует в этом промысле наша подопечная сравнительно недавно. Год назад в Москве она, если можно так сказать, работала честно и с должной отдачей!

— Откуда ты знаешь? — округлил глаза от подобных откровений Лиховцев.

— Живу долго, видел много, — философски отозвался подпоручик. — Слушай, время позднее, точнее уже даже раннее. Давай чутка дреманем?

— Но ты же так и не рассказал, где так долго отсутствовал?

— Да было бы что рассказывать. Встречался с разными людьми, собирал информацию. Геся, кстати, освобождена и скоро уедет за границу. В общем, дела движутся.

— Что? Ты освободил Гесю? — подскочил Алексей, после чего схватил руку Дмитрия и принялся с благодарностью трясти ее. — Я знал, я верил, что ты в глубине души благородный человек и не оставишь ее!

— Ага, — сладко зевнул приятель. — Где-то очень глубоко.

На похороны Семки собралась такая огромная толпа народа, что в церкви на всех не хватило места и панихиду пришлось служить снаружи. Казалось, будто пришли люди не только с их слободки, но со всего рабочего Петербурга. Одни желали выразить сочувствие семье погибшего, другим было любопытно взглянуть на жертву покушения. Третьи, узнав, что похороны и поминки оплатит Будищев, просто хотели выпить и закусить на дармовщинку.

Каким образом погиб мальчик никто точно не знал, а потому слухи в толпе ходили самые дикие. Дошло даже до того, что Семен будто бы оттолкнул террориста в сторону и тем самым спас царя-батюшку, за что его семье теперь будет большая награда. Вспоминая при этом отведшего руку злодея Осипа Комисарова[45], получившего за свой подвиг потомственное дворянство и имение, досужие сплетники теперь гадали, что получит семья героя.

— Сказывают, что братьев и сестер его примут на казенный кошт в гимназии, а родителям пенсион назначат.

— И много ли пожалуют?

— Не менее как по тыще!

— Куда столько!

— Тише вы, сороки, — осуждающе нахмурился сутулый мастеровой. — Люди сына потеряли, а вам развлечение!

— А мы что, мы ничего…

— Жаль парня, — шептали в другом месте. — Ни за что погиб!

— Как это ни за что, а государь?

— Да и тьфу бы на него…

Последние слова едва не вышли говорившему боком, поскольку большинство присутствующих еще совсем недавно числились в крепостных и царя, освободившего их, чтили. Прочим просто претило убийство как таковое, хотя, конечно, хватало и равнодушных.

Будищев в форме стоял у гроба, машинально прислушиваясь к словам священника и крестясь в положенных местах. Получивший щедрое пожертвование от Лиховцева батюшка подошел к своим обязанностям со всей ответственностью и читал стихиры не невнятной скороговоркой, а плавно растягивая слова хорошо поставленным баритоном. Рядом с Дмитрием жалась заплаканная Стеша в черном платке, чуть поодаль Лиховцев с Шматовым.

Семья Семена располагалась напротив. Почерневшая от горя мать с трудом стояла на ногах, опираясь на руку мужа. Тот – худой и жилистый мужик с обильной проседью в редкой бороденке, стоял прямо как воткнутая в землю жердь, таращась вперед бессмысленными глазами. Дмитрий слышал, что он был не дурак выпить, частенько уходил из семьи, а вернувшись, поколачивал жену и детей. Особенно доставалось старшему и возможно, поэтому Семка не любил отца и никогда не упоминал его в разговорах. Три младшие дочери потерянно жались к подолу обезумевшей матери, и оттого картина выглядела еще более безысходной.

Все присутствующие хорошо понимали, что безвременная гибель Семки поставила крест на его родных. На пьющего главу семейства надежды не было никакой, а одна мать поставить на ноги девочек и обеспечить их приданым не сможет. И если правительство или какие-нибудь благотворители не окажут им помощь, судьба потерявших единственного реального кормильца будет незавидна.

— Семка каждую копеечку откладывал, чтобы своим помочь, — рассказывала Стеша, пока они добирались до слободки. — Радовался, что зарабатывать хорошо стал… Обновы всем справил.

— Прощайтесь, — разрешил священник, после возглашения «вечной памяти».

Снова завыла мать, а вслед за ней дочери, Степанида и все присутствующие женского пола. Под их плач, Дмитрий на негнущихся ногах подошел к гробу и, в последний раз взглянув на своего ученика, подумал: – «Прости, парень, не сделал я из тебя гальванера. Не успел». Поцеловав Семена в холодный лоб, он отошел в сторону.

Затем застучали молотки, и дощатая крышка навсегда скрыла мальчишку от солнца. «Могли бы гроб, и оббить», — успел с досадой подумать Будищев. Впрочем, в глазах собравшихся это выглядело бы непростительным расточительством.

Оставалось немного. Кинуть горсть земли, дождаться пока закопают и можно уходить. Не потому, что офицеру невместно сидеть на поминках вместе с простонародьем. Нет. Дел еще много… Надо было только подойти к родным и что-то сказать им, но на ум лезли только сухие и казенные слова.

— Примите мои соболезнования, — сказал он. — Обещаю, что пока жив не оставлю вас с детьми своей помощью….

— Не оставьте, ваше благородие, — отвечал отец Семена, распространяя вокруг себя аромат перегара. — Только вашим…

— Помощи?! — перебила его мать, вперив в Будищева полный муки взгляд. — Да будь ты проклят, Митька! Это ведь через тебя все случилось! Это ведь ты, проклятый, его с пути сбил…

— Что вы такое говорите, тетка Агафья! — попыталась остановить ее Степанида, но не тут-то было.

— И ты здесь! — вызверилась на нее обезумевшая от горя женщина. — Оба вы виноваты в том, что он теперь в земле! Будьте вы прокляты! Ненавижу!

— Уймись! — строго сказал священник, но силы уже покинули несчастную, и она со стоном опустилась на землю.

Издали за происходящим внимательно наблюдали два человека. По одежде их, как и большинство собравшихся на кладбище можно было принять за мастеровых. Прощаться с покойным они не подходили и вообще старались держаться на расстоянии. Стояли по большей части молча, лишь иногда обмениваясь короткими фразами.

— Ишь каков, — шмыгнул носом младший из них. — В форме, да при орденах, ровно всю жизнь барином был, а ведь сам из простых.

— Не больно-то он на рабочего похож, — недоверчиво хмыкнул в черные усы старший.

— Говорю тебе, сам видал, как он на фабрике господ Барановских гальванером служил. Потом уж, как ушел, разбогател и в купцы выбился. Эх, живут же люди!

— Не об том думаешь, — одернул его более опытный товарищ и оба надолго замолчали.

Когда Семкина мать начала кричать, первый жалостливо вздохнул. — Все же жалко мальца! Погиб ни за понюх табаку!

— Борьбы без жертв не бывает! — наставительно ответил ему черноусый.

— Оно так, а все же.

— Гляди-ка, уходят, — всполошился старший.

— Куда? Еще же не поминали!

— Да что ты все об одном. Двигай вперед, а то уйдут!

Как ни ворчал Шматов, что уйти сейчас не по-людски, Будищев увел Стешу с кладбища и усадил ее в экипаж. Следом внутрь забрался Лиховцев, а Дмитрий почему-то задержался.

— Что-то случилось? — обеспокоенно спросил Алексей.

— Пока нет, — как всегда туманно отвечал ему приятель, сделав вид, что отряхивает полу шинели, после ловко заскочил внутрь и, закрыв за собой дверцу, крикнул Федору, — гони!

— Что это значит?

— Сейчас узнаем, — буркнул подпоручик, напряженно наблюдая в маленькое оконце.

— Узнал?

— А то, — откинулся на спинку дивана моряк, — пасут нас!

— В каком смысле?

— В прямом. Следят за нами с самого утра.

— Полиция? — подняла на них заплаканные глаза Степанида.

— Вряд ли. Уж больно топорно действуют. Пролетка одна и та же, сами довольно приметные. Нет, профессиональных филеров я бы так легко не вычислил.

— Это те, кто Семку убил? — прикусила губу девушка.

— Скорее всего они из того же отряда.

— Какого отряда? — не понял Лиховцев.

— Партизанского. Имени Клары с цел… короче, это не важно. Важно будут ли они нас сразу убивать, или их послали только следить?

— Вот так просто, среди белого дня? — изумился Алексей. — Право, у тебя паранойя!

— Вполне возможно, — не стал спорить Будищев и постучал по передней стенке, — Федя, помнишь куда ехать?

— Не маленький, не забыл, — отозвался приятель и щелкнул кнутом.

Запряженная единственной лошадкой колесница Шматова была довольно приметной, и следить за ней было легко. Тем более, что следовавший заранее составленному плану Федор не петлял и не торопился. Заметив, что он поворачивает в какую-то подворотню, преследователи остановили пролетку и после недолгого раздумья сунулись следом.

— Гляди-ка, карета пустая! — воскликнул молодой, показывая на сиротливо стоящий экипаж.

— Черт! — выругался усатый, неуклюже вытаскивая большой револьвер. — Куда они делись?

Достав оружие, он подбежал к брошенному транспортному средству на лошадиной тяге и заглянул внутрь, будто желая убедиться, что там никого нет, и в этом была его ошибка. Притаившийся внутри Лиховцев недолго думая двинул его костылем в грудь. Не ожидавший подобной подлости злоумышленник грохнулся оземь, потеряв оружие, а когда смог подняться на него с двух сторон смотрели стволы в руках двух ветеранов текинского похода, а сообщник стоял с поднятыми руками, не помышляя о сопротивлении.

— Заблудились, убогие? — участливо поинтересовался Дмитрий, но ответа так и не дождался.

— Феденька, обыщи этих неразговорчивых, — велел подпоручик. — Только осторожней, а то мало ли…

— Не учи ученого, — буркнул в ответ Шматов, сноровисто выполняя приказ.

Через полминуты к «Смит-Вессону» добавился капсюльный «Адамс»[46], кастет и два устрашающего вида кинжала.

— Ты посмотри, какой арсенал! — присвистнул Будищев. — Всерьез подготовились.

— Хорошо, хоть палить не начали, ироды, — облегченно вздохнул хозяйственный Федька, — а то бы всю карету издырявили. Латай ее потом.

Узнав, о чем именно переживает его однополчанин, только что выбравшийся из экипажа Лиховцев немного удивился, но стоял молча, не подавая виду. Стеша тоже выглянула из своего убежища, но подойти не решалась.

— Хитер, сатрап царский, — выдавил из себя усатый. — Заранее, поди, приготовился?

— Учиться военному делу надобно настоящим образом! — наставительно заметил подпоручик. — Мы вот именно так и делали. Хотя, вам, наверное, уже поздно…

— Не убивайте! — взмолился все понявший молодой террорист, падая на колени. — За ради Христа, не надо!

— А ты, мил человек, за нами, зачем следил? — нехорошо прищурился Шматов. — Службу, какую хотел предложить, али в трактир позвать? Нет, ты скажи, может мы все не так поняли?

— Миленькие, родненькие, не надо! — пролепетал парень. — У меня мамка больная…

— У Семки тоже мать осталась с маленькими детьми!

— Вы что, всерьез собираетесь расправиться с пленными? — округлил глаза не верящий своим ушам Алексей.

— Во-первых, войны сейчас никакой нет, стало быть, нет и пленных, — заметил Дмитрий, не спуская глаз с противника. — Во-вторых, что еще прикажешь с ними делать?

— Ну, — замялся управляющий. — Их можно допросить, чтобы узнать сведенья, о том кто их послал…

— Да не знают они ничего. Это же торпеды!

— Кто?

— Никто. Просто убийцы. Тупые исполнители.

— Сам ты тупой! — огрызнулся усатый, после чего посмотрел на сообщника и с презрением бросил. — Сопли подбери, не позорься!

— Не убивай их, Митя, — тихо промолвила незаметно подошедшая Стеша. — Семушку все одно не вернуть. Это ведь Гришка с нашей слободки. У него и вправду мать больная.

— А второй?

— Не видела раньше.

— Ладно, сделаем так, — после недолгого раздумья решил Будищев. — Кто из вас участвовал в покушении первого марта?

— Не было меня там! — крикнул молодой террорист. — Христом-богом клянусь, не было!

— А ты?

— Нет, — покачал головой усатый, после чего добавил, — а жаль, уж я-то не промахнулся бы!

— Что скажешь, Федя? — спросил у товарища Дмитрий.

— Лишний грех на душу брать неохота, — рассудительно заметил тот. — А только они нас не пощадили бы!

— Вот и я об этом. Только многие видели, как они за нами ехали, а нам лишние свидетели ни к чему. Так что вяжи их пока, затыкай рты и суй в экипаж. А я пока их возчиком займусь.

Привезшая злоумышленников пролетка все еще дожидалась их на улице. Некогда покрытая черным лаком, а теперь просто обшарпанная и с драным пологом она производила не самое лучшее впечатление. Кучер, напротив, одет, как полагается человеку его профессии в добротный тулуп и почти новый цилиндр с голубой лентой по тулье, придававший ему щеголеватый вид. Судя по всему, ряженый извозчик нервничал, поскольку то и дело вертел головой, вздрагивая от всякого шороха.

Увидев подходящего к коляске Будищева, он сначала растерялся, а потом было поздно, поскольку в бок упирался ствол револьвера.

— Почем овес нынче? — поинтересовался Дмитрий. — Не сильно подорожал?

— Нет, — только и смог выдавить из себя третий террорист.

— Вот и славно, — обрадовался подпоручик, усаживаясь позади него на сиденье. — В таком случае, правь, любезный, в этот двор. Там тебе пассажиры дожидаются.

— А…?

— А вздумаешь, бежать, пристрелю!

Через несколько минут, все три злоумышленника оказались связанными внутри кареты Шматова, а Будищев давал последние наставления Алексею со Стешей.

— Значит так. Берете эту пролетку и дуете сами знаете на какой вокзал. Деньги, документы и вещи у вас с собой, так что с этим задержки не будет. Прибудете на место, дадите телеграмму на главпочтамт до востребования. Текст помните?

— Да.

— Вот и славно. А теперь давайте прощаться!

— Может и вы с нами? — нерешительно спросил Лиховцев. — Переждете некоторое время, а когда все уляжется, вернетесь.

— Нет, Леша. Карты сданы, так что будем играть до конца. И не тревожься раньше времени. Ты же знаешь, мы с Федором везучие. Все будет хорошо. Ты, главное, Степаниду сбереги!

— Пока я жив, ни один волос не упадет с ее головы!

Старые друзья поочередно обнялись, Дмитрий поцеловал непривычно тихую девушку в лоб и они расстались. Алексей со Стешей на пролетке отправились к Финляндскому вокзалу, а бывшие охотники Болховского полка, на карете двинулись в сторону Лиговки. У них еще было много дел.

Глава 14

Давно замечено, чем многолюднее и богаче город, тем больше в нем крутится денежных знаков. Неважно, золото ли это, серебро или, может быть, бумажные ассигнации все они имеют обыкновение сосредотачиваться в местах скопления людей.

Крупные суммы же, в свою очередь, совершенно неодолимым образом манят к себе разного рода личностей, желающих их непременно заполучить. Причем, если одни готовы для этого тяжко трудиться, то другие ищут более легкие пути. Именно поэтому в столичных городах процент бандитов, проституток, банкиров и налоговых инспекторов всегда выше, нежели в иных местах.

Блистательный Санкт-Петербург не являлся в этом смысле исключением. Именно сюда со всех концов необъятной Российской империи стекались капиталы, а следом за ними как бабочки на огонь устремлялись алчущие наживы. Сам город давно превратился в Новый Вавилон, где перемешались народы и языки, а одинокий человек мог затеряться совершенно без следа. А потому длительное отсутствие или даже внезапное исчезновение уже никого не удивляло. Был, как говорится у нас в народе, да весь вышел!

Сегодня утром Ипполит уходил на встречу с одним товарищем, имени которого никто не знал, а за глаза называли «Усатым». Однако тот по какой-то причине не явился. Возможно, заметил слежку и залег на дно, а может быть, просто загулял. Такое с ним иной раз тоже случалось. В любом случае повода для паники пока не было, но настроение у главы ячейки изрядно подпортилось.

— Вы будете кушать? — робко спросил хозяин квартиры Валериан Павлович Светлов.

Строго говоря, он не был владельцам, а, как и большинство жителей доходного дома, снимал ее. Служа по акцизному ведомству, Валериан Павлович не участвовал в активной борьбе с царизмом, но частенько соглашался приютить у себя товарищей. Правда, на этот раз гостей оказалось куда больше, чем обычно и хлопот от них тоже прибавилось. Не говоря уж о том, что одно дело скрывать у себя пропагандиста или немного запрещенной литературы, а совсем другое лиц замешанных в покушении на государя императора. То есть, наверняка он этого, конечно, не знал, но не зря же убежище понадобилось сразу после трагических событий первого марта?

Услышав вопрос, Ипполит Петрович недоуменно посмотрел на Светлова, как будто услышал некую бестактность, но потом улыбнулся и почти любезно ответил:

— Охотно!

— Так я подаю?

— Конечно, вы же здесь хозяин.

От последних слов Валериан Павлович едва не поперхнулся, ибо давно чувствовал себя чужим в собственном жилище, да и, говоря по чести, успел раскаяться, что предложил гостеприимство этим людям. Но делать было нечего, и он пошел накрывать обед.

Не прошло и четверти часа, как за большим столом собралась вся их ячейка. То есть, сам Ипполит, Искра, Максим и….

— А где Аркадий? — поинтересовался Крашенинников, закладывая салфетку за воротник.

— Погулять ушел, — пожал плечами мастеровой, с сомнением разглядывая поданные приборы.

— Я же просил никуда не отлучаться! — недовольным тоном заметил глава.

— Он же еще совсем ребенок, — как бы извиняясь за младшего товарища, сказала Искра. — Не усидел.

Аркадий был самым юным в их группе и, вероятно, от этого не самым дисциплинированным. Нет, он не прогуливал деньги организации, да и кто бы ему их доверил, и не водил на явки продажных женщин, но имелась у молодого человека одна слабость. Любовь.

К слову сказать, гимназисткой старших классов Зиночкой было трудно не увлечься. Природа наделила ее стройной фигуркой, приятными чертами лица и чистой кожей, а любящие родители наняли педагогов, научивших барышню музицировать, петь и танцевать. Голос, к слову сказать, также был весьма недурен. Так что когда Аркаша увидел ее в первый раз на гимназическом балу, участь его оказалась решена.

К несчастью, юная фемина, ставшая предметом обожания многих восторженных юношей, очень хорошо знала о своей привлекательности, а наш герой был слишком застенчив. Поэтому все ухаживания с его стороны свелись к тому, что он ходил за ней по пятам со страдальческим видом. Вздыхал. Разглядывал издали восхищенными глазами, но так и не посмел приблизиться.

И даже теперь, когда он стал самым настоящим революционером, а старшие товарищи, вроде давно бросившего учебу студента Гриши, приучили его к вкусу водки и любви продажных женщин, он продолжал со всем своим юношеским пылом обожать недоступную красавицу-гимназистку. Какая-то маленькая часть его души, сохранившая внутри себя чистоту, раз за разом заставляла его идти по ставшему привычным маршруту, в надежде увидеть предмет своей страсти.

Так было и сегодня. Сначала он сидел со скучным видом у камина, грызя при этом орешки. Затем, лакомство кончилось, и тоска стала совершенно невыносимой. Он знал, что ему не следует покидать конспиративную квартиру, но кондитерская лавка находилась совсем рядом и сбегать в нее дело двух минут.

В общем, он постарался незаметно выскользнуть на улицу, и… так уж случилось, что ноги сами понесли молодого человека к женской гимназии.

Ему повезло, хотя занятия уже закончились, но Зиночка вышла из здания позже обычного, да еще и без подружек и он без лишних свидетелей смог в последний раз насладиться ее видом… «Хотя, отчего же в последний раз?» – улыбнулся про себя Аркаша. Вот наступит царство свободы и тогда он станет героем, приблизившим этот час, а потому…

— Молодой человек, вы мне не поможете? — отвлек его от сладостных грез жалобный женский голосок.

— Что?! — остановился он в замешательстве.

Перед ним стояла модно одетая красивая молодая женщина, скорее даже девушка, с большой коробкой в руках и глубоким отчаянием в глазах. Угадать причину ее огорчений оказалось совсем не трудно. Тесьма на картонке порвалась, отчего нести ее теперь стало неудобно, к тому же неуклюжее сооружение грозило вот-вот развалиться в маленьких руках.

— Помогите, пожалуйста!

— Конечно, — бросился он на помощь и легко подхватил ее ношу.

— Благодарю вас, молодой человек, вы такой галантный кавалер, — облегченно вздохнув, прощебетала она. — Даже не знаю, чтобы я без вас делала!

Аркаше, которого до сих пор чаще называли мальчиком, весьма польстило подобное обращение от особы женского пола, и потому он тут же почувствовал себя гораздо увереннее.

— Отчего же вы сами носите коробки? — спросил он свою спутницу. — Ведь можно было поручить это прислуге или мальчику в магазине.

— Скажете тоже, — мило покраснела она. — Вы меня, верно, за барышню приняли, а я служу в шляпном салоне. Посыльный наш заболел, вот и пришлось заказ доставлять мне. И тут еще, как назло, порвался этот несносный шнурок…

— Так вы модистка?

— Пока только ученица.

— А как вас зовут?

— Дуняша, — охотно представилась доставщица, лукаво стрельнув глазами в сторону добровольного помощника.

— А где вы живете?

— Это вам еще зачем? — сразу насторожилась та, и сделала попытку вернуть свою ношу. — Вы не подумайте, я девушка серьезная и всяких там глупостей не позволяю!

— Ну что вы, — смутился Аркаша. — Я вовсе не это имел в виду! Просто я хотел спросить… куда же вы несете эту… э… шляпку?

— Да, это шляпка, — ответила Дуня, все еще с сомнением смотря на него, — а предназначена она для госпожи генеральши Норовой. Она дама очень придирчивая и если с ее заказом что-то случится, мне не миновать неприятностей!

— Не беспокойтесь, я провожу вас до самых дверей и уж конечно доставлю поклажу в целости и сохранности.

— Спасибо вам, — растрогалась ученица шляпного мастера. — И не обижайтесь на меня, пожалуйста. Просто сейчас так много нахальных мужчин, что юным барышням поневоле нужно быть осмотрительными.

Говоря это, непосредственная девица так мило покраснела, что обижаться на нее у недоучившегося гимназиста не получилось бы, даже если тот захотел. Напротив, ее осторожность показалась ему весьма разумной, и потому он решительно направился впереди, намереваясь оградить от любой опасности. Окажись в этих местах в другое время и без столь очаровательной спутницы, молодой человек наверняка бы подумал, что столь обшарпанный двор не самое подходящее место для обитания генеральши, но теперь ему было не до подобных умозаключений.

Пройдя в ворота, Аркаша наткнулся на воз с дровами и попытался обойти неожиданную преграду, но в этот момент что-то тяжелое ударило борца за народное счастье по затылку, заставив померкнуть свет в его глазах.

— Принимайте фраера, — серебряным колокольчиком прозвенел ангельский голосок барышни.

И без того подпорченное настроение Ипполита ухудшалось с каждой съеденной ложкой, пока, наконец, он не отложил ее в сторону.

— Что с тобой? — поинтересовалась Искра.

— Вспомнил об одном важном деле, — буркнул тот. — Мне нужно идти.

— Оно настолько срочное?

— Да. Ума не приложу, как я мог о нем забыть.

— Вы уходите? — осмелился подать голос Светлов.

— К моему величайшему сожалению, придется вас покинуть, — постарался остаться любезным Крашенинников и встал из-за стола.

Скорым шагом проследовав в прихожую, он принялся торопливо одеваться, под недоуменными взглядами товарищей.

— Когда вас ждать? — осведомился Валериан Павлович.

— Ужинайте без меня, — ответил ему Ипполит Петрович и исчез за дверью.

— Нам надобно поговорить, — тихо шепнула Максиму Искра, проводив главу ячейки. — Наедине.

Обед оказался испорчен. Барышня под предлогом отсутствия аппетита ушла в свою комнату, вслед за ней удалился мастеровой и только хозяин квартиры вернулся к столу, с отвращением глядя на тарелки с недоеденной пищей. «Кой черт меня дернул пригласить их?» – поморщился Светлов и потянулся к графинчику с водкой.

Так уж устроен свет, что когда двое молодых людей разного пола заняты одним делом, между ними часто возникает симпатия. Иногда она взаимна и тогда может перерасти в нечто большее, но чаще чувство вспыхивает только у одного. С Максимом именно так и случилось. Он давно обратил внимание на Искру, не только как на надежного и целеустремленного товарища по борьбе, но и как на красивую и умную женщину. Она, разумеется, заметила это, но со свойственным ей тактом дала понять, что сейчас не время устраивать личное счастье и не мог не согласиться со столь убедительными доводами. И все же их отношения были куда более близкими и доверительными, нежели с другими членами организации.

Осторожно постучав в дверь ее комнаты и, не дождавшись ответа, мастеровой заглянул внутрь и увидел, что бывшая учительница собирает вещи.

— Что-то случилось? — удивился Максим.

— Нужно уходить, — не оборачиваясь, отвечала та.

— Но что случилось?

— Ты видел, как ушел Ипполит?

— Да. Он явно нервничал.

— Нервничал? Вот уж черта с два! — зло рассмеялась обычно не употреблявшая сильных выражений Искра. — Он ужасно напуган и потому бежал.

— Но почему?

— Сам подумай!

— Его так встревожил уход Аркашки?

— Скорее, что тот до сих пор не вернулся.

— Ты полагаешь, он мог попасть в руки жандармов? — нахмурился мастеровой.

— Вот именно! И тогда они скоро будут здесь. А если учесть, что наш гимназист был связным, то и в других местах тоже.

— Ты уверена?

— У Крашенинникова чутье как у лисы. И если он внезапно исчез, значит для того есть причины.

— Что будем делать?

— Уходим! Вот только нужно мне переодеться во что-нибудь простонародное. Если мы пойдем вместе одетые как обычно, наша пара будет слишком бросаться в глаза.

— Пожалуй, ты права, — согласился молодой человек.

Новый наряд совершенно преобразил Искру. Толстый платок вместо изящной шапочки и бесформенный полушубок, сменивший господское пальто, сделали молодую учительницу похожей на жену какого-то мастерового. Казалось даже, что она стала старше.

— Что ж, прекрасно! — оценила она маскировку в зеркале. — Ты бы тоже замаскировался.

— Сапожки больно хороши, — заметил Максим, наклеивая бороду. — Надо бы что попроще или даже валенки.

— Ничего, сейчас заляпаются, и никто не обратит на них внимания, — отмахнулась та. — В любом случае, лишних валенок у нас нет.

— И чемодан приметный.

— А вот это может быть проблемой, — задумалась барышня. — К черту. Брошу его здесь!

— Не надо. Я его рогожей оберну и на плечо закину.

— Тогда идем!

Вышли они в отличие от Ипполита через черный ход и с озабоченным видом покинули двор. Не став брать извозчика, Искра с Максимом пешком добрались до остановки и там дождались конки.

Примерно через полчаса перед двором остановились легкие санки, запряженные ладной лошадкой, с которых легко спрыгнули Будищев с Шматовым.

— Жди здесь! — велел Дмитрий кучеру.

— Как скажете, ваше благородие, — ощерился, выставив напоказ редкие зубы тот.

Переодетому в партикулярное платье[47] подпоручику захотелось дать уголовнику по роже, но время было неподходящее, поэтому он просто цыкнул на него, мол, думай, что говоришь, и двинулся к дому.

Дворник на их счастье отсутствовал, так что они без помех поднялись по черной лестнице к нужной им квартире. Вытащив из кармана полученный от гимназиста ключ, Будищев встал сбоку от двери и осторожно вставил его в скважину.

— Подходит? — шепотом поинтересовался Федя.

— Отойди, нахрен, от проема! — прошипел тот на товарища. — Не дай бог, начнут стрелять, враз свинцом нафаршируют.

— Ага, — аккуратно сместился тот, и вытащил из-за пазухи револьвер.

Провернув ключ и услышав щелчок, Будищев толкнул дверь, и та отворилась с противным скрипом. Внутри никого не было, и друзья потихоньку двинулись вперед, прикрывая друг друга. Во всех комнатах оказалось пусто, и только в столовой сидел обиженный на весь мир Светлов и цедил мелкими глотками водку из рюмки.

— Вы бы закусывали, Валериан Павлович, — посоветовал чиновнику Дмитрий, которого передернуло от подобной манеры пить.

Услышав добрый совет, бедолага подавился хлебным вином, но с большим трудом все-таки смог унять кашель.

— Вы из полиции? — прошипел он, косясь на револьверы в руках вошедших, когда к нему вернулась способность говорить.

— Ну что вы, — оскорбился подобным предположением Будищев. — Мы из общества обманутых вкладчиков!

— Откуда? — округлил глаза хозяин квартиры.

— От верблюда! — ответил ему Федя, словами неоднократно слышанными от своего приятеля, и легонько сунул Светлову кулаком под дых.

— Ой, — согнулся от боли тот.

— Не сердитесь на моего друга, — извинился подпоручик. — Он немного нетерпелив и не слишком хорошо воспитан. Но, знаете, меня тоже крайне интересует одно обстоятельство. Почему вы тут один? Где все?!

Последний вопрос он задал, подпустив металлу в голос, так что у акцизного чиновника и мысли не возникло что-нибудь скрыть.

— Ушли, — пискнул тот.

— Куда?

— Я… я не знаю… не надо меня бить… пожалуйста.

— Прислуга тоже ушла?

— Я ее рассчитал, перед… ну вы понимаете.

— Заселением новых жильцов? — пришел ему на помощь Дмитрий.

— Именно так.

— Что же, разумно. А семья?

— Детей у нас нет, а у жены слабые легкие и она на зиму уезжает на воды.

— Это правильно. За здоровьем надо следить. А теперь максимально подробно, когда ушли, в каком порядке и что при этом говорили?

— Я все скажу, — заторопился разом протрезвевший Светлов.

— Конечно расскажете. Куда ж вам деваться!

Допрос не занял много времени, и примерно через полчаса Будищев с Шматовым были готовы покинуть конспиративную квартиру.

— Может еще вернутся? — предположил Федор.

— Вряд ли, — покачал головой подпоручик. — Собирались в спешке, убирать за собой не стали. Явно рвали когти.

— Откуда же они могли узнать, что мы пожалуем?

— Фиг его знает. Может статься, просто петляют как зайцы, а возможно хозяин не слишком надежный. Перекантовались пока суд да дело, а потом рванули на настоящее лежбище.

— Хозяин хлипкий, — согласился приятель, после чего добавил с досадой, — и чего ему не хватало?

— Вопрос, конечно, интересный, — философски заметил Дмитрий. — Всем чего-то не хватает. Конкретно этому индивидууму, скорее всего, приключений на задницу! Жить, самка собаки, скучно стало.

— Вот и получил.

— Самое интересное, Феденька, что когда его друзья победят, такие как он первыми под раздачу попадут.

— Чего это вдруг они победят? — удивился словам однополчанина Шматов. — Не будет такого!

— Может и не будет, — задумчиво покачал головой Будищев, продолжая разглядывать обстановку. — Интересно, а это что такое?

— Где?

— Да вот в ящичке.

— Жестянка какая-то, — удивился заглянувший внутрь Федор.

— Твою мать! — выругался подпоручик. — Это же бомба!

— Етить! — вздрогнул приятель и не хуже любого сайгака отпрыгнул от опасного места.

— Тише скачи, — шикнул на него однополчанин, продолжая рассматривать опасную находку. — По ходу она без взрывателя, хотя и не поручусь. Подрывник из меня, прямо скажем, так себе.

— И что с ней делать?

— Хрен его знает. Так-то вещь в хозяйстве полезная. На рыбалку там, или какого-нибудь утырка к праотцам отправить. Но насколько я успел выяснить, здешние умельцы изготовляют их из всякой гадости вроде гремучего студня. Поэтому, ну его нафиг!

— Может, установим? — простодушно поинтересовался вчерашний крестьянин. — Вдруг злодеи вернутся, а тут гостинчик.

— Добрая ты душа, Федя! Но сам посуди, а если случайный человек по какой-то надобности сюда заглянет, хорошо ли будет? Нет, брат. Я стрелок. Можно сказать, снайпер. Привык, чтобы пули точно в цель летели… хотя мысль интересная!

Выйдя из дома, они вернулись к санкам, где их дожидался приставленный Тихоном уголовник, изображавший из себя кучера.

— Дело сделано? — первым делом осведомился тот.

— Нет там никого, — покачал головой Будищев.

— Как это? — недоверчиво сощурился бандит.

— А вот так. Ушли и все. Спугнули их ваши наводчики!

— Не гони беса, фраер!

— Полегче на поворотах, дядя! Хочешь, сам сходи и проверь.

— Не, мне чужой срок без надобности, — осклабился водитель кобылы. — Ладно, обождите тут.

Договорив, он спрыгнул с саней и мелкой рысью направился к маячившему на противоположной стороне улицы мелочному торговцу.

— Гляди-ка, их человек! — удивился Федор.

— Вряд ли, — пожал плечами Дмитрий. — Но если что видел, расскажет нашему провожатому как на духу.

— Зря ты с ними связался, Граф, — высказал давно наболевшее Шматов. — Лихие они люди!

— Ничего, мы тоже не пальцем деланные.

— Оно так, — задумчиво протянул приятель, но видя, что уголовник возвращается с лотошником, замолчал.

— Что скажешь, офеня? — поинтересовался Будищев.

— Барин, какой-то уезжал, — просипел простуженным голосом. — Я только встал тут, как раз извозчик отчаливал. — Я ему бубликов предложил, а он мне, пошел вон, скотина!

— А барышня с ним была? Учительница по виду.

— Не, не видал. Учителку я бы сразу признал. Оне добрые. Носом бывает крутят, а что бы ругаться, не!

— А мастерового? Немного выше меня и в плечах покрепче. Сам чернявый и морда бритая.

— Не. Мужик какой-то с бабой со двора выходили. Он еще узел тащил. Я им бубликов, а они, мол, денег нет.

— Давно?

— Так у меня, господин хороший, часов нет! Но уже порядком.

— И куда подались?

— Видать, на конку.

— Ладно, болезный, вот тебе за труды, — сунул монету обрадованному лотошнику Будищев.

— Что делать-то будем? — вздохнул Федор. — Ничего толком не узнали, а полтины как не бывало. Никаких денег не напасешься…

— Вот что, любезный, — обратился к кучеру Дмитрий. — А отвези-ка нас в Рыбачью слободу к староверческой церкви. Сдается мне, господин Крашенинников именно туда и направился.

— А те двое?

— Искра с Максимом в лучшем случае исполнители. Да и не денутся они никуда с подводной лодки. А вот Ипполит, он организатор. Не самый главный, конечно, но… поехали, короче!

Давным-давно, еще в середине семнадцатого столетия, русский царь Алексей Михайлович и его «собиный»[48] друг патриарх Никон затеяли церковные реформы, главным результатом которых стал раскол Русской церкви. Приверженцы прежних порядков, которых стали называть старообрядцами, попали в опалу и были подвергнуты жестоким гонениям. Но как скоро скажет один еще не слишком известный немецкий философ – «Все, что не убивает, делает нас сильнее».[49]

Старообрядцы сумели не только выжить, но и организоваться. Многие из них занялись торговлей и благодаря безусловной честности и трезвому образу жизни, скоро преуспели на этом поприще. Поэтому нет ничего удивительного, что во второй половине девятнадцатого столетия, значительная часть российского купечества в Москве, Поволжье и Сибири было приверженцами древней веры. Но только не в Петербурге.

Так уж сложилось, что преследуемые властями раскольники старались держаться подальше от стольного града Петра, коего они почитали за Антихриста. И даже когда гонения прекратились, количество старообрядцев среди питерских жителей оставалось минимальным. Тем не менее, они были, и именно к ним направился Крашенинников.

Церковь иконы Пресвятой Богородицы «Знамение»[50] издавна была прибежищем для беспоповцев «Белокриницкого согласия». Там они собирались на моления, обсуждали возникшие проблемы и принимали решения. Нуждающемуся могли помочь, оступившегося направить на путь истинный, а слишком уж проштрафившегося даже изгнать из своих рядов. Такое хоть и нечасто, но тоже случалось.

— Жди здесь! — объявил после долгого ожидания Ипполиту наставник. — Скоро придут старцы, они и решат, что с тобой делать.

— Укрыться бы мне, — тихо попросил утомившийся от молений народоволец. — А то стою на виду, яко Иов в пустыни.

— А ты будь как все, никто тебя и не заметит! — без тени усмешки на губах, посоветовал раскольник, показав глазами на прочих прихожан, одетых в отличие от выглядевшего настоящим барином Крашенинникова весьма скромно.

Дышать внутри церкви от множества собравшихся вокруг людей было нелегко, и через некоторое время подпольщику стало дурно. И хотя инстинкт подсказывал ему не высовываться, он все же вышел на улицу. «Кто станет искать меня в этой глуши?» – отмахнулся от опасений Ипполит, и жадно вдохнул в себя холодный воздух. Сразу стало легче, хотя в первый момент у него закружилась голова. Но когда он пришел в себя перед прояснившимся взором бывшего адвоката, появились подъезжающие сани с тремя седоками, один из которых показался ему знакомым.

— Не может быть! — не поверил он своим глазам, и бросился тереть их, будто надеясь, что наваждение исчезнет.

— Ну, вот и свиделись, — констатировал подпоручик, спрыгивая с послужившего ему сегодня транспортного средства.

Господина Крашенинникова можно было упрекнуть во многих слабостях, но трусости среди них не числилось. Сообразив, что расплата близка, он не стал бежать или падать на колени, моля о милосердии, а одним движением скинул с плеч богатую шубу, а вторым потянулся за оружием.

Револьвер Веблей-Бритиш-Бульдог обладал массой достоинств. Достаточно компактный, чтобы его можно было спрятать в одежде, с мощным патроном, а потому высоким поражающим действием, он казался идеальным оружием для террора.[51] Единственным его недостатком была не слишком высокая точность, обусловленная коротким стволом, и сегодня это обстоятельство оказалось роковым.

Бах-бах-бах! — хлопнули один за другим несколько выстрелов, но ни один из них не достиг цели. Быстро сориентировавшийся Дмитрий, не стал давать своему противнику шанс, а перекатом ушел в сторону, доставая на ходу верный «Варнан».

Бах-бах-бах! — попытался исправить прицел Ипполит, но было поздно. Шедевр бельгийских оружейников в руках переодетого подпоручика пару раз дернулся, и две пули пробили неудачливому стрелку грудь с правой стороны и живот с левой. Ноги главы почти разгромленной ячейки ослабели, и он как подкошенный рухнул на грязный снег.

— Это тебе за Семку! — сообщил умирающему Будищев.

— Идиот! — простонал Крашенинников. — Боже, какой идиот! Ты все равно ничего не изменишь!

— Да я и не пытался, — хмыкнул его убийца.

— Ты не представляешь, какие люди стоят за мной, — в последний раз шевельнулись холодеющие губы.

— Вы скоро встретитесь, — пообещал Дмитрий.

Возле церквей, пусть даже старообрядческих не часто гремят выстрелы. Поэтому звуки почти настоящего боя быстро привлекли всеобщее внимание. Со всех сторон к месту происшествия стекались люди, слышались полицейские свистки.

— Вот он! — указал на Будищева перстом благообразный мещанин.

— Убийца-убийца! — загомонили вокруг.

— Эй, бросай револьверт! — крикнул первый прибывший на место городовой. — Не то…

— Не мельтеши! — оборвал его Дмитрий. — Лучше толпу разгони, да позови кого-нибудь из начальства.

— Что?! — изумился от подобной наглости страж порядка.

— Смирно стоять перед офицером! — рявкнул на него переодетый подпоручик. — Не рассуждать! Исполнять!

— Есть! — сработали в голове служивого намертво вбитые рефлексы.

Руководства поблизости, конечно, никого не оказалось, так что пришлось проследовать в околоток, попутно сделав знак Шматову, чтобы тот валил отсюда ко всем чертям, пока ветер без сучков. Правильно истолковав невербальный посыл, Федор тут же удалился. Что же до доставившего их на место уголовника, то тот испарился еще при первых выстрелах.

— Кто вы такой? — удивленно спросил околоточный, явно не понимая, что происходит на вверенном его попечению участке.

— Это не важно, — отвечал ему Будищев. — Все что вам нужно знать, написано вот в этом документе.

— Что?!

— Читать разучились?

— Да я, — вспыхнул офицер, но в последний момент сдержался и углубился в изучение лежащей перед ним бумаги.

По мере прочтения лицо его сменила всю гамму чувств, от гнева до отрицания, пока, наконец, закончив, он растерянно спросил:

— Но что все это значит?

— Это значит, что почивший господин Крашенинников очень неосторожно обращался с револьвером, отчего и получил несовместимые с жизнью травмы.

— Так вы его знаете? — оживился полицейский.

— Разумеется, — даже немного обиделся Дмитрий. — Не думаете же вы, что я стреляю в кого попало по своей прихоти? Этот господин, помимо всего прочего, был замешан в недавнем покушении на государя императора и в жандармском управлении его хорошо знают.

— Тогда надо сообщить о нем!

— Вот и займитесь этим.

— Но как мне доложить о вашем участии?

— Скажите, друг мой, — проникновенным тоном спросил Будищев. — Хотелось бы вам получить повышение и стать, ну, скажем, полицмейстером… где-нибудь на Камчатке?

— Как на Камчатке! — вздрогнул околоточный. — Там разве есть такая должность?

— Если вы, милостивый государь, не забудете о моем присутствии во время нынешнего происшествия в Рыбачьей слободе, ее специально для вас введут!

Глава 15

Лорис-Меликов служил очень много лет и за это время успел привыкнуть, что недовольный взгляд высокого начальства повергает подчиненного в дрожь, но вольготно расположившийся перед ним в высоком кресле подпоручик, и не думал пугаться.

— Не представляю, как я мог согласиться на эту авантюру! — разразился очередной филиппикой министр.

— Вам нужен был результат, и вы его получили, — пожал плечами Будищев.

— Что?!

— Террористическая организация, ответственная за покушение на государя императора разгромлена. Глава ее погиб, остальные члены пропали без вести. Адреса явок и мастерских по изготовлению взрывчатки я вам передал. Посылайте туда жандармов и дело в шляпе.

— А бойня, которую вы устроили в городе?

— Когда? — картинно удивился Дмитрий.

— Вчера, — ледяным тоном пояснил граф и, предвидя очередной вопрос, добавил. — В Кронверкском переулке.

— А что там случилось?

— Не валяйте дурака! — взорвался Михаил Тариэлович. — Там найдено три трупа с огнестрельными ранениями.

— Ну, во-первых, меня там не было. Во-вторых, я уверен, что при жизни покойные находились под надзором полиции.

— Это не дает вам право на бессудные расправы!

— А в-третьих, — невозмутимо продолжал подпоручик. — Из положения тел, совершенно очевидно, что они перестреляли друг друга. Полагаю, между ними произошла ссора, или что-нибудь в этом роде.

— Откуда вам это известно, вас же там не было? — с явным сарказмом в голосе осведомился министр.

— Как говорили наши предки, слухами земля полнится.

— А про убийство господина Крашенинникова в Рыбачьей слободе ваши предки ничего не говорили?

— Староверы – страшные люди! — пожал плечами Дмитрий. — Никогда не знаешь, чего от них можно ожидать.

— Не паясничайте, — поморщился Лорис-Меликов. — Околоточный, несмотря на свой испуг, довольно точно вас описал. Но это еще не самое страшное. Гораздо хуже, что по Петербургу ходят слухи, о некоей «монархической священной дружине», занимающейся физическими расправами над противниками самодержавия.

— А разве это плохо?

— Что вы имеете в виду? — удивился министр.

— Да так, ничего. В вас бомбами кидают, стреляют, ножами режут, а вы занимаетесь кроткими увещеваниями. Я немного пообщался с этими людьми и могу сказать, что большинство из них не пугает ни арест, ни суд, ни каторга.

— Вы их пытали?

— Ваше сиятельство, не задавайте неудобных вопросов, не получите уклончивых ответов. Наказание должно быть неотвратимым и они его получили.

— С последним утверждением я не могу не согласиться, но все же наказание должно следовать за преступлением, а никак не предшествовать оному. К тому же приговор должен выносить суд, взвесив предварительно все обстоятельства дела. И если мы откажемся от законной процедуры и докатимся до самосудов, это будет означать лишь одно. Мы проиграли!

— В таком случае, у вас нет шансов.

— Может и так. Но я принял решение и настоятельно требую, чтобы вы остановились. К тому же, насколько я понимаю, ваше чувство мести удовлетворено?

— Не совсем. Двоим участникам покушения все же удалось улизнуть, но это не так важно. Они лишь пешки. Тупые исполнители. А мне хотелось бы добраться и до организаторов.

— Вам известны имена этих людей? — насторожился министр.

— Да. И вам тоже.

— О чем это вы?

— Ваше сиятельство, — криво усмехнулся Будищев. — Большинство террористов нищи как церковные мыши, но они как-то снимали квартиры в Петербурге, что совсем не дешево. Среди них практически нет людей с опытом агентурной или диверсионной деятельности, но они ухитрялись действовать под носом у полиции и жандармов. Причем, с некоторых пор довольно эффективно. Как бы то ни было, им удалось пустить под откос императорский поезд. Произвести взрыв в Зимнем дворце и, наконец, устроить крайнее нападение. То, что император до сих пор не пострадал, в сущности, случайность. Вам не кажется все это странным?

— К чему вы клоните?

— А вам непонятно?!

— Вы считаете, что у них есть сообщники?

— Я бы сказал высокие покровители.

— И вы можете их назвать?

— Не всех, конечно. Но основные фигуранты мне известны.

— Кто они?

— Дмитрий Толстой, Владимир Мещерский, Константин Победоносцев…

— И есть доказательства?

— Увы. Только мое слово.

— Тогда я не желаю ничего слышать!

— Если вашему сиятельству так спокойнее, не смею перечить.

— Поберегитесь, Будищев! Даже моему ангельскому терпению есть предел! С чего вы взяли, что можно просто так взять и обвинить столь высокопоставленных людей…

— Да еще и из окружения цесаревича, — вставил Дмитрий.

— И это тоже! Их арест бросит тень на великого князя, и он будет защищать их всеми доступными ему способами. А их у него, уж поверьте, предостаточно!

— А кто говорит об аресте?

— Нет, это, наконец, просто невыносимо! Я запрещаю вам, слышите? Запрещаю! Верните мне документ, который я имел слабость дать вам, и покончим с этим. Даю слово министра, что все совершенное вами до сей поры останется без последствий, но теперь верните мне бумагу.

— Да, пожалуйста! — ответил подпоручик, доставая из-за пазухи сложенный вчетверо лист.

— Вот и славно, — обрадовался граф. — В заключение, могу добавить, что ваши заслуги не останутся без должной награды. Кажется, во время похода на Геок-тепе вы были награждены пятым знаком отличия военного ордена? Это непорядок. По представлению государя, Георгиевская дума заменит солдатский крест офицерским. Кроме того, на днях будет указ о вашем производстве в следующий чин. Заранее могу сказать, что этим дело не ограничится, но пусть об этом вам сообщит лично его императорское величество на ближайшем приеме. Если имеются какие-либо просьбы, можете не стесняться. Уверен, вас не оставят монаршей милостью.

— А Федора, то есть, отставного ефрейтора Шматова? — проявил заботу об однополчанине Дмитрий.

— Не беспокойтесь, — снисходительно улыбнулся граф. — Не забудут и про ваших друзей. Шматов станет потомственным почетным гражданином, получит большую золотую медаль на аннинской ленте, а также весьма солидную для его состояния сумму денег. Докторам, оказывавшим первую помощь, следуют ордена святого Станислава, а прелестная мадемуазель Штиглиц сможет украсить свои наряды фрейлинским шифром и екатерининской лентой. Вы удовлетворены?

— Вполне.

— Вот и хорошо. Теперь можете идти, только настоятельно рекомендую забыть все, что вы мне говорили о неких высокопоставленных особах.

— Да я-то забуду, ваше сиятельство… а вы сможете?

— Черт бы вас побрал, Будищев! — взорвался Лорис-Меликов. — С чего вы взяли, что эти люди причастны к покушению на его величество?

— Ни с чего, просто немного раньше они мне сами это предложили.

— Что, это? — выделил интонацией последнее слово министр.

— Вы правильно поняли.

— Но… зачем им это?

— За тем же, зачем и народовольцам. Хотят спасти Россию.

— Господи боже! — сокрушенно вздохнул Михаил Тариэлович. — Бедная Россия, все хотят ее спасти, и не видят для этого иных средств кроме убийств, бомб и виселиц. Но почему они обратились к вам?

— Трудно сказать, — пожал плечами Дмитрий. — Возможно, им показалось, что к моему умению стрелять прилагаются не слишком высокие моральные качества. Кстати, это чистая правда. Чтобы выжить на войне, мне приходилось заниматься мародерством, а иногда и мошенничать. Даже убивать и я сейчас не про боевые действия. А еще я очень привязан к своим воспитанникам. Они решили, что это слабость и отправили Стешу в тюрьму.

— Хм, это все, конечно, очень занимательно, — задумался граф. После чего продолжил, тщательно выбирая слова, — но, вы назвали трех человек, весьма близких к наследнику престола. Как полагаете, нет ли среди них четвертого?

— Самого цесаревича? — понимающе хмыкнул Будищев. — Мне это неизвестно. А вам?

— Что вы полагаете возможным предпринять в данных условиях? — проигнорировал последний вопрос министр.

— Вообще-то есть один способ. Но скажу прямо, мне не хотелось бы его применять.

— Какой?

— Все просто. Винтовка с хорошим боем и оптическим прицелом. На расстоянии в сто-двести саженей я не промахнусь, а охрана или свидетели происшествия не успеют ничего понять. Нет человека – нет проблемы!

— Вы так просто об этом говорите? — изумился Лорис-Меликов.

— Так ведь дело-то, действительно, несложное. Именно поэтому я и не хочу. Узнав подробности покушения, анархисты и бандиты всех мастей отставят в сторону револьверы с бомбами и возьмутся за дальнобойные винтовки и одному богу известно, куда это может завести.

— Ужасная перспектива, — помотал головой граф, как будто отгоняя наваждение. — Нам будет совершенно нечего этому противопоставить!

— Вот и я об этом.

— Нет! — решительно заявил Михаил Тариэлович. — Приказываю вам, вы слышите? Именно приказываю, никогда и никому не говорите то, что вы сейчас рассказали мне. Такое лечение страшнее самой болезни.

— В таком случае позвольте откланяться.

— Не смею задерживать. Хотя… еще один вопрос. Отчего говоря о покушении, вы назвали его «крайним»?

— Видите ли, — помялся, подбирая слова Дмитрий. — Если бы покушение на государя было «последним», вы бы уже не были министром.

На душе было так пусто, что останься Будищев совсем один, он бы, вероятно, ударился в загул и только мысли о невесте удержали его от подобной глупости. «К черту все! Подам прошение об отставке и после свадьбы рванем куда-нибудь в теплые страны», — подумал он и оправился домой, чтобы привести себя в порядок перед визитом.

На квартире его ожидал очередной сюрприз. В комнатах царил беспорядок, с которым без особого успеха боролась Домна. Все было перевернуто кверху дном, многие вещи разбросаны, а посреди гостиной валялись части разбитого в хлам фонографа, восковые валики от которого были буквально втоптаны в дорогой текинский ковер.

— Это что за на хрен? — удивился погрому подпоручик.

— Вот, Дмитрий Николаевич, — всхлипнула кухарка, — бандиты какие-то ворвались и разбросали все. Хуже жандармов, ей-богу, те хоть не топтали эдак на старой квартире! Я уж думала, что жизни лишусь, а их главный захохотал как дурной и все вышли. А я сижу, ни жива, ни мертва и не знаю что делать. То ли за полицией послать, то ли самой бежать, куда глаза глядят от греха!

— И ты решила прибраться?

— А что делать, не оставлять же место, когда такой, как вы говорите, «срач» кругом!

— В смысле, оставлять?

— Уж простите, господин Будищев. Вы человек хороший и не скаредный, как некоторые, и я от вас за все время ни одного слова худого не слышала, а только боязно мне здесь оставаться! Пожалуйте расчет…

— Вот тебе, бабушка, и Юрьев день!

— Не извольте гневаться.

— И в мыслях не было. Лучше скажи, есть что пожрать?

— Ой, да вы голодный! — всплеснула руками женщина. — Сию секунду соберу!

Приготовления и впрямь не заняли много времени, и уже через четверть часа Дмитрий хлебал ложкой горячие щи, слушая сбивчивые жалобы прислуги.

— Все такие страшные и в масках. Представились полицией, а в форме ни одного не было. И лазят, и лазят кругом…

— Значит, лиц ты не запомнила? — уточнил с набитым ртом хозяин квартиры.

— Да где там. Я же говорю, в масках все были! Уж я спросила, чего вы, мол, аспиды ищете? А они мне грубо так, не мешайте!

— Ладно, не бойся, я, кажется, знаю, чьих рук это дело.

— Вы – человек военный, вам, конечно, не страшно. А мне так очень!

— Если хочешь уйти, неволить не стану. Только, будь добра, посмотри сначала мой парадный мундир и рубашки. Не сильно их изгваздали?

— Что вы, Дмитрий Николаевич. Уж их-то я первым делом в порядок привела. А вы никак с визитом собрались?

— Так и есть, Домна Ивановна. Собираюсь так сказать, вступить в законный брак. Надо к будущим родственникам наведаться.

— Хорошее дело, — важно кивнула кухарка. — Человек вы солидный, с состоянием. В чины вот вышли. Отчего же не жениться?

— Ну, раз ты одобряешь, — засмеялся Будищев, — значит, точно женюсь!

— Давно пора. Главное, чтобы барышня была из хорошей семьи и не бесприданница. Оно, конечно, я от Гедвиги Генриховны худого не видела, а только не пара она вам! Ой… простите великодушно, если я по глупости чего ляпнула, не подумав!

— Ничего, — отмахнулся Дмитрий. — Как говорится, семь лет мак не рожал, и голода не было!

Затем была ванна, бритье, свежая рубашка с накрахмаленным до хруста воротничком и парадный мундир со всеми наградами.

Посмотревшись в зеркало, Будищев на мгновение застыл, будто не узнавая собственное отражение. Как не похож был этот холеный уверенный в себе молодой офицер на него прежнего, пропавшего или найденного в болотах под Рыбинском. «Интересно, искали ли меня? — зачем-то подумал он. — Хотя какая теперь разница!»

Особняк Штиглицев встретил его неприветливо. Темно-серые стены казались мрачными. Окна плотно зашторены. Сиротливо стоящие перед подъездом газовые фонари, несмотря на приближающиеся стремительно приближающиеся сумерки еще никто не зажигал, отчего окрестности имели немного зловещий вид. И только надраенный до зеркального блеска медный звонок в ответ на нажатие отозвался звонкой и веселой трелью. «Фирма веников не вяжет», — усмехнулся подпоручик, заметив на электрическом приборе логотип, обрамленный затейливыми виньетками.

— Как прика-ажете дол-ложить? — с характерным прибалтийским акцентом осведомился незнакомый швейцар.

— Скажи хозяевам, пришел Дмитрий Николаевич Будищев, — с легкой усмешкой представился моряк.

— Прошу прощения, но вас не велено пускать! — высоко вздернул нос представитель гордого эстонского народа.

— Братец, ты не охренел? — опешил посетитель.

— Не-ет, я не охренел, — невозмутимо отозвался слуга, и хотел было закрыть дверь, но нервы незваного гостя после недавних событий оказались слишком напряжены.

Тонкий налет цивилизации мгновенно рассыпался под градом эмоций, и чересчур скрупулезно выполнявший свои обязанности швейцар получил легкий тычок в печень, от которого едва не растянулся на полу прихожей.

— Слышь ты, чудило чухонское, тебе русским языком сказано, кто пришел и кому надо доложить! Ну-ка рысью метнулся к хозяевам и передай, что если мне собираются отказать от дома, то пусть сделают это глядя в лицо!

— Я сейчас, — уже почти без акцента прохрипел бедолага и отправился выполнять приказ.

Через пару минут к ним спустился застегивающий на ходу мундир Людвиг.

— Очень добрый вечер! — выразительно поприветствовал давнего знакомого Будищев.

— Здравствуйте, Дмитрий Николаевич, — сухо кивнул ему барон, после чего обернулся к слуге и что-то коротко бросил по-немецки.

Тот, ни слова не говоря в ответ, поклонился и тут же исчез, как будто его и не было.

— Господин Будищев, — продолжил Штиглиц-младший, как только они остались одни. — На мою долю выпала неприятная обязанность. Моя сестра приняла решение разорвать помолвку и не иметь с вами более никаких отношений. Мне крайне неловко, что вы узнали об этом подобным образом, но, к сожалению, ничего поправить уже нельзя. Мой отец написал вам соответствующее письмо, но, к несчастью, его не успели отправить.

— Ни хрена себе! — только и смог сказать в ответ подпоручик.

— Я понимаю ваши чувства, — продолжил барон, слегка поморщившись от лексикона несостоявшегося зятя, — но настоятельно рекомендую сохранять хладнокровие. Полагаю, скандал вам нужен не более чем нам.

— Но, черт возьми, что же произошло за эти несколько дней?

— Извините, Дмитрий, но я не знаю, — вздохнул Людвиг, очевидно, решивший, что официальная часть окончена. — Сегодня она ушла на прогулку с Сердаром, а вернулась в слезах. Заперлась у себя в комнате и заявила, что не желает никого видеть. Потом объявила о своем решении и снова заперлась. Говоря по совести, я совершенно не представляю, что могло произойти!

— Мне нужно с ней поговорить.

— Боюсь, не получится. Как я сказал, она закрылась и никого к себе не впускает. Я пытался узнать, что же такого могло приключиться, но Люсия ничего мне не сказала. Простите, что беру на себя смелость давать советы, но сейчас вам с ней лучше не встречаться. Полагаю необходимо немного времени, чтобы она успокоилась и пришла в себя. Быть может, тогда мне удастся что-то выяснить.

Оставшись один, Лорис-Меликов присел перед камином и принялся ворошить внутри него кочергой. Конечно, можно было позвать камердинера, чтобы тот принес дров, но графу не было холодно. Просто ему следовало подумать, а вид тлеющих углей успокаивал и помогал настроиться на нужный лад.

Кем он останется в истории для большинства населения в огромной Российской империи? Мелким туземным князьком, вознесенным волею стареющего царя на самый верх сановной пирамиды? Или же государственным деятелем, сумевшим провести государственный корабль между Сциллой консерваторов и Харибдой радикалов в бушующем море?

Реформы, которое он планомерно и решительно проводил в жизнь, могли спасти страну, по крайней мере, ему так казалось, но беда была лишь в том, что все держалось на одном человеке. Императоре Александре II. И если с ним что-то случится, все пойдет прахом. Цесаревич был настроен резко против курса Лорис-Меликова и если он займет престол, случится катастрофа.

«Может быть, Будищев прав, нет человека и нет проблемы?» – мелькнула в голове Михаила Тариэловича предательская мысль. Кто тогда будет следующим императором? Хотя, что это он. У Александра есть сыновья, и царствовать будет старший – двенадцатилетний Николай, но до его совершеннолетия будет назначен регент… Кто? Следующим в линии престолонаследия является великий князь Владимир Александрович. Главнокомандующий гвардии, генерал от инфантерии и прочая и прочая.

Он и его августейшая супруга и без того ведут себя подобно царствующим особам, а что будет если возникнет такой соблазн? Долго ли проживут юный Николай, и совсем еще маленькие Георгий с Михаилом? Другое дело, если регентом станет он – Лорис-Меликов. Его поддержит общество, он популярен в армии. Сколько можно будет сделать полезного для России…

Нет! Великие князья этого не потерпят! Двор, Государственный совет и самое главное гвардия однозначно выступят за них и что тогда? Переворот, или, не дай бог, гражданская война? Этого никак нельзя допустить! Однако кое-что сделать все-таки можно, и есть человек, который может ему помочь. Главное сохранить все в тайне…

Длинная трель электрического звонка прозвучала в тиши парадного подъезда доходного дома как некому еще неизвестная тревожная сирена. Впрочем, с недавнего времени эти хитроумные приспособления вошли в моду и никого особо не удивляли. Через пару минут щелкнул замок и в приоткрывшуюся дверь выглянул хмурый Будищев.

— В задницу себе позво… — раздраженно начал он, но увидев, кто перед ним, осекся. — Ваше сиятельство?!

— Еще раз здравствуйте, Дмитрий Николаевич, — сумел сохранить вежливость министр. — Нам надобно с вами поговорить.

— Проходите, — посторонился хозяин квартиры, и незваный гость заметил, что тот прячет за спиной револьвер.

— Кого-нибудь ждете? — кинул выразительный взгляд на оружие Лорис-Меликов.

— Не беспокойтесь, это я не вам, — криво усмехнулся подпоручик, но потом видимо сообразил, что перебарщивает и продолжил уже обычным тоном. — С недавних пор, я стал довольно популярен в определенных кругах.

— Вы пьяны? — принюхался граф.

— Еще нет, но собираюсь, — пожал плечами моряк.

— Досадно. Дело не терпит отлагательств…

— Так в чем дело? Пойдемте, потолкуем. И давайте вашу шубу. Прислугу я рассчитал, так что принять ее все равно некому.

После того, как Будищев помог генералу раздеться, они прошли в гостиную, еще сохранившую некоторые следы недавнего погрома. На небольшом столике громоздились почти полный штоф водки, открытая банка французских сардин и порезанная неровными ломтями ветчина.

— Будете? — предложил Дмитрий, показывая на бутылку.

— Отчего бы и нет, — не стал чиниться Лорис-Меликов, служивший в молодости на Кавказе и привыкший к тамошней простоте нравов.

Прозрачное как слеза хлебное вино немедля наполнило две хрустальные рюмки, чтобы тут же бесследно исчезнуть.

— Ваше здоровье! — отсалютовали они друг другу бокалами и практически одновременно их осушили.

— Итак, чем обязан высокой чести, принимать ваше сиятельство в своей скромной обители? — поинтересовался хозяин, и не подумав закусить.

— Я много размышлял о том, что вы сказали мне давеча, — отозвался гость, так же проигнорировав ветчину.

— И решили, что без стрельбы не обойтись? — прищурился подпоручик.

— Нет, — покачал головой министр. — В этом, право же, нет надобности. Указанные вами лица в ближайшее время покинут Петербург. Один получит высокое назначение в местах отдаленных от столицы, второй войдет в состав Сенатской комиссии, вместе с которой будет проводить ревизию в одной из провинций, третий отправится на лечение за границу.

— Наверное, можно и так. Хотя, насколько я понимаю, их отправление может затянуться.

— Именное повеление императора не так уж просто проигнорировать.

— Что же, прекрасно! Но тогда зачем вам нужен, как это… а, ваш покорный слуга?

— Как бы это объяснить, Дмитрий Николаевич, — задумчиво протянул Лорис-Меликов. — Вы, может быть сами того не желая, открыли мне глаза на одно занятное обстоятельство. Много лет охраняя государя, никто из нас даже не попытался поставить себя на место злоумышленника. Чтобы, так сказать, влезть в его шкуру и понять, каким образом можно нанести удар. Вы же это прекрасно знаете и, судя по всему, еще лучше умеете.

— И что?

— Нам нужен такой человек как вы! Если вы знаете, как осуществить нападение, то уж конечно, понимаете, как этому можно помешать.

— Что я никак не пойму, куда вы клоните?

— Я хочу, чтобы вы охраняли императора и его семью. Более того, я полагаю, что вы как бы не единственный, кто может справиться с этой задачей.

— Ничего себе, заявочка…

— Именно так, господин Будищев. Будем откровенны, капитан Кох много лет командующий охраной августейшей семьи человек, безусловно, храбрый и исполнительный, но при этом абсолютно лишен всякой фантазии. Другие известные мне офицеры… даже не хочу обсуждать их кандидатуры. Все, на что они пригодны, это стоять в почетном карауле и командовать взводом на вахтпараде. Нет, тут нужны совсем другие люди. Такие как вы. Обладающие звериным чутьем и такой же реакцией!

— Один маленький вопрос, ваше высокопревосходительство, — криво усмехнулся Дмитрий. — Мне это зачем?

— В каком смысле? — явно не понял его министр.

— В прямом. С чего вы взяли, что мне понравится такая служба? Послушайте, я помимо всего прочего, изобретатель. У меня есть гальваническая мастерская, я совладелец фабрики. У меня, в конце концов, чертова прорва своих дел.

— Милостивый государь, — расплылся в нехорошей улыбке потомок древнего армянского рода. — Я не стану напоминать вам, что вы офицер и находитесь на службе. Что волею его величества заключен контракт, благодаря которому вы скоро станете весьма состоятельным человеком, если, конечно же, не произойдет ничего непредвиденного. Я просто спрошу, а с чего вы взяли, что у вас есть выбор?

— Даже так? — нахмурился Будищев.

— Именно так, дорогой мой, — в голосе Лорис-Меликова впервые прорезался сильный армянский акцент, и Дмитрий понял, что не соскочит.

— Один год, — обреченно согласился он. — За это время я наберу и обучу людей, создам службу и подберу преемника.

— Минимум три, — все так же улыбаясь, возразил министр. — В остальном я с вами полностью согласен.

Глава 16

Точно так же как всякий театр начинается с вешалки, всяческая государственная структура начинается с выделенного под него специального помещения. В данном случае это был небольшая комната в западном крыле дворца, которую из-за высоких потолков можно было назвать залом, и двух смежных с ней чуланов. В зале было устроено нечто вроде кордегардии, в большем чулане хранили разное барахло, а меньший служил кабинетом капитану Коху.

Как нетрудно догадаться, Карл Иванович был немцем, со всеми достоинствами и недостатками свойственными этому народу. Человек, безусловно, честный и храбрый, он как всякий представитель тевтонского племени был чрезмерно склонен к порядку и чинопочитанию. Причем до того, что это частенько мешало службе.

В начальники охраны императора выбился после того, как ему удалось спасти государя во время приснопамятного покушения Соловьева. Именно он тогда сбил злодея с ног и бросился помогать царю. Тот не забыл услуги, и карьера безвестного доселе жандарма пошла в гору. Наградой ему были «медаль за спасение погибающих» и орден святого Владимира четвертой степени. К последней награде, полученной в обход заведенному порядку, его частенько ревновали и при случае старались уязвить.

— Здравствуйте, господин Будищев, — хмуро поприветствовал он явившегося к новому месту службы подпоручика.

— Здравия желаю, — кивнул явившийся во всем блеске мундира и наград моряк и машинально протянул руку.

Возникла неловкая пауза. Все дело было в том, что рукопожатие среди русских офицеров было чем-то вроде знака корпоративной солидарности. То есть пажи[52] подавали руку только пажам. Офицеры генерального штаба генштабистам, а моряки морякам. Жандармы, не входившие ни в одну из этих категорий, обычно подобной чести не удостаивались. Впрочем, Кох быстро справился с удивлением и энергично пожал поданную ему руку. После этого капитан приказал личному составу построиться и представил им нового офицера.

Дмитрий неторопливо прошелся вдоль строя, понемногу офигевая от увиденного, после чего обернулся к начальнику и не без иронии в голосе заметил:

— Очень хорошо, что вы заботитесь о ветеранах, но где же настоящие сотрудники?

— А вот это они и есть, — закаменел капитан, как будто ему наступили на больную мозоль.

— Да ладно! — недоверчиво хмыкнул Будищев, но посмотрев на своего нового руководителя вдруг понял, что он не шутит.

В штате непосредственной охраны императора числилось сорок стражников. Но мало того, что эти вакансии никогда не бывали заполнены до конца, добрая половина стоящих в строю, прости господи, бодигардов была, скажем так, весьма преклонного возраста!

Обильно украшенные сединой и медалями за беспорочную службу служаки смотрели на только что прибывшего офицера, как породистые сенбернары взирают на случайно забежавшую в их двор дворнягу. Дескать, мы тут и не таких видали!

— Карл Иванович, — лучезарно улыбнулся Дмитрий, — а самовар у вас есть?

— Есть… кажется, — смешался капитан.

— Так велите его раскочегарить, и пока будем пить чай, вы мне расскажете, как тут все устроено.

Рассказ начальника охраны не занял много времени, но его новоиспеченный помощник успел понять, что на этот раз он действительно влип, причем по-крупному. Сказать что охрана первого лица государства была небрежной, значило бы сделать ей совершенно незаслуженный комплимент. Во-первых, ее было мало. Во-вторых, те что есть никуда не годились. Лучшим применением для шестнадцати стражников из тридцати двух имеющихся в наличии было бы отправить оных на пенсию, поскольку даже передвигались эти свидетели «времен Очакова и покоренья Крыма» с большим трудом. Остальные… скажем так, могли бы заслонять собой охраняемого от неприятельского огня, благо имели для этого представительный вид и гвардейскую стать.

— Неужели нельзя набрать других? — поинтересовался Будищев, шумно отхлебнув чай.

— А этих куда девать? — почти простонал Кох. — Сказано, ходить могут, вот пусть и служат! Да и не идет к нам никто…

— А сколько жалованья полагается нашим стражникам?

— Тридцать шесть рублей.

— Э… хоть не в год?

— Слава богу, нет. В месяц, конечно.

— Щедро!

— Вот и я об этом.

— А как насчет срочников?

— В каком смысле? — не понял незнакомого слова капитан.

— Я имею в виду, — чертыхнулся про себя подпоручик, — людей находящихся на действительной военной службе. Казаков, к примеру. Ребята они шустрые как детский… крик. Ловкие, с оружием, опять же, с детства.

— Были у нас казаки. Восемнадцать конвойцев с унтером, — в голосе Коха появилась не слишком свойственная педантичному немцу теплота. — Золотые люди… Я бы любого из них, на десяток своих стражников не променял!

— И куда делись?

— По приказу генерала Черевина[53] им пришлось вернуться в эскадрон.

— Лорис-Меликову доложили?

— И слушать не стал. Ты, говорит, служи, да не требуй сего паче того, что положено и не суйся, куда не просят.

— А куда совались? — прищурился Дмитрий.

— Да так, — сразу замкнулся в себе начальник охраны, давая понять, что это воспоминание ему неприятно.

— И все-таки, — не стал отступать его новый заместитель. — Поделитесь с младшим товарищем, а то наступлю ненароком на те же грабли.

— Недели за две до покушения, — со вздохом поведал не выдержавший напора капитан. — Пришла ко мне одна дама.

— Молодая-красивая-незамужняя?

— Если бы, — впервые за их встречу скупо улыбнулся Кох. — Нет, вдова коллежского асессора и что называется в годах. Однако характера довольно живого. Так вот, в связи с нехваткой средств, оная вдова занималась сдачей части своей квартиры студентам. Молодые люди по прошествии некоторого времени совершенно привыкли к ней и, нисколько не стесняясь ее присутствием, вели разговоры антиправительственного характера. Однажды они заговорили даже о возможности покушения и стали обсуждать детали.

— О как!

— Именно так.

— И что же вы сделали?

— Отправился к министру.

— А он?

— Отправил меня к Федорову.[54]

— А тот.

— Передал дело Фурсову.[55]

— И что же сделал последний?

— Ничего. Да мне еще посоветовали, не горячиться и служить потихоньку без суеты.

— В смысле, не лезть не в свое дело?

— Можно сказать и так.

— Красиво! Но позвольте вопрос, Карл Иванович. Если вам не дают выполнять свои обязанности, то почему бы не обратиться напрямую к царю?

— Каким образом? — едва не выронил чашку Кох.

— Самым непосредственным. Вы ведь каждый день встречаетесь с государем и, насколько я понял, он к вам хорошо относится?

— Отвлечь его величество от государственных дел? — с неподдельным изумлением воскликнул капитан. — Минуя начальство и установленный порядок?!

— Именно.

— С такими мелочами?!

— С каких это пор безопасность государя императора стала мелочью? — мгновенно посерьезнел Будищев.

— Я с вами вполне согласен, но разве можно… да они все начнут вставлять палки в колеса, а если что-то не дай бог случится, то именно я стану…

— Можно подумать, без всего этого, крайним сделают кого-то другого? — криво усмехнулся подпоручик.

— Нет, это решительно невозможно! — отчаянно замотал головой начальник охраны, как будто отгоняя наваждение.

— Еще как возможно! — поспешил успокоить его заместитель. — Знаете что, давайте-ка составим предварительный план. Сколько надо людей, транспорта, оружия и самое главное денег. А я берусь представить его пред светлые очи нашего обожаемого монарха. Просить будем по максимуму, авось дадут половину и то хлеб.

— Бесполезно!

— Очень может быть, но пока не попробуем, не узнаем. Так ведь?

— Ну, хорошо, — почти решился Кох. — Только учтите, я снимаю с себя всякую ответственность за последствия.

— Да и на здоровье, — ухмыльнулся Будищев. — Итак, сколько нужно людей, с учетом того, что этих мы разгоним?

— Хорошо бы, человек пятьдесят, — мечтательно вздохнул капитан.

— Отлично. Пишем, для начала, сотню. Какое жалованье вы полагаете приличным стражнику?

— Если бы прибавить к имеющемуся хотя бы по десять рублей, то с учетом праздничных, суточных и иных выплат, было бы совсем хорошо.

— А много ли суточных на рядового?

— Тридцать копеек.

— Шикарно! Значит так, простой стражник по вольному найму должен получать не менее ста рублей в месяц. Находящимся на действительно военной службе все от казны положенное и пятьдесят сверху.

— Не дадут!

— Пятьдесят, может, и зажмут, — не стал спорить Дмитрий, — но если по два червонца пожалуют от щедрот, и то от кандидатов отбоя не будет! Кстати, господин капитан, а что это вы не записываете?

— Э… подпоручик, а вы не много ли себе позволяете!

— Сударь мой, знали бы вы какой у меня плохой почерк, ей-богу, не стали бы возражать.

— Черт с вами, — махнул рукой Кох и крикнул, обращаясь к дежурному. — Эй, кто-нибудь, принесите бумаги и перо с чернилами!

— Следующее, — продолжал ковать железо, не отходя от кассы Будищев. — Набор кандидатов проводим мы лично. В первую очередь посмотрим моряков, стрелков и саперов.

— Отчего такой странный выбор? — удивился начальник.

— Понимаете, Карл Иванович, — улыбнулся заместитель. — Есть должности, на которых нужны верные люди. А есть, где умные. Так вот, самые умные как раз в этих родах войск. Что же до стрелкового батальона императорской фамилии то в нем, по крайней мере, огневая подготовка на высоте.

— А зачем?

— Это я вам потом расскажу.

— Но неужели вы действительно пойдете с этим прожектом к государю?

— Не совсем. Один экземпляр попадет на стол Лорис-Меликову, чтобы он был в курсе, а вот второй отправим к человеку более всего заинтересованному в том, чтобы Александр Николаевич Романов был жив и здоров.

— Неужели вы о…

— Да, господин капитан. А что делать, кому сейчас легко?

Связь престарелого императора с Екатериной Долгоруковой продолжалась уже много лет. Она родила Александру детей, дождалась кончины его супруги и буквально вынудила своего любовника жениться на ней, поселилась в апартаментах императрицы но все равно не чувствовала свое положение устойчивым. Все эти шепотки за спиной. Косые взгляды членов императорской фамилии, поджатые губы престарелых и не очень матрон высшего света. Быть может, коронация избавит ее от всего этого? Если, конечно, государь доживет…

— Вы полагаете, что опасность столь серьезна? — спросила она у стоящего перед ней офицера.

— Я, Екатерина Михайловна, не перечислил и половины угрожающих факторов, — отвечал ей Будищев. — На самом деле, все гораздо серьезней. Беда ведь не в том, что есть злодеи, покушающиеся на его жизнь. Главное несчастье в том, что люди призванные охранять главу государства делают это из рук вон плохо. Они стремятся не столько защитить его, сколько не допустить усиления своих соперников. Скажу больше, сами готовы остаться без награды, лишь бы знать, что ее не получил другой.

Говорил он быстро, не слишком стараясь подбирать выражения, но при этом немного отстраненно и это равнодушие убеждало молодую женщину больше чем пылкие речи льстивых царедворцев.

— Неужели ничего нельзя сделать?

— Можно. Однако мне понадобиться ваша помощь.

— Но что я могу?

— Убедите государя принять наш план.

— Вы полагаете, это поможет?

— Гарантии я вам дать, конечно, не могу, но если все оставить, как есть, то шансов на счастливый исход не будет вообще. То, что усилия злодеев до сих пор не увенчались успехом можно объяснить лишь чудом. Но стоит ли и дальше уповать только на него?

— Государь не любит, когда его слишком уж опекает охрана, — призналась некоронованная императрица. — Возможно, именно поэтому его приближенные ничего не предпринимают.

— Видимо карьера для этих людей важнее, чем его безопасность!

— А для вас? — быстро спросила светлейшая княгиня Юрьевская и пытливо уставилась на него.

— Мне на нее плевать, — усмехнулся Дмитрий. — Я бы с большим удовольствием вышел в отставку и занимался своими делами.

— Зачем же вы тогда хлопочете об усилении охраны?

— Видите ли, ваше величество…

— Ваша светлость, — поправила его Екатерина Михайловна, слегка порозовев от удовольствия.

— Что бы я ни делал, стараюсь делать хорошо. Такой уж уродился.

— И вы всегда добиваетесь успеха?

— Нет, далеко не всегда. Но стараюсь.

— Вот как, — удивилась светлейшая княгиня, привыкшая, что окружающие ее люди никогда не признают своих неудач. — И какое же дело, позвольте спросить, вам не удалось?

— Когда я еще до призыва на военную службу жил в деревне, — последовал поразивший ее до глубины души ответ, — мне поручали пасти коров. Никогда не мог понять, что у этих рогатых тварей на уме!

— Простите, вы сказали, что не сумели пасти коров?

— Вот вообще не мое!

— Боже, — засмеялась Екатерина. — Вы, верно, шутите, а я все приняла за чистую монету! Нет, вы, положительно, невозможны! Хорошо, я сделаю то, о чем вы просите, но…

— Но?

— У меня еще не было случая поблагодарить вас за спасение государя лично. Мои возможности не так велики, как многие, в том числе и вы, об этом думаете, но… быть может, у вас есть какая-то личная просьба? Я не могу ничего обещать, но приложу все усилия, чтобы выполнить ее. Это самое малое, что я могу сделать для человека, благодаря которому отец моих детей все еще жив!

— Боюсь, мне нечего у вас просить.

— Подумайте хорошенько, прежде чем отказываться. Я слышала, вы собирались жениться…

— Увы, государыня, у вас устаревшие сведенья. Баронесса Штиглиц дала мне полную отставку!

— Но как это возможно? — удивилась та, сделав вид, что впервые слышит об этом.

— Сам в шоке.

— Но в чем причина подобного афронта?

— Не знаю. Она не пожелала объясниться.

— Поражаюсь вам, Будищев! — искренне возмутилась Юрьевская. — Экий вы, право, чурбан! Да разве барышня может сказать о таком прямо, да еще и лично? Нет уж, немедленно извольте вспомнить, чем вы могли ее так обидеть?!

— Увы, — немного растерялся Дмитрий, никак не ожидавший подобного проявления женской солидарности, — но я не знаю за собой никаких косяков, то есть, грехов. Разве что, я был сильно занят после тех печальных событий и, возможно, не уделял ей должного внимания.

— Вот видите! — удовлетворенно воскликнула Екатерина Михайловна. — Немножко поразмыслили, так и вина сыскалась. Впрочем, пожалуй, в таком случае наказание и впрямь чрезмерно. Знаете что, я постараюсь что-нибудь для вас сделать. Полагаю, уж мне-то баронесса скажет, что же вызвало ее неудовольствие.

— Буду чрезвычайно вам признателен, — ответил ей подпоручик, сердясь сам на себя, что дал возможность перейти на личные дела.

Эх, и хорошо же жить фартовым людям! Пока другие лямку на службе тянут или в поле горбатятся за кусок хлеба, Тихон Щербатый сидит в тепле, как говорится, сыт, пьян и нос в табаке! Где-то рядышком играет гитара, и тонкий голосок выводит незатейливую песенку о тяжелой доле и обманутой любви. От этого козьего блеяния у него скоро уши заболят, но вот беда, Лауре – подруге Тишки эта самая любовь со страданиями страсть как нравится!

Если, конечно, на ее месте кто другой оказался, то Щербатый этот концерт враз бы прикрыл, но вот Лауре он отказать ни в чем не может. И дело даже не в том, что баба гладкая, да на любовь злая, или, как говорят господа, страстная. Нет, у Тихона есть к ней иной интерес, хотя, конечно, беса потешить он не отказывается. Все дело в том, что уж больно дроля[56] его для дела хороша!

Никто так как она не умеет прикинуться наивной дурочкой и охмурить молодого и неопытного купчишку или подгулявшего приказчика. Или наоборот, состроить с себя приличную барышню, почти что из благородных, попавшую в трудные жизненные обстоятельства. Глядишь, какой дурачок с тугим кошелем и клюнет, да и развернет перед ней хвост как заморская птица павлин, да пройдет гоголем. Поведет в трактир или даже в ресторацию, чтобы, значит, угостить, да попользоваться… а потом сам проснется в канаве без штанов и без денег, да хорошо еще если живой.

Хотя, конечное дело, бывает и на нее проруха. Вот зачем она свела его с этим проклятым флотским, что б ему ни дна, ни покрышки! И ведь чуял Тихон, что не след с ним связываться, но уж больно хорошие деньги посулил офицерик за несложную работенку.

Вправду сказать, расплатился этот подпоручик чистоганом, не обманул, но вот только крови после себя оставил больше чем десять разбойников на Катунской каторге. Это же мыслимое ли дело, устроить пальбу перед староверческим молельным домом!

Щербатый еще когда первый раз в глаза ему глянул сразу понял – убивец перед ним. Эдакому ферту человека порешить, что высморкаться. Тишка, конечно, тоже не за печкой уродился, но с таким бы связываться поостерегся. Хотя дружки подзадоривали, дескать, чего это фраер залетный не по понятиям речь ведет и обзывает фартовых как шелупонь трактирную… особенно Кривой, разорялся, кричал, что надо его на перо посадить. Ага, посадишь такого. Чутье как у волка, револьвер всегда под рукой, а уж стреляет так, что в пору в цирке выступать!

— Тихон Алексеевич, — прошептал, наклонившись к нему, половой. — Там вас человек спрашивает.

— Какой еще человек? — лениво зевнул фартовый.

— Я это, Тишенька, я, — с какой-то нарочитой угодливостью зачастил пришедший вслед за слугой старичок. — Зашел тебя проведать…

Вор презрительно скосил глаза в сторону посетителя и тут же дернулся как ужаленный, поскольку узнал в нем одного из приказчиков купцов Прохоровых.

— Проходи, раз пришел, — буркнул Щербатый.

— Спаси тебя Христос! — расплылся в улыбке пришедший, осторожно примащиваясь на краешек стула.

— Зачем пожаловал?

— Дело к тебе есть, соколик.

— У тебя?

— Зачем у меня, — картинно удивился приказчик. — У хозяев моих, да и у всего обчества!

Последние слова он произнес с нажимом, сбросив с лица угодливую улыбку, и Тихон почуял, что быть беде. Клан Прохоровых был весьма обширным купеческим сообществом. Отдельные его члены редко поднимались выше второй гильдии, но все вместе могли потягаться даже с миллионщиками. И самое главное, семейство это с давних лет придерживалось древней веры. Иногда, правда, случалось, что некоторые из них переходили в православие, но и тогда не теряли связи с бывшими единоверцами. А если у одного из Прохоровых возникали какие-то серьезные проблемы, за его спиной нерушимой стеной вставали родичи. И что самое противное, пришедший к щербатому старичок, как раз и занимался решением щекотливых проблем Прохоровых.

— Тишенька, — промурлыкала Лаура, капризно кривя губки, — чего он слушать мешает, гони его…

— Выйди отсюда, мне с человеком надо потолковать! — решительно оборвал подругу уголовник.

— Что? — взвилась та, как разъяренная кошка, после чего вскочила с места и решительно покинула комнату, успев прошипеть любовнику, — попомнишь еще!

— И что надо вашему «обчеству»? — поинтересовался фартовый, спровадив подругу.

— Слышал небось, что одного из наших в Рыбачьей слободе застрелили? — вопросом на вопрос отвечал посетитель.

— Петербург город большой, тут каждый день кто-то богу душу отдает.

— Это верно, — кивнул старичок, — все под богом ходим, однако адвоката Крашенинникова застрелили прямо перед домом божьим.

— Ишь ты, — делано удивился вор. — Что деется на белом свете!

— А ты и не слыхал! — хихикнул в сморщенную ладошку старик.

— А должен был? — с нажимом спросил Тихон.

— Ну, раз там поблизости твоего человечка видели, стало быть, должон!

— Это кого еще?

— Мил человек, ты меня, часом, ни с кем не перепутал? Блудницам своим будешь крутить, а передо мной нечего!

— Мои люди в том деле не участвовали.

— Может и так, — не стал спорить посланник, — а может и нет. Но то покуда не важно.

— А что важно?

— То, Тишенька, что обчество порешило обиды не спускать и убивца того наказать примерно. Дабы прочим неповадно.

— Я тут при чем? — нервно дернулся Щербатый.

— При том, что за голову лиходея от нас награда положена. Три тысячи целковых, как одна копеечка!

— Деньги хорошие, только я не по этой масти!

— Ой ли! — ехидно улыбнулся приказчик. — А может, лучше поторопишься, пока наши спрашивать не стали, кто злодею помогал?

— Черт-черт-черт! — не сдержался Тихон, проклиная себя за то, что связался с моряком.

— А вот нечистого поминать, грех! — наставительно заметил старовер, после чего легко поднялся и вышел вон, не попрощавшись.

С точки зрения собак, люди весьма странные создания. Казалось бы, у них есть все, чтобы чувствовать себя счастливыми, но они частенько находят повод для грусти, вместо того, чтобы побегать по пустынным улицам парка, вдохнуть полной грудью морозный воздух. Наконец, можно просто погавкать на случайных прохожих и весело наблюдать, как они разбегаются.

Но, нет же! Сидит и вздыхает непонятно зачем, а ее меланхоличное настроение передаётся Сердару и тому хочется завыть от тоски…

— Вав! — заявил он хозяйке, не выдержав смертельной скуки.

— Что? — вздрогнула та, после чего посмотрев на умильную физиономию пса, невольно улыбнулась.

— Вав, — повторил он, вильнув хвостом

— Ничего-то ты не понимаешь, дурашка, — потрепала она его по лохматой голове.

— Вав, — парировал пес, всем своим видом показывая, что он может и не семи пядей во лбу, но ума, чтобы не сидеть в четырех стенах, когда на дворе такая замечательная погода, у него хватает!

— Ладно, пойдем, погуляем, — сдалась барышня и позвала горничную, — Машенька, давай одеваться!

— И охота вам, Люсия Александровна в эдакий мороз на улицу выходить? — всплеснула руками девушка.

— Ну что ты такое говоришь? Погода чудо как хороша! Мы прекрасно погуляем с Сердаром, и я немного развеюсь.

— Развеяться, это хорошо, — вздохнула горничная, которой совсем не улыбалось никуда тащиться по холоду, и подозрительно посмотрела на возмутителя спокойствия, — это тебе, небось, спокойно не сидится?

— Р-р-р, — презрительно отвечал ей среднеазиат, прекрасно знающий, кто в этом доме хозяин, а чьим мнением можно и пренебречь.

— Порычи мне еще, — рассердилась девушка. — Вот будешь просить вкусненького, так попомнишь!

Прогулка и впрямь выдалась на славу. Почуявший свободу пес носился как угорелый по пустынному парку, пометил несколько деревьев, заставив смеющихся над его маневрами представительниц прекрасной половины человечества стыдливо отвернуться. Затем за неимением более достойной цели обгавкал сиротливо сидящую на ветке ворону и уже было счел свою задачу-минимум на сегодня исполненной, как вдруг шерсть на его загривке взъерошилась, клыки оскалились и он зарычал, как будто чувствуя опасность.

— Что это с ним? — удивилась Маша.

— Сердар, ко мне! — крикнула Люсия, но несносный питомец и не подумал выполнять команду, а бросился бежать по аллее.

Впрочем, через пару минут он вернулся, да еще и не один, а с человеком, которого баронесса Штиглиц менее всего желала встретить. Радостный Сердар бешено скакал вокруг Будищева, старясь завалить того в ближайший сугроб, а тот, смеясь, отпихивал пса, приговаривая что-то про «шерстяного паразита».

— Доброго дня вам, милые барышни, — поприветствовал он, как ни в чем не бывало, Люсию и ее спутницу.

Госпожа бывшего жениха стойко проигнорировала, а вот горничная хоть и строжилась, но все же нашла нужным ответить:

— И вам здравствуйте, Дмитрий Николаевич, — сухо сказала она, высоко вздернув при этом свой маленький носик.

— Какая неожиданная встреча, не правда ли? — улыбнулся он самой открытой и честной улыбкой, которой только смог.

— Видимо, для кого как, — не удержалась баронесса и строго глянула на Машу.

— Люсия Александровна, — начал Будищев. — Нам с вами нужно серьезно поговорить и лучше сделать это прямо сейчас.

— Вот как! — издала нервный смешок барышня. — И чем же, позвольте спросить, этот день отличается от всех иных?

— Тем, что в другое время у нас такой возможности может и не быть, — терпеливо продолжал Дмитрий, после чего обернулся к горничной и попросил, — Машенька вы не оставите нас на пару минут?

— Вот еще, — вспыхнула Люсия и строго сказала, — Мария не вздумай никуда уходить!

Надо сказать, что любопытная девица и сама никуда не собиралась, но несносный Сердар вдруг схватил ее зубами за полу мерлушковой шубки, совсем недавно подаренной госпожой, и потащил в сторону. Девушка как могла протестовала против подобного произвола, но упрямый пес продолжал и ей, волей-неволей пришлось подчиниться.

— Предатель! — возмутилась мадемуазель Штиглиц и даже топнула ножкой, но собакен не обратил на это ни малейшего внимания.

— Люся, давайте все же поговорим, — улыбнулся в усы подпоручик.

— Я не желаю с вами беседовать, а если вы не оставите меня в покое я буду кричать!

— Неужели я вдруг стал вам настолько противен?

— Вы… вы… вы – негодяй!

— И почему же?

— Вам и самому это должно быть известно!

— О чем именно?

— Вы только притворялись, что любите меня, а сами намеревались продолжать связь с этой вашей, как ее, Гедвигой, Гесей, не знаю. Имя им легион…

— С чего вы это взяли?

— А разве вы не пошли на подлог и не освободили ее из тюрьмы?

— Вот оно что, — понимающе хмыкнул Дмитрий. — А вы полагаете, лучше было бы оставить беременную женщину в заключении?

— Так это правда! — еще больше возмутилась баронесса. — У вас будет ребенок, а вы скрывали это от меня?

— Люсенька, — Будищев так участливо покачал головой, что баронессе захотелось его убить. — Вы же все-таки медик! Меня больше года не было в Петербурге, каким образом я могу быть отцом этого несчастного малыша?

— Об этом я как-то не подумала, — вынуждена была признать Люсия, но надолго ее не хватило, и барышня снова перешла в наступление. — Все равно, вы сначала должны были все рассказать мне!

— Обещаю в дальнейшем рассказывать вам все!

— Будищев, вы что не поняли?! Не будет никакого «в дальнейшем»! Я все равно не желаю вас видеть, да у нас и не будет такой возможности. Я стану фрейлиной, а…

— А я охраняю императора, — с улыбкой парировал подпоручик. — Так что видеться мы будем каждый день. И это не считая церемонии награждения, которая состоится через пару дней. Там уж мы точно встретимся.

— Нет, это положительно невыносимо! Я не желаю вас видеть, вы слышите?

— А я напротив очень соскучился.

— Все, я ухожу!

— Значит, до скорого?

Баронесса в ответ только фыркнула, и тут же пошла прочь с гордо поднятой головой. Изнывающая от любопытства горничная немедля к ней присоединилась, и только бедный Сердар не знал, что ему делать. Сначала он побежал к Будищеву, потом понял, что тот остается и вернулся к хозяйке, но на полпути встал как вкопанный и отчаянно заскулил. Его честное и преданное собачье сердце разрывалось между двумя людьми, которых он любил больше всего на свете, а те вели себя как бесчувственные истуканы, не собираясь что-либо предпринять.

— Ишь как плачет, — первой не выдержала Маша.

— Ко мне, — обернувшись, приказала Люсия, но пес закрыл лапами морду и заскулил еще сильнее.

— Сердар, — позвал Будищев и тот тут же сорвался с места и подбежал к моряку, подметая аллею хвостом.

— Вот засранец! — не выдержала горничная.

Тем временем Дмитрий наклонился к среднеазиату и, потрепав его ладонью по холке, сказал:

— Беги к ней, малыш. Ей ты нужнее!

Сердар недоверчиво посмотрел на моряка, потом, кажется, понял, о чем тот просит и, развернувшись, побежал к хозяйке и ее спутнице.

Глава 17

Бывают такие дни, когда с самого утра все идет, как по маслу, во всех начинаниях сопутствует удача, солнце светит ласково, а если и пойдет дождь, то теплый, ласковый и исключительно для того, чтобы оросить живительной влагой твои нивы. И вот посреди этой идиллии случается нечто от чего все идет наперекосяк и казавшиеся такими незыблемыми основы мироздания рушатся, как стены карточного домика…

Впрочем, обо всем по порядку. Утро для Будищева началось рано, пока большая часть начальства еще пребывали в постелях и видели сны. Но пока они изволили почивать, Дмитрий успел вывести выделенный ему взвод стрелков на гимнастику, затем еще не остывшие солдаты совершили марш-бросок на импровизированный полигон, где успешно отстрелялись и только потом смогли позавтракать.

Делал все это он, разумеется, не от скуки. Последние несколько дней они с Кохом занимались отбором людей к себе в часть и столкнулись с полным непониманием со стороны командования. То есть, для капитана это было делом привычным, а подпоручик постепенно закипал. Дело в том, что для нижнего чина любой незнакомый офицер, даже такой как Будищев, представлял собой в первую очередь нешуточную угрозу. Поэтому оказавшись пред светлыми очами начальства, солдаты деревенели, замыкались в себе, и на все вопросы старались отвечать: – «не могу знать!»

Спрашивать о чем-либо господ офицеров было делом откровенно гиблым. Большинство из них в лучшем случае знали своих подчиненных по фамилиям, а на что они способны, что умеют и к чему стремятся, совершенно не представляли. Унтера могли знать больше, но специфика гвардейской службы заключалась в умении красиво маршировать и содержать в полном порядке амуницию, а на остальное им было плевать.

Кох, имевший гораздо больше служебного опыта, чем его помощник, вообще предлагал не заморачиваться, и набрать одних казаков, к которым был явно расположен, но у Будищева на этот счет было свое мнение. Не имея ничего против уроженцев Солнечной Кубани и Тихого Дона как таковых, он все же не слишком им доверял. Да, в среднем они были более развиты и активны, чем одетые в солдатскую форму вчерашние крестьяне, лучше владели оружием, особенно холодным, но вместе с тем, почти все они, что называется, себе на уме.

В общем, выбранная им методика отбора была проста. К только что созданной Собственной роте охраны Его Величества на пару дней прикомандировывались взводы от разных гвардейских частей. Дмитрий проводил с ними интенсивные учения, потом устраивал отдых и все это время присматривался к попавшим к нему в подчинение людям. Наметив несколько перспективных, по его мнению, кадров, он докладывал о них Коху, а тот добивался перевода. А дальше, как говорится, война план покажет. Подойдет – будет служить. Нет – вернется к себе в часть!

— Ну и как? — поинтересовался капитан у запыхавшегося подчиненного.

— Трое, — коротко отозвался тот, вытирая пот со лба. — Ефрейтор Федосеев и рядовые Махов и Стеценко.

— Почему? — заинтересованно спросил Кох, искренне пытавшийся понять критерии, которыми руководствовался Будищев.

— Грамотные, неглупые, могут за себя постоять, — пожал плечами подпоручик. — Стреляют, опять же, хорошо.

— А моряки, коих вы вчера отобрали?

— То же самое, но без стрельбы. Зато кулаки пудовые и сами здоровые как лоси. Гражданских раскидать, чтобы не мешались или, скажем, охраняемый объект загородить, самое то!

— Кого? — удивился капитан.

— Царя, — коротко пояснил заместитель.

— Нет, я про «гражданских», — уточнил Кох, еще не привыкший к манере говорить своего подчиненного.

— В смысле, статских.

— Понятно, а как же огневая подготовка?

— Если человек не дурак и не слепой стрелять научить можно, — пожал плечами Дмитрий и, видя недоверие в глазах Карла Ивановича, счел нужным добавить, — на приемлемом уровне.

Проблема была в том, что Будищев не слишком хорошо представлял себе, что должны знать и уметь телохранители. Поэтому действовал больше по наитию, рассчитывая, выявить узкие места в процессе подготовки.

— Вчера вечером есаул Скачковский, едва не устроил скандал, после чего заявил, что не потерпит вмешательства в дела своей сотни, — сообщил Кох доверительным тоном.

— Напомните, кто это?

— Командир второй сотни собственного его величества конвоя.

— Той самой, откуда вы хотите выцарапать себе казачков с урядником?

— Именно. Я, кажется, рассказывал вам про них. Отличные люди!

— Хорошо если так. А есаула, если будет кричать, пошлите за справками к Лорис-Меликову или лучше сразу нахрен. В данной ситуации это одно и то же.

— Могут быть неприятности, — вздохнул капитан. — Он хорош с генералом Черевиным, а тот…

— Генерала нахрен не пошлешь, — вынужден был согласиться Будищев. — Только к министру.

— Удивляюсь я вам, Дмитрий Николаевич. Как вы не опасаетесь вызвать неприязнь сильных мира сего?

— Да ну их, — отмахнулся подпоручик. — Скажите лучше, выезд сегодня как обычно?

— Да, насколько мне известно…

— Отлично! Значит, есть время подготовиться.

— Только не берите слишком уж много людей. Государь не любит, когда его чрезмерно опекают.

— А вот для этого, Карл Иванович, и нужны телохранители в штатском, о которых я вам говорил. Ехали бы, не мозоля глаза окружающим, на простых экипажах впереди и сзади царского кортежа, а, в случае чего, всегда рядом есть вооруженные люди. Или проследить за кем, если понадобится такая надобность.

— Эта идея выглядит остроумной, но где же их взять? Разве что переодеть в партикулярное платье несколько нижних чинов?

— Точно нет! На них же сюртуки и шляпы будут сидеть, как на корове седло. Тут вся фишка в том, что люди должны выглядеть естественно, чтобы не бросаться в глаза потенциальным клиентам.

— Так отчего же не одеть их по простонародному в армяки и картузы?

— Угу, и отправить в таком виде изображать случайных прохожих на Невский или в Царское село!

— Н-да, чувствую, достанется мне от Лорис-Меликова за ваши идеи на сегодняшнем докладе!

— Так давайте я схожу к нему, в чем проблема?

— Нет, что вы, я сам! — сразу напрягся Кох, в глубине души подозревавший, что навязанный ему прыткий подчиненный желает его подсидеть.

— Как угодно.

С первого же дня службы на новом месте, Будищев заявил, что охрана царского выезда осуществляется из рук вон плохо. То есть, бронированная карета и гарцующие казаки из собственного его величества конвоя это, конечно, хорошо, но для защиты первого лица государства совершенно недостаточно. Ни кучер, ни сидящий рядом с ним унтер огнестрельного оружия не имели. Винтовки конвойцев висели за спиной, а под руками были только шашки с кинжалами, да еще нагайки.

По сути, обычно к бою был готов только капитан Кох, следующий за каретой императора на собственных санях или пролетке, да и то весьма условно, так как имел скверную привычку забывать о револьвере, хватаясь, чуть что, за саблю. Порядок этот был, что называется, освящен веками, и никто ничего не хотел менять, но не тут-то было.

Для начала Дмитрий потребовал, чтобы в кортеже было не менее трех одинаковых экипажей, причем в какой именно окажется император никто заранее знать не мог. В двух других должны были расположиться вооруженные стражники, готовые в любой момент начать действовать.

Услышав это в первый раз, генерал Адлерберг[57] презрительно фыркнул и только что не покрутил пальцем у виска, но после явно выраженного неудовольствия светлейшей княгини Юрьевской быстро пошел на попятный. Сразу же нашлись и кареты, и кучера, и даже конвойцы.

После этого попытались встать в позу офицеры гвардии, дескать, мы охраняем священную особу государя, а не подставную карету с его охранниками, но единственным последствием этого демарша было предложение недовольным выбрать себе иное место службы. После чего фронда волшебным образом прекратилась. Так что теперь, когда царь отлучался из Зимнего дворца, его безопасность можно было считать более или менее удовлетворительной.

Старания подпоручика не остались незамеченными и, выбираясь из кареты, император с легкой улыбкой сказал ему:

— Что, брат, разворошил ты наше гнездо?

— Только начал, ваше величество, — вытянулся Будищев, — но будьте покойны, разворошу!

— Ну-ну, смотри не перестарайся. На тебя уж жаловаться начали.

— Значит, хорошо делаю свое дело!

— На Коха вот не жаловались, — хитро прищурился Александр II. — Думаешь, он плохо служил?

— Никак нет. Жаловались, просто вашему величеству не докладывали!

— Я смотрю, у тебя на все ответ есть, — засмеялся самодержец. — Экий молодец!

— На том стою!

— Завтра не пропади никуда. Будут объявлять о награждениях, так ты, пожалуйста, будь готов.

Договорив, царь поморщился, и двинулся дальше, еле заметно прихрамывая.

— Куда же я денусь, с подводной лодки? — задумчиво пробормотал ему вслед Будищев.

Несмотря на гвардейскую стать и представительный вид, император Александр никогда не отличался крепким здоровьем, а с возрастом состояние его становилось все хуже. Государя часто мучала одышка, имелись серьезные проблемы с пищеварением и множество иных болячек, о которых окружающие зачастую даже не подозревали. Добавьте к этому постоянный нервный стресс. Угроза покушения, конфликты внутри семьи и груз государственных забот непрестанно давили на плечи престарелого монарха, заставляя все больше сгибаться под тяжестью непосильной ноши.

— Ловко вы, — отвлек Будищева от раздумий недовольный голос Кох.

— Что?

— Я говорю, — ледяным тоном пояснил капитан, — что мало кому удается обернуть неудовольствие начальства себе на пользу!

— Кто на что учился, — пошутил Дмитрий, так и не уловив причину раздражения последнего.

— Видимо, хорошо учились, — не смог удержаться от сарказма Карл Иванович.

— Ваше благородие, дозвольте обратиться? — подбежал к ним стражник из числа остававшихся во дворце.

— Изволь, братец, — кивнул Кох.

— Так что, до господина подпоручика какой-то человек пришедши!

— Какой еще человек?

— Не могу знать!

— Он что, не представился?

— Никак нет. Назвался этим, как его, графом Блудовым!

— Так бы и сказал, — усмехнулся Будищев.

— Ваш отец? — проявил осведомленность капитан.

— Так точно! Вы позволите?

— Не смею задерживать.

Пришедший и впрямь оказался графом Вадимом Дмитриевичем. В последнее время он несколько раз давал знать Дмитрию, что хотел бы встретиться с ним, но у того все никак не выдавалось свободное время. Судя по всему, папаша устал ждать и решил, что если гора не идет к Магомету, то придется идти самому.

— Добрый день, ваше сиятельство, — поприветствовал предполагаемого родителя подпоручик. — Чем обязан такой чести?

Услышав его Блудов непроизвольно дернулся, и постарался принять внушительную позу, но у него плохо получилось. Дело в том, что граф был невысокого роста и довольно субтильного телосложения, так что на фоне рослого и крепкого бастарда выглядел откровенно карикатурно. К тому же, физиономия Вадима Дмитриевича с годами поистаскалась, а голова изрядно оплешивела, но, несмотря на это, определенное сходство в чертах лиц между ними ясно прослеживалось.

— Нам надобно переговорить, — скривился как от зубной боли чиновник. — Но вам, судя по всему неугодно удостоить своим посещением отца!

— Прошу прощения, — удивился столь внезапному проявлению родительских чувств Будищев, — но служба занимает все мое время.

— Неужели у вас нет ни минуты для меня?

— Увы, но охрана его величества требует неослабного внимания. Враг не дремлет!

— Да-да, — торопливо закивал граф. — Я наслышан о вашем подвиге. Собственно, это и есть главная причина, по которой я хотел с вами пообщаться, сын мой.

— О как! Что же, слушаю вас.

— Здесь несколько неудобно, — встревоженно озираясь, заметил Вадим Дмитриевич. — Впрочем, если угодно, можно и тут. Полагаю, вам известно, что завтра состоится большой прием?

— Разумеется.

— На котором будут присутствовать вся императорская фамилия и дипломатический корпус…

— Да, меня предупредили.

— Превосходно, но известно ли вам, что на этом приеме произойдет церемония награждения нескольких отличившихся в последнее время лиц, в том числе и вас?

— Конечно.

— Именно это я и хотел бы обсудить.

— Папенька, — не выдержал уставший от словесных кружев Будищев. — Скажите прямо, что вам нужно?

— Мне? — возмутился граф. — Мне давно ничего не нужно, то есть, почти ничего, но это не важно. Разговор про вас!

— В каком смысле?

— В прямом! Вы знаете, как наградили за такое же деяние Осипа Комисарова?

— В общих чертах. А что?

— Да то, что он не имел и половины ваших заслуг перед государем и отечеством. И уж во всяком случае, не принадлежал к такому древнему и славному роду как наш!

— Боюсь, что не совсем вас понял.

— Да что тут понимать! — рассердился Блудов. — Ведь очевидно же, что за одно и то же людей из разных слоев общества могут наградить совершенно по-разному. Там где мужику довольно полтины на водку, армейский офицер может получить очередной чин, а гвардеец титул!

— Кажется, титул мне обещали вы?

— Да! Но если бы он у вас уже был, ваша награда стала бы неизмеримо выше. Вы меня понимаете?

— И в чем проблема? Признайте меня и дело с концом.

— О, за этим задержки не будет, просто…

— Что, просто?

— Вы, кажется, мне тоже кое-что должны.

— Напомните, что именно?

— Э…

— Выплатить долги и назначить ежегодное содержание?

— Да!

— Видите ли, папаша, — криво усмехнулся Будищев. — Дело в том, что со времени нашего последнего разговора обстоятельства немножечко так изменились. Баронесса Штиглиц ясно дала понять, что не желает меня видеть, а потому титул мне как бы не очень теперь и нужен. Во всяком случае, не настолько, чтобы заплатить за него сто тысяч.

— Я прекрасно осведомлен о ваших затруднениях, — поджал губы граф. — И именно поэтому поспешил прийти на помощь. Вы можете попросить у его величества аренду[58], с тем, чтобы иметь возможность достойно содержать себя…

Граф Вадим Дмитриевич все говорил и говорил, а в глазах его до того тусклых и блеклых вдруг появился блеск, руки иногда подрагивали от возбуждения, как будто это он должен получить имение и таким образом поправить свои дела. Судя по всему, чиновник для особых поручений при министре иностранных дел сумел что-то разнюхать о предстоящих наградах и страстно желал запустить в этот щедрый поток свои цепкие лапки.

— Один вопрос, а при чем тут вы? — резко прервал его, внезапно почувствовавший отвращение Будищев.

— Что?!

— Да так, ничего. Просто пока я был нижним чином, вы про меня и слышать не хотели. Когда я едва не стал зятем барона Штиглица, вы сразу сменили гнев на милость. Теперь же вы, ваше сиятельство, готовы бегать за мной по пятам и уговаривать принять наследство и имя.

— Что за намеки вы себе позволяете? — оскорбленно воскликнул Блудов.

— Да какие уж тут намеки, — криво усмехнулся Дмитрий. — Все как раз предельно конкретно.

— Вы… вы… вы – наглец, милостивый государь! Да какое там, ты – мужик! Деревенщина! Байстрюк! Грязный и необразованный! Да-с! Которому волей судьбы выдалась редчайшая возможность приподняться над своим жалким существованием, но так и не сумевшему оценить подобную удачу!

Возмущенный до глубины души Вадим Дмитриевич продолжал сыпать оскорбления и, иногда притоптывая в такт очередному выкрику ногой. Наконец, он выдохся и сверлил ненавистного бастарда взглядом исподлобья.

— Вы закончили? — равнодушно осведомился Будищев и, не дождавшись ответа, пошел прочь.

«Может, не надо было так резко?» – мелькнула у него запоздалая мысль. Люсия, как оказалось, барышня немного взбалмошная. Позлится-позлится да и перестанет. Тогда, глядишь, и барон Штиглиц сменит гнев на милость и снова встанет вопрос о титуле.

— Да ну их нахрен! — внезапно вспылил он. — Я, что комнатная собачка, чтобы меня туда-сюда дергать?

Настроение было испорчено напрочь, и долго копившееся в душе раздражение вылезло, наконец, наружу. В какой-то мере Блудов был прав, он не принадлежал к высшему обществу и вряд ли смог когда-нибудь стать его членом. Как бы Дмитрий ни старался, всегда находился кто-то, готовый щелкнуть его по носу, мол, знай свое место. И лишь среди простых людей вроде Стеши или Федора он чувствовал себя своим. Только они принимали его таким, каким он был. И волей-неволей в голове возник вопрос, — «в тех ли я стреляю?»

— Ваше благородие, к вам опять пришли! — отвлек его от мрачных мыслей стражник.

— Вот, блин, просто день посещений какой-то! — чертыхнулся подпоручик. — Кого еще черт принес?

— Не могу знать.

— Тьфу ты, пропасть!

Гостем, которого принес нечистый, оказался чем-то озабоченный Шматов. Участие в спасении царя сильно преобразило старого приятеля. Он приоделся, старался держаться с достоинством и даже стал как будто выше ростом. Впрочем, обычно надолго его не хватало и, сбросив маску «спасителя отечества», он снова становился тем Федей, которого все знали и любили.

— Какие люди и без охраны! — с усмешкой поприветствовал однополчанина Дмитрий. — Неужто надумал в царскую стражу вступить?

— Поступить, конечно, можно, — важно кивнул головой отставной ефрейтор, отчего с головы едва не слетела купленная по случаю каракулевая господская шапка.

— Так за чем же дело встало?

Это было для них чем-то вроде игры. Едва Будищев стал заместителем начальника охраны, он позвал за собой Федора и тот не сомневался ни минуты, хотя, немного пообтесавшись в столице, уже знал, что жалованье в тридцать шесть рублей вовсе не так велико, как могло показаться в его родной деревне. В мечтах он уже видел себя в блестящем мундире с крестом и медалями, рядом с царем, но как оказалось у старого боевого товарища были свои мысли на этот счет. Дмитрий хотел, чтобы Федя стал не просто стражником, а чем-то вроде агента в штатском, который будет работать в толпе. Благо тот имел для этого самую подходящую невыразительную и оттого незапоминающуюся внешность.

Но тут, что называется, нашла коса на камень! «В шпики не пойду», — заявил, как отрезал Шматов, и они впервые за все время знакомства едва не поссорились.

— Обдумать надоть, — со значением в голосе заметил Федор, — если бы хотя в кучера, так мы бы даже не сумлевались!

— Ну-ну, — усмехнулся подпоручик, критически поглядев на приятеля, — думай, голова, шапку куплю.

Попасть в царские конюшни было делом откровенно гиблым. И конюхи, и форейторы, не говоря уж о кучерах, служили там поколениями и чужаков в свою среду не принимали. Да и то сказать, ну какой из Шматова водитель царской кобылы? Ни виду, ни осанки… так, смех один.

— Человек от Щербатого приходил, — шепнул товарищу Федя, убедившись, что рядом никого нет.

— Что хотел? — равнодушно отозвался Дмитрий.

— Сказал, будто девку эту нашли, как ее, Искру, что ли?

— Одну?

— Нет, с мастеровым.

— С Максимом?

— Я им в пачпорт не глядел, но видать с ним.

— Где?!

— Точный адрес не сказал, но вроде на какой-то чухонской мызе под Питером. Видать еще денег за наводку хотят, ироды!

На лицо Будищева набежала тень. Он ничего не забыл, и никого не простил, разве что бешеная ярость немного поутихла, уступив место холодной злости. Даже смерть Ипполита не утолила жажды мести в его сердце. К тому же, он не привык бросать дело на полпути. Но теперь он был на службе, которая отнимала слишком много времени, и не мог располагать собой как раньше.

— Граф, я тут подумал, — нерешительно заметил Шматов, по-своему истолковавший его молчание. — Может, хватит кровушку проливать? Все-таки грех это. Не попались сразу, да и пес с ними!

— Это вряд ли, — глухо проронил Дмитрий.

— Как скажешь, — не стал спорить боевой товарищ. — Тогда встречаемся вечером в трактире?

— Знаешь что, брат, — неожиданно заявил Будищев. — И впрямь, не твоя это война. Не ходи со мной, я сам справлюсь.

— Думаешь?

— А ты сомневаешься?

— Да нет, — пожал плечами приятель, после чего, нерешительно помявшись, спросил. — Коли так, я пойду?

— Ступай.

Глава 18

По утрам в трактирах обычно тихо. Гулявшие всю ночь купчики вместе с присосавшимися к ним профессиональными прихлебателями уже угомонились и лежат в разнообразных позах там, где их сморило. Разошедшиеся по своим конуркам половые с мальчиками тоже досматривают последние сны, перед тем как их поднимут. Полы еще не метены, посуда не мыта, да и столы толком не убраны.

Рыжий кот с подранным ухом, обычно отирающийся рядом с кухней, пробрался в отдельный кабинет и, пользуясь случаем, вгрызся зубами в почти нетронутую клиентами баранью ногу. Рядом умопомрачительно пахнет недоеденное фрикасе, чуть дальше уже подсохшие ломтики балыка и миска заливной рыбы и Васька едва слышно урчит от ярости, поскольку понимает, что сожрать все это в одну харю ему не удастся.

На диване живописно раскинулись Тихон Щербатый и его неизменная спутница Лаура. Оба помятые и расхристанные, оттого что ночью им захотелось близости. Правда, у женщины под глазом уже наливается ядовитой синевой фингал, так что, вполне возможно, любовный экстаз был только у одного из них. Вторую пришлось уговаривать.

Вор почивал совершенно спокойно, всем своим видом опровергая распространенное заблуждение, будто для крепкого сна необходима чистая совесть. Зато его подруге явно неудобно и она время от времени тревожно ворочалась, нервируя этим кота. Наконец, Василий, дернув еще целым ухом, пришел к выводу, что добычу следует перепрятать. Вцепившись зубами в мякоть, он сделал попытку стащить добытое непосильными трудами со стола и, как и следовало ожидать, перевернул сиротливо стоящий почти пустой графинчик. Тот, разумеется, громко звякнув, грохнулся на стол, заставив рыжего разбойника замереть от испуга.

— Что? — открыла глаза проститутка и резко поднялась со своего ложа. — Кто здесь?

Виновник переполоха, тут же притих, распластавшись на скатерти, которую еще совсем недавно можно было назвать белоснежной, и только рыжий хвост, предательски дергаясь, нет-нет, да и выглядывал из-за укрытия. Некоторое время ничего не происходило. Женщина пыталась понять, что ее разбудило, а кот усиленно притворялся, что его здесь нет. И все могло бы кончиться благополучно, но Лаура вчера изволила перебрать и потому теперь у нее абсолютно сухая глотка и переполненный мочевой пузырь.

Страдальчески сморщившись, она поднялась и, взявшись дрожащей рукой за горлышко бутылки, набулькала себе полную рюмку марсалы и одним махом отправила ее содержимое в рот. Сладкое вино живительной влагой проследовало в желудок, после чего жизнь стразу же стала казаться молодой женщине не такой уж и безотрадной.

На нее и прежде накатывали непонятные мысли, когда Лаура пыталась представить себе, что будет с ней завтра? Со временем ее красота увянет после чего Тихон, и без того не являющийся образцом постоянства найдет себе другую напарницу и уж тем более любовницу. Кое-какие сбережения у нее, конечно, были, но на безбедную жизнь их точно не хватит. Единственная отрада в ее жизни – маленький сын растет у чужих людей и даже не подозревает, что она его мать.

Хорошо в этом смысле немкам, каких было множество в ее профессии. В отличие от русских девушек, они ни сколько не смущались своего занятия, похоже, даже не считая его аморальным. Проведя в России несколько лет и заработав проституцией приличные деньги, они возвращались к себе на родину и спокойно выходили замуж за вполне респектабельных господ. И почему ей нельзя так?

Однако тяжесть внизу живота не дала ей долго размышлять на эту тему. Нужно было идти в дамскую уборную, а для этого следовало хоть немного привести себя в порядок. Конечно, тут ее во всяких нарядах видели и даже без таковых, но все же опрощаться как некоторые ее товарки, способные без всякого смущения нафурить в углу, ей не хотелось.

Осторожно, чтобы не разбудить любовника, поднявшись, она немного поправила платье и хотела уже на цыпочках выйти вон, как ее рассеянный взгляд наткнулся на все еще сидящего на столе кота. Васька давно понял, что ему пора уходить, но бросить такой огромный кусок мяса было выше его сил.

— Брысь, падлюка! — шепотом велела ему Лаура, изумляясь про себя подобной наглости, а поскольку тот и не подумал трогаться с места, потянулась за тряпкой.

Этот жест рыжий проходимец хорошо знал, а потому не стал более испытывать судьбу и дернул с места в карьер со всех четырех кошачьих лап. Дороги при этом он, разумеется, не разбирал, а потому несколько тарелок вместе с недоеденным содержимым и столовыми приборами тут же полетели вниз, произведя при этом немало грохота.

— Чего шумишь? — досадливо буркнул пробудившийся ото сна Щербатый.

— Ничего-ничего, Тишенька! — виновато затараторила любовница. — Кот это, паскудник, по столу лазал!

— Кот, говоришь? — скривился в усмешке вор. — Тогда ладно. А я уж думал, что опять в рыло захотела!

В лицо проститутки бросилась кровь, но не от смущения, а от ярости. В мозгу мгновенно всплыла вчерашняя сцена, когда она пыталась отговорить его выполнять заказ, полученный от раскольников. Во-первых, Будищев был человеком опасным и главарь это прекрасно знал. А во-вторых, Дмитрий сполна рассчитался с уголовниками за все услуги, и никакого резона мстить ему не было. Такое в их среде не приветствовалось.

— Молчи, шалава! — вскипел тогда Тихон и двинул ей в глаз. — Будешь мне еще тут резоны приводить, тварь подзаборная. Знай свое место, коли жить хочешь!

И вот тут Щербатый был не прав. Конечно, баба, а тем более проститутка не совсем человек и сделать с ней можно все что угодно, но вот бить, да еще по морде нельзя! Ну, кроме тех случаев, когда клиент без этого не может и уплатил положенное за свою блажь. Однако и в этом случае в харю кулаком тыкать неправильно, потому как это все равно, что марвихеру[59] пальцы сломать. Это ведь инструмент!

— Ну что ты, Тишенька, — испуганно отшатнулась женщина. — Рази бы я посмела?

— То-то! — осклабился уголовник, и спуская ноги на пол.

Убедившись, что тот не собирается ее бить, Лаура потихоньку вышла из кабинета, плотно притворив за собой дверь, и только потом смогла дать волю слезам. Раньше Тихон себе такого не позволял, а обращался с ней исключительно по-доброму, называл ягодкой или еще как ласково, дарил дорогие подарки, советы от нее слушал внимательно и никогда не поднимал руку. А теперь что же? Куражится, ругает по-всякому, бьет часто, а про подарки уж и говорить нечего…

Покончив с делами в уборной и кое-как припудрив синяк, она вышла наружу, и хотела было уже идти в свой закуток, где стоял сундук с ее личными вещами, как вдруг наткнулась глазами на непонятно откуда взявшегося Будищева. Переодетый в партикулярное платье моряк выглядел как мелкий служащий или чиновник, случайно забредший в это гнездо порока, и только многое повидавшие в своей жизни глаза, выдавали в нем непростого человека.

— Здравствуй, красавица, — поприветствовал он ее.

— Доброго здоровичька, Дмитрий Николаевич, — расплылась она в профессиональной улыбке. — Что-то вы к нам раненько пожаловали, али не спится?

— Кто рано встает, тому бог подает, — парировал тот. — Скажи лучше, где Щербатый?

— Так почивает еще, — развела руками проститутка. — Умаялся с вечера.

— Так разбуди.

— Не любит он этого, — опасливо заметила Лаура.

— Да уж вижу, — неодобрительно покачал головой переодетый подпоручик, глядя на плохо припудренный фингал. — Вот только это он меня звал, так что пусть поднимается.

— Я ваших дел не знаю, — досадливо отозвалась та, и хотела было прошмыгнуть мимо, но Дмитрий остановил ее.

— Где сейчас твой сын? — спросил он.

— Что?

— Я спрашиваю, где твой сын от Николая Штерна?

— Вы, что ли, знали его?

— Воевали вместе. Он, Алексей Лиховцев и мы с Федором. Так, что?

— А для какой надобности вам знать, где мое дите теперь?

— Как тебе сказать, Дуня. Мы с Николашей друзья были. Типа, боевые товарищи. Но он погиб, а я жив. И от него только этот малыш и остался. Вот как-то так.

— Пожалеть решили, — понимающе протянула проститутка, — только где же вы были, жалельщики, когда меня брюхатую на улицу выкинули? Когда я побиралась, чтобы с голоду не пропасть? Что вы ко мне в душу лезете, окаянные?

Последние слова не на шутку разозлившаяся Лаура буквально выкрикнула в лицо офицерику, после чего обожгла ненавидящим взглядом и бросилась прочь, чтобы никого не видеть и не слышать.

— Ну, как знаешь, — пожал плечами Будищев.

Честно говоря, Дмитрий и сам не знал, зачем стал расспрашивать ее. Сентиментальным человеком он никогда не был, сочувствие к окружающим испытывал крайне редко, да и то, лишь к близким ему людям. Но сегодня ночью он проснулся с тяжелым сердцем и, против обыкновения, долго лежал с открытыми глазами, размышляя о своей причудливой судьбе и жизни. Пытался вспомнить, сделал ли он кому-нибудь хоть что-то доброе, но на ум приходил только погибший Семка.

Решительно поднявшись, он умылся, побрился и, переодевшись в чистое, сел писать письмо баронессе Штиглиц своим крупным угловатым почерком, даже не пытаясь соблюдать нынешние правила хорошего тона и уж тем более орфографии.

Милая Люся. У нас, к сожалению, не было возможности поговорить, а обстоятельства складываются так, что, возможно, уже не будет. Так уж случилось, что я полюбил вас. Это глупо, конечно, потому что мы слишком разные. Вы из высшего общества, которое никогда не примет меня, а я из простого народа. Теперь я понимаю это, но ничего не могу с собой поделать.

Я смог заработать хорошие деньги и если все пойдет так же, заработаю еще больше. Выслужил производство в офицеры и, наверняка, мог бы получить титул, но, вдруг, понял, что мне это не нужно. Графов и князей в России и без меня много, а Дмитрий Будищев только один. Мне не нужны ни ваше приданое, ни связи вашего отца. Я хочу лишь быть с вами. Если вы тоже хотите быть со мной, то скажите об этом. Если желаете, мы можем уехать куда угодно. Для меня везде найдется дело. Если же я ошибся, то прошу меня извинить.

Перечитав письмо, он вдруг подумал, что следовало «вы» писать с заглавной буквы, добавить какая она красивая и как сильно он ее любит, а закончить словами «искренне ваш», но не стал ничего исправлять, а подписал внизу листка – Д. Будищев и положил в конверт.

Теперь следовало отнести письмо на почту, или поручить это прислуге, но ее не было. Впрочем, у швейцара есть сын, шустрый такой паренек. Он за медный пятачок снесет послание куда надо. «Надо бы хоть денщика в дом взять» – хмыкнул Дмитрий, отложив письмо в сторону. Почистив, смазав и зарядив револьверы, он сунул один в боковой карман шубы, а другой в сделанную по его заказу настоящую плечевую кобуру. В голенище невысоких охотничьих сапог с отворотами отправился финский нож, а в нагрудный карман, добытый когда-то на Балканах бумажник со спрятанным внутри револьвером. «Прямо как на войну собираюсь» – хмыкнул он, и хотел было выложить обратно хотя бы часть арсенала, но передумал.

— Ах вот и вы, ваше благородие, — развязно заметил спускавшийся по лестнице Тихон. — А я думаю, что за шум, а драки нет?

— Мне сказали, у тебя есть новости? — холодно бросил ему в ответ Дмитрий.

— Есть, как не быть, — ухмыльнулся одними губами уголовник, но глаза его остались серьезными. — Только я никак не ожидал, что господин офицер прибудет так рано.

— Тогда к делу, у меня мало времени.

— Как угодно-с! Ваши друзья оказались тут совсем неподалеку. Живут, как ни в чем себе не бывало, на вроде дачников, а мои люди с ног сбились…

— Они мне не друзья, — прервал его поток красноречия Будищев, — да и для дач немного не сезон. Впрочем, это уже не важно. Показывай дорогу.

— Со всем нашим удовольствием, — ощерился Щербатый. — Только уж позвольте приодеться. Мороз-то на улице лютый.

— Конечно. Только побыстрее.

— Сей секунд, — изобразил легкий поклон бандит, и тут же скрылся, буркнув про себя, — скоро только кошки родятся.

Впрочем, много времени его сборы не заняли. Минут через пять он спустился по лестнице уже одетый в богатую шубу, один из карманов которой топорщился от оружия. Хуже было, что за ним шли еще два помятых субъекта, а третий, тот самый кучер, что помогал Дмитрию выслеживать Крашенинникова, выглянул из-за двери.

— Запрягать, что ли? — спросил он.

— И побыстрее, — барственным тоном скомандовал Тихон, — а мы, пока, пожалуй, выпьем на дорожку.

— Последнее предложение вызвало горячее одобрение подручных главаря, и один из них немедленно метнулся за водкой.

— Зачем так много народа? — настороженно спросил Будищев, пока уголовники разливали по стаканам косушку хлебного вина[60].

— Не извольте беспокоиться, господин флотский, — улыбнулся главарь. — Просто места, куда мы теперь направимся довольно глухие, и клиенты могут ускользнуть. Оно нам надо за ними по чащобе гоняться? Кстати, вам поднести?

— Тихон, ты ведь понимаешь, что деньги для окончательного расчета не при мне?

— Господь с вами, ваше благородие, — делано оскорбился Щербатый. — Я дела веду честно!

— Ну-ну.

Похмелившись, бандиты повеселели и поглядывали на незваного гостя уже не столь неприязненно. В самом деле, чего им его любить? Явился ни свет, ни заря, и тащись с ним теперь не пойми куда по морозу!

Когда они вышли во двор кучер уже успел запрячь недовольно фыркающую кобылку в господские санки, а смирного гнедого мерина в крестьянские дровни. Учуяв от сообщников свежий запах спиртного, он вздумал было возмутиться, но наткнувшись на выразительный взгляд Тихона тут же сник и продолжил заниматься своим делом.

— Поехали, что ли? — обреченно спросил водитель кобылы.

Покрасневшие от выпитого уголовники начали рассаживаться, время от времени переругиваясь при этом. Затем один из них вороватым движением вытащил из-за пазухи косушку и хорошенько приложился к горлышку.

— Мне оставь, — пихнул его в бок второй, отчего первый едва не поперхнулся. Извозчик, глядя на это непотребство, только сплюнул и, присев на облучок, демонстративно отвернулся.

— Вы бы еще балалайку взяли, — с досадой покачал головой устроившийся в господских санях главарь и, обернувшись к Будищеву, распахнул полсть. — Присаживайтесь ко мне, господин офицер. Путь хоть и недальний, а все же будет теплее.

Эта почти мирная сцена окончательно усыпила бдительность Дмитрия, и он устроился вместе с остальными в санях.

— Но, мертвая! — взмахнул кнутом оставшийся без водки кучер и в этот момент бандиты, не сговариваясь, накинулись на моряка.

Тот попытался сопротивляться, но брыкаться ногами мешала толстая шкура, Тихон вместе с подручным схватили его за руки, а третий накинул на шею удавку. Тем не менее, подпоручику почти удалось свалиться с саней на утоптанный снег, но они, так и не выпустив добычу из рук, спеленали его как младенца, после чего кинулись избивать. Затем, самый здоровый из них, достав свинчатку, собрался было проломить подпоручику голову, но Щербатый поспешил остановить его.

— Погоди! Надобно господина офицера поспрошать перед смертью, где он денежки свои прячет?

— Больно он шустрый, — тяжело дыша, проговорил кучер. — Может, проще прирезать от греха?

— Это всегда успеем, — не согласился главарь. — Вяжите его и тащите в подвал.

Нынешней ночью Шматову тоже не спалось. Шел уж шестой год как они были знакомы с Будищевым и с тех пор почти не расставались. Ей-богу, как иголка с ниткой, куда один, туда и другой. Не раз и не два случалось, когда они выручали друг дружку из совершенно безвыходных ситуаций. Больше, конечно, Дмитрий, потому как в их упряжке, как ни крути, он коренник, а Федя только в пристяжках. Но все ж таки они столько дорог вместе прошли, и вот на тебе. «Не твоя это война!» А чья?

— Как не так! — пробормотал отставной ефрейтор славного Болховского полка и, осторожно отодвинувшись от сладко спящей Анны, выскользнул из-под одеяла.

Действовать следовало осторожнее, поскольку вдовушка могла его и не отпустить. Хватит, скажет, навоевался со своим Митькой. Доведет он тебя до цугундера, будешь знать!

Надо сказать, что Федор госпожу Виртанен не просто любил, но немного и побаивался. Потому как понимал, что женщина она, мало того, что красивая, но еще и умная, а паче всего опытная. Хлебнула горюшка в свое время, так что теперь на мякине не проведешь. Но… баба есть баба, а боевой товарищ, совсем другое дело!

Быстро собравшись, он сунул руку за комод, где в чистой тряпице лежал револьвер «Галан», подаренный ему Дмитрием. Честно сказать, обращался с ним Шматов не слишком умело, все же это господская игрушка. Вот винтовка и штык – совсем другое дело! Топором еще можно оглоушить, если кто бога позабыл. Ну или кулаком. Драться он, конечно, не такой мастак, как Будищев, однако, если кто сунется, пусть на себя пеняет. Мало не покажется.

С этими мыслями, он вышел из дома, осторожно прикрыв за собой дверь, и спустился по черной лестнице во двор. К парадному крыльцу у их с Аннушкой маленькой квартирки выхода не было.

Дворник, слава богу, уже не спал и успел отворить ворота. Было даже слышно, как он скребет деревянной лопатой по тротуару, убирая снег. Воровато оглянувшись, будто делает что-то противозаконное, Шматов быстро вышел на улицу и почти бегом припустил к знакомому каретному сараю. Потому как плохо ехать оно завсегда лучше, чем хорошо идти. Тут Федя был с Дмитрием полностью согласен.

Заезжать за Будищевым он не стал. Мало ли что тому в голову придет? Еще рассердится, что ослушался. Куда тот лыжи направит и так понятно, в трактир воровской. Вот там и встретятся.

— Чего изволите? — спросил зашедшего с улицы Шматова недавно вставший буфетчик, едва не разорвав рот от зевка.

— Чаю, — буркнул завернувшийся в тулуп парень, присаживаясь с краешку за длинный стол.

— Дык, не ставили еще самовар, — развел руками здоровый детина, явно подразумевая что из-за одного рано пришедшего извозчика он напрягаться не станет.

— Ничего, я подожду, — отвечал непонятливый.

— Может, водочки? — с надеждой в голосе поинтересовался работник общепита.

— Не, — помотал головой Федя.

— Старовер, что ли? — ухмыльнулся буфетчик. — Ну, жди тогда!

— Это кто тут от водки отказывается? — простонал вылезающий из-под стола мужичок с редкой и давно нечесаной бороденкой.

— Аким, ты как там оказался? — спросил изумленный его появлением здоровяк.

— Явите божескую милость, налейте шкалик, — заканючил алкаш, начисто проигнорировав обращенный к нему вопрос.

— Я тебе покажу, шкалик! — рассердился буфетчик. — Ты там поди наблевал в углу, или того хуже, обгадился, а нам убирай!

Выйдя из-за стойки, он одной рукой подхватил скулящего и легко выволок наружу, не обращая внимания на протесты. После чего, проситель был поставлен в позу пьющего оленя и мощным пинком под зад отправлен в свободное плаванье.

— Строго у вас тут, — заметил Федя, когда буфетчик вернулся.

— Порядок должен быть! — глубокомысленно заявил тот.

— Это правильно.

Через некоторое время в зал нетвердым шагом зашла Лаура и, не без труда добравшись до стойки, остановилась, опершись на нее.

— Чего изволите? — с явным подобострастием в голосе спросил здоровяк.

— Прикажи подать Щербатому водочки и закуски. Рыбки там, огурчиков, рыжиков соленых, в общем, сам знаешь! Да смотри не в кабинет, а в подвал. Он там с дружками сидит, так что не жмись, чтобы два раза не бегать.

— Сию секунду! Может мадерки добавить и сладенького чего?

— Непременно! — пьяно кивнула проститутка, причем так сильно, что ее голова оказалась на столешнице, да так там и осталась.

— Ишь ты, заснула, — скривился буфетчик. — Вот задрыга!

— Но-но-но! — вскинула голову женщина и обожгла стоящего напротив мужика яростным взглядом. — Я все слышу!

Тот в ответ сделал каменное лицо, дескать, я вообще молчал, а вам послышалось. Лаура некоторое время сверлила его глазами, потом сникла и, махнув рукой, горько сказала:

— Уехать бы куда отсюда, далеко-далеко, чтобы и дорогу забыть!

— Куда прикажете, барышня? — подал голос, молчавший до сих пор Федор.

— Куда угодно, — равнодушно махнула рукой проститутка.

— Сейчас спроворим, — с поклоном отвечал Шматов и подхватил шатающуюся Лауру под плечи.

— Осторожнее, паря, — счел своим долгом предупредить залетного буфетчик. — Если удумал покуражиться, так отступи. А то ее хахаль тебя на лоскуты порежет!

— Не, мы люди смирные, — отмахнулся Федя. — У нас таких мыслей отродясь не бывало. Покатаю барышню и назад. Глядишь, к тому времени и чай поспеет!

— Мое дело остеречь, — пожал плечами здоровяк и равнодушно отвернулся.

Оказавшись на улице, Лаура жадно втянула в себя морозный воздух и, как будто немного протрезвела.

— Где-то я тебя видела? — обернулась она к Шматову.

— Сейчас вспомнишь, — посулил тот в ответ, и неожиданно сбив ее с ног, зажал одной рукой рот, чтобы не кричала, а второй принялся натирать лицо снегом.

Не ожидавшая такой подлости проститутка попробовала вырваться, но не тут-то было. Незнакомый извозчик крепко держал ее, продолжая оздоровительные процедуры. К тому же, вокруг не оказалось никого, чтобы позвать на помощь, а когда ее, наконец, отпустили, сил сопротивляться уже не было.

— Ополоумел? — зло взвизгнула она, попытавшись подняться, но тут же вновь растянулась поскользнувшись. — Вот скажу Щербатому…

— Цыц! — прервал ее Федор. — Скажи лучше, Будищев приходил?

— Федя? — изумилась проститутка. — Ты как здесь оказался?

— С крестным ходом шел да заблудился, — огрызнулся парень. — Я спрашиваю, Дмитрий Николаевич был тут?

— Фе-Феденька, — шмыгнула носом женщина. — А его Тихон с дружками схватили и в подвале теперь держат.

— Зачем это? — нехорошо прищурился бывший ефрейтор.

— Староверы такой приказ дали. Вы какого-то их человека обидели. Я Тише говорила, что не надо. Правда-правда. Только он все одно слушать не стал…

— Он жив?

— Ага, — часто закивала Лаура. — Живой. Ждут пока человек от Прохоровых придет и удостоверится, что все как надо.

— Показывай дорогу!

Глава 19

Тусклый лучик света, с трудом пробившийся через зарешеченное оконце светил Будищеву прямо в глаза, мешая разглядеть окружающую обстановку. Впрочем, главное было понятно и так. Он в плену у бандитов, скорее всего в каком-то подвале, висит привязанный к балке, едва касаясь ногами земляного пола. Из одежды на подпоручике остались лишь изодранные панталоны, а тут, черт возьми, довольно холодно.

Впрочем, судя по всему, это ненадолго. Тихон с подручными сейчас немного подкрепятся и снова примутся за дело. Тогда сразу же станет жарко. Особенно ему. Где-то справа стоял стол из грубо отесанных досок, на котором лежали отобранные у него револьверы и прочие вещи вперемежку с выпивкой и разнообразной снедью. Бандиты, как по нотам разыгравшие перед ним спектакль, теперь толпились вокруг стола, поглощая как не в себя стакан за стаканом хлебное вино, тут же закусывали, разбрасывая целые куски пищи.

— Что, ваше благородие, молчите? — вспомнил о пленнике один из них, изображавший из себя прежде кучера. — Прежде куда как разговорчивы были!

Последние слова были встречены одобрительным гоготом его приятелей и презрительным молчанием офицера. Очевидно, такая реакция не пришлась по нраву липовому извозчику, и тот нарочито ленивой походкой двинулся к узнику.

— Ах ты, паскуда, — злобно ощерился он и потянулся к горлу Дмитрия грязными пальцами, — да я тебя…

— Годи! — остановил его Тихон. — Успеешь еще. Сперва надо его заказчику показать. Может тот чего поспрошать пожелает?

— Какому еще заказчику? — впервые проявил любопытство пленник.

— Скоро узнаешь, — ухмыльнулся Щербатый, но видимо, будучи е в силах удержаться, продолжил, — ты, ваше благородие, одного уважаемого человека обидел и теперь перед его друзьями за это ответить придется.

В голове Будищева начало кое-что проясняться. Прежде он был уверен, что у бандитов нет никакого резона расправляться с исправно платящим клиентом, но он не принял в расчет, что может найтись кто-то более могущественный, способный в два счета нагнуть мелкого главаря и заставить его делать все что угодно. Вот только кто это?

— Так что, господин флотский, — продолжал разглагольствовать Тихон, — каюк тебе. А потому последний раз прошу по-хорошему, облегчи душу, скажи, где денежки прячешь?

— В банке Штиглица, — ухмыльнулся разбитыми в кровь губами Будищев. — Хочешь, доверенность напишу?

— Может и так, — не стал спорить уголовник. — Только ведь я тебя за иные денежки спрашиваю. Не может же быть, чтобы у человека такими делами промышляющего, под рукой ничего не было! Так что, не гневи душу рассказывай, а мы потом за помин твоей души выпьем, да свечку в церкви поставим. Глядишь, как невинно убиенный в рай попадешь!

Услышав последние слова главаря, подручные едва не покатились от хохота по полу, и только висящему на балке подпоручику было не до смеха.

— Ты знаешь, за что я убил Крашенинникова? — едва слышно спросил он Щербатого.

— А мне без разницы!

— За то, что он был замешан в покушении на царя, — пояснил ему Дмитрий.

— Врешь!

— Нет, не вру. И остальных за то же самое. Я помощник начальника охраны императора. Меня искать будут и, что характерно, найдут. Путь даже не живого. И вас найдут. Потому как те, кому положено, знают, куда я пошел.

— Нет, вы только посмотрите, как нам их благородие горбатого лепит! — покрутил головой улыбающийся Тихон, в голосе которого уже появились нотки сомнения. — Ну, давай, базлай дальше, а мы тебя послушаем.

— А что мне с вами разговаривать? — хмыкнул Будищев. — Вот на том свете встретимся и поговорим, а случится это очень скоро.

— Я покуда помирать не собираюсь!

— А тут уж не твоя воля. Сидел бы на жопе ровно и не отсвечивал, глядишь, никто бы тобой и не заинтересовался. А теперь тебя точно удавят, не те, так другие!

— Что ты гонишь, фраер. Не может такого быть!

— Ты что, газет не читаешь?

— На что мне оно?

— Да просто возьми любую, в которой про покушение на государя написано, да прочитай кто его спас!

— Было такое, — вмешался один из уголовников. — Какой-то флотский подпоручик злодеев пострелял.

— Ты что, читать научился? — удивленно спросил Щербатый, глядя в тупые глаза подручного.

— Нет, конечно, — пожал тот плечами. — Просто слышал, как один грамотей вслух читал, да ненароком запомнил. Он еще над фамилием офицерика смеялся. Уж больно говорил срамная. Не то Мудищев, не то Блядищев…

— Твою ж мать! — только и смог выдавить из себя мгновенно протрезвевший Тихон.

В этот момент в ведущую наружу дверь кто-то забарабанил, да так часто, будто снаружи начался пожар или еще какое бедствие.

— Кого там нелегкая принесла? — скривился главарь.

— Может от господ Прохор… — предположил один из бандитов, но тут же получил кулаком в бок.

— Попридержи помело! — грозно рыкнул на него Щербатый.

Сквозь зимнюю одежду удар вышел не слишком чувствительным, но, по всей видимости, обидным, потому что уголовник вздумал возражать, показывая на пленника:

— Он все одно уж никому ничего не скажет!

— Я сказал, завали хлебало! — вызверился атаман, после чего велел открыть дверь и узнать что случилось.

— Вот так они и полиции тебя сдадут, — посулил все еще висящий на балке Дмитрий. — Распустят языки, где не надо и амба!

— Ничто, укорочу, — отмахнулся тот, бросив на пленника недовольный взгляд.

К счастью, никакого пожара снаружи пока не случилось, а стучала в дверь Лаура.

— Тишенька, — затараторила она, когда ее впустили. — Там извозчику свару затеяли. Того и гляди мебелью драться начнут, еще поломают окаянные!

— Мне-то что с того? — недовольно зыркнул на подружку Щербатый.

— Так ведь, если большая драка начнется, непременно побитые будут, а там следом и полиция заявится. Вот трактирские и просят пособить им с буянами!

— И то верно, — досадливо кивнул главарь, после обернулся к подручным и коротко бросил, — чего застыли? Ступайте!

Те, разумеется, перечить не стали и дружно двинулись на выход, оставив атамана и его подружку наедине с подпоручиком.

— Эко вы его, — жалостливо хлюпнула носом проститутка. — Все же благородный человек…

— Будешь скулить, рядом подвешу! — посулил ей любовник.

— Господь с тобой, Тиша, — отшатнулась от него Лаура. — Да разве ж я со зла? Я так, по дурости бабской.

— Бежать вам надо, — снова подал голос Будищев. — Тогда может и не найдут. Только двоим, без этих придурков.

— Ты опять?! — угрожающе воскликнул Щербатый.

— Только для побега денежки нужны, — продолжал, невзирая на опасность Дмитрий. — Вот тут бы я мог помочь.

— Откупиться хочешь? — заинтересовался уголовник.

— Почему бы и нет? Деньги – дело наживное, а вот лишняя дырка в башке никак не лечится.

— Это верно, — нервно хохотнул Тихон. — И много ли у тебя богатств?

— Да не так чтобы, — сплюнул кровь моряк. — На всех точно не хватит, а вот вы двое могли бы неплохо устроиться.

— Далась тебе эта шалава, — алчно сверкнул глазами бандит. — Ты главное мне скажи, где их взять?

— Бумажник мой подай, в нем отделение потайное, в нем план. Да развяжи руки, там хитрый замок, можешь и не сладить.

— Ничего, разберемся. Где говоришь, отделение-то?

— Рычажок потяни, да не сильно, сломаешь еще. А вещь хорошая, нужная…

Заинтригованный Щербатый сделал, как ему сказали, приведя в движение хитрый механизм, после чего негромко хлопнул выстрел, и маленький кусочек свинца хлестнул его по ладони.

— Ах, ты ж твою мать! — завопил Тихон, зажимая пострадавшую руку, и с ненавистью посмотрел на пленника. — Шутки шутить вздумал, офицерик? Да я тебя сейчас на ремни порежу!

— Сначала руку подлечи, — издевательски ответил ему Будищев. — Жаль, конечно, что не в глаз, но и так неплохо. Во всяком случае, в карты тебе больше не играть!

— Убью, гнида!

— Охолонь! — раздался от двери чей-то уверенный голос.

Все присутствующие невольно обернулись и увидели Шматова с окровавленным топором в руке. Опомнившийся первым главарь, перестал нянчить руку и, схватив со стола нож, приставил лезвие к горлу пленника.

— Брось топор, — потребовал он. — Не то я твоему барину кровь пущу!

— Ты это, не вздумай! — остановился Федор.

— Федя, не тормози! — скрипнул зубами подпоручик. — Заруби гада!

— Молчи! — взвизгнул Тихон. — Как бог свят, зарежу!

— Тише-тише, — успокаивающе проговорил бывший ефрейтор и бросил свое оружие на грязный пол.

На лице щербатого появилась торжествующая ухмылка, но в этот момент Лаура, за которой никто не следил, схватила со стола тяжелый штоф из мутно зеленого стекла и с силой опустила его на голову своего любовника. Одного удара, чтобы оглушить такого бугая, конечно, было недостаточно, но к нему уже подскочил Шматов и от всей души добавил кулаком. Как видно, к такому его жизнь не готовила, а потому бедолага отлетел в сторону, где и затих.

— И на хрена я тебе «Галан» подарил? — вздохнул Будищев.

— Так вот он, — во весь рот ухмыльнулся парень и показал другу оружие.

— Охренеть! — прошептал Дмитрий и обессиленно уронил голову.

Испугавшийся Шматов вместе с Лаурой бросились снимать его с импровизированной дыбы, затем женщина вытерла платком окровавленное лицо, а Федя влил в горло немного водки остававшейся в стакане.

— Офигеть, ты доктор! — еле выговорил моряк, когда прокашлялся от горького снадобья.

— Живой! — облегченно вздохнул приятель.

— Помогите мне одеться и надо отсюда сваливать.

— А что с этим?

— На мое место прицепите. Пусть повисит, подумает о бренности земного бытия.

— Может лучше, того? — сделал рукой характерный жест Шматов.

— Успеется. Он говорил, какой-то хмырь должен приехать, посмотреть на меня. Надо бы узнать, кому я так сильно насолил, чтобы еще и наперчить!

— Я знаю, кто это, — вмешалась Лаура.

— О как! И кто же?

— Староверы. Не понравилось им, что вы адвоката прямо перед молельным домом порешили. Вот и дали наказ Тихону, а он, дурак, ослушаться и не посмел!

— Молчи, тварь! — прохрипел очнувшийся бандит. — Ты что натворила, сука? Я тебя кормил, поил, из дерьма вытащил, да к делу приставил, а ты мне вот как отплатила!

— Как ты сказал, Тишенька? — недобро усмехнулась женщина. — Далась тебе эта шалава? Ну, вот пусть так и будет, как ты решил. Врозь, так врозь!

— Вот так, Щербатый, — усмехнулся Будищев. — Выходит, ты нам совсем не нужен!

— Погоди! — испугался уголовник. — Я за себя выкуп дам! У меня деньги есть, золотишко тоже, камни всякие. Все отдам, только не убивай!

— Ошибся ты, братан, мне это не нужно, — покачал головой Дмитрий, потом обернулся к приятелю, — а тебе?

— Нет, — отказался Шматов. — Не будет счастья от такого богатства. Много крови безвинных на нем.

— А на вас ее меньше? — изумился бандит.

— Может и не меньше, — не стал спорить Федя. — Только ведь дружки твои, которых я порешил, они ведь не безвинные. А за такую погань, бог простит!

— Я знаю, где его ухоронки, — вмешалась женщина. — Возьмете с собой, все вам открою, ничего не потаю!

Услышав это предложение, однополчане переглянулись, после чего Будищев веско сказал:

— Значит так, красавица. Решай сейчас. Если ты проститутка по кличке Лаура, то иди себе с богом на все четыре стороны! А если зовут тебя, Дунька, то есть, Евдокия, и ты вдова нашего боевого товарища, от которого у тебя сын, то пошли с нами. Мы своих не бросаем!

— Вот оно как? — широко распахнула глаза та, потом вздрогнула всем телом, будто сбрасывая с себя наваждение, и твердым голосом сказала, — я с вами!

— Тварь! — простонал висящий на балке бандит, но Федор не стал его больше слушать, а подхватив все еще валяющийся под ногами топор, проломил ему обухом голову.

После чего, он подхватил еле живого товарища на руки и поволок наружу, крикнув Дуне, чтобы забрала оружие Дмитрия, дескать, ругаться будет, если потеряем чего.

— Ой, мне же тоже вещи собрать надо! — всполошилась та.

— Так собирай, только не долго, и тащи к экипажу.

— Ага, — кивнула женщина и пулей умчалась к себе.

— Ишь ты, какая шустрая! — только и успел сказать ей вслед Шматов.

— Спасибо, Федя, — тихонько шепнул другу Будищев. — Век не забуду!

— Свои люди, сочтемся, — ухмыльнулся тот, запихивая приятеля в карету. — Ты вон как здорово сказал, мы, мол, своих не бросаем! Ровно батюшка на проповеди.

— Сам в шоке от такого красноречия, — отозвался Дмитрий и обессилено откинулся на спинку.

Минут через пять к ним присоединилась растрепанная Евдокия в распахнутой лисьей шубе, непонятно как удерживающая в руках чемодан, саквояж, узел с какими-то вещами и две шляпные коробки. Заскочив с разбегу внутрь, она плюхнулась на сиденье и принялась рассовывать свой багаж по углам.

— Трогаем что ли? — осведомился Шматов, устраиваясь на козлах.

— Быстрее, Феденька, — отозвалась Дуня и, с опаской посмотрев на Будищева, добавила извиняющимся тоном, — а то я ненароком свечку опрокинула. Того и гляди пожар будет!

— О как! — покачал головой подпоручик, никак не ожидавший подобной инициативности

— Ничто, — по-своему поняла она его опасения. — На дворе уж белый день, даст бог никто не угорит, а Тишку с дружками не сразу хватятся!

— Ладно. Лучше расскажи, кто меня заказал?

— Так старообрядцы же! Человек от них приходил, приказчик купцов Прохоровых.

— И чем же я им насолил?

— Так ведь адвокат, которого вы в рыбачьей слободе подстрелили возле церкви из ихних будет. Вот и озлились!

— Что за Прохоровы? — задумался Дмитрий, — что-то не припомню таких среди первогильдейцев.

— Нет, эти во второй обретаются, да и что им в первый ряд лезть? Они свои дела в тайности ведут.

Будищев мало что знал о староверах. Вроде как последователи прототопа Аввакума и противник патриарха Никона, или все же наоборот? Крестятся как-то не так и попов не признают. Короче что-то вроде иеговистов в его времени, разве что по домам не ходят и журналы не раздают. Люди вроде меж собой сплоченные, но особо никуда не лезущие. И то что, кто-то из них решил расправиться с Дмитрием, сильно его задело.

— Ну-ка показывай дорогу! — велел он Дуне.

— Господь с вами, Дмитрий Николаевич! — испугалась теперь уже бывшая проститутка. — На вас же лица нет, ей-ей покойники краше выглядят! На что вам к ним теперь ехать?

— Не мельтеши, — бесцеремонно оборвал ее подпоручик. — Паровозы надо давить пока они чайники! Сегодня какие-то сраные купчики решили, что могут офицера из царской охраны заказать, а завтра что захотят?

Порфирий Никифорович Прохоров[61] повидал в жизни всякого. Его не раз и не два пытались ограбить и даже убить. Ему приходилось терять близких, а однажды он даже разорился и едва не угодил в долговую тюрьму, но пришедшие на помощь родственники и единоверцы смогли выручить, а после дали средства на первое обзаведение. Как клещ он тогда вцепился в новое дело и работал не щадя ни себя, ни других. И вот выкарабкался же! Но ни до, ни после не приходилось ему испытывать такой страх, как в тот не по-февральски солнечный день.

— Удивляюсь я вам, ваше степенство, — жутко улыбнулся еще не зажившими губами странный человек. — Все у вас есть, дом – полная чаша, жена молодая, детки славные, а вы с террористами связались. На государя императора покушались…

— Я никогда…

— Молчать! Будете говорить, когда я разрешу.

— Хо-хорошо, — сглотнул купец.

— Чаша терпения государственных служб переполнена! Мы не намерены более попустительствовать таким как вы. Поддерживаете убийц и бандитов? Значит сами ничуть не лучше и с вами поступят соответственно!

— Но…

— Вам что, ногу прострелить, чтобы лучше доходило?

— Не надо.

— Господин Крашенинников был организатором покушения на его величество и понес вполне заслуженное наказание. Или вы не согласны?

— Я? Я не знаю… а как же закон?

— Как мило! Всякий раз, когда таких как вы берут за задницу, вы начинаете вспоминать о законах! Скажите на милость, а каким законом руководствовалось ваше степенство, когда отдавало приказ похитить и убить заместителя начальника царской охраны?

— Ка-какого заместителя?

— Меня! А я, знаете ли, очень не люблю, когда меня хватают и подвергают пыткам.

— Пыткам?

— А вы думаете, я на карнавал собрался и сам себе морду разрисовал?

— Нет, что вы… но я не отдавал подобных приказов!

— А вот арестованные бандиты и ваш приказчик дают совершенно другие показания!

— Врут! Ей-богу, врут!

— Да я тебя, сука, сейчас на куски порежу и скажу, что так и было!

Будищев еще раз жутко усмехнулся. Он в очередной раз играл ва-банк, раз за разом поднимая ставку. Щербатый и его подельники уже покинули этот мир и не могли ничего рассказать, даже если бы захотели. Приказчика в лавке не оказалось, возможно, они разминулись, когда тот все же отправился на встречу с бандитами. Зато в лавке нашелся сам хозяин, и Дмитрий тут же взял его в оборот.

— Понимаете в чем дело, Порфирий Никифорович, — почти сочувственно сказал он купцу, сочтя его достаточно подготовленным. — Сейчас решается вопрос, то ли ваш приказчик действовал по вашему наущению и тогда вы – организатор всех этих жутких преступлений и отправитесь в лучшем случае на каторгу, но, быстрее всего на виселицу. Либо вы, милостивый государь, ни сном, ни духом о его делах и тогда можно все спустить на тормозах. Бандитов и так есть за что по этапу отправить, приказчик ваш может и преставиться ненароком, а вы останетесь чисты перед законом аки слеза младенца! Выбирать вам.

— Ни сном, ни духом! — тут же выбрал купец и, внутренне поежившись от предстоящих трат, осторожно спросил, — сколько?

— Фи, как пошлость! — скривился Будищев. — Нет, друг мой, ваши деньги мне не нужны.

— Тогда что?

— Ваше чистосердечное раскаяние и добровольная помощь следствию.

— Я готов, но… как?

— Берите перо и пишите, как все было. Не беспокойтесь, этот документ никто не увидит. По крайней мере, пока вы будете сотрудничать.

— Но, что от меня нужно?

— Да ничего особенного. Вы человек опытный и осведомленный во многих делах, в том числе криминальных. Будете делиться со мной информацией. Сразу говорю, ваши мелкие грешки меня не интересуют, а вот если в поле зрения попадут революционеры или что-то более или менее крупное, а вы забудете об этом сообщить, я обижусь. Причем, гораздо сильнее, чем сейчас. Это понятно?

— Более чем.

Через полчаса у Дмитрия появился первый агент, прихваченный на горячем, и обязанный своей свободой лично ему – Будищеву. Как ни мало он разбирался в оперативной работе, но то, что без агентуры не обойтись было понятно даже ему. Другим, точнее другой, могла быть Лаура, то есть, теперь уже Дуня. А что, красива, не глупа, сантиментами не страдает, излишней моралью тоже не обременена, но при этом какой-то внутренний стержень у нее есть. И ребенок. Если показать бывшей проститутке возможность иной, лучшей жизни, она схватится за нее руками и зубами.

— Вот что, Федя, — остановил он приятеля. — Надо нашу Дуняшу в какое-то надежное место спрятать. Пока шум уляжется.

— Это понятно, — кивнул Шматов, — только куда?

— В меблированные комнаты или гостиницы нельзя, — покачал головой Будищев. — Там ее быстро найдут.

— Может, к нам?

— Хочешь, чтобы Аннушка тебя из дому кочергой погнала?

— Н-да, — поежился, живо представивший подобную перспективу Федор. — Не хотелось бы.

— Я могу в горничные пойти, — вмешалась Дуня. — Чаю не совсем забыла, как господам прислуживать.

— В принципе, вариант. Только такое место быстро не найти, да и рекомендации надо.

— А ежели ее в Стешином доме поселить? — подал идею Шматов. — А чего, место хорошее, дрова запасены. Никто и не подумает ее на Выборгской стороне среди фабричных искать.

— Я согласная, — снова подала голос Евдокия. — Скажу, родственница дальняя. От мужика ушла, мол, пил, дрался, оттого и синяк под глазом.

— Ты себя в зеркало видела? — недоверчиво покачал головой Дмитрий. — Кто тебе поверит, что у тебя мастеровые в родне?

— А ну выйдите-ка из кареты! — велела им она, и почти выпихала друзей за дверь.

— Что я там не видел, — хмыкнул Будищев, но спорить не стал.

Судя по всему, у Дуняши была припасена одежда на все случаи в жизни, и часть этого гардероба она предусмотрительно захватила с собой. Не прошло и нескольких минут, как наружу выглянула молодая женщина, более всего похожую на небогатую горожанку из простых. Пышная господская прическа спряталась под платком, с пальцев исчезли перстни, а вместо фривольного и яркого платья, разом выдающего принадлежность к древнейшей профессии, появились скромная ситцевая кофточка и сатиновая юбка. И только обильно припудренный синяк выбивался из образа.

— Мать моя женщина! — изумился подобному преображению Дмитрий и пихнул в бок совершенно обалдевшего Федю.

— Ага, баба, — поддакнул тот.

— Шубка не подходит, — скромно потупила глаза бывшая Лаура, как будто и впрямь в чем-то была виновата.

— Решаемый вопрос, — хмыкнул подпоручик, после чего обернулся к Шматову. — Значит, на том и порешим. Вези нашу подопечную в дом Филипповых, ну и помоги там печь растопить, продуктов прикупить и все такое прочее.

— А ты?

— А я домой сам дойду. Тут недалеко, да и я без мундира, так что доберусь без урона чести. Завтра встретимся.

Федор в ответ недоверчиво посмотрел на друга, как бы говоря, кто тебя знает в какую кучу вляпаешься, однако спорить не стал и снова полез на козлы. Дмитрий махнул ему с Дуней на прощанье рукой и неторопливо пошагал по улице. Все тело болело, побитое лицо нещадно саднило, но он упорно шагал вперед, успев несколько раз пожалеть о своем опрометчивом решении идти пешком. Но даже самая долгая дорога рано или поздно заканчивается, и наш герой все-таки добрался до своего парадного.

— Куда лезешь, бродяга?! — несокрушимой скалой встал на его пути швейцар.

— Пафнутьич, пошел нахрен! — хмуро отозвался ответственный квартиросъемщик. — Сил нет даже в морду тебе дать!

— Дмитрий Николаевич! — изумился привратник. — Кто же это вас так? А тут вот…

— Потом, братец, все потом, — вяло отмахнулся от него Будищев, и хотел было пройти мимо, но за спиной швейцара вдруг появились два жандарма, а третий зашел ему за спину и провозгласил казенным голосом, как будто провозглашал приговор.

— Подпоручик Будищев, вы арестованы!

— Вы что, охренели?

— Вот приказ генерала Черевина.

— Пошли вон! Я заместитель начальника царской охраны и отдать приказ о моем аресте может только сам государь Александр Николаевич.

— Хорош, заместитель, — издевательски отозвался жандарм, — позвольте спросить, господин подпоручик, где же вы были последние сутки?

— Выполнял особое задание, подробности которого разгласить не имею права. А вы с какой целью интересуетесь?

— Сегодня утром император Александр II почил в Бозе. У нас новый государь, Александр III Александрович!

— Охренеть! — только и смог сказать в ответ Дмитрий.

Глава 20

С тех самых пор, как Маша поступила на службу в дом Штиглицев, ей не приходилось попадать в такую сложную ситуацию. Сам господин барон, когда еще принимал ее, строго-настрого приказал, чтобы все письма, какие только могли попасть в их особняк, первым делом беспременно попадали к нему, а там уж он сам решит, кому их отдать. Мадемуазель Люсия, которой она, собственно, и служила, естественно, имела на этот счет свое мнение и ни в коем случае не собиралась мириться с подобной перлюстрацией. Ну и, конечно, молодой господин Людвиг Александрович очень бы удивился, если бы адресованное ему письмо попало к кому-нибудь другому.

Разбираться с корреспонденцией, приходившей в дом банкира со всего света было обязанностью секретаря, и ей, конечно, следовало передать полученный конверт ему, но…

Впрочем, обо всем по порядку. Обычно, пирожные и сладкие булочки в их дом по утрам доставлял мальчик из кондитерской лавки, но сегодня что-то случилось, и к ним никто не пришел. Конечно, никто бы не допустил, чтобы господа могли остаться голодными, но уж коли для утреннего кофе положены булочки с корицей, а полдничать в баронском доме полагалось с птифурами, то так тому и быть! Но несносная старая карга Клара, заправлявшая всем на кухне, разумеется, никого из своих посылать не стала, а настояла чтобы в лавку отправилась она. Дескать, эта русская бездельница, все равно ничего не делает, так пусть хоть пройдется!

Госпожа Люсия в последнее время пребывала в меланхолии, и защиты от нее ждать не приходилось, а Клара и прочие чухонцы вполне могли выжить бедную девушку из полюбившегося ей дома. А терять такое хорошее место, сами понимаете, ей не с руки. Так что делать было нечего, и она, накинув подаренную молодой госпожой шубку, быстро пошагала к кондитеру.

Над его лавкой развевался немного приспущенный имперский флаг с траурным крепом, а сам хозяин выглядел разбитым и глубоко несчастным.

— Прошу передать господину барону мои глубочайшие извинения, — печальным голосом заявил он. — Кончина нашего доброго государя стала большим ударом для всех нас, и потому все валится из рук, но, заверяю, такого больше не повториться!

— Кого?! — ахнула девушка, до сей поры знать не знавшая, что царь умер. — Ой, горе-то какое!

— Да, мой либер фройляйн. Это большая потеря для всех нас. Но, не извольте беспокоиться, я сию же секунду все исправлю и пошлю к вам киндер с заказом. Еще раз приношу свои извинения!

Узнав такую сногсшибательную новость, горничная тут же бросилась со всех ног домой, чтобы поделиться ею с хозяйкой, но едва не налетела на какого-то мальчишку.

— Ты что ль у молодой баронессы служишь? — поинтересовался он, дернув ее за подол шубки и воровато оглянулся.

— Я, — с достоинством, как и полагается уважающей себя прислуге в хорошем доме, отвечала ему Маша. — А тебе что с того?

— Письмо для твоей госпожи принес, — шмыгнул носом вихрастый посыльный.

— Так давай. Я передам.

— Не-а, велено лично в руки.

— Тогда сам неси.

— Еще чего! У вас там собака большая враз портки оборвет. Дураков нет!

— А мне какая печаль? Не хочешь отдавать, иди к Сердару, авось он передаст.

— Кобеля вашего Сердаром кличут? — заинтересовался мальчишка.

— Никто его не кличет. Он сам, куда ему надо приходит, да таким как ты уши откусывает!

— Беда, — задумался маленький проныра.

На самом деле, его старания были вполне понятны. Кто принесет послание, тому и чаевые, а уж если письмо долгожданное, так и награда может быть немалой. Вот только помогать ему Маша не собиралась, хотя…

Люсия Александровна в последнее время казалась сама не своя. Все душу ей этот проклятый Будищев вымотал! И письмо, конечно же, от него, от проклятущего! Вот и сидит юная баронесса дома, никуда глаз не кажет, даже в модные магазины… а раз новых вещиц у нее не появляется, стало быть, старые ей никуда девать не надо. А ведь могла бы Маше подарить!

И что делать? Вдруг она от этого письма повеселеет? А если, наоборот, еще больше закручинится? Ох, грехи наши тяжкие!

— Тебе, небось, господин Будищев заплатил за доставку? — как бы невзначай поинтересовалась она.

— А ты почем знаешь, что это от него?

— Да от кого же еще? Ни букета, ни коробочки с подарком, никакого другого презента. Сразу видать, кто посылал.

— Да, он.

— И что он скажет, коли узнает, что ты сплоховал, и письма не отдал?

— Не знаю, — насупился посыльный.

— Зато я знаю! Ох, чую, быть тебе драному…

— С чего бы? Я ему не служу, — неуверенно протянул мальчишка, в глубине души понимая, что если квартирант пожалуется отцу, служащему в его доме швейцаром, порки не миновать. Хотя, Дмитрий Николаевич жаловаться не станет, он такой…

— Ну, как знаешь, — пожала плечами девушка и хотела уже зайти в парадное, когда парнишка сдался.

— На, держи, — насупившись, буркнул он. — Только беспременно в руки молодой баронессы передай!

— Уж я-то передам, — с чувством полного превосходства ответила ему горничная и спрятала конверт в муфту.

Остановившись у комнаты Люсии, Маша на секунду задумалась, а ну как Александр Людвигович узнает, что она письмоношей заделалась, но с другой стороны, а как ему узнать? И барышню жалко, вон на ней уже лица нет. Эх, была не была!

— Дозвольте зайти, Люсия Александровна, — тихонько поскреблась она в дверь.

— Заходи, — отозвалась хозяйка, и тут же спросила, — а где ты пропадала? Я тебя искала, но никто не знал где ты.

— Так к пирожнику ходила, узнать отчего нам булочек не принесли.

— А почему ты?

— Клара Ромуальдовна велели.

— Ты мне служишь или Кларе? — рассердилась Люсия, но, взглянув на смутившуюся горничную, смягчилась и добавила уже спокойно, — скажи ей, чтобы впредь тебя чужими обязанностями не занимали, а не поймет, так я сама с ней поговорю.

— Слушаюсь, барышня, — присела в книксене Маша, радуясь про себя, что удалось хоть немного досадить этой старой грымзе, оставшись при этом невиноватой.

— Зачем же я хотела тебя видеть? — задумалась юная баронесса, не заметив сразу, как верная субретка тайком сует ей в руки конверт. — Что это?

— Письмо вам, — тихонько шепнула ей девушка и прибавила со значением в голосе, — от него!

— Убери, — поджала губы Люсия. — Не хочу ничего о нем знать!

— Как прикажете.

— Нет, каков нахал! Вздумал писать мне, как будто имеет на это право! И что он там только пишет…

— Да мне же откуда знать, барышня? Письмо-то запечатано!

— Вот и хорошо, вот и ладно. Отправь его назад нераспечатанным. Пусть знает…

Что должен знать Будищев, она не сказала, явно подразумевая, что все! Но хорошо изучившая свою хозяйку Маша не торопилась убирать заветное послание, а как бы невзначай, вертела его в руках, разжигая в баронессе любопытство.

— Так мне унести его господину секретарю, чтобы тот отправил назад?

— Господи, нет, конечно! Ведь тогда оно немедля попадет к отцу.

— Что поделаешь, такой уж у нас порядок…

— Как же ты бываешь иногда несносна, Мария! Ладно, давай сюда, я сама отправлю. А ты… ступай на кухню и скажи, чтобы… в общем, распорядись от моего имени!

— Как прикажете, барышня, — снова присела в книксене горничная, и вышла вон, не скрывая победной улыбки на лице.

Оставшись одна, Люсия некоторое время сидела смирно, продолжая сжимать в руке злосчастный конверт, но плотная мелованная бумага, казалось, жгла ей руку. Плюс ко всему, бессовестно дрыхнувший до сих пор Сердар, изволил проснуться, и тихонько подойти к хозяйке. Учуяв знакомый запах от конверта, пес мгновенно сбросил сонливость, и выразительно посмотрев на юную баронессу, сказал свое веское:

— Вав!

Не устояв перед таким аргументом, Люсия бросилась к бюро и взялась за нож из слоновой кости. Разрезав конверт, она вытащила наружу сложенный вдвое листок бумаги, и пробежала глазами текст. На лице ее в одно мгновение отразилась целая гамма чувств от крайней степени недоверия, до безумной радости.

Вскочив с места, она сначала прижала письмо к груди, будто надеясь почувствовать тепло тела своего возлюбленного, затем бросилась обнимать Сердара, после чего схватилась за колокольчик и громко в него позвонила.

— Что прикажете, барышня? — влетела в ее комнату Маша.

— Одеваться! — звонко воскликнула она и, не сумев сдержать радости, обняла еще и верную служанку. — Что-то я совсем засиделась в четырех стенах, мне срочно нужно развеяться.

— Как угодно-с!

Одеться для выхода, если вы не знали, не так-то просто. Надобно снять домашнее платье и одеть выходное, но выбрать следует не слишком праздничное, а то будет не скромно, но при этом и не совсем простое, чтобы не выглядеть монашкой. Затем, подобрать к нему в тон перчатки и шляпку, а по зимнему времени все это должно сочетаться с шубкой. А поскольку, все это совсем не быстро, то и сборы оказались вовсе не такими скорыми, как этого хотелось.

Под гардероб юной баронессы отводилась целая комната, куда, собственно, и удалились они с Машей. Сердар, разумеется, поспешил последовать за ними, но девушки не понаслышке зная его повадки, поспешили выпроводить пса. Тот, совершенно естественно, был против, о чем не преминул сообщить громким лаем, и это тоже заняло некоторое время. К несчастью, их возня привлекла внимание лакея Томаса, который заглянул в неприкрытую дверь и обнаружил конверт. Сообразив, что перед ним письмо, верный слуга тотчас отнес его хозяину. Так что когда Люсия и Мария оказались готовы к выходу, на их пути встал тот же самый лакей.

— Госпожа баронесса, — почтительно обратился он к молодой хозяйке. — Ваш отец желает говорить с вами. Немедленно.

— Отчего такая срочность? — удивилась барышня.

— Я не знаю.

— Хорошо. Маша и ты, Сердар, подождите меня здесь.

Как всегда, оказавшись перед родителем, Люсия внутренне ощетинилась, не ожидая для себя ничего хорошего. Обычно, внутри их семьи все говорили по-немецки, но, давно сообразившая, что отца это раздражает, она обратилась к нему по-русски.

— Вы хотели видеть меня?

— Да, — ответил он ей и после недолгой заминки добавил, — дочь моя.

— Слушаю вас.

— Я желал бы знать, куда вы направляетесь?

— Давно ли вас, батюшка, стали интересовать подобные вещи? — не удержалась от шпильки Люсия.

— С тех самых пор, как вы родились, — сумел сохранить невозмутимость старый барон.

— Странно, раньше вы не давали повода заподозрить вас в подобных чувствах. Впрочем, если вам угодно знать, то я намерена немного прогуляться. Возможно, зайду в какой-нибудь магазин.

— Я бы просил вас, юная фройляйн, остаться сегодня дома.

— Могу я узнать, отчего у вас возникло такое пожелание?

— Кажется, я не должен давать вам отчета, — усмехнулся уголками губ банкир.

— Тем не менее, я настаиваю!

— Извольте, — кивнул отец, протягивая ей уже знакомый конверт. — Дело в том, что мне стало знакомо содержание этого послания и я намерен не дать вам совершить очередную глупость.

Обмершая барышня почти с ненавистью посмотрела на покрытую морщинистой кожей руку отца, крупные узловатые пальцы с почти желтыми ногтями, сжимающие конверт. Потом подняла взгляд на его лицо и как будто увидела его в первый раз. Аккуратно расчесанные редкие волосы и бакенбарды совершенно поседели, а воротник сюртука, несмотря на все усилия камердинера, усыпан старческой перхотью. Все это усугублялось нездоровым цветом лица и выцветшими холодными глазами. На какое-то мгновение ей даже показалось, что это не отец, а посланник потустороннего мира из сказок Гофмана.

— Как вы сказали? — спросила она дрожащим голосом. — Очередную глупость?

— Именно так, дитя мое!

— Ваше дитя?! — взвилась Люсия. — Давно ли вы вспомнили, что я ваша дочь? Всю жизнь, вы смотрели на меня, даже не стараясь скрыть свою неприязнь. Едва я хоть немного выросла, вы тут же отправили меня в институт, якобы учиться, а на самом деле, чтобы убрать меня с глаз. Всех девочек забирали домой на каникулы и праздники, и только я одна, оставаясь в мрачных дортуарах Смольного, бессильно плакала по ночам в подушку, не понимая, за что меня ненавидит собственный отец.

— Вы закончили? — холодно осведомился глава семьи.

— Нет! — буквально выкрикнула ему в лицо дочь. — Безжалостный рок лишил меня возможности познать материнскую любовь, но вы сумели лишить меня и отцовской. Будь на то ваша воля, вы разлучили бы меня и с Людвигом, но к счастью, над его чувствами вы не властны! И вот когда, наконец, появился человек, которому небезразлична именно я, а не моё приданое, вы желаете не дать сделать мне ошибку? О, моя единственная ошибка, что я ваша дочь!

— Надеюсь, теперь все?

— Господи, да есть ли у вас сердце?!

— А теперь послушайте меня, юная фройляйн. Вполне вероятно, вы правы и я был не лучшим отцом. Главным доказательством этого, очевидно, является ваша пылкая речь, ибо будь вы хорошо воспитаны, то никогда бы не осмелились сказать мне все эти грубые и несправедливые слова. Но сейчас речь не об этом. Я прожил долгую жизнь и знал многих людей, в том числе и таких, как господин Будищев…

— Да вы со всеми вашими богатствами и фальшивой благотворительностью не стоите и его ногтя!

— Может и так, — не стал спорить банкир. — Он, несомненно, человек незаурядный и изобретательный. К тому же не лишенный известных достоинств. Но, несмотря на все свои научные и коммерческие достижения, которых я и не думаю отрицать, он никогда не достигнет ни славы, ни состояния.

— И почему же вы так решили?

— Видите ли, Люсия. Он – мизантроп. Ему, кажется, что вокруг него враги, которые его ненавидят, и которых он в свою очередь готов ненавидеть в ответ. Именно поэтому Дмитрий, как дикий зверь, всегда настороже. Да, дикие звери, красивы и грациозны, но с ними нельзя жить рядом, не опасаясь при этом за свою безопасность.

— Зачем вы мне это говорите?

— Затем, что я никогда не дам согласия на ваш брак.

— Позвольте, но вы фактически уже дали его!

— Вовсе нет, — слабо улыбнулся старый барон и легонько потряс злосчастным конвертом. — Я поставил претенденту на вашу руку одно условие и из этого письма вполне очевидно, что господин Будищев им пренебрег. Я не буду давать оценку этому решению, но намерен скрупулезно придерживаться буквы нашего договора.

— О, как это похоже на вас, либер фатер! Вы все просчитали заранее и теперь наслаждаетесь победой… а вы не подумали, что мне не нужно ваше согласие, чтобы быть с любимым человеком?

— Это еще не все.

— О чем вы?

— Известно ли вам, юная фройляйн, что сегодня утром скончался наш государь?

— Не может быть. Еще вчера он был вполне здоров!

— Как ни прискорбно, но это так.

— Это весьма печально, но я, все же, не понимаю…

— Если угодно, я объясню. Господин Будищев креатура графа Лорис-Меликова и, соответственно, светлейшей княгини Юрьевской. Пока император Александр Николаевич здравствовал, положение этих людей оставалось незыблемым, но теперь на престол взойдет его сын. Всем известно, что он терпеть не может ни первого, ни вторую, а потому их удаление от двора лишь вопрос времени. Надо ли говорить, что все их ставленники и уж тем более сторонники последуют за ними?

— Но… ведь он совсем недавно спас государя от террористов?

— Вы еще очень молоды, дочь моя, — вздохнул старый банкир, — и не знаете, что услуги оказанные прошлому царствованию, ни к чему не обязывают нового монарха. Посему прошу, не предпринимайте сейчас ничего, не посоветовавшись прежде со мной. Недавние события, о которых вы только что упомянули, дали возможность претендовать вам на весьма высокое положение при дворе. Но любая оплошность может все испортить.

— Мне все равно! — отвечала ему Люсия, хотя уже и не таким уверенным тоном.

Услышав этот ответ, утомленный ее упорным сопротивлением Штиглиц решился на крайние меры.

— Томас! — кликнул он слугу.

— Слушаю, господин барон, — выскочил тот как черт из табакерки.

— Госпожа Люсия нездорова и не может покидать дом без разрешения врача!

— Да, господин барон!

— Проводите ее в комнату.

— Слушаюсь, — кивнул тот, и, обернувшись к барышне, хотел было сделать приглашающий жест, но та и не думала повиноваться.

— Сердар! — громко крикнула она, и через секунду рядом с ней оказался ее любимец.

Быстро оценив ситуацию, молодой пес встал между лакеем и хозяйкой и, оскалив клыки, издал негромкий рык, которого впрочем, вполне хватило, чтобы эстонец утратил свою флегматичность.

— Если ты еще раз протянешь ко мне свою руку, Сердар ее откусит! — пообещала баронесса.

— Нет-нет, что вы, — пробормотал прислужник, в ужасе косясь на оскалившегося алабая.

— Люсия, остановитесь! — сокрушенно вздохнул банкир. — Вам все равно не быть вместе. Мне только что сообщили, что издан приказ об аресте господина Будищева. Именно поэтому я стремился удержать вас от необдуманных поступков.

— Вы лжете! — выкрикнула дочь ему в лицо.

— К сожалению, нет, — покачал головой отец, и девушка с ужасом поняла, что он говорит правду.

— Но в чем его обвиняют?

— Подробности мне не известны, но зная насколько могущественны его недоброжелатели, могу сказать, что повод для приговора найдется.

— Что же делать? — всхлипнула баронесса, чувствуя, как подкашиваются ее ноги.

— Вообще-то, выход есть, — заметил после недолгого молчания Штиглиц. — Конечно, мое влияние теперь не столь велико, как прежде, но облегчить участь вашего бывшего жениха, мне, пожалуй, под силу.

— Что вы хотите взамен? — тихо спросила помертвевшая внутри Люсия.

— Для начала пообещайте, что не станете натравливать своего зверя на наших слуг.

— Я сделаю все, что вам угодно, только помогите ему!

При взгляде на покойного родителя Александр едва не прослезился. Что бы ни говорили досужие кумушки обоих полов, каких множество обреталось при дворе и вообще в столице, отца он любил. Политики его, в особенности внутренней, он не одобрял, это верно. Светлейшую княгиню Юрьевскую, осмелившуюся занять место его матери, пока та была еще жива, ненавидел, это тоже правда. Но вот лежащего перед ним человека любил и почитал, как и полагается примерному сыну.

Он помнил, как этот большой и сильный, а в ту пору еще и молодой император носил его на руках и подкидывал вверх, отчего у маленького Сашки, которого все называли «бульдожкой», захватывало дух. Как он впервые вывел его на плац перед лейб-гусарским полком и объявил юного великого князя его шефом…

И вот теперь отец умер, а Александр стал императором и теперь ему придется вести этот огромный корабль под названием «Россия» по бушующему морю. И нет никого, с кем можно разделить эту тяжелую ношу!

Прикоснувшись губами к холодному лбу покойника в последний раз, государь перекрестился и твердым шагом вышел в соседний зал, где нестройною толпой теснились министры правительства, доставшегося ему от отца. Внимательный взгляд холодно скользнул по их парадным мундирам, блестящих от золотого шитья и многочисленных орденов, совершенно не замечая лиц, будто это и не люди вовсе, а механизмы. Неисправные. Не те, что ему нужны.

— Господа, — негромко сказал он, обращаясь ко всем присутствующим разом. — Мы не нуждаемся более в ваших услугах. Имена ваших преемников вы узнаете позже.

В переполненном зале повисла гробовая тишина, ибо это был скандал. Обычно, отправляя в отставку высших сановников империи, прошлый император благодарил их за службу, жаловал награды, вводил в государственный совет или давал какую-либо иную синекуру, из числа специально предназначенных для вчерашних властителей, ныне вышедших в тираж. И вот, пожалуйста…

Но если лицо Лорис-Меликова оставалось бесстрастным, ибо многоопытный армянин хорошо знал о неприязни к нему нового царя, и нисколько не обманывался на этот счет, то на генерал-адмирала было жалко смотреть. Эдак великих князей в России еще от службы не отстраняли и, никак не ожидавший подобного афронта Константин Николаевич стоял перед августейшим племянником с дрожащими губами, будто нашкодивший гимназист перед инспектором.

А новый государь уже шел дальше, оставив за спиной остолбеневших царедворцев со всеми их обманутыми чаяниями. На выходе его ждала охрана во главе с бессменным капитаном Кохом. Последний выглядел куда бледнее обычного, что, в общем, неудивительно, принимая во внимание его преданность к покойному императору.

— Здоров ли ты? — счел нужным спросить его Александр.

— Так точно, ваше императорское величество! — вытянулся офицер.

— Что же, хорошо. Служи, брат, мне верные люди нужны!

— Счастлив быть полезным вашему величеству!

— А где твой помощник? — неожиданно сам для себя спросил царь. — Ну, этот, из моряков…

Тут государь немного слукавил. Обладая с детства хорошей памятью, он знал в лицо и по именам большинство служителей и придворных, а также многих, с кем сводила его судьба. Так что Будищева он помнил, причем, еще с Балкан. Что-то было необычное в этом нижнем чине, оказавшемся бастардом графа Блудова. А потом он еще и дослужился до офицера, не говоря уж о недавнем спасении его… теперь уже покойного отца.

На лице капитана отразилась целая гамма чувств, но кривить душой перед своим сюзереном он не посмел и, вытянувшись еще более, четко отрапортовал.

— Подпоручик Будищев находится под арестом!

— За что? — искренне удивился император, — кажется, я не отдавал подобных приказов…

— Распоряжение генерала Черевина! — продолжал нести правду-матку Кох, несмотря на выразительные взгляды стоящих за спиной государя людей.

— Интересно, что же он натворил? — обернулся к товарищу шефа жандармов Александр.

— Э…мм… а черт его знает! — ответил успевший с утра приложиться к рюмке генерал, давно забывший в чем провинность офицера.

— Вот как?

— Ваше величество, — почтительно приблизился к царю граф Дмитрий Толстой. — За подпоручиком числятся некоторые неблаговидные поступки.

— Какие же? — заинтересовался император и, видя, что приближенные затрудняются ответить, перевел взгляд на Коха. — А что, брат, хорошо ли служил Будищев?

— Осмелюсь доложить, ваше величество, превосходно! Именно он представил прожект реорганизации охраны первых лиц государства, горячо одобренный вашим незабвенным родителем!

— Любопытно. Мы желаем ознакомиться с этим документом.

— Сегодня же вечером я представлю его вашему августейшему вниманию, — почтительно поклонился Толстой, бросив на простодушного Коха злобный взгляд.

Еще вчера, граф собирался покинуть ставшую негостеприимной столицу и отправиться к новому месту службы. Известие о смерти императора застигло его практически на перроне, после чего дальний родственник великого писателя размашисто перекрестился и велел поворачивать оглобли. Справедливо полагая Будищева причастным к своему неудавшемуся удалению от двора, Дмитрий Андреевич упросил хорошо знакомого ему Черевина арестовать слишком бойкого моряка, чтобы затем опорочить его, но в последний момент все пошло как-то не так…

Глава 21

Первая гауптвахта в Петербурге появилась еще при блаженной памяти императоре Петре Великом и предназначалась для размещения караульных солдат. Впоследствии там же стали содержаться проштрафившиеся офицеры, для которых были устроены отдельные камеры, больше напоминавшие дешевые номера в провинциальных гостиницах. В царствование праправнука Петра – императора Александра Благословенного здание гауптвахты на Сенном рынке перестроили в камне по проекту известного итальянского архитектора Луиджи Руска.

Что интересно, отбывали наказание на гауптвахте не только военные, но и статские, от весьма известного в свое время журналиста Николая Греча, до писателя Федора Достоевского. И сюда же, как это ни странно, привезли арестованного Будищева.

Поскольку большая часть гарнизонных войск и командовавших им офицеров принимала участие в проходивших по всей столице траурных церемониях, принимал его молоденький прапорщик, очевидно, оставленный старшими товарищами за главного. Вид у него был, что называется, лихой и немного восторженный, чтобы не сказать придурковатый.

— Да, это не Рио-де-Жанейро! — скривил разбитые губы подпоручик, обозрев унылый плац и обшарпанные стены будущего памятника архитектуры федерального значения.

— Вы бывали в Бразилии? — удивленно воскликнул молодой офицер.

— Нет, мой друг, — светским тоном ответил ему арестованный, — но собираюсь посетить в самое ближайшее время.

— Ах, как я вам завидую! — мечтательно протянул исполняющий обязанности начальника. — Вы – моряки можете бывать в далеких странах, видеть тамошние красоты и чудеса…

— Хотите поменяться?

— Что?! О, понимаю, это шутка. Веселый вы человек, господин Будищев!

— Угу, обхохочешься.

— Содержаться вы будете здесь, — открыл дверь камеры провожатый.

Заглянув внутрь, Дмитрий увидел стоящую у стены узкую кровать, застеленную шерстяным одеялом, а рядом с ней невысокую этажерку, очевидно предназначенную для личных вещей. У небольшого окошка, забранного частой решеткой, расположился грубо сколоченный стол и такой же табурет. В углу сложенная из кирпичей печь. На этом список удобств заканчивался, поскольку ни параши, ни даже умывальника в узилище не наблюдалось.

— Если угодно будет облегчиться, — правильно понял его взгляд прапорщик, — вызовете караульного, тот проводит вас в уборную. То же касается и умывания. Постель довольно жесткая, но это ничего. Вы можете послать домой за периной и подушками. Столоваться из здешнего котла также не рекомендую, лучше пошлите человека в любой трактир или даже ресторацию. За пятачок любой из здешних солдат будет счастлив услужить вашему благородию.

— Просто курорт, — не смог удержаться от оценки моряк.

— Смотря с чем сравнивать, — ухмыльнулся прапорщик. — Сейчас пришлю истопника с дровами, так что не замерзнете.

— Благодарю, — кивнул ему Будищев, борясь с желанием дать на чай.

— Да, чуть не забыл, — повернулся к нему собравшийся уже уходить прапорщик. — Когда пошлете за постелью, распорядитесь доставить вам мундир. Если, конечно, не желаете здесь задерживаться и далее.

— В смысле?

— Но вас же подвергли аресту за ношение партикулярного платья!

— Что?!

— Так написано в сопроводительных документах, — пожал плечами офицер.

— И часто за такое сажают?

— За нарушение формы одежды? Да не то чтобы часто, но случается. Бывает господа офицеры перестараются с горячительными напитками, да по ошибке чужую фуражку или того хуже мундир напялят и в эдаком расхристанном виде попадутся начальству. Вот их голубчиков и к нам.

— Сурово!

— Да что вы, разве же это наказание? Вот при блаженной памяти императоре Николае Павловиче за эдакий пердимонокль некоего конногвардейца на Кавказ тем же чином перевели. И всего-то вины было, что колет своего товарища кавалергарда накинул, но тут как на грех, навстречу сам Михаил Павлович. Ну и поехал бедолага горцев усмирять.[62]

— В ближайшее время непременно воспользуюсь вашей рекомендацией, — пообещал словоохотливому провожатому Дмитрий.

Тот с полуслова понял намек и вышел вон, оставив «узника» одного. По сравнению с прошлым заключением, когда мастеровой Будищев оказался в общей камере с уголовниками, условия и впрямь были царскими. Все же, как ни крути, а офицером быть лучше, чем представителем простого народа!

Через пару минут, снова лязгнул засов и на пороге появился солдат с охапкой дров.

— Дозвольте, ваше благородие? — для порядку поинтересовался нижний чин и с грохотом уронил свою ношу на пол.

Вытащив из кармана шаровар небольшой нож, истопник споро наколол щепок и принялся укладывать их в печи, после чего взялся за огниво. Услышав, как тот бьет кремнем по кресалу, Дмитрий уже хотел предложить солдату спички, но тот неожиданно быстро справился и сам. Быстро раздув угодившую на трут искру, он сунул ее в кучу щепок и та немедленно занялась.

— Ловко! — похвалил служивого Будищев.

— Так ведь, мы к такому сызмальства приучены, — пожал плечами рядовой, после чего вопросительно посмотрел на переодетого в штатское офицера. — Не будет ли каких поручений, ваше благородие?

— Прими-ка, — сунул ему монетку подпоручик, после чего вполголоса спросил. — Нельзя ли записку отнести моим друзьям?

— Отчего же нельзя, — охотно согласился солдат. — Только надоть, у их благородия господина коменданта бумагу взять с пером. Коли угодно так я расстараюсь…

— Не надо, — остановил его Дмитрий и вытащил из кармана записную книжку с серебряным карандашом. — Сами справимся.

Что интересно, при задержании его не стали обыскивать. Жандармы попросили его сдать оружие, и, получив два револьвера с патронами и нож, совершенно успокоились. Что же касается бумажника, часов и тому подобных мелочей, то они остались у арестованного, заставив его немного пожалеть о своей «честности». Быстро написав две записки, он отдал их истопнику.

— Вот эту отнесешь господину инженеру Барановскому на Сампсониевский, а эту на Выборгскую сторону отставному ефрейтору Шматову. Адрес я для верности сверху написал. Сделаешь все как надо, получишь полтину.

— Все исполним в лучшем виде, ваше благородие! Может, прикажете самоварчик раскочегарить?

— Нет, — мотнул головой подпоручик. — Спать хочу, больше чем в, мать ее, Бразилию!

— Как угодно-с.

Следующие два дня прошли совершенно спокойно. За это время Дмитрий показал себя образцовым заключенным. Ел, спал, гулял, когда положено. Едва ему доставили форму, тут же в нее переоделся, вызвав немалое уважение у нижних чинов своим иконостасом. Начальство, узнав, что под караулом находится спаситель Александра Освободителя, тоже прониклось. Комендант Петербурга генерал Самсонов – коренастый худощавый старик со звездой святой Анны, украшенной императорской короной, на мундире и траурным крепом на рукаве, вскоре прискакал осведомиться у арестованного, нет ли жалоб? Услышав, что не имеется, удовлетворенно кивнул, но видимо впечатленный синяками на лице, все же распорядился прислать доктора.

Все это в глазах Будищева выглядело каким-то непонятным фарсом, но он и не подумал ни с кем спорить или протестовать, а спокойно плыл по течению, и, казалось, совершенно не заботился, куда его вынесет. Навестивших его Барановского и Шматова просил о нем не беспокоиться, но позаботиться в случае надобности о Степаниде.

Развязка наступила утром третьего дня. Дмитрий как обычно встал рано, умылся ледяной водой, проделал гимнастику, что в ограниченном пространстве его камеры было совсем не просто, и приказал караульному солдату позвать цирюльника. Тот привычно нагрел воды, затем намылил щеки и подбородок своего клиента взбитой пеной и, взявшись за бритву, принялся скоблить едва отросшую щетину. Стоила эта процедура три копейки, но Будищев платил пять, да еще в самый первый раз дал сверху полтину на одеколон, так что подрабатывающий брадобреем нижний чин старался изо всех сил.

За этим занятием их и застал все тот же молодой и жизнерадостный прапорщик, принимавший арестованного в первый день.

— Как славно, что вы успели побриться! — радостно воскликнул он, появившись на пороге камеры.

— Хотите пригласить меня на свидание? — иронично отозвался подпоручик.

— Нет, что вы, — смешался тот.

— Не тушуйтесь так, — скупо улыбнулся Дмитрий. — Вы тоже не в моем вкусе.

— За вами приехали, — зачем-то понизив голос, сообщил прапорщик.

— Жандармы?

— В том-то и дело что нет! То есть не совсем. В общем, из дворцовой полиции.

— Подумать только, какая честь!

Присланный за ним штабс-капитан, оказался Будищеву незнакомым, но вел себя вполне корректно. Пригласив заключенного занять место в экипаже, сам устроился напротив, а два стражника заняли места на запятках кареты.

— Трогай! — велел офицер кучеру.

— И куда меня? — поинтересовался Дмитрий.

— Скоро узнаете, — туманно ответил провожатый.

Приди в голову бывшего охотника Болховского полка мысль сбежать, он проделал бы это с легкостью, но вот желания-то и не было. Зачем ему это? Что потом? Скрываться? Уехать за границу? Так что он просто откинулся на спинку сиденья, постаравшись устроиться с наибольшим комфортом. Как оказалось, его спутник тоже не отличался словоохотливостью и поэтому они весь оставшийся путь провели в молчании.

— Выходите! — велел ему штабс-капитан, когда карета остановилась.

Выглянув из экипажа, Будищев понял, что его доставили в Зимний дворец, к тому самому подъезду, куда они с Федором привезли раненного императора Александра II. Потом он долго шел по знакомым коридорам, пока не оказался перед царским кабинетом. Вышколенные лакеи беззвучно отворили высокие двустворчатые двери, и подпоручик шагнул внутрь.

В глубине большой комнаты или, скорее, маленького зала, за столом сидел новый император и что-то внимательно читал, время от времени черкая по строчкам карандашом.

— Здравия желаю, вашему императорскому величеству, — негромко произнес Дмитрий, нарушив затянувшееся молчание.

— Вот и ты, — поднял голову Александр и, внимательно посмотрев на своего подданного, усмехнулся, — хорош, нечего сказать!

Обескураженный таким приемом подпоручик в ответ лишь пожал плечами, дескать, уж каков есть. Царь, судя по всему, тоже не ждал ответа и после недолгой паузы продолжил.

— Ума не приложу, что с тобой делать? Читаю вот твой прожект охраны первых лиц государства и вижу, что офицер ты дельный и за дело радеешь. Незабвенного родителя моего от злоумышленников спас. От изобретательства твоего отечеству опять же большая польза. Один беспроволочный телеграф чего стоит! Да и картечницы твои в походе на Геок-тепе себя недурно показали.

— Служу царю и отечеству, — мрачно отозвался Дмитрий.

— Да неужто! — язвительно отозвался император. — А бессудные расправы тебя кто уполномочил творить?

— Эти люди были причастны к убийству вашего отца!

— Знаю! Оттого ты и не под судом до сих пор. Но теперь уж как хочешь, а терпеть подобного я не намерен!

— Так больше и не надо.

— Что ты имеешь в виду?

— Террористы закончились. Я имею в виду тех, кто участвовал в том покушении на государя. Да вот только… отчего он умер?

На какое-то мгновение Александр помрачнел, но затем справился с переживанием и глухо ответил:

— У моего отца было большое сердце, болевшее за каждого из его подданных. Четыре дня назад оно не выдержало.

— Мне жаль, — не нашел другого ответа Дмитрий.

— Жаль ему, — покачал головой император, потом, очевидно, что-то для себя решив, продолжил не терпящим возражений голосом. — Вот что я тебе скажу, Будищев. Человек ты, хоть и полезный, но все мои ближайшие помощники отчего-то злы на тебя. А коли я твою натуру правильно понял, через это может много крови пролиться. Но для меня и государства эти люди во сто крат нужнее, чем ты, тут уж не обессудь. Посему, отправляйся-ка, брат, в отставку.

— Благодарю, ваше величество!

— За что же? — удивился царь, явно не ожидавший такой реакции. — Или ты не желаешь мне служить?

— Честно говоря, государь, меня Лорис-Меликов заставил заняться охраной вашего отца. Я не хотел этого назначения, а теперь не хочу еще больше. Ни службы, ни наград, ничего!

— И признания отца, а также титула? — прищурился император.

— Посмотрите на меня, ваше величество, ну какой я граф?

— Пусть будет так, — кивнул царь. — Не хочешь быть графом, твоя воля! Но без награды я тебя отпустить не могу. Сначала о делах прошлых. За дело на Бендесенском перевале Скобелев тебя против правил наградил пятым знаком военного ордена. Следовало бы заменить его на орден святого Георгия четвертого класса, да он уже есть. Третий же класс подпоручику не по чину, а посему жалую золотым палашом с надписью «За храбрость». Что же касается спасения государя, то вот от него остался портрет.

С этими словами, Александр протянул Будищеву небольшой овальный медальон с изображением покойного теперь уже императора в мундире гвардейского флотского экипажа. Для ношения на орденской ленте сверху было предусмотрено кольцо, а по ободку шел ряд мелких бриллиантов.

— Можешь гордиться, — продолжил государь, — не всякий адмирал такую награду имеет.

Что следует говорить, в таких случаях Дмитрий не знал, а потому принял знак монаршего благоволения молча.

— От меня же, прими следующий чин, с ним в отставку и выйдешь. А напоследок, я тебе уже как частное лицо скажу, уезжай на пару лет из России.

— Непременно воспользуюсь этой рекомендацией, ваше величество!

— Если есть о чем просить, говори сейчас.

— Никак нет! Хотя…

— Что?

— Со мной были отставной ефрейтор Шматов и сестра милосердия Штиглиц. Их заслуги в спасении не меньше моих.

— Ну, что касается баронессы, то это не твоя печаль, — усмехнулся в густую бороду царь. — А что до Шматова… а ведь я его помню… он тогда в госпитале, стервец, лежал раненый. Выперся передо мной, кальсоны грязные, сам на ногах еле стоит. Но герой!

— Так точно! Вы его еще крестом наградили.

— Было дело. И теперь своей милостью не оставлю. Быть ему потомственным почетным гражданином и наградных десят… нет, пять тысяч рублей. Можешь обрадовать.

— Благодарю, ваше величество.

— Тогда ступай.

Уже на улице ему встретился капитан Кох. Карла Ивановича тоже отставили от охраны первых персон, но, в отличие от Будищева, в отставку не выперли, а прикомандировали к министерству внутренних дел, пообещав со временем дать какую-нибудь не слишком обременительную должность. Узнав о том, что его бывший подчиненный теперь в Зимнем дворце, сдававший дела капитан счел необходимым встретиться.

— Весьма жаль, Дмитрий Николаевич, что все закончилось именно таким образом, — извиняющимся тоном заметил он. — Хочу заметить, что узнав о вашем аресте, я со своей стороны дал вам лучшую аттестацию из возможных. Надеюсь, она хоть немного помогла вам!

— Благодарю, — кивнул отставной поручик, протягивая руку. — Для меня было честью и удовольствием служить с вами!

— И для меня, — ответил ему Кох, обмениваясь крепким рукопожатием. — Кстати, новый начальник охраны получил высочайшее повеление при организации службы следовать вашему прожекту.

— Флаг им в руки, — усмехнулся Дмитрий, из деликатности не став упоминать про транспарант и паровоз.

— Но мне казалось, что вам будет приятно узнать об этом.

— Мне? Очень!

На этом они расстались, не имея более намерения встречаться и продолжать знакомство, случившееся при столь трагических обстоятельствах. Кох продолжил службу, и хотя никогда не занимал более заметных должностей, закончил ее в генеральском чине, окруженный всеобщим почетом и уважением. Будищев же…

— Граф! — заорал Федька, кидаясь навстречу однополчанину. — Отпустили? Что же ты не сообщил, я бы встретил!

— Тише ты, чертушка, ребра переломаешь, — сделал попытку увернуться от объятий Дмитрий, но не тут-то было.

— Ишь каков, — обиженно выговаривал ему однополчанин, продолжая сжимать в объятиях. — А я уж не знал, чего и делать. То ли новому царю в ноги кинуться, то ли на гауптвахту напасть.

— Только этого не хватало, — поспешила урезонить сожителя Анна, после чего все же поздоровалась с незваным гостем. — Проходите, Дмитрий Николаевич, располагайтесь. Кушать будете?

— С удовольствием, — отвечал ей Будищев. — А то на губе я завтрак пропустил, а во дворце не кормили.

— Во дворце?! — хором воскликнули удивленные хозяева.

— Ну да, с самого утра забрали с Сенной и представили пред светлы очи нового государя императора.

— И… что? — напряженно спросил Шматов.

— Да все нормально, — поспешил успокоить приятеля Дмитрий. — Тебя скоро наградят, будешь потомственным почетным гражданином. Ну и денег немного отсыплют от царских щедрот.

— Ишь ты, — потрясенно прошептал отставной ефрейтор. — Потомственный почетный гражданин! Это же не фунт изюму…

— Вот-вот, выше только дворяне.

— Вот и славно, — заметила вдовушка, уставляя рядом с принесшим столь радостную весть гостем тарелки с разной снедью. — Откушайте, Дмитрий Николаевич, чем бог послал.

— А я смотрю, Господь вас не забывает, — ухмыльнулся Будищев, при виде полной чашки наваристых щей, миски и холодной телятины, а также полного графинчика с хлебным вином.

Дальше располагались квашеная капуста, заливная рыба и еще какие-то закуски. Судя по всему, его друзья не бедствовали, и это не могло не радовать.

— За такое грех не выпить! — заявил Федор, разливая водку.

— Ну, за свежеиспеченного потомственного гражданина! — поднял свою рюмку Будищев, после чего легонько стукнув краями посуды, они дружно выпили.

— А вас-то наградили? — поинтересовалась вдова.

— И впрямь, — спохватился Шматов, — не могли же они тебя обойти!

— Естественно, — ухмыльнулся Дмитрий и достал из-за пазухи медальон с императорским портретом. — Гляди вот, что дали на прощание перед отставкой.

— Как это? — изумился Федор.

— Да вот так, дружище. Я теперь человек вольный!

— Красивая вещь, — задумчиво заметила Анна, разглядывая царский подарок. — Поди, больших денег стоит!

— А черт его знает, — отозвался с набитым ртом Будищев. — Я его в любом случае продавать не стану. Какая-никакая, а память. Тем более там с обратной стороны написано.

— Поручику Будищеву в память об оказанных услугах от неизменного благосклонного Александра, — прочитала вдова Виртанен. — Ишь как!

— Отчего же тогда в отставку? — спросил Шматов. — Я думал, ты еще превосходительством станешь!

— Генералов в России как собак нерезаных, — усмехнулся гость, отложив в сторону ложку, — так что, как-нибудь обойдусь.

— А я жениться надумал, — сообщил Федя, наливая по второй.

— Хорошее дело, а на ком? — не удержался от ерничества Дмитрий, но, заметив, как вытянулось лицо хозяйки, тут же повинился. — Ну прости дурака, Аннушка. Сама знаешь, язык у меня без костей!

— Да ну вас! — обиженно отвернулась будущая потомственная гражданка и демонстративно вышла в соседнюю комнату.

— Зачем ты так? — нахмурился друг.

— Извини, брат, — посерьезнел Будищев. — Просто есть одна вещь, которую я должен тебе рассказать.

— Какая еще вещь?

— Я хоть от двора и отставлен, но уж больно многим большим людям успел мозоли отдавить. До меня им не добраться, тем более что я собираюсь на время уехать из России, а вот на тебе и твоих близких они могут попробовать отыграться.

— С чего бы это? Я человек маленький.

— Знаешь много. Точнее, можешь знать, но им это без разницы.

— О чем?

— О том, кто и как старался на тот свет нашего государя отправить.

— Вот оно что, — задумался Шматов, — и ты, стало быть, уедешь?

— Ненадолго. На год или два. Хочешь со мной?

— Ежели по совести, то нет, — мотнул головой парень, после чего будто спохватившись, продолжил взволнованным голосом, — сам знаешь, я за тобой и в огонь, и в воду пойду, да только…

— Что?

— Пожить хочется по-людски. Без стрельбы, без бомб, без смертоубийства. Даст бог, в купцы выбиться, а нет, так и ладно. С Аннушкой детишек народить… А ты ведь не удержишься, куда-нибудь да встрянешь?

— Очень может быть, — согласился Дмитрий. — Ну что, еще по одной?

— Ага. Давай!

Похороны государя, отставка старого и назначение нового правительства и предстоящая коронация, взбудоражили высшую знать империи. Было понятно, что корабль государственного управления скоро круто развернется и кто знает, кому суждено остаться у руля, а кого, быть может, унесет за борт. Все теперь зависело от нового императора и его приближенных, самым влиятельным из которых, как поговаривали осведомленные люди, был князь Мещерский.

И хотя, сам он пока не занял никакой явной должности, оставаясь всего лишь простым камергером, тайное его влияние было трудно переоценить. Ходили слухи, что одного его слова было довольно, чтобы устроить, или же напротив, напрочь испортить карьеру любому придворному или сановнику. Поэтому, где бы теперь ни появлялся Владимир Петрович, его встречали подобострастные взгляды соискателей монаршей милости. Сам он однако, ничуть не переменился, оставаясь таким же простым и любезным, как и прежде. И только взгляд иной раз выдавал в нем хищника, способного ради своей потехи играть чужими судьбами и даже жизнями.

Впрочем, были люди, которых боялся и сам князь…

Как-то вечером, когда Мещерский обедал[63] в ресторане, к нему в кабинет без спроса зашел какой-то человек. Занятый поглощением пулярки[64] под соусом из трюфелей он не сразу обратил внимание на вошедшего, полагая, что это кто-то из прислуги, а когда все же поднял глаза, наткнулся на ледяной взгляд Будищева.

— Приятного аппетита, ваше сиятельство, — без тени улыбки на лице, поприветствовал он князя.

— Благодарю, — чудом не поперхнулся Владимир Петрович. — У вас ко мне какое-то дело?

— Я зашел попрощаться, — без обиняков начал Дмитрий.

— В как-каком смысле? — с трудом выговорил Мещерский.

— Уезжаю за границу. Вполне вероятно, мы больше не встретимся, если вы меня, конечно, к этому не вынудите.

— Что вы имеете в виду?

— В России остаются мои друзья и близкие, и мне очень не хотелось бы, чтобы с ними произошли какие-нибудь неприятности. Вы меня понимаете?

— Боюсь, что не совсем…

— Бросьте! Вы прекрасно знаете, что бывает, когда страдают мои близкие. Запомните сами и передайте своим подельникам, что если хоть один волос упадет с головы моих друзей, я приду за вами. За всеми вами!

— Простите, Дмитрий Николаевич, но вы склонны преувеличивать свое значение для нас.

— О как!

— Именно так. Судите сами, мы добились всего, чего хотели. Александр Александрович вступил на престол, а значит, гибельные для России реформы будут остановлены. Других помыслов у нас нет, а вы и ваши, хм, друзья никакой опасности не представляют…

— Вы в этом уверены? — в голосе Будищева промелькнули нотки иронии, заставив совсем уже было успокоившегося князя замереть от страха.

— Да, вы человек неординарный, — вынужден был согласиться Мещерский, — но не будете же вы вести свою вендетту, пока в России не закончатся чиновники?

— Нет, конечно. Можете считать, что я вовсе отказался от мести. Не провоцируйте меня и можете спать спокойно.

— О, можете положиться на меня в этом вопросе!

— Я рад, что мы поняли друг друга, — отозвался Дмитрий, продвигаясь к выходу.

— Бон вояж![65] – светским тоном поспрошался с ним князь, после чего схватил лежащую на коленях салфетку и бросился вытирать ставший неожиданно мокрым лоб.

Не обошли стороной траурные мероприятия и семейство Штиглицев. Конечно, старый банкир числился среди приближенных прежнего императора, что заставляло нынешнего относиться к нему с вполне оправданным подозрением, однако такую фигуру так просто было не задвинуть, а потому и самому барону, и членам его семьи всегда находилось место.

Впрочем, не все было так плохо. Людвига, успевшего проявить себя дельным артиллеристом, позвал к себе в штаб генерал-фельдцейхмейстер[66], так что карьеру молодого офицера можно было считать обеспеченной. К Люсии, неожиданно для всех, проявила благосклонность новая императрица Мария Федоровна и ходили слухи, что ее платье скоро украсит фрейлинский шифр. Было ли это признанием заслуг старого барона, или же наградой за участие отважной барышни в недавних печальных событиях никто доподлинно не знал, что, впрочем, совершенно не мешало досужим кумушкам обоих полов строить самые смелые предположения.

Будучи одной из наследниц громадного состояния Штиглицев, и оказавшись к тому же среди приближенных государыни, Люсия стала одной из самых завидных невест Петербурга, о чем ей не преминул сообщить отец.

— Мне все равно, батюшка, — кротко заметила она в ответ, меланхолично поглаживая холку Сердара.

— Напрасно вы так безучастны, дитя мое, — нахмурился банкир. — Я делаю все, чтобы обеспечить ваше будущее и смею рассчитывать на хотя бы минимальную благодарность.

— Мы, если помните, заключили договор. Вы свою часть исполнили в точности, а потому и я намерена соблюсти свою. В конце концов, я – Штиглиц, а слово члена нашей семьи чего-нибудь да значит!

— Рад это слышать, — проскрипел в ответ старый барон. — Вы правы, Будищев на свободе, и, как говорят, уехал из России. Забудьте о нем.

— Уже забыла. Простите, батюшка, но я очень устала и хотела бы прилечь.

— Конечно.

Оставшись одна, барышня без сил откинулась на спинку кресла. Нужно было позвать Машу, чтобы та помогла ей переодеться, но не хотелось никого видеть. Она и без отца знала, что Дмитрий был освобожден, после чего сразу же исчез. Вероятно, на то были свои причины, но отчего он не сделал попытки увидеться с ней? Да, им не бывать вместе, но ей не хотелось расставаться таким образом. Она желала бы объяснить свою роль во всех этих событиях, и чем ей пришлось пожертвовать ради него…

В этот момент, за ее спиной мелькнула какая-то тень, и Люсия вздрогнула от испуга. Неужели к ним в дом проник вор? Хотя, пока рядом с ней Сердар, ей никто не страшен, но… почему ее верный пес вместо того, чтобы ощетиниться и зарычать, радостно повизгивает? И что за руки легли на ее плечи?

— Привет! — шепнул из темноты ей знакомый голос.

КОНЕЦ

* * *

Примечания

1

Имеется в виду Русско-Турецкая война 1877-78 годов.

2

Автор в курсе что чай – куст, но так его тогда называли – «китайская травка».

3

Из сборника питерских частушек Льва Вайсфельда и Натальи Резник.

4

То есть – декабристов.

5

То есть, высшим, небесным.

6

Ведро – русская мера объема. 12,3 литра.

7

Орден святой Анны IV класса.

8

Птифур – вид пирожного.

9

Bastard – в переводе с французского означает «ублюдок».

10

Александр Александрович Андре – известный московский педагог, женатый на двоюродной сестре Антонины Дмитриевны Елизавете Васильевне Блудовой. В 1870 ему было высочайше разрешено именоваться Блудовым-Андре.

11

На самом деле, гораздо меньше…

12

Министр путей сообщения Российской империи 1874–1888 г.

13

Мать Антонины Дмитриевны была княжной из рода Щербатовых.

14

То есть, среди наград не было боевых.

15

Стрелки лейб-гвардейского батальона императорской фамилии носили своеобразную форму в народном стиле, за что их в гвардии за глаза называли «извозчиками».

16

ГГ намекает на известного литератора Степняка-Кравчинского, заколовшего кинжалом шефа жандармов Мезенцова. Находясь в эмиграции он всячески бравировал этим убийством и демонстрировал всем желающим свое оружие.

17

Антисоциалистическая лига – первая попытка создать тайное общество монархистов в противовес «Народной воле». Впоследствии ее члены влились в «Священную дружину».

18

Искаженное just a moment – одну минуту. (англ.)

19

Штафирка, шпак, стрюцкий – презрительные клички штатских. (военн. жарг.)

20

Frühstück – завтрак (нем)

21

Remake – новодел; Sì – да. (ит.)

22

К примеру, З. П. Рожественский, С. О. Макаров.

23

Mitrailleuse от mitraille – картечь (фр.)

24

Камчатка – жаргонное название задних рядов класса.

25

Капраз – капитан первого ранга (жарг.)

26

Картель – в данном случае вызов.

27

Асклепий – бог врачевания у древних греков.

28

Резиновых палок в те далекие времена на вооружении полиции не было, но служители правопорядка в случае надобности прекрасно обходились ножнами холодного оружия.

29

Бальса или охрома – дерево семейства мальвовых с очень легкой древесиной. Авиамоделисты часто называют ее «Бальзой».

30

Пшют – фат, пошляк. (устар.)

31

Имеется в виду крейсер второго ранга «Забияка» построенный на верфях В. Крампа за рекордно низкую цену.

32

Песня из кинофильма «Соломенная шляпка»

33

Ангулем – провинция во Франции, где находится город Коньяк, давший название напитку.

34

В 70-х годах XIX столетия множество виноградников в Европе и в особенности во Франции были уничтожены завезенным из Америки вредителем филлоксерой, отчего вина и коньяки производимые в этих регионах сильно подорожали.

35

Синенькая – жаргонное название пятирублевой купюры. Красненькая – десять рублей, четвертной – двадцать пять.

36

Напоминаю, что в «табуреточную кавалерию» жандармов перевели только в 1884 году, а до того офицеры корпуса вполне могли носить пехотные звания.

37

Благодарю ваше величество (франц.)

38

Майндель умрет 30 марта 1881 года.

39

Дом принадлежал сыну историка Владимиру Николаевичу Карамзину

40

Габер-суп – жидкая овсяная каша.

41

Напоминаю, 1881 год. Про Трудовое законодательство еще никто не слышал.

42

Авторский вымысел.

43

В те времена официанты, половые и метрдотели не получали жалованья, а существовали исключительно на чаевые. Причем, для устройства в хорошее место требовалась взятка.

44

Magnifique – великолепно (фр.)

45

Осип Комисаров – шапочный мастер, уроженец Костромской губернии, спасший жизнь императору Александру II во время покушения Каракозова.

46

Револьвер Бомонт-Адамс обр.1851 г. Состоял на вооружении Британской армии во время Крымской войны.

47

То есть, «по гражданке»

48

Собиный – особый. (устар.)

49

Ф. Ницше. «Закат кумиров» 1888 г.

50

Строго говоря, у «беспоповцев» молельные дома, а не церкви, поскольку в них отсутствуют алтарь и царские врата.

51

Именно из такого револьвера стреляла в генерала Трепова Вера Засулич и будет стрелять в президента Гарфилда Шарль Гито.

52

Имеются выпускники пажеского корпуса.

53

Черевин П.А. — Товарищ шефа отдельного корпуса жандармов в 1878–1881 гг. По меткой характеристике данной статс-секретарем Половцевым – «умный, добрый, честный и постоянно выпивши».

54

Федоров А.В. — Градоначальник Петербурга в 1880–1881 гг.

55

Фурсов. — Начальник секретного отдела в канцелярии Петербургского полицмейстера.

56

Дроля – любовник, любовница (устар.)

57

Адлерберг А. В. — министр двора в описываемое время.

58

С 1837 года прямые пожалования земель дворянам за службу практически прекратились и были заменены для наиболее отличившихся «арендой».

59

Марвихер – карманник.

60

Косушка – русская мера объема примерно в 0.3 литра и одновременно бутылка такой же емкостью. Шкалик – 0.06л.

61

Вымышленное лицо.

62

Младший брат императора Николая I, бывший, помимо всего прочего, командующим войсками гвардии. Случай реальный.

63

Обедали в те времена довольно поздно, в 4–5 часов по полудни.

64

Пулярка – особым образом выращенная курица.

65

Счастливого пути! (фр.)

66

Великий князь Михаил Николаевич – четвертый сын императора Николая I. Генерал-фельдцейхмейстер с 1852 года. Наместник Кавказа с 1878.

Content

Оченков Иван
Стрелок-4

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Примечания