Евгений, Джек, Женечка

Ольга Горышина

1. Ярослава

— Ярослава!

Я обернулась на окрик, но осталась в присядку, боясь уронить с ладони землянику, которую мне отсыпала возвратившаяся из леса соседка, и теперь ее ягодку за ягодкой аккуратно клала в рот моя Женечка.

Алиска ускорила шаг, точно испугалась, что на расстоянии я не узнаю подружку детства. Она не изменилась, хотя когда мы виделись в последний раз, ей, кажется, даже тринадцати не исполнилось. Все то же каре. Все так же мне по плечо. Только весит, наверное, кило на десять больше меня. Сиськи так и прыгают в майке — с таким богатством и без лифчика я не рискнула бы бегать даже по жаре. Необычной для конца июня.

— Тетя Надя рассказала! — кричала Алиска на ходу.

Запыхалась. Да, бегать на ее месте я тоже бы не стала.

— Я не поверила! Вот, прибежала…

Когда она поравнялась со мной, я уже была на ногах и растирала по ладоням ягодный сок, чтобы обнять подружку, но та замерла в шаге от меня, желая, наверное, ограничиться простым «привет». Ну, да, сто лет, сто зим… Какие тут объятия, только в кино все сразу целоваться лезут.

Да и вообще играли мы вместе скорее от безысходности, только когда других детей рядом не было. Все же в детстве четыре года — большая разница, прямо пропасть в интересах. Я, можно сказать, пасла Алиску, чтобы ее бабушка могла в огороде покопаться. Вместо игр мы вместе стирали в железном тазу с ржавым дном Алискину пижамку, и бабушка учила нас, девочек, что перед стиркой белье выворачивают и уделяют особое внимание некоторым местам… Не знала, что мы будет пользоваться стиральной машиной даже на даче. Ну, надеюсь, Алиска тоже не руками стирает…

— Да, это я… — сказала просто, чтобы не молчать. — Кто бы мог подумать…

Мы, не сговариваясь, подняли взгляд поверх высокого железного забора к распахнутым окнам второго этажа. Нет, из них не вырывались, как в нашем детстве, короткие узорчатые занавески. На пластиковых окнах были москитные сетки.

— Самый клевый дом в округе. Женя вложился в него капитально. Только продал дешево. Спешил. Как-то они с Мариной… Это его жена, — добавила Алиска тут же, боясь, что я не знаю, с кем он связал свою жизнь. — Взяли и сорвались в свою Испанию в один день. Летом ничего не говорили, а весной уже новые хозяева въехали.

— Я тоже дешево купила, — зачем-то сказала я. — Новые владельцы тоже спешили. Дураки, зачем покупали? Три года не продержали…

— Они почти и не приезжали. А ты-то из Москвы надолго?

— Как получится…

Никогда не говори никому о своих планах. Еще все может сорваться. Из-за родителей. Снова из-за родителей!

— А муж в Москве так и будет работать? — Алиска вспыхнула. — Извини, я не расспрашивала. Тетя Надя сама сказала…

Я кивнула. Тетя Надя сама ничего не знает. Ей мать наврала с три короба, как я и просила. Ну и если бы наш развод не был тайной даже для детей, мать все равно бы краснела за дочь-брошенку. Не поверила она мне. Невозможно поверить, что это обоюдное решение, к которому мы с Владом шли долго и упорно лет так пять. Вот дурь-то какая с этими родителями… Между нашими поколениями пропасть, которую не перекроешь никакими доводами.

— Конечно. Там денег больше. И он москвич. В здравом уме москвич в Питер переезжать не станет никогда. Я просто на повышение иду. Через наш питерский офис это сделать намного легче. Так что это временно все равно…

Врать так врать… Впрочем, нет ничего более постоянного, чем временное. Должность выше, зарплата ниже, но это и не Москва. Мне хватит. Нам с Женечкой хватит.

— Но дачу уже купила… — усмехнулась Алиска, явно прикидывая в уме выложенную мною сумму, но дальше тактично промолчала.

— Ну так лови за хвост удачу, как говорится. Лучший дом в округе, сама сказала.

Мы на секунду замолчали. Не знаю, о чем Алиска в тот момент подумала: о том ли, буду я вспоминать в нем свою первую любовь, о которой на даче не трепался только ленивый, или о чем-то другом… Местные Ромео и Джульетта прямо. К счастью, оба живы-здоровы и счастливы. С другими.

— Слушай, я чего прибежала… У тебя сыну сколько? Моему Егору двенадцать в сентябре.

— Ярославу тринадцать исполнилось.

— Может сведем их вместе? Тут детей теперь совсем нет. А если и приезжают, из игрушек не вылезают.

Я кивнула.

— Да, тишина гробовая. Я даже удивилась. Хотелось дежавю. Даже на мопедах не гоняют.

— Ну, иногда гоняют. Но, конечно, не так… На мостике еще висят, но… Гопота какая-то… Страшно вечером гулять. Но у тебя ж собака?

— Да, собака. Тетя Надя тебе все рассказала?

Алиска пожала плечами.

— Ну так… Ты ж знаменитость. Слушай, — подружка понизила голос. — Ты дочку, — и она кивнула на мою Женечку, которая тихо стояла подле нас, — в честь Сомова, что ли, назвала?

Я кивнула.

— Да. Как догадалась?

Алиска поджала губы: поняла, что переступила черту тактичности.

— Извини.

— Да ничего, муж не в курсе…

— А сына в честь себя?

— А то как же! Ну, когда знакомить их будем? Мне моего тоже не мешало бы от телефона оторвать…

— Да хоть прямо сейчас… Мои через час на озеро собираются. Если отпустишь своего… Ну, мальчишкам так легче разговориться… Там тарзанка, правда, есть, но если ты против…

— Я не против. Главное, чтобы его папа не узнал.

Мы рассмеялись.

— Я через час приведу Ярика. Мне сейчас Женечку спать укладывать. Мы еще маленькие, нас всего три годика. Да, Женечка. Покажи на пальчиках три.

И дочь показала. Я сжала ее ручку крепко-крепко и повела в крепость, которую построил Джек совсем не для нас с ней. Калитка гулко ударилась за нашими спинами, и я задвинула засов, отгораживаясь от внешнего мира. Никого не пущу в мой собственный — никого.

— Ярик! — позвала я из дверей, заметив за спинкой дивана его поднятую пятку.

Тишина. Привычная.

— Ярослав! — позвала громче, чтобы он услышал мать через свои эйрподы.

Он поднял курчавую голову, по которой плакала расческа. В Москве он себе такого не позволял, а здесь неряшливость стала частью его протеста против дачи в Ленинградской области.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍— Я встретила свою подружку детства. У нее сын, Егор, на год тебя младше. Они едут на озеро купаться. Я сказала, что ты поедешь с ними.

— Не хочу.

Ответил и исчез за спинкой дивана, уткнувшись в айфон.

— На улице двадцать пять, а то и двадцать восемь. На термометре все тридцать.

— Я сказал, не хочу.

— Ярослав! Ты не будешь валяться целыми днями на диване.

— Буду! Мне нечего тут делать…

— Вот и езжай купаться!

— Я не хочу…

— Пошел собираться! — заорала я на весь дом.

А чего молчать — ни души. Только если собака залает. И шнауцер подскочил и принялся меня облаивать. Ну да, все против меня!

— Не смей на меня орать! — голова Ярослава снова появилась над спинкой дивана. — А то папе скажу…

— Говори! А я ему скажу, что ты пялишься в свой долбанный телефон целый день и нихрена не делаешь.

— У меня каникулы!

— А если у тебя каникулы, пошел купаться! И общаться с людьми.

— У меня есть люди. Я с ними общаюсь.

И снова уткнулся в телефон.

— Ярослав, не подводи меня, — зарычала я тихо. — Я уже сказала, что ты едешь. Один раз. Ради меня…

И замолчала — ради меня он не будет ничего делать. Я — враг номер один. Увезла его из Москвы. И вообще я его бросила…

— Папа очень расстроится, если я скажу, что ты целый день чатишься с приятелями.

— Поехали в Москву, и я пойду с ними гулять! — выплюнул он в меня свою злость.

— Ярик, не начинай… — Как же меня достало ругаться! — Ты взрослый. Ты все понимаешь. У меня работа. Бабушка вернется с дачи, и ты поедешь в Москву. Ну не порть нам с Женей лето. Пожалуйста. Ну чего ты злишься?

Голова больше не показывалась, но я не подходила к дивану — боялась, что вырву телефон и разобью к чертям собачьим.

— Я хочу в Москву…

— Скажи что-то новое!

Он молчал.

— Месяц, Ярик. Всего месяц. Мы только что были в Болгарии. В августе снова поедем на море, в Барселону. Имей совесть в конце-то концов. Ну хочешь, я тебя в спортивный лагерь отправлю?

Он наконец-то слез с дивана. Тощий, высокий… Переросток для тринадцати лет. Пока рот не откроет, все пятнадцать дашь. Каланча. Как и его папашка. У нас есть тут один такой. Мы его Шлангом за рост прозвали. Ну, дядя Степа милиционер было как-то не клево уже в наше время…

— Отправь меня в Москву. Мне нахрен не сдался твой Питер!

— Не смей со мной так разговаривать!

— А ты не смей мной командовать!

— Я тобой не командую. Я прошу тебя поехать покупаться. Это так трудно? На улице жара. Здесь духота. Ты еще полежишь под вентилятором, завтра с соплями будешь.

— Купи кондиционер!

Боже, я сдохну с ним до сентября…

— Ярослав, пожалуйста… А вдруг Егор тебе понравится? Ну ведь есть какой-то шанс, что вам будет вдвоём интересно? Я очень хорошо дружила с его мамой.

Он, конечно же, хочет купаться — он просто не может со мной не спорить!

— Хорошо…

Как лестница не проломилась под ним — не знаю. Наверное, сын Джека не лучше, вот папа и постарался укрепить дом по всем фронтам. Джек, блин… Почему я не могу о тебе не думать? Дом как дом! Старый снесен до фундамента. Здесь нет никаких воспоминаний. Хотя, конечно же, я сумею найти место, где стояла старая тахта, на которой мы в последний раз занимались сексом. Нет, любовью… Тогда мы это так называли… Тогда мы не были циниками.

— Не топай! — крикнула я, когда у меня над головой потолок заходил ходуном.

В кого он такой? Папа его ангел. В меня, что ли?

Я налила Женечке молока, дала печенья. Через полчаса она будет спать. Я не успею даже главу в книжке дочитать. Включу камеру и пойду провожать ее в конец озверевшего братика к Алиске.

Так и вышло.

— Оставь телефон дома!

Хватаю у порога и тащу обратно. Не ору — дочка спит, и грожу кулаком — огрызнись мне тут! Двину, а потом жалуйся папочке, плевать. Влад прекрасно знает, что ты не ангел!

— Украдут, новый не куплю!

Глупая угроза. Не раз уже воровали — папочка тут же покупал новый, ещё и круче модель. Но папа в Москве, а мама злая, как собака: такая действительно не купит. Поверил. Оставил. На столе!

Собаке приказала сидеть тихо. Она послушная. Почти не лает. Даже на посторонних, если тех пускают в дом. А вот на улице открывает варежку только так. Но это тоже собака Влада. Сослана в питерские болота вместе с сыном, но в отличие от Ярослава, кажется, навсегда. Владу некогда с ней гулять, а молодому хозяину влом.

— Мам, я точно должен с ними ехать?

Это Ярослав увидел дачу и тачку. У Алиски дом старый, сразу после войны построенный. Подлатанный со всех сторон. Машина, правда, ничего — Гольф, чуть ржавый. Но мы же в детстве могли не судить друзей по одёжке, ведь могли?

— Должен! — почти огрызнулась я.

В машине еще один ребенок, так что их папа будет аккуратным даже на ржавом ведре.

— Ждите нас через два часа! — объявил водитель с пивным брюшком.

Так что же — губит людей не пиво. Но на воде все будут осторожными. Я напомнила Ярославу далеко не заплывать. Он буркнул свое согласие, так и не повернув головы в сторону Егора, который, как взрослый, протянул ему руку для крепкого мужского рукопожатия. Ничего. Мой тоже повзрослеет. Со временем. С папочкой. Не со мной.

Мы с Алиской минуту смотрели вослед Гольфу, который разворачивался в шесть приемов на наших узких дорожках, а потом… Разошлись.

— У меня дочка спит дома одна. Мне нужно вернуться.

Я испугалась, что меня пригласят на чай и начнут расспрашивать. А мне было очень даже уютно в своем панцире успешной дамочки. Руки в карманы штанов хорошо влезали — не джинсы, лен, мятый… Так мы же на даче. Был бы ватник и холодно, надела б не задумываясь. А так майка с перевернутой бретелькой — мне же тут не быков очаровывать. Коров здесь отродясь не водилось.

Вот козы появились. Мы вчера встретили их с Женечкой у реки. Напросились молочка попробовать. С утра сходили за целой банкой. Может, вес наберем, а то пушинка — дунешь и нет ее, как меня в детстве. Женечка… Так хочется, чтобы она оставалась моей копией. И, главное, маленькой. Не хочу отдавать ее никакому мужику. А вдруг буду, как моя собственная мать — не будешь с ним встречаться и все тут! Он из плохой семьи! А чем семья плохая? Тем, что канаву между участками не поделили? Дураки…

На глазах слезы — вот же, стала сентиментальной дурой. И все из-за Ярика. Все нервы мне вымотал, папин сыночек! Жаль очки солнцезащитные на столе забыла — это все от солнца, не от воспоминаний. Нет их никаких, воспоминаний. Не может быть. Здесь просто родные места. Ведь на даче было столько всего хорошего и кроме Джека… И Джека здесь больше нет, он теперь испанец.

А мне бы руки вынуть из карманов, а то в моей юности говорили, когда у девки большие пальцы наружу, девка ищет парня… На подсознательном уровне. А я не ищу даже на сознательном. Не готова пока ни к чему серьезному, а несерьезного с ребёнком не замутишь. Да и не хочется, не сейчас… Да и вообще все нормальные мужики к сорока годам разобраны. И нормальные бабы сами от них не отказываются. Видимо мать права, и я ненормальная.

— Славка!

Я замерла. Застыла. Заморозилась. После того, как подняла глаза.

— Славка, ты? Откуда?

Родители давно продали дачу, чтобы перестроить дом на участке мужа сестры. Теперь жили там в большом теплом доме большой, но не всегда дружной семьей.

— Джек…

2. Евгений Сомов

Я не была уверена, что произнесла его имя… Но точно пошевелила губами, которые пересохли и потрескались. В единый миг. Будто я полжизни блуждала по пустыне в поисках оазиса.

— Что ты тут делаешь? — добавил он.

— Как что?

Он вытащил руки из карманов и ускорил шаг. Хотя куда спешить — от поворота дорожек от силы шагов десять. Успеть бы взять себя в руки, физически — чур меня!

— Да, конечно… Тоже к Шлангу на день рождения? Юбилей же! Первый из нас! Вспомнила старых друзей, москвичка? А я не понял, чья там еще машина стоит. Думал, первый приехал. Номера ж не московские… Сюрпризом? Мне не сказали про тебя. Пошла тоже пройтись по родным местам?

Хоть бы паузу сделал, если хочет получить ответ хоть на один из вопросов. Видимо, не хочет. Сюрприз… Приятный?

Джинсы. Футболка. Кроссовки… Почему я не могу поднять глаз к его лицу? Подняла — небрит. Почему, раз на день рождения приехал?

— Откуда ты-то появился? Прямиком из Испании? — с трудом выдавила я из себя растерянную улыбку. — Море надоело?

Ведь именно так должны встречаться старые друзья. Неожиданно. С улыбкой. И кучей вопросов, на которые не нужны ответы.

— Из Питера. Я уже год, как вернулся. Не срослось.

— А… Я не знала. И, дура, совсем забыла, что у Шланга в июне день рождения. Передавай от меня поздравления. Хотя, может, и зайду… Я никого ещё не видела…

— В плане? — опешил Джек. — Ты тут сама по себе? Твои ж дачу продали.

— Я другую купила.

— Вот как… Далеко же забралась. Из скорого не выпрыгнешь. Не делают тут остановок…

Он хотел, наверное, пошутить. Не получилось. У меня тоже, наверное, не получится сострить. Скажу правду.

— Я в питерский офис перевелась. Буду жить на даче до холодов. Для москвички это не расстояние.

— Ну да… Как-то не подумал… Так куда идёшь? Могу проводить, если по пути, — добавил тут же и отвёл глаза. — Хотел на нашу бывшую дачу взглянуть. Ностальгия, знаешь… Больно…

И снова наши взгляды встретились. О чем он? Что именно больно? Что в твоём доме живут чужие люди? Или что зря продал? Или? Тебе больно на меня смотреть? Мне — так очень.

Почему я забыла темные очки? Режет глаза — не изменился, даже прическа та же осталась. А если побрить — снова молодой, вечно молодой, как Владимир Ильич… Как воспоминания детства. Как первая любовь. Единственная, блин… Женька, Джек… Нет, Евгений. Чужой муж. И… Нет тут никаких «и».

— Знаю… Пошли, взглянешь… Нам по пути.

Господи, как сказать…

Руки в карманах. У обоих. Дрожат? Нет, только у меня… У него своя жизнь: жена, сын… Это я на распутье. Это я свободная женщина. Это я — девочка, которая ночью плакала после ссоры с сыном, что жизнь могла б сложиться иначе, если бы кто-то не уехал поступать в Москву. Если бы у кого-то хватило смелости сказать маме твёрдое «нет». Если бы хватило наглости заявиться к Джеку в городскую квартиру и выдать его матери: вы врете, тетя Таня, он не просил передавать, что больше меня не любит. Это все вы решили, две злючки-соседки. Почему же я была такой дурой, почему?

Да потому что так должно было случиться. Нас ждали другие люди. Я просто поспешила. Вышла не за того. Двадцать три, а ты не замужем! Ты ребёнка не родила! Да твоего Владислава сейчас к рукам приберут более ушлые. Снова вмешалась моя мать. Вышла, родила, и что? Что теперь? Этот ребёнок теперь будет самым несчастным, потому что его родители не могут жить вместе. Не хотят. Да и сестра его по-своему любит папу. Только их мать не любит их отца.

Мы с Джеком остановились перед зелёной калиткой. Прошли всего пять домов, и молчание не успело нас раздавить.

— Зайдёшь? — оттягивала я шок так неумело.

Джек передернул плечами. Не догадался.

— Не думаю, что хозяева захотят меня видеть. Да и что я скажу… В родные пенаты потянуло? Можно чайку на веранде попить? Да нет, так… Посмотрел и ладно… Шланг уже заждался. Я обещал с шашлыками помочь. Приходи… — помедлил и добавил: — …Мужа бери… Тоже. Все будут рады московским гостям.

— Муж в Москве. Я с детьми тут одна.

Не хотелось ничего объяснять. Не смутился — а чего ему смущаться? Все перегорело. Столько лет прошло!

— Бери детей. Там мал мала меньше будет. Все семьями.

— Ты тоже?

Зачем спросила? Какое это имеет значение? Если я и пойду, то ради Шланга, ради старой дружбы. А Джек что подумал? Чего вдруг опустил глаза?

— Мои в Испании. Так… Получилось… Мы развелись. Я вернулся один.

— А…

И ничего не добавила. Даже слов сочувствия. Если кому и посочувствовала я, так это себе. Я замужем. Ну и что? С чего я решила, что он что-то там ко мне до сих пор чувствует? Он мужик, ему проще. Он женился раньше, чем я вышла замуж. Его сыну пятнадцать. Моему тринадцать.

Бить так сразу. И под дых. Я сунула руку в карман и достала ключи. Они звякнули у меня в руке набатным колоколом. В посёлке у нас до сих пор такой висит. По дороге к магазину, возле колодца. Специально проверила, на месте ли, и еле удержала сына от желания проверить, насколько набат громок.

— Зайдёшь? На чашку чая? Только на веранде злая собака. И дочка у меня спит.

Бедный Евгений Сомов замер. Только глазами следил за ключом, который легко повернулся в замке, который Джек, наверное, сам и устанавливал. Только бы не выругался. Выругался. Довольно громко.

— Чего сразу не сказала?

— Боялась именно такой реакции.

Он тряхнул головой…

— Нормальная реакция… — и снова выругался. — Знал бы, что они продают…

— Я купила его вне рынка. Счастливый случай. Я искала что-то новое в нашем районе. Но даже не думала, что будет вот так…

— За сколько купила?

Взгляд злой.

— Я не продаю. Извини. Мне дом нравится.

— Мне тоже, — выплюнул Джек мне в лицо. — Ладно. Я пошёл…

— Не зайдёшь?

— Нет!

Его отказ потонул в собачьем лае. Мы слишком долго проторчали у ворот.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍— Берька, молчи! Женьку разбудишь!

Я резко повернула ключ. Шнауцер выскочил на улицу и разразился лаем ещё пуще! Пришлось схватить за ошейник!

— Замолчи! Он свой, не чужой!

Я подняла глаза: чужой, не свой, не сводил с меня взгляда. По-прежнему злого.

— Женьку? — переспросил и тут же опустил глаза к собаке, которая ещё подтявкивала.

— Да… Евгения теперь редкое имя для девочки, — выдала я тихо, тоже глядя на собаку.

— Да, наверное… Ну… Я пошёл. Не буду раздражать вашу собаку.

— Джек… Я не знала, что ты вернулся, честно… Заходи на чай…

— Как-нибудь…

Сказал так, что это прозвучало «никогда».

Я держала за ошейник собаку, но дышать не могла сама. Броситься следом, сказать, что я тоже свободна, что я… И? Кто сказал, что он свободен? Свободные мужики редкость. Хорошие мужики. Его явно уже подобрали. Да и… Кто тебе, Славка, сказал, что этот тот самый Ромео, в которого ты была влюблена. Это Евгений Сомов, которого ты не видела двадцать лет, и понятия не имеешь, что это за мужик.

3. Яська и Джек

Три ватных одеяла, два горячих тела, одна обледенелая дача — именно так выглядело счастье в наши счастливые семнадцать лет. Подогретое витаминным чаем из плодов шиповника и сушеных садовых яблок. Всякий раз, взобравшись на чердак заколоченной на зиму дачи, мы быстро раздевались, с тоской поглядывая в сторону допотопного обогревателя, похожего на колченогую чёрную болонку. Не включишь — родители снимут показатели счётчика и поди потом объясни, кто тут прохлаждался долгими зимними вечерами.

Мы любили друг друга уже, кажется, третий час… И мечтали о трех днях в мае, когда, все так же в тайне от предков, сбежим в Москву. Деньги накоплены, алиби придуманы, осталось купить самые дешевые билеты — и ни одна живая душа не узнает, что в поезде «Смена» наши полки будут ровнехонько друг над другом. Но это будет в мае… Теплом, раскрашенным тюльпанами. А пока мы друг на друге в промозглом марте…

Зима злилась на всех и вся и сыпала в крошечное чердачное окошко снегом.

— Женечка, Джек, Евгений… — что только не шептала я ему, держась распухшими от поцелуев губами за самую вкусную на свете мочку.

Чуть сжать ее, и услышу сдавленный вдох. Чуть сжать бедра и будет выдох… У обоих. Облегчения и сожаления, что зимне-весенний день слишком быстро закончился.

— Может, плюнем на все и останемся на даче? — предложил Джек, щекоча мне носом ключицу.

Я вздрогнула, как и минуту назад, когда он оторвал меня от подушки и от земли. Я снова вжалась затылком в нагретый сдавленным дыханием гусиный пух. Вот бы вытащить сейчас одно перышко и пощекотать ему нос…

— Тогда Москва накроется медным тазом…

— Москва и так может накрыться…

— Только не говори, что идёшь в армию!

Я оттолкнула его плечи и села, наплевав на холод. Ему исполнилось восемнадцать в начале февраля.

— Нет… Батя обещал отмазать. Но всякое может случиться… Это ж ещё целых два месяца! Ну чего вылезла? В соплях завтра будешь!

И Джек накрыл меня нижним одеялом с головой — два других свешивались с тахты на пол, прикрывая нашу разбросанную одежду.

— А я скажу, что беременна, и тебя не заберут. Ведь так? — шептала я в темноту.

— Сплюнь! — и он постучал мне по голове.

И в ней отозвалось гулко, как в пустом ведре. Это стучал по железной крыше то ли дождь, то ли снег, то ли град… Зима злилась, и мы злились вместе с ней, потому что расставались на неделю, а может даже на две. Когда ещё Джеку удастся выкрасть дедовскую Шестерку, неизвестно.

— Мне подруга справку напишет. А я есть за пятерых буду. И все поверят, у некоторых вообще до тридцати недель живот незаметен… Особенно если это девочка…

— Слава, ты чего панику развела?

Я сжала ему щеки и себе веки, почувствовав на ресницах слёзы.

— Я с ума сойду за два года! А если в Чечню? Ты что, совсем дурак?

— Это ты дура: батя сказал отмажет, значит отмажет!

— Отмажет, ага… — я почти всхлипнула. — Ну да… Для армии не годен, а в ГАИ пожалуйста…

— В ГАИ точно не возьмут, а вот в ГБДД пожалуйста… Ярослава, ну елки зеленые… Ты плачешь, что ли?

Он тоже держал меня за щеки, а сейчас принялся их целовать…

— Какая ты у меня соленая, а обещала быть сладкой… Ведь обещала?

— Обещай не ходить в армию. Обещай?

— Обещаю… А ты обещай не врать про беременность. Хочешь, я на тебе просто так женюсь? Вот исполнится тебе восемнадцать и сразу женюсь, хочешь?

— А чего год ждать?

— Ну… Выгонят нас нафиг, на что жить будем? А за год я что-нибудь придумаю… На комнату в коммуналке согласна?

— Да я на ледяной чердак согласилась! Джек, я не хочу домой… Только с тобой! Пошли ко мне! Ну не выгонят тебя, мои не такие…

— Ясь, дай мне год. Ты в меня не веришь? Я тебе дом построю, обязательно.

— Дом, который построил Джек…

Я уже смеялась. Сквозь слёзы… Но уже не соленые, а сладкие. Слёзы радости.

— А дочку я тебе назову Женькой.

— А сына Ярославом? — усмехнулся он.

— Точно!

— Только не сейчас, Ясь. Дай мне встать на ноги. Я обещаю, что у тебя будет настоящая фата, а не из занавески…

Теперь я не поцеловала, а пнула его… Нахал! Ему было семь лет, мне шесть. У соседей справляли свадьбу, кричали горько, и мы тоже хотели играть в жених и невеста. Но нам было немного стыдно, и мы боялись родителей сами не зная почему. Стащили у бабушки стиранную кухонную занавеску и заперлись в вонючем дачном туалете. Первый поцелуй длился не больше секунды. И был не в губы, а в щечку. Мы даже не поняли, как это надо в губы, хотя пересмотрели украдкой с мамами и бабушками все мыльные оперы…

— Все, Яська! Одевайся! Не доедем, нафиг.

Он одевался у окна. Медленно. И в полумраке карманного фонарика Джек был для меня самым красивым. Немного худой. Не немного. Тощий! Но он мне таким безумно нравился. Иначе как его обнять? И как проверить объятия на крепость, если кости не скрипят?

— Сомов! Чего ты копаешься?

Он обернулся медленно и без улыбки.

— Уже скучаю. А ты?

Я улыбнулась, обхватив свои спрятанные под джемпером плечи.

— Поехали ко мне? Пожалуйста… Я не могу больше прятаться. И не могу без тебя две недели. Мой папа тоже пришёл к маме, и бабушка его не выгнала.

Взгляд Джека потемнел:

— Нет, так не будет…

— А как будет? — вздрогнула я под накинутой на плечи курткой.

— Нормально. Когда мы не будем зависеть от прихоти предков. Пусть они без нас эту чёртову канаву делят!

Да, мои считали, что от нашего участка Сомовы нагло оттяпали приличный кусок и поставили забор, а когда сунулись разбираться, то по плану пятидесятых годов часть нашего участка вообще оказалась через дорогу в лесу…

— Давай не пороть горячку? Пусть меня сначала батя засунет на учебы в МВД, а потом уже расшифруемся. Даже если батя козлить начнёт, меня уже оттуда не выпрут.

Я глядела на него исподлобья. Джек громко выдохнул.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍— Сейчас март. Ну неужели до октября не потерпеть?

— Потерпеть что? — выдала я с вызовом. — Ну поступишь, а деньги как зарабатывать будешь? Грузчиком пойдёшь?

Джек зло усмехнулся.

— Ясь, ну не надо, ладно? Пусть даже грузчиком, меня не колышет, — бросил он грубо.

И натянул джемпер с отворотом, и пока его лицо закрывал воротник, он выглядел как грабитель в маске или омоновец… Ни то, ни другое мне не нравилось.

— Джек, ну зачем тебе в ментовку?

Я снова начала этот разговор — про крыши и прочее…

— Ясь, на меня может где угодно упасть кирпич… Без потерь в личном составе обойдёмся, я в это верю. Пошли, что ли…

— Я хочу, чтобы ты пришел на мой день рождения. Пожалуйста!

Это будет через три недели.

— Ясь, мы отметим твой день варенья в мае, договорились? Ну не нарывайся ты зря. Мы два года с тобой шифруемся, чего у тебя вдруг вожжа под хвост попала?

— Не знаю… Просто хочу, чтобы все о нас знали…

— Узнают, не боись.

Знал бы Джек, что нам накаркал…

4. Владислав

Я вошла в дом и рухнула на диван. Что такое счастье в тридцать семь лет, я не знаю… Но точно знаю, что у меня его сейчас нет. Было ли оно вообще? Скорее всего да, иначе бы я задумалась о разводе намного раньше. У Влада есть все, что должно быть у идеального мужа. Но, увы, за пятнадцать лет он так и не сумел разбудить остывший вулкан, который извергался при одном твоём прикосновении. Ах, Женя-Женечка, Джек…

Ты обещал построить дом для меня дом, а построил его для другой. Я обещала родить тебе сына и дочь, но родила их другому. Только это все в прошлом. В настоящем я приобрела этот дом в своё личное пользование, чтобы в нем жила девочка, которую тоже зовут Женечкой… Однако подписывая договор, я спрашивала себя, что почувствуешь ты, когда друзья расскажут тебе про новую хозяйку твоего бывшего дома? Теперь я знаю ответ — злость. Но не из-за меня, а из-за упущенного шанса вернуть дом в свою собственность…

И заодно гадала, счастлив ли ты в браке с этой Мариной? Теперь вопрос видоизменился: был ли ты с ней счастлив? Только нужен ли мне этот ответ сейчас? Мне бы узнать, куда делось мое личное счастье и как его вернуть? Неужели Сергей Есенин прав: кто сгорел, того не подожжешь…

Ну почему ты оказался эгоистичным мерзавцем? Зачем говорил о любви, когда тебе всего лишь нужно было доступное тело? Зачем заставлял столько времени лгать родителям? Джек, я любила тебя без памяти, а ты променял меня на бабу старше тебя на пять лет. Променял просто так — значит, и не любил никогда. За полтора года армии нельзя забыть девушку, которая рыдала на твоей груди, стянутой новенькой шинелью. Которая наплевала на твоих и своих родителей и пришла на присягу. Эта женщина помнила тебя всю жизнь. И сейчас… Неужели я люблю тебя до сих пор и именно поэтому у меня не сложилась семейная жизнь?

Я старалась быть Владу хорошей женой. Со временем я похоронила себя как женщину, но что-то надломилось после очередного эротического фильма, которым я пыталась подогреть в себе желание к сексу. Все во Владе хорошо, но ведь и ему плохо от сознания поражения в постели. Как долго у нас получится испытывать его сильные отцовские чувства на прочность?

Возможно, достаточно было разъехаться. На время, чтобы убедиться, что мы действительно ничего друг к другу больше не чувствуем и на браке необходимо поставить жирный крест и… И шагнуть в новую жизнь. Но ничего не бывает просто, когда на семейном балансе двое детей, две квартиры в разных городах и кое-какие сбережения. Ну и мы успели войти, кроме семейного, в кризис среднего возраста. Взрослые женщины дверью не хлопают и в ночь голым задом не бегут. Тем более, это все нажито непосильным трудом не только моего мужа, но и моим.

— Давай просто поживем на два дома, на два города? — предложил Влад, когда мы пошли на нашем нелегком семейном пути к точке невозврата.

Со стороны мы оставались идеальной парой, но внутри давно стали друг другу чужими. И все же держали нас вместе последние годы не только дети, но и потаённая надежда, что все ещё может измениться в лучшую сторону. Не по мановению волшебной палочки, конечно, а через нелегкий труд по сохранению интереса друг к другу. Мы стали чаще оставлять детей на свекровь, чтобы устроить себе свидания. Их стало больше, чем в нашу молодость, но огонь внутри не разгорался даже после сауны. За год изменялись только наши отражения в зеркале — и стоило признать, что не в лучшую сторону.

Из Влада ещё не сыпется песок, да и мои часики тикали не слишком громко, и все же возможность встретить человека, с которым захотелось бы стареть, с каждым новым днём, проведённым вместе, становилась все более и более призрачной. Когда мы это осознали, мы развелись официально: я сумела убедить мужа, что жизнь далеко не сказка.

— Это сейчас мы такие хорошие друг к другу, — проговорила я через замутненное стекло бокала с просекко. — А если кто-то из нас встретит за этот год новую любовь, ни ты, ни я не сможем гарантировать хладнокровие. Зависть и ревность не лучшие помощники в разводе. Ну и пожениться снова плёвое дело, если мы захотим…

— Давай только никому про развод не говорить?

— Почему?

— На случай, если мы снова сойдемся. Зачем родителям и детям лишний стресс? Скажем через год. А пока просто отправим тебя с детьми в Питер. По работе. Ты справишься?

— С работой?

— С детьми!

— Ты сомневаешься?

— Я в тебе никогда не сомневался.

Что делает умная женщина, когда ей хочется перемен? Правильно, худеет, стрижётся, идёт вразнос по магазинам… А если и после этого настроение остаётся перманентно паршивым, то взрослая женщина разводится и переезжает. И ни в коем случае сильная женщина не плачет у окна. Даже когда никто не видит.

Ты и умная, ты и взрослая, ты и сильная, и ты все сделала правильно. И даже если у тебя не получится устроить личную жизнь, ты даешь шанс Владу найти женщину, которая будет ценить в нем то, что ты ценить перестала.

— Он себе завтра новую бабу найдёт, молодую и красивую, а ты, старая кляча, одна на всю жизнь останешься! Хотя… Так тебе дуре и надо!

И дернуло меня задать в интернете анонимный вопрос по поводу нашей с Владом семейной ситуации. Хотелось взгляда со стороны — получила!

Не бьет, налево не ходит, деньги есть — чего ж ты, коза, с жиру-то бесишься? Ну и хрен, что ты его больше не хочешь — тебе уже почти сорок. Какой вообще мужик тебя сейчас захочет? И детям нужен отец — в стране и так сплошная безотцовщина! Зажралась… Да какой у тебя второй шанс?! Ты за первый держись, чтоб тебя саму не пнули… Ну бывают же такие дуры! Мне б твои проблемы! А отдай мне своего мужа, я с него пылинки сдувать буду… А ты бери моего козла, не жалко… Я от такой дуры на месте мужа давно б сбежала… Ты любовника себе сначала заведи. Может, не в муже дело, а ты фригидная… Бабе сорок лет, а мозгов ноль…

Этой ветке уже второй месяц, а я продолжаю периодически в неё заглядывать, как истинная мазохистка. Зачем? Все сделано. Я — свободная женщина.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Развод вступил в силу, когда Влад был в командировке. И вот вернулся. На своей машине, оставлял на стоянке в аэропорту. Всегда так делал, но в этот раз я предложила его отвезти и встретить. Он отказался. Не знаю, я все равно почему-то чувствовала за собой вину… Ведь это все я, я… Я разрушила нашу семью,

Я не поднялась ему навстречу. Мы уже давно обходились без дежурных поцелуев, а на третий день развода телячьи нежности выглядели бы подозрительно странными.

— Ты с Ярославом поговорила? — спросил Влад первым делом.

— Не смогла. Давай вместе. Завтра…

Нет, мы не собирались говорить сыну про наш развод. Никому означало всех родственников и друзей. К разводу мы шли долго, несколько лет, успев за это время родить второго ребёнка. Дочка держится за мамину юбку, с ней все ясно. Проблема в старшем.

На следующий вечер Влад сумел прийти с работы раньше обычного. Мы втроём сели за круглый обеденный стол и сообщили сыну, что маме нужно по работе на год вернуться в родной Питер. Мы ожидали, что он примет новость в штыки, но не думали, что просто-напросто откажется со мной ехать!

— Папа же остаётся в Москве. Так? Тогда я остаюсь с ним.

В детском голосе не прозвучало даже намёка на вопрос.

— Ну ты же понимаешь, что папе с тобой будет сложно одному… — начала я, не бросив в сторону Влада даже короткого взгляда.

Шея затекла, глаза начало пощипывать, но я не могла позволить себе разреветься. Не сейчас. Ребёнок бы не понял, а Влад назвал бы меня нюней и сказал бы, к черту этот развод. Пошли снова зарегистрируемся и будем тянуть эту лямку дальше.

— А бабушке со мной тоже тяжело? Я останусь с бабушкой.

— Это же утром целый час до школы на метро добираться, — пыталась я воздействовать на сына через подростковую лень.

— Ну и что? Я не хочу с тобой в твой Питер.

И я не могла понять, чего больше Ярослав не хотел: в Питер, новую школу, или ехать туда со мной. Папины дочки и мамины сыночки — это не про нас. У нас все наоборот: Ярославу позарез нужен отец.

Мы не могли уснуть той ночью. Смотрели в потолок. Потом Влад шумно выдохнул.

— Я справлюсь с Яриком, не переживай.

— Это не вариант. Хотя бы летом.

— Ну… Отправим его в спортивный лагерь до сентября.

— Я спать спокойно не буду, — прошептала я тихо.

В доме изоляция, но у подростков уши-локаторы.

— После всех этих сообщений в СМИ о халатности персонала. Может, он поедет с твоей матерью в Ярославль?

— Ага… — усмехнулся Влад и повернул ко мне голову, продавив подушку до матраса. — В Питер не соглашается, а в Ярославль побежит.

— У нас нет другого варианта…

Если только не разводиться. Но это действительно не вариант. Мы это уже сделали.

— Давай поговорим с твоей матерью? Может, она один год переживет без своей дачи?

— Ты сама с ней говори… — усмехнулся мой бывший муж. — Я с ней разговаривать не умею.

5. Маша

— Скажи, кто он?

Я обещала Владу молчать, но не выдержала. Сообщила своей единственной подруге про намечающийся развод.

— У меня никого нет.

Я не смотрела ей в глаза. Не могла. Строила рожи в темное кофейное зеркало. Чтобы сдержаться и не зареветь. Тушь водостойкая, но не слезостойкая.

— Хочешь сказать, что похерила свой брак просто так?

В глазах Маши пылал гнев, даже не удивление. На пять лет меня старше, на три головы умнее. На десять лет больше семейного стажа.

— Кого я теперь своему козлу в пример буду ставить? А вот Влад у Славки… Ярослава, ты дура, что ли? — сменила она мгновенно смех на злость. — Вы же с Владом идеальная пара. Идеальные родители.

— Были. Идеальными мы были. Для вас. Маша, пожалуйста… Не спрашивай ни о чем. Это осознанное решение. С моей стороны. И с его тоже.

— Значит, он ушёл? Говори уже правду!

— Я же тебе сказала: мы разводимся, потому что устали быть идеальными. Но для всех я просто уезжаю в Питер по работе.

Я облизала пересохшие губы. Я не просто так сюда пришла. Я пришла за поддержкой.

— Ты же не знаешь, как я в Москве оказалась…

— Училась ты тут! — перебила Маша.

— Нет, я тут пряталась… От себя. И больше не хочу. Я возвращаюсь туда, откуда сбежала. Я еду домой. Знаешь, легко совершить ошибку в семнадцать, когда опыта совсем нет. Проще простого сделать это в тридцать семь, когда опыта завались. Но я все делаю правильно, иначе не прощу себя за то, что ушла от отца своих детей.

Маша испепеляла меня взглядом, но я ещё не дымилась, а мой кофе уже…не дымился, остыл. Но меня обжигало другое — сомнения, что я справлюсь, что не сделаю детям еще хуже, чем будет, останься я с их отцом под одной крышей.

Кто виноват в том, что наш брак развалился? Влад никогда в открытую не обвинял меня. Может и правда чувствовал в какой-то степени и свою вину. Моя же вина перед ним была высока. Это говорила себе я. Говорила, стоя перед зеркалом с новой прической, аккуратными бровками и с дежурной улыбкой. Чета Матвеевых перестала быть четой, потому что я мечтала выйти замуж за другого мужчину, когда тот мужчиной-то ещё не был. За соседского мальчика. За Евгения Сомова, Джека, Женечку… Уже давно не моего.

Я была хорошей женой и счастливой матерью, пока… Нет, на этот вопрос ответа все никак не находилось, да и не найдется никогда. Мы с Владом не знаем, где оступились. Что такое произошло в определенный момент нашей семейной жизни, что отвернуло нас друг от друга полностью и бесповоротно. Не было измен, не было скандалов, не было фиаско на работе… Впрочем, одно фиаско все же было… Фиаско в постели. Мы полностью перестали тянуться друг к другу. Флюиды закончились. Точно горячая вода в кране летом по желанию независящих от нас лиц. Причем, одновременно у обоих. Когда мы больше месяца друг к другу не притрагивались, окончательно поняли, что в нашей жизни все не так.

Влад не стал строить никаких теорий. Оказался умнее многих мужчин, находящихся на грани развода. Это я ночами копалась в последних годах, ища причину нашего разлада.

— Значит, он все-таки есть… — проговорила Маша по слогам. — От кого ты пряталась в Москве?

Я отпустила прикушенную губу и выдала:

— Был. Да сплыл. Уехал на ПМЖ в Испанию с женой и сыном. Сын, кстати, старше Ярослава. Я ждала его из армии. Писала ему длиннющие письма, на которые он не отвечал. Ответил на первое. Когда не дождалась ответа на второе, подумала, что некогда. Написала ещё два. Что ещё на первом курсе делать, — усмехнулась я. — Лекции что ли конспектировать… Родители были против нашего общения, но я приняла решение, что их больше не слушаю. В общем в Новый год я приехала в Питер инкогнито, чтобы поехать в его часть, где и узнала, что его перевели во Владимир. Дали новый адрес, спасибо им огромное за то, что вошли в положение. Написала — снова тишина. Два письма отправила. Потом решила, что мне случайно дали не тот адрес или… Что Женьку снова перевели, потому что тогда всех подряд в Чечню слали пушечным мясом, и Женькин отец через генералов договаривался, чтобы сына держали при штабе. У него красивый почерк, он увольнения выписывал… Ну, это, что я знаю из его первого и единственного письма.

— А что не договориться было с генералами вообще не ходить?

Я снова опустила глаза.

— Нельзя было. Женька попал в аварию. Лобовое. Не его вина была, но водитель умер на месте. А у Женьки тогда еще прав не было… Восемнадцать уже было, но… В общем чтобы отмазаться, ему нужно было с весенним призывом уйти… А потом… Я не знаю, что случилось. Летом я пришла к его родителям и попросила точный адрес новой части. На что его мать мне сказала, что все мои письма Женька получил, а не отвечает, потому что не хочет. Я развернулась и ушла — не поверила. Решила, что та хочет подпортить нам отношения еще больше. Полгода переживу, а там уговорю Женьку не поступать в МВД или хотя бы в Москву поехать учиться. Но он мне не написал, когда вернулся из армии, а когда я приехала в Питер, то выяснилось, что его зачислили в середине года в институт МВД в Екатеринбурге, а оттуда он уже с женой приехал… Вот и все…

— Вот именно, что все. У тебя все хорошо с Владом. У тебя просто кризис… Я тоже временами первую любовь вспоминаю.

— Да не вспоминаю я этого Женьку! — огрызнулась я.

Маша многозначительно закивала.

— Слушай, Слава, может, тебе к гадалке сходить?

Нет, нет, нет… Но вышло — да. Я закрылась в машине и перешла по присланной Машей ссылке в Ютуб, не понимая, как дошла до гадания по аватарке… Это оказался ролик с раскладом на то, буду ли я счастлива с имеющимся партнером. Я загадала второй вариант, потому что мы с Владом поженились второго октября. Выпала нам от слепой судьбы «двойка мечей». Да, мы действительно который год искали компромисс, пытаясь закрыть глаза на проблемы в отношениях, изо дня в день взвешивали все за и против продолжения семейной жизни.

Я замерла: карты врут? Кто-то считает, что никогда… Мои отношения с Владом, как и вещала в наушниках гадалка, начались с переезда: сначала в другой город, а потом к нему в квартиру, чему в свое время я действительно была рада. Но неужели карты не врут, говоря, что отношения Влада начались с безумной влюбленности? Она была? Серьезно? Да? И у нас были все шансы построить гармоничные отношения, и наше окружение, да даже мы сами долгое время считали себя идеальной парой. Могу ли я быть счастливой с Владом?

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Сердце стучало в мозгах, я не могла дышать, ожидая появления на экране новой карты. Выпал перевернутый король мечей — однозначно могу, если закрою глаза на проблемы, но в будущем это может сыграть со мной злую шутку. Следующая карта — перевернутый туз кубков.

— Вы друг друга устраиваете в быту, — говорила гадалка. — И не только в материальном плане, у вас общее мировоззрение. Но по двойке мечей видно, что вам не хватает духовной гармонии, духовного родства, эмоционального притяжения. Это элементарно может быть союз по расчету. И не обязательно в материальном плане: вполне возможно, что партнер подходит вам как супруг или деловой партнер, и вы жертвуете ради этого эмоциями. Но рано или поздно такие отношения все равно дадут трещину, и вы придете к тому, что решите выйти из этого союза. И даже если вы останетесь вместе, то лично вы будете искать необходимые вам эмоции на стороне…

Ну что? Вот и приговор моему браку… Рано или поздно действительность подтолкнет меня к измене, и тогда я перестану себя уважать.

— Ну что? — спросила меня в телефон Маша.

— Я развожусь.

Я отключила телефон, и из динамиков в мои уши ворвался голос Сергея Трофимова. О, нет… Я не гадаю по книгам и точно не по песням! Мне никогда не хотелось вернуться в детство, в домик с рябиною у ворот, к мальчику, жившему по соседству, потому что тот меня не ждет. Что тогда я потеряла в дождливом Питере? Чем меня перестала устраивать новая Москва? Без Влада.

6. Шестерка

Непонятно было, кто больше злился двадцать лет назад: зима или я, дуя на пальцы в ледяной «Шестерке». Джек уже минут пять возился с замком, и я, не выдержав, вылезла из работающей машины и протиснулась в калитку. Следы мы не заметали — до майских Сомовы на дачу не сунутся, а там и мартовский снег сойдет. Джек обернулся и махнул рукой, чтобы я уходила. Боже, этот амбарный замок, да кто ж его выдумал! Тут рванешь посильнее, вообще дверь с петель снимешь…

— Ясь, иди в машину, не мерзни! — процедил он сквозь зубы.

— На улице теплее. Хочешь анекдот? Выйдя выносить зимой мусор в шлепках, я поняла смысл фразы «зимой на летней резине…»

— Всю зиму проездили и ничего, — не оценил Джек моего газетного юмора. — Не смотри мне под руки! Уйди!

Я вернулась в машину, чтобы не нарваться на большую грубость, и захлопнула дверь, чтобы прогрелся не только двигатель, но и салон, хоть немного. Бросила на торпеду перчатки, которыми протерла припорошенное снегом лобовое стекло. Как это ведро еще ездит! Наверное, отец Джека просто ждет, чтобы кто-то забрал дедовскую машину на запчасти, если с нее еще что-то можно снять. Сколько раз мы на ней глохли, но на новый аккумулятор не было денег, да и Джек не был уверен, что сумеет его поменять, не причинив машине еще большего урона.

— Отцу летом обещали пригнать Мерс из Германии. Тогда он отдаст мне девятку, — не сомневался он.

— А права когда он тебе даст?

— Летом. Требует, чтобы я все же честно отходил в автошколу.

Ну да, честность высшей категории! Сомова знал весь город — сдать ему вождение без мзды было практически невозможно. Понятное дело, что ему приходилось делиться, но на новый замок на даче деньги явно были. Он просто не хотел сюда ездить… Из-за соседей. Все грозились после смерти деда продать участок. Мои ждали это с нетерпением. А нам с Джеком было уже плевать — скоро мы будем финансово и морально свободны от родительской междоусобицы.

— Закрыл!

Джек радостный влез за руль и проверил, что я пристегнута. На заднее сиденье он никогда не позволял мне садиться — там в Жигулях ремня не было. На мое «всю жизнь сзади ездили у мам на руках и ничего», Джек неизменно отвечал, что жизнь у нас с ним одна и родительскую дурь мы лишь чудом пережили. Еще бы избавиться от чуда советского автопрома и будет нам счастье. Но дедовский Жигуль нас спасал. Без него не было бы у нас дачи… Джек еще в шестнадцать выкрал у деда второй ключ, а дед решил, что сам потерял… Ну и сейчас после его смерти Джеку только нужно было удостовериться, что отец не сунется в гараж, пока там нет дедовского ведра: ракушка была в соседнем дворе. Из обычного гаража у Джека вряд ли получилось бы увести машину — на него бы злых собак спустили. Ну и дома бы добавили по первое число. Отец сам научил его ездить раньше времени и не ругался особо, когда Джек в пятнадцать снес нам забор. Ну, это стало еще одним камнем преткновения между соседями, но ведь на мента в ментовку не заявишь…

Нас лишь чудом ни разу не остановили за два года бесправного вождения, и мне ужасно хотелось, чтобы у Джека наконец появились документы на машину. Я не сомневалась, что отец преподнесет их сыну в коробочке на восемнадцатилетие. Увы, дядя Володя не к месту принципиальным оказался: отправил сыночка в автошколу, хотя всяким богатеньким домохозяйкам, путающим тормоз со сцеплением, права выдавал только так…

Мартовский снег и гололед на летней резине равнялись экстремальному вождению. В темноте мы ехали шагом даже там, где встретить другую машину было практически невозможно. Нормальные водители в такую погоду держат тачки под окнами и под сигнализацией. Откуда появился на проселочной одноколейке лихач на Оке, мы даже не поняли. И куда делись из моей жизни пять минут, которые я просидела не двигаясь, не знаю. Как и не знала ответ на вопрос, цела ли я… По лицу Джека текла кровь. Я даже почувствовала ее привкус на собственных губах. И только когда увидела, что все в машине засыпано битым стеклом, поняла, что тоже ранена. Поняла, но ничего не сделала, чтобы вылезти из машины — Джек вытаскивал меня силой, проклиная чертов ремень, который меня спас, а сейчас не отпускал.

Потом я рухнула в придорожный сугроб, потому что ноги меня не держали, но я не знала, по какой именно причине. Джек сказал сидеть и ринулся к Оке, но тут же вернулся — белый, несмотря на кровь на лице.

— Оба…

Он встал передо мной на колени и схватился за ноги, но я их вырвала, не дав ощупать. Вскочила самостоятельно…

— Прекрати орать!

А я и не знала, что орала.

— Здесь пара километров до трассы. Там можно поймать тачку…

— Ты решил сбежать?

— Дура! Ментов найти… Скорую, хотя поздно… Тут же никто не поедет…

— Я не останусь здесь одна! С трупами!

— Ты не добежишь!

— Добегу!

Он все же добежал первым. Ему повезло — тормознул мужика с мобилой — огромной такой, как рация. Вторую тачку он поймал для меня.

— Я не оставлю тебя! — схватилась я за его плечи.

— Дура!

Он растер ладонью пот с моего лба и щеки сделались розовыми не только от бега, но и от крови, которая все еще подтекала из носа.

— Может, ее тоже в травму? — спросил мужик.

— Она в порядке. Ей нужно домой… Вот…

Он вытащил из кармана какие-то деньги, но мужик отмахнулся. У него в иномарке сзади были привязные ремни. Ими я связала себя воедино. Свое рассыпавшееся сердце… Что будет теперь с Джеком, что?

— Что с тобой случилось? — спросила мама, и я буркнула, что свалилась и прямо лицом об лед.

Мне поверили, я же никогда не лгала. Мне не поверили, что я из-за этого реву.

— Ярослава, что случилось? — подступилась ко мне мать, когда я вышла из ванной, пряча лицо, а потом еще раз, когда я заперлась у себя в комнате.

Она стучала долго, потом я открыла дверь и попросила ее уйти. В следующий раз открыла уже только сестре: все же это была наша общая комната.

— Славка…

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Катя стояла белее смерти. Она схватила меня за руку и сжала пальцы. Я вскрикнула и вырвала руку — она была в порезах.

— Слава… — на Кате не только лица не было, у ней не было и голоса. — Тебя изнасиловали, да?

— Дура! — выкрикнула я.

Вскочила с кровати, вытащила из стола листок и написала кривым почерком цифры домашнего телефона Сомовых.

— Катя, позвони. Попроси Женю к телефону.

— Почему я? А сама?

— Они могут узнать мой голос и не ответить.

— Кто они? — моргала моя четырнадцатилетняя сестренка, как какой-то лопух.

— Не будь дурой! Сомовы, кто еще!

— Так поздно ж… — не выдала сестра другого удивления.

Электронные часы зеленели одиннадцатью часами ночи.

— Иди звони!

Я схватила с пола сумку… Какое счастье, что она не осталась в Шестерке. Никто не узнает про меня. Нашему счастью помогла привычка всегда носить сумку через плечо, даже в машине.

Катя вернулась ровно через минуту.

— Его нет дома.

Я стиснула зубы, но рыдания не сдержала: рухнула на кровать и заколотила по подушке кулаками.

7. Любовь Львовна

Я снова лежала мордой в подушку, но не плакала — дышала, тяжело… Я обязана держать себя в руках. Мне тридцать семь лет. Я не девочка. Я женщина. Свободная. С трёхлетней дочкой на руках. Неужели мои нервы не в состоянии пережить встречу с прошлым? С прошлым, давно похороненным… Нет, давно умершим, но не преданным земле.

Да, я хотела этот дом, чтобы закрыть дверь, которую не закрыла в отношениях с Джеком. Об его свадьбе сообщила мне мама, и я попросила ее довольно грубо оставить все подробности при себе. Мне было больно, очень. Я не ждала, что Сомов купит билет Екатеринбург-Москва. Я честно пыталась его забыть, но не могла. Ходила даже на встречи вслепую, но не пускала никого в свою постель. И все же вышла замуж не ему назло. Было бы глупо и было не за кого… С Владом я познакомилась на практике после четвертого курса, но стала жить с ним лишь после диплома, а поженились мы только, когда моя мать настояла, чтобы мы узаконили свои отношения. Но жили-то мы для себя и для себя развелись… Для нашего будущего. Счастливого.

Я пошла к свекрови с тяжелым сердцем, понимая, что она не поймет, но без ее помощи нашего будущего могло и не быть.

— Любовь Львовна, я была уверена, что Ярослав согласится поехать со мной…

Под ее ледяным взглядом я замолчала.

— Как твой муж на это согласился?

— Оставить Ярослава в Москве?

— Нет! Отпустить тебя в Ленинград.

— Это было обоюдное решение. Даже скорее решение Влада… — начала я вилять. — Это моя возможность вернуться в офис, не будучи его тенью…

Зря я это начала: свекровь всегда была против моей работы. Отыгрывала на мне свои мечты жить королевой при богатом муже. Отец Влада умер довольно рано, и она всю жизнь тащила на себе сына, отказывая себе во всем, только бы у Владика все было самое лучшее. И репетиторы, и колбаса твердого копчения. Сейчас ей не нужно было ничего говорить. Я прекрасно читала в злом взгляде все ее скудные мысли: Ишь, карьеру она захотела! Да кто ты такая! Ты — мать прежде всего. Тебе денег, что ли, не хватает? Так еще не красишься, можно на краске для волос сэкономить…

— Предохраняться надо было! — бросила вдруг свекровь. — Зачем вторую родила, раз и первый не нужен!

Я пыталась говорить со свекровью без эмоций, но она не слышала меня, уверенная, что я не мать, если могу жить без сына. Не могу, но должна.

— Тринадцать лет — это уже личность, с которой нужно считаться. У него тут друзья и прочие дела… А у меня там возможность карьерного роста. Дети не оценят наших жертв.

Свекровь молчала.

— Мы все решили. Нам только до школы перекантоваться нужно, а потом они с папой нормально учебный год вдвоем проживут.

А потом и все остальные, но об этом я свекрови, конечно же, не сказала.

— Эгоистка ты, Ярослава! Честно, я от тебя подобного не ожидала.

Я ничего не сказала в ответ. Только спросила:

— Так вы нам поможете? — я специально не сказала «мне».

Мне бы помогать свекровь точно не стала.

— А то у меня есть выбор! Только вот не думай, что я делаю это ради тебя… — подтвердила она мои мысли. — Я делаю это даже не ради Влада. Меня волнует только Ярослав. И знаешь что, Ярослава, он тебе этого предательства не простит… Никогда!

— Ну какое предательство, Любовь Львовна…

— Самое настоящее! Карьеристка хренова!

Слово прозвучало в устах бывшей свекрови самым страшным ругательством. Ничего — утереться и пойти дальше. Через год, когда она узнает про развод, я узнаю о себе много всего нового.

Когда невозможно навести порядок в душе, можно разобрать детские шкафы. Две коробки в прихожей ждали новых хозяев. Игрушки в третьей пойдут в нагрузку. Отдельные объявления делать было лень. Я устала. Больше морально, чем физически. Перетряхивая крошечные платьица, снова почувствовала горькое разочарование в себе, как в матери. Четыре года назад мы почти развелись и забрали заявление, когда обнаружили, что я беременна. И все три года меня настойчиво посещали недопустимые для матери мысли, что лучше бы Женечка никогда не родилась. С одним ребёнком намного легче начать новую жизнь, а ее рождение продержало меня рядом с нелюбимым мужчиной лишние четыре года. В тридцать три ещё веришь в свои силы, а в тридцать семь уже безумно страшно сделать шаг в пустоту.

Но я его сделала. Уже семь дней я была свободной женщиной, но свободой пока не пахло. Свободно вздохнуть я смогу только в Питере.

— Я куплю дачу с удобствами, — заявила я Владу, когда мы решали жилищный вопрос. — Мы с Женечкой спокойно проживем за городом до октября. До первого снега, короче. Потом решим, что выгоднее — выселить наших жильцов или снять однушку.

— Ты представляешь себя в однушке?

— С одним ребёнком легко. Влад, сейчас не до жиру.

Не знаю, зачем я сунулась в наш дачный поселок. Наверное, ради безопасности. Я знала места и людей. Будь там Джек, я бы даже не думала искать дачу в родных пенатах. Увы, по нашему старому соседству ничего приличного не построили и тем более не продавали, но нашлась парочка более-менее приличных домов, но все в соседнем садоводстве. Не откладывая на завтра я пришла в агентство получить дополнительную информацию про мои варианты. И тут риэлторша, выслушав пожелания потенциального покупателя, с победной улыбкой протянула мне планшет с новыми поступлениями в базу…

Это был дом, который Джек обещал построить для меня! Но я не изменилась в лице, хотя в груди все дрожало от непрошенных воспоминаний двадцатилетней давности. Мне будет больно в этом доме. Хотя бы на первых порах, пока я не забуду, кто его построил и для кого. Зато моей маленькой Женечка будет уютно и тепло с самого начала. Ну и я, возможно, найду общий язык со старой компанией. Двадцать лет прошло — все повзрослели и никто не вспомнит про Ромео и Джульетту дачного разлива. Особенно, когда Ромео свалил с семьей на ПМЖ в Испанию.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍8. Дача

— Ярослава Валентиновна, вы действительно собираетесь купить дачу по фотографиям? — ахнула риэлторша.

— Почему же по фотографиям? Я видела ее живьем… Мы когда-то были соседями, — продолжала я внешне спокойно, хотя сердце билось в ушах. — Я наблюдала за строительством дома.

Тайком. Через аккаунт знакомого строителя, который ежедневно выкладывал прогресс и хвастался результатом проделанной работы.

— Дом построен основательно и с любовью. Хозяева собирался жить в нем круглый год, потому что в городе делили двушку на пятерых. Не сложилось. Они только закончили строительство, как жене подвернулась возможность уехать в Испанию по программе медсестёр, — тараторила я, не понимая, зачем выдаю постороннему человеку такие подробности.

Они нужны были мне, чтобы утвердиться в вере, что теперь я спокойно могу ступить на землю садоводства, в котором прошло мое детство, без опасения встретить на неведомых дорожках свою первую и единственную любовь. Это стало действительно приятным сюрпризом. Огромный тёплый дом — это то, что мне нужно. И это абсолютно новая постройка — никаких воспоминаний. Никаких. Он даже старые яблони вырубил, чтобы сделать лужайку. И в документах сейчас стоит другое имя, не Евгения Сомова. После смерти отца, мать перевела участок на сына…

Сколько я всего знаю из соцсетей, будь они прокляты! Джек закрыл аккаунт только недавно, чтобы не завидовали его испанским достижениям. Ну и я по тому же принципу не открывала свой. Да и не постила в нем ничего. А сейчас мне как никогда раньше нужно охранять тайну личной жизни. О моем разводе не должна узнать ни одна живая душа.

— Новые хозяева ничего не поменяли в доме. Я прямо сейчас готова подписать договор покупки и перевести всю сумму махом.

— Ярослава Валентиновна, а вы не думали, что в доме все же что-то не так? Вы бы поспрашивали соседей. Может, они знают, почему Лисицыны спешат избавиться от только что приобретённой дачи? Уверяю вас, дом никуда не убежит. Сейчас рынок мёртвый.

Да что ж такое? Профессионализм риэлтора разве не в том, чтобы втюхать покупателю любые гнилые доски?! Особенно в кризис. У меня тоже кризис. Личного плана. Я уже неделю, как свободная женщина. И мне нужна крыша над головой!

— Понимаете, — продолжала тетка говорить со мной, как с умалишенной. — Люди с бухты-барахты не продают дачу через два года за полцены.

Она сделала умное лицо. Я — тоже.

— Я думаю, в нашей стране что-то не так, а не в доме. Я очень расстроилась, когда родители продали нашу старую дачу, и теперь я хочу вернуться в детство. А это единственный приличный дом на продажу в нашем садоводстве. Понимаете?

— Надеюсь, и вы понимаете все риски?

— Не волнуйтесь. И, пожалуйста, оформите сделку как можно быстрее.

Пока я не передумала. Дайте мне эту чёртову дачу! Дайте обмануть себя, что это тот самый дом, который построил Джек… Для меня.

— Что мне нужно подписать?

— Потребуется подпись и вашего мужа.

— У меня нет мужа. Я в разводе.

И все же я позвонила Владу, чтобы сообщить про покупку. Он сухо сказал, что очень за меня рад и пришел домой довольно поздно, хотя не думаю, что из-за новой дачи, пусть даже она подчеркнула нашу с ним раздельную жизнь. Больше я про дачу никому не сказала. Вообще поняла, что в моменты, когда не с кем поговорить, есть зеркало. Даже если оно — нетронутая гладь остывшего чая. Лицо в нем вытянутое от любопытства, а что будет дальше? Дальше будет только хуже… Хотя и кажется, что хуже уже некуда. Надо полностью умереть, чтобы воскреснуть. И покупка дома, который построил Джек, обязана мне в этом помочь.

— Ты медитируешь или ждёшь, когда чай остынет?

Я подняла глаза на мужчину, с которым была в разводе уже восьмой день.

— Жду тебя, чтобы вместе пойти спать.

— Не спится одной? — Влад отодвинул стул и сел напротив. — Или что?

Я отрицательно мотнула головой и сделала глоток.

— Моя мать будет злиться на меня из-за этой дачи.

— Ты же сама сказала, что жить вместе не вариант. И я тоже против коммунальной дачи. Там твоя сестра, ее муж, еще двое детей, его родители… Я никого не забыл? — усмехнулся устало Влад.

— Моих родителей забыл. Просто это особенная дача, — усмехнулась я. — Мои не дружили с ее бывшими хозяевами.

— С тобой-то родители дружить будут? — усмехнулся Влад, и я поняла, что зря начала разговор.

— Ну… Еще подумают, что это назло в качестве реванша… А это действительно хорошая дача. Отличная. И за копейки…

Влад хлопнул ладонью по столу и прибил продолжение моей речи, точно муху.

— Слава, не усложняй то, что можно не усложнять. Допивай чай и приходи. Я уже падаю.

Поговорили… Влад считает меня женщиной разумной. Как бы ещё самой в это поверить… Я ведь умею творить глупости, умею… С умным видом. Может быть, не кинься я тогда грудью на амбразуру, защищая Джека после аварии, я была бы сейчас его женой.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍9. Родители

Та ночь была самой жуткой ночью в моей жизни. Спать я и не думала. Оставила сестру в комнате и вышла к матери. Мать мигом вскочила с табуретки, на которой сидела, и лишь чудом удержала равновесие. Физическое. Никакого душевного равновесия не было и в помине. Как и лица на маме.

— Мама, у тебя есть телефон родителей Юрки Белова? — спросила я про Шланга.

Она раскрыла рот в удивлении и долгие пару секунд молчала. Наконец изрекла:

— А тебе зачем?

— Нужно. Очень нужно, — повторила я, судорожно поводя плечами.

— Зачем?

Мамин голос тоже дрожал. И веко дергалось. Или это просто я не могла перестать моргать.

— Зачем Катя звонила Сомовым?

Ну да, Катя не могла сделать это тихо!

— Мам, я не упала, — выдала я, морщась от боли, которая сдавила не голову, а грудную клетку.

— Я это сразу поняла, — процедила мать сквозь зубы. — Ты была у него? Это он сделал?

— Как бы он мог это сделать! — взвизгнула я и почувствовала спиной присутствие в коридоре отца. — Мы попали в аварию. Это осколки стекла…

И я показала маме руку. Потом обернулась к отцу и помахала пальцами перед его носом. И стиснула зубы — мне было очень больно.

— Какая авария? Как ты оказалась с Сомовым?

Сказала «А», говори «Б», это я уже поняла, как и то, что сейчас врать нельзя… Сейчас я сама не справлюсь, ну никак… И Джек не справится. Из двух зол мои родители не самое страшное.

— Он взял машину деда. Мы были на даче…

— Что вы там делали?

— Мам, хватит уже задавать тупые вопросы! Женька не виноват. В нас влетели… По встречке. Ту машину занесло… Тот водитель не справился с управлением. Женька просто бил по тормозам, как учил дядя Володя…

Я понятия не имела, чему учил его отец, мне просто нужно было что-то сказать перед грозным родительским судом.

— Они погибли, оба… Мы вызвали ментов и скорую. Женька отправил меня домой… А сейчас его нет дома. Они его не отпустили. Понимаешь? А он не виноват. И я должна ехать туда, сказать, что это не он. Понимаешь?!

Вряд ли меня можно было в тот момент понять. Сопли, слезы, крик — все слилось в один протяжный вой. Мама усадила меня на свой табурет, налила чаю, но я не могла пить… Могла только выбить чашкой зубы, которые стучали, как на морозе.

— Зачем тебе Юркин телефон?

— Чтобы он позвонил Сомовым. Узнал, что с Женькой, где он…

— Сама позвони.

— Они не будут со мной говорить…

— Мать, ты позвони! — не выдержал отец.

До этой секунды он молчал, переваривая услышанное, но вряд ли, конечно, переварил.

Но прежде мать спросила:

— Они про вас знают?

Я мотнула головой и прошептала:

— Какое это сейчас имеет значения… У Женьки еще и прав нет…

— Серьезно? У него и нет прав? — буркнул отец и тут же ретировался с кухни.

Катя стояла в коридоре — пряталась за углом, подслушивала. Мне было плевать… Мать не взяла телефон, который висел на стене кухни и ушла в большую комнату. Только когда за ней хлопнула дверь, я вспомнила, что телефонная книга лежит в комоде. Лишь бы в ней был нужный номер…

Катя вошла в кухню.

— И давно ты с ним спишь? — спросила с вызовом, точно имела какое-то право меня отчитывать.

— Какая тебе разница?! — заорала я громче, чем если бы просто шарахнула скалкой по стояку: плевать, что разбужу соседей, плевать! — Сгинь отсюда!

Я схватила чашку, сделала глоток, но не проглотила. Бросилась в туалет, где меня выворачивало минуты три, просто желчью — бутерброды мы съели еще в два часа дня.

— Славка, ты что, беременная?

Я думала, что утоплю сестру в унитазе! От возмездия ее спасла мама. Она потащила меня в ванную и крикнула Кате принести валерьянки.

— Он в больнице. У него нос, кажется, сломан и что-то там с рукой… — тараторила мать, затыкая мне рот полотенцем, точно кляпом. — Водитель погиб на месте, пассажир в тяжелом состоянии находится в больнице, — вещала мать голосом диктора криминальной хроники. — Больше его мать ничего не знает. Володька где-то там сейчас, у своих. Он позвонит, если ты потребуешься в качестве свидетеля. А мать завтра поедет к Женьке в больницу…

— Я тоже поеду!

— А ты будешь сидеть дома! — рявкнула мать и сунула мне под нос три таблетки.

Я выхватила из рук Кати стакан с водой и потребовала от нее убраться вон. Мать вытащила из шкафчика йод и вату со спичкой. Я пищала и дергалась.

— Сама его выбрала, теперь терпи! У тебя с головой все в порядке?

Я сначала не поняла, о чем именно мать спрашивает. Потом начала ощупывать затылок. Глаза у меня сейчас так и так огромные. Они не показатель.

— Завтра с утра едем в травму, — заявила мать и отправила меня спать.

Я не спала. Катя, наверное, тоже, но умудренная опытом молчала. Утром еда не лезла в меня ни в какую. Нервная тошнота не прошла, но чай я выпила. Но чуть не захлебнулась последним глотком, когда зазвонил телефон. Ответила мать, опередила меня. Мое сердце перестало биться. Но это звонил не дядя Володя, а…

— Твой Юра.

Я схватила трубку.

— Как Джек? — выдохнула вместо «алло».

— Я звоню узнать, как ты? Он в порядке. Ну… Не считая рожи.

— Моя не лучше, я вся в йоде, — попыталась я улыбнуться и пошевелить рукой.

Та посинела, но я со страху схватилась ей за телефон и теперь с трудом через боль переложила трубку в здоровую руку.

— К нему можно?

— А ты хочешь? Серьезно? Там же его мать…

— Все равно мы больше не шифруемся…

— Я могу не пойти на пары, — тут же сказал Шланг. — Сейчас попрошу у отца машину. А ты прогуливаешь школу?

— По уважительной причине… Где встретимся?

— До Рыбацкого доедешь?

— Да, конечно. Через два часа буду…

— Никуда ты не поедешь! — заявила мать, вырывая трубку, но Шланг уже нажал сброс.

Я вскочила с криком, что меня никто не остановит! И вообще это они виноваты со своей долбанной канавой, что мы с Женькой должны были на чужой машине ехать в гололед на дачу! Контраргументов про то, что она в моем возрасте уроки делала, а не с мальчиками встречалась, я не слушала. Мне было плевать. Я одевалась, стиснув от боли зубы. Рука распухла, но все пальцы двигались. Это просто ушиб!

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍— Просто ушиб! — кричала я на мать и отца. — У меня зрачки нормальные. Голова не болит! Оставьте меня в покое! Достали уже!

Я плакала, когда мать бинтовала мне руку, но действительно стало намного легче.

— Слава, только веди себя достойно, — выдала мать, когда я уже была в дверях.

— Это как, достойно? — действительно не поняла я.

— Не унижайся перед ним. Он во всем виноват.

— Он ни в чем не виноват! Он нормально ехал!

— Ты прекрасно поняла, о чем я. Наверное, это ты его в кровать уложила…

— Ну при чем тут это?!

— А при том!

О чем с этими родителями вообще можно говорить!

10. Тетя Таня

Общего языка со свекровью я тоже не нашла. На следующее после покупки дачи утро она заявилась к нам в квартиру. Звонок в дверь застал меня за размешиванием в кружке матчи. Я позеленела, как и чудесный японский напиток, когда увидела гостью.

— Ярослава, скажи, зачем ты это делаешь с моим сыном? — вместо приветствия выдала бывшая свекровь, едва я открыла дверь.

Как в фильме — через порог, и шестым чувством я поняла, что переступать его Любовь Львовна не собирается. Уже переступила через себя, пришла. Час назад я говорила с ней по телефону, вернее, выслушивала все то, что она передумала за эти пару дней:

— Я сказала себе: «Люба, не вмешивайся. Они взрослые люди. Сами разберутся», а потом поняла, что никогда не прощу себя, если ваша семья распадётся.

— Любовь Львовна, с нашей семьей все в порядке. Это всего лишь работа. Повышение.

— Куда тебе повышаться? Шпильки купи! Или ваши, эти… лабутены! Кому и что ты доказываешь? Для женщины на первом плане должна быть семья: муж и дети, — завела она старую шарманку. — Ещё бы поняла, если бы вы концы с концами едва сводили, но вы же деньгами швыряетесь. Я говорила, что тебе не нужно выходить из декрета, говорила? Ребёнку ещё трёх лет не было…

— Я работала почти все время из дома…

— А Женя была с нянькой все время! — не слушала меня звонившая. — Это золотое время, которое ты упускаешь… Что тебе еще надо купить? Еще одну квартиру? Тебе всегда будет мало…

— Влад хочет, чтобы я делала карьеру!

— Влад ничего не хочет! Это нужно тебе, а не моему сыну. И не думай даже меня переубеждать!

Я и не думала даже пробовать: переубедить мою свекровь невозможно.

— Хорошо, но Влад ведь согласился… — решила я вообще не спорить.

— Конечно, он же тебе слово поперёк сказать боится. Он у тебя подкаблучник!

Вот ведь новости! Подкаблучник… Интересно, ему в лицо мать то же самое говорит?

Я привалилась к стене — и едва сдерживала желание скинуть звонок.

— Любовь Львовна, может, вы с сыном лучше поговорите?

Я так послала ее — вежливо, но она не пошла. Она наоборот пришла ко мне в квартиру.

— Ярослава, мой сын мужик или не мужик?

Странный вопрос. Мужик, но не мой…

— Ты думаешь, ему баба не нужна будет? Ты не боишься его потерять? Тут половина Москвы за мужиками охотится. Думаешь, этих баб наличие в доме сына остановит?

— А вашего сына тоже не остановит? — обомлела я от такого заявления.

— Он мужик. Когда им припрет, им пофиг! Как вы говорите! — выплюнула свекровь. — Не будь ты дурой! Ну ради чего ты брак на кон ставишь?

Я не могла сказать, ради чего… Ради своей будущей семьи с кем-нибудь другим. Хотя сама в это особо не верила. Просто понимала, что не могу больше дышать с Владом одним воздухом. Понимала всеми частями тела, даже мозгом!

— Я подумаю, Любовь Львовна! — сказала я и допустила роковую ошибку.

Через два дня мать Влада без предупреждения свинтила в Ярославль.

— Я знаю, что ты злишься на мою мать, — оправдывался сын. — Но что я могу сделать? Привязать ее к Москве? Так она за лето ещё больше мозг Ярику вынесет, какая ты плохая мать. Пусть сидит до сентября в Ярославле.

Не надо ничего объяснять. Любовь Львовна уехала, чтобы я одумалась. Нет, болезненное решение принято и обжалованию не подлежит. Через месяц я выхожу на работу в питерский офис. Влад не господь бог, не владелец и даже не совладелец фирмы, просто глава отдела продаж. Держать под меня место не будут. Ярослав поживет на даче. Со мной. Папа вечно в разъездах. А одного в двенадцать лет оставлять в квартире рано.

— Не поедешь в Питер, поедешь в Ярославль, — поставил Влад сыну ультиматум, и Ярослав собрал чемодан.

Правда, другой — не в Питер. Мы решили съездить на две недели в Болгарию, где у нас напополам с Машей была квартира. Влад не раздумывая взял отпуск. Ему будет не хватать детей, очень не хватать, но что поделать! Вместе нам больше не быть, хотя по всему видно, что Влад уверен в обратном, поэтому поддерживает любое мое решение. Или я ошибаюсь — просто мы, как цивилизованные люди, расходимся тихо и мирно. С криком, конечно, и с боем, но только со стороны Ярослава.

— Может, он еще успокоится? — пожимал плечами его отец.

— Может… Хотя маловероятно. Нужно будет еще поехать в Испанию…

— Ты уже сама, ладно? Я не могу прогуливать работу.

Ах, вот оно как… Прогуливать… Прогуливают лишь школу и институт.

— Вы что, оба прогуливаете? — спросила тетя Таня, мать Джека, когда мы со Шлангом вошли в больничную палату.

Юрка не предупредил, что приведёт меня, и она не успела сделать радушное лицо, хотя я и не ждала его. Да и вообще не смотрела на мать Джека — только на него самого.

— Ну и рожа у тебя, Шарапов… — выдал Шланг, когда тетя Таня поспешно вышла из палаты.

Я никогда не была в сельской больнице — все обшарпанное, шесть человек, в основном старики, но Джек, наверное, был не в том состоянии, чтобы скорая везла его в Питер. Или парамедики привязаны к месту — откуда вызвали, туда и приехали. Нос заклеен, щека тоже, башка забинтована, под глазами синяки, рука в гипсе. А я всего этого не заметила вчера… Да и он, похоже, тоже. Шок не дал почувствовать боль.

— Что с рукой? — спросил Джек.

Я подняла ее, как регулировщик поднимает палочку.

— Ушиб, но мать меня из дома иначе не выпускала.

— Как она вообще тебя выпустила… — усмехнулся он горько.

— Ну… Попробовала бы она меня остановить…

Шланг подвинул мне стул, и я села. Рухнула — коленки вдруг затряслись, и я больше ничего не могла сказать, только ресницами хлопала, чтобы не разреветься.

— Как долго тебя тут продержат? — пришел на выручку Юрка.

— Десять дней, как положено…

— А потом?

— Суп с котом, — буркнул Джек и отвернул голову к стене.

— Джек, это же не твоя вина, — нашла я пропавший голос. — Если только административное за вождение без прав…

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Он молчал.

— Они же разбираются еще, да? — вмешался Юрка, чтобы я не сказала чего-то лишнего.

Джек молчал.

— Хочешь, чтобы мы ушли?

Снова молчит. На нас все смотрят. Нас все слушают. Может, это его и смущает.

— Пойдем, Юр. Всем нужно отдыхать, — сказала я тихо и встала.

Только громко, стул подо мной поехал. Джек повернул голову — уставился на меня каким-то совсем отсутствующим взглядом.

— Спасибо, что пришли, — обратился он за раз к нам обоим.

— Ему тяжело и больно, — прошептал Юрка в коридоре, чтобы не было больничного громкого эха. — Когда я вчера с ним говорил, Джек брякнул, что мог избежать столкновения, но не сделал этого. И он совсем не уверен, что не виноват… Ну и вообще… Ты же понимаешь… Если бы водила не окочурился…

— Что ему может за это быть? — я еле сумела задать этот ужасный вопрос.

— Понятия не имею. Но не посадят. Это точно! Дядя Володя не допустит такого. Вообще сказал, что Джек дурак, что не позвонил ему первому…

— Первым делом мы в Скорую позвонили…

Вот и закончился коридор, началась лестница. Я держалась за перила, чтобы не упасть. Казалось, что болят и ноги — даже сильнее руки. Тетя Таня стояла подле окошка регистратуры. Лицо ее стало еще серее.

— Быстро же вы, — выплюнула она нам под ноги.

Потом взглянула на меня.

— Женя не виноват, — сказала я пересохшими губами.

— Конечно, Женя не виноват, — проговорила его мать сухо и тихо, делая ко мне шаг. — Это ты виновата. Шалава!

Пощечина была звонкой, и сначала я даже не почувствовала боли. Она пришла, когда Юрка влез между нами. Он задел мне плечо, и я поняла, что оно тоже болит.

— Вы чего… Они же любят друг друга…

Ответа от матери Джека я не услышала. Уже выскочила на улицу. Чуть не скатилась со ступенек и успела добежать аж до калитки, когда Шланг меня нагнал. Я рухнула ему на грудь и разрыдалась в голос.

— Ну ты-то зачем… — пытался он меня утешить, грубо, но зато от всего сердца.

— Ничего не говори Джеку, — сказала я уже в его машине. — Ему нельзя сейчас ругаться с родителями.

— Думаешь, они совсем ку-ку? Засадят сына из-за тебя?

— Я уже не знаю, что думать…

11. Тетя Света

— Я уже не знаю, что думать… — так сказала мне мать, когда я сообщила ей про покупку соседской дачи.

Ну а что тут думать — радоваться надо! Дом на блюдечке с голубой каемочкой.

— Ну а что скажут твои друзья? — съязвила мать.

— А друзей у меня там нет. Это Женькины все друзья, не мои… И вообще их мнение меня не интересует.

— И поэтому ты никогда не приезжала к нам на дачу…

Двадцать лет прошло — ну, мама, ну зачем сейчас поднимать эту тему, особенно по телефону с дочерью, звонящей из Москвы.

— Потому что Влад и дача две вещи несовместимые.

— Так он и на эту не приедет?

— На эту, может, и приедет. Если будет уверен, что ему не потребуется брать в руки отвертку. Мам, и ты не обязана туда приезжать… У меня есть, кому встретить грузчиков.

— То есть ты меня там видеть не хочешь? — выдала она резко с придыханием.

Мы с ней на одном языке говорим или как?

— Я приглашу тебя на новоселье! Мам, у меня все хорошо!

— У тебя не все хорошо, если ты едешь в Питер, а муж остается в Москве.

— Это бизнес и ничего личного, — так я сказала в наш первый телефонный разговор, в котором сообщила и о даче, и о «временном» отдельном проживании с якобы мужем.

В десятый разговор пришлось выдать правду — мы с Владом в разводе.

— У него другая? — спросила мать без всякой вопросительной интонации.

— У меня другой. Такой ответ тебя устроит?

— Нет, потому что это не так. Слава, что у вас произошло?

— Ничего, мама. Люди просто иногда расходятся. Не живут ради детей вместе. Мама, у меня все хорошо. Дом, машина, работа, зарплата. Теперь еще и дача есть. Все, что заработано непосильным трудом, — пыталась я свести неприятный разговор к шутке. — Мам, нам так будет лучше. Ты, главное, не нервничай. Я привезу тебе детей в гости. Обещаю. Только Катьке не говори, что я в разводе, а то чего доброго испугается, что я уведу у нее мужа…

Я уже хохотала в голос, до слез… Которые действительно появились на глазах. Я предала веру Влада — я поставила точку в нашей семейной жизни на год раньше, чем сделает это он. Я больше не давала ему никакого шанса, а он об этом даже не догадывается. Я мерзкая, очень… Но мы ведь не первый год заговаривали с ним о разводе.

— Слава, почему ты такая злая? — прорычала мать из Питера.

— Потому что моя сестра эксплуатирует тебя. Причем, по всем фронтам. Начиная с продажи дачи, заканчивая обрабатыванием грядок у свекрови. Я, может быть, и рада бы была увести у нее мужа, только на кой мне такое говно нужно… Если только ради того, чтобы красотка поняла, что оставила вас с голой жопой.

— Ну да, ты кроме денег ничего не видишь. Московская выправка… Лучше бы ты своего мужа удержала.

— Вот не надо про моего мужа только, вот не надо… Я лучше мужика найду, чтобы Катя еще больше мне завидовала…

— Слава, сколько же в тебе желчи…

Наверное, потому что желтый цвет мне очень идет. Я в нем просто свечусь, настоящее солнышко.

— Здравствуй, Юра! С Днем Рождения! — произнесла я перед зеркалом в прихожей.

Да, надо пойти поздравить нашего дорогого юбиляра, чтобы не думали, будто я испугалась Сомова. В наличии бутылка виски, которую я захватила из Москвы для отца. Куплю новую, а эту подарю. Другу детства. Собственно, лично Юрка Белов ничего плохого мне не сделал. Как и хорошего. Заботился обо мне, пока я была девушкой его дачного приятеля, а потом… А после мы и не виделись. Время наверстать упущенное!

Сейчас дочка проснется, я ее покормлю, и мы пойдем знакомиться с нашей няней. Юркин участок как раз по пути. Зайти на пять минут — делов-то: будет веский повод свалить по-быстрому.

— А я не останусь у тети Лены? — спрашивала Женечка озабоченно, сильнее сжимая мне руку.

— Нет, она будет приходить к нам, — успокаивала я дочь тихим голосом.

— А ты не будешь уходить?

— Иногда буду, — врала я.

— Пусть тогда папа будет с тетей Леной.

— Папа далеко.

— Пусть он приедет.

— Он не может приехать.

— Тогда ты не уходи…

Боже, она в бабушку, да?

— Маме нужно на работу, как папе. Но я еще целую неделю с тобой дома.

Для трехлетки неделя — это целая вечность, а в моем возрасте — двадцать лет, как один миг. Точно мы с Джеком только что расстались. Только вместо шапки новобранца и бритой башки, у него модная стрижка с зачесанной назад челкой.

— Какие гости… — шагнул к калитке Шланг.

Такой же длинный, но абсолютно лысый и с животиком. Вот они, двадцать лет… Бесследно не прошли.

— Надеялись, но не ждали.

Ждал ли Сомов, не знаю. Надеялся? Не думаю… Зачем? Топор он не положил. Хорошо хоть в футболке был, а не как приятель… По пояс! О чем я? Он такой же худой, как и прежде — через черную футболку ребра просвечивают… И одного нет — только из него была вылеплена не я… Увы или к счастью сейчас уже не поймешь.

— Я на пять минут, только поздравить. Вот…

Я протянула юбиляру пакет.

— Жене не показывай и гостям тоже, — попыталась прикрыть нервную улыбку шуткой.

— Ну… — Юрка стрельнул взглядом в сторону Джека, который продолжал стоять с топором в правой руке. — Гостей пока нет.

И сунул нос в пакет.

— Без сигар, извини… Не курю, — поджала я губы в новой улыбке.

— А пьешь? Крепкие напитки… — усмехнулся Шланг так же нервно, как и я.

— Бывает. Но сейчас нет. Сейчас я временно мать-одиночка, так что ничего крепче чая в рот не беру. Ладно… — я честно старалась не закусывать губы, но те сами легли под стучащие от страха зубы. — Хорошо отметить, а мы пойдем…

— И даже не представишь меня прекрасной даме?

Шланг присел подле моей дочки и протянул для знакомства руку.

— Юра.

— Дядя Юра, — исправила я.

— Ззз… — еня, — представилась моя дочка гордо, и Юрка тут же обернулся к Джеку.

— Он вон там…

— Это ее Женей зовут, — проговорила я слишком низким голосом.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Позор, не справилась с волнением. Не удалось казаться бесстрастной.

— А… ну очень приятно. Ты похожа на маму. Знаешь это?

— Знаю, — ответила юная леди без всякого смущения.

Это мама и дяди вокруг краснели, додумывая всякое разное.

— Ну… Мы пойдем… — топталась я на месте, мысленно уже отступая к калитке.

— Ну хоть матери моей привет скажи… Мам! Иди сюда!

Юрка заорал так громко, что я вздрогнула, а дочка вообще прижалась к моей ноге, прямо к тому месту, где тряслась от волнения жилка.

Его мать не изменилась — просто стала копией его бабушки.

— Слава! Господи! Ты? — ахнула та, вытирая на ходу руки полотенцем.

Вот она, смена советских поколений! Какое счастье, что наши дети будут совершенно другими, хоть и похожими на нас внешне.

— Неужели из Москвы к нам прикатила?

Юрка приобнял мать.

— Размечталась… Много чести мне таких гостей принимать! Она теперь снова местный житель.

Как же не хотелось обсуждения этой темы тут… Хотя бы пока Джек держит в руках топор…

— Да, я здесь, тетя Света… На лето. Может, дольше… С детьми…

— Вы в Питер переехали?

— Только я… Временно. По работе. Ну… Я пошла…

И мне действительно хотелось свалить как можно быстрее из-под удивленных глаз тети Светы и свирепых глаз Джека. Ну и не хотелось портить праздничное настроение имениннику. А то еще шашлыки подгорят и гости расстроятся.

— Ты там… Давай все ж заходи… — Шланг шагнул к калитке, чтобы побыть джентльменом. — У нас есть кому за детьми приглядеть… Слав, ну я серьезно… Как-то не по-человечески получается… Мы тут все, а ты там… Одна…

— Я с детьми… Не одна.

У меня зазвонил телефон. Кто говорит? Слон! Мне нужно слоновье терпение и дубовая кожа, чтобы вынести этих якобы друзей детства. Звонила наша будущая няня. Спрашивала, вышли ли мы уже.

— Да не проблема. Иди, конечно, в магазин.

Действительно обеденный перерыв почти. Быстро отвыкаешь от закрытия магазинов на обед. Особенно, когда режим у ребенка из-за переезда сбился. Дочка подскочила в шесть утра и в одиннадцать завалилась спать.

— Мы подойдем через полчасика. Все хорошо. Ярослав через час только вернется, не раньше. И Алиса мне позвонит. Если что, подождет у них меня… Нет, не нужно ничего к чаю. Я Женю только что покормила. Ничего не надо. Хорошо, клубнику ей можно… Правда, ее уже земляникой с утра накормили. Давай, до встречи…

— Не пойдем к тете Лене? — подняла на меня глаза дочка.

И открыла ящик пандоры. Юрка тут же схватил ее за руку.

— Пошли я тебя с девочкой Варей познакомлю.

Я осталась у калитки одна, с телефоном в руках. Молчащим.

— Так и будешь стоять? — подал голос Джек.

— Предлагаешь вместе дрова поколоть? — попыталась я пошутить омертвевшими губами.

Вместе мы с ним дрова только ломали.

— Вместе не получится. Топор один, — ответил он серьезно.

— Ну… Тогда сам коли, что поделаешь…

И глаз не отвести, как приклеились. Ну почему ты не изменился? Точно замариновали тебя! Или ты как сыр в масле катался в семье… Что ж ты от такой хорошей жены сбежал? И от моря… И солнца!

— Под рукой не стой тогда…

И я отошла. От него. На безопасное расстояние. И пошла по дорожке к дому. Старому, лишь внешне подлатанному. Завернула за угол, и Женя тут же вырвалась от незнакомого дядьки и прижалась к моим ногам.

— Извини, Юр, она абсолютно домашний ребенок… Опыта общения с чужими мало.

Я погладила ее по голове, но Женя запросилась на ручки — пришлось взять. И сверху она уже победоносно взглянула на Юркину дочь — лет восемь, с хвостиком, с ссадинами на коленках.

— Старший в лагере. Ему тут теперь без Женькиного сына скучно. Знал бы про твоего…

— Мой маленький, ему всего тринадцать. Он только в росте меня перегнал.

— Ну… Мой всего на год старше. Сейчас с женой познакомлю. Даша, иди сюда!

Кричал он в дверь времянки, которая в отличие от дома была новой. Даша вышла, как и свекровь, с полотенцем в руках. Что за дурацкая привычка! Сельская! И футболка вытянутая, и на голое тело одета.

— Это наша бывшая соседка. Ярослава. Вечерней лошадью из столицы нашей Родины.

Даша осмотрела меня с ног до головы. Мой городской вид ее явно чем-то не устроил.

— Не бойся, это не моя бывшая девушка, — попытался пошутить Юрка, — а…

Но шутку не договорил, наткнувшись на мой острый взгляд.

— … соседка, — закончил Шланг извиняющимся тоном.

За спиной раздавался топор дровосека.

— Он сейчас там все дрова переколет…

Шланг рванулся назад, к бане, а я осталась на месте с ребенком в руках. Ценная ноша позволяла мне не подавать чужой жене руки, но «очень приятно» я все же сказала. Хотя мне и не было приятно тут находиться, но вины в том этой женщины не было никакой. Зачем я пришла? Ведь знала, что мне здесь не рады. Из-за этого чертова дома!

12. С Женей

— Я, наверное, пойду…

Извинившись перед новой хозяйкой участка, я направилась за дом к калитке. Хорошо, не столкнулась с Джеком нос к носу, а то бы он точно отдавил мне ноги дровами. Друзья стояли подле высокого ржавого мангала ко мне спиной и не шептались, но я все же решила обозначить свое присутствие:

— Мы пойдем…

Я не сказала «С Женей», чтобы избежать двойного смысла, который никакого смысла не имел.

— Не придешь на шашлыки? — спросил именинник. — Только наши будут. Джек обещал на гитаре поиграть…

Я не смотрела на Сомова. Не хотела ничего читать в его лице.

— Сказала же, что я одна… Сын не пойдет, дочка рано ложится спать…

— Я не буду спать! — надулась Женя. — Я уже спала.

— Конечно, сейчас не будешь. Юр, — снова смотрела я на именинника. — Передавай всем привет. Как-нибудь в другой раз… Я здесь надолго.

В другой раз, когда за столом не будет Джека ни с гитарой, ни без нее. Не в эти выходные точно. И даже если он задержится в гостях до понедельника, то не беда — я не буду чувствовать спиной его присутствие: поеду в гости к собственным родственникам, которые за два дня уже успели на меня обидиться.

— Нам будет тебя не хватать… — не унимался Юрка, явно не понимая, что его приятелю сейчас не до лицезрения моей рожи и ключа от его бывшего дома в кармане моих джинсов.

Или он все понимал — и мягко меня выпроваживал, но боялся обидеть. Но я не из обидчивых: обида успела перегореть за столько лет.

— Жаль, что уходите, но вы всегда можете вернуться, — переиначила я рекламное обращения. — Оставайтесь на линии…

И я тряхнула айфоном.

— Так телефончик оставь. То есть номерочек скинь.

Я ему позвонила.

— Как записать?

— У тебя много знакомых Ярослав? — усмехнулась я. — Пиши Матвеева. А потом гадай, кто это такая.

— Тогда я Дубровиной тебя запишу, можно? Ты же не суеверная?

— Если я и разведусь когда-нибудь с мужем, то явно не из-за тебя, — глупо пошутила я.

Да и у Шланга юмор был детский. Нервничает — точно ведь приглашает меня из вежливости. Понимает, что выбирая между мной и Джеком, нужно отдать предпочтение другу, которому и уйти-то некуда, если только пьяному за руль. У него Рав4, у самого Юрки Форд: тот загнан на участок, а гость к самым воротам прижался. Больше никакой машины рядом нет. Не представляю, чтобы Сомов приехал на электричке.

— В любом случае, был рад тебя увидеть. Могла бы и без подарка прийти. Ты сама тут как подарок… Баб наших раздражать своим королевским видом решила. Я не шучу… Ну, шучу, конечно…

— Ну, — поджала я губы. — Так ведь Ноблесс Оближ, как говорится. И нужно принцессу растить. Ты принцесса? — спросила я дочку.

— Да, — ответила та гордо. — Папина.

А вот это Женя могла бы и не добавлять.

— Мы пошли… — сказала я уже, кажется, в сотый раз.

Стояли на солнцепеке, сейчас по спине потечет — и от королевского вида один пшик останется. Я готовилась к офису, а не в деревне быков очаровывать. Но вот ведь как получилось…

За калиткой я сразу спустила Женю с рук. Вот бы сошло мне с рук заодно и это дурацкое поздравление. Подарок уже не оттягивал руки. Их тянуло к земле бессилие справиться с охватившей меня злобой. Хотелось схватить Сомова за плечи и вытрясти из него признание в том, что он козел, что бросил меня… Хоть бы написал в письме: больше не люблю, до свидания. Но молчал — не как партизан, а как самый настоящий козел. Заставил меня унижаться перед своей матерью, а та и рада была дать шалаве еще пару оплеух. Бегаешь за моим сладким мальчиком, а вот тебе фига, а не мальчик…

Да нужен мне ваш мальчик, как рыбе зонтик! Что бы у меня с ним было? Да ничего… Жизнь жены мента, вот что! Построил бы он мне на взятки дачу, а потом я, как клуша, руки бы прилюдно замызганным полотенцем вытирала. О чем я вообще жалею? Явно головой тюкнулась, хотя, кажется, не падала с кровати. Она двуспальная для меня одной! Одной! Влад прав — нечего делать на дачах. Нужно жить в городе, а на природе отдыхать цивильно — в Финке, например. Но никак не «шашлычки под коньячок»… Кому-то и вкусно очень, но этот кто-то не я!

А я… Я — Ярослава Матвеева, которую никто из них не знает. Мне сейчас нужно познакомить дочь с няней, успокоить на месяц сына, поставить себя правильно в офисе и доказать Владу, что у меня с его дочерью все будет хорошо. Просто зашибись! А этим вот всем… Этим вот… Мне ничегошеньки доказывать не надо. Мне на них плевать!

Только почему глаза мокрые? Хорошо, что макияж несмывающийся. Вечный — как знак качества, высокого. Я должна быть высокого о себе мнения и тогда все эти косые взгляды не будут до меня доходить. Пусть сидят там и всякую херню про меня думают — плевать, абсолютно… У меня своя жизнь, а соседи… Они от бога. И слава богу… Мне не страшно будет жить тут одной с дочкой. Ради этого я и искала дом в родном садоводстве, а не ради нежующегося обуглившегося шашлыка!

С няней Леной все прошло замечательно. Мы договорились, что всю неделю она будет приходить к нам на пару часиков. С ребенком поиграет, а я разберу оставшиеся коробки. Всем польза. Надо же сестру с мужем пригласить на новоселье. Чтобы быть если уж не хорошей, так хотя бы не жадной родственницей. Проставиться и не преставиться! Вот как надо жить!

И дружно — вот это уже сложнее. Мой сыночек улыбался ровно до той самой минуты, пока не увидел меня. Потом бубнил, как ему скучно было на озере и в доме Алисы.

— Есть будешь?

— Меня покормили.

И затопал наверх.

— Может, хотя бы плавки с полотенцем повесишь сушиться? — крикнула я, запрокинув голову.

— Самой никак? — донеслось сверху, но башки с малость прибитыми кудрями я не увидела.

— Будешь в мокрых завтра!

— А я завтра никуда не иду.

Ну не свинья ли? Я тоже умею топать и хлопать дверью. Еще выволакивать засранцев из комнаты и толкать их в спину.

— Пошел вниз разбирать сумку! Я тебе тут не прислуга!

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Меня облаяли и сверху, и снизу, но на Берьку я замахнулась. Берсерк отпрыгнул — ну кто тебя так назвал! В сражениях со своей хозяйкой, которая тебя кормит, ты точно отличаешься свирепостью. Еще и неистовством в лае.

— Отправлю тебя в Москву! — плюнула я на собаку.

— И меня отправь!

На сына я не стала плевать, пусть и свекровь, и моя собственная мать считают, что я на него наплевала. Знали бы, как он плюет сейчас на меня!

Я набрала номер Влада.

— У тебя есть минута поиграть с ребенком в шахматы?

— Через час можно? Я еще не в гостинице.

Черт… Я совсем забыла, что он в командировке.

— Хорошо, через час…

— Как у вас дела?

— Хорошо…

Ну что я его расстраивать, что ли, буду? Я всем говорю, что у меня все хорошо. Хотя мне давно не было так хреново. Джек, какого хрена тебе не сиделось с женой в Испании? Ну какого…

— Папа будет звонить через час… Ты ему только не говори про тарзанку…

— Так я ж не упал, — буркнул Ярослав.

— Просто не надо и все. Ты же знаешь папу… Он тебе больше на озеро не разрешит пойти, а ты же хочешь поехать завтра опять?

— С Егором?

— Ну да… Не хочешь, я могу сама тебя отвезти…

— Почему не хочу… Могу поехать с ними.

Ну, хоть что-то он хочет, хоть что-то он может, кроме как орать на меня. Еще может не подслушивать взрослых разговоров, но я все равно вышла в сад, когда позвонила Маша. И даже в нем говорить не стала. Ушла в баню. Там темно. Как и в душе у меня.

— Ешкин кот! — выдохнула Маша, узнав про Джека. — И что теперь?

Я не сказала ей, что он разведен. Только про то, что к приятелю приехал один. И как разозлился, узнав про дачу…

— Ничего. Сожрет шашлыки и уедет. Обматерит меня с пьяну. Что он ещё может мне сделать?!

— А ты? Чего ты бесишься?

— Точно не из-за него. Ярослав нервы мотает. Ну и… Косые взгляды бывших соседей достали… Короче, не было печали…

— Накрутила себя, да? Сходи-ка в гости и выдохни. Пойми, что это уже не твоего поля ягоды. Ты шашлыкинг переросла. Ну… Жены-то его там нет, не так обидно…

— Маш, мне уже не обидно. Мне неприятно.

— Ну вот и докажи себе, что действительно на него плевать, докажи… Ну и из дома вырвешься. Уже один плюс. Жирненький такой… Только не напейся, а то еще полезешь целоваться с женатым мужчиной…

Ох, Машка! И какого я тебе все рассказала…

13. Без Жени

Да-да, и все на свете против нас — и дети тоже. Главное, дети. Сбившийся режим давал о себе знать: Женечка не засыпала и, заметив, на часах десятый час, я решила, что идти куда-либо уже поздно. Попыталась и… Не получилось. Вселенная заботится обо мне — не стоит проверять нервы на прочность. Ещё порвутся.

Но незакрытая Джеком дверь в моей душе скрипела ржавыми петлями все настойчивее и настойчивее, и я уже в петлю лезла, ерзая на краю детской кровати. Этот случай единственный и последний — сказать больному сердцу твёрдое «нет». Они как раз все там порядком набрались. Такая картинка на всю жизнь привьёт меня от ненужных сожалений. Пойду… Без четверти десять — время-то детское…

— Мам, ты это куда?

Даже наушники в ушах не помешали Ярославу услышать мои шажки на цыпочках. Он свесился с лестницы с открытым ртом, и я засомневалась, что он спрашивает именно о том, куда я иду. Его, похоже, смутил мой внешний вид. Я закуталась в кофту с капюшоном. Тепло, но от комаров нужна серьезная защита. Нацепила поверх кроссовок гетры — ну, моя городская одежда приобрела наконец дачный вид. Вообще прихорашиваться было бы лишним — не поймут. Проверила на пальце обручальное кольцо — на месте, не сняла.

— Соседа с днем рождения поздравить. Ложись спать. Я скоро вернусь.

— Какого соседа?

Я стояла с запрокинутой башкой — шея ныла, но Ярослав не подумал спуститься ко мне хотя бы на пару ступенек.

— Моего друга детства. Ну что за дурацкие вопросы! Будто ты тут кого-то знаешь!

— А Женька как?

— Она спит. И у меня на телефоне камера включена. И ты дома. Я же сказала, что быстро вернусь.

— А ты пить будешь? — огорошил меня сыночек.

Голова у меня не сразу отвалится, она сначала кругом пойдет!

— Ярик, что за вопросы?! — возмутилась я тихим рыком.

— А че такого? Сама же сказала, что завтра повезешь меня на озеро.

— А ты сам ответил, что поедешь с Егором. Разве нет?

— Короче, пить будешь?

— Не пошел бы ты спать! — огрызнулась я и закрыла дверь на веранду, а потом и входную.

Не на ключ. Калитка закрывается на ключ, железный забор выше меня. И вообще я быстро вернусь и пить не собираюсь. Я собираюсь трезвым взглядом оценить компанию, в которой прошла моя юность, чтобы понять, что сделала правильно, что уехала в Москву и не вернулась.

На улице было подозрительно тихо — люди-то семейные: может, и разошлись уже по домам. Жалко, не взяла Берьку — сказала бы, что просто собакевича выгуливаю, а сейчас… Не вломишься же в чужой дом среди ночи. Вытащила телефон, набрала Шлангу сообщение: вы еще не спите? И запнулась, не отправив. Нужно что-то дописать, но голова молчала — только сердце бешено стучало. Не скажешь же, что пришла не из-за него, а из-за его дружка… Как всегда и было.

— Решила проветриться без детей и собак. Могу зайти, если все еще приглашаешь…

Отправила и вернулась к началу улицы, чтобы сделать вид, что только подхожу к дому. Ответа не пришло. Что ж — Вселенная прямо-таки в рожу тычет знаком: не влезай — убьет. Ну куда лезешь? Зачем? Кому от признаний сейчас будет легче? Столько воды утекло… И этой другой нет больше в его жизни. И жизнь у него новая, как и у меня… К чему ворошить потухшие угли — только обожжешься, возможно, если в душе они до конца так и не остыли.

— Слава!

Я едва удержалась на ногах после окрика — блин, то кочка, то канава, то сердце в пятки и подножку ставит. Собралась, обернулась. Джек уже наполовину сократил между нами расстояние, но дальше пошел медленно, и я в этом помогла — успела сделать шага три навстречу.

— Извини. Там ЧП небольшое… Мелкие дверь с петель сняли…

— Снесли? — переспросила я с нервной вымученной улыбкой.

— Сняли. Ручками. От скуки. Обратно вставать она никак не желает. Пойдем?

Я не пошла: сильнее вжала подошвы кроссовок в податливую землю, а мокрые ладони прижала к обтянутым джинсами бедрам.

— Думаешь, у меня получится поставить дверь на место?

Какая дурацкая шутка — но чем богаты, тем и шутим… Когда совсем не до шуток. Сколько раз мы стояли вот так на этой дороге под забором у Шланга! И не уходили, пока не набьем поцелуями оскомину. Иногда расходились на углу, чтобы по очереди вернуться домой. Это в те вечера, когда я врала, что сижу у кого-то из девчонок. Меня покрывали — всем такая игра даже нравилась. Кто не чувствовал зависть, те проникались сопричастностью к великой любви Монтекки и Капулетти.

Сейчас одним взглядом Джек и яд влил мне в душу, и нож под ребро сунул. Вспомнил ли он наше последнее летнее расставание здесь? И пересохли у него губы так, как сейчас у меня… Только бы не облизать, только бы забыть, кто перед тобой. Или наоборот вспомнить, что это посторонний мужик, которого я вижу сегодня в третий раз. Всего лишь в третий. Если бы он постарел и стал похож на своего отца, было бы легче представить себе, что когда-то была влюблена в его сына. Но ведь Джек вообще не похож на дядю Володю, если только волосами. Ростом выше на две головы — тот был маленький, таким юрким легче влезать в машину на экзаменах… Ну о чем я думаю, о чем…

— Там мужиков достаточно…

Стоит и держит руки в карманах, а я не успела спрятать свои в джинсы.

— Еще не разошлись, значит…

— А ты надеялась?

Я не задала вопроса — зачем он переиначил мою фразу?

— Я не собиралась в гости. Просто вышла проветриться. Погулять перед сном — иначе не усну.

Замолчала — и он молчит и глаз с лица не сводит. Не рассматривает, а просто глядит, в упор, будто на допросе. Профдеформация? Ну так и я по работе еще и не в таких ситуациях лицо держала.

— Я там лишняя буду? Говори правду, я пойму… И не пойду в гости незваной гостьей. Ты для этого вышел? Сам? Или тебя Юрка отправил?

Джек тряхнул головой — так странно, точно из вакуума только что выпал, или мне просто очень хотелось верить, что и в его голове время побежало вспять. Он же должен был ко мне что-то чувствовать — не только же половое влечение… Ведь не могли же розовые свинки в моих глазах разрастись до кабанов и затмить весь белый свет.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍— Он дверь держит. Поэтому за тобой пошёл я…

— Тогда ответь ты, мне стоит идти?

Я смотрела ему в глаза — прямо. Он не мог не понять моего намека.

— Бабы по домам разошлись, одни мужики остались… Будет ли тебе с нами интересно? Ну и шашлык давно остыл…

Короче, послал меня домой. Ясно. Что и требовалось доказать… Что доказательств и не требовало. Дверь закрылась. Захлопнулась. Все свободны. Расходимся…

— Я не голодная, — я поджала губы всего на мгновение, но его взгляд успел на них переместиться. — Слушай! — голос наконец-то прозвучал грубо. — Говори прямо: если я тебя раздражаю, я действительно уйду. Без обид. Только скажи Шлангу правду.

Правду… Тебе тяжело ее было даже написать… Двадцать лет назад.

— А какие тут обиды? — Джек только глубже засунул руки в карманы и сгорбился. — Ты чего…

— Не чего, а из-за чего, — выдала я еще грубее. — Из-за дачи.

Пусть не думает, что меня гложет другое. Пусть не строит иллюзий, что он любовь всей моей жизни. Единственная! И неповторимая. Не нужны мне такие повторения…

Джек чуть выпрямился, но рук из карманов не вынул.

— Брось… Я ее продал и распрощался навсегда. Я тут впервые за четыре года. И только из-за днюхи Шланга. Так что не боись, ты меня здесь больше не увидишь…

— Да для меня это вообще не проблема… — продолжали мы разговор слепого с глухим.

Стук сердца все уши забил — как я слова Сомова вообще разбирала, не понимаю. И что со мной такое? Будто снова восемнадцать и от моего солдатика ни ответа, ни привета. И как я бродила тут летом по боевым местам юности, чтобы родными ароматами вылечить больную душу. Тогда ещё я верила, что это простое недоразумение, плохая работа почты, и через полгода мы снова встретимся. Встретились — через полжизни.

— Я за тебя переживала… Я бы тоже расстроилась.

— Приятно слышать. Ну, идешь к Шлангу? Или домой проводить?

— Провожать меня уж точно не надо. А раз меня старший в кой-то веке из дома выпустил, то грех не воспользоваться…

Я не договорила — решила, что «ситуация» все же малость не то слово…

— … возможностью на час почувствовать себя снова беззаботной девчонкой…

Это я сказала обдуманно. Пусть его уколет хоть маленькой тонюсенькой портновской иголочкой. Костюмчик скроен не по мне, но я выдержу роль этот час. Как выдерживала другую двадцать лет.

14. 38 дней

Самыми сложными стали первые тридцать семь дней моей свободной жизни. В тридцать восьмой я верила, что вздохну свободнее. Но в первые полчаса нового дня ничего не изменилось — виноват, конечно, Влад, который пока еще не исчез из моей жизни и из моей постели.

— Влад, ты мне спать мешаешь…

На самом деле мешала ему я, упираясь носом в предплечье. Мешала не своим присутствием в кровати, а потому что он что-то спешно набирал на виртуальной клавиатуре айфона.

— Отвернись и спи, — буркнул мой бывший муж, не отведя взгляда от экрана смартфона даже на секунду. — Мне нужно еще пять минут. Иначе к утру забуду, что хотел написать.

Сказал, как отрезал. Никаких эмоций в голосе. Ни сожаления, ни извинения.

— Значит, это не так уж и важно было, — не отстранилась я от него даже на сантиметр.

Фраза многозначная: и про работу, и про меня. Это наша последняя ночь. Мог вообще не ложиться со мной в одну кровать, если решил работать. Впрочем, непонятно, на что я злюсь? Это же у него привычка… Рабочий навык… Закрыть глаза и сразу вспомнить что-то важное. Но ведь просто закрыл глаза и даже не обнял. В последний раз.

— Слава, можешь не мешать?

Теперь он немного даже разозлился. Я мешала ему впервые. Обычно терпеливо ждала, когда его умные мысли наконец закончатся… до утра. Да, иногда не дожидалась и засыпала. Обычно мы договаривались, когда будем не просто спать. Обычно… Обычного больше нет. Мы в официальном разводе. И я, кажется, суммарно за этот месяц приставала к нему больше, чем в последние три года. Зачем, спрашивается? У меня нигде не свербило. Если только в голове, что я расписалась в своей некомпетентности в качестве жены. Наперед не наешься, а когда у меня снова будет секс, только господин Великий Хрен знает… Тот, который найти с трёхлеткой более чем проблематично. Да и надо ли? Нужна ли мне личная жизнь, когда я так устала от семейной?

— Завтра я тебе мешать уже не буду.

Ответ против желания прозвучал обиженно, и я, чтобы сгладить неловкость, не убрала носа с его руки. Влад с каменным выражением лица продолжил набирать текст, только пальцы его задвигались раза в два быстрее.

— Ты уверена, что тебе это надо? — проговорил он, бросая телефон на прикроватную тумбочку. — Не просто для галочки? Типа последний семейный секс…

— Семейный у нас был тридцать восемь ночей назад.

— Хочешь мне вместе с мозгами ещё и яйца разгрузить? По дружбе? Или готова получить оргазм?

Господи, вот ведь сморозил! Нарочно не придумаешь. Электрическая подсветка исчезла с его лица, сделав привычно темным — только таким я и целовала его последнее время. Даже не вспомнить, когда мы последний раз залезали в постель при свете дня. Когда мы вообще в неё прыгали, а не падали с одним только желанием — обнять подушку и чтобы все дни недели вдруг стали воскресеньями.

— А ты меня совсем не хочешь, да? — пыталась я как-то выйти из затруднительного положения, в которое загнал меня его язык.

— Опусти руку чуть ниже живота и получишь нужный тебе ответ.

Я не стала этого делать — водрузила руку ему на грудь. Сердце билось ровно — это все, что теперь нужно знать про наши с ним отношения.

— И все равно я считаю, что сегодня это лишнее, — проговорил Влад с излишней строгостью. — Долгие проводы, лишние слёзы. Ты и так завтра будешь реветь.

— Уже сегодня.

— Вотэвэ…

Да, без особой разницы… Влад любил вставлять английские словечки в витиеватую речь. Даже умудрялся сделать это с тяжелым русским акцентом, хотя по жизни его английскому можно было обзавидоваться. Импортные словечки были его фирменной черточкой. Своеобразная такая перчинка, которая привлекала к нему женщин в те дни, когда он не был ещё богат и не был моим. Некрасивый лицом, он обладал шармом, силе которого позавидовал бы любой магнит. Его ценили мужчины за ум, а женщины… Да тоже за ум… Впрочем, мнение баб на его счет Влада вообще не интересовало — только оценка мужчин, и как он говорил: мужской успех завязан не на количестве перетраханных баб. И даже не на количестве подписанных контрактов. Нет — он зиждется на той единственной женщине, которая делит с тобой жизнь и этой жизнью довольна. Раз успех ушел — нужно делать новый шаг по семейной лестнице. Уже без этой женщины. То есть без меня. Это я ему сказала. Не он.

— Слава, может тебе все-таки любовника завести, раз со мной никак?

Я не ожидала такого предложения. Подобное мужчина предлагает, лишь когда обнаруживает себя в тупике, а биться головой о стену не привык.

— Влад, мне секс не нужен…

— Чего тогда тебе не хватает?

— Я устала от постоянного чувства вины…

— Я когда-нибудь в чем-нибудь тебя обвинял? — вопрос прозвучал сурово, но мне не стало больнее.

— Если бы ты обвинял, было бы легче… Я сама себя обвиняю в том, что не чувствую себя в нашей семье комфортно.

— И ты готова пожертвовать ребенком ради личного комфорта?

Я молчала. Он ведь знал ответ — да, иначе бы никогда не выказала мужу недовольства. Просто спокойная жизнь без эмоций, на которую я подписалась с ним в ЗАГСе, заела меня окончательно.

— Ярик не будет счастлив с несчастливыми родителями.

— Я с тобой счастлив, Ярослава, — изрек Влад все так же безжизненно спокойно.

— Ты просто ни с кем не был никогда счастлив по-настоящему.

— А ты, значит, была? До меня?

— В шестнадцать лет я была счастлива.

— Я познакомился с тобой через пять лет после этого.

— Через четыре, если быть точными…

— Ты зачем-то выбрала меня.

— Это был ты, кто выбирал.

Влад поднялся из кресла и отошел к окну. Мы были с ним в Лондоне — он впервые взял меня с собой в бизнес-трип: я напросилась, чтобы поговорить без детских ушей про нашу семейную действительность. Ну, еще до свадьбы мы сгоняли туда на уик-энд посмотреть мюзикл в театре Виктории и съесть в пабе рядом с битловским музеем фиш-энд-чипс. Тогда, после пива, у нас была первая нормальная ночь — ну, в которой я почувствовала себя снова женщиной и подумала, что у наших отношений может быть продолжение не только в стенах офиса. Я проделала через десять лет такой же трюк, но, увы, чуда не случилось. Если раньше у нас получалось хоть раз из десяти попадать в яблочко, то сейчас мне не помогали никакие женские ухищрения, а Влад не был особо чуток ко мне — всегда мыслями витал где-то далеко от постели.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍— Ты только что обвинила меня в секшуал-харрасмент, так? — проговорил он, продолжая стоять ко мне спиной.

— Дурак, что ли… Я год за тобой с открытым ртом ходила, даже не думая, что ты когда-нибудь это заметишь…

Он обернулся — чернее тучи.

— Так что случилось сейчас? Если это не другой мужчина, то что?

— Я же сказала, что это мое внутреннее я.

— Может, тебе отвести свое внутреннее я к психологу? У нас сын, ему еще десяти нет. Я вырос без отца, я знаю, что это такое. Но мой отец хотя бы лежал на кладбище.

— И что ты предлагаешь? Смириться?

— С чем? Ты не озвучила проблему. Или твоя проблема «без вины виноватая»? Мне с тобой хорошо. Я не жалею, что на тебе женился. Скажи причину, по которой ты хочешь вычеркнуть меня из своей жизни и жизни сына?

— Я тебя не люблю.

— Я в курсе. Кто вообще здесь кого-то любит? Мы, кажется, выбираем, с кем жить по другим критериям.

Теперь я отвернулась и ответила, глядя на идеально застеленную постель.

— Я думала, что полюблю тебя. Я действительно так думала. Послушай, Влад, я не собираюсь уезжать из Москвы, ты сможешь видеться с сыном, сколько захочешь. И если ты найдешь женщину лучше меня…

— А я хочу ее искать?

— Она сама тебя найдет…

Он согласился на развод молча, и мы бы развелись, если бы последние два года я не экспериментировала с противозачаточными средствами, списывая на них свою депрессию и отсутствие влечения к мужу. Оно так и не появилось, зато появилась на свет Евгения Матвеева. Наш второй шанс, как мы думали. Я поставила спираль, не гормональную, но все стало только хуже. И работа не помогала, она только усиливала мое нежелание возвращаться домой и мою вину перед моей крошечкой Женечкой. А Влад как назло стал каждую свободную минуту проводить с сыном, перетянув его внимание полностью на себя.

— Хорошо, я согласен отпустить детей с тобой в Питер, если это шанс вернуть все на круги своя.

Почему Влад верит, что мы сможем стать прежними? Потому ли, что в его мире все живут без любви, а лишь по грубому расчету?

Я всхлипнула против воли и подумала в тот момент о Джеке. Как тебе там живётся в солнечной Испании? Не икается? Не говори только, что у тебя не ёкнет сердечко, когда тебе сообщат, кто теперь живет в твоем доме. Как же я тебя ненавижу. До сих пор.

— Ярослава, ты плачешь?

Мой бывший муж тронул меня за плечо, развернул к себе…

— Ну как мне тебя такую отпускать в твой чертов Питер?

Я вытерла глаза.

— Я не буду больше плакать. Никогда. Обещаю. У меня все будет хорошо.

— Не сомневаюсь. Иначе бы я никогда не подписал это чертово заявление. У тебя все будет хорошо.

— И у тебя. Все будет хорошо. И у наших детей. Даже у наших мам.

— Ну, с последними я бы не был таким уверенным, — усмехнулся Влад в темноте.

И я улыбнулась в ответ. Через слёзы. Чего плачу? Да потому что у Джека жизнь удалась: жена, сын, новая страна. Это я дочку без отца оставила и сына без матери. И все из-за него, потому что вышла замуж без любви и не вытянула это ярмо. Ты вообще обо мне когда-нибудь вспоминаешь? А ведь нас дразнили Ромео и Джульетта? Помнишь? Джульетта умерла, а вот Ромео нож выкинул…

15. Серега

Ровно сорок дней назад, спустя пятнадцать лет, по обоюдному согласию мы поставили точку в нашем служебном романе. Влад мне больше не начальник и не муж. Но навсегда останется отцом моих детей. Очень хорошим отцом.

— Я не буду плакать, обещаю… — сказала я ему два дня назад.

— Спи, — ответил он мне.

Я отвернулась — не стала заниматься ни рукоприкладством, ни словоблудием. Вчера мы ещё пытались быть любовниками. Выходит, в последний раз. Получилось не очень, как все последние годы, хотя оба действительно старались доставить друг другу хоть какое-то удовольствие. Можно забыть про вчерашнюю ночь и никогда не вспоминать. Ничего не попишешь, раз тела надоели друг другу, как, впрочем, и головы.

Головы, наверное, даже больше. Тут новую позу не выдумаешь, как ни крути… башкой.

— Сплю… — буркнула я уже в подушку. В холодную. До этого лежала на уголке его тёплой.

Влад прав. Сегодня мне действительно нужно хорошенько выспаться. Впереди сутки без сна. Весь день он с детьми один. Прощание. Пойдут на аттракционы и есть мороженое. Я брошу в багажник сумки, оставив место для его небольшого чемодана. Отвезу вечером господина Матвеева в Шереметьево и рвану в Питер, пока дети дрыхнут.

Все получилось спонтанно. Планировала уехать в следующую среду, но у Влада, как всегда неожиданно, нарисовалась командировка. Приняла это как знак от судьбы. Вместе пришли в этот дом и вместе уходим из него каждый своей дорогой. Влад, конечно, повозмущался для приличия: мол усну за рулём! А потом согласился, что ночная трасса намного спокойнее. Или решил не ругаться со мной напоследок. А лучше бы поругался — сказал бы, что лошадей на переправе не меняют. И не поменяй я планы, нашей встречи с Джеком не состоялось бы. Конечно, ему бы донесли про покупку дачи, но Сомов не примчался бы выяснять со мной отношения.

Да и сейчас молчит — держит вежливую дистанцию. Я тем более не хочу ругаться — завтра Евгений Сомов навсегда исчезнет из моей жизни и из моей головы. А сегодня я сыграю роль успешной замужней женщины — столько лет репетиций не могут подвести меня во время моноспектакля в летнем театре.

— Пошли, что ли? — усмехнулась я по-театральному сухо. — А то решат, что ты меня отговариваешь…

Он не подал руки — спасибо, а то я до сих пор не была уверена в сухости своей ладони. Но калитку для меня придержал. Я смотрела под ноги — чтобы не упасть на ухабистой грунтовой дорожке по-настоящему. В чужих глазах мне падать некуда. Впрочем, нормальные люди через двадцать лет не помнят, кто кого и почему бросил.

На летней террасе знакомые все лица. Только двоих не хватает. Один от передозировки умер ещё двадцать лет назад, другой от инфаркта лет пару как. Компания не была большой, зато осталась крепкой. Это получается, больше тридцати лет парни продержались вместе. А вот я даже не вспоминала в учебный год Алису, а Сашку с Анюткой и подавно. Они в этой компании и не прижились, потому что ни с кем из парней не согласились спать. Я и тогда это понимала, но не в отношении себя. Я-то любила Джека, это он со мной просто спал… На зависть дружкам. А сейчас пусть все завидуют моему мужу. Но ведь есть, чему завидовать, есть…

— Хорошо, что нас предупредили о твоём приходе, а то подумали б, что до чертиков допились… — услышала я ещё на ступеньках.

— До чертовок, — исправила я с сияющей улыбкой. — Что ж вы именинника один на один с дверью оставили?

— Наши руки не для скуки…

Да… И как это Джек относительно трезвым тут остался?

— Ты пить будешь? — спросили у меня.

— За здоровье именинника, конечно. Когда его дождусь.

Пока я села на отодвинутый Джеком стул, не спрашивая который его. Тарелку мне можно и не ставить. Я отвела его руку и заставила себя не отдёрнуть свою. Розетка так не искрится, как миллиметры воздушного пространства между нашими рукавами!

— Я же сказала, что поужинала.

— Брезгуешь? — спросил Серега, который был уже совсем никакой.

— А тебе принципиально знать ответ?

Пауза затянулась, и в неё с чайником в руках появилась жена именинника. Бросив мне короткое «привет», она спасла нас от ссоры. Впрочем, Джек сидел рядом, чуть дальше от стола, почти что за моей спиной, не выказывая желания встревать в пьяный трёп.

— Юра сейчас придёт, — выдала Даша, кажется, именно для меня.

— Пусть не торопится. Я пока еще не ухожу.

— Мы ее и не отпустим…

Джек по-прежнему молчал, не останавливал словесную атаку дружков. Может, они озвучивали то, что не позволяло ему сказать мне в лицо воспитание или долбанная гордость? Через секунду он все так же молча потянулся за гитарой. Наверное, кому-то действительно безопаснее петь, чем говорить.

— Концерт по заявкам или как?

Вопрос Сереги снова отправили мне в лицо, но я даже краем глаза не следила за гитаристом.

— Или как, — буркнул Джек. — Слава, что ты хочешь, чтобы я сыграл?

Сейчас время обернуться, но я не смогла: боялась свернуть окаменевшую вдруг шею.

— Мне без разницы, — выдала не затем, чтобы позлить Джека, а потому что боялась любой из старых мелодий вызвать ненужные воспоминания.

— А он, типа, думаешь, не понял за столько лет?

Я не заметила, как вернулся Юрка, и сейчас его рука легла на Серёгино плечо.

— Что рюмка пустая? Наливай!

Мне тоже налили. Не уверена, что в чистую, но мне было плевать — дезинфекцию она пройдёт. Мне б тоже что-нибудь в себе убить не помешало бы… Как то, например, желание выплеснуть рюмку в харю напротив меня сидящего… Без толики сожаления. Но силой воли я сдержалась.

— Мне бы водочки, чтобы я выпил и забыл… — услышала я за спиной звон гитары. — Всех, кого любил, всех, кого простил, и не простил ещё вчера.

Что за песня такая? Не из их привычного репертуара… Да и что привычного может быть в этой компании, спустя два десятилетия, целую взрослую жизнь? Да Джек просто подыграл к тосту. А был ли тост или меня просто заставили чокнуться и выпить убийственными взглядами. Гадость! Как первая сигарета… Но не буду говорить, что последний раз водку пила еще в студенчестве до знакомства с Владом… Только б не поперхнуться! Сдюжила, ура!

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Джек все ещё пел, а я все ещё не оборачивалась. Только теперь могла смотреть на Юрку. Но Серега все равно не унимался… Интересно, как он до дома такой дойдёт? По канавам?

— Как тебе в новом доме?

— Отлично, — не стала я юлить.

Раз Сомов все всем рассказал, то мне точно за него больше не обидно. Целебная рюмка водки оказалась!

— На новоселье пригласишь?

— У меня дети, при них не пьют… И злая собака, очень злая…

— Это ты про себя? — усмехнулся Серега.

— Нет, про своего кобеля.

— Про мужа, что ли?

— Про собаку. Серега, извини, но я с пьяными давно не общалась. Могу и грубость сказать ненароком, а у нас тут праздник вообще-то, — и я повернулась к имениннику с пустой рюмкой. — Наливай, я тост скажу…

— Да я еще не договорил… — все никак не унимался пьяный оратор.

— И не надо… — подал голос Джек, и я услышала, что гитара куда-то там легла. — Отстань от девушки…

— Она давно не твоя девушка. Что ты ее защищаешь?

Я успела поймать взгляд Юркиной жены, пока она его не спрятала в чашке с чаем, которого никто, кроме нее, не пожелал откушать. Накушались ее гости другим — эликсиром незабвения.

— Потому что я ее сюда пригласил. Ясно?

— Я, кажется, тост собиралась сказать… Мне можно?

Теперь я повернулась к Джеку — с вызовом во взгляде, но он его не принял и подвинул ко мне стул. Слишком быстро и слишком близко, у меня даже полная рюмка в руках дрогнула.

— Когда у тебя там муж приезжает? — не заткнулся Серега.

— Никогда, — брякнула я зло.

И вокруг воцарилась такая тишина, что мы услышали всех комаров. И я убила одного у себя на щеке. Звонко. Точно давала своему языку пощечину.

16. Дружки

— Чет не понял… — выдал пьяный Серёга.

Главное, что я вовремя поняла, как вывернуться.

— Мой муж не любит дачи. Вопросы есть? Вопросов нет. Юр? Мой тост…

— Подожди, подожди…

Серёга отодвинул протянутую Юркой рюмку.

— То есть, как это? Я чет не понял…

— Да в таком состоянии ты, Сереженька, вряд ли что-нибудь поймешь! Я же не спрашиваю тебя, как тебе не стыдно в таком виде к жене являться и к детям… Так что и ты не спрашивай меня, почему я живу на даче одна. Договорились?

Он откинулся на спинку стула, я тоже, но попала на руку Джека, лежащую на ней. Я все это время сидела навытяжку, а сейчас под косыми взглядами всех присутствующих не могла отпрянуть от него, точно от горячей сковороды, хотя и очень хотелось.

— А я спрошу и ты спроси… Как часто я так расслабляюсь.

— А меня это как бы не интересует. Вообще. Юра, тост…

Серёга поднял рюмку быстрее.

— Чтобы москвичи, скупившие весь наш город, хоть Ленинградскую область в покое оставили…

— Вот какого черта вы оба портите Юрке юбилей? — подал голос ещё один из их компашки.

— Юрка! За тебя! Без тоста!

Я с трудом не зажмурилась. И с ещё большим — сумела опустить рюмку на стол, а не мимо стола.

— Слава, ты не закусываешь после второй? — уставился мне в лицо тот, кому я портила вечер.

— Нет. Я просто не буду больше пить. У меня собака не переносит запаха алкоголя. На дух не переносит. И с учётом, что собакевич вообще меня не любит, велик шанс, что я останусь спать на коврике.

— Может, чаю? — не дала мне договорить начатую глупость молодая хозяйка.

И тут же появилась прежняя — с пирогом. И начала расспрашивать меня про родителей, даже не присев к столу.

— Я очень надеюсь, что они приедут в гости и сами расскажут о своём житье-бытье, — ушла я от основных вопросов. — На расстоянии о проблемах не рассказывают, так что у них все хорошо. Для меня. Как и у меня все хорошо для них.

— А у тебя не хорошо, разве? — улыбнулась смущенно тетя Света и присела на край стула.

— Меня собака не любит. Хотя я единственная, кто ее кормит. А в остальном все хорошо. Ну… Мама тут тете Наде уже все рассказала, какая я ужасная карьеристка и прочее, прочее, прочее… Я не буду начинать, ладно? Можете у неё узнать подробности…

— Слава… — ахнула тетя Света растерянно.

— Я не… Просто тут все, кому не лень, включая моих родителей, не признают за мной право строить мою жизнь по моим правилам. Я не собираюсь распространяться о своей личной жизни при посторонних ушах.

Теперь я не могла податься вперёд и вскочить со стула тоже не могла: Джек вцепился мне в плечо, точно клешней из автомата-хватайки. Только он не выдернет меня из пьяного болота словоблудия, не сумеет…

— Вот твой чай…

Даша мне его подставила, а Джек удержал на столе чашку, когда я случайно поддала блюдце рукой. Всего две рюмки, зато полные и без закуски… Меня унесло, как домик Элли… С концами.

— Тетя Света, люди иногда принимают странные решения. Главное, чтобы они были взаимными. У мужа хорошая работа в Москве, а у меня шанс продвинуться в Питере, так что мы решили на год разъехаться. Пока на год, а там как с работой попрет.

— А дети как же?

— Детей мы поделили поровну, чтобы никому не было обидно. Старший в школу ходит, поэтому остаётся в Москве с папой, а мелкая со мной… Вернее, с няней тут. Вот и все. Ничего интересного. Бизнес, ничего личного, как говорят.

— Как говорят в Москве, которая слезам не верит… — выдал тот, кто пытался примирить меня с Серёгой.

— Богатые тоже плачут, — усмехнулся пьяный дружочек после очередной рюмки. — Или нам бы их проблемы. Я бы тоже жену куда-нибудь отправил… Только она никуда не хочет ехать… Сколько ты за Женькину дачу отвалила?

— Слушай, заткнись, а?

Мое плечо получило свободу — Джек вскочил, но я, не глядя, ткнула ему пятерней в грудь, чтобы не двигался с места — придурок.

— Она уже давно не Женькина была, — выдала я спокойно. Перед глазами картинка плыла, но в мозгах прояснилось. Наконец-то! — Женька мне бы ее не продал, да и я бы у него не купила. Я присмотрела дачу за речкой, на той стороне. Эту мне подсунул риэлтор.

— И ностальгия взыграла?

Серёга подался вперёд и снес локтями тарелку. Тетя Света подскочила убирать, и Даша ринулась на помощь. Серёга с пьяной улыбкой рассыпался в извинениях и даже сполз под стол помогать, но Юрка выдернул его обратно и удержал в сидячем положении.

— Здесь живет няня, которой я доверяю. И дети, с которыми может дружить мой сын. Ностальгия — это для неудачников.

— А… Ну да… Ты удачница с дачей! А сын же в Москве с папой? Неа?

— Пока он со мной здесь. Сереж, ты завтра все равно ничего не вспомнишь…

— А ты на это надеешься? — спросил он ехидно и оттолкнул удерживающую его руку.

Я тоже убрала свою — с груди Джека: даже на секунду забыла, где рука… Главное, голова была на месте. У меня. Про остальных я ничего не знала.

— Я надеялась посидеть в теплой компании, а не вот это все… Юр, налей еще, и я пойду.

— Не надо…

Это Джек выудил у меня из рук рюмку, и Юрка кивнул:

— Хватит, Слав. Все здоровье мое пропьешь… Давай чай… Мать пирогов напекла… Твоих любимых…

— Ты еще, типа, помнишь, что я люблю…

Чуть не сказала — кого. Удержала язык за зубами, хотя вообще не стоило его выпускать на свободу. Свободу от мозгов!

— А то думала… Ты там это… Если какая мужская помощь нужна, не стесняйся… Без проблем, слышишь?

— Слышу, слышу… — Только не смотрю, назад. Так и не сел обратно на стул, в затылок мне дышит. — У меня на ближайший месяц есть в доме мужчина тринадцати лет от роду. Меня надрали со стиралкой, не стали подключать. Так мой лопух с помощью Ютуба и своей такой-то матери все подключил. Он у меня тут за месяц пройдет курс молодого бойца, потому что его папочка в сорок пять не отличит плоскогубцы от кусачек…

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍— В Москве нужны, наверно, пассатижи, как в русской бане лыжи! — поиздевался над великим наследием Серега, который и раньше не умел вовремя затыкаться, и самые ехидные замечания мы получали в свой адрес именно от него… Пару раз Джек даже съездил ему по роже: без обид, но товарищ не заткнулся все равно… Доставал нас до самой присяги.

— Мне, наверное, все-таки пора домой, а кому-то в баню…

— Так лучшая банька была у Женьки…

— Сколько хочешь напрашивайся в гости, все равно не приглашу. У меня злая собака… Но хозяйка еще страшнее. Ладно…

И я снова не встала из-за руки Джека:

— Особенно хозяйке удался чай… — решил и он блеснуть остроумием.

— Чай я выпью…

Только сначала сниму твою руку с моего плеча — спокойно. Главное, получить первый шок, теперь я сбрасываю тебя с себя, как ненужную пылинку.

— Если только не поперхнусь от очередного Серегиного остроумия.

— Давайте уж почтим минутой молчания нашу прежнюю дружбу…

Да, Юра, а тебе лучше вообще было помолчать. Я и без тебя похоронила и любовь, и дружбу — не нужно ничего перезахоранивать, больно.

— Черт! — нарушила я тишину, чуть не облившись.

Руки дрожат — с трудом набрала сообщение Владу, звонок которого пропустила: «Не могу говорить сейчас». Тут же пришло: «Где ты? Не смей скидывать мой звонок!»

Где я? А это уже интересно… С чего он взял, что я не дома?

— Я сейчас вернусь.

Я не знаю, кому именно это сказала — скорее Джеку, который снова отодвинул от меня чашку. Боги, я что, настолько пьяна? Собравшись с мыслями и сговорившись с ногами, я спустилась на три ступеньки и чуть не зацепилась за последнюю, а ведь светло — белые ночи, черт возьми! И Влад — черт возьми, что тебе в такой час приспичило?

17. Сомов. Просто Сомов

— Ты в курсе, который час? — начала я без приветствия, отойдя на безопасное расстояние от любопытных ушей.

И заодно глаз.

— Я-то в курсе, а ты похоже потеряла счет времени. Где ты шляешься? Почему ты оставила детей одних?

— Шляюсь? — малость опешила я от подобного выбора слов.

Не похоже на знакомого мне Владислава, ну совсем. Но голос не только поэтому звучал тихо, я не собиралась орать на чужом участке о проблемах личного плана, а они нарисовались довольно неожиданно и четко.

— Я вообще-то пошла друга с юбилеем поздравить. И твой сын в курсе, — понимала я, откуда ветер дует. — А ты какого хрена звонишь ему так поздно? Не наигрались в шахматы?

— Вообще-то он мне позвонил…

— Пожаловаться на мать? — перебила я уже громче и прикусила губу. — Вот ты какого хрена сейчас мне звонишь? Отчитать? Или я не имею права выйти из дома даже по такому неординарному поводу? Исчерпала кредит доверия?

— Быстро ж ты обзавелась друзьями… — буркнул Влад в ответ.

— Тридцать лет назад. Блин, Влад, в чем твоя проблема? Твой сыночек рад поиграть без меня в игрушечки. У меня на телефоне работает камера, и Женя после такого дня продрыхнет до десяти утра. И ей не годик, если ты вдруг забыл… Так в чем проблема? Ты же не по голосу моему соскучился?

— А если по голосу? Нельзя?

— Нельзя трепать мне нервы больше, чем трепет мне твой сыночек.

— Поэтому ты отправляешь его на машине с незнакомыми людьми!

Теперь я выругалась громко и не совсем цензурно, но раз пошла такая пьянка, то он выслушает от меня не меньше.

— Их я тоже знаю тридцать лет! И если ты думаешь, что я позволю твоему сыну сидеть в телефоне все лето, то ты ошибаешься. Я ему еще велосипед куплю, пусть он тут в горку и с горки научится наконец кататься…

— Не смей!

— Если тебя что-то не устраивает, забирай его в Москву, а так ты не будешь мне указывать, что мне делать с ребенком! Он не будущий хирург, я ему и лопату могу в руки дать…

— Так он ее и взял!

— Он уже взял отвертку и ключ — он тебе про это не рассказал, нет? В отличие от меня, его жене не придется самой лампочки менять…

— Ты поругаться хочешь?

— Кто кому позвонил? Вспомни свой тон? Думал, не отвечу? Я отвечу и тебе и твоей матери за свинью, которую баба Люба мне подложила…

— При чем тут моя мать, когда это твой сын?!

Наверное, его соседи по гостинице проснулись… Я тоже — протрезвела окончательно.

— Твоя мать сделала все для того, чтобы Ярослав сейчас себя вот так со мной вел. И либо ты забираешь его к себе прямо сейчас, либо затыкаешься на месяц. Понял? Я не нуждаюсь в ЦУ по телефону…

— Слушай, сколько ты там выпила?

— Недостаточно, чтобы воспринимать твои наезды спокойно!

Боже, ну почему я не могу говорить шепотом… Что с моим языком?

— Я на тебя не наезжал. Я тебе всего лишь напомнил о твоих прямых обязанностях быть матерью…

— В напоминаниях не нуждаюсь!

И я скинула звонок — перезвонит, отвечать не буду. Достал! И возвращаться за стол не хотелось, но хлопнуть калиткой не позволяло воспитание.

— Все в порядке? — обернулся Шланг на мое возвращение.

В порядке? Не стала бы я размахивать айфоном, точно бравый солдат. Лицо у меня тоже, наверное, утратило пьяную приветливость. Хмель действительно как рукой сняло. Я даже в грядки не завалилась с узкой ухабистой тропиночки.

— Да так… — я прижала телефон к бедру, стараясь не отпустить взглядом Шланга и не поймать взглядом Джека. — Хмыренок Хмырю на мать накапал. Ладно… Я пойду…

— А… Ясно… И что теперь?

— Убью его тихо. Так что не переживайте. Празднуйте дальше.

И набрала номер сына.

— Пристегивай собаку и выходи на улицу.

Ярик, конечно же, замычал в ответ, что спит, но я была на взводе.

— Я знаю, как ты хорошо спишь в обнимку с телефоном!

— Я уже в кровати.

— Да хоть в трусах выходи. Живо! Ты что совсем тупой? Собака лаять будет. Бери Берьку и пошел меня встречать. К речке спускайся. Не заблудишься.

Я снова прижала телефон к бедру и снова улыбнулась. Теперь уже всем:

— Просто я полы дома вымыла…

Тупую детскую шутку не оценили — или мое лицо больше не располагало к клоунаде.

— Я тебя провожу!

Это Джек подорвался в провожатые, как я и боялась. Для того и вытащила Ярика из постели. Чтобы не провожал, чтобы…

— Я дорогу знаю. И светло.

Только Сомов уже был рядом. Я подняла руку — нет, не чтобы ударить, а… Для защиты — мне вдруг показалось, что он сейчас меня поцелует. При всех — чтобы наверняка не оттолкнула. Боже, я перебрала с выпивкой, явно перебрала…

— Мужская солидарность? — скривила я губы наподобие улыбки.

Сердце стучало в висках, а что-то другое в это время раздирало грудь: что? Хриплое дыхание… Никогда не пейте водку на жаре, никогда… Даже ночью. Не заливайте ей пожар в груди.

— Бить не буду. Обещаю. Хотя очень хочется. Вот честно. Как мальчиков правильно воспитывать?

Зачем спросила? Зачем дала повод схватить за руку?

— Пойдем. По дороге расскажу.

С крыльца я спорхнула, не зацепившись за кривую ступеньку.

— Вы вернетесь? — услышала я спиной вопрос.

Ушами не могла. В них бил набат. Я вся горю. Мне только в речку с головой — и плевать, что в ней плавает свинячье дерьмо, как успела сообщить мне Алиска, чтобы я не повела купаться Женечку. Я сама себя только что прилюдно облила ведром помоев. Сказала же себе — не пить, не пить, не пить… Как у Гребня было? Не пей вина, Ярослава… Пьянство не красит дам. Попыталась сыграть перед друзьями дачного детства взрослую независимую дамочку — не получилось. Теперь тебя пьяную тащат от Шланга домой, как четверть века назад…

— Нет! — бросила я совсем не ответом о нашем возвращении.

Но исправляться не стала: каждый пусть думает в силу своей испорченности, а с Джеком мы дойдем только до реки, а дальше… Утопиться, как Маргарите…

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Дальше я пойду с сыном и вправлю ему мозги! Хорошенько так вправлю. Раз и навсегда.

— Он все, все делает мне назло, а ему еще только тринадцать! — пролепетала я за калиткой, пытаясь вырвать руку.

Куда там! Держал так, будто и правда боялся, что я дам деру. Куда я убегу? От себя, от него, от кучи проблем, которых так хотелось избежать…

— Проблемы с мужем будут, да? — заговорил Джек так же торопливо. — Раз такой ревнивый, чего отпустил тебя одну в Питер?

Хватка ослабла. Я вырвала руку и еле удержалась, чтобы не растереть покрасневшее запястье.

— А к кому тут ревновать… По себе судишь? Я вообще тут не при чем, если не понял… Это из-за сына. Ярослав не хотел со мной ехать, и я договорилась со свекровью, что та присмотрит за ним летом, а бабка взяла и свалила на лето грядки вскапывать. Типа проучить меня! Напомнить, что мать в первую очередь мать и нечего о карьере мечтать. Маразм старческий, ничего не попишешь. А Влад мозгами тронутый с безопасностью детей. Так эта сволочь маленькая, наверное, рассказала не только про озеро, но еще и про старую Алискину машину… В довершение того, что я свалила куда-то… Ведь понимал, что будет скандал. Понимал. И позвонил отцу — мне назло. Он слов не понимает, понимаешь? Можно вообще вам что-то словами в этом возрасте объяснить или нужна только грубая мужская сила? Да ответь ты мне наконец!

Теперь я уже схватила его за запястье, рванула на себя и… Почему… Грубая физическая сила… Как ребра не треснули, когда я получила пощечину в лопатки и впечаталась ему в грудь… Нет, сразу в губы. Небритый, колючий… Или это уже куст шиповника, в сторону которого меня качнуло. Нет, куда я рванула — в канаву, в окоп, спрятаться, чтобы не сдаться, не капитулировать перед желанием ответить на поцелуй…

— Полегчало? — усмехнулся Джек, переводя руку со спины снова на запястье, точно решил проверить пульс: труп, не труп.

Труп, сердце больше не билось. Дышать я тоже не дышала. За поворотом уже полянка: Джек нашел последнее укромное местечко.

— А тебе…

Хотелось сказать с вызовом, а не получилось даже с вопросительной интонацией.

— Очень…

Он уже не смеялся. Снова сжимал мне руку, точно испанским сапожком, и на глазах у меня даже навернулись слезы: это не запястье ломалось, а моя сила воли… Я же якобы замужем. Что он сейчас обо мне думает? Сказать, что я в разводе? И что он подумает тогда? Что я хочу с ним отношений?

— Думал, не дашь повод поцеловать… Дала…

Я хлопала ресницами, как дура. Как влюбленная дура… Опомнись, тебя на полянке ждет заспанный сын и собака. Тоже, кстати, заспанная.

— Меня Ярослав ждет… — напомнила я вслух скорее себе, чем ему.

Он и не забывал, наверное.

— Не ори на ребенка. Спусти пары на меня… Ударь, если хочешь. Заслужил. Украл поцелуй. Чужой. Но я никому не скажу.

— Можешь говорить, — разозлилась я на сарказм, проскользнувший вдруг в его голосе. — Мне плевать, что вы там про меня думаете… Но дальше не иди.

Я чуть не сказала «не заходи».

— Я сама с ним поговорю. Мне не нужны свидетели.

Джек выпрямился. Обиделся. Да и действительно плевать — что он думал, целуя меня, гадать не хотелось.

— А я хотел с твоим сыном познакомиться…

— Поздно… — ответила я и вспыхнула.

Одно слово. Абсолютно нейтральное. Было б таковым, если бы в памяти одна за другой не всплывали картинки из прошлого, безоблачного, счастливого, полного сладких поцелуев и семечек из разломанного шиповника, прилипших к губам. Но он ведь ничего такого не подумал? Кроме того, что на часах ленинградское время ноль часов ноль минут…

— Приходи завтра на чай.

Сказала грубо, чтобы понял — это не приглашение, а просто жест вежливости.

— Завтра мне пиво понадобится.

— У меня и пиво есть. Правда, только Крыжовицы…

— Только? — руки уже в карманах джинсов. — Хорошо, не Козел.

— Ладно, я пошла.

Дернула рукой с телефоном — пока, пока…

— Я пошла, — повторила для себя.

Для своих ног, которые стояли на месте, вросли в землю, хотели повернуть Землю вспять… Чтобы снова усесться под кустом, набрать полный подол недозрелого шиповника, и есть, есть, есть, пока язык да пальцы не станут чесаться от колких волокон. Мы тогда еще не думали о поцелуях, мы думали только о шиповнике. А сейчас — мы думаем о них? Или не было поцелуя, а был кляп: меня просто попросили не орать. Ночь, суббота, все отдыхают… А ты орешь тут, пьяная дура…

Так и есть. Так и есть. Не полезет он с поцелуями к замужней женщине. А если бы полез, не отпустил бы так скоро.

— Заходи, если что…

Я отвернулась первой и не обернулась, чтобы посмотреть, не обернулся ли он… Все песни спеты — под гитару и под бит собственного сердца. Назад в прошлое, такого не бывает даже в кино, а будущего у меня с ним нет и быть не может. Мы прожили с другими больше, чем были вместе. Питер и Москва — две разные планеты. Я другая. И он? Другой.

Это не Джек. Это Евгений Сомов. Мой Джек давно вырос. Исчез. Растворился в моей памяти, как сейчас тишина в собачьем лае. Берька, убью!

18. Ярослав

К сыну я бежала через нескошенную траву. К сыну! Так я себя успокаивала, отгоняя противную мысль, что снова бегу от Джека и себя самой. Без оглядки. Прыжок, второй, третий — дыхание как пропало, так и не вернулось, но переводить дух некогда. За грозный лай шнауцер схлопотал от Ярослава поводком.

— Ты не понимаешь, что делаешь? — возмутилась я вовсе не из-за собаки, а из-за того, что не удержала себя в узде и показала Джеку товар лицом.

Хотя и пса, получившего по обрубку хвоста, было жаль, но себя все же больше! Для пущей важности я вырвала поводок из рук сына.

— Сама сказала, что поздно! — буркнул Ярослав, смотря на меня исподлобья.

— Нельзя лупить пса… Поводком! — добавила, понимая, что сама иногда замахиваюсь на горластого шнауцера. — И звонить отцу среди ночи, когда ты пообещал мне молчать!

Мне бы самой сейчас помолчать, но слова сами вылетали изо рта, хотя я прекрасно понимала, что они вернуться ко мне рикошетом.

— Я не сказал про тарзанку! — выдал Ярослав громко и обиженно.

— Зато много чего другого, наверное, сказал! Раз он мне позвонил.

— Я не просил его тебе звонить…

— Слушай, Ярослав!

Жаль, на сыне не было ошейника, а то бы я притянула его к ноге, как сейчас Берьку! Как иначе призвать его к ответу… За его действия!

— Сколько раз я тебе говорила, что когда отец в командировке, ты ему не жалуешься, даже если тебя все достало…

— Я не жаловался! — перебил сын.

— Когда звонят в два часа ночи…

— Мама, было одиннадцать! — заорал Ярослав, и Берька теперь залаял на него, а по хвосту получил от меня.

«Заткнись!» — хотелось сказать обоим!

— Ты когда-нибудь да поймешь причинно-следственные связи. Я на это очень надеюсь. Папа далеко, он понятия не имеет, как мы тут живем…

— Так пусть приедет и посмотрит!

— Ты же знаешь, что он не приедет…

— Почему?

В голосе сына вызов. У меня в душе тоже. Нужно собраться и прекратить психовать. И не облизывать губы, будто мимолетный поцелуй мог оставить на них след. Этот нет… А настоящий, похоже, на них зацементировался и не позволял мне столько лет весело улыбаться. Не наигранно. От души, которая б не ныла.

— Потому что папа занят и не любит дачи. Ты его и так скоро увидишь, а пока договоримся не трепать ему нервы. И мне тоже. Тебе нравится, когда я на тебя ору?

— Нет.

— Так не доводи меня…

— Ты все равно орешь. Даже когда я ничего не делаю.

Орали мы оба — к счастью, по реке не побежало эхо. Нашу перепалку перекрыл шум электрички — последней. Еще пару часов и пойдут товарняки… Я уже слушала их, лежа без сна прошлой ночью.

— Это неправда!

— Правда!

Правда у каждого своя — ничего не попишешь.

— Давай жить дружно? — заговорил во мне Кот Леопольд. — Хотя бы этот месяц. Ты слушаешься, и я не ору.

— Ты мной командуешь!

— Я тобой не командую… — говорила я тихо, почти басом. — Ты меня просто не слышишь. Никогда. Поэтому я ору. И вообще-то я чуть больше тебя в жизни разбираюсь. И папу знаю чуть дольше, чем знаешь его ты. И если я прошу ему не звонить, то это лучше для тебя. Иначе отправлю тебя в лагерь, который папа для тебя выберет.

— Ты хочешь от меня избавиться?

И взгляд злой — мой, не Влада…

— Я хочу, — начала я медленно. — Чтобы тебе было хорошо. А раз тебе со мной плохо, я отправлю тебя к чужим людям, которые присмотрят за тобой, пока папа работает. Но мне кажется, что здесь тебе будет лучше и веселее. Если ты станешь наконец делать то, что я скажу…

— С нянькой? — усмехнулся Ярослав, вздергивая острый подбородок.

Весь он острый и колючий, даже его кудряшки. Когда-то он был супер-кьют, но детское очарование давно испарилось, и теперь передо мной изо дня в день предстает ежик ни головы, ни ножек… Нет, ножки иногда появляются в этом сгустке злобы, чтобы потопать на мать. Может, зря я радовалась, что малыш не бросался в магазине на пол… Капризничать нужно в детстве, чтобы подростком не качать права так нагло.

— Я в твоем возрасте приходила домой только пожрать. Если ты вылезешь из своих игрушек, то увидишь, что на даче тоже жить можно. Велосипед купим — тут у нас по дорожкам в садоводстве, как по горам получится кататься. Лодку надувную возьмем, удочку… Ты Егора бы спросил, что он делает целый день…

— Играет, когда отца нет рядом.

И снова во взгляде вызов.

— Просто замечательно! — Не подумав, я вскинула руки, затянув бедному псу ошейник. — Жизнь без цербера не жизнь, а виртуальный беспредел. И после этого ты спрашиваешь, почему я рычу, как собака. А вот потому! Пошли. Я тебе найду, чем завтра заняться. Будешь мне гамак для йоги вешать! А потом в магазин на станцию пойдем два километра ножками…

Ярослав скривился еще больше.

— Так Женька и пошла…

— Я ходила в ее возрасте со станции пешком!

— Это ты…

Да, это я. Я, кто все это придумал. И только я могу вылезти из этой реки недопонимания сухой. Если напрягусь. А я, кажется, напряглась дальше некуда. Трансформаторная будка так не гудит, как я… Как у меня в ушах… В которых до сих пор дрожит голос Сомова. И у меня дрожит все в груди — кто мог подумать, что меня будет так штырить от его близости. Кто бы сказал, что я встречу его здесь… Кто бы предупредил!

Дома я уставилась на себя в зеркало: долго смотрела, не выключая в кране воды. Сколько воды утекло с нашего расставания, а ведь болит, точно вчера… И еще больнее стало от сегодняшнего отношения Сомова — будто старые друзья встретились. Чисто мужская уверенность в том, что я все проглотила и весело побежала в новую московскую жизнь. Только бы не подумал, что у меня в ней не все хорошо сложилось. Мне не нужна его жалость, не нужна… Так и хотелось сказать своему отражению — изыди, пьяная истеричка! Не порти мне нервы, не береди раны, которые я так и не залечила за двадцать лет. Стань наконец взрослой — научись не реагировать на людей, которым на тебя плевать.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍— Ну как прошло? — писала мне между тем Маша.

— Посидели и разошлись. Скучно.

— А ты боялась…

Чего боялась, то и случилось. Выставила себя дурой — показала парням, что какой была, такой и осталась… И уж если мне потребуется мужская рука, я одолжу ее у Алиски — ее муж меня хотя бы не знает. Нужно пригласить их на ужин. Нужно…

— Все нормально? Не поругались? С сыном?

Сообщение пришло с незнакомого номера без подписи, но оно в подписи и не нуждалось. Взял телефон у Шланга, то есть все же пообсуждали меня за глаза и за бутылкой… Ну а чего я от них ждала? Английской чопорности? Какими были, такими и остались… Гавнюками!

Покрутила телефон в руках и выключила. Никто не сказал, что я обязана отвечать на сообщения с незнакомого номера.

— Уже спишь? — пришло новое, и я снова выключила экран телефона.

Это же эсэмэска — по ней не скажешь, просмотрена она или нет, да я и не нажимала на нее — успела в уведомлениях прочитать.

Почему же так больно? Почему?

Я положила телефон на обеденный стол. Мне не нужен будильник. Меня разбудит Евгения Матвеева, а Евгений Сомов может писать мне до посинения. Через двадцать лет! А нужно было написать всего лишь одно письмо на московский адрес. Ему тогда просто не было это нужно. А сейчас мне не нужны его эсэмэски. Экран снова загорелся, но я не приблизилась к столу. Я больше не приближусь к Джеку даже на пушечный выстрел.

19. Женечка

— Мама, телефон!

Мама не телефон, мама даже глаза не продрала. Я отправляла дочку еще немного полежать, потом за сушкой на кухню, с которой Женя вернулась с айфоном. Буду плохой мамой — включу ей игрушку… Головы не поднять, как во времена самых тяжелых студенческих похмелий. Не после трех рюмок, конечно: просто уснула за час до рассвета, хотя тут сейчас ни заката, ни рассвета толком не встретишь из-за белых ночей. Французы белыми ночами называют бессонницу — вот и не уснуть из-за непрошенных воспоминаний…

После возвращения из больницы родители усадили меня за стол и устроили допрос с пристрастием, точно они могли решить судьбу Женьки Сомова.

— Какая разницы, виноват ли он?! — вскочила я с раскалившегося от долгого сидения стула. — Люди бывает что и ошибаются за рулем…

— И с выбором! — выдала мать, и отец тут же ушел из кухни.

Я села обратно, понимая, что промывки мозгов не избежать — уставилась матери в лицо воспаленными глазами. Я не плакала — они просто болели от недосыпа.

— Даже если его посадят, я буду его ждать, — выдала я до того, как мать вообще раскрыла рот.

Еще минута тишины, которая в физическом мире равнялась, конечно, всего одной секунде, но в моей голове вечность и то была б короче.

— Почему он? Неужели не могла выбрать получше!

— Потому что я его люблю, — ответила я просто.

Сказала правду, ведь правда в семнадцать лет всегда очень простая. Только родители любят все усложнять и ставить, почти не фигурально, палки в колёса.

— Ну что у тебя может быть общего с птушником!

Вот даже как… Женька превратился из поборника правды в птушника? Его историю отчисления из школы знала вся дача. В школе он просто вступился за новенького, которого травили всем классом. Подбивали всякий раз на драку. Заигрывали с восточной кровью. Надар был курдом из Тбилиси. Мама развелась с его отцом и привезла сына в Питер, чтобы у него появился шанс стать человеком. Парень говорил на четырёх языках: грузинском, курдском, русском и английском. Причём, лучше всего именно на русском, и после русской школы в Грузии мог дать фору в диктантах и сочинениях любому однокласснику, но при этом не получил за полгода ни одной пятёрки. Все попытки качать права с учителями заканчивались приводом к директору, хотя Надар даже не повышал голоса. С учителями. С одноклассниками, которые легко находили повод, чтобы к нему прицепиться, он давал отпор кулаками. Родительницы-активистки начали требовать от директора отчисления смутьяна. А директор, наверное, ждал взятку, которой взяться было неоткуда. После очередной стычки Женька заступился за Надара и попросил у класса, чтобы травля наконец прекратилась, но в итоге сам попал в немилость. После очередной драки они с Натаном оказались в милиции, откуда оба вышли с заявлением, что в школу не вернутся. Недолго думая, дядя Володя засунул обоих в автомеханический колледж, и Женьке пришлось учиться лишний год до поступления в институт МВД, которого так и так не состоялось. Но уже по другой причине — из-за аварии. Но называть Женьку птушником…

Я вскочила. Нет, сначала я возмущённо шарахнула по столу больной рукой и взвыла от боли. Дверь своей комнаты я снесла уже здоровой левой. А левой ногой захотелось что-нибудь поддать. На пути на полу попалась стопка учебников — и пальцы на ноге лишь чудом остались целыми! Но я окончательно развалилась — заныло все тело. Сил осталось только на то, чтобы орать «Не смей ко мне входить!» И не смела входить даже сестра.

И только вечером я вылезла в коридор позвонить Юрке.

— Знаешь, Слава, тебе лучше не появляться в больнице.

— Это он сказал?! — перебила я визгливо.

— Это я тебе говорю: не нарывайся. Он все поймёт. И поверь — сейчас ему не до тебя. И так мозги ему хорошенько встряхнуло аварией. Не надо чтобы мать добавляла… Будь умнее.

Знать бы, что такое быть… умнее. Вела я себя как дура или просто пришло время поумнеть? А это в юности очень даже болезненный процесс. Очень.

— Ярослава, пожалуйста, не завали учёбу, — проговорила мать за завтраком. — Выпускной класс. Ты и так вчера не только школу, ещё и курсы прогуляла.

Ну да, ну да… Все как Женька, на юриста предалась. В авиационный институт! Потому что в облаках летала! Потому что на облачке жила… Но ведь мне было хорошо, хорошо… Это без Женьки стало плохо. И плохо до сих пор.

— Мама, телефон!

Дочь съездила мне им по носу — пропущенный звонок от бабушки. Хорошо, что по маминой линии. С Любовью Львовной мы не разговаривали уже недели две, и я не собиралась звонить первой. Даже не напоминала Ярославу позвонить спросить, как у бабушки здоровье… Пусть бабушка поймет настоящее пофигительное отношение к себе внука… Вот такой он, а не ангелочек, которого мамочка обижает…

Я перезвонила своей матери:

— Извини, я еще сплю. Нет, не разбудила, мы с Женькой просто еще валяемся. Все у нас хорошо. Влад вчера играл с Яриком в шахматы. Как как? Онлайн! Да все у них будет замечательно… Я познакомила Ярика с сыном Алисы. Будут туда-сюда ходить. С Леной тоже все прошло хорошо, в понедельник она будет у нас. К вам я могу во вторник приехать, если не помешаю. Мам, ну серьезно. Хочешь, бери такси и приезжай. Я оплачу. Мам, я не пытаюсь тебя унизить, ну почему сразу в штыки? Я не могу к вам сорваться прямо сейчас, мне няня важнее, мне на работу выходить. Приезжай во вторник, переночуешь, а в среду поедем все к вам. Мам, это всего лишь дом. Какое тебе противно, ты с ума сошла? Это что, дом с привидениями? Ты даже не представляешь, как мне тут комфортно… Если бы мне еще кто-то кофе в постель принес, моему счастью не было бы предела… Нет, — среагировала я на мамину фразу, что не нужно было разводиться, — Влад никогда не приносил мне кофе в постель. Мам, так ты приедешь во вторник? Да, мне важно, потому что я думала пригласить Алису с семьей на ужин. Ты мне не мешаешь, ну чего ты начинаешь в самом деле! Хорошо, я остыну и позвоню, когда к вам приеду…

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Дальше мне хотелось выругаться, но у кровати стоял маленький ребенок. И такой же маленький ребенок поселился в теле моей матери. С ней даже о погоде не поговоришь — на тучи обидится! Я тоже готова была их обматерить — они лежали на крышах домов и на моей поехавшей вчера крыше. Нужно добраться до косметички и взять болеутоляющую таблетку. Но сначала надо было подобрать стянутое Женькой одеяло, которым она укрыла ноги, когда я сказала, что она замерзнет босиком.

— Я приду утром, — прочитала я эсэмэску с незнакомого номера, которую проигнорировала вчера, и не сдержалась.

Женечка посмотрела на меня огромными глазами и четко повторила то, что я сказала. Секунда заминки, и я передумала ее исправлять — вдруг забудет. Увы мне, увы… Она повторила новое слово аж два раза, и второй, когда помогала мне с одеялом и уронила его край на пол — схватывает на лету, умная девочка! А вот мама — дура. Нашла кого приглашать! И сейчас не напишешь — не приходи. Поди потом озвучь причину, по которой в последний момент струсила.

20. Чужой

Джинсы, футболка, шлепки на босу ногу — я никого не жду и понятия не имею, когда у некоторых начинается утро. Ярослав, например, вставать пока не думает. Его и запахом гречневой каши не разбудишь — особенно ей. Будет дрыхнуть до вечера, чтобы получить сразу обед. Таймер не подвел — каша готова для Жени, а вот я из-за другого Жени в себя сейчас ни крупинки не засуну. До тошноты страшно встретиться с ним вновь.

Три раза расчесала волосы — не помогло. Волос долог, а ум как был короток, так и остался. Что он здесь забыл, что? Или кого? Меня? Двадцать лет назад. И сейчас бы не вспомнил, не напомни я о себе сама… И не сказав — приходи. Зачем? Познакомиться с моим сыном? Ну не смешно ли… Или решил, что мне скучно без мужа, а ему без жены? Не выйдет… Пусть даже не мечтает, что я наставлю с ним рога моему якобы мужу… Или…

Эти козлы поспорили на бутылку, что я лягу под него, как тогда? Они могут… Уж Серега способен предложить такое… Ну а что… На даче скучно, а в танчики играть надоело…

Танчики, точно! Нужно отвезти ребенка на мемориал… Все же живем в легендарном месте, в месте прорыва блокады Ленинграда… И на месте этого дома когда-то зияла воронка. Мне бы не провалиться в нее, а то погибну ни за грош, а за бутылку водки под обломками воспоминаний, ненужных, но не забытых. Наверное, зря я водку вовремя не пила… Но вчера я точно не раздавала авансы. Они просто взяли Джека на слабо. Ну что ж, милый, точно слабо будет…

— Мама, телефон!

А я просто не могла протянуть к нему руки — обе дрожали под столом и тянули на себя скатерть, чтобы промокнуть выступивший на ладонях страх.

— Мама, телефон! — повторила Женечка, насупившись.

Мама не глухая, мама просто трусиха. И нет рядом сестры, чтобы крикнуть той «Катька, ответь!» Не трехлетку же просить сказать дяде Жене привет… Но Женечка сама решилась и по-деловому громко сказала «Алло!» А потом как начнет кокетничать «Да, это я!» Нет, это точно не я, не от меня…

— Она занята и не может подойти к телефону.

Женя, ты где этому набралась?

— Хорошо, я передам ей, что ты звонил.

Уже на ты, да? Боже…

Моя дочь по-деловому положила телефон на стол экраном вниз — так папа всегда делал. И сказала:

— Это был папа.

Я схватила телефон, но перезвонить не успела — на экране высветилось сообщение от Влада: «Извини, я вчера сказал лишнее. Позвони, когда будет минутка. Я очень скучаю».

Сердце ёкнуло — что я сделала: вычеркнула из жизни мужчину, который никогда бы не поставил меня на одну чашу весов с бутылкой водки. Из-за кого? Из-за того, кто это сделал… И не только в шестнадцать, а и в тридцать восемь тоже.

— Когда папа приедет? — спросила вдруг Женька совсем как взрослая.

— Когда мы его пригласим.

— Завтра?

— Нет, завтра он будет еще на работе.

И вот Женька в тему вставила новое слово на ту же букву, на которую начинается имя нашего шнауцера, который тряс мокрой бородой, сообщая, что не отказался бы от кашки. Я бы тоже съела ее с большим куском масла, если бы была в состоянии хоть что-либо проглотить. Живот крутило от нехорошего предчувствия. И вот она пришла — эсэмэска от Джека: «Ты уже проснулась? Откроешь калитку или мне еще погулять?»

Шел бы ты лесом, чтобы тебя комары сожрали! Выпили всю кровь, как ты пил из меня столько лет своим молчанием.

«Сейчас открою», — послала я ему точно пощечину.

Жаль, я не умею больно бить. А вдруг научусь? Есть повод.

Повод появился давно. Джек не хотел прийти на мой день рождения и не пришел, потому что его так и не выписали из больницы.

— Если они тянут время, значит, не все там чисто, — заявила мама безапелляционно.

Впрочем, я бы в любом случае не спорила. Шланг меня игнорировал. Что ж, он не единственный Женькин друг. После школы я поехала в колледж, где, увы, выяснила, что Надар не стал доучиваться лишний год. Сдал, наверное, экстерном и поступил куда-то. Других городских друзей Джека я не знала. Что ж… Поеду в больницу, даже если придётся пробиваться в палату с боем. Я готова! К труду и обороне! Даже значок ГТО с прошлого года имеется.

И снова меня ждало разочарование: я чуть не разревелась перед старшей медсестрой, когда та заявила, что Сомова вчера выписали. Он дома и не позвонил? Или не дома… Он же не мог меня вот так забыть… Просто.

Я не постеснялась, попросила в регистратуре телефон позвонить. Накрутила провод на руку, точно для снятия давления — оно зашкаливало, можно не проверять… А меня проверяли. На терпение и настойчивость. И морозоустойчивость мокрых подмышек. Шланга не оказалось дома. Я перезвонила ему из метро с телефона-автомата. Короткие гудки. Сердце тоже стучало коротко и глухо. Со своей станции я снова набрала номер, который выучила наизусть, — тишина. Осталась сидеть на скамейке, сжимая заветный жетон в мокрой руке. Мама все равно уверена, что я на подготовительных курсах… У меня и есть курс молодого бойца за счастье… Набрала снова и — дозвонилась.

— Где он? — не стала тратить я время зря.

— В больнице, — опешил Юрка.

— Хватит издеваться! Его выписали.

Не стала добавлять «вчера» и «домой», а вдруг не домой? — но Шланг точно в курсе.

— Серьезно? Откуда ты знаешь?

Чуть было не сказала, от верблюда!

— Из достоверных источников. Долго он будет от меня скрываться?

Я замерла в ожидании ответа, с ужасом понимая, что хочу, чтобы Женьку все-таки арестовали. Тогда хотя бы понятно, почему не звонит. Шланг чуть замешкался с вопросом, но за это его «чуть-чуть» я вспотела хуже, чем в бане.

— Хочешь, чтобы я ему позвонил?

Мы договорились, что я перезвоню через десять минут. Минус ещё жетон и ничего нового.

— Мать сказала, что он спит и не позвала его. Думаешь, специально? Хочешь, чтобы я съездил к нему? Хочешь поехать вместе?

Нет, договорились, что завтра вечером я приеду к Шлангу домой, и он позвонит при мне Женьке. Не врет? А зачем ему врать? Что я такого сделала, чтобы вычеркнуть меня из жизни… Джек же не под дулом пистолета обещал на мне жениться…

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍А сейчас я шла к калитке, точно меня толкали в спину винтовкой. А то бы развернулась и убежала. Да что там — забаррикадировалась бы в доме! Который он построил не для меня!

Вытерла руки, а то боялась, что ключ утонет в моем страхе. Выдохнула и открыла калитку — та скрипнула и гавкнула. Это ей подпел Берька.

— Свои! — сказал гость, и я еле удержалась, чтобы не сказать шнауцеру «фас», а Сомову — «брысь!»

Свои все дома… А ты — чужой, и давно им стал. Двадцать лет тому назад.

21. Берька

— Собаке лучше знать, кто свой, кто чужой… — проговорила я тихо, чтобы Джек не подумал, что мне важно быть услышанной через непрерывный гаф-гаф-гаф.

И не стала призывать пса к тишине — пусть Ярослав уже встаёт на защиту матери от непрошенных гостей.

— Не ждала тебя так рано… — проговорила, глядя на то, как Джек проворно вынимает ключ из замка.

Тут выше забора не прыгнешь — неприступная крепость. И не увидишь, что соседка сливает пенную воду в общую канаву, которую давно не чистили, и поэтому та превратилась в стоячее болото, в котором утонули наши с ним отношения.

— Но ждала, да?

Глаза прищурены — игра начата. Отлично, а я сразу коником пойду, коником…

— Не сомневалась, что ты не упустишь возможность посмотреть дом изнутри… Я видела, как ты смотрел на ворота вчера… И я тебя понимаю, сама такая… Если бы соседи хотя бы дом перекрасили или забор поставили, а то боюсь ненароком спутать калитки…

— А ты колка на язык стала, — выдал Джек, перестав щуриться.

Вот бы ещё Берька лаять перестал, но нет, не пускает гостя, рычит — чует, жареным запахло…

— Совершенно не думала тебя обижать. Говорю, что чувствую.

— Заметно. И что тобой владеет — чувство превосходства? Над нами всеми, судя по вчерашнему…

— Пришел меня отчитать, что ли? — во мне закончилось терпение, и страх в единый миг перерос в жгучую ненависть. — За державу обидно? За дружков? Своих…

— Вот как… Они только мои, выходит…

И голову вскинул. Я не собираюсь мериться с ним ростом и гордо вскидывать голову. Но руку все же ему протянула.

— Всегда только твоими были. Из моих подружек тут одна Алиса осталась.

— Что? — заметил Джек мою руку.

— Ключ отдай, — поняла я, что привычка взяла верх над разумом, и он сунул ключ в карман без задней мысли, пусть и в задний.

Смутился. Вернул. И я живо отдернула руку и отвернулась. Вовремя. Женечка стояла в конце дорожки и грозила собаке пальчиком или всей рукой.

— Хватит лаять, Белька! Ялика разбудишь!

И собака замолчала — феечка! Нет, все же шнауцер ещё раз обернулся к чужому и громко тявкнул, а потом вбежал на крыльцо и занял сидячую охранную позицию, решив, что можно будет попробовать ещё раз не пустить в дом чужака.

— Он просто ещё не завтракал, — попыталась я пошутить и убрать с дороги собаку.

— Я его понимаю.

Отлично — так ты пожрать пришел? Как по-мужски! В одних гостях плохо кормят, ты другие проверить решил? Но ответить я не смогла. Не успела! Женечка решила поздороваться с Женечкой. Хорошо без реверанса обошлось, но ребёнок впервые сказал «Доброе утро!», хотя добрым оно впервые не было. Да и утром давно, по сути, перестало быть.

— Мама, блин! Ты можешь наконец папе ответить?!

Ярослав выскочил на улицу в трусах — а вчера вопил, что голым с собакой не пойдёт!

— Ой… — сын малость опешил, а я нет.

Выхватила у него телефон. Звонок пропустила. «Я сейчас…» Собиралась это сказать, а потом решила, что мне нечего стесняться Сомова. Наоборот звонок от мужа как никогда кстати. На расстоянии мужики чувствуют, что в их вотчине, пусть и бывшей, что-то не так.

— Это Женя, — представляла Женечка между тем гостя брату. — Дядя Женя. Я принцесса, а он не принц…

Устами младенца… Но я не улыбнулась.

— Извини, — сказала я в телефон. — Забегалась. Поругалась с матерью из-за новоселья и забросила телефон за печку. Нет, он цел, а мой мозг взорвался. И не надо мне сочувствовать. Прости, не сейчас, — остановила я извинения Влада, которые сейчас были действительно не к месту. — К нам сосед по делу зашёл. Давай я тебе перезвоню?

На «бывшего соседа» я не смотрела, смотрела на Берьку, который решил, что пришло время вновь продемонстрировать, кто теперь в этом доме хозяин. Я взяла его за ошейник и чуть потрясла в воздухе, с трудом оторвав от досок передние лапы.

— А ты у сына и спроси…

Я убрала от уха телефон.

— Ты будешь с папой в шахматы сегодня играть?

Ярослав смущённо пожал плечами.

— Ну чего ты не знаешь?! — я вернула телефон к уху. — Во сколько ты хочешь с ним играть? А… Ясно. Отлично. Замётано.

И я первой сбросила звонок.

— В два часа включишь фейстайм…

И чуть не протянула сыну свой телефон, но, вовремя заметив оплошность, сунула в карман.

— А как же Егор? — спросил Ярослав.

— А ты с ним разве договорился на конкретное время?

— Я думал, ты договорилась…

— Делать мне больше нечего! И папа важнее. Он сядет в самолёт, а ты побежишь к Егору…

— Не собираюсь я к нему бежать! — надулся Ярослав.

— Можешь не бежать! Иди оденься! Что ты в таком виде выскочил?

— Я же не знал, что у тебя гости!

— А передо мной и сестрой нормально с голым задом ходить?

— Я в трусах! — возмутился Ярослав ещё больше.

— Большая разница! — не выдержала я нервного напряжения из-за нахождения в двух шагах от постороннего мне мужчины.

— Вообще-то большая… — подал голос гость, и я не удержала лицо равнодушным, когда обернулась к нему.

— А твоего мнения я не спрашивала!

От моего наезда опешили оба, даже трое… Женечка захлопала глазёнками, и я на секунду испугалась, что она скажет брату новое слово на вторую букву алфавита.

— Ярослав, иди уже оденься! В самом-то деле! И не торчи наверху, я не буду разогревать кашу по сотому разу.

Он ушёл, потревожив собаку, и шнауцер снова грозно залаял — на всех. И тут до меня дошло.

— С тобой же никто не погулял!

— Хочешь, схожу с собакой? — раздалось тут же у меня за спиной.

Я не обернулась, чувствуя, как кровь нагло приливает к лицу.

— Так он с тобой и пошёл…

— Даже на поводке?

— Тем более на поводке!

— Пошли тогда вместе…

Это предложение или констатация факта? С собакой гулять надо — Ярослав сам не пойдет, а если и пойдет, то для начала поскандалит полчаса, а мне спектаклей хватит: тухлые помидоры от Сомова довольно чувствительные, тяжелее булыжников.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Я сняла с крючка поводок и еле выдержала неожиданные собачьи объятия, притянула шнауцера к ноге и спустилась с крыльца на дорожку, обнаружив маленькую ладошку в большой — скор на прикарманивание чужих детей! Дочь у меня ни к кому не шла так спокойно, никогда…

— Как тебе за высоким забором живется? — спросил зачем-то Сомов. — Не чувствуешь себя на необитаемом острове?

— А ты не чувствовал? — спросила я с вызовом.

Да вообще прогулка с собакой в его обществе — вызов здравому смыслу. Застукают нас вместе — на всю дачу и за ее пределы разнесут: никто не забыт, ничто не забыто.

— У меня была сетка. Со стороны соседей, — добавил Джек с усмешкой. — Сплошным только от пыльной дороги отгородился. А они убрали сетку. Больше на глаз не вижу особых изменений.

— Ну, я судить не могу… Захочешь, проверишь. Я еще не все коробки распаковала, так что ничего не трогала.

— Я что пришел…

Ну давай, скажи — соври точнее.

— Может, сделать что-то надо? Пока я тут мы с Юркой вдвоем, все сделаем…

— Ничего не надо, — чеканила я слово за словом. — У меня сотрудник встречал грузчиков: мебель собрал и… Только стиралка не пришла вовремя, но Ярослав справился, я уже говорила… Три дня — полет нормальный. У меня все хорошо, — добавила я зачем-то. — А вот собаке плохо. Берь, пошли!

— Может, по лесенке к речке спустимся?

О чем он подумал — что нам лучше не светиться вдвоем или… Я просто забыла о существовании второй калитки и частного… Почти частного — общего на наши два участка — спуска к реке. Наши деды укрепили берег и построили лестницу, а отцы поддерживали ее довольно долго совместными усилиями, даже когда наши матери разругались в пух и прах. Ведь это они не поделили унаследованную собственность — это их родители получили участки, так как работали на одном предприятии. Из-за чего поругались? Из-за канавы… Мы же с Джеком в общей песочнице когда-то играли, а потом пошло и поехало: раздельные игрушки и нельзя даже шоколадными конфетами поделиться. Не было бы этой долбанной приватизации, никогда бы про канаву не узнали… Впрочем, нашли бы другой повод поругаться — от скуки… А потом… Мои продали дачу…

— Что за хрень?

Джек обернулся от второй калитки, но руки моей дочки не выпустил.

— Они забор передвинули и закрыли соседям спуск к реке. Я же говорил им, что это вообще ничья территория…

— Что ничье, то мое, — усмехнулась я горько, продолжая думать про дурацкую канаву.

Отгоняя жуткую мысль, что будь наши матери поумнее, Джек бы держал сейчас за руку свою дочь, а не Влада… Не ненавидь тетя Таня мою мать, не стала бы она прятать от меня сыночка…

— Я соседей еще не видела, но если они заикнутся, что им нужен спуск, я подвину забор. Или считаешь, что я должна сама пойти с ними поговорить? Мне вот лично этот спуск к реке вообще не нужен. Реки-то больше нет…

— Я не собираюсь ничего тебе советовать… — усмехнулся Джек. — Добрососедские отношения — наука сложная, я ее так и не постиг. Ну а река… Моя Маринка постоянно писала жалобы в прокуратуру.

«Моя Маринка…» Надеюсь, вздрогнула я незаметно. Плечи, к счастью, сегодня не оголены…

— Штрафы на свиноферму исправно накладывали, только в пару тысяч, как в качестве насмешки для садоводов… Телевидение подключали, эффекта ноль. Сейчас, наверное, никто этим и не занимается. А озера и карьеры нормальные. Ну, если не думать про всякие палочки… Хотя карьеры опаснее, там обязательно кто-то каждый год тонет…

— Я в курсе. Будто в наше время было иначе, — даже скривилась, изобразить улыбку не получилось. — Но Ярослав лучше меня плавает… И я его предупредила не заплывать на середину. Может, калитку уже откроешь? А то у меня собака на участке все сделает…

Здесь не было замка, только задвижка, об которую я б точно сломала ногти. Только бы ноги на лесенке не переломать теперь… Пока буду бежать за своим прошлым.

22. Женя и Женя

Траву на склоне никто не косил, и она заползла на насыпные ступеньки, которые сильно просели, обнажив деревянные столбики. Зацепившись за первый же из них, я поняла, что жизненно необходимо спустить собаку с поводка. Только Берька не обрадовался свободе — он никак не мог решить: идти по ступенькам или безопаснее будет переместиться в траву.

— Женя, телефон! — закричала Женечка так неожиданно и пронзительно, что в Берьке сработал рефлекс бегуна, и он рванул с места вниз.

Я обрадовалась, что в руках болтается пустой поводок — иначе пересчитала бы носом все ступеньки. Сомов прекрасно слышал звонок и либо не хотел отвечать при нас, либо боялся отпустить руку моей дочки. Ужасные ступеньки — тут же запросто шею свернет и взрослый.

— Женя, дай мне руку! — крикнула я громко.

И Джек, ни секунды не раздумывая, обернулся ко мне с протянутой рукой. Боже…

— Я не тебя зову, а дочь! Жень, держись за меня. Дай дяде на звонок ответить…

Я не выдавала желаемое за действительное, нет — по лицу Сомова без всякого сомнения скользнула тень разочарование. Непонятно только, что больше его расстроило: то, что я не нуждалась в его поддержке или что моя дочь слишком быстро подарила ему свободу. Я вот по дурости два лишних года считала его своим!

— Да, Кира, в чем дело? — ответил Сомов, ускоряя шаг, но я все равно услышала продолжение разговора, даже если он того и не хотел: — Сегодня никак не могу, я еще на даче и пока без руля. Завтра я у тебя в шесть, если это все еще нормально?

Мое сердцебиение точно нельзя было отнести к разряду нормальных, как и реакцию на чужие отношения. Я же прекрасно понимала, что он не один даже до этого звонка. И для чего мне его свобода, если я не хочу его обратно в свою жизнь? Во-первых, я не знаю его нынешнего, во-вторых, я не простила его прошлого. Всего лишь старая рана заныла, и это не смертельно, пройдет.

Вот он уже отошел от нас на приличное расстояние, а мы шли медленно: мне теперь не только самой бы не упасть, так еще удержать бы ребенка. Зачем он нас сюда повел? Мог бы догадаться в каком лесенка состоянии! Для конспирации — зачем еще! Чтобы нас не увидели вдвоем — втроем, не считая собаки. А она дала о себе знать — подала голос. Явно кого-то облаивала. Джек сиганул вниз через все ступеньки. Так ему шнауцер и дался в руки — да еще и без поводка. Хорошо, что Берька добрый — прохожих только облаивает, но довольно грозно.

Серая тушка мелькнула между деревьями — Джек сумел отогнать пса от людей и сейчас напуганная псина искала путь, чтобы ретироваться под защиту хозяйки. Я сначала поспешила вниз, а потом замерла, услышав знакомые голоса. Нет, они не были знакомыми — я их не узнала, но расслышала имя Сомова.

— Мама, ты почему остановилась? — спросила Женечка.

Потому что дальше идти нельзя, но ведь ребенку не объяснишь неочевидное.

— Смотри! Земляника!

Я действительно увидела среди травы красный глазок ягодки. Теперь дочка вприсядку искала ее вкусных сестричек. Берька чуть не сбил ее носом, а потом появился и Сомов.

— Что не пошла вниз? Голубевых испугалась?

— Землянику нашла, — заявила я гордо.

— А я уж решил, что мы снова шифруемся.

На губах усмешка, в глазах — злость… В моих, наверное, тоже.

— Мне нечего скрывать… И не от кого!

Ну, что ты мне на это скажешь? У меня очень гордое лицо теперь! Не то, которое ты запомнил на присяге, когда я не в силах была остановить слёзы и оторвать руки от твоей шеи… Если бы я не была в конце апреля с непокрытой головой, то получила бы по шапке от твоих родителей. Но тетя Таня и дядя Володя, наверное, заметили мой длинный маникюр и испугались за свои злые рожи…

Когда Шланг дозвонился до квартиры Сомовых, мать не вышла из комнаты сына, и Джек не смог мне толком объяснить происходящее: пришлось делать вид, что разговаривает с приятелем. Единственное, что удалось выяснить нам со Шлангом, что армия единственный вариант избежать суда, за исход которого никто не мог ручаться. Да и суд почти что автоматом ставил крест на его будущей карьере в органах.

— Вот только реветь не надо! — напустился на меня Шланг.

А тетя Света бросилась заваривать мятный чай и искать по дому валерьянку.

— Пушечным мясом его точно никуда не отправят! Отец договорится.

Я была уверена, что дядя Володя договорится как-то иначе, а меня даже свидетелем не вызвали… Только зря, получалось, с родителями переругалась. Лучше бы и дальше шифровались! Хотя тогда я бы не смогла его даже обнять на прощание. Знала бы, что это прощание навсегда, не заливала б его новую форму слезами, а так меня всю жизнь преследовал горький привкус первой любви…

— Мама, а что такое шифруешься? — прервала соленые воспоминания Женечка, перевирая новое для себя слово.

Я не успела ответить — Сомов первым открыл рот, который лучше бы держал на замке:

— Это когда ты делаешь что-то, что мама запретила тебе делать, так, чтобы она об этом никогда не узнала. Плохое такое слово… Ты не должна его употреблять.

Боже — она ведь повторит сейчас окончание твоего поучения, Идиот с большой буквы и с пустой башкой!

— Ты хотел с собакой погулять?

Я встряхнула поводок, на конце которого уже болталась собака, перед наглой рожей Сомова, и он принял и поводок, и мои пальцы, но я вырвала руку.

— Иди с ним! — бросила я обоим кобелям, от которых избавилась бы навсегда с превеликим удовольствием: оба друг друга стоили и вместе бы не пропали!

Но сгиньте уже хотя бы минут на десять… Дайте выдохнуть, пока полностью не задохнулась от непрошенных воспоминаний и неприглядной действительности.

— А ты? А вы? — опешил Джек и взглянул на Женечку, явно ища поддержку.

— А мы пойдем кормить Ярослава, — на сей раз опередила я дочь с ответом и вопросом, который читался в ее глазах: надеюсь, она все же переживала за нашу собаку, а не за чужого дядю.

— Мы быстро!

— Можете не спешить…

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Не знаю, что прочел в моем взгляде Джек, но быстро отвернулся и чуть не свернул Берьке шею, который был недоволен в квадрате: снова спускаться по жуткой лестнице, да еще с незнакомым дядькой.

— Он со мной не идет!

А Берьку действительно не сдвинешь с места — наверное, как любого мужика, который решил настоять на своем…

— Мама, я пойду с ним. Со мной Берька не будет бояться.

Боже, она же так и букву «р» научится выговаривать — только бы пойти с дядей Женей! Да что же в нем такого? И почему я вышла тогда к нему ночью? Ведь прекрасно ж понимала, чем это для меня закончится и что после этого начнется. Потому что хотела? А просила его остановиться, потому что боялась родителей? Или внутренний голос подсказывал мне, что это не мой человек, но я его не слушала… Не слышала, потому что Джек нагло заткнул его поцелуем.

А зачем сейчас потащил меня огородами? Чтобы напомнить, что был у меня первым? Будто такое забывается…

— Мы быстро…

Да, быстро… Он быстро стал мужчиной, а я вот женщиной не стала до сих пор. Все произошло слишком быстро и слишком рано, когда я еще не разобралась, дружу с соседским мальчиком или все же люблю его. Но ведь спор нужно было выиграть… Да и вообще мальчикам это интересней, чем девочкам… Девочки понимают, чем им это грозит, а мальчикам — плевать. Ну узнают родители, и что такого? Мы уже, типа, взрослые…

Я тогда не сомневалась, что утром по моему убитому виду мама обо всем догадается. Катька вот не спала — на мое счастье туалеты тогда были на улице — соврала, что мне плохо, зеленых яблок наелась… А ведь лето было уже на исходе, и уедь мы с дачи пораньше, ничего бы у меня с Сомовым и не было…

23. Фигня

Усыпленная таблетками головная боль вернулась, как только мое бренное тело вернулось в дом и глаза узрели сына с куском хлеба в зубах. Боже, как я орала! Маленького ребенка в доме нет, так что большой ребенок может получить по самое не балуй! И еще авансом, потому что прекрасно понимала, что толку от моего крика ноль: сейчас отберу бутерброд, завтра он стащит два!

— Какая тебе разница, что я жру! — ответил Ярослав с такой же яростью, с какой накинулась на него я. — Тебе масла жалко? Я бы и в кашу его положил!

Лекцию о том, что щи и каша — пища наша, он слушать не будет, да и у меня нет сил ее повторять по сотому разу. Проще швырнуть на стол полную тарелку и закатать в лоб ложкой… Или хотя бы стукнуть ею по столу.

— Чтоб все съел!

— А то что?!

Вопрос задан с вызовом, а я и не думала о наказании, поэтому просто буркнула:

— Ешь!

И уже спокойнее ответила, где Женька. Где, где? С другим Женькой!

— А что ему здесь надо?

Этот вопрос Ярослав задал не с вызовом, а с детской заинтересованностью, которая мне не очень понравилась. Да мне ничего сейчас не могло понравиться, потому что я не могла докопаться до истинной причины прихода Джека. При наличии Киры, как совесть позволяет спорить на другую бабу? Значит, не спорил. Значит, просто пришел… Полюбопытничать или ностальгию лечит — может, нужно понять и пожалеть? Если простить до сих пор не получается. Ну, или признать, что совести у него нет…

— Зашел проверить, вру я или не вру, говоря, что в мужской помощи не нуждаюсь… — усмехнулась я своим мыслям.

Я не вру. А вот он точно врет. Хоть в чем-то да врет!

— Не поверили, что ты сумел подключить стиралку.

— Я и гамак тебе повешу…

Иногда детей стоит хвалить — пусть и авансом. Даже если причина для похвалы ужасна — посторонний дядька в доме. Джек — это же не ты, я успела морщины разглядеть и походка стала грузной. Евгения Сомова от Джека отделяют двадцать лет. Целых двадцать лет. Целая жизнь, которая у каждого своя. Это не он, так чего я так нервничаю в его обществе?

— Сначала кашу съешь и тарелку ополосни. И в посудомойку поставь.

Мне б самой поесть, но живот по-прежнему крутит, так что лучше запустить кофейную машину и отрезать маленький кусочек сыра-бри, который я забрала из московского холодильника, чтобы не выкидывать. Никто в доме такое не ест, кроме меня, да и того дома для меня больше не существует. Если и переступлю его порог, то лишь в качестве гостьи и… Да, скорее уж как сопровождающее детей лицо.

— Где молоток? — задал Ярослав вопрос мужским голосом.

Еще не ломается — это он сам ломается, во взрослого играет. Да что может быть лучше — его разрушительную энергию да в мирные строительные цели! Пусть кофе так и стоит на столешнице нетронутым, но лед отношений с сыном тронулся, дорогие мои присяжные заседатели из числа неугомонных соседей, которым всегда больше всех надо.

— Куда тебе это надо?

На простой вопрос ответ непростой. Дом внутри хоть на вид и просторный, да не покувыркаешься в воздухе, а аэройога не приемлет жертв в виде отбитых до синяков локтей. Оставалось заполнить собой открытое пространство не застекленной веранды. Потолочные балки на вид довольно прочные — они новые, не полувековая рухлядь. Ярослав положил молоток на пол, взял в руки телефон.

— Мам, как эта фигня называется?

Но меня отвлек от ответа Берька, обиженно ткнувшись мне в ногу. Явился без поводка. И за ним явился поводок, который протянула мне дочь, а Джек протянул руку к телефону:

— Анкер это называется. Тебе зачем?

Ярослав выхватил телефон из чужих рук и сунул в карман.

— Гамак для мамы подвесить. Мам! — обернулся он уже ко мне. — Этой фигни в комплекте нет.

— Эта фигня анкером называется, — повторил Джек. — Как бы парню в твоем возрасте знать такие слова не помешает.

Ярослав глянул обидчику в лицо — открыто, и я почти уверилась, что он нахамит незнакомому человеку, хотя никогда подобного себе не позволял. Но его и учить никто никогда не лез.

— Я что, каждый день гамаки вешаю… — сказал довольно тихо, боясь показаться незнакомому человеку невоспитанным.

Воспитание у Ярослава было получше, чем у Женечки Сомова.

— Надо один раз повесить нормально, а не каждый день перевешивать, — выдал Джек, явно намериваясь подколоть чужого ребенка.

А не пошел бы ты отсюда, дядя…

— Он запомнил! — подала я голос, на который непрошенный учитель тотчас обернулся. — До строительного не забудет.

— Я с тобой никуда не поеду! — выкрикнул Ярослав зло. — Ты вчера пила… — добавил уже тише, чуть даже втянув голову в шею.

Да чтоб его!

— А магазин и не работает по воскресеньям. Завтра съездим, — вышла я из положения. — Заодно и велик тебе посмотрим…

— На станции работает без выходных, — встрял тот, кого не спрашивали. — Два километра ноги не отвалятся.

— У кого? — обернулась я снова со злым блеском в глазах.

— У твоего сына. У кого еще? Можно велик у Юрки взять, если уж на то пошло.

А…

— Джек, мы тут всего три дня, — начала я примирительно. — И на станции Ярослав никогда не был. Мы разберемся со всем завтра.

Он выдохнул, тяжело, и спрятал руки в карманы джинсов.

— Я схожу с ним.

— Не надо.

— Почему не надо? Мне делать все равно до вечера нечего. Во сколько у него шахматный турнир?

В голос Джека снова вернулась злость — мирно поговорить мы смогли всего пару секунд.

— После двух.

— Отлично. Пошли! — повернулся он уже к Ярославу.

— Я завтра все сделаю, — сказал он твердо.

— Как ты сделаешь завтра, когда ты даже не знаешь, как эта фигня называется? — передразнил моего ребенка Джек. — Тебя мать каждый день о чем-то просит? Или ты такой занятый в своем телефоне?

Теперь настал черед Ярослава выдохнуть — тяжело, но он промолчал, хотя подумал обо мне многое — скорее всего, и про выбор друзей детства. И тут я с ним не могла не согласиться. Друзей должны выбирать родители, а не дети назло родителям!

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍— Джек, мы справимся, — подала я голос в защиту Ярослава. — Если не получится вкрутить, попрошу помощи у Юрки.

Он смотрел на меня самую длинную секунду в моей жизни, и я вспомнила этот взгляд, никогда не забывала — уходя в строй, он обернулся…

— Ярослав, пошли! — рявкнул Джек, отвернувшись от меня.

Сын Влада не двигался с места. Прирос к половицам — как Берька.

— Джек, ты же не завтракал, — прибегла я к последнему средству воздействия на упертых мужиков.

— Вернусь, поем.

— Все будет холодное, — усмехнулась я. — Я не разогреваю кашу в микроволновке.

— Съем холодной. Ярослав, сколько раз я должен повторить?

— Мам, дай денег.

— Не нужны никакие деньги, — перебил Джек зло. — Шевелись, а иначе я пойду один.

Я боялась, что Ярослав ответит — ну и идите сами! Нужно было так сказать, но… Он засунул телефон поглубже в карман шортов и сунул ноги в «вэнсы». А я уже заготовила просьбу покормить собаку. Пришлось кормить самой — Женечку попросили закрыть за ними калитку, и она радостная побежала выполнять просьбу незнакомого дяди. Как он так легко стал здесь «своим»?

Я от души насыпала в миску сухого корма и бросила псу «жри!», чуть не добавив, что лучше бы полакомился человечинкой — сожрал гостя!

— Женя! — обратилась я к появившейся в дверях дочери. — Дядя Женя тебя о чем-нибудь расспрашивал на прогулке?

И с Ярославом не будут же они молчать все четыре километра!

24. Судак

Я так ничего и не выведала — Женечка пожимала худенькими плечиками, всем своим скромным видом показывая, что не понимает, что хочет от нее мамочка. Я же тоже не рассказывала своей маме про Джека. Умеет же Сомов заставлять баб молчать! Неужели даже о папе не спросил? Но пришлось оставить любопытство при себе — напоминать про папу себе дороже, сразу начнутся вопросы, когда он к нам приедет? Папа в нашем доме — запретная тема, как и Сомов в разговорах с Машей.

— Ты была права… — ответила я на вопрос «как жизнь молодая?». — Меня отпустило…

Снова Сомов заставляет меня врать и изворачиваться. Да меня так скрутило, что дышать невозможно! Вот как я отпустила с ним сына, почему не сказала свое твердое материнское «нет»? Вчера мне влетело от Влада за то, что посадила сына в машину с незнакомым мужиком, а сегодня по шоссе пешком отправила… Тоже ведь с незнакомым даже мне дядькой! Как пить, Ярослав сообщит об этом отцу, пусть даже без задней мысли. Да и вообще чтобы похвастаться, что повесил для матери гамак…

Крюк он для матери повесит и матери останется на нем только повеситься. Может, позвонить и попросить купить веревку покрепче… Чтобы уж наверняка! Хотя с таким сердцебиением я и не дождусь их возвращения. Мне б не кофе пить, а успокоительное горстями глотать. Или кофе с успокоительным. И я вытащила из шкафчика кофейный ром, который по капле добавляла в утренний напиток. О, да… Капли датского короля дачного розлива. Ну чего он приперся ко мне? Ну чего? Помучить? Почувствовал вчера, что горю? Взыграло мужское лихо? Или мужская честь в споре превыше всего? Превыше совести…

— Мама, что с тобой?

Ничего… Просто лежу головой на столе.

— Голова болит, Женечка.

Ох как болит! Взрывается… Сама его впустила в свою крепость. Ключ был только у меня, только у меня…

— Жень, поиграй сама, ладно?

Ну что же я за мать такая… И все из-за него, из-за Сомова! Все у меня в жизни наперекосяк из-за него, голубчика… Ну почему я не приехала сюда в среду, почему… Жила бы как истинная мать-одиночка тихо и мирно.

— Жили-были дед и баба…

Женечка сидела на коврике с деревянными сказочными фигурками и рассказывала сама себе сказку про колобка… О, да, есть тут лис темный, прикинувшийся рыбой-сомом, сожрал меня и не подавился, гад! Я от мамочки ушла и от папочки ушла, нафига, спрашивается… Чтобы доказать, какая я умная и взрослая? А получилось доказать только то, что я полная дура и до сих пор веду себя, как обиженный ребенок. Но где взять силы, чтобы взять себя в руки… Их нет, и не потому что мало каши ела, а потому что заварила такую кашу, что теперь даже чужими руками не расхлебать. Не вари, горшочек, ох не вари…

Я перебралась на диван даже без телефона — закрыла глаза и уснула. Вот просто-напросто провалилась в сон — даже кофе не спас, или ликер подействовал как снотворное. И кто оберегал мамин сон? Ребенок! За которым я должна была смотреть в оба, а сейчас хлопала глазами, перед которыми маячила роза в горшке.

— Мама, это тебе!

Если бы я могла сесть, я определенно бы свалилась с дивана, но я была не в состоянии пошевелить ни ногой, ни рукой, ни ответить что-то внятное Женечке и дарителям сего чуда. Да и дочь у меня просто чудо: ответила на мой телефон, сказала, что мама спит и открыла калитку брату и… Тому, кто вздумал через двадцать лет задобрить меня розочкой.

Я села, но не встала — коленки дрожали, я не только чувствовала, но и видела дрожь, и сомневаюсь, чтобы ее не увидел виновник моего состояния. Джек, правда, выглядел не лучше — он опирался на спинку стула.

— Я совсем не в форме. Два километра, и твой сын меня победил…

— Нечего было бежать с розой, — проговорила я, прижимая горшок к груди.

Тоже не просто так, а чтобы Джек не видел, какой вулкан бушует у меня под футболкой.

— Роза была у Ярослава. У меня было что-то другое. Иди посмотри.

Я поднялась и на негнущихся ногах направилась по заданному регулировщиком маршруту. В раковине лежала огромная рыбина…

— Что это? — выдохнула я.

— Судачок, что еще? Еще утром плавал в Ладоге.

Моя шея повернулась со скрипом и с таким же скрипом заворочался язык.

— Ты остаешься на ужин, что ли?

Издевка в моем голосе задела дарителя рыбехи: Джек выпрямился.

— А обеда разве не будет?

— Ты даже не завтракал. И я не умею чистить рыбу. Покупаю исключительно филе. Да и то лосося, потому что ничего другого мои дети не едят. Женечка вообще рыбу не ест. Так что… Большое спасибо, конечно, но, может, ты отнесешь рыбину Даше? И она тебе ее зажарит?

Последняя фраза прозвучала особенно грубо — а как иначе поставить его на место или хотя бы указать на него!

— А, может, я ее просто почищу?

И что я должна ответить?

— Где Ярослав?

Я отвернулась в поисках сына, о котором в эти несколько минут даже не вспомнила.

— С папой. Думаешь, чего мы бежали?

— Да понятия не имею! Может, тебе бегать нравится…

Я бы с удовольствием отвернулась, но взгляд Джека, темный и злой, пригвоздил меня к месту.

— Крюк хоть купили? — спросила с дрожью в голосе, это подскочившее в горло сердце натянуло связки до предела.

— Только фигню, которая анкером называется…

А как называешься ты со своим судаком? Свежая рыба так воняла, что меня повело: благо руки заблаговременно вцепились в край столешницы. Или это от бегуна так несёт? Да нет, я пока ещё в состоянии отличить рыбий дух от козлиного. От Джека пахло терпко, но это был недачный удачный вариант лосьона после бритья. Не его — у Юрки одолжил. Приперся-то в гости небритый. А тут нужно бутылку отработать. Будем надеяться, что не подаренный мною виски! В моих висках стучала паника — ты, клуша, со своими тараканами не выдержишь его напора, если не выставишь Судака вон прямо сейчас.

— Скажи, куда твой гамак повесить, потом рыбой займусь…

Мною, что ли? Не получится…

— Спасибо, что пострадал из-за меня фигней, но Ярослав сам с ней разберётся. Рыбу действительно лучше отнести Даше. А мне нужно уложить дочку на дневной сон.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Ну вот, высказала же все: в паузах между словами аж орала «Вали и отвали!», но он глухой, каким всегда и был. Свои желания превыше всего…

— Я не могу пойти к Шумовым. Я от них уехал.

— В смысле?

— В прямом, — и взгляд у него тоже был прямой, прямо мне в душу глядел, в которой царили тьма и смятение. — Проснулся и уехал. Поставил машину у пожарного пруда, чтобы никому не мешать.

— Шифруешься? — не сдержалась я.

— Нет, — ответ прозвучал довольно жестко. — Тут негде парковаться, и я не знал, пустишь ты меня или нет.

— Я не увидела твоего последнего сообщения, — я очень надеялась, что голос не выдал разрывающей душу злобы.

— И на первое не ответила… Скажи ещё, не поняла, от кого… — добавил Джек с усмешкой после короткой паузы.

— Ну… Я не давала тебе свой номер. Наверное, мог догадаться, что я не жду от тебя никаких сообщений.

Секундная заминка — или тяжелый взгляд красноречивее слов?

— А я все равно пришёл. И судака купил для тебя, а не для Даши.

— Спасибо, приятно, но мы не едим рыбу… Даже с Ладоги. Раз ты собирался уехать с утра, то почему бы тебе не взять рыбу в город?

— Тебе настолько неприятно мое общество?

— Нет! — выдала спешно, чтобы не сказать «да». А может и надо было… — Мне ребёнка надо накормить обедом и уложить спать. И рыбу никто не ест. Я не могу выкидывать готовую еду, зря ее, что ли, убили… Я покормлю тебя чем-то другим. Хочешь кашу или суп? У меня картофельный с фрикадельками.

— Я не настолько избалован, как твои дети. Корми, чем хочешь, я все съем.

А если ответить, что не хочу его кормить вообще, он уйдёт?

25. Не Золушка

— Мама, я не хочу суп, я его вчера ела…

Боже, еще и эта начала выделываться? Я готовилась получить втык от Ярослава за то, что намеренно кормлю его тем, что он не любит. Хотя кормлю тем, что мне легче приготовить! Я еще не оклемалась после ночной трассы, и то, что взяла и отрубилась на диване беззаботно, как в детстве, тому прямое доказательство.

— Ничего другого нет. Ешь, пожалуйста, суп, — говорила я тихо, понимая, что орать на трехлетнего ребенка последнее дело.

Особенно с учетом того, что в нормальные дни в это время дочка давно уже спит. Но сегодня день ненормальный, и мать ненормальная, и еда, соответственно, не может быть нормальной.

— Дай кашу!

О, кашу Женечка могла есть на завтрак, обед и ужин — главное, побольше сахара положить и масла. Скорее всего, ей нравился сам процесс облагораживания своей тарелки, а не поглощения злаковых культур.

— Кашу надо греть, а суп я уже согрела. И у меня нет молока, чтобы ее разогреть, — говорила я с дочерью, точно со взрослой.

— Чего не сказала, что надо молока купить? — подал голос Сомов, которого я пока еще не пригласила за стол.

— А мне не нужно было молоко! — повысила я голос и собралась спустить на него собак, которых попридержала с дочкой.

— Сходить сейчас к нам тут? — не понял он, что играет с огнем.

— Сейчас обед!

Ну да, и у нас, и в магазине.

— А без молока разогреть в микроволновке нельзя?

Он что, не понимает, что лезть со своими советами к чужим людям некрасиво?!

— Джек, налей себе суп и ешь. Или кашу разогрей в микроволновке для себя! — отчеканила я и с трудом не добавила «И ешь молча!»

— И для меня разогрей! — выдала моя дочь.

Вражина! Это что еще за перебежка в стан врага!

Я снова не успела вставить твердое материнское слово, а нужно уже было вставлять матерное! Джек подорвался исполнять просьбу, и через минуту перед ребенком дымилась тарелка с кашей, и Женечка с довольной ухмылочкой полезла ложкой в сахарницу…

У меня от всей этой картины маслом скрутило живот, горький ком подступил к горлу, и я промолчала, когда перевела взгляд на постороннего мужика, сидящего за моим столом. Он совсем не призрак из прошлого, он очень даже осязаемый и душный — не только из-за туалетной воды, а потому что с первой минуты своего появления на пороге моего — моего — дома начал наводить свои порядки, точно имел на это какое-то право. Мужское, да? Нет, в моем доме ты не будешь ничего решать… Ты уже решил мою судьбу двадцать лет тому назад. Без моего на то согласия.

— Женя, ешь быстрее, — обратилась я к дочке, но имела в виду обоих Жень. — И пойдем спать.

А второй пусть едет домой. Я уже обернулась к Джеку, чтобы спросить, не пора ли ему отчаливать, а то застрянет на Мурманке, когда все дачники разом рванут в город.

— Я не пойду спать! Я не хочу! Я уже большая! — испортила все Женечка.

Не нужно было называть ее Евгенией, вон не нужно было…

— А большие тоже спят днем, — не дал мне ответить взрослый Евгений. — Если бы мне твоя мама предложила пойти спать, я бы, вот честно, не отказался…

Честно? Да я не сомневаюсь! Ты за этим и явился, только уйдешь лишь супа нахлебавшись… Смотри, корочкой хлеба не подавись!

— А я не хочу! — озвучила мой ответ дочка.

— Отлично! — Сомов подался через стол к моему ребенку. — Мама укладывает спать меня, а ты тем временем чистишь рыбу, вешаешь маме гамак. Ну… грядок нет, но можешь еще дров наколоть.

Секундная пауза затянулась — мы не читали еще сказку про «Золушку», так что моя дочка обдумывала реальные перспективы своего бодрствования. И я с не меньшим замиранием сердца ждала от нее ответ — в обществе Сомова Женечка раскрывалась с новой стороны, и я даже готова была простить гостю мои сожженные нервы.

— Я не умею, — ответила трехлетка очень серьезным тоном.

Надеюсь, Сомов понял свою осечку и перестанет мудрствовать лукаво. Опыта с трехлетними принцессами у него нет, как я понимаю.

— А цветы сажать умеешь? — нашёлся с ответом Джек.

— Не умею.

— Научу. Ты только поспи сначала, потому что тебе понадобится много сил, а когда проснешься, мы высадим мамину розу. По рукам?

И она пожала протянутую руку — у меня на глазах. И еще у меня на глазах навернулись слезы — Сомов будет торчать тут до самого вечера. Не собрался проторчать, а точно проторчит, заручившись поддержкой маленького ребенка. Манипулятор хренов! А был такой хороший мальчик… Талькова играл на гитаре. Казался хорошим… Был в моих глазах хорошим, пока действительность не сорвала с них розовые очки.

Я не хочу видеть его за моим столом! Не хочу! Это неправильно — после стольких лет отчуждения вдруг сделать вид, что мы друзья детства. Да, я пригласила его сама, но до получения приглашения он раскрыл дверь в мой мир с ноги… С чего-то там решив, что я столько лет с замиранием сердца ждала его возвращения. Какое мое слово убедило его в том, что после всего со мной можно замутить — и что я не против наставить мужу рога?

Женечка, доченька, жуй уже быстрее — ты же обычно не просыпаешь столько каши! Да хоть руками собери! Хоть ртом! Только бы выйти скорее из-за стола. Полдня прошло, а в животе всего один глоток кофе и один кусочек сыра, но и этого, кажется, много — все просится наружу. Мне необходимо сбежать хотя бы наверх, чтобы меня отделяли от Сомова хотя бы потолочные балки. Возможно, услышав из комнаты сына голос его отца, я сумею поддержать шаткие основы моего старого мира… До той самой поры, покуда не встану крепко на ноги в моем новом, я заручусь поддержкой Влада — буду играть в примерную жену.

— Чем Ярослава кормить, если спустится? — услышала я уже будучи на лестнице.

— Сам себя покормит, не маленький! — ответила Сомову, не обернувшись.

Глаза б мои тебя, Евгений Владимирович, не видели! Но Женечка так не считала, она подтянулась на перилах и заявила взрослым голосочком:

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍— Ярик кашу не любит. И суп не ест.

— У меня все съест, — выдал в ответ Сомов.

И в этом я не сомневалась — как и в том, что мне необходимо поскорее сменить первый этаж на второй, чтобы не устроить при детях скандал, причины которого я не смогу им внятно объяснить. Доживем до вечера, и больше этот человек не переступит порог моего дома — моего, пойми ты это, Сомов, и прими.

Наверху тепло — даже слишком. Я открыла окно пошире и оставила дочку в одним трусиках. Присела на край кровати, поправляя тонкое одеяльце. На меня смотрели большие глаза, и я поняла, что несмотря на сходство со мной маленькой, глаза у Женечки все же папины. И взгляд — перед которым не солгать. Но я и не лгала никогда Владу, я просто не говорила о том, что продолжало меня мучить. Мне нужно было оставить все проблемы в Питере, но я зачем-то перетащила их в Москву. Этот город слезам не верит, и я не плакала все эти годы, ни разу. Почему же сейчас у меня дергается глаз?

— А он не уйдет? — не унималась вредная девочка, не желавшая спать.

— Не уйдет, спи!

Не уйдет, к сожалению… Потому что у него что-то на уме, как и у меня… Тянуть время, не спускаться. Пусть Ярослав принимает огонь на себя. Но огня не было — я услышала только громкий шепот Сомова, призывающий моего сына к тишине. Что они там делают пятнадцать, двадцать, тридцать минут? Если я просижу у детской кроватки вечность, то сама усну. Вот бы закрыть глаза и проснуться в реальность, в которой нет никаких призраков прошлого.

26. Призрак

Но призрак сидел за столом. Уже идеально чистым. И Ярослав сидел рядом. Между ними лежали два листка, взятых из Женькиного альбома для рисования, а в руках каждый держал по карандашу — цветному из дочкиного изо-набора.

— Твой сын обыгрывает меня в морской бой.

«Твой сын» — это звучит из твоих уст как плевок, но ты ведь сам сделал все для того, чтобы это не был твой сын.

Я тихо села на стул у дальнего угла стола, но сердце биться спокойнее не стало.

— Он первый раз играет в морской бой на бумаге, — отчеканила я зачем-то.

Чтобы не молчать. Чтобы якобы поддержать беседу.

— Значит, удача сегодня не на моей стороне, — усмехнулся Джек. — Отыграйся за меня в другой раз.

— Мама никогда со мной не играет. Она даже с Женькой не играет! — проговорил Ярослав зло.

Неужели это «спасибо» за суп с фрикадельками? Хватит унижать меня перед Сомовым — я сама довольно вчера унизилась. Настолько, что Сомов опустился до унизительного пари на соблазнение замужней дамы.

— Партию продул, что ли? — откинулась я на спинку стула.

Хотелось найти разумные объяснения неугомонной злобе Ярослава.

— Мы не доиграли. Ему позвонили. Я не хочу больше играть!

Это Ярослав швырнул на стол карандаш и вскочил со стула. Как же ему противно мое общество — почему? Джек тоже бросил свой и поднялся. И я почему-то испугалась за сына, но снова не успела среагировать.

— А нам играть больше и некогда. Пошли гамак вешать, пока хозяйка может нам сказать, куда.

«Хозяйка» — новый плевок. Да что ж за верблюды вокруг меня собрались!

— Шуруповерт принести? — поднялась я со стула.

— Я руками вкручу, — заартачился Сомов непонятно зачем. — Наши деды без дрельки строили и ничего.

— Как знаешь…

— Сюда вешать?

Это уже Ярослав ткнул пальцем в потолок веранды.

— А что ты с матерью таким тоном разговариваешь? — повысил голос Сомов, крутя в руках купленный крюк.

— Нормально я с ней говорю, — буркнул Ярослав.

— Ненормально! Мне, постороннему человеку, со стороны лучше видно.

Постороннему… Человеку… Хорошо, что ты это понимаешь, милый. То, что ты посторонний.

— Ты, парень, кончай это дело! Думаешь, раз отец в Москве, так тебя и на место поставить некому?

— Джек, хватит! — подала я голос, жалея, что у меня нет в руках ничего тяжелого.

Да и вообще ничего нет — даже слов, способных поставить на место его самого.

— Я сейчас договорю и тогда будет «хватит», — Сомов снова смотрел Ярославу в лицо. — Я тоже по дури хамил матери. Она тоже не жаловалась отцу. Но когда он услышал это собственными ушами, тут же доходчиво объяснил мне ремнем раз и навсегда, как нужно говорить с женщиной, которая тебя родила.

— А я не просил ее меня рожать! — буркнул Ярослав зло.

— Наверное, твой папа попросил. И я не думаю, что он будет в восторге от твоего поведения. Или ты думаешь, что только ты можешь звонить отцу жаловаться?

Сомов, в тебе воспитатель проснулся?

— Женя, хватит! — во мне проснулось желание вытолкать его взашей. — Он все понял. Можете уже наконец этот чертов гамак повесить?!

— Да он тебе все равно не нужен! — не смог промолчать мой сыночек.

— А это тебя не касается, нужен он ей или нет! — не выдержал Сомов речь в назидательном тоне, повысил голос на чужого ребенка. — Твое дело — повесить гамак и точка! Или вали судака чистить, а здесь я все сам сделаю!

Вот что ты завелся? Если я по пьяни и спросила у тебя совета по воспитанию мальчиков, то это не было разрешением к действию. И точно про ремень добавила к красному словцу — и мало лично тебя дядя Володя лупил, нормальный мужик из тебя не вышел…

Я сделала шаг вперед — настрой во мне был воинственный.

— Ярослав, иди погуляй! — и заметив в глазах Сомова злость, добавила: — К Егору!

— Чего ты на меня орешь?!

В глазах сына стояли слезы: большие, крупные, настоящие…

— Чего ты на меня всегда орешь? Что я тебе плохого сделал? Что?

Я снова впала в ступор — или секунда пролетела слишком быстро. Сомов снова опередил меня:

— Давай! Еще разревись тут!

Нет, здесь Ярослав реветь не собирался — рванулся к двери: куда ему бежать? За воротами чужой мир, только внутри дома есть клетка восемь на восемь метров… И даже если он шарахнет дверью, я не могу его останавливать — я позволила постороннему мужику унизить его! И сейчас я его ударила — постороннего, по руке, пусть и не была уверена, что эта рука пыталась схватить за руку моего сына. Пошла секунда тишины — и закончилась хлопком двери.

— Кого ты растишь! — отдернул руку Сомов.

— А ты не растишь никого!

Он сжался у меня на глазах, но мне его не было жалко. Контрольный в голову прозвучал еще громче, я вложила в него всю накопившуюся за двадцать лет злость:

— Надеюсь, Марина лучше меня справляется с ролью матери…

Джек швырнул анкер на половицы. В доме он ничего не оставлял: документы и ключи лежат в кармане джинсов. Пусть шарахает калиткой — мне плевать! Я бы еще добавила, если бы Сомов не сбежал так быстро. Убирайся — из моего дома, с моего участка, из моей жизни! И не смей указывать ребенку, который не твой, что ему делать!

А что теперь делать мне? После того, как закрою калитку… Как вернуться в дом, провонявший рыбой и посторонним мужиком?

Коленки дрожали, но я как-то поднялась на второй этаж и тихо позвала сына по имени.

— Что тебе надо? — вышел он к лестнице.

— Спустись вниз и повесь гамак.

— Он ушел? Из-за меня?

Лицо Ярослава было серым.

— Нет… Это не из-за тебя… Это из-за меня, — продолжала я тихо. — Это трудно объяснить. Просто… Просто мы последний раз виделись детьми, и… Ну и нелегко так быстро повзрослеть… Для меня он все еще не взрослый дядька, а маленький мальчик…

О, да, увы… Так и есть — и даже останься Джек со вчерашней щетиной, она бы выглядела в моих глазах первым пушком. Вот и моя защита от наваждения: открыть глаза и увидеть морщины. Ведь я мечтала о мальчике, а взрослый он мне не нужен.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍— Повесь гамак и… Может, сходишь к Егору и пригласишь его с родителями к нам, если они, конечно, не уезжают. А то рыба испортится.

— Я не ем рыбу, — буркнул Ярослав.

— Вам с Егором я охотничьи колбаски поджарю. Идет?

— А чего ты сама не позвонишь? Это же твоя подружка.

— Ярослав, она была моей подружкой. Но прошло двадцать лет. Я ее не знаю взрослой, пойми ты это. Я приглашаю ее только ради Егора, если ты, конечно, хочешь, чтобы Егор пришел. Если нет, так и скажи…

— Мне без разницы…

Это, типа, он согласился. Я спустилась вниз и с веранды набрала номер Алиски.

— Если, конечно, у вас нет других планов, — давала я бывшей подружке возможность отказаться, если мое общество ей в тягость.

— Я в отпуске, а муж утром уедет. Во сколько нам прийти?

— Ну, к шести, чтобы старшие успели пообщаться…

— Слава, это не мое, конечно, дело…

Сердце у меня упало.

— Это был Сомов, я не обозналась?

— Где?

Где мой голос, чтобы говорить спокойно?

— С Ярославом?

— Да, он. Приехал на юбилей к своему Юрке. Я тоже удивилась, встретив его там. Они за рыбой как раз и ходили. Кстати, Егор сейчас свободен с собакой погулять?

Я смотрела на Ярослава, который вертел в руках крюк.

— А Женя вечером будет? — спросила Алиска совсем шепотом.

— С чего вдруг? Он в город уехал.

— А… Хорошо… Мне Егора к вам отправить?

— Ярослав сейчас за ним зайдет.

Я повернулась к сыну.

— Ярик, погуляй с Берькой. Потом возьмем дрель. Пусть Женька поспит.

Собака все время просидела взаперти — а так, наверное, откусила бы кому-то яйца, защищая хозяйского сына. Не надо было запирать Берьку, вот не надо было…

27. Гамак

Но я не смогла сидеть спокойно — руки слишком тряслись, чтобы удержать скользкую рыбину. Да мне и не хотелось к ней прикасаться, а от одной только мысли отрезания головы и потрошения, к горлу подступал кислый ком — я просто не позавтракала и не пообедала, а Алиску пригласила, чтобы не выкинуть рыбу в помойку. Мы, внуки блокадников, не швыряемся едой, даже при забитом холодильнике. Можно, конечно, было скормить судака соседским кошкам — тоже блокадная память, мяукающие героини спасли город от нашествия крыс. Но как усмирить кошек, которые скребут на душе?

Позвонить матери и попросить ее приехать? Сказать, что освободила для нее вторник, пригласив семью Алиски сегодня. Пусть мама думает, что это сделано ради нее. Но это все ради меня, чтобы не оставаться вечером одной с детьми и один на один с ужасными мыслями.

— Мама, приезжай во вторник, — сказала я ей и получила в ответ молчание. — Мама, я потом обязательно приеду к вам на дачу. И я буду там улыбаться.

— Неужели ты ненавидишь собственную сестру? — выдала мать с неприкрытой болью в голосе. — Ну что Катя сделала тебе плохого?

— Мне она ничего не сделала. Она сделала все это вам, но я ее не ненавижу. Я просто не люблю эгоистичных беспринципных людей.

— Она твоя сестра…

— И что? А ее муж мне не семья, и его родители мне тоже не семья. Мама, ну хватит… Хочешь, переезжайте с папой на лето ко мне. До сентября тебе там за внуками смотреть не нужно. Посмотришь за моими. А то что это получается, что я тетке посторонней плачу при живой-то бабушке…

Зря я это сказала — мать шутку не оценила.

— Тебе нужна помощь? — вопрос был задан твердо и трезво. — У тебя проблемы с финансами? Ты можешь сказать прямо? Влад собирается платить тебе алименты или нет?

— Мама, у меня все пучком! И я все равно найму Лену, даже если ты будешь тут. Не чувствуй себя обязанной. Хоть со мной не чувствуй! Приезжай ко мне отдохнуть! С подружками пообщайся. Тетя Света о тебе спрашивала…

— Кто?

— Шланга мама. Юркина. Я к нему на юбилей ходила. Мам, я тебе серьезно говорю: возьми от Катькиной каторги отпуск.

Пауза — мать, наверное, заскрежетала зубами. Неприятно правду слышать.

— Слава, ты можешь выбирать выражения?!

— Нет, даже не подумаю! Я буду называть жопу жопой! Так ты приедешь?

— Я лучше подожду, когда ты к нам в гости приедешь!

Поговорили, отлично! Я со всеми должна молчать, чтобы быть хорошей. И все равно ведь останусь плохой!

Моя дом — моя крепость, но даже здесь меня умудрились достать!

Я бросила телефон на стол, схватила чертов шуруповерт и вышла на веранду. Твою ж мать, зачем я гавкающую охрану отпустила?

— Как ты вошел?

Что ты тут делаешь, можно было на спрашивать. Гамак уже болтался на крюке.

— И на дверь ты взглядывай не очень, все равно калитка есть в саду… — процитировал Джек Есенина. — Я не закрыл ее.

— Специально?

— Случайно, — усмехнулся он еще шире. — Все случайное неслучайно. Положи оружие.

— Это ж не бензопила! — не сумела я сдержать улыбки, но все же положила шуруповерт на стул, который вытащила на веранду до звонка матери, решив справиться с гамаком самостоятельно для успокоения нервов. — Спасибо за гамак.

— Да без проблем. Зачем тебе эта фигня нужна?

Он потряс гамак за боковую ручку.

— Для аэройоги. Слышал про такое?

— Понятия не имею. Эти все ваши модные женские примочки не для мужского ума, — попытался он меня подколоть.

Не вышло!

— У меня инструктор в Москве был мужик. И кстати сейчас я собираюсь заниматься онлайн с парнем из Барселоны.

Джек малость помрачнел. А я ведь ни на что не намекала — это простой треп.

— Учишь испанский? — спросил он без улыбки.

— Он американец. Переехал в Испанию, потому что там дешевле жить.

— Не так уж там и дешево.

— Ну, наверное, с чем сравнивать…

Боже, сейчас он про Москву что-нибудь ввернет!

— Кстати… Извини, я не хотела тебя обидеть… Про сына.

И я не кривила душой. Вдруг он хороший отец? Вдруг это Марина инициировала развод?

— А я не обиделся. Ты права. Я не имею никакого морального права учить тебя жить.

— И я не имею… Собственно, наверное, твоему Володе будет лучше в Испании. Думай об этом в этом ключе. Хотя бы вопрос армии стоять не будет…

Это само вырвалось — я не хотела. Нет, сказала то, что хотела, но без всякой привязки к прошлому, не делая даже намека на наше с ним расставание, но… Увы, мы оба замолчали.

— Отойди, я проверю, хорошо ли сидит в балке крюк…

Твой крючок я проглотила уже давно, и он разорвал мне всю душу — и если первую кровь я смыла в речке, то другую так и ношу гематомой в груди, но тебе об этом не скажу. Это ведь не твоя вина, а того мальчика, которым ты когда-то был и которого я помню и… Нет, не люблю, а просто не простила.

Джек отступил он гамака — я рванула оранжевую ткань на себя: не упал, села в него — выдержал мой вес, схватилась за ручки — крепко крюк сидит. Закрутила одну ногу, вторую и перевернулась — повисла вниз головой. До пола еще сантиметров двадцать — полет нормальный.

— Ты в порядке?

Джек присел на корточки, но все равно на уровне моих глаз были лишь его коленки.

— Отойди, а то ненормально будет тебе, — пошутила я неловко.

Я выкинула на улицу одну ногу, потом размотала другую и перевернула мой мир обратно, хотя в лице этого мужчины он продолжал стоять на голове!

— Ловко у тебя получилось! — восхитился Сомов, кажется, искренне.

— Два года еженедельных тренировок. У меня после вторых родов начались проблемы с вестибулярным аппаратом, так что тут не столько мода, сколько терапевтический эффект аэройоги взяли верх. — Надеюсь, без спортзала сумею поддержать себя в форме.

— Ты совсем не изменилась.

Что за тон? Я отпустила тряпку и спрыгнула с гамака.

— А ты постарел, — решила я поставить его на место.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Хотя бы попытаться.

— Я в курсе.

— Чего вернулся-то? — спросила с вызовом, думая, как мне выпроводить его вон до прихода сына или хотя бы гостей.

— Я ж твоей дочери обещал розу посадить. И тебе — судака почистить.

— Ну… Я бы не расстроилась, если бы ты его не почистил…

Ты, милый, нарушил куда более важное обещание: отвечать на мои письма, жениться на мне, стать отцом моих детей…

— Кстати, я пригласила на судака Алиску с семьей.

Джек помрачнел.

— Во сколько я должен уйти? — выдал сухо, даже с хрипотцой.

— Можешь не уходить. Тебя уже видели.

— А я и не прятался. Но скажешь, уйду.

— Это твой судак…

— Ясь, хватит, может? Твое, мое!

Ясь — меня чуть не передернуло. Нет, передернуло. Чуть не стошнило! Живот скрутило от непрошенной тоски по прежней нежности этого обращения…

— Оставайся. Мне пофиг, что там подумает Алиска! Только знай, что тебе могут задать за столом неприятные вопросы по поводу твоего возвращения из Испании. Если ты готов к ним, оставайся на ужин.

— А у тебя лично есть ко мне какие-то вопросы?

Лично? К тебе? Море! Но я не собираюсь их задавать.

— Нет, никаких. Ты все сказал в первые пять минут встречи.

Чуть не сказала «знакомства» — да, да, знакомства с тобой взрослым.

— Я не осуждаю людей и не учу их жить. И требую к себе такого же отношения.

— Я это понял. И, кажется, ни о чем тебя не спрашивал. Это ты мне и про свекровь, и про мужа рассказала.

— Я пьяная была и на взводе. А сейчас я трезвая и пить никто не будет. И тебе, и Алискиному мужу надо будет за руль.

— Такие вопросы задают только по-трезвому. И без посторонних. Как ты собралась жить без Ярослава? Как?

— Это его выбор остаться в Москве с папой. Его! — повысила я голос.

— Его? Тринадцатилетнего щенка? Это твой выбор уехать в Питер… Или я чего-то не понимаю… Новая мода, что ли, такая… Гостевой брак?

— Деловой! Я приехала сюда работать! И я не хочу обсуждать это ни с тобой, ни с Алиской! Я не прошу меня понимать! Я прошу ни о чем меня не спрашивать! Это же так просто!

— Наверное, не очень просто, потому что я вижу, что это совсем не просто для тебя. Я говорил с твоим сыном. Он хочет в Москву.

— Я без тебя знаю, что он хочет в Москву.

— Он хочет в Москву с тобой…

— Он тебе это сказал? — перебила я зло.

— Так это ж идиоту понятно! Мать, ты чего творишь? С детьми? Ради чего? Какая нахрен работа? Ты пять лимонов отстегнула за дачу просто так…

— Три с половиной, — выплюнула я. — Ты это хотел узнать?

Джек замер, глаза его сузились.

— Хорошо разыграно, как по нотам, — продолжила я. — Но я не собираюсь возвращаться в Москву и продавать дачу. Дать тебе моего риэлтора? Она покажет тебе мой первый вариант?

— Ты хочешь, чтобы я ушел?

Тут я замешкалась с ответом. Потом распахнула дверь.

— Пошли поговорим! Без соседей!

28. Рыков

Я открыла дверь, но придержал ее он, и я почувствовала затылком его горячее дыхание. Шаг, два — и мне стало легче дышать со стулом между нами и столом, когда Джек за него сел. Пусть тот станет столом переговоров.

— Жень, я понимаю, что увидеть меня в своем доме — это последнее, что ты хотел.

Он молчал.

— Возможно, узнай ты об этом через год, это не было бы так остро. Я понимаю, что вы перетерли вчера за бутылкой все, что только можно, но я не собираюсь вас в чем-то убеждать. Никого из вас.

А он, кажется, не собирался ничего говорить.

— Я не знаю, как устроилась твоя жизнь за этот год и не хочу знать. Я не знаю, насколько тебе важно приезжать к приятелям на дачу, но поверь, я сделаю все возможное, чтобы ты в это время меня не видел.

— Думаешь, мне видеть тебя противно?

Я выдержала взгляд, хотя тот был уже исподлобья.

— Нет, не то. Я думаю, что ты не в состоянии обуздать свое желание убедить меня в необходимости вернуть тебе дом. Этого не будет, потому что, раз, дача мне нравится, и два — это не панацея. Вернуться в прошлое не получится. Тебе будет лучше без разговоров за спиной по поводу сына, которого ты оставил в Испании.

— А тебе на разговоры за спиной плевать?

Я тоже бычилась — и даже поняла, что у меня слишком пышные брови, они заслоняют обзор.

— Так мою семью здесь никто не знает! Ну и Питер Москву все равно никогда не поймет…

— Ты меня поняла, — повторил он медленно.

— Нет, Сомов, не поняла! — вскинула я голову. — Видишь же, я даже на ужин тебя пригласила. Не сомневайся, что мои дети доложат о тебе моему мужу…

— И ему плевать…

— Мне плевать.

— На него?

— На тебя!

Я вскочила, а этого ни в коем случае нельзя было делать — спасительный стол перестал спасать, а отодвинутый стул поставил мне подножку, но руки Джека удержали меня на весу, а губы перевернули мой мир вверх тормашками.

— Женя спит. Забыла? Снова орешь…

А ты снова целуешь и не даешь оттолкнуть себя — у меня силы за двадцать два года не прибавилось.

— Чего орать? — шепчет он в миллиметре от моих распухших губ. — Если тебе на меня плевать…

— Тебе нравится спорить на баб? Это хобби? Или только мне так повезло? — выдохнула я за секунду до нового поцелуя, которого не состоялось.

Именно из-за этих моих слов. Рук Джек не убрал и продолжал чувствовать грудью мою грудь, а я животом — бляшку его ремня.

— На что на этот раз с Серегой поспорил? Хотя можешь не отвечать… Не выиграешь все равно.

— Ты о чем?

Он все еще меня не отпускал, но больше не делал попыток поцеловать. А я все пыталась — и все безуспешно — начать дышать ровно. Но с каждым вздохом только плотнее прижималась к нему.

— Ты меня прекрасно понял. Серега мне рассказал про ваше пари на меня. И все же я рада, что плохо сопротивлялась и его выиграл ты, а не он. А сейчас выигрыш будет за ним — ты ему должен.

Я чуть не рухнула, когда Джек сделал шаг назад, и я получила свободу от его рук. Не свободу — лишилась поддержки и ухватилась за стул. Развернула его машинально, и тот стал зримой преградой между мной и Джеком.

— Что Рыков тебе сказал?

— Что поставил чекушку на то, что у тебя не получится меня трахнуть. Не унизить хотел, а скорее утешить — нечего жалеть, что потеряла парня, который затащил тебя в постель на спор.

— Ты что такое несешь?

Стул не стал помехой — Джек просто отшвырнул его ногой и схватил меня за плечи.

— Что эта тварь тебе сказала? Что еще он тебе про меня наговорил? Поэтому ты не стала меня ждать? Поверила Рыкову? Что ты делала с моими письмами? Сжигала хотя бы? Или подружкам зачитывала?

— Какими письмами?

Я уперлась ему в грудь, но эту тощую глыбу я никогда не могла сдвинуть с места. Строевая подготовка, блин!

— Побойся бога! Это я тебе, как дура, писала, хотя другая бы и без Сереги догадалась, что к чему…

— Что он тебе сказал? Что? — шипел Джек мне в лицо. — У тебя с ним что-то было? Я предупредил его, что урою, если он тебя тронет, пока меня нет! Что ты молчишь?

— Ты писал мне? — я еле разлепила пересохшие губы, с опозданием осознавая весь страшный смысл его предыдущих фраз. — Я ничего не получала. Ты где был? В Волгограде потом? Мне в части дали новый адрес, или тебя снова перевели куда-то?

Джек убрал руки, отвернулся, шагнул к стене, ударился об нее лбом и замер. Я назвала номер части. И адрес. Я так и не забыла его.

— Я не получил от тебя ни одного письма после того первого. Как так?

Он обернулся — глаза блестели. Это снова были глаза мальчика. А слезы — так час назад смотрел на меня мой собственный сын.

— А где все твои письма?

— В жопе! Как и вся моя жизнь. Я рад, что у тебя все хорошо.

Он шагнул к двери — я схватила его за руку.

— У меня ничего с Серегой не было. Двадцать лет прошло. Не надо…

Он вырвал руку.

— Полтора года! Неужели не подождать было?! В лицо не могла мне сказать, что я говно и дать мне возможность оправдаться?! Да и когда Рыков оболгал меня? За пару месяцев до дембеля? Когда ты этого Гошу найти-то успела? Хотя чего там… Дурное дело нехитрое…

Я снова схватила его за руку:

— Какого Гошу?

Джек чуть нагнулся ко мне — не для поцелуя, а чтобы голос прозвучал еще злее:

— Ну или как там твоего рыжего звали? Ваша Катя мне даже фотку показала.

— Катя?

Мое сердце подпрыгнуло в горло.

— Фотку? Мою? С рыжим? — голос то появлялся, то пропадал. — С елкой? Это Генка, мой троюродный брат, у которого я жила до второго курса. Я же тебе писала о нем и фотки посылала… Но ты их не получал… Катя…

Сердце мое не билось — застряло между гландами.

— Когда ты виделся с Катей?

— Когда твоя мать у меня перед мордой дверь захлопнула со словами, что у тебя в Москве все хорошо и чтобы я о тебе забыл. Но я снова написал тебе на московский адрес. Без ответа. И даже приезжал. Только дверь поцеловал.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍— Так они в Израиль уехали. Когда ты видел Катю?

— Когда из Москвы вернулся. Вытащил ее разговорить. Думал, может, твоя мать мутит просто… Катя и сказала, чтобы я устраивал свою жизнь, потому что ты ее уже устроила. Я и попросил отца меня куда-нибудь подальше отправить. Не мог даже по Питеру ходить. Безвылазно в Екатеринбурге просидел. Даже мысли были навсегда там осесть. И тоже не сложилась, но это так… Неважно.

Я нашла стул — села. Рухнула.

— Не ходи к Сереге.

— Не буду бить, не переживай, — усмехнулся Джек. — Наверное, время пришло такое — друзей терять не только на кладбище…

— Не трогай Рыкова. Я думаю, он вообще тут не при чем. Это мне Катя его слова передала. А слов, наверное, никаких и не было…

Теперь на смену тошноте пришло непреодолимое желание разреветься. Громко, как плачут только маленькие дети!

— Серега с ума по тебе сходил… Я ему чуть зубы не выбил… Наверное, так и не изжил это в себе. Хреново у него с женой, бухает, баб водит в городе, пока та с детьми на даче… Вчера мне очень хотелось бутылкой ему по кумполу дать за разговорчики! А потом подумал — я же его прекрасно понимаю… Ты это, давай вали обратно в Москву, мужика без присмотра оставлять нельзя. Мужик-то хороший, другого бы ты не выбрала. И дети хорошие. Пожалей их… Была бы причина уезжать, а бабло… Ну сколько тебе реально надо? Неужели он мало тебе приносит? Или не все так радужно? Гуляет? Решила себя в другой области ему доказать?

Я подняла на него глаза, поднять плечи у меня не получилось.

— Заткнись, Сомов! Заткнись! Вали к своей Кире и не лезь мне в душу!

Он отлепился от стены.

— Свалю! Завтра! В шесть вечера! Кира — моя ученица, вечная… Муж ее одну за руль не пускает, хотя права давно ей подарил. Вот, катаемся по городу утром, днем и вечером… Я давно работаю инструктором по безопасности вождения…

— Ты?

Я рассмеялась.

— По безопасности вождения? Смешно!

Но я не смеялась — я плакала. В открытую. Но как взрослая женщина. Тихо. Нет, не совсем как взрослая. Нужно было дождаться, когда Сомов уйдет, но я не смогла… Дождаться его из армии.

— Яся, не надо… Ну чего ты? Я не хотел тебя обидеть…

Он стоял передо мной на коленях, а я лежала носом у него на плече. Боже ж ты мой… Как же так…

— Я ее ненавижу…

— Катю? — Джек сильнее прижал меня к груди. — Эту пигалицу? Она была рупором. Еще скажи, что она письма у почтового голубя воровала. Ведь явно мой батя дал указание выкидывать и входящие и исходящие.

— Если бы только Генка тогда не уехал…

— Ясь, сама сказала, двадцать лет прошло. Посмотри, какая у тебя семья замечательная… Хотя бы дети… Ну а мужики, мы все козлы… Вон Кира постоянно плачется, что у мужа в телефоне другие бабы…

— А ты ее утешаешь? — не оторвала я носа от его мокрого плеча.

— Мне больше всех надо, что ли? Мне двадцатилетние не нравятся. Я вот лучше с трехлетней цветочек посажу… Если разрешишь. Но я могу уйти, как скажешь…

Я отстранилась, провела ладонью по своему мокрому лицу.

— А кто судачка почистит? И я не могу в таком состоянии одна Алиску встретить… Не уходи.

И я снова уткнулась ему в плечо — не сдержалась. Слишком долго сдерживалась — двадцать лет. Лучше бы ты козлом оставался, чем вот так… Коза оказалась собственная сестра, ну и мать…

29. Лук

Я бы так и ревела, наверное, если бы на улице не раздался собачий лай. Джек бросил меня и открыл дверь раньше, чем к ней подошёл мой сын.

— Пса угомони! Сестра же спит!

Они задержались на веранде достаточно, чтобы я успела вытащить из ящика луковицу и разрезать пополам. С Джеком только и делать, что шифроваться — судьба такая! Луковая шелуха полетела в раковину. Морда красная — ну как же я так, лицо не удержала… Зачем показала слабинку? Да накрыло и вывернуло душу наизнанку — кто такое выдержит! Он же сам почти что ревел, как пацан! Скупая мужская слеза дороже всех женских — мною пролитых.

— Молоко купи…

Я даже не поняла, что там происходит, пока не увидела Ярослава в окно на дорожке, ведущей к калитке.

— Ну вот… — Джек держал собаку на поводке и, заметив лук, рассмеялся: — Зря тебя спасал, получается…

Под его укоризненным взглядом я чуть не провела луковыми руками по глазам, которые блестели уже от смеха.

— А я думала, что ты для личных целей моего ребёнка спровадил…

— Для себя я бы их вдвоём в магазин отправил. Чем лапы вытираешь собаке?

— Ничем. Спускай с поводка.

И, почувствовав свободу, шнауцер тут же с диким лаем накинулся на гостя. А я накинулась на него: отходила полотенцем, но Берька только уши поджал, но лаять не перестал. Джек вырвал у меня полотенце и поцелуй. Секундный.

— В последний момент успел.

Я тоже за лаем услышала топот маленьких босых ножек.

— Во всяком случае, мне не придётся объяснять ребёнку, почему ты ушёл.

— Я не уходил. Я пары спускал… — услышала я уже на середине лестницы, ловя дочку за руку.

— Ну куда ты намылилась в одних трусах. Ты же девочка! — отчитала я ее.

Я тоже девочка, но сейчас больше похожа на чучело. Однако прихорашиваться некогда и не перед кем. Ну уж точно не после того, как разревелась перед ним белугой. Да и Джек уже схватил нож и чистил в раковине судака. А куда ему деться — шнауцер охранял выход из кухни.

— Берька, пошёл вон!

Но теперь шнауцер набросился с лаем и на меня.

— Вот же зараза!

Я подошла к раковине, чтобы раскрыть пакет для рыбьих ошметок.

— Отдадим голову бездомным котам. Кстати, тебе есть, во что переодеться? — спросила я тихо, но Джек ответил громко:

— Воняю? Так и скажи!

— Так и говорю, — не сдержала я улыбки, не понимая, чему радуюсь.

Но у меня будто кирпич с плеч свалился, хотя… Ничего не поменялось, абсолютно ничего. Джек ведь сказал — двадцать лет прошло, о чем может быть разговор? Возможно, это у меня никто не забыт, ничто не забыто. А у него… Ну, отреставрировал мужское самолюбие. Его не бросили! Он сам… Я сама… Мы оба приняли действительность за ту действительность, которую нам хотели навязать и в итоге навязали. Но ведь двадцать лет — это не одно лето порознь. И дети, у нас есть дети от других… И мы другие, а это так — призраки нас юных по стенкам полетали и столкнулись в поцелуе. Не более того.

— У Ярослава есть футболка новая. Купила на вырост, чтобы в августе с голым пупком не бегал, как девчонка. Я сейчас принесу.

— Может, я сначала с рыбой и розой закончу?

— Как скажешь…

Отойти я не успела: он поднял руки, но не сдавался на мою милость, а потребовал, чтобы я его раздела.

Сейчас придется переодеваться самой — руки мокрые, а у него в рыбе. Между нами миллиметры прокаленного воздуха. Футболка хлопковая, но заискрилась в моих руках, точно синтетика. Как же легко завернуть ее, обнажив ребра — было легко, двадцать лет назад, а сейчас это преступление против человечности, которая еще отделяет меня разумную от обыкновенной самки человеческой. Как такое возможно через столько лет… Он другой, на груди появились волосы, которых у моего Джека не было. Это не он, и я не имею морального права кидаться с ним в омут с головой. Я теперь прячусь не от родителей, а от детей — и они устроят мне ад, если откроется правда про меня и их отца…

Но как оторваться от Джека — и перестать чувствовать, как под моими пальцами дрожит каждая клеточка его тела. Мы учились любви не по книгам и не по фильмам, а методом проб и ошибок — и плоды нашей любви достались другим… Марина оценила? Влад вот нет…

Я отдернула руку от шевелюры Джека, не глядя ему в глаза. Схватила с крючка фартук и обвила тонкий стан руками.

— В джинсы Ярика ты не влезешь… — попыталась я пошутить ему в спину, когда он откинулся назад, и мой нос застрял у него между лопаток. — Так что побереги свои.

Кожа горит и пахнет — незнакомо, но это точно мужской запах, который я забыла. Живот превратился в горошинку, крохотную-крохотную, и по всему телу проступила гусиная кожа.

— Я и в свои уже не влезаю, если ты не заметила.

Конечно, заметила, но не получила удовлетворения — скорее почувствовала страх. Животный! Чуть ниже живота. Я не готова впустить его в свою жизнь, не так, через обман, наставляя рога мужу. Только если скажу ему правду, но псевдобрак — единственная моя защита от возможной роковой ошибки. Я еще вчера себе сказала: это не восемнадцатилетний Джек, это Евгений Сомов, тридцати восьми годков от роду, о котором я ничего не знаю. Что выросло из мальчика, с которым рассталась на присяге, за один день не разберешь… И какой сумбур он внесет в жизнь моих детей, предсказать невозможно. Да и нужна ли я ему со всеми моими проблемами — да и без них тоже: сейчас и он видит во мне семнадцатилетнюю девчонку, но я не она, не Яся и не Славка… Я давно уже Ярослава Валентиновна.

Что сказать? Лучше промолчать и отойти от него полуголого, пока Джек не заметил, что творится у меня под футболкой и не посчитал это зеленым светом. Я не могу, не сейчас. Все случилось слишком быстро… Точно кто-то поставил нашу встречу на быструю перемотку… А я лучше возьму карандаш, простой, и перемотаю кассету вручную, чтобы не пропустить ни одного его взгляда, ни одного его вздоха, а вдруг за ними кроется подвох…

Шаг, два, три… Я перешагнула порог ванной комнаты и бросила футболку в барабан стиральной машины, поставила получасовой цикл и, избегая зеркала, вернулась к столу, за который уселась моя дочь, чтобы исчирикать листочки с неоконченным морским боем. Мой флагман Джек потопил одним выстрелом — правдой про наше расставание. Неужели жизнь поступила с нами так жестоко по вине самых близких нам людей? Может, где-то кроется ошибка? Иначе непонятно, как жить дальше с этими знаниями…

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Я достала из холодильника творожок и поставила перед дочкой.

— Ешь, пожалуйста… Сама.

Я покормить ее точно не смогу — у меня руки трясутся.

— Женя, поторопись! Нам нужно успеть розу посадить, — обернулся к нам Джек.

Но я на него не смотрела — не могла, для меня он был просто голый… Я поднялась на ноги и наверх, сунулась в нераспакованный чемодан, нашла футболку. Упаковку я сорвала уже на кухне и повесила на стул отвисеться. Она темно-синяя, с логотипом фирмы на груди… Не мальчуковская, взрослая… Да и какой у Джека выбор!

— Ты во сколько уезжаешь?

Он обернулся быстрее, чем до этого, чтобы отдать распоряжение моей дочке.

— Почему ты спрашиваешь? — спросил довольно жестко.

— Надо будет включать опцию сушки или футболка просохнет на улице?

— Уже четвере часа.

— У машины хороший отжим.

— Я могу поехать и во влажной, неважно…

Я кивнула и отвернулась. Из-под стола высунулась серая морда.

— Правда у них теперь смешные уши? — спросила я, не скашивая в сторону раковины даже глаз. — Если шнауцерам перестанут и хвосты купировать, вообще треш, а не собаки будут…

Джек ничего не ответил про мою собаку. Посчитал меня сукой, что ли? На что он рассчитывал — что я его на ночь оставлю? Совсем сдурел, что ли? Я как бы замужем и у меня не как бы, а дети в доме. И вообще — он думает, что можно по щелчку пальцев перенестись на двадцать лет назад? Да того дома уже нет, машины нет, только шрамы, если хорошо приглядеться, у тебя на лице остались. И у меня есть небольшой след на скуле, очень небольшой. На сердце он намного глубже.

30. Жени

Ярослав застал двух Жень в саду, а меня у плиты.

— Твой Женя сказал, чтобы я взял у тебя спички.

От «Твой Женя» меня аж передернуло. Я и так чуть не сожгла рыбу, пока ежесекундно выглядывала в окно. Уже вечер — спина «моего Жени» не сгорит, а вот у меня уже перегорела вся нервная проводка. Что будет, если я спущу себя с поводка? И если не спущу, не пожалею ли потом, что был шанс вернуть Джека, а я его проиграла в хорошую жену бывшего мужа…

— Ты где так долго был?

Действительно сын отсутствовал почти час, но я из-за «моего Жени» совсем перестала думать про моего Ярика.

— Сначала товар принимали, потом очередь. Я не должен был ждать? Куда деть сдачу?

— Положи к микроволновке.

Я вернулась к плите, и Ярославу пришлось напомнить про спички. Голова дырявая — большие мысли только о «моем Жене»: остальное все мимо, точно вода в решете. У Ярослава руки тоже дырявые — пришлось ему поднимать спички с пола, или это я мимо его рук положила?

— Зачем спички? — спросила с опозданием.

— Колбаски на гриле поджарить.

— А где он возьмет гриль?

Пусть даже не думает бежать за мангалом к Шлангу!

— Сказал, что в бане лежит.

Я подняла глаза на крючок, на котором должна была висеть связка ключей — ее там не было, а ведь Сомов не спросил у меня разрешения взять ключи. Забыл, что больше здесь не хозяин? Напомнить? Или ну его нафиг? Сейчас главное принять гостей, не вдаваясь в подробности, что делает в доме его бывший хозяин…

За последующие пятнадцать минут дети ко мне так и не вернулись — ни один. А потом я обнаружила, что их вообще нет на участке — пропали вместе с Сомовым. Решила позвонить и высказать свое материнское «фи», и тут же обнаружила на столе оба телефона: и Джека, и Ярослава. Ярослав ушел без айфона? Фантастика!

Сунулась за собакой — и собаки нет. Тут уж в пору орать благим матом мультяшное «Нафаня, сундук со сказками украли!» Ну точно домовой завелся — взял поиграть детей, поиграй и отдай. Взял… Детей… А, может, в детях и дело, а не во мне? Ночью ведь сказал, что хочет познакомиться с моим сыном. Он же целый год не видел своего. В живую. Не знаю, как оно — общение по Скайпу! Что дает, когда хочется элементарно потискать — ну, в крайнем случае дать подзатыльник…

Что ж не посюсюкаться с чужими детьми, отец которых за семьсот километров отсюда! Поиграл и вернул: примите, распишитесь! Сами о них день и нощно переживайте. За этим и пришел изначально — побыть пару часов отцом? С сыном опыта хоть отбавляй, а дочка в нагрузку — даже весело. Хотел бы узнать про наше расставание, припер бы к стенке еще вчера — и пьяная, и без детей, да делай с ней, что хочешь… По всей видимости, не хотел… Вчера. А сегодня что-то изменилось? Или я снова себе напридумывала… Наревела сказку!

— Где вы были?

Я напоминала себе курицу-наседку, которой нужно раскудахтаться, чтобы создать хотя бы видимость собственной важности. Стыдно за такое поведение, но Остапа несет, не остановить! Вижу же, что в руках у Сомова жидкость для розжига. У Женьки — киндер-сюрприз: выклянчила, как у папочки. За спиной у Ярослава чехол с гитарой. Сомов скажет — за ней и ходили. Без гитары в гости не ходит. Ну он же действительно тут не дома, а в гостях, черт его дери… За одно место!

— Извини, но пришлось взять Ярослава. Я без футболки.

Ну что врет? А то тут в сельмаге без футболок не обслуживают. Туда и пьяных пускают. И даже с собаками! А моя седая, перец с солью, тварь шла на поводке послушно, точно с хозяином. Я хозяйка! Или вы тут позабывали все?

— Женя, немедленно положи яйцо в холодильник!

Хотя бы дочь должна помнить, кто тут мать!

— Оно не растаяло!

Не тут-то было — ценный приз Женечка не отдаст.

— Съешь его завтра! — пошла я на маленькую уступку, чтобы совсем уж не оступиться на ухабистом пути родительства.

— Хочу сейчас! — закричала без топанья.

К счастью! Не была она такой в Москве. Это тут на выступающего братца насмотрелась и копирует, не понимая, как больно мне делает. Ярослав-то нарочно больнее уколоть хочет, и сейчас молчит неспроста.

— Ну чего ты лезешь?

Я аж обалдела от такого выпада Сомова. Это я лезу? Да это ты в мою родительскую жизнь залез без спроса!

На моем лице отразилось что-то страшное, потому что даже маленький ребенок понял, что пора вмешаться — забрал у сестры шоколадное яйцо, вырвал:

— Мама сказала убрать в холодильник!

Женечка опешила, поэтому не сразу заревела. Или я вовремя успела присесть подле нее:

— Утром ты его получишь обратно, уговор?

— Нет!

— Жень, папа попросил тебя меня слушаться?

— Нет!

— Ты уже отобрала у ребенка сладкое, можно уже успокоиться?

Я подняла глаза на говорящего — снова этот злой взгляд, как вчера, когда узнал, кто перекупил его дачу. Вот он, настоящий Сомов. Снова не по его вышло…

— Жень, убери карандашики со стола, а то гости придут, некрасиво.

И ругаться при ребенке тоже, но когда дочь ушла, я наградила виновника скандала таким же убийственным взглядом, как только что он — меня.

— Сомов, что за самоуправство?

Наши взгляды скрестились.

— Она сказала, что папа ей всегда киндер покупает.

— Но ты ж не папа!

— Но зовут-то ее, как меня. У меня хорошая память.

— Блажен, кто верует…

И я отвернулась — к чему развивать эту тему. Отец не он и точка. И шоколадное яйцо трехлетке нельзя, но мужику это не понять, проверено на другом.

— Извини, — получила я в спину и обернулась. — В следующий раз сначала спрошу тебя.

— И только потом возьмешь ключи?

Я еле успела поймать связку, которая была кинула с силой и меткостью дискобола. Сейчас, если спросит «Мне уйти?», скажу «да, уходи!» — так, кажется, будет лучше для всех…

— Можно с Ярославом дров наколоть?

— Это опасно.

— Жить вообще опасно. Мужика растишь или кого…

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍— А ты его отцу позвони и спроси.

Джек вскинул голову:

— Ты меня на слабо берешь, что ли? Давай телефон, позвоню. Мне скрывать нечего.

Моя голова тоже сидела на шее как влитая, не опускалась.

— Я это заметила. Разгуливаешь с моими детьми по всему садоводству, точно я тебя в няньки наняла… Проверяешь, насколько мне плевать на разговоры за спиной? Плевать. Но вот на то, что Ярослав скажет своему отцу, нет.

Джек усмехнулся.

— Отцу… Что ж ты его мужем-то не называешь?

— Так разговор не обо мне, а о ребенке. Я, кажется, объяснила тебе вчера про гиперопеку.

— Я и говорю, кого растите? Объяснить ему, как мальчиков воспитывать?

Взгляды так и остались прикованными друг к другу.

— Тебе нужно поколоть дрова, поколи, — почти что выплюнула я.

— А баню без дров как ты топить собралась? — проглотил мой подкол Джек.

— Я вообще топить ее не собираюсь. Как и печку. А собираюсь поставить кварцевые батареи в дом и топить электричеством. Жень, я не просила помощи. Я справляюсь. Да и вся твоя помощь больше на медвежью услугу походит. Ты ведь изначально не помогать пришел?

— А зачем тогда? — его руки оказались в карманах джинсов, влезли…

— Не хочу гадать. Сам скажи, если хочешь…

— Чего гадать? Тебя увидеть…

И так и буравит взглядом.

— Вчера ты хотел увидеть моего сына — я не в мясо была, все помню. Увидел? Доволен? Я понимаю, что тебя колбасит после развода. Не считай меня полной дурой или черствой. Но это мой сын, не твой. И у него есть отец, с которым мы как-нибудь уж сами решим, что можно нашему сыну, а что нельзя от слова совсем. Пожалуйста, не распространяй на Ярослава свой родительский опыт. Он не Володя. Он другой.

Секундной паузы хватило, чтобы отвернуться, и слова Джека снова ударили меня в спину:

— И ты совсем не боишься, что кто-то распространит на него свой материнский опыт в Москве?

Обернулась — снова поймала взгляд, прищуренный.

— Там есть бабушка.

— Что ж, твоими же словами… Блажен, кто верует.

— Я не хочу это обсуждать.

— Я уже это понял, не дурак.

И он спустил собаку с поводка, но облаяла она почему-то меня.

31. Фламенко

Дура действительно была тут я, потому что позволила Джеку остаться. Попросила. Сообразить бы вовремя, что слёзы через минуту высохнут и из семнадцатилетней дурочки я вернусь в шкуру взрослой женщины, которая и так уже собрала за спиной вагон сплетен, к чему к нему пристёгивать еще и тележку этим вот совместным ужином с Сомовым. Но что сделано, то сделано. Гнала его, гнала, а он все не уходит, как та лиса из заячьей избушки. Крепко засел. Собака гнала-гнала, не выгнала, а я и подавно не выгоню…

Сказочка, детская… Но на ум приходит и взрослая — а счастье было так возможно, так близко… Но Пушкин неспроста оставил своего героя в минуту злую для него — знал, что в одну реку дважды не вступают. Евгений Сомов похож на моего Джека лишь смутно… Своей костлявостью, если только… Но я на него голого уже насмотрелась. Пусть одевается.

— Может, хватит уже голым ходить? — спросила с веранды. — Я футболку на стул повесила.

— Я не голый, я в джинсах…

— Большая разница! — растянула я рот в большую улыбку, и Джек не стал напоминать про трусы Ярослава.

У меня память не такая короткая.

— К гостям оденусь, не переживай…

— Было б о чем переживать…

Как же хотелось перегнуться через перила и получить поцелуй. Как в кино. В жизни у нас такого не было: все тайком. А сейчас между нами не может быть никакой тайны, стоим перед детьми как на ладони. Но пошалить словами ведь можно? Это так невинно, когда твердо веришь, что ничего за скользкими словами не последует. Он уйдет вечером еще до того, как я уложу детишек спать. Старший раньше одиннадцати точно не уснет. А я не дотяну и до десяти.

Надеюсь, гости догадаются по виду хозяйки, что хозяйка хочет спать. Одна. Не одной уснуть у меня еще долго не получится. С Джеком мы никогда и не спали в одной постели — только мечтали сделать это в Москве, в мае, который для нас так и не наступил. Но крепче объятий, чем прощальные на присяге, не было за всю нашу недолгую любовь длиною в детство. Когда повзрослели, обняли, увы, других. Увы? А может разбежались бы, не успев вновь встретиться. Кто знает… Знаю лишь одно — после новой встречи не было б той жгучей обиды, которая выжгла душу настолько, что я перестала верить в возможность встретить мужчину своей мечты и согласилась на брак по расчету. Где же мы с Владом просчитались? Он — нигде, а я — везде.

А что сейчас? Двадцать лет прошло, мы уже не мы… И если бы не проблемы в настоящем, не плакали бы мы с Сомовым по прошлому. Надо просто расслабиться — другого не дано, и улыбаться людям, которые точно подумают про нас всякую херню. Главное, этой херни не допустить в действительности.

Я запрягла дочку ставить на стол небьющиеся тарелки, а Ярослава с колбасками отправила во двор. И с собакой, которая готова была продаться за них чужому мужику! Картошку я поджарила на сковородке, но сын вскоре явился ко мне с требованием фольги и картошки для запекания в золе. Пусть делают, что хотят. Сегодня — что хотят!

Гости явились после звонка, во время которого я не стала сообщать о Сомове. Так легче будет избежать личных вопросов — в лоб ничего плохого не скажут, а мысли других не проконтролируешь! Свои, впрочем, тоже, и я выдохнула с облегчением, когда Джек вышел из ванной комнаты в футболке моего сына. Калитку гостям пошел открывать Ярослав и вернулся ко мне с букетом из лука, чеснока, укропа и — петрушки, хотя дарители пока не догадывались, какая петрушка ждет их за столом. Под фанфары из собачьего лая. Все шнауцеры такие? Или это мы Берьку плохо воспитали? Ну так к нам гости не ходили толпами…

Они застыли в дверях — остолбенели, и я выпалила, что из-за пробок Женя решил не ехать днем и посему у нас будет живая музыка. И не совсем живые гости и хозяйка дома, новая. Старый хозяин слишком ловко управился с приготовлением к пиру и даже открыл принесенное гостями вино.

— Только дамам? — спросил Алискин Костя.

— Почему только им?

Я скосила глаза на Джека — пьяный за руль, ну — вольному воля, инструктор по безопасному вождению. Сказала же — смешно. Но мне стало не смешно, когда Джек выложил перед гостями всю правду о своем возвращении. Без подробностей, как и мне, но про развод не умолчал. Хотя мог бы соврать, что мать навестить приехал! Хотела подсказать заранее ему ход, да не думала, что он такой лапоть… Впрочем, чего я завелась — нам с ним скрывать нечего, а я для всех присутствующих за этим столом женщина замужняя.

— За встречу!

Не вопрос — предложение. Они не общались семьями — участки не граничили, дети в разных возрастных категориях, да и достаток явно не в пользу Алиски. Меня ни о чем расспрашивать не рискнули и над столом после похвалы угощений повисла неловкая тишина.

— Поиграть? У меня был двухгодичный курс фламенко, — усмехнулся Джек и под недовольные вопли Берьки направился расчехлять гитару.

Мальчики решили смыться под шумок, но я пригвоздила Ярослава к месту злым взглядом.

— Посиди, послушай…

Он сел и начал слушать, пусть и с кислой рожей. Хотя что я на него злюсь — Джек так его загонял, что Ярик только сейчас свой айфон в карман спрятал. Надо же проверить, кто там кого обыграл за это время.

Джек не пел, по-испански. Сказал, что языки не его, а Володя вовсю шпарит, как и Марина. Марина… Сердце сжималось при звуке этого имени и слюна начинала горчить. Да в чем виновата эта женщина? То, что подобрала брошенного мальчика? Она не просто так старше бывшего мужа. Она его обогрела, когда он расшиб лоб о закрытую дверь. Не будь ее, и его могло бы сейчас не быть, как и этой дачи.

Испанская музыка не требует слов — под нее хочется танцевать, но за этим столом был лишь один человек, который не собирался ничего себе запрещать — Женечка Матвеева. Она пошла танцевать, взявшись за юбочку. Отплясывала прямо у ног гитариста. И все видели, что Сомов не сводит с танцовщицы глаз. Жалеет, что у самого нет дочери или радуется, что ему пришлось расстаться только с одним ребенком? Вполне возможно, что сейчас он, пусть и не без доли злорадства, сочувствует Владу.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Я пыталась не смотреть на него, но не могла оторвать взгляда. Нужно было, как у Шланга, оставаться к нему спиной, но я слишком много за сегодня смотрела Джеку в глаза, чтобы прятать сейчас восхищенный взгляд. Пусть думают, что я любуюсь дочкой, хотя и в боготворении гитариста не было ничего предосудительного — Джек играл божественно, всегда, а сейчас, после Испании, особенно.

— Мам, можно мы уже пойдем? — не выдержал Ярослав танца сестры.

— Можно. К чаю мы вас позовем.

— Если дозовемся, — усмехнулась Алиска, нервно теребя тонкую ножку недопитого бокала.

— С двумя мужиками за столом это не составит особого труда, — поспешила я заверить старую подружку и прикусила язык.

Зачем давать лишнюю пищу для сплетен? Сомов еще подсел ближе к столу — как вчера у Юрки, оперся о спинку моего стула.

— Хотите застольную или на мой выбор? — бросил он с немного вымученной улыбкой.

— Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались, — напела я, и он подхватил мотив.

Вот как же легко освободить стул он его руки!

После песни я решила собрать грязную посуду и чуть не поразбивала ее небьющуюся в раковине, когда на экране телефона высветился номер Влада. Ярослав успел отзвониться ему сверху? Или накатал на мать донос? Или…

32. Жена Матвеева

Даже секунды не осталось на гадание и на то, чтобы выйти на веранду — пришлось ответить на звонок при всех. Иначе опять нарвусь на обвинение в игнорировании.

— Я добрался до Москвы, но у меня для тебя не очень хорошие новости, — начал Влад с места в карьер. — Хотя с какой стороны посмотреть. В офисе затеяли ремонт, так что недели две ты туда не суешься, посему можешь хоть прямо сейчас начинать работать из дома, если с няней все утряслось и Ярик не особо на тебя наседает.

— Простите… — вставила я в первую же образовавшуюся паузу. — А какого хрена я узнаю это от вас? — понесло меня после одного бокала. Ну так вино крепленое, чего я хотела… — Вы мой непосредственный начальник, что ли?

— Началось, Славка! У тебя плохое настроение?

— А какое настроение ты от меня ждешь? — кричала я своему мутному отражению в окне над раковиной. — Почему позвонили тебе, а не мне? Какое ты имеешь отношение к питерскому офису и запчастям? Кому-то масло в мозгах поменять не помешало бы!

— Тебе! Выпить тормозной жидкости! — огрызнулся Влад. — Не помешало бы! Купи себе чего-нибудь покрепче. Пока не за рулем, нервишки подлечишь.

— Отлично сказано! Прям есть, что отмечать! Я так для всех на всю жизнь и останусь женой Матвеева, да? Это ты сказал им тебе звонить в случае чего? Я там твоя ставленница, типа? Для мебели! А рапортуем начальству напрямую?

— Слушай, скажи лучше, как дети?

— Да лучше некуда! Отчет прислать по пунктам, сколько часов проведено на телефоне, сколько на свежем воздухе?

— Для начала можно прекратить на меня орать! — прорычал Влад.

И я стушевалась — один бокал, а я… Я снова перед посторонними людьми макнула себя рылом в свиное корыто.

— Извини. Я просто расстроилась из-за всей этой ситуации. Если ты знаешь, как я должна повести себя теперь с якобы подчиненными, скажи мне. Я прислушаюсь к любому твоему совету.

Влад усмехнулся. Кажется, зло:

— Ты взрослая девочка, без меня справишься. Ты же как-то справилась с двумя обормотами без нянек.

— У меня были эльфы-помощники, которых я не могу взять с собой в офис. Ярослав сейчас с приятелем рубится в то, во что я не давала ему рубиться целый день. Хочешь поговорить с Женечкой?

Мне нельзя пить — под парами алкоголя я становлюсь клинической идиоткой! Женечка первым делом сообщила папе про розу, которую они с дядей Женей посадили для мамы. Я не знала, сколько взглядов и насколько косых направлены сейчас мне в спину, но я точно окосела и готова была вырвать у дочери телефон, чтобы сообщить ее отцу, что пригласила соседа повесить мой чертов гамак. Но телефон вдруг оказался на столешнице экраном вниз. Когда я его перевернула, звонок уже был скинут: сделала это дочь или ее отец, история их общения умалчивает.

— Алиса, у меня в холодильнике голова судака и плавники, — обернулась я к столу. — Напомни, когда будете уходить, чтобы я отдала их тебе. Для кошки…

Мне бы молчать сегодня как рыбе, но ведь прорвало ж на ля-ля! Пусть в Питере и повырубали тополя, но их пух застилал сейчас мне глаза. Только б не разреветься — ну где я потеряла свою кукушку, где?

Алиска кивнула, но ничего не сказала, а я не знала, что еще добавить и как прокомментировать свой дурацкий телефонный разговор.

— Я нарушила главное правило деловой этики — завела служебный роман, — выдала я, усевшись на жесткий стул.

Нужно было купить с мягкими сиденьями — и плевать, что ребенок для того, чтобы дотянуться до стола, еще забирается на него с ногами.

— Сейчас у нас идет жалкая попытка отделения церкви от государства, — пыталась я неудачной шуткой замять неловкость. — Но паства, увы, еще не просекла перемен.

Гости продолжали молчать, а я уже не знала, какую кость им кинуть.

— Ничего, как-нибудь справлюсь…

Да скажите вы уже хоть что-нибудь!

— Что еще сыграть?

И вот чего ты так долго молчал? Ведь я зачем тебя тут оставила — чтобы петь, а не говорить. Жевать у меня из-за нервной голодовки особо так и не получилось. Не попросишь же знаменитое «Бесаме Мучо», на таком уровне испанским языком владеют все собравшиеся за столом. Получу очередную ошибку перевода. Хотя что уж там говорить — вся моя жизнь превратилась в одну большую ошибку, потому что ты, Сомов, слишком жадно меня целовал. Тебя никому было не переплюнуть и от отношений с тобой не отплеваться — меня и сейчас продолжает тянуть в погибельный омут, но я справлюсь и с собой, и с тобой.

— Для ребенка что-нибудь сыграй, если помнишь, конечно. Зря она тут сидит, что ли…

От улыбки солнечной одной перестанет плакать… Кто угодно, только не я! Я еле сдерживаюсь, а на столе лук жареный, на него не спишешь.

Я отодвинула стул как можно тише и так же аккуратно принялась собирать со стола оставшуюся еду, чтобы накрыть к чаю. Еле удалось удержать Алиску за столом. Кухня просторная, но мне с посторонними людьми в доме везде тесно.

Когда музыка стихла, я спросила гостью, какой чай заварить для Егора. Может, он хочет витаминный, из шиповника и яблок.

— Я хочу! Мне можно?

Можно не намекать ни на что — и я со злостью повернулась к просящему:

— Тебе кофе лучше выпить перед рулем.

— А перед кофе можно? Сто лет не пил чая из шиповника.

Хорошо не сказал «твоего чая», а я чуть не исправила его — двадцать. Но ведь это между нами, гости не знают, что мы пили в нашу последнюю встречу, да и во все зимние… Хотя вряд ли молодые тела нуждались в дополнительном разогреве.

— Если останется. Так что, Алиса?

— А что Ярослав пьет?

— Ничего. Воду.

— Тогда и Егор, наверное, не будет чай…

Хорошо. Я налила две чашки любовного отвара. Маленькую поставила перед маленькой Женей, а большую — Жене большому.

— Тебе повезло! — сказала я без улыбки.

— Я знаю, — ответил он с многообещающей улыбочкой.

Я достала с полки вафельный торт. Специально купила питерский «Балтийский», игнорируя московскую «Белочку». Так же поступала и в Москве. Снова зазвонил телефон, и я бросила нож и бросилась отвечать. Черт — соцопрос! Воскресенье! Вечер! Совсем совесть потеряли?

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Заодно проверила сообщения от Влада. Про «перезвони» было только вчерашнее. О чем он сейчас думает, вот о чем? И о чем думала я, давая Женьке телефон и разрешая другому Женьке усесться хозяином на соседний стул. Да я не думала — я же с ним всегда голову теряла! Мама была права — не попади я случайно по блату в подмосковный вуз, я бы никуда не поступила ни с подготовительными курсами, ни без них! Без моего Джека я вообще не могла функционировать с конца марта, а после присяги меня накрыло тоской на целый месяц, и я с большим трудом сдала выпускные экзамены. Если бы попалась тема тургеневских девушек, я бы, может, и написала сочинение на «отлично», а «Преступление и наказание» било меня ниже пояса, где пока не отросли еще стальные мужские яйца.

— Ну что, в Москву на праздники уже не едешь? — спросила меня тогда мать с неприкрытым злорадством.

Чего говорить — раскусила мои наполеоновские планы легко, и я не стала доказывать, что я не верблюд и типа собиралась к родственникам. Мне просто нужно было уехать, я незаметно собрала вещи и купила горящий билет. Тетя Роза уже сама маме позвонила, когда тридцатого апреля я перешагнула порог их московской квартиры. Правда, не сказала, что сваливает на дачу, оставляя меня с сыночкой! Роковая ошибка. Не будь Генночки, не было бы для меня Москвы… А не было бы Москвы, Джек, вернувшись из армии, легко бы нашел меня и все объяснил. Но родственнички щедро поделились со мной своим еврейским счастьем!

— Нам пора, наверное, — засобиралась Алиса, когда стрелки часов перевалили за девять, и моя дочь уснула на диване. Присела поправить носочек и все — отрубилась.

— Не трогай! — Джек схватил меня за руку с таким проворством, точно я собиралась сунуть два пальца в розетку. — Я сам ее отнесу.

— Можешь не раздевать! — то ли приказала, то ли попросила я, понимая, что могла бы промолчать и начать провожать гостей до порога и за порог.

Про рыбью голову мне напомнили, про остальное спросить, к счастью, забыли.

— Спасибо, что пришли. Я очень рада, что Ярик с Егором сдружились. До завтра.

Но у меня было еще сегодня, и я набрала Владу, как только закрыла калитку.

— У тебя все хорошо? — спросила я, отдавая себе отчет в том, что нарываюсь на неприятный разговор.

33. Матвеев и Сомов

— А что, должно быть плохо? — огрызнулся мой бывший муж. — Привыкаю дома к тишине.

Голос злой — точно я оторвала его от чего-то важного. Процесса саможаления, если только!

— И поэтому сбрасываешь звонки?

А, может, собственнический инстинкт зацвел пышным цветом.

— Не я сбросил. Я просто решил не мешать вам развлекаться и поэтому не перезвонил.

Голос чуток выровнялся. Ну а что я хочу — он же до сих пор так и не отнёсся всерьёз к нашему разводу. Ему кажется, что через год я одумаюсь. Ему приятно обманываться.

— Ну, я как бы не развлекалась. Я пытаюсь всеми правдами и неправдами организовать твоему сыну досуг оффлайн. Получается с трудом, но получается.

— Без труда не вытянешь и рыбку из пруда, — в голосе Влада продолжала сквозить издёвка.

— Кстати, твой сын съел жареного судака, представляешь?

Ну, я не стала говорить при помощи какого эльфа. Дядя Женя положил ему на тарелку самый большой кусок, и под его взглядом Ярослав давился, но ел. Завтра устроит мне за завтраком скандал. А, может, и сразу после ухода своего мучителя.

— Странно, что не корюшкой его накормила…

А это в папе Ярика заговорил москвич.

— Сезон прошел. Нужно было раньше в Питер переехать.

— Развестись раньше, да? Ты это хотела сказать?

Началось… Он не упорствовал так четыре года назад. И разведись мы вовремя, маленький Ярослав спокойно бы жил с мамой. Я совершила ошибку, дав нам с Владом еще один шанс. Надо было уходить с младенцем, но на какое-то время Влад сумел заразить меня своей уверенностью, что его жена побурчит и снова станет радоваться семейной жизни. А когда не вышло, списал все на послеродовую депрессию и погнал меня на работу. А на развод пошел, как персик среди ночи принёс, не веря в его реальность. Я же согласилась молчать в надежде, что за год Ярослав станет взрослее и поймет все лучше, да и привыкнет жить с отцом без меня или наоборот решит перебраться ко мне в Питер с концами. Или — такое я тоже допускала — сама я разочаруюсь в перспективах родного города и, устав от вечной простуды, вернусь в Москву, но уже другим человеком, а не женой Матвеева. Даже, может, девичью фамилию возьму — стану опять Дубровиной. И я не собираюсь терпеть ревнивые придирки бывшего мужа.

— Ты меня подкалываешь, Влад, или это такая запоздалая ревность?

— В каком плане запоздалая?

Он повысил голос и, уверена, подался вперёд в кресле, в котором сидел.

— Кто этот Женя?

Вот — назвал место, на котором не может сейчас усидеть, верным словом.

— Сосед. Я знаю здесь всех и если что, мне помогут. С детьми. Поэтому я и купила дом в нашем садоводстве. Я же тебе объяснила причину. Влад, скажи, к чему это все сейчас было?

— К тому, что тебе хорошо без меня, а мне без тебя плохо. Скучно одному. И я не могу работать круглыми сутками.

— Не надо было собаку сбагривать. Его перевоспитать у меня ну никак не получится!

— Попроси дядю Женю, вдруг у него получится…

А я еще удивилась — что так долго молчит. Целых две секунды!

— Женю я могу попросить только будку сколотить. Может, Берька на отдельной жилплощади попокладистее станет?

— Тебе не помогло. Дома мы столько не ругались!

— Да потому что ты никогда не интересовался, чем занят Ярослав в школе! Типа, там за ним присмотрят профессионалы. Не надо за него переживать, у меня все под контролем. Он хоть с живыми людьми пообщается, а не с роботами.

— Ты действительно справляешься одна в деревне?

— Блин, Влад! Это сорок минут от города! Здесь даже анкеры можно в воскресенье купить.

— Что купить?

— Любую фигню! Гамак мне повесили, цветник оформили — вот думаю, нельзя такого ценного работника отпускать. Я про дядю Женю, а не про твой сраный питерский офис. Тебе Костик позвонил? — упомянула я человека, который принимал на даче моих перевозчиков. — Типа, я плохо вещи упаковала и со складом точно не справлюсь?

— Боже, Слава, иди спать.

— Я пойду твою собаку выгуливать.

— Найми дог-вокера! — вставил Влад английское словечко про выгульщиков собак. — И не надо будет дядю Женю отпускать.

Если он будет ревновать меня по телефону, я рехнусь! Он мне больше никто! Даже не начальник! Только отец моих детей, которые остались дома под присмотром этого самого дяди Жени.

— Твой сын замечательно выгуливает собаку в компании приятеля. Мы становимся нормальными людьми постепенно.

— А кем были?

— Офисными роботами и учениками элитной гимназии! Влад, не мотай мне нервы. Скажи, только честно, ты помогаешь мне устроиться на новом месте или ставишь палки в колеса, чтобы я вернулась?

— Ты же знаешь ответ. Помогать я тебе не буду, потому что со мной или без меня, я хочу, чтобы мы жили с детьми в одном городе. И я очень надеюсь, что ты понимаешь, что в Питере только для перезагруза, а не для новой жизни.

— Давай сейчас это не обсуждать! Мне еще после гостей дом разгребать. Пока!

Ну вот, чего и стоило доказать… Он устроит мне ад, когда поймет, что его обманули. Ну а как я могла получить у него развод на моих условиях? Он разводиться передумал, я — нет. Да и не обманывала я его. Если только в том, что готова год посомневаться. Я с семи Ярикиных лет сомневалась — приличный срок, Матвеев, что тут еще обсуждать?

Надев приветливое лицо, я вошла в дом и застала Ярослава с кислой рожей составляющим тарелки в посудомойку.

— А что, он только жрать должен? — предупредил мой вопрос своим ответом Джек, глядя в чашку с остывшим кофе.

— Почему же только жрать!

Господи, у нас в доме совсем другой лексикон главенствовал. Что в Питере, что в Москве, но тут, через канаву, все резко менялось… Точно за полярный круг попадала — солдафоны! Ясное дело, школа жизни разная, но я же научила Джека читать стихи. Вот он даже Есенина к месту, спустя двадцать лет, процитировал! Но дурное влияние Сомовых сильнее положительного Дубровиных. Влад вон уже в шоке от меня…

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍— С собакой погулять может, — продолжила я тише. — Заодно тебя проводит. Гитару отнесёт.

— Гитару я ему оставляю. Пусть играет.

Ярослав чуть не выронил чашку, прогремел демонстративно керамикой на верхней полке посудомойки и обернулся к столу.

— Я не умею играть на гитаре.

— Вот и научишься. Я сейчас тебе тюнер на телефон загружу и покажу первое упражнение, а дальше сам с ютубом разберёшься.

— Зачем? — спросил Ярослав раньше меня.

— Зачем? Что зачем? — Джек глухо рассмеялся. — Зачем парню на гитаре играть? Девчонок клеить, зачем же ещё парню играть на гитаре… Девочки не умеют играть в шахматы.

Я рот нынче слишком медленно открывала.

— Мне это не надо, — ответил Ярослав, вспыхнув.

— Пока научишься играть, уже надо будет!

Это его от кофе так повело? Сейчас еще скажет, а как ты думаешь я твою мать в койку уложил? Все с помощью гитары… Эти сомовские тары-бары нас до добра не доведут…

— Женя, тебе домой не пора? — решила я выставить Сомова от греха подальше вон.

Мы не напивались с ним в компании — дома бы не поверили, что я у девочек засиделась. Только один раз из-за женских дней меня повело от двух рюмок так, будто вылакала бутылку. Тогда пришлось признаться маме, что была у Юрки. А с кем была — она сама увидела, потому что Джек дотащил меня до порога на руках. На утро с соседями состоялся неприятный разговор, и пару дней Джек элементарно не мог сидеть, но даже под пытками не признался, что у нас с ним все по-взрослому еще с прошлого лета. Тетя Света тоже была еще той конспираторшей — покрывала мои посиделки у них, как могла.

— Через полчаса меня здесь не будет, но на эти полчаса Ярослав мой.

Да размечтался!

— Я спать хочу, — буркнул мой сын, буравя мучителя отцовским взглядом.

— Знаю, как ты в двенадцать спать хочешь, знаю… Пошли на веранду!

— Там комары, — почти сдался бедный ребенок.

— Ничего, всю кровь не выпьют, мне немного оставят. Да шевелись ты!

Хорошо в руках у Джека была гитара, а так бы Ярослав получил первый в своей жизни подзатыльник — ни за что и непонятно от кого. Я схватила кофту, свечку от комаров и вышла с ними — не оставлю их наедине, а то Сомов и язык, и руки с моим сыном распускать начал!

34. Мент

— Может с собакой погуляешь? — повернулся ко мне Сомов. — Чего парня смущать, он и так тут весь засмущался… от невиртуальной реальности. Оказывается, жизнь есть и на Марсе! — сказал и взглянул на ребенка с превосходством взрослого. — На даче, то бишь…

— Женя, ты немного забываешься, — вернула я на себя его взгляд. — Путаешь моего Ярика со своим Володей. Притормози, ладно?

Последнее я добавила с угрозой — явной. Но Сомов лишь улыбнулся.

— Мать, ты мешаешь уроку. Не ясно, что ли?

— Жень, я не собираюсь брать Ярославу учителя музыки.

Чуть не сказала — не собираюсь брать в учителя тебя.

— Он же не в филармонии собирается играть. Мне же батя просто так гитару подарил, я сам научился бренчать.

— У тебя талант, — решила я не выходить первой из опасной перепалки.

Его последнее слово могло оказаться довольно опасным. Для меня! И спокойствия моих детей.

— Нет у меня никакого таланта. Просто гитара, шахматы и покер — джентльменский набор, не более того. И ты прежде чем отбирать у ребенка игрушки, дай ему в руки что-то реально ценное. Пока не придумала, что именно устроит его отца, пусть держит мою гитару. А потом, может, я ему ее и насовсем отдам. Это хорошая гитара, из Испании привез.

— Тогда не оставляй ее Ярику, раз она такая хорошая.

— А мне не жалко для твоего сына хорошей вещи. Все, парень, не обращай на мать внимания. И ты не лезь! — погрозил Джек мне пальцем и поставил стул напротив стула моего сына, чтобы сесть ко мне спиной.

В футболке.

— Тебя комары не зажрут?

Джек тут же обернулся — без улыбки.

— Попросил же тебя русским языком заткнуться. На полчаса. Так сложно, что ли?

Я заткнулась — и просто смотрела на них. Больше Сомов не позволял себе вольностей, и я успела подумать, что он вполне себе мог быть для Володи хорошим отцом. Хорошим в рамках той семьи. И, возможно, будь он отцом Ярослава, мне казалось бы подобное поведение нормальным, но ведь тут его грубость никому не нужна… Зачем он так себя ведет с чужим ребенком? Привычка? Он такой и был, что ли? Мент поганый!

— Что это вы играете? Что-то знакомое… — пробубнила я в колени, которые из-за комаров подтянула к самому носу.

— Смок-он-зэ-вотер, Дип-Перпл, — ответил Джек, оставшись ко мне спиной. — Тебя просили не лезть, забыла?

Я встала и ушла с веранды, захватив с собой уже немного подсохшую футболку Джека. Запустила посудомоечную машину. Работала та довольно громко — ну, лет пять назад уровень громкости был иной, да и я не могла требовать от Джека купить жене посудомойку по заоблачной цене. То, что он вообще озаботился на даче кухонной техникой, делает ему честь, хотя… Они же с самого начала планировали здесь зимовать. Марина даже устроилась в местную больницу.

Ну почему я все это знаю, почему? Ну, потому что существует такая беда как социальные сети и природное любопытство. Ну и… Мне хотелось уверить себя в том, что жизнь с Владиславом Матвеевым в итоге получилась намного более крутой, чем была бы в браке с Евгением Сомовым.

Наверное, работа в сельской больнице и подстегнула в Марине желание умотать в страну, где медперсоналу платят достойно. Знала ли она, что заплатит за солнечную Испанию счастливым браком? А, может, и не было у них счастья? Конечно, иммиграция не туризм, но все же слишком как-то быстро Джек сломался на море. Может, Марина заранее все спланировала? Просто ей не хватало денег на переезд и для старта, а Джек не стал бы продавать дачу, если бы не думал, что уезжает навсегда. Она его обманула, что ли?

Дом построен с такой заботой, что я легко представила себе, через какую боль Джек подписал акт продажи. Значит, любил свою Маринку, раз поменял для нее в один миг все свои планы и готов был начать с нуля в чужой стране. Пять лимонов он получил за дачу — интересно, Марина вернула ему хоть что-то или меркантильно захапала все? Когда дело доходит до дележа, нет страшнее людей, чем те, которые тебя когда-то любили. Или которых любил ты. Поэтому я тоже дала Владу ложную надежду.

Страшно подумать, что чувствует сейчас Джек, сидя на веранде когда-то своего дома. Я ничего не успела тут поменять, кроме бытовой техники. И то лишь потому, что мне продали дачу даже без холодильника. Старую посудомоечную машину я точно со временем заменю. Когда пойму, на какой бюджет в месяц стоит рассчитывать. Трудно с бухты-барахты начать считать деньги… И точно подтверждением сей аксиомы пришла эсэмэска о зачислении на мой счет ста тысяч. Не зарплата, нет. Подачка от Матвеева. Пытается всеми правдами и неправдами доказать мне мою неустроенность в жизни.

А вторым доказательством моей несостоятельности уже как самостоятельной женщины вошел в дом Сомов, от одного взгляда на которого тут же защемило сердце.

— Брось, — махнул он рукой, когда я шагнула к стулу, на спинке которого досыхала его футболка. — В субботу заберу.

Я рот открыла, но ответил мой сын:

— У меня в субботу следующий урок гитары.

Ах вот что этот засранец мутит! Нашел предлог вернуться на дачу. Если сейчас спрошу: «Ярик, а ты действительно хочешь второй урок?» Сын тут же ответит — нет! И инцидент исчерпан. Но я же не спросила, мне сделалось стыдно. Я — я отправлю футболку с курьером, с Юркой, если будет в том нужда. А вдруг Ярослав захочет научиться играть на гитаре…

— Хорошо, в субботу так в субботу. А теперь идите с собакой. Она уже спать хочет. И я хочу уйти наверх, чтобы не слышать посудомойку.

Джек не понял намека — а, может, просто не знает, насколько тише моют посуду современные модели. Но скорее всего он вообще про мои слова ничего не подумал! А думал, как же я проживу без него целую неделю! Я тоже не знала еще, как стану вытравлять из души противные желания. Как окончательно придушу в себе девочку, влюбленную в соседского мальчика.

— Ярослав, убери гитару и пристегивай Берьку.

Волшебное слово «пожалуйста» Сомов забыл. Раскомандовался, блин, в моем доме — но пусть уже хоть так свалит. Я дышать в его обществе уже просто не могу. Он и со мной был таким грубым или жизнь его измудохала и он озлобился?

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Я давно не чистила зубы с таким остервенением — и ладно бы в них застрял прощальный поцелуй Джека, так его же не было, а предыдущие я заела жареным судаком. Застряли там слова, которыми я должна была осадить пыл Джека. Ну поговорили, ну выяснили, что никто никого не бросал, но дальше-то что?

Он же видит у меня на пальце кольцо. И я вижу — оно с мылом хорошо сходит, а так сидит как влитое, под кожу въелось. И звон его о стеклянную полочку под зеркалом отозвался в ушах барабанным боем. До субботы далеко, можно сто раз подумать и передумать приезжать.

— Мам, а он должен приезжать в субботу?

Вот же блин!

— Слушай, а ты должен стучаться? Я могла быть голой!

— Но ты ж не голая!

Надо будет разблокировать замок, который сама же и заблокировала, чтобы дочка случайно не закрылась в туалете. Специально смотрела к замку инструкцию на Ютубе. Но мне-то хоть где-то можно почувствовать себя в безопасности! Не в ледяной же бане душ принимать!

Я выключила в кране воду и повернулась к сыну всем корпусом.

— В другой раз стучись, ладно? У меня вода была включена, я не слышала, как вы с Берькой вернулись. А до субботы еще дожить надо. Вдруг тебе понравится играть на гитаре. Но ты не обязан. Не хочешь, не надо…

— Но если он приедет, как я могу не играть?

В глазах и голосе Ярослава проскочил страх. Или мне показалось?

— Можешь. Я сама с ним разберусь.

— Я заметил…

— Что ты заметил? — повысила голос уже я.

— Что он тобой командует, заметил. А ты его слушаешься.

— Это привычка у него такая командовать. У него отец в полиции работал, и Женя тоже закончил институт МВД или как это у них там называется…

— Он полицейский, что ли?

— Я понятия не имею, кто он и что делает! Я их всех двадцать лет не видела…

— Но за двадцать лет тебя никто не забыл.

Вызов? Да?

— А люди вообще ничего не забывают. Папа тебе это сколько раз повторял? Каждое твое слово запоминают, каждое твое действие.

— Да, да… И каждый сайт, который я открываю, записывается… И потом, когда я стану олигархом, на меня нароют компромат о том, в какие стрелялки я резался в школе… Пока. Я пошел.

И он ушел, наверх, а я так и не вышла из ванной комнаты. Смотрела на себя, искала на растерянном лице морщины мудрости, но находила только те, которые прорезали лоб еще во время учебы в школе: нахмуришься, за умную сойдешь. Да вот не получается быть умной даже с тринадцатилетним мальчиком.

Снова телефон — если это Влад просит проверить, дошли ли деньги, я его убью! Но это снова сообщение с незнакомого номера!

— Дети уснули? Можешь ко мне выйти?

Да сейчас! Охренел, что ли? У меня не дежавю и спать я с тобой на полянке не собираюсь! Трава мокрая и комары кусаются! Захотелось заржать — в голос. Ну вот, меня снова за полную дуру держат! Типа, сама вышла, сама захотела…

— Не уснули, а я почти, — выдала ответ, решив раз и навсегда поставить в этой детской игре точку.

— Тогда скажи Ярославу присмотреть за сестрой. А сама бери полотенце и наполни большую бутылку водой из-под крана. Я жду тебя на дороге за калиткой.

— Зачем?

— Если я тебе скажу, ты решишь, что я вру, и не выйдешь. Пожалуйста. Я тебя очень жду.

Твою ж мать! Ладно еще полотенце, но воду-то зачем? А чтобы вышла и спросила, вот зачем!

Я схватила с крючка полотенце и нашла в кухне под раковиной пустую бутылку. Цикнула на Берьку — пошел спать! Ну все, Сомов, держись! Я тебе на бошку эту воду вылью, чтобы ты остыл немного.

Ярик не спустился, и я не стала сообщать ему, что ухожу. Я же скоро вернусь. Совсем скоро!

35. Сволочь

— Что так долго копаешься?

Джек отступил от забора, который подпирал и протянул руку за бутылкой, но в последний момент спешно убил на плече комара. Интересно, сколько на нем уже укусов? Только бы не пришлось считать их под футболкой, которая футболка моего великовозрастного чада — мне не пятнадцать, чтобы покрываться испариной подле соседского мальчика. Но вот ведь засада — под моей футболкой чешутся совсем не укусы, а раньше я как и не догадывалась о своей чувствительности к хлопку… К Джеку — да, замечала за собой такое…

— Тебе холодный душ устроить? — проговорил громко мой внутренний голос, озвучивая желание тела спастись, пока еще не поздно.

Но вечер был уже поздний, а спать совершенно не хотелось — без всякого кофе. Хотелось другого — и желание, о существовании которого я давно забыла, контролю не поддавалось. Если запах женщины существует, то нормальный мужик его обязательно почувствует, так что нужно держаться от него подальше — чтобы Джек не узнал, какой вкус у моей зубной пасты.

Я подняла руку с бутылкой, играя с ним в «собачку». Ну все — у взрослой бабы окончательно сорвало крышу… Или корку с раны, и та сочится сукровицей. И вот он, бальзам, в одном шаге от меня, но вдруг его нельзя накладывать на открытые раны, а инструкции к взрослому Джеку у меня нет…

— Не мне… Пошли котенка спасать.

— Кого?

— Котенка. У меня в капоте застрял котенок. Хорошо еще голос подал. Благо я музыку не включаю, пока еду по поселку. Вот и услышал кошачьи вопли.

Я все еще стояла с открытым ртом, поэтому спросить получилось с большим трудом:

— И далеко уехал?

— До поворота на мост. Удивительно, что он не вывалился на нашей раздолбайке.

— А вынуть?

— Пытался. Так руки-крюки, он еще глубже провалился.

— Хочешь, чтобы я попыталась достать?

— Как догадалась! А ты думала, я зачем-то другим позвал тебя на ночь глядя?

Вот зачем ты это спросил — ведь в глазах все читается, и в мыслях. Но ему нужен ответ, и он воспользуется любым моим словом как лакмусовой бумажкой в наших с ним возможных отношениях.

— А чего к Шлангу не пошел? У него щипцы для барбекюшницы имеются…

Джек поймал меня за руку — правую, просунул пальцы между моими, поднял на бледный свет белой ночи.

— Я бы позвал… Для другого. Но ты… — его пальцы прошлись по моим пустым. — Замужем. След от кольца все равно есть. Где загореть так успела?

— В Болгарии, у нас там дача пополам с друзьями. Только мы туда почти не ездим.

— А чего так?

— Ярославу скучно… Да и мы просто так вложились. Для друзей, подкинули им недостающую сумму. Так что со щипцами? Я серьезно сейчас.

И Джек сжал мне пальцы очень даже серьезно.

— И чего ты ко мне вышла? Рога решила своему наставить?

Пальцы, кажется, уже хрустят — сейчас некуда будет возвращать обручальное кольцо.

— Я вышла, потому что ты позвал. Потому что ты не уехал. Потому что мы, кажется, толком не объяснились друг с другом.

— А чего сейчас объясняться? Толку? Пошли котенка лучше спасем. Хоть какая-то польза от совместной прогулки будет.

— Зайдем к Шлангу за щипцами?

Джек опустил мою руку, но не отпустил. На шее у меня продолжало висеть полотенце и впитывало проступившую на ней испарину. Левую руку, в которую я зачем-то переложила бутылку, было не поднять, а то я точно бы обняла Джека. Славка, очнись — у него принципы, он не наставляет мужьям рога. Либо признавайся, либо сгинь! Но куда уйти, когда тебя так крепко держат… И не его руки, а собственные желания!

— Я от них уехал, забыла? — усмехнулся Джек совсем рядом от моего лица.

— Тут полдачи знает теперь, что ты приехал…

— Давай руками попытаемся вытащить. Хотя… Может, он уже и вылез, пока я за тобой бегаю. Я спецом оставил капот открытым.

— И у моста выяснится, что никакого котенка не было.

— Сказал же, что не поверишь… Я, честное октябрятское, не вру. Врать любимой девушке последнее дело…

Джек отпустил мои пальцы и забрал бутылку с водой, а я взяла его под локоть — кожа горячая, горячее моей.

— Ты его мыть собрался? Сказал бы, я хоть теплой воды б набрала.

— Зачем мыть бездомного котенка? Я его водой выгнать хочу. Там далеко — не у кого шланг попросить. Ты Ярославу сказала, куда пошла?

— Нет. Он ушел наверх, а я еще зубы чистила… Надо будет, позвонит, не бойся.

— А мне чего бояться? Это ж не мой ребенок, а твой.

То ли смех, то ли боль, то ли смех сквозь слезы окрасили шутку Джека. Жалеет он, что мы не вместе? Или только в контексте своего развода и разлуки с сыном. Думает, вот с Яськой могло б все нормально сложиться… А не то, что Яська лучше Маринки… Черт, почему комары прямо в глаза летят?! Чтобы не плакать, точно!

— И то верно, у тебя котенок… Ты мне с детьми помог, а я тебе помогу с живностью — все чики-пики, никто не в обиде… Ты только пошевелись! Думаешь, я быстро ходить не могу?

— А думаешь, я могу? Ходить… Когда ты рядом…

Бутылка оказалась у меня за спиной, а я — на груди у Джека. И это случилось так быстро, что я не успела закрыть рот и впилась губами ему в шею — не собиралась целовать, но сейчас против воли не могла оторвать губ от влажной кожи. Это же все еще наше садоводство — нас могут увидеть. Ночь белая, хоть и с воскресенья на понедельник. Но почему-то стало на все плевать…

— Ты его совсем не любишь, да? — Губы Джека собирали в гармошку кофту на моем дрожащем плече. — А меня? Хоть чуть-чуть?

Я сумела высвободиться хотя бы из его объятий, хотя порочные мысли остались при мне в полном объеме.

— Нас ждет котик.

— Я ждал этой минуты двадцать лет. Чтобы спросить… Ты меня все еще любишь?

Я молчала, борясь с подступающим к горлу комом.

— Любить ты обещала, но слово не сдержала и просто написала, ты все поймешь, солдат… — едва слышно пропел Джек, сжимая бутылку с водой уже двумя руками.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍— Я писала тебе, честно… И совсем не это.

— Это Петлюра… Когда шинель снимая, с усталых плеч снимая, о милых вспоминая, они ложатся спать и снятся им родные леса поля густые и девушки, которые их обещали ждать…

— Я тебя ждала… Даже из Екатеринбурга. Даже когда родственнички с ехидством передавали мне из Питера, что у тебя все хорошо и мне пора заняться собой… А я не могла, не могла…

Я отвернулась, чтобы отмахнуться от комара и набежавших слез.

— Еще у Апиной было, помнишь? Меня аж выворачивало, когда ее крутили… Или не у Апиной, какая разница… Проводила я мальчика в армию и ждала, чтоб вернулся домой, но когда все вокруг ходят парами, очень трудно остаться одной…

— Я была одна! — почти закричала я. — Пока ты не женился, я верила, что ты одумаешься! И приедешь!

— Куда я мог приехать? — почти закричал Джек. — Я был в Москве! Должен был перевернуть все вузы, да? Ты же не написала в том письме его название…

— Я думала, у матери спросишь…

— Я ж спросил… Возможно, не будь той фотки тебя счастливой, я бы в ногах у бати валялся, чтобы он пробил тебя по базе…

— За что они меня так? Мать ведь знала, как я тебя жду…

— Хотела, чтобы ты нашла лучшего мужа. И ты нашла… А сейчас у тебя кризис, но ты справишься… У тебя есть ради кого сохранять брак.

— А ты, что ж, не попытался сохранить свой?

— Ну… — Джек опустил глаза. — В моем браке было слишком много «но»… А у тебя все хорошо… Ты, баба, с жиру бесишься… А я пытаюсь сорвать сливки… Это низко, даже подло… Я не заслужил тебя. И даже Маринку не заслужил. Я как крыса отсиделся в армии, когда парни в Чечне гибли. Ты не представляешь… У нас там перевалочный пункт был, они и на пару недель не задерживались… Орудия ни разу не расчехлив, сразу в горячую точку отправлялись… Да половина парней по-русски-то плохо понимали… А я им красивым почерком направления выводил… Это плата. Я каждый раз, при каждой новой жопе, себе это говорю…

— Дурак ты, Сомов!

— Не дурак, Славка, а сволочь, самая настоящая сволочь… Ну заплатили за меня, договорились, но я ведь мог все равно поехать… Но я не сделал этого, я протрясся за свою шкуру до последнего звонка. А совесть ночью спрашивала, а чем ты лучше их? Потому что в Ленинграде родился, потому что батя знает, кого подмазать… От суда отмазали, от войны отмазали… Ну и чего я в итоге хочу… Карма, как сейчас модно говорить, настигла… Парни заплатили за ошибки нашей верхушки кровью, а я за свои собственные всего лишь любимой девушкой… Неравноценный обмен, не находишь?

Я смотрела ему в глаза и видела в них злость. Ту, которая была в них еще до раскрытия всей правды. Нет у него ко мне никакой любви. Все давно перегорело. У него. А у меня… Мне не нужно было слушать маму и выходить за Влада. Ну потрахалась с ним, поставила крест на Джеке, а потом… Нужно было уволиться и начать жить самостоятельно, а не прятаться за спиной Матвеева от своих бесов. Но я спряталась, а теперь… Теперь я выстрелила ему в спину и плюнула в душу за все добро, что он для меня сделал. Влад реально был ну просто идеальным мужем — карабкался в гору ради меня и ради нашей семьи. Правы были бабы в интернете — дура я… Дура, что до сих пор люблю другого. Но этот другой уже не любит меня. И мои дети никогда не полюбят его.

36. Рыжий

— Я не хочу это обсуждать, — сказала я не тихо и не зло.

Ругаться из-за прошлого, которое не поменять, глупо. Мусолить настоящее, в котором черт ногу сломит, опять же чревато руганью. Строить планы на будущее мы ну никак не могли… Так что лучше быстрее разбежаться, как делают нормальные люди, столкнувшись лбами. Это только бараны продолжают топтаться на одноколейном мостике.

— Давай уже вытащим твоего котёнка. Мне нужно домой. Тебе нужно домой. Это только в шестнадцать гуляют до утра.

— Некоторые. Не мы.

— Ты гулял.

— Без тебя.

— Меня мама не пускала.

— А надо было на нее наплевать.

— Ты говорил, что нужно подождать.

— Я был дурак. И теперь за это плачу.

А я, кажется, уже плачу — и одно желание владеет мной: броситься Джеку на грудь и превратить футболку в мокрую тряпку, которой можно протереть окно в будущее, а то сейчас оно такое мутное, что ничего не видать. А если разбить поцелуем, то только порежешься в кровь. Я уже столько настрадалась из-за своей первой любви, что если снова впустить ее в сердце, просто умру…

— А котенок там плачет…

— Может, уже ушел.

— Ты выдумал котёнка? Ну, признайся, честно!

А вот тут можно было бы и прикоснуться к нему — взять за грудки. Но я не двинулась с места. Если только умом! Двинулась…

— Нет… Я действительно хотел уехать до субботы. Время лечит, а сейчас нам обоим очень больно. Я все же надеюсь, что обоим…

— А если бы я приехала в среду, как планировала? И ты бы не застал меня у Юрки, приехал бы?

— Нет, — ответил Джек без заминки. — Больно, сказал же. Зачем нарываться на новую пощечину от судьбы… Я не мог себе даже представить, что на самом деле все вот так… И… Ничего хорошего эти знания мне не дали. Только хуже сделали. Теперь не хочу ехать домой, к матери…

— Я еще не видела свою. И тоже не хочу.

— Но ведь придется…

— И как быть… — это не прозвучало вопросом.

Наверное, подспудно я понимала, что ответа у Джека нет, и сам вопрос даже до риторического не дотягивает.

— Попытаться понять, наверное…

— И простить? — добавила я после паузы.

— Это сложно, но… Попытаться быть взрослыми. Сколько им осталось? И сколько нам? И что мы выиграем, оставшись на острове одни-одинешеньки, но гордые?

Я молчала, медленно опуская взгляд к его пыльным кроссовкам.

— Я вернулся к матери. У меня, кроме нее, никого нет. Что ты мне предлагаешь? Хлопнуть дверью и уйти в никуда?

Я уперлась взглядом в собственные кроссовки.

— Я ничего тебе не предлагаю… Даже напиться, потому что ты за рулем и потому что меня ждут дети… И потом у меня после вчерашнего ужасно болела голова. Я так и не научилась пить.

— И не надо учиться, Ясь. У тебя же все хорошо. Ну… Нет проблем, которые нельзя решить. А на некоторые можно просто забить… Я уверен, что плюсы в твоем браке перевешивают минусы… И разлука — она иногда помогает…

Я усмехнулась — хотела улыбнуться на его наивные слова, да вот не вышло, а вышла ехидная ухмылочка.

— Нам с тобой разлука не особо помогла…

Джек вскинул голову, и мне тоже пришлось поднять глаза.

— Помогла, — проговорил он медленно. — Двадцать лет прошло, а словно вчера расстались. Я просто, как самая настоящая свинья, воспользовался тем, что твой муж далеко… Я хочу приехать в субботу, но я приму твое «нет»… И даже «да» будет простым «да» — ты права, мне не хватает общения с сыном, и если мое общество тебя не напрягает, и если Ярослав будет не против…

Я усмехнулась еще противнее.

— Ты сделал все, чтобы запугать моего сына до полусмерти.

— Прости, не хотел… — и он действительно смутился, пошёл пятнами. — Я думал помочь тебе… Но если это медвежья услуга, я пойму, все пойму…

Да что мы можем понять, это же, как у Кикабидзе: Нас людская молва повенчала, не поняв, ничего не поняв. И я даже озвучила чужие строки, не голосом, а шепотом, но Джек понял намек и, конечно же, вспомнил продолжение:

Осень знойное лето остудит, бросит под ноги красную медь. Пусть людская молва нас осудит. Не согреть, нам сердца не согреть.

Пусть и не озвучил. Он молчал, стиснув зубы и губы, а я сжала пальцы в кулаки, еще не понимая, с кем собираюсь воевать.

— Какого цвета котенок? — спросила, чувствуя на ресницах соленую влагу.

— Рыжий… Везет мне на рыжих…

Я на секунду зажмурилась — интересно, в кого Володя рыжий? У Сомовых рыжих не было. Наверное, в Маринкину екатеринбургскую родню. Вот что за злодейка-судьба! Неужели не могла подкинуть обычного серого котенка? Ну, можно полосатого, как наша жизнь, состоящая лишь из серых и черных полос.

Наконец Джек протянул руку, и я вложила в его ладонь свои мокрые дрожащие пальцы — он сжал их крепко-крепко, но не подарил спокойствия: я содрогнулась от макушки до кончиков пальцев. Уже даже не спрашиваю, как быть подле тебя спокойной — научи хотя бы такой казаться.

— Прибавим шагу или побежим?

— Я не умею бегать… Только висеть вниз башкой, как летучая мышь.

Хотелось шутить, да не шутилось. А ведь учили всякие коучи: улыбайся и счастье войдет в душу. Не вошло, хотя деловая улыбка приклеилась ко мне на долгие годы. Помог личный тренинг на рабочем месте от господина Матвеева. Не знал тогда этот добрый человек, что роет себе яму… Как по Петлюре: зачем я это сделала, надела платье белое, кольцо на руку нежную, на голову фату… Если говорила другому, что его люблю. А сейчас — не люблю, но страдаю по нему с не меньшим накалом страстей. И как с этим бороться? Только уйти. А что если там действительно котёнок?

— Все ты умеешь!

О чем он подумал? О тех километрах, которые мы в болевом шоке преодолели после аварии, чтобы найти помощь? И не нашли… Только добили себя окончательно. Но давала ли нам судьба выбор? Или наказывала просто так, ни за что… За то, что посмели полюбить сердцем в те жуткие времена, когда власть предержащие с экранов учили молодёжь любовью просто заниматься…

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍— Ну… — я усилила рукопожатие ещё больше. — Тогда побежали!

Это было тяжело — в горку, под горку, непросто вновь почувствовать себя юными с бурлящей кровью. После стольких лет, когда в обоих бурлила совсем другая субстантивация. Мы коснулись капота Рав-4 одновременно: палочка за себя. Мы теперь не вместе, а каждый за себя и ещё за людей, которые по нашему допущению появились на свет.

А котёнок на свет не вышел — выглядывал из дырки между аккумулятором и монтажным блоком. В глазах страх — человеческий. Крошечного человечка. Так страшно детям, у которых родители рушат привычный им мир… Моим детям. И его сыну.

— А я знаю этого котёнка! — воскликнула я против воли. — Правда, заочно. Ты ж у пруда стоял. Через дорогу дом тети Нади! Алиса сказала, что кошка, которую тетя Надя подкармливает, недавно окотилась. Я и объявление видела на доске у правления — с просьбой забрать котят.

— Я не могу. Он слишком маленький. Да я и не готов к новой ответственности пока…

Джек не смотрел на меня, упираясь в капот руками и даже бутылкой. На что намёк — на то, что с моими детьми готов только играть? Или я накручиваю себя, и весь этот разговор только о котёнке.

— Доставай. Я отнесу его обратно к кошке… Утром. Ночь пересидит в коробке. У меня их много! Если от страха не умер, не умрет и от голода. Давай вынимай!

— Да если б я знал как! Полить водой?

— Зверь! — прорычала я. — Живодер!

— Вынимай сама тогда!

— Зачем полотенце?

— Прочитал в сети, что можно положить его, и котёнок сам по нему выберется. Типа, по металлу и пластику когти скользят.

Я сунула полотенце в дырку — оказавшись накрытым с головой, бедняга ещё пуще разорался. Тогда я сложила полотенце вдвое и бросила под капот.

— Давай отойдём? — обернулась я к Джеку. — Дадим ему время сообразить, что к чему… У тебя есть что-то в машине? Ветровка? Худи? Свитер? Тебя уже зажрали… Или садись в машину… Хватит комарьё кормить…

Но он решил накормить меня — поцелуями. Без предупреждения. Или чтобы снова заткнуть. Я все сказала и в кляпе не нуждалась, нуждалась в другом. И он мне это дал или я взяла сама. Его — в свои руки, в сильные — натренированные в позе летучей мыши. Они удерживали меня на весь и сейчас в безвоздушном пространстве его объятий.

Поцелуи Джека становились все настойчивее, руки грубее. Плевать на футболку — растянет, выкину… Он спасал лицо от комаров на моей груди, и сердце окончательно остановилось. Что я делаю? Что позволяю делать? И чем все это мне грозит?

— Джек!

Будь ворот пошире, он бы вынырнул в него и поймал уже мои губы, но пришлось спустить к втянутому пупку и опуститься на колени. Ему. Он стиснул мою талию до размера осиной и прижался шершавой щекой к горячей коже живота. Вот и все, да?

— Я снова, Ясь, не знаю, что с тобой делать…

Я обхватила его голову руками, чтобы он не думал отстраняться от моего живота. Не нужно видеть сейчас моих глаз, чтобы понять, что я чувствую…

— Не знаешь? Двадцать два года назад тебя это не остановило.

— Потом мне было жутко стыдно за свою неуклюжесть и тормознутость.

— А мне больно.

— Но я верил, что потом тебе будет со мной хорошо. Сейчас, прости, не верю, что боль пройдёт.

Он вырвался из моих рук, запрокинул голову, и я в страхе прикрыла глаза — не хочу гадать, что он думает и чувствует сейчас на самом деле. Хочу просто чувствовать его тело — вдруг мне больше ничего от него и не надо?

Я снова опустила руки, но уже не на голову, а ему на плечи, но придавить к земле не получилось — Джек вырос и снова возвышался надо мной. Не поднять головы не получилось — его пальцы отыскали мой подбородок.

— Зачем ты это делаешь? Ради мести мужу?

Я рискнула раскрыть рот — и у меня это получилось.

— А просто так хотеть тебя нельзя?

— Насколько? На день? На этот год? Пока к мужу не вернёшься? Встречаться тайком? Все, как обычно? Только тогда это имело смысл… У нас были планы на совместную жизнь. А сейчас что? Просто секс?

— А разве этого мало?

— Хочешь проверить меня? Как отвечу? Да как бы ни ответил, — усмехнулся он горько, усиливая хватку на моем подбородке. — Все равно буду козлом… Верно?

— Зачем тогда целуешься со мной?

— Потому что не могу удержаться… Но ширинку могу не расстёгивать. Понимаешь? Ты же не посторонняя мне баба… Разве можно вот просто так… Потому что стоит…

— С чего-то нужно начинать… Или давай забирай гитару и вали!

Я уперлась ему в грудь — попыталась оттолкнуть! Скала! Сейчас скрутит руки и профессионально засунет в машину. Но ведь именно этого я и хочу… Не его в своей жизни — а тепло его тела для себя. Живу-то я давно не для себя. У меня дети и собака, которая меня не любит. А дети? Любят ли…

Джек не отступил, наоборот сильнее прижал меня к железу, разомкнул ногой колени, чтобы мне легче было удерживать равновесие, но даже на ширине плеч мои ноги не находили опоры. По кочкам, по кочкам… До ровненькой дорожки я так и не доберусь. Не с Джеком уж точно.

— Проверяешь, насколько я мужик, да?

Дыхание обжигает, а я и так уже вся мокрая. До трусов.

— А что для тебя быть мужиком?

37. Мужик

— Быть мужиком — это не трахать бабу, а любить и заботиться о ней. Но сейчас это делает другой мужик… И я обязан уважать его права на тебя.

Сказал как отрезал — только руки не убрал. Вот и все уважение к чужой собственности…

— Если эта баба — я, то я не нуждаюсь в заботе.

Пауза. Ничего не сказал, только, кажется, сильнее стиснул мне плечи.

— Я уже в том возрасте, когда могу сама о себе позаботиться…

Молчит — каких именно объяснений он от меня ждет?

— Джек, мне не семнадцать и даже не тридцать. Мне почти сорок, а в этом возрасте женщине уже не на сильное плечо хочется опереться, а на что-то другое, пока оно сильное…

Лицо Джека было совсем рядом — глаза сужены, я их такими уже видела: злится — оно и понятно. Услышал не то, что хотел.

— Довольно цинично, Славка. Не ожидал услышать подобное… От тебя.

— Ты услышал другое… Что хотел, а не то, что я сказала…

— Разъясни тогда для тупого.

— Давай уж с тебя начнем! — вскинула я голову, и наши губы оказались совсем рядом, но всеми чувствами вместе взятыми я понимала, что поцелуя не последует.

Его, возможно, не будет уже никогда. Значит, не судьба…

— Я, кажется, понятно выразился…

— Наша вашу не понимать… Ты о чем думал-то, когда полез целоваться? Что я колечко сниму и мужу ручкой помашу? Вот так, по щелчку твоих пальцев?

Джек молчал, но и рук не убирал.

— Если нет, то чего сейчас на попятную пошел? Неинтересно без охоты, что ли? Расстроился, что я так легко согласилась? Или тебе баба в дом для спокойствия нужна? Так у меня дети от другого.

— И что? — разлепил он наконец склеенные клеем злости губы. — Для меня твои дети не проблема.

— Вот как? — я против воли хмыкнула. — Я заметила… А для меня, знаешь ли, проблема, потому что у них замечательный папа.

— От которого ты их увезла. От добра добра не ищут, как бы не зря люди говорят…

— Люди вообще много брешут. Я и не ищу им другого папочку. Жизнь, знаешь ли, намного сложнее, чем кажется. Мало найти непьющего работящего мужика, который души в детях не чает…

— А что еще надо? — перебил Джек.

— Нужно быть рядом с ним счастливой женой. Я не буду тебе врать. Это не так. Поэтому я уехала. Работа — это всего лишь одна составляющая. Большая, да — я хочу получить от него финансовую независимость и тогда, возможно, уйти…

— А дети как? Зачем тогда ты отправляешь Ярослава в Москву? Если ты научишься жить без мужа, то как ты научишь сына жить без отца? Он так без матери жить научится скорее…

— Так тому и быть тогда…

— Ты что, обалдела? — Джек встряхнул меня. Я даже, кажется, на пару секунд лишилась под ногами опоры. — Это же твой сын!

— Так это и Влада сын. С какой такой стати он обязан жить с матерью?

— Он тебе что, не нужен?

— А что, он не нужен отцу, что ли? Почему Влад должен жертвовать обоими детьми? Кто решил, что Ярославу со мной будет лучше, чем с отцом? Кто? Мужики, которым лучше скинуть ребенка бабе и пойти искать новую?

Странно, что в машине не образовалось вмятины, когда Джек оттолкнул меня. Или оттолкнулся от меня, шагнув на дорогу.

— Машина!

Я заметила свет от фар боковым зрением явно раньше него. В ушах шумело и мотора я точно не слышала. Машина затормозила, но не перед Джеком, а чтобы предложить помощь. Ну да… Стоят двое перед открытым капотом и ругаются…

— Все нормально, — буркнул Джек. — Застрявшего в моторе котенка вытаскиваем.

Мужик не поверил — полез проверять, а там и баба его подоспела. Она и вытащила котенка — легко, но, возможно, котенок просто одумался и воспользовался предложенным полотенцем, в которое я его сейчас завернула и прижала к груди.

— Что делать с ним будете? — поинтересовалась спасительница.

— Хотите взять?

И я чуть было не протянула ей полотенчатый сверток.

— Нет, нет… — начала она открещиваться. — У нас собака.

— И у нас собака…

Я не специально произнесла слово «нас», вырвалось — подсознательно не хотелось дополнительных вопросов. И продолжать бессмысленный разговор с Джеком не хотелось втройне. Он захлопнул капот. Я стояла в трех шагах от него. Если что-нибудь скажет, я и за мяуканьем расслышу. Но он молчал.

— Не научили тебя в автослесарном котят вытаскивать…

Он обернулся и бросил коротко.

— Я его не окончил. Садись в машину.

— Я пешком дойду.

— Ночь. Никуда ты одна не пойдешь. Я сказал — села! Быстро!

Злость и во взгляде, и в голосе. Ну я же понимала, на что нарываюсь, называя черное черным, а белое белым. Серая белая ночь и не ночь, и не день. И отношения с недомолвками ни к чему хорошему не приведут. А правда глаза колет обоим.

Я залезла на заднее сиденье, чтобы не пристегиваться — с котенком в руках это было не удобно. И заодно чтобы не сидеть с Джеком локоть к локтю. Он не обернулся. Даже не взглянул в зеркало заднего вида. В новых машинах камеры искореняют в водителях привычку смотреть в зеркала. К тому же, даже если Сомов до сих пор ими пользуется, сейчас у него была веская причина проигнорировать зеркало — мое отражение в нем.

— Я надеялась, что дорогу отремонтируют. Если уж не заасфальтируют, то хотя бы выровняют. Двадцать первый век на дворе…

Я не особо хотела говорить с ним, но молчание плющило виски — а сердце сжималось страхом, что сейчас Сомов придумает какую-нибудь глупость. Когда погоду в доме уже обсудили, остаются дороги…

— Надо было в Москве сидеть. Там плитка, а здесь болото.

— А что если я соскучилась по нашему болоту?

Тишина. И мне бы не ойкнуть на очередной колдобине — а Джек будто назло машину не жалеет, чтобы мне по жопе надавать за сказанное. Так котенка б пожалел — животинка и так натерпелась… Мальчик это или девочка — не успела рассмотреть, а что было в объявлении про рыженького, не вспомнить.

Молчит, гаденыш…

— Если ее весной подсыпали, а к июлю так раздолбали, то что будет в сентябре? Или когда дожди пойдут? И как обстоят дела с уборкой снега всю зиму?

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍— Тебе спросить больше не у кого?

— А тебе трудно ответить, что ли?

— Меня здесь три года не было.

— Да здесь за двадцать лет ничего не поменялось!

Джек резко дал по тормозам. Встал посреди дороги. Впрочем, тут обочины не было: высокие заборы да кусты, прижимание к которым оставит на полировке неизгладимый след.

— Зачем эти полумеры?

Он обернулся, сжимая подголовник пассажирского кресла.

— Подсыпка дороги?

Я уже переспросила, когда сообразила, о чем речь. Он не стал уточнять — понял, что я поняла.

— Я развожусь уже лет семь. Это сложно.

— Жене три года.

— Ну… Так бы я четыре года была уже в разводе.

— Разводиться с мужиком и спать с ним, не предохраняясь, очень умно для тридцатилетней бабы… Нечего сказать…

— Раз нечего сказать, молчи! — огрызнулась я.

— Почему ты ее Женей назвала?

Глаза в глаза, и я не собиралась опускать свои: ни первой, ни второй. В руках котенок — зачем мне видеть его беспомощный взгляд. Я не его человек. Я вообще не человек. Я — женщина. Возможно, неправильная…

— Потому что ничего другого не пришло мне в голову…

Смотрит и ничего не говорит. Сомов! Котенок все повизгивает.

— Потому что я постоянно о тебе думала. Ты это хотел услышать? Да, Сомов! Черт тебя возьми! Как же я тебя ненавидела! И я хотела снова звать Женей того, кого я люблю. Сложно понять?

— Сложно принять, — проговорил он. — Что мы теперь будем делать?

Я пожала плечами.

— Жить. Идти вперед. Чтобы открыть другую дверь, нужно закрыть предыдущую, а у моей замок выбит и ее сквозняком туда-сюда носит.

— То есть ты можешь к нему еще вернуться? — Сколько же злости в его голосе. — Ради детей? Или денег? Что тебя держит подле мужика, которого ты не любишь? Привычка?

Я снова пожала плечами.

— Он хороший отец, я тебе уже сказала.

— Послушай, Ярослава, — Джек сильнее сжал подголовник. — Парень скорее примет другого отца, чем другую мать. И мужику легче полюбить чужого ребенка, чем бабе стать доброй мачехой. Твое место в Москве займут, ты глазом моргнуть не успеешь.

Я хмыкнула — горько.

— Это у нас в Москве только так? А в Питере мужики никому не нужны? Год прошел. Чего ж тебя до сих пор к рукам-то не прибрали?

— Сопротивляюсь… Но не обо мне речь. Оставь Ярослава в Питере. Даже если не со мной… Не нужна в его жизни посторонняя баба.

— Он любит отца. Он любит Москву. И вообще… Ему тринадцать. Пять лет и все… А, может, и того раньше… Он вырос. Я положила на него еще шесть лет своей жизни. Больше, увы, не могу… После тридцати пяти довольно сложно найти место без связей. После сорока — практически невозможно. А я не очень верю в то, что Влад не взбрыкнет и не вытурит меня с работы.

— Сколько тебе нужно денег, чтобы не чувствовать себя ущербной?

Не отведу взгляда — даже не надейся! Я не кисейная барышня, чтобы потупиться… Туплю — да, бывает, но не с деньгами.

— Я не хочу с тобой это обсуждать.

— Мне кажется, именно со мной и надо это обсуждать, — прорычал мне в лицо Сомов.

— Джек, не будь идиотом! — повысила я голос. — Мы чужие с тобой люди. И уж точно я не собираюсь прыгать к тебе в койку вместе с детьми.

— А как ты собралась сделать это без детей? Хотя бы без Жени?

— А ты уверен, что мне в твоей койке будет хорошо? — спросила с нескрываемой издевкой.

— И ты решила сразу проверить, да? Мы, кажется, уже не в том возрасте, когда то, что в трусах важнее того, что в голове.

— Но еще и не в том, когда это совсем не важно. Я не собиралась искать в Питере мужика. Не прямо вот сейчас… И ты прав, ты мне не посторонний, но увы… Мы выросли, и я действительно не знаю, что у тебя в голове.

— В твоей-то каша… Я знаю, — усмехнулся Джек и отвернулся.

— Не отворачивайся!

— Тебе в пыли стоять нравится? И слушать кошачьи вопли? Может, я тебя домой уже отвезу? Мне еще в город ехать, если забыла…

Я ничего не забыла — даже сказать лишнего. Господи, ну чего я выделываюсь? Можно ж было выдать голую правду: я в разводе, дети не в курсе, потому что у меня проблемы с работой и свекровью. Про проблемы с сыном я уже сказала. И вообще — у меня маленький ребенок, и я не знаю, как привести в дом мужика. И более того — не знаю, нужен ли мне мужик. А ты… Ну, так блин — ностальгия, не более того. Нужно с вами, Евгений Владимирович, для начала хотя бы познакомиться. Для начала? Для начала непонятно чего.

— Поехали… Остаться не предлагаю. На эту ночь у меня аж три ребенка, но я справлюсь…

— Я бы не остался, даже если бы ты предложила. Но в субботу я приеду. Полчаса с гитарой, так полчаса… Заваришь витаминного чайку, не откажусь… Без всякого намека. Просто ты завариваешь его очень вкусно.

— Женя, только не говори про меня матери, ладно?

— Дурак, что ли… — теперь он не только глянул в зеркало заднего вида, а даже подмигнул. — Не скажу. Не бойся.

А я боялась. Только совсем не тети Тани. Я боялась себя. Боялась, что в ностальгическом бреду и с хроническим фиаско в постели, совершу роковую ошибку. С Джеком. Или с Владом. А пострадают больше всех дети.

38. Дурында

Целоваться на прощание мы не стали. Для начала — не хотелось, хотя бы мне. Во-вторых, целоваться под окнами спальни сына — акт безумства, которому не песни поют, а по факту которого у виска крутят. А в висках сейчас стояло жалкое мяуканье спасенного на мою беду котенка.

Мы распрощались до субботы простым кивком головы, хотя и не давали друг другу согласия ни на что. Слишком разные у нас с Джеком желания. Его — выказать заботу настоящего мужика: Сомов уехал, лишь когда я закрыла калитку. С той другой стороны, где меня ждала моя нынешняя жизнь, а не прошлая или будущая, эфемерная, которая рассыпалась по дороге пылью — и не золотой, а самой что ни на есть обыкновенной.

Я опомнилась? Нет, мне стало еще больнее — и за упущенные в жизни возможности из-за наглого предательства родственничков, и за то, что я могу потерять сейчас, связав жизнь с Сомовом, спустя двадцать лет, которые дались мне с превеликим трудом. Пусть остальные думают, что все время я жила за широкой спиной — они не знают, что эта спина раздавила мои юношеские мечты, пусть заодно и показала красивый взрослый мир. И этот мир рассыпется, словно карточный домик, сразу, как только человек, подаривший мне сильную спину, повернется ко мне этой самой спиной.

Влад честный человек и обман не съест. А он не дурак, чтобы поверить, что я не знала о том, что Сомов вернулся. Но ведь это правда! Я не знала… Но иногда правда выглядит как чистейшая ложь.

— Мам, ты где была?

Ярослав вышел на веранду, как только я на нее поднялась. Одет. Полностью. Не спал — значит, видел, как мы с Джеком приехали вместе. Или хотя бы слышал — в тишине машину не пропустишь.

— Котенка спасала, — показала я сыну сверток.

Тут и врать без нужды — алиби пищит у меня в руках.

— Откуда?

— Из мотора Женькиной машины! Все прелести деревенской жизни в одном флаконе. Ну чего ты стоишь?

Я улыбалась от безысходности и одновременно от счастья, что пришла не в пустой дом и не к надувшемуся подростку, которому вынь и положь билет на Сапсан.

— Возьми ключи от Лесовичка. Я бросила все пустые коробки в багажник. Принеси одну. И, смотри, Берьку, не выпусти!

Псина уже разошлась, учуяв врага рода собачьего.

— Заткни его как-нибудь! Пока этот засранец Женю не разбудил. А я пойду в баню!

И пошла. Джек забыл закрыть ее на замок, я включила свет и присела на лавку.

— Ну вот что ты орешь? Мне же тебя все равно нечем покормить!

А действительно, каким образом ему давать хотя бы воду? Умеет ли он пить из миски и вообще… Я взяла его голыми руками, а он может лишайный…

Машина пикнула, багажник хлопнул, и снова писк сигнализации — и котенка тоже. Ярослав возник на пороге через пару секунд — еще чуть-чуть и придется нагибаться, чтобы лоб не разбить. Вот к чему такой высокий порог было строить? Но строителя нет рядом, не спросишь. Или другого спросить — чего так вымахал в тринадцать! Получишь еще кличку «Шланг»…

Ярослав поставил коробку на пол и протянул ко мне руки, но я не отдала котенка.

— Он может быть лишайным!

— А ты чего взяла тогда?

— Дура потому что…

И вообще все, что я сделала в последние два дня, умным не назовешь. Но какой ум, когда у меня шарики за ролики при виде Сомова зашли. И, наврав ему с три короба, я погребла весь свой разум под кирпичами этой дурацкой лжи. Да и какая может быть правда с моей стороны, когда свою правду Евгений Владимирович держит за семью замками и столькими же печатями. Ничего не сказал про себя. Только свои желания озвучил. И грудь теперь болит не только из-за его непрошенных поцелуев, но и от смятенных чувств, которые ну никак не помогают ответить на извечный вопрос, что делать. Кто виноват, мы уже поняли…

Я расстелила на дне коробки полотенце и, по максимуму подняла бортики, чтобы котенку не выбраться было из нее на свободу. Затем попросила Ярослава отыскать на кухне пластиковую мисочку.

— Для воды, для чего же еще? — ответила я на дурацкий вопрос сына. — Молоко кошкам только в детских книжках дают…

— А чем тогда ты кормить его собралась? — так и не ушел мой сын выполнять приказ.

— Я знаю, где живет его мама. С утра отнесем котенка домой.

— А я думал, мы его себе оставим…

— У нас собака.

— И что?

Такое серьезное недоумение на лице, аж плакать от смеха хочется.

— Выражение «как кошка с собакой» тебе ни о чем не говорит?

— А может он Берьке понравится?

— А может он — это она? У котят ничего не поймешь. И если даже понравится, то скорее на зубок. И вообще мне еще один член семьи не нужен.

— Я заберу котенка в Москву.

— Боже мой, ты даже с собакой погулять не можешь, а тут нужно будет кормить и лоток менять! Иди воду принеси, кошатник фигов…

Я закончила на злой ноте — ну что, у кого-то были тамагочи, которые ломались, а теперь детям живую игрушку подавай, чтобы мне котенка через неделю прислали обратно «говорящим письмом».

Когда Ярослав вернулся с водой, я попросила его закрыть дверь и выпустила котенка из коробки, чтобы не замочить картон. И котенок тут же забрался под дрова, сложенные под лавкой. Отлично!

— Пойдем в дом! Пусть сам тут разбирается…

— А если ему страшно?

— Ярослав, пошли!

Страшно было мне — от всего происходящего со мной и вокруг меня. Я сказала Ярославу, что собираюсь в душ и если он не почистил до сих пор зубы, пусть идет первым. Конечно, он без напоминания ничего не сделал. Осенью мы планировали поставить ему брекеты, которые чистить придется специальной щеткой и зубочистками — кто за всем этим будет следить? Влад? Не ставить тоже не вариант — прикус плохой, хоть и внешне между зубами нет дырок. Срок лечения нам обозначили в два года. Если протянем до следующего лета, то как он тогда в шестнадцать с девчонками целоваться будет? Что делать? То, что мне придется ехать в Москву и вести его к ортодонту, сомнений не было никаких, а потом сопровождать раз в месяц на осмотр. Обновлять ему гардероб тоже придется мне — и пусть все это можно сделать онлайн, но приучить ребенка выворачивать носки, прежде чем бросить в барабан стиральной машины, у меня до сих пор не получилось. Конечно, на это есть специально обученные женщины… Но ведь тетка не полезет к нему в шкаф, чтобы узнать, сколько грязного он запихнул туда просто так… Курс молодого бойца за месяц Ярослав не пройдет. Не со мной.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍— Одежду брось в машину, — поймала я его на пороге.

— Ты же запретила мне в трусах по дому ходить!

— И трусы брось. Наденешь наверху чистые, а то грязные неделю под кроватью проваляются. Я отвернусь…

Еще бы удержаться и не побиться головой об стену. Интересно, будь Ярослав девочкой, дочь было бы легче отпустить жить с папой? Или папа просто должен быть другим? Но как — папа как раз таки занят совсем другим, зарабатыванием денег. Пока работала мать, он содержал дом в чистоте — мне это Любовь Львовна рассказывала. Потом она наняла уборщицу ему в квартиру. Я никогда не убирала грязь в его доме. И сейчас, оглядываясь на непротертый стол, поняла, что живя на даче погружусь в совсем другую жизнь. Я и не готовила ж толком. То бабушка принесет еду, то доставку закажем, то пригласим женщину, которая готовила нам завтрак, обед и ужин на несколько дней вперед. Сейчас я ни с кем не договорилась об уборке и готовке, и не представляю, где искать такого человека на даче. Нагрузка на работе будет большая, как найти время на кухонную работу? Да и не умею я готовить. Ярослав прав — жрать мою еду невозможно! Перебираться в город? Но ведь там летом пыль столбом… И я так и не решила про жильцов. Искать съем для себя, чтобы вышло баш на баш? Но я опять-таки не знаю своего бюджета.

Как-то я не совсем профессионально подошла к планированию самостоятельной жизни. Возможно, Влад это просек с самого начала, но не подсказывал ничего, потому что его цель — чтобы я вернулась в Москву. Его даже не коробит, что он не подходит мне, как мужчина. Может, конечно, считает в душе, что дело не в нем, а во мне — и шило на мыло не поможет. Но ведь есть только один способ проверить… Только, похоже, Сомов для этого не тот кандидат. Мне нужен не муж, мне нужен любовник… Приходящий. Нет, даже не так. К нему могу приходить только я. На пару часов после работы. Раз в неделю. Вот ведь дурь какая…

39. Мальчик

Думала не усну, но уснула — вода в душе оказалась живительной, но не в смысле взбодрила, а убрала из головы мысли, не дававшие мне спать. И я бы, наверное, не проснулась до самого обеда, если бы на меня не насела Женечка с требованием показать котенка. Ярослав, забыв про предупреждение о лишае, заперся с ним в бане.

— Да что ж такое!

Возмущению моему не было предела. Собака носилась по двору и орала — погулять с ней явно не погуляли.

— Я гулял с ней! — заорал Ярослав в ответ, когда я с порога бани спустила на него всех словесных собак.

Успела накинуть на майку худи, но все равно замерзла — от нервов. Утро уже почти что распогодилось.

— Давайте отнесем котенка маме! А потом сами сядем завтракать.

Завтракать… А я вчера забыла поставить кашу. Но в холодильнике были глазированные сырки и много чего для бутербродов. Завтрак голодного дачника был нам обеспечен.

— А через месяц можно его от мамы забрать? — спросил Ярослав, закрывая за мной и сестрой калитку.

— Один раз выгулять собаку без напоминания еще не показатель ответственности! — отрезала я, чуть не добавив:

«Ты бы у папы для начала поинтересовался, хочет ли он в дом рыжего кота!» Да и вообще какую-нибудь живность. Шнауцера ему подарили друзья… Я просила вернуть собаку, понимая, что это будет на мне с младенцем на руках или на дог-вокере, но Влад вдруг уперся рогом, заявив, что дети должны расти с собакой, да и подарили ему пса той же породы, что была у него в школьные годы. И с кем теперь живет этот пёс?

Женечка вышагивала рядом со мной с гордо поднятой головой, но не потому, что гордилась мамой-кошакоспасительницей, а потому что заладила за братом «давай оставим котенка, давай оставим…» У меня и так дома полная котовасия!

Но Вселенная сговорилась с моими недругами. Я долго стучала в закрытую дверь, пока соседка не перегнулась через забор и не сообщила, что тетя Надя уехала в город. У дома стояли миски, но кошки-мамы нигде не было видно, а бросить котенка на произвол судьбы у меня рука не поднималась — вернее, не опускалась. Я только крепче прижала к груди мяукающее полотенце.

— Ярослава, это ты, что ли?

Я кивнула. Попыталась вспомнить имя соседки — не получилось. Детей моего возраста у нее не было, так что не общались.

— А я-то думаю, кто это такой знакомый… Ты в гостях тут, что ли? У кого?

— Мы снова дачу тут купили. Передайте тете Наде, что мы рыженького котенка забрали…

— Для дочки, да? Как зовут-то дочку?

— Женя меня зовут.

Минута тишины, но все подуманное осталось при соседке. Она не Алиска — не выдала мне в лицо про не остывшее чувство к Сомову. И все же не совсем промолчала:

— А я, кажется, Женьку вчера видела… Думала, обозналась. Не обозналась, выходит…

Что выходило из ее мозгового штурма: что Сомов приехал ко мне?

— Мы к Юре Шумову на юбилей все приехали. Ладно, мы пойдем… У меня сын дома один…

— У тебя еще и сын…

К чему такие реплики? Что мои уехали отсюда до рождения у меня сына и не всем все сообщили? Да к тому, что мне надо свалить побыстрее. Хоть стометровку до дома сдавай!

— Ярик, Берьку на поводок и в машину! — скомандовала я с порога.

— Зачем? Почему у тебя котенок?

— Там никого нет. Поехали в ветеринарку. Пусть его проверят и еды дадут. Ну что вылупился? Что еще можно сделать?

— Мы его оставляем себе, что ли?

— Я не знаю! Сейчас его нужно накормить. Вам я что-нибудь куплю по дороге. Давай в машину! Живо! Заодно коробки выбросим! Принеси ту из бани. Да пошевеливайся!

Когда он вернулся, я всучила ему полотенце с котенком, а сама разгребла место в багажнике для собаки. Сетка будет отгораживать Берьку от злейшего врага. Женечку я пристегнула в автокресло, а Ярослава посадила вперед с коробкой на коленях. Его лицо было странным — то ли растерянным, то ли довольным. То ли голодным… Голодным точно был мой живот.

— Мам, ты можешь ехать поаккуратнее? — взвыл Ярослав на очередной колдобине.

— Тут иначе не проедешь!

— Тогда не гони!

— Медленнее всю душу вытрясет…

— Так мы ж не завтракали! — и через минуту. — А как котенка назовем?

— Ты еще с папой не говорил! И вряд ли поговоришь — не слышишь, как Берсерк заходится! Да заткнись ты уже! — обернулась я назад, и Женечка тут же передала мои слова по испорченному телефону, но полностью и четко, со знанием дела.

Да, научу я ребенка хорошему!

— Давай я ему прямо сейчас позвоню!

— Вот сейчас точно не надо! Давай сначала послушаем, что ветеринар скажет.

До ближайшего городка — минут двадцать ехать, и Берька не закрыл пасть даже на одну минуту! Какая тут кошка в доме! Или кот… Ярослав нашел в Яндексе ближайшую ветклинику и даже сам позвонил туда, чтобы узнать примут ли нас без записи. Пришлось звонить в другую — там сказали, что ждут нас.

— Ты гуляй с собакой. Я возьму Женю с собой.

Персонал улыбчивый, ко мне тоже улыбка приклеилась, а вот Женя искренне радовалась котенку, которого уже считала своим. Хотя это котёнок брата. Почти что москвич!

— Мы его нашли на улице. Так что проверяйте на все, что надо.

Мы договорились, что заберем котенка через час. За этот час мы зашли в кафе и взяли по омлету, а потом пошли на рынок, чтобы купить собаке кость вместо кляпа! Ну и детям фруктов и разной прочей заморозки, которая вкуснее маминой еды. От пиццы я открестилась — до обеда не долежит, так что в другой раз.

— А для котенка мы ничего не купим? — поинтересовалась Женечка.

— Подожди. Нам еще доктор ничего не сказал.

Но доктор ничего и не сказал — плохого. Только что это мальчик и нужно будет обязательно его потом кастрировать. Ага, Влад точно этим озаботится, ждите! Попросила дать рекомендацию по кормам и вообще хоть минимальную инструкцию по уходу за маленьким котенком. И поняла, что все равно придётся часами висеть с Машкой на телефоне. Ну хоть не Джека будем обсуждать!

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Пришлось возвращаться в зоомагазин. Хотелось позвонить Сомову и сказать ему пару — а, может, и тройку — ласковых за рыжее дополнение к моей больной голове! Секса не было, а последствия есть! И расхлебывай сама… В общем, по-мужски!

Когда я шла с двумя пакетами к машине, зазвонил телефон. Точно ведь он! Но оказалась моя мать. Первое желание было не перезванивать. Но все же, собрав волю в кулак, как и пальцы, я вызвала ее номер голосом.

— Извини, мы в магазине были.

— А когда вернетесь?

— Через полчаса, наверное, а что?

— Тогда я у тети Нади вас подожду.

— Мам, ты что, приехала? — не поняла я. — Ты ж не собиралась. И тети Нади нет, она в городе. Ярослав, угомони пса! — рявкнула я со всей злостью, которая завладела сейчас мною.

Вот только матери мне сейчас не хватало! Еще не все в душе улеглось, если вообще уляжется. Я думала, у меня еще есть время собраться с мыслями и с силами перед встречей с дорогим семейством Дубровиных. Если день с утра не задался, то и от вечера не жди ничего хорошего. А у нас еще даже не обед! Ну, слава богу, есть, что поджарить… Судака-то слопали вчера всего.

— Мам, посмотри… Там сзади калитка может быть открыта. Только от речки подняться надо, не через нас. Там заколочено. Лесенка раздолбана, так что осторожней будь.

— Я не пойду туда. Найду, у кого тебя подождать. Ты там не гони главное, у тебя дети.

И так сказала, точно я про детей забыла.

— У меня еще и собака!

— И котенок! — закричала Женечка из автокресла, но бабушка ее, к счастью, не услышала.

— Ты одна или с папой?

— Одна.

И снова мне ее голос не понравился.

— На такси хотя бы?

— На электричке.

— Ненормальная… Хоть бы позвонила, я тебя бы со станции встретила.

Это же два разных направления. Ей пришлось в город на электричке ехать, потом на метро на другой вокзал, к нам почти час и полчаса пешком от железной дороги. Во сколько же она выехала? С ночевкой, надеюсь? Потому что мне совершенно не хочется тащиться к ним на дачу и тут же ночью обратно. А куда я денусь теперь от котенка?! Как с младенцем, к дому прикована. Спасибо, Джек, удружил!

— Ничего. Ходить пешком в моем возрасте полезно.

— Ладно, мам. Я отключаюсь. И поехала.

Вместе с крышей, которая точно на соплях у меня держится.

40. Бабушка

У калитки нашей бабушки не оказалось. Я немного расстроилась. Нет, расстроилась я очень сильно! Не то, чтобы хотела, чтобы она прождала меня на ногах, как последнюю маршрутку, но очень не хотела, чтобы мать собрала по дачам все сплетни, точно грибы после дождя. Но то, что она теперь в курсе про Женьку, сомневаться не приходилось. Я закрыла ворота и позвонила матери.

— Мы дома, приходи, — только это и сказала.

Ну и получила в ответ такое же краткое:

— Иду.

Ну и я — иду на плаху.

— Оставь котенка в переноске у себя в комнате, закрой дверь и возвращайся разгрузить машину, — скомандовала я, открыв сыну дверь в дом.

Сама осталась на улице у калитки. Женечка стояла рядом. Ждала бабушку, которую не особо и помнила, и я напомнила ей, что это баба Тома, а не баба Люба. Кажется, по пальцам можно пересчитать, сколько раз они виделись.

Баба Тома явилась с большой сумкой на плече — явно не со сменкой, а с гостинцами для внуков. Я обняла мать довольно сухо, больше для приличия, и отстранилась с сумкой в руках, чтобы передать ее Ярославу, который стоял в сторонке, потому что стеснялся подойти.

— Отнеси на кухню и возвращайся, — отдала я очередной приказ.

Женечка вот не стеснялась, с интересом смотрела на бабушку, но ручками не тянулась.

— А у нас теперь котенок есть, — заявила она вдруг. — Но мы имя еще не придумали. Да, мама?

— Почему? Придумали. Есть котенок по имени Гав. А у нас будет котенок по имени Рав.

— Почему Лав?

Да, звук «Р» она еще не выговаривает, но это не мешает моему младенцу глаголить истину. Потому что нашли котенка в моторе Рава, а нашел тот, кто оставался на данный момент моей единственной любовью — ван лав…

— Потому что мне так хочется…

Непонятно, что мне сейчас хочется, кроме как рвать и метать. Причем, волосы совсем не на своей голове. Я перевела взгляд на мать. Живет на даче, копается в грядках, а бледная… Как смерть. Тоже ведь на плаху пришла.

— Ярослав, пошевелись! Все растает нафиг!

Собаку он тоже запер, и Берька орал на весь дом. Дурдом! Бедлам! У меня все прелести материнства в одном флаконе.

— У вас же и так собака есть, какой еще кот?

— Рыжий, — обернулась я к матери. — Мы у ветеринара только что были.

— Мам, а кормить его надо? — обернулся Ярослав с веранды.

— Через два часа. Его в клинике накормили. Чайник включи по дороге. И его Рав зовут.

— Мам, ты че? Еще четыре добавь… — понял мой сын, откуда ветер дует.

— Ну, четыре лапы у него и так имеются.

— Давай лучше Гарфилдом назовем?

— Ты сначала научись лазанью делать, — пошутила я по поводу мультяшного толстого рыжего кота, повернутого на итальянской кухне.

Я не смотрела на мать — мне не хотелось к ней оборачиваться, не хотелось читать осуждение или, не приведи бог, вину в ее глазах. Мне не нужны извинения — это будет еще большим кощунством, чем простая констатация факта: да, доченька, я сломала тебе жизнь.

— Не забудь про чайник. Бабушка с дороги.

— Я не голодная. Меня чаем напоили.

— Тетя Света или тетя Зина? — спросила я про мать Алиски.

Мать ничего не ответила — поняла намек. Протянула внучке руку, и та приняла ее.

— Хочешь котенка посмотреть?

Мать осторожно поднялась на веранду, покосилась на мой гамак, помогла Женечке открыть дверь, и бабушка еле успела выставить ногу, чтобы остановить шнауцера. К счастью, Берька не кусается, только вопит. И тут явно растерял всю ярость под дверью в комнату Ярослава.

— На место! — оттащила я пса за ошейник, понимая, что к месту мы его так и не приучили.

На кухне чисто — это Джек погонял Ярослава. На столе еще валяются салфетки. Вот честно — что вы все от меня хотите? Я совершенно нехозяйственный человек. Я по другому хозяйству спец — по складскому.

— Отпусти бабушку руки помыть.

В ванной у меня чисто, потому что Ярослав принимал душ всего один раз, а Женечку я так и не искупала. Плохая мать — наверное…

Дочь стояла около двери, пока бабушка мыла руки. Ярослав попытался накрыть на стол, его не протерев. И на мое замечание среагировал не хватанием за спонжик, а сдиранием со стула футболки Джека.

— Куда ее убрать?

Вопрос на засыпку. И не потому, что мать смотрит мне в спину, догадываясь, чья это футболка, а потому что я понятия не имею, куда ее положить.

— Брось мне на кровать! — рубанула я с плеча. — Все равно поведешь бабушку к коту.

Ну, хоть грязные трусы под кроватью не валяются и на том спасибо моей прозорливости. Вонючие кроссовки я просила Ярика держать на улице — это нечто! И не объяснишь, что модные вэнсы хуже советских кедов с километровыми шнурками.

Мать молча прошла мимо, а я — к раковине за тряпкой, чтобы протереть стол. Вот не надо учить меня жить, вот не надо… Свекровь за все время только один раз позволила себе прийти ко мне без звонка. И то, чтобы защитить меня от себя самой. Сейчас я один на один с действительностью. Взяла телефон. Пропущенная эсэмеска от Джека: «Мне вынесли мозг похлеще, чем в восемнадцать. Готовься. Твоей тоже позвонили…» Черт, и как я пропустила сообщение, оно пришло аж в восемь утра. Написала в ответ: «Мать у меня в гостях». Ответ пришел сразу — вали все на меня. Да пошел ты! Так и написала. А потом добавила: «Дети оставили котенка», в ответ: «Я не хотел, честно». Захотелось снова послать, но вернулись дети и бабушка.

— Чай готов. Есть ягодный, если кто-то хочет…

— А витаминный? — вякнул Ярослав.

— Нет, — ответила Женечка. — Дядя Женя весь выпил.

— Мог бы сам вчера заварить, — отвернулась я от матери к сыну. — Прекрасно знаешь как, но ждешь, что тебя обслужат. Обслуги тут нет, все сам, пожалуйста.

Он не понял, чего я огрызнулась, но молча сел за стол, не возбухнув. А вот Берька снова орал наверху.

— Их надо познакомить, — заявил Ярослав.

— Пей чай и знакомь. Это твой кот.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍— Тогда почему ты называешь моего кота машиной?

— Потому что если бы не машина, кота бы не было. И если бы я нашла его мать, то тоже бы кота не было. Пожалуйста, не грузи меня еще и котом!

— А если папа не согласится его взять?

— Звони бабушке Любе — пусть она берет. Что ты от меня хочешь? Кто будет разнимать кота с собакой, няня?

Ярослав вскочил из-за стола без чая.

— Не смей отцу звонить! Пусть ему кто-то другой настроение испортит с утра. Не ты!

— А что мне тогда делать?

— Да ничего не делай! Выпусти кота из переноски. Тете Маше позвони — пусть она расскажет тебе, как с кошками обращаться.

Ярослав насупился:

— А ты сама можешь позвонить?

— Это твой кот! Я этого кота не оставляю! Ты решил жить самостоятельно, вот и живи! Начинай с заботы о коте! Может, и за собой убирать научишься!

— Ярослава!

Это голос подала мать. Так хотелось повернуться и сказать «Не лезь!» Но мы просто посмотрели с сыном друг другу в глаза, и он ушел наверх.

— Женечка, пей аккуратней. И быстрее, а то через десять минут тетя Лена придет.

— А ты не уйдешь?

— Мы с бабушкой Томой погуляем чуть-чуть. Пока ты тете Лене игрушки свои покажешь. Можете достать новые из коробки…

Я на секунду зажмурилась и выдохнула. Сверху донеслась музыка. Ярослав вчера унес к себе гитару.

— Да, мы решили попробовать позаниматься, — ответила я на вопрос матери, не сказав ничего про учителя.

И тут же узрела на лестнице Ярослава.

— Можешь дяде Жене позвонить? Я забыл, где открытые струны…

Я чуть не протянула ему телефон — потом сообразила, что Джек может сказать не просто «Слушаю!» Впервые я вовремя послушалась здравого смысла. Под жестким взглядом матери я вызвала Женькин номер.

— Все так плохо? — ответил он тут же, и по характерному шуму, я догадалась, что он в машине.

— Ты сейчас один или как? Просто Ярослав хочет спросить тебя про гитару.

— У тебя все хорошо?

— Да, ну ты можешь поговорить с ним? Он тебе сейчас позвонит со своего телефона, — поймала я еще одну умную мысль и поделилась с сыном Женькиным контактом.

Ярослав утопал наверх. Мать продолжала сидеть молча перед полной чашкой чая. Я не стала спрашивать, чего она не пьет. Мне как раз позвонила няня, и мы вместе с Женечкой пошли открывать ей калитку.

— Лена, мы уйдем на полчаса. Если будут проблемы, звоните.

У них проблем не будет. Будут сейчас проблемы у меня — с матерью.

41. Полянка

— Ты зачем мне врала? — спросила мать за калиткой.

Мы начали спускать к речке — на бережку никого не будет, далеко от участков, да и на них нет знакомых. Соглядатаев и доносчиков.

— А ты мне зачем? — не стала я ни наезжать, ни извиняться.

— Ты ж прекрасно понимаешь, зачем. Чтобы жизнь у тебя нормальная была, — мать говорила, глядя строго вперед. — И она у тебя была. Зачем ты все сломала? Ради чего? Ради кого?

Я молчала — риторические вопросы не нуждаются в ответах.

— Зачем наврала про дачу?

— В чем я соврала? — тут уж я действительно удивилась, но шаг не сбавила.

Мы шли нога за ногу, чтобы полянка не слишком быстро кончилась. Нам же на двадцать лет нужно растянуть крохотный берег нашей речки.

— Что купила ее?

— А я действительно ее купила.

— Выкупила для него за деньги Влада? — ахнула мать. — И не стыдно?

Ах, вот что она удумала! Сама или доносчики подсказали? Даже не хочу знать, кто именно накапал престарелым родительницам на взрослых детей. Ну, меня-то еще в супружеской измене обвинили, наверное, но взрослому свободному мужику-то чего за бабой не побегать? А потому что мы для них не взрослые, мы малолетние дурачки… Которым надо погрозить пальчиком. И заодно ремнём всыпать!

— Для начала — за свои. Я в официальном разводе, мама. И сделка оформлена на меня, и деньги ушли с моего личного счета. Будет здесь жить Женька или нет, я сама решу.

Секунда тишины. Сердце сильнее майского грома.

— Теперь я понимаю, почему вы детей поделили. Женя не от Влада, да? Потому и Женей назвала?

Да ешкин кот! Кто-то сериалов пересмотрел в своем самом активном возрасте!

— Он сбежал в Испанию от ответственности, а потом одумался, развелся и вернулся к тебе? Ты Владу-то сказала?

— О чем я должна была ему сообщить? Что у его бывшей тещи больная фантазия разыгралась?

Мать замерла. Встала, как вкопанная:

— А что я не так сказала?

Хорошо еще не закричала.

— Да все не так! Женя — дочь Влада. Сомова я позавчера впервые за двадцать лет увидела, но я не собираюсь тебе ничего доказывать. И оправдываться тоже не собираюсь. Я даже не спрошу тебя, как ты могла так со мной поступить! Я только прошу сейчас не лезть в мою жизнь. И так как ты не лезла в нее последние пятнадцать лет, сделать это тебе будет совсем не сложно.

— Совсем не лезть? То есть видеть ты нас у себя не желаешь? И с внуками общаться мне не разрешишь?

Ее глаза блестели — даже вот не знаю, чем именно: обидой, гневом, злостью…

— Я никому ничего не запрещаю. Но к вам не поеду, извини. Мне и до этого не хотелось видеть Катьку, а после разговора с Сомовым — тем более. С двоюродными братьями мои дети все равно почти что не знакомы.

— Дима на дачу не приезжает, — сказала мать про старшего внука-первокурсника, которого наша Катя родила в восемнадцать.

— Мам, ты меня поняла… Вы приезжайте в любое время. Но мы вашими гостями не будем.

— Ясно, — закусила она верхнюю губу и сделалась совсем старой.

И мне вдруг стало ее жаль, но кто же знал… До всего этого я постоянно предлагала свою помощь, пусть только финансовую. Она же предлагала свою помощь только Катиной семье, не думая про себя совершенно.

— Катька тебя шантажировала, да? Поэтому вы дачу продали?

Когда мать промолчала, я не выдержала,

— Или тебе стыдно было Женьке в глаза смотреть, после того, как ты плюнула ему в лицо?

Поняла, что мне больно — и боль никуда не денется. Это я поняла сразу.

— Мы продали дачу, когда он еще в Екатеринбурге был, или у тебя с математикой проблема? — выдала мать зло.

— У меня с родственниками проблема. Других проблем у меня, к счастью, нет. Ну, еще с котом и собакой, но это решаемо. С вами — что-то сомневаюсь.

— Ты детям про Сомова сказала? — почти что перебила меня мать.

— Что я должна была сказать? У меня с Сомовым ничего нет. Хотя я и свободная женщина и могу делать, что хочу. Но я еще и мать, и мы с Владом сами решим, как и когда сообщить детям о нашем решении расстаться. У нас есть план, и мы ему следуем…

— И как же Сомов со своей гитарой в него вписывается? Я было уж подумала, что он в доверие к старшему ребенку втирается. Ему не привыкать чужих детей воспитывать!

В глазах вызов — чего, чего она только что сказала?

— Ты это о чем? — переспросила я тихо.

— А ты что, одна только не в курсе? — голос ее взвился. — Володя не его сын. Твой Женька Маринку с хвостом взял.

В голове сразу всплыли слова Джека про разные «но» в его расставании с женой. Вот они — какие «но»… Так что ж она ему общего ребенка не родила? За столько лет брака!

— Ты мне этого не сообщила! — ответила я с вызовом.

— А я и не знала до сегодняшнего дня. А вот почему твой Женя тебе не сообщил — вот это вопрос! А что он тебе вообще про свой развод сказал?

Так — сбор сплетен продолжается, но я не собираюсь принимать участие в удачном дачном соцопросе!

— А я не спрашивала. Мне это неинтересно. Про чужую семью. Мне очень интересно было узнать про мою собственную.

Мать снова сжала губы.

— А ему про твою? Тоже было интересно?

— А что про мою спрашивать? У меня все в шоколаде. Дача не в кредит, а наличными. И я замужем!

Я подняла руку и обнаружила на пальце лишь след от кольца… Черт…

— Из-за котенка сняла… — буркнула я полуправду.

— Татьяна, как сын вернулся из Испании, всем растрезвонила про Маринку и ребенка… — продолжала мать начатое, будто и не было эпизода с кольцом. — Никто и не знал, что это не его сын. Думали, прижили его на Урале.

— Прижили? — хмыкнула я, чувствуя в груди неприятное жжение. — Слово-то какое… Мам, ты тут старосветская помещица, что ли?

— Помещица тут ты! — и мать повысила наконец на меня голос.

И не выдержала — разревелась. Нет, просто начала тихо плакать. С собой сумки нет, платок вытащить неоткуда, утиралась ладонями. А я не жалела ее — не кривила душой. У меня у самой на душе было в тот момент более чем хреново…

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍— Маринка его как липку обобрала.

Ага, до нитки прямо… По машинке не скажешь.

— Это тетя Таня так считает? — спросила я с не меньшим вызовом, чем мать, когда бросала мне в лицо обвинения в измене мужу.

— А как еще считать? Хорошо, что бабкина квартира на ней, а то Маринка бы заставила продать и квартиру, чтобы в Испании купить жилье для себя и сынка. Женьку видеть там она не планировала. Два года терпела, чтобы помог обустроиться на новом месте. И водить ее научил… Ну что так смотришь? Для нас ведь очень хорошо, что язык у нее длинный оказался. Ты теперь понимаешь, на каком свете живешь. Задумайся, почему Татьянин сыночек к тебе банным листом в первый же вечер прилип! Подать на развод не попросил еще, нет? Попросит, вот увидишь!

Она уже отплакала свое, только глаза немного красными остались. Теперь бы мне не зареветь от досады — ну вот чего ей неймется со своими советами!

— Я ж сначала решила, что Женька твоя от него, а теперь ясно вижу, что он просто приспособленец…

— Мам, не надо обсуждать со мной Сомова! Эта тема под запретом, если ты вообще хочешь со мной общаться. Если нет, то иди к подружкам сплетничать! А меня дети дома ждут. Собака и еще теперь кот!

— Ты хочешь, чтобы я уехала?

Вопрос брошен был как вызов. Будто я тут на турнире или словесной дуэли.

— Мам, я ничего не хочу! Я не хочу копаться в прошлом. У меня достаточно проблем в настоящем, которые я решаю без посторонней помощи.

— Ты сама себе их придумала! Если не Сомов, то зачем? У Влада другая, да? Чего ты отмалчиваешься? Сказала «а», давай уже и «бэ» говори!

— Вот скажи мне, какая тебе разница?! — Не ответила, пришлось добавить: — Я в разводе и точка. И сейчас наша с Владом задача сделать этот развод для детей как можно менее болезненным. И я сказала тебе о разводе только для того, чтобы ты отстала со своими вопросами. Все, ноу комментс, ясно?

— Я поеду домой. Я не собиралась тебе мешать. Просто не поверила, что ты снова с ним… После Владислава это уму непостижимо…

Только бы ничего не ответить, только бы не дать новой пищи для сплетен. Я уже никому не верю — да почему же они все такое трепло, дачные подружки, бабки у подъезда! Другого слова нет! Есть, конечно… Но у нас в доме такие слова под запретом. Пока под запретом!

— Я отвезу тебя в город, — сказала я, что должна была сказать.

— Не нужно. Даже на станцию не нужно. Сама дойду. Не в первый раз.

— Мам, ну хватит! Перед кем ты ломаешься? И еще… Если кто-то узнает, что я в разводе, я пойму, откуда ноги растут.

Пауза. Из тех, что стоят женщинам первого седого волоса.

— Я никому ничего не говорила и не говорю про тебя, — отчеканила мать.

— Но при этом всех слушаешь! Даже когда меня грязью поливают!

— Так в нашей семье только ты умная, никого не слушаешь… Ничего не видишь вокруг себя!

— Так получилось, я очень долго была дурой, что доверяла вам. Больше нет, не доверяю никому. Я сама по себе.

Мы уже обошли полянку кругом почета. Трава подле участков оказалась нескошенной и пришлось подниматься наверх и идти мимо знакомых «дворов». Алискиного тоже. Мать Егора выскочила на дорогу. Мать Егора… Да, я общаюсь с ней только из-за Ярослава. Даже если не они науськали наших матерей, то мне все равно не о чем говорить с родителями Егора.

— Ярослав к нам не придет сегодня?

— Не знаю. Пусть Егор ему позвонит. Сами решат. Не маленькие.

Алиске не понравился мой взгляд — догадалась? Или просто решила не мешать мне с матерью, поэтому и живенько смылась к себе на участок.

— Мам, я тебя отвезу к автобусу. Так быстрее. И на метро всего пара остановок.

— Не надо, я сама.

И не смотрит на меня, только себе под ноги.

— Ты же сюда примчалась, не о себе волнуясь — что уж тут волноваться, поздно. Так и я о тебе волнуюсь. Довезу до автобуса. Пусть Женечка с няней подольше пообщается. Мне скоро в офис выходить.

— А ты со мной хочешь подольше пообщаться?

Мы не сбавили шага, не повысили голоса.

— Без проблем. Если не касаться запретных тем.

42. Пицца

В бабушкиной сумке оказались сладости — из тех, которые родители детям не покупают. И, конечно, шоколадные яйца. Женечка поспешила сообщить, что у неё лежит точно такое же в холодильнике: дядя Женя купил, а мама отобрала…

Здесь бабушка должна была задать классический вопрос: милая внученька, нравится тебе этот дядя или нет? Однако наша бабушка тактично промолчала. Про маму тоже.

А я на нервах чуть не забыла сказать Ярославу про Егора.

— А можно он придёт к нам кота посмотреть?

— Пусть приходит…

Мне стало на все плевать. Плаваешь в реке с говном и не чирикай. Хотя кот намного лучше телефона. Пусть кота гладят, чем сенсорный экран! Я сказала, что через час буду дома: никого не обижать, ни с кем не ругаться. Тетю Лену слушаться.

Меня бы пассажирка еще послушала: не обидела и не поругалась со мной на прощание.

— Ярослава, ты же не думаешь снова начать с Сомовым?

Да, мать хватило лишь до асфальтовой дороги. Наверное, слова на колдобинах обратно в горло от зубов отскакивали.

Я ничего не ответила, следила за поворотами. Как и в жизни — не знаешь, что тебя ждет, пока не повернешь, пока новый шаг на жизненном пути не сделаешь. А путь этот совсем не розами выстлан. Нет, именно розами, но дикими — у них шипов больше.

— Понимаешь же, что ему нужна не ты, а дача. Ну и ты, может быть… С московскими алиментами. И большой зарплатой…

— Мам, для всех я замужем.

Вот и место аварии. Как только Сомов спокойно каждый раз здесь проезжает! Меня вот и через двадцать лет подтряхнуло. И сейчас — снова.

— Ярослава, найди себе достойного, — не унималась мать, не слыша за моими словами просьбу оставить меня в покое. — Ты ведь красивая, еще молодая, женщина. С образованием. С достатком. Ты можешь выбирать…

— Красивые умные женщины с достатком обычно живут одни…

— Но не с птушником же!

— У него вышка, мама! И что ты заладила: Сомов, Сомов! Я замуж не собираюсь! Я там пятнадцать лет пробыла!

— Почему вы развелись? Слава, я никогда не поверю…

— И не верь! — не хотела я слушать очередной бред. — Занимайся Катей. А у меня моя собственная жизнь, за которую в ответственности только я.

— Слава, вот не надо на Катю только наезжать! Это я попросила ее послать Сомова. Она хотела тебе помочь, как и я. Нормально устроиться в жизни, да хоть бы и в Москве. И посмотри, как ты живешь! Да никому из нас такое даже не снилось. И Владислав… Ну как можно сравнивать его с Сомовым?

— Мам! — я чуть по рулю не ударила. — Я не сравниваю его с Сомовым. Когда мы развелись, Сомова не было рядом! И не планировалось. И сейчас мы случайно встретились у Юрки.

— Ещё скажи, тебя случайно занесло к Юрке?!

Вот чего, скажите, орать в безвоздушном пространстве машины!

— Не случайно. Пошла на старых знакомых взглянуть.

— И что увидела? Поняла, что это не тот уровень? Дошло до тебя наконец, о чем я тебе твердила все это время? Они гопота…

— Все с вышкой!

— Да все ваше поколение с вышкой! С псевдовышкой! И не с одной, да толку-то с их образования… Слава, не дури! У тебя дети. У них должен быть нормальный пример перед глазами. Продай эту чёртову дачу! Уезжай от всех них подальше! В Москву возвращайся. Пусть отец их хотя бы на выходные берет…

— Он взял Ярослава навсегда. Мама, хватит учить меня жить. Сорок на носу… Еще раз скажешь про Сомова, я назло тебе его в дом приведу, ясно?

— Ты этого не сделаешь. Ты поумнела…

Нет, мамочка, за эти два дня я подурнела — может, не на лицо, но мозгами точно. В семнадцать была намного умнее — говорила Сомову валить в Москву подальше от родственничков и немедленно, а он — подожди да подожди. Дождались. И через двадцать лет ничего хорошего от родителей ждать не приходится.

— Мам, Джек в прошлом…

И я не врала. Джека больше нет. Нет человека, с которым я строила радужные планы на будущее. Есть какой-то непонятный мужик, который предлагает свою помощь, чтобы разгрести Авгиевы конюшни моего настоящего. И, возможно, я даже знаю, почему… Не бывает такого, чтобы женщина не пыталась удержать мужика ребенком, тем более повесив ему на шею чужого. И не хватался бы мужик за бабу с выводком, если бы… Если бы мог иметь собственных детей. Не знаю, когда он это понял — до Марины или после женитьбы, но эти знания управляют его сегодняшними действиями. Найти мать-одиночку в Питере дело двух минут, и явно, как он и намекнул, мать уже составила список кандидаток в невестки, более покладистых, чем Марина. Поэтому тетя Таня и накинулась на сына фурией, когда узнала, с кем сыночек провел выходные! С замужней бабой!

Евгений, Джек, Женечка… Только бы не сказать ему случайно, что я все знаю… Чужие дети — труд титанический, а тут другое: это же Ясины дети, и зовут их так же, как мы планировали назвать наших общих. Можно и забыть, что не ты отец. Ну, если, конечно, Ярослава Валентиновна не будет орать в лицо «Но ведь ты не папа!» Да кто ж знал, что это удар ниже пояса, кто б знал… Меня ведь ты тоже таким окучиванием последнего дыхания лишил — может, и не давил на жалость, да вот задавил…

Что делать, как быть? Как бы быстрее высадить мать на автобусной остановке и… Поехать за пиццей. Точно подмазываюсь к детям — простите свою неразумную мать. А ведь такая и есть, совсем без мозгов!

— Ярик, я пиццу заказала. Так что только минут через сорок дома буду. У вас все хорошо? — позвонила я сыну.

— С пиццей еще лучше будет. Можно тогда Егор останется на обед?

— Пусть только маме позвонит.

А я позвонила папе Ярослава.

— Влад, у нас проблема, — начала после приветствия.

— С кем или с чем? — спросил он резко. — С чем — это не проблема. Это просто деньги. Дети здоровы?

Все это было выдано пулеметной очередью.

— У нас теперь кот живет. Котенок. Месячный.

— Ты что, рехнулась? Только не говори, что ты собаку мне отдаешь! Берька не может сидеть в квартире один. Ты же знаешь. Он никогда один не оставался.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍— Это Ярик кота нашел, — соврала я. — И он ныл, как маленький, чтобы его оставить…

— Не могла сказать «нет»?

— Ты бы видел, как он его на руках держит. Ему будет легче с кошкой, понимаешь?

— Ты к детскому психологу, что ли, сходила?

— Влад, хватит язвить! Это судьба. Она не всегда бьет, иногда она дарит подарки. Этот котенок — подарок. Ярослав боится тебе звонить. Скажи мне «да», пожалуйста. А когда твой сын тебе позвонит, сделай вид, что это для тебя сюрприз. Приятный.

— Я не хочу кота! Ярослава, что тут непонятного? — повысил Влад голос.

У меня аж уши заболели — не надо было подключать телефон к динамикам.

— А я собаку не хотела — ты меня слушал, разве? — не стала я следить за уровнем собственных децибел в закрытой наглухо из-за работающего климат-контроля машине.

— Это такая месть? Запоздалая? Как и моя ревность, да?

Да чтоб у тебя когда-нибудь память отшибло!

— И как потом собака с кошкой уживутся?

Когда «потом» — хотелось спросить, но я не спросила. Знаю, когда. Знаю, зачем спрашивает…

— Я не загадываю на год вперед. Я тебя очень прошу взять Ярослава с котом. Или уговорить остаться со мной. Оставить кота со мной просто так — не вариант. Это кот Ярослава.

— Ну а в Испанию ты как поедешь с котом?

Черт, у меня августовский отпуск совсем из головы вылетел.

— Как и с собакой. Найду передержку. Влад, пожалуйста… Мы же оба хотим, чтобы Ярославу было хорошо.

— Если бы мы оба этого хотели, ты бы в Питер не поехала.

Я набрала воздуха в легкие. Побольше. Но воздух оказался очень тяжелым, и я чуть лбом на руль не упала.

— Влад, не надо убеждать меня в том, что у нас с тобой нет проблем личного плана. Они есть. И чудесным образом за меньше чем неделю разлуки не рассосались.

— И ты решила поблядовать, так?

Сердце на секунд пять замерло, и я проглотила язык.

— С чего ты взял? — выплюнула его обратно.

Влад хмыкнул там, у себя в Москве.

— Ну а как ты тогда решила рассасывать проблему личного плана?

— А без мужика это сделать никак? — За паузой не последовало чужой реплики. — Мы решили попытаться жить друг без друга. Вдруг нам понравится.

— А детям? Им как это может понравиться?

— Влад, ты понимал, что это будет сложно. Ты не маленький мальчик.

— Я большой дурак, что отпустил тебя. От этого больше проблем, чем толка.

— Влад, может тебе из дома просто выйти надо? Посмотреть на мир вокруг. Друзей старых вспомнить…

— Если я проведу ночь с бабой, тебе легче, что ли, станет? — прорычал Влад. — Легче пойти налево второй? Скажи уже нормально, что ты просишь у меня разрешение завести любовника.

Теперь мой лоб смотрел в потолок. Веки сами собой закрылись.

— Влад, мы в разводе. Я не обязана просить у тебя разрешение, чтобы спать с другими мужиками. Странно, что ты этого не понимаешь. Я позвонила по поводу кота, а вшивый начал о бане! Котенок, кстати, очень симпатичный. Рыженький. И Ярослав расстроится, если ты скажешь ему «нет».

— Да какое «нет» я могу сказать, когда ты уже сказала ему «да», притащив кота в дом! Если кот сдохнет, это будет на твоей совести, потому что я не собираюсь становиться кошатником! Вот как хочешь, так и решай эту проблему. Как Ярослав не кормил собаку, так он не будет кормить и кота!

— Это твоя собака. Была…

— Все, мне некогда носить с тобой решетом воду. Бай.

И отключился — да хоть не звони ему больше! Начнешь с ним за здравие, а потом хоть на кладбище ползи…

43. Старшая сестра

Пицца творит чудеса — и не только с детьми. Я даже на свою Машку не сумела обидится, когда та выдала:

— Не было забот, купила баба котенка…

— Знаешь, даже если Ярослав только пару дней с ним провозится, это все равно хорошо.

— Домашние животные, как и дети, — это навсегда…

— Маша, я все прекрасно понимаю, но… Иногда просто невозможно, неправильно, сопротивляться судьбе… Иногда кто-то там лучше знает, что нам нужно… Особенно, когда мы не знаем… От слова совсем.

Я говорила про кота, а думала про Джека. Ни на секунду не переставала о нем думать. Смотрела на детей Влада и додумывала, какими бы они были, если бы ждали с работы папу Женю. Ответа не было — я даже не понимала, кем сама могла бы стать с ним или просто без Влада. Вся моя учеба прошла точно в тумане, под гнетом несчастной любви, и только с Владом я начала просыпаться — он вывел меня за руку из тупика, показал мир, научил в нем жить. Возможно, не поторопись мы с детьми — не послушайся я маму — мы бы прикипели друг к другу намного сильнее или разбежались, не деля бесцельно прожитые друг с другом годы.

Я развелась с Владом из-за Джека, но я ведь не ушла от него к Сомову. Его не планировалось в моей жизни и пока не планируется — так отчего я чувствую себя виноватой, будто предала Влада. Мы больше не семья. У нас общие дети, но и только. Я не могу контролировать его желание оставаться вместе, но во мне такого желания не было и нет. Я разводилась с трезвой головой. Это сейчас она у меня пьяная после Юркиного юбилея.

Мама, как мы и договорились, прислала мне сообщение, что добралась до дачи. Я не стала спрашивать, когда она привезет ко мне папу. Про остальных знать вообще не хотелось. И, кажется, такое нехотение было обоюдным. Сестра стандартно не выказывала никакого интереса к моей жизни. Даже факт переезда в Питер и покупка бывшей дачи Сомовых не заставили Катьку набрать мой номер и узнать ку-ку я или со мной еще жить можно? Жили мы каждая своей жизнью и узнавали новости друг друга через испорченный телефон той, которая нас родила от одного и того же мужчины, хотя ничего общего у меня с сестрой не было.

Изначально Катькина цель была побыстрее выскочить замуж и родить ребенка, чтобы привязать к себе мужика. Ну, она опутала муженька еще и денежными сетями, продав родительскую дачу. Катюша оказалась очень удобной невесткой — или житье-бытье на коммунальной дачи заставляло всех казаться довольными жизнью. Забеременев на первом курсе, вышку Катя так и не получила, и сейчас жизнь безжалостно вытолкала ее в кассиры. Ну и на том сказала бы судьбе спасибо — что ее вообще куда-то взяли. Должна я была в такой ситуации помочь родственникам деньгами? Даже если так, я этого не сделала по одной очень веской причине: подачка с барского плеча, а так бы восприняла мою помощь сестренка, поставила бы жирный крест на нейтрально-прохладных отношениях с немногочисленными родственниками.

Сейчас Катя тоже не позвонила — и именно сейчас я была очень рада факту нашего необщения. И вообще это даже как-то подняло сестру в моих глазах — хоть душой, красотка, не кривила, выказывая лицемерно сестринскую любовь. Они хотели, как лучше… Ага… Дурь, конечно, но я вдруг вспомнила, как-то еще мелкой Катька ляпнула, что обязательно выйдет замуж первой. И разговор этот состоялся после дурацкой песни «Летнего сада» — «Старшая сестра». Я тогда долго смеялась, уверяя ее, что мы настолько разные, что никогда не влюбимся в одного и того же парня. И вообще у нас три года разница — пусть выходит первой, я никуда не спешу… Ну, в пятнадцать я уж точно замуж за Джека не собиралась… Наш поцелуй на чужой свадьбе в совершенно нежном возрасте не считался. Это только Катька в двенадцать уже о фате невесты мечтала. Ну а в семнадцать мною владело одно желание — удрать с Джеком из-под родительской опеки куда подальше, а официально или нет, значения не имело.

Сейчас официально отношения у меня были только с двумя людьми — Ярославом и Евгенией Матвеевыми, остальные интересовали меня только постольку, поскольку мешали мне жить спокойно. На данный момент список возглавлял Сомов, потому что сердце учащенно билось даже в его отсутствие. Мы с ним как на качелях — которые если раскачать, одно место отобьешь, а если один слезет, другой останется без всякой опоры под ногами. Спрашивается, вот черта лысого надо было на эти качели залезать!

Восемь вечера с «незнакомого номера» пришло сообщение: оставь, пожалуйста, заднюю калитку открытой и баню. Я утром уйду незаметно.

Нет, он ведь даже не спросил — можно или нельзя. А почему? Не потому, что боялся отказа или наоборот верил, что соглашусь. А потому что решил подчеркнуть, что все его проблемы из-за меня и поэтому решать вопрос крыши над его головой обязана именно я!

«Раньше одиннадцати не суйся!» — отправила и похолодела: дашь палец, руку оттяпает. Но ведь учат помогать ближнему, а уж куда быть ближе, чем Сомов был для меня. Влад не стал таким даже через пятнадцать лет брака. С ним было спокойно — от первого дня и до последнего! И это спокойствие, вместо чувства безопасности, вызывало приступы тошноты. А нынешние шевеления вызывают только раздражение. Другие скажут — не ценишь, дура, что имела. Может это вы, советчики, не понимаете, чего у меня не было? Учащенного сердцебиения, вот чего.

К счастью (не моему, а Джека), никто из моих детей не захотел пить чай — витаминный. Как и спускаться вниз: Ярик запустил сестру в комнату с котенком, и Берька теперь носился по лестнице вверх-вниз и орал на меня, что я не помогаю ему с приступом — потрясет-потрясет бородой и снова в одиночную атаку пойдет. А я воевала в это время сама с собой и со здравым смыслом — я же не могу оставить Джека на ночь в бане и пригласить в дом тоже не могу. Могу, конечно, ведь диван внизу раскладывается и даже в собранном виде на нем можно выспаться — всяко лучше, чем на полке в бане. А у меня даже лишней подушки нет! Взяла декоративную с дивана и плед. Схватила ключи от бани и оставила все это добро в предбаннике. Принесла туда термос и бутерброды — пусть думает, что хочет, потому что ничего лучше я придумать не могу.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Впрочем, никто не запрещает ему поужинать в городе. Я не обязана его еще и кормить. Или он так не думает и ждет от меня женской заботы? Только бы не тепла! У меня уже все холодное — и руки, и душа, и ноги… Только голова горит, а с Сомовом встречаться лучше с холодной. Или вообще не встречаться — закрою дом на замок и завалюсь спать. Я не обещала составить ему компанию. И он больше ничего не написал — кроме, спасибо, я вам не помешаю. Да ты уже помешал — смешал все мои планы на свободную жизнь. Теперь даже свободная футболка давит на грудь так, что дышать становится практически нечем.

Я села на диван, схватила подушку и прижала коленями к животу — весь жизненный опыт последних двадцати лет ушел испариной, которую я вытерла о ту же подушку. Ну чего я себя так накрутила?! Джек признался, что идти ему некуда и не к кому — с друзьями делиться личными переживаниями не в его стиле, а матери нужно дать время выдохнуть. Ну и ему для работы нужна свежая голова без вынесенного мозга. Досталось бедолаге ни за что. Как и мне собственно тоже. Ничего не сделали, а обвинений в свой адрес собрали целый чемодан. Только ехать с ним некуда — мы только-только прибыли на отправной пункт. И, кажется, не брали билет на «машину времени», но вот же — снова оказались в чужих глазах парой и без вины виноватыми…

Джек будет здесь — в двух шагах от меня, но я к нему не выйду. Так я решила и всю прогулку с собакой оглядывалась — вдруг столкнёмся, и тогда от разговора будет не отвертеться, а пока говорить нельзя, все болит… Да и если нас снова увидят вместе, среди недели, тут и ленивый гадость подумает…

Я накормила собаку, выкупала дочь, отправила в душ Ярослава — с меня самой сошло сто потов. Уложив всех спать, рухнула поперек застеленной кровати. Стеклопакеты не пропускают никакого звука. Душно, но я не открою окно — пусть лучше ничего не услышу. Но телефон пикнул достаточно громко:

— Спасибо за заботу. Придёшь? Ещё чай остался…

Многоточия в сообщении не было, как, впрочем, и точки. Точку в отношениях мы так и не поставили, а все остальное я напридумывала себе сама… Но и он, он же тоже сидит в бане и всякую херню про меня думает. Ну почему, почему мне было трудно послать его в баню, когда он попросил у меня крышу над головой?

Во рту пересохло, голова раскалывалась — витаминный чай мне не поможет. Я пялилась на чёрный прямоугольник телефона, но не понимала сути только что прочитанного, как и художественной ценности знаменитого «Чёрного квадрата».

Экран снова вспыхнул — в темно-сером прямоугольнике белым было написано: «Приди, пожалуйста», и в зелёном появился мой ответ: «Дай мне пять минут». Только хватит ли мне их, чтобы успокоить разбушевавшееся сердце и подтянуть разболтавшиеся нервы?

44. Бомж

Господи, Боже ж ты мой! Даже в ту далекую ночь коленки не тряслись так сильно, как сейчас начали за чертовы пять метров от крыльца до бани — я чуть через порог не кувыркнулась.

— Понедельник — день тяжелый? — прижалась я горячей щекой к косяку, чтобы казаться непринужденной.

Но если Сомов хоть чуть-чуть сохранил умение читать мое состояние по лицу, то точно знал, что перед ним снова испуганная пятнадцатилетняя девчонка. Собственно он выглядел не лучше, чем в шестнадцать, когда возомнил себя мужчиной. Челка взъерошена, ворот рубашки расстегнут… Тогда, правда, он был в футболке, и та из-за дурацкой худобы, когда он летом попер в рост, висела на нем тряпкой.

— Дверь закрой, а то комаров напустишь.

Усмешка вышла неестественной — нервной. Я закрыла дверь, отрубая себе все пути к отступлению. Верхний свет не горел, только тусклый фонарик — боже, он решил поиграть со мной в дежавю? Или понимает, что свет в бане может привлечь нежелательное внимание соседей, хотя за глухим забором ничего не видно же… Его самого рассмотреть я успела в свете уличного фонаря, реагирующего на движение. Сейчас на мое движение — даже мелкую дрожь — реагировали глаза, то вспыхивая на бледном лице Джека, то… Загораясь еще ярче. А вот мое лицо сейчас, наверное, темное — от страха, безумного — я до сих пор не понимала смысла Рубикона, который перешла.

— Садись, в ногах правды нет.

И в твоих глазах тоже — я отвела взгляд от довольного лица и уставилась на руку, которая погладила лавку рядом с затянутым в джинсу бедром. Ночь и день не прошли даром — он решил воспользоваться моим предложением тела без души. Ну так что ж… Душа моя все равно в пятках — ее даже днем с огнем не сыщешь, что уж про тусклый свет фонарика говорить.

Я села, и Джек убрал руку, но не обнял, а принялся наливать остатки чая в крышку от термоса. Термос другой, но ощущения прежние — точно расстались неделю назад, и неделя эта была наполнена дурацкими школьными уроками.

Я пригубила обжигающего чая. Рука Джека тем временем чуть не проломила столик — будь на его месте мое бедро, я проснулась бы с синяком. Проснулась? Или я уже сплю — и мне снится моя беззаботная юность — промозглый март, в котором чувства обостряются до предела. Если вообще у настоящей первой любви есть предел.

— Мать выгнала или сам ушел? — взглянула я на него поверх стакана из нержавейки, за которым пряталась от возможного поцелуя, словно за щитом.

— Очень тебя хотел увидеть. Не могу не спать две ночи подряд. Это небезопасно…

А взгляд опасный-опасный, только под ним страх отступает, уступая место совсем иному чувству — полной свободе. От всех и всех обязательств.

— Видел, я тебе подушку с пледом принесла?

— Видел… — глаза еще сильнее вспыхнули. Джек протянул руку и забрал от моего лица пустой стакан. — Я захватил спальник.

— Из дома?

— Из магазина.

— Долго бомжевать собрался? — попыталась я усмехнуться, но вышло криво.

— Пока в полицию на меня не заявишь…

— Дружки отмажут, не боись…

— Нет у меня тут дружков. Я не работал в Питере по специальности. Ни дня.

— Как так получилось?

— А вот так… Так что можешь смело меня выселять… Но, может, на что сгожусь? О бедном гусаре замолвите слово, — запел он тихо, — ваш муж не пускает меня на постой, но женское сердце добрее мужского и… Что-то там про уголок было.

— Там был торт, который коньяком не пропитали… — сжала я губы в миллиметре от его лица.

— В следующий раз приеду с тортом. Можно коньяк отдельно? Армянский пять звезд устроит? Или только Хеннесси?

Я чуть отстранилась, упершись в лавку обеими руками — просто хотелось потянуть затекшую спину, но тут же поймала взгляд Джека, довольно плотоядный, на прорисовавшейся под футболкой груди.

— Я пыталась поддержать культурную беседу в пригороде культурной столицы, а ты все опошлил… — снова сделала я попытку беззаботно улыбнуться и снова потерпела фиаско.

— Как всегда… Сказал же, мы, мужики, все одинаковые…

— А мы, бабы?

— Вы разные…

— И вам хочется разнообразия… — не отводила я взгляда от его не менее напряженного.

— Наоборот… Хочется с одной, но долго. Настоящая женщина — каждый день новая.

Он протянул руку, но я сумела увернуться, и Джек уперся пятерней в обшивку стены. Тяжело выдохнул, но не приблизил ко мне лица.

— Передумала?

Я взяла секундную паузу, действительно секундную.

— Я много чего передумала за сегодняшний день, а ты?

Его рука скользнула по стене на лавку и замерла в миллиметре от моего бедра.

— Решил не гневить судьбу. На день, на месяц, на год — пока не прогонишь… Я хочу быть с тобой. Тайно так тайно, открыто так открыто. Как ты решишь…

— Это не очень честно…

— По отношению к твоему мужу? — перебил Джек зло. — Я знаю, но если тебе на него плевать, то мне и подавно.

— И на меня, и на моих детей?

Он нашел мою щеку, но только погладил. Осторожно, точно проверял, восковая это кукла или живая.

— Нет, ты и дети для меня едино… И ценно.

— Потому что привычно воспитывать чужих детей? — выдохнула я ему почти в рот, и поцелуя не состоялось.

Он и руку убрал, и снова схватился за стол.

— Откуда знаешь?

Злость в голосе, неприкрытая.

— Твоя мать на всю дачу растрезвонила, моей донесли — ну и дальше по испорченному телефону. Почему сам вчера не сказал?

— А с какой стати? Это что, так важно, кто ребенка заделал или все же отец — тот, кто воспитал? Я Володьку из роддома забирал и выкуп за него давал тоже я.

Вот зачем я сказала — это ведь удар ниже пояса, но я не хочу больше этих тайн вокруг… Мы уже так когда-то досекретничались…

— А его отец, что же…

— А его отец не дожил два месяца до рождения сына… Потеря в личном составе. Они приютили меня в Екатеринбурге, приняли, точно родного, ни копейки не брали за комнату, хотя это были и мелочи… Главное, Марина с Володей помогли мне не сдохнуть… От тоски, по тебе…

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍— Ребенок помог?

— Нет, его отец… Марина в честь мужа назвала — Владимир Владимирович он. У него и фамилия Герасимов, как у Марины. Она мою не взяла. Она и замуж-то за меня только в Питере вышла. Я просто так три года ей помогал… Потом предложил поехать со мной в Питер и усыновить ее сына. Но она не позволила, хотя не сопротивлялась особо, когда парнишка начал меня папой звать. У нас и не было с ней ничего, жили как брат с сестрой, а потом она уже из-за сына меня приняла. Реально долго сопротивлялась, на замуж не соглашалась. У нее роды тяжелые были и все, больше она не могла иметь детей. Но мне, знаешь, в тот момент как-то пофиг было — мой это ребенок, не мой… И сейчас тоже… У меня нет этого дурацкого чувства самца. Хотя… Именно поэтому я и развелся. Ну, Маринка меня выгнала… Сказала, что сына я ей вырастил, в Испании мне плохо и… Ну, у меня, типа, еще есть шанс на семью и своих детей. Я сопротивлялся до последнего, но Марина все решила. Собрала меня в дорогу и отправила восвояси. Еще и скандал напоследок закатила, когда я денег решил не брать… А у меня чувство было, будто мне жалованье выплатили за двенадцать лет отцовства.

— Двенадцать? — спросила я чуть слышно.

— Ему столько было, когда пришлось сказать, что я не его отец… Ну, собственно так бы в четырнадцать все открылось. Про фамилию он не спрашивал никогда, поэтому и не приходилось объяснять. Но когда заполняли бумаги на эмиграцию всплыло его настоящее отчество. Ну, собственно пришлось рассказывать про героическую смерть его отца при исполнении. Ну и поэтому я не служил в органах. Марина сказала, что второй раз за мента не выйдет.

— И что же ты делаешь?

— Что? Я же сказал, водить учу… — рука Джека замерла на моей щеке. — А… Это? Глажу тебя, что же еще?

— Тебе сказали семью завести. Куда же ты опять в отцы к чужим детям набиваешься?

Снова рука исчезла, снова голос Джека сделался злым.

— А я напрашиваюсь? Из-за меня ты уж точно разводиться не станешь…

Я сжала губы.

— Или станешь?

Я молчала — сначала надо сказать детям, потом уже ему… Но как сказать детям? Сначала надо, чтобы Ярослав пожил с отцом, попривык…

— Родишь мне ребенка, буду рад. Нет — мне двоих твоих достаточно. Володька тоже иногда звонит.

— У меня спираль, — я с трудом разлепила губы. — Еще три года будет работать. Потом новую поставлю и все уже… Тебе нужно помоложе кого найти. Ну, хотя бы годков тридцать…

Теперь обе его руки оказались на моем горящем лице.

— Дура ты, Ясь! Как была дурой, так и осталась… Я тебя что, на ребенка променяю? Если ты даешь мне шанс… Если ты думаешь, что я смогу…

Он бросил щеку и нашел мои пальцы.

— Ты так и не надела кольцо.

И уткнулся губами мне в ладонь. Сердце кольнуло последний раз и все — я умерла. Окончательно и бесповоротно. Ярославы Валентиновны здесь больше не было. А Яська всегда была дурой. Подле Джека уж точно. Пошла же к реке, а теперь в баню. Дверь в предбанник захлопнулась — фонаря больше не было, а в маленькое окно не проникал свет от луны. Да и была ли луна сегодня в небе. Или от стыда за меня спряталась за облака.

Верхняя полка поднята вверх — я это помню, так что нижняя почти что двуспальная кровать — ладно, сойдемся на полуторке… Но нам же и односпальной достаточно. И спальника — не думала, что они настолько мягкие. Как и руки Джека, и его бритые щеки, и завитки на груди, которых мне еще не приходилось касаться…

— Это снова в первый раз? — прошептал Джек, оставляя на моей шее след от жадного поцелуя. — Или у него башка, как у оленя?

— А ты брезгуешь? Или боишься? Или что? — шептала я, держа его голову в миллиметре от своей.

— Мне плевать…

— Но ты спросил…

— Это не я, — хмыкнул Джек, пытаясь меня поцеловать, но я не давалась. — Это малолетний дурак во мне… Заткни его, пока он еще какую-нибудь фигню не сморозил… Он может…

— Я помню…

Я все помнила — и поцелуи, и объятия, точно они были вчера. Никакой пошлости, только одна неловкость… Конечно, ее можно списать на скользкость спальника и твёрдые стены… Или на страх быть застигнутыми врасплох. Баня открыта, а мой сын не приучен стучаться… Но, кажется, в тот момент я все же не думала о Ярославе, понимая, что он вряд ли обнаружил отсутствие матери. Все мои мысли сосредоточились на Джеке и забытых радостях, которые тот играючи подарил моему телу.

45. Чайка

Кто б мне сказал, по чему именно я плакала, уткнувшись лицом в край пухового спальника — тихо, чтобы Джек, прижавшись к моей спине, не услышал и не понял, что… Оплакиваю я прожитые в оцепенении годы. На что я променяла радость женского бытия? На сытую жизнь с признанием в обществе, где чувства играют последнюю роль, вот на что! А ведь могла послать доброжелателей и найти того, который шевельнул бы во мне не только чувство восхищения своим умом.

Плевать все друг на друга хотели в нашем мире, раз ни одна живая душа за столько лет не поняла, насколько я была несчастной в браке. Мы ведь с Владом не народные артисты, чтобы безупречно держать маски. Просто в нашем обществе финансовая стабильность семьи равна или даже превосходит ее духовную составляющую. Дом есть, недвижимость есть, дети имеются, даже тявкающая собака в наличии — чего этим двоим может не хватать? Похоже, не хватало только одному человеку и только одного человека: мне — Джека.

И вот он тут, в полумиллиметре от меня: горячий и холодный одновременно, как испарина на моем лице. Да, тело все вспомнило, но голова… Он-то пришел с трезвой, прекрасно отдавая себе отчёт в том, что последствия будут с первой же ночи — мои, не его, дети. А я — я думала совсем не головой, переступая запретный порог.

— Останешься до будильника? — спросил Джек, не отлепив губ от моих лопаток. — Я поставлю на шесть. Хочешь, на пять?

— Я не могу. Женя может проснуться, да и Ярослав… Не могу…

Впору завыть в голос! Потому что единственное, что сейчас хочется, — пролежать вот так, переплетая наши ноги, до скончания времён. Что двадцать лет назад, что сейчас — это непростительная роскошь. Дома двуспальная кровать, но впустить в нее Джека я не могу.

— У тебя во сколько завтра работа?

— В двенадцать.

— Приходи позавтракать часов в девять. Вряд ли кто-то вылезет из кровати раньше. Скажешь, приехал напомнить про открытые струны…

Я улыбнулась, но по-прежнему в спальник.

— Какая же ты гадкая, Славка. Вруша… Бесстыжая… — его губы переместились мне на плечо. — Что мне нужно сделать, чтобы ты снова стала честной девушкой? Убедить Ярослава остаться в Питере?

Я мотнула головой, давая ответ, а не чтобы избавиться от его губ, но Джек перестал меня целовать.

— Я не хочу лишать ребенка отца. Влад — хороший отец, сколько раз я должна повторить, чтобы ты понял?

Я продолжала бубнить в спальник, затыкая рот топорщащейся тканью, словно кляпом. Слова действительно были жуткие. Если бы можно было просто заменить Влада на Джека, как фигуру в шахматах, я бы сделала этот обмен, не задумываясь. Потому что, задумавшись, поняла бы, что в нынешнем мире лучше быть Владом, чем Джеком. Значит, настоящий отец привьёт сыну куда более ценные навыки, чем рубка дров. За это можно заплатить. Было б чем, а тут нужен Влад с его врожденным талантом убеждать. Он и меня столько лет умело отговаривал от развода… Пришлось использовать все, чему от него научилась, чтобы выбить свободу.

— Я же не пытаюсь занять его место. Я просто хочу быть рядом с тобой открыто…

Я толкнула его плечом и перевернулась на спину — ему пришлось нависнуть надо мной, чтобы удержаться на полке.

— Ты сказал, что согласен тайно и на год. Ты мне врал?

— Врал. Конечно, врал. Но ты ведь тоже не хочешь отпускать Ярослава. Ну или… Я на Москву согласен — если тебе важно, чтобы они с отцом чаще виделись. Ясь, не делай проблемы там, где ее нет. Мы можем урегулировать конфликт мирными способами. Если оба этого хотим.

— Боже, Джек… — я притянула его к себе в порыве необдуманного желания не видеть больше его горящих глаз в ночи.

Он уткнулся мне в грудь и нашел для себя кляп. И для меня — я не в силах была сказать, что собиралась. Мое возвращение в здравый ум и в холодную постель откладывалось на неопределенное время… Лет так на двадцать, чтобы я наконец повзрослела до статуса матери.

— Нам не двадцать, — выдал Джек, когда я наконец нагнулась за брошенной на пол одеждой. — Одним сексом сыт не будешь.

— Утром я накормлю тебя кашей, — сказала я хрипло, точно вместо языка Джека во рту все это время жила сосулька. — Не начинай, пожалуйста… Мы с Владом дошли до точки невозврата, но дети еще не готовы принять новую реальность, в которой родители не живут вместе.

— Это они тебе сказали? — буркнул Джек. — Или ты примеряешь на себя чужой опыт? Сколько вы будете мучить друг друга, детей, а теперь еще и меня? По вашему серьезному плану?

Джек тоже сел, но одеваться не думал. Только в темноте это неважно. Я одернула футболку и нашла носки. Как кошка, научилась видеть в темноте.

— Сколько потребуется. Не раньше Нового года. Дай Ярославу пожить с отцом без меня. Ну и cебе — со мной. Ты ведь меня не знаешь…

— То есть ты во мне не уверена?

Он тронул меня за плечо, но я тут же скинула его руку.

— Джек, не дави! Ты сказал мне тогда подожди год, и я покорно ждала. Я прошу у тебя полгода. И я знаю, чего жду. Ты же просто боялся родителей…

— А ты боишься мужа! — выкрикнул он мне в ухо, и я почти что оглохла. — И не говори, что нет. Боишься, что он оставит тебя без копейки. Ты ведь именно этого боишься, а не реакции детей. Сама сказала вчера. Сколько тебе надо в месяц для спокойствия?

— Джек, прекрати. Я не знаю, сколько ты зарабатываешь в Питере. В Москве, если верить Гуглу, сто пятьдесят штук потолок. В Москве это ничто… Извини меня. Я просто говорю все, как есть…

— Откуда такие цифры? — он хмыкнул. — Это как частный извоз сажать на зарплату. Клиент платит, сколько считает нужным… И клиентура у меня соответствующая. Сарафанное радио, чтобы стало понятнее…

Да ничего в наших с тобой отношениях не было понятно и не станет в ближайшее время.

— Джек, прекрати!

Я говорила про его слова, потому что руками он меня не трогал.

— Но ведь снова все уперлось в деньги, верно? — на этот раз он развернул меня к себе и смял футболку на моих плечах. — Тогда ты согласна была на сковородку с жареной картошкой. Сейчас я понимаю, что это не прокатит. Скажи, сколько тебе нужно для счастья?

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Для счастья мне нужен был он. Только он. А сейчас, увы, этого мало, потому что я не одна и потому что мои дети не едят жареную картошку — им подавай картофель-фри.

— Если ты хочешь со мной встречаться, не начинай про деньги!

— Я не хочу с тобой встречаться! — Джек вскочил и ударился локтем о холодную печку. И, о чудо, проглотил все, что обычно говорил в подобной ситуации. — Я хочу с тобой жить.

— А ты не думал, что так, как живу я, жить тебе может и не понравится? — в голосе вызов, в душе огонь, выжигающий все мои личные желания, точно сушняк в лесу. — Мне нужна эта работа не только в денежном плане, а потому что… Потому что я долго сидела дома и поняла, что это не для меня. Женя пойдет в сад и что ты предлагаешь мне делать? Фитнес и салоны красоты отлично вписываются в мое рабочее расписание, а никаких хобби, которыми я мечтала овладеть всю жизнь, у меня нет.

Джек вернулся на лавку.

— Ты такой хреновый специалист, что без протекции мужа не способна найти работу с достойной зарплатой?

Это звучало, как издевка. Это и была издевка! И я не стала на нее отвечать.

— Если ты решила самостоятельно зарабатывать на жизнь, то мне нужно просто-напросто покрыть потери в заработной плате, если ты пойдешь на другое место. Скажи, сколько. Мне самому ничего не надо… И, как понимаю, придется выплатить половину за дачу и твою машину. Обрисуй, сколько будет стоить мне твоя свобода, и я разберусь с финансами.

Сколько уверенности в голосе, сколько самоуверенности в будущих действиях. Джек не изменился. Я закрыла глаза, чтобы не видеть таких знакомых глаз. Если бы так же легко можно было закрыть для него сердце, я бы сделала это, не глядя ему в глаза, потому что от одного его взгляда я впадаю в состояние детской эйфории — будто есть возможность отмотать киноленту и переписать первые пять минут жизни. Иначе каким образом принять нам нас новых? Чтобы не пытаться влезть в одежду двадцатилетней давности, которая давно нам не по размеру и не по нынешней моде. Мы будем выглядеть в ней по-дурацки даже в собственных глазах.

— Мы давно все поделили в юридическом плане. Все, что в Питере — мое, все, что в Москве — его, — сказала я обтекаемо и емко. — Ты не слышишь меня — проблема не столько финансовая, сколько моральная. Я не хочу, чтобы мне было в будущем стыдно перед детьми.

Джек сполз по моим плечам к рукам и стиснул пальцы.

— Я тебя действительно не понимаю. Точно мы на разных языках говорим.

— На разные темы просто. Тебе кажется, что дело в деньгах, а я говорю про отношения с детьми и их отцом, которые мне важно сохранить максимально положительными. Не только же в фильмах люди расходятся друзьями. Я тоже так хочу. Понимаешь?

Он промолчал и только сильнее сжал мне пальцы.

— У тебя же получилось.

Он хмыкнул и ответил:

— Ты считаешь мой развод идеальным? А я вот так не считаю. Я положил полжизни, чтобы построить семью, а им хватило года, чтобы выставить меня за порог. Я даже не увидел сожаления в ее глазах. Скорее, жалость. Она меня пожалела, потом я ее пожалел с ребенком. Наверное, жалость не лучшее чувство, чтобы базировать на нем семью. Но кто ж знал… Я действительно старался быть хорошим мужем и хорошим отцом, но, как видишь, мне сказали — иди снова попытайся. Может, на сей раз тебе повезет больше…

Теперь его руки сжимала я.

— Прости, я не хотела сделать тебе больно. И именно поэтому не гони лошадей… Жизнь как бы сама поможет нам разобраться, как помогла встретиться. Мы ведь ничего для этого не сделали…

Джек усмехнулся — он успел приоткрыть дверь, и теперь свет фонарика проникал в нашу темницу.

— Ты купила дом, который я так и не построил для тебя.

— Ну… — я опустила голову, не в силах больше выносить его пронизывающего взгляда. — Это как посмотреть. Другого дома у меня пока нет. Ну а если за него пришлось заплатить… Так это же подарок судьбы, когда платишь только деньгами… Как Горький нас учил: за все, что человек берет, он платит… Иногда жизнью.

— Мы и заплатили жизнью — с другими… Не находишь? С теми, кому мы нафиг не сдались…

Да, нахожу… Только я нужна Владу, потому что это требует его образ успешного мужчины. Разводятся неудачники. Так считает общество. И только очень удачные люди могут парить над обществом, как чайка у Ричарда Баха, которой плевать, что ее сородичи копаются в помойке, чтобы быть сытыми и довольными жизнью. Но как же трудно решиться на голодную жизнь над облаками… А вдруг она не будет для меня счастливой? Ведь это мой последний шанс… Не второй с Джеком, а действительно последний. Если обожгусь, то все…

46. Строптивые

Я не пошла спать — по меньшей мере, еще полчаса кормила комаров на веранде. Давала себе пощечины и била по рукам. За вчера и сегодня, да и вообще за всю прожитую не так, как надо, жизнь. Иногда на коже оставалась кровь. Ну и что из того? Сердце сейчас вот так же обливается кровью, только ее никто не видит.

Что я наделала, что? Не пожалела ни себя, ни Джека. А жалею ли о содеянном? Нет, потому что проверка показала, что хотя бы на физическом уровне мы с Джеком остались прежними. И по-прежнему нам не судьба быть вместе. Слишком много «но»: снова у его партнерши слишком длинных хвост, а у окружения — язык. А нам бы свои прикусить, когда не целуемся, а то наговорили с три короба, а завтра за одним столом станем кашей давиться, потому что ту, что заварили в бане, нам не расхлебать.

От любовных воспоминаний по телу прокатилась приятная волна, и тут же меня обдало холодной. Накрыло с головой так, что виски заледенели. Надо пойти поспать, хотя сна ни в одном глазу, но я же пообещала накормить Джека завтраком и постараться удивиться, узрев его на пороге в такую рань.

— Мам, что ты тут делаешь?

Я вздрогнула и обернулась к предательской двери, которая даже не скрипнула.

— А ты? Почему не спишь? — ведь лучшая защита, как известно, нападение.

— Лоток воняет, я его вынес.

— Лоток или то, что воняет? — поднялась я со стула.

— Я его почистил, так понятнее? — разозлился Ярослав.

И я затолкала его обратно в дом.

— Голос не повышай — ни на меня, ни дома ночью. Но раз встал, то знай, что Женя заедет перед работой позаниматься с тобой.

— Зачем ты его пригласила?! — не думал сынок контролировать свой голосок.

— Что ты орешь? — мы уже были в доме за закрытой дверью. — Я его не приглашала. Он позвонил и сказал, что приедет.

— Как это «приедет», если ты его не приглашала?

На лице ребенка даже в полумраке проступило искреннее изумление. Ну — на его месте я бы тоже впала в ступор. Он привык, что без приглашения в гости не ходят.

— Наверное, решил, что ты не понял его объяснений. Женя просто такой, с этим нужно смириться. А сейчас иди спать! Я хочу пойти в душ. Завтра поваляться в кровати у нас не получится…

— Я не хочу рано вставать! — завелся Ярослав. — Зачем ты вообще все это устроила с гитарой!

— Я к гитаре не имею никакого отношения! — шипела я, кажется, уже слишком громко. — Это ты согласился. А вставать тебе все равно придется! И без дяди Жени. У тебя кот — ты теперь вообще спать не будешь. А сейчас дуй в кровать!

А мне нужно в душ и закинуть всю одежду в стиральную машину. И главное — забыть, в чем я ходила в баню. Можно подняться наверх и завернувшись в полотенце. В нем и кашу сподручнее заводить, а вот расхлебывать придется при полном параде.

Я повесила выстиранную футболку Джека на плечики — пусть едет в ней на работу, а не в той, в которой обрабатывал меня. На что он меня подбивает? Из одной петли в другую прыгнуть без права выбора?

Кольцо от прошлого брака так и лежало в ванной комнате. Я не стала дожидаться утра и проверять девичью память — спустилась на цыпочках и так же тихо вернулась под одеяло, самолично окольцованная. Пусть до Джека наконец дойдет, что все совсем непросто с чужими детьми, которых ты не забирал из роддома.

— Ну почему…

Вопросы уже задавались в голос, хотя я снова затыкала себя уголком подушки, уже мокрым… Вот чего плачу? Не от счастья и не от боли… Все же давно переболело, но почему же тогда не получилось сдержать данное Владу слово — не реветь. Да потому что обещание давала взрослая женщина, а ревет сейчас семнадцатилетняя дура, у которой отобрали конфетку… И заставили жрать картошку! Изо дня в день, так еще и без соли! Двадцать лет!

Я перевернулась на спину, уставилась в потолок, всхлипнула. И подумала, а чего я реву, чем собственно недовольна?

Да мне радоваться надо, что все сложилось именно так, как сложилось. Развестись развелась, понимая, что дети будут связывать меня с Владом всю жизнь, и мы не раз и не два поругаемся из-за их воспитания. Свободная и теперь все знающая, я могу спокойно строить отношения с Джеком в том режиме, который меня устраивает. У нас просто первые эмоции не совсем улеглись, а потом он поймет, что спешка нужна лишь при ловле блох, а он не Левша, чтобы всех, накопившихся за двадцать лет, блох подковать одним единственным поцелуем. Главное, чтобы он продержал дистанцию до начала учебного года. Сейчас я разберусь с работой, потом замочу себя в Средиземном море, и уже в сентябре втроем: я, Джек и Женечка сможем попытаться пожить вместе. Даже если Сомов в итоге свалит, дочка у меня еще слишком маленькая, чтобы переживать из-за чужого дяди.

Все будет хорошо — надо просто дождаться этого «хорошо» в полном спокойствии, а то, сжигая нервы нынешними темпами, я просто-напросто не доживу до того момента, когда смогу спокойно выдохнуть. Где-то там прогремел товарняк, и я мысленно прицепила к последнему вагону тележку с дурацкими переживаниями, и уснула — сном младенца. Это ведь они сначала поплачут, потом улыбнутся и отрубятся до утра.

Утро снова наступило с Женечки — она тормошила меня, чтобы сообщить про своего тезку.

— Который час?

Телефон показал восемь утра. Да чтоб его! Сомова…

— Они давно ушли?

Это я спрашивала про Джека и собаку.

— Только что. Берька не хотел идти, дядя Женя поднял его и унес.

Укрощение строптивого пса — в действии! Теперь Джеку точно понадобится новая футболка. Надеюсь не штаны, потому что шнауцер от страха может и не сдержаться. К такому обращению собакин не привык. Как и мы все… Но Джек всегда командовал…

— Ярослав встал?

— Нет.

А котенок мяукал. Машка велела держать его ночью в переноске. Ярослав вот точно спал сном младенца — одна рука на полу, там же, где и подушка. Но глаза закрыты. Как и уши, наверное.

— Ярослав! Вставай! — затрясла я его за плечо. — Женя уже приехал…

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍А самой хотелось заржать — во что Сомов вот так вот играючи превратил мою жизнь и жизнь моих детей? В бедлам — в смысле, в сумасшедший дом! Для начала научил Женечку самостоятельности. Спустилась по лестнице, поздоровалась непонятно с кем, поднялась к маме — тоже непонятно зачем.

— Я хочу спать… — бубнил Ярослав почти что басом.

Пришлось сорвать одеяло.

— Я хочу спать!

— А твой кот хочет жрать! Твою собаку повели на прогулку, ответственный ты наш! У тебя вся живность передохнет, пока ты дрыхнешь! Папа сказал, что не собирается никого кормить. Даже тебя! Но пока есть каша, наедайся впрок! Шевелись! И кота покорми, потому что у Жени нет свободной минуты…

— Мог не приезжать… — бросил Ярослав зло.

— Скажи спасибо, что приехал. Цени людей, которым на тебя не плевать. Их слишком мало.

— Какое ему вообще до меня дело!

Хорошо, что это не было вопросом, потому что ответ на такой вопрос я пока не могла озвучить ребенку. Вполне возможно, Ярослав, что ты с этим человеком завязан на всю жизнь, если мать не сумеет развязать узел, которым мы с Джеком связали наши души, давным-давно признавшись друг другу в любви. Конечно, для общего спокойствия нужно попытаться его развязать, но прошлой ночью мы его только сильнее стянули.

Я все еще была не одета, когда внизу раздался дикий лай и потом конский топот на лестнице — я бросилась на перехват собаки, успев крикнуть Ярославу закрыть дверь в свою комнату. Хорошо, он захлопнул ее не глядя — на меня, потому что на меня смотрел с середины лестницы самоназначенный дог-вокер. Главное, что голые коленки не тряслись, ну и майка по длине больше напоминала комбинашку.

— Извини…

За что извинялся? За пожирание меня взглядом, если только.

— Думал, тихо погуляю с собакой, а она у вас зверь.

— Он… Зверь…

— Мы с ним почти нашли общий язык, и тут вмешалась ты…

Ну да, я держала Берьку за ошейник — пес не выкручивался: видимо, у моей ноги было не так страшно облаивать покусителя на его собачью свободу. Я спустилась к Джеку, таща по ступенькам упирающегося шнауцера.

— Подержишь пса, пока я одеваюсь?

Джек явно не хотел, чтобы я переодевалась — взгляд его приклеился к моей едва прикрытой груди.

— Каша остынет. И дети у меня не кормлены. И ты на работу опоздаешь. Хочешь в душ? Твоя футболка высохла…

Джек перехватил ошейник и замер взглядом над моим обручальным кольцом.

— Это твой ответ мне? — спросил он шепотом.

— Нет, это конспирация… Джек, не сейчас, ладно? Иди в душ. Там есть чистое полотенце. И я принесу вниз твою футболку. А собаку выкини на улицу — плевать на соседей!

— Точно плевать…

Рука руку трогает — оба горим.

— Мы больше не соседи… — говорю почти полным шепотом.

— К счастью…

Я отдернула руку, как от сковороды. Вернулась в комнату — нашла спортивную одежду. Плевать, что штаны для йоги в обтяжку — Джек меня и без одежды видел. Спустилась к столу — накрытому: это Женечка хозяйничала без разрешения или… По приказу! Не моему… Перед душем дядя Женя сказал ей достать тарелки из посудомойки. Это она может сделать даже с маленьким ростом. Горшочек с кашей горячий, тут ей понадобилась моя помощь.

Ярослав с Джеком явились к столу одновременно, и мой сын не спускал глаз с моего непонятно-кого, пока тот натягивал через мокрую голову футболку.

— Это все из-за твоей собаки… — поспешила я вставить свои пять копеек, пока сын ничего не выдумал в меру своей детской испорченности.

— Давай ешь быстрее, — подключился к диалогу сам Джек. — У нас с тобой много интересного впереди.

О, да, это точно… И у меня с тобой, Джек, тоже.

И не успела я сесть к столу, как пришлось взять телефон — Лена сообщала, что сегодня не сможет прийти, потому что у нее ЧП в городе: соседи залили их, и нужно поехать оценить ущерб. Ничего страшного — для меня, у меня никаких планов на сегодня. Да и Женечка будет рада отсутствию няни.

— Что-то случилось? — спросил Джек.

— Нет, абсолютно ничего… Все хорошо.

Я очень надеялась, что у нас у всех теперь все будет хорошо. Непонятно еще как, но обязательно будет. Сколько можно маяться!

47. Татьяна Борисовна

Музыка творит чудеса — у Ярослава улучшилось настроение. Точно. Даже когда пришел ко мне за листком бумаги и ручкой, он уже не крысился. Я сварила кофе для его учителя и вынесла на веранду. Сын тут же свалил, и мы остались почти что одни, потому что Женечка сидела на крылечке в обнимку с куклой совсем тихо. Ее присутствие заставляло молчать и нас и просто смотреть друг на друга. Так даже лучше! Если наши взгляды были нежными, то слова то и дело становились колкими. Острее жала!

Подушку и плед Джек вернул на диван перед прогулкой с собакой, а набор «бомжа» перекочевал в машину.

— Тебя сегодня ждать? — спросила я тихо, забирая у него пустую чашку.

— Ради утреннего кофе с тобой я готов на все, но снова есть «но»… Надо к матери и… Твоему сыну явно не нравятся мои визиты…

— Ярославу просто ничего не нравится, — прекрасно поняла я его намек. — Не думаю, что он может что-то заподозрить, а вот твоя мать…

Я продолжала стоять подле стола, держа уже на весу обе чашки.

— Я приеду до субботы. Что-нибудь да придумаю… Может, подскажешь повод?

На губах улыбка — грустная. На моих и такой нет.

— Пока никаких идей. Но я буду скучать… Да, я заварила витаминный чай. Дать тебе с собой? У меня есть «маг» в машину.

— Вот и повод — вернуть кружку…

Теперь я улыбнулась.

— Бутерброды сделать?

— Сделай…

Боже, я забыла о таких приятных мелочах с постоянными бизнес-ланчами… Процедила в кружку чай, завернула хлеб и булку в специальную бумагу и упаковала в контейнер.

— Это кому? — вырос за моей спиной Ярослав.

— Женя спешил к тебе и забыл обо всем на свете.

— Ко мне?

Пришлось обернуться.

— К нам, — проговорила я жестко. — У него тяжелый период в жизни. Он на нас отвлекается, так тебе понятнее?

Ярослав мотнул головой — он действительно не понимал.

— Просто занимайся с ним музыкой. И тебе, и ему полезно.

— А где он сейчас?

— Женя ему куклу показывает.

Ярослав усмехнулся — не зло. Фу, пронесло. Я даже всучила ему в руки сухой паек с просьбой отнести на веранду. Отнес. И Джек уехал, со мной не попрощавшись — так даже лучше, а то иногда взгляды говорят намного больше слов, а я не хочу, чтобы Ярослав что-то заподозрил. До часа Икс!

— Хочешь, я тебе сыграю, что выучил?

Я села слушать сына, усадив Женечку себе на колени вместе с куклой. Вот могут же и у нас быть такие спокойные, даже медитативные, моменты. Потом я попросила Ярослава поиграть с Женей на улице, пока я займусь йогой.

— Купи ей песочницу.

Да, правильно. Нужно было сделать это еще в Москве, но и сейчас можно в магазин съездить и за песком тоже. Еще можно надувной бассейн купить… Об этом я думала, вися вниз головой с закрытыми глазами… Берька продолжал лаять, и я мечтала еще и о покупке несуществующего в природе собачьего кляпа.

— Мам, тут к тебе пришли… — услышала я голос Ярослава.

Открыла глаза и… Не поверила им! Пришлось встать на ноги, хотя те бесстыже запутались в полосах ткани гамака, но мир мой как встал мгновение назад с ног на голову, так и остался висеть перед моими глазами вверх тормашками.

— Здравствуй, Ярослава.

Она постарела, не закрашивала седину, но не узнать мать Джека я не могла.

— Здравствуйте, Татьяна Борисовна.

Я не покраснела — наоборот вся кровь, что прилила к голове во время йоги, отлила от лица, и я убрала прилипшие ко лбу пряди, радуясь наличию на пальце золотого кольца.

— Мам, я все еще должен за Женькой смотреть или могу пойти к себе?

— Можешь идти.

Женя уже заняла гамак куклой и качала ее под песенку собственного сочинения.

— Неожиданная встреча, — выдала я гостье, не зная, что вообще тут можно сказать.

— Да, я тоже не думала, что мы с тобой когда-нибудь увидимся. Можно присесть?

— Да, конечно. Извините, что сразу не предложила. Хотите чай? Вы же из города?

— Я ничего не хочу. Я не за чаем ехала.

Я не стала спрашивать, а зачем — ведь сама сейчас расскажет, и просто тоже присела на уголок стула. Хотелось воды — безумно, но моя чашка осталась в доме. Но больше там ничего нет — следов Джека так уж точно. Грязную футболку он бросил в стиральную машину.

— Вы о чем-то хотели со мной поговорить? — спросила я все же, когда в тишине прошло, как мне показалось, больше минуты.

— Нет, не поговорить, а попросить, — проговорила тетя Таня тихо и раздельно, глядя на золотое кольцо на моих стиснутых пальцах. — Если Женя вдруг попросит тебя продать ему дачу, не продавай.

Я не опустила глаза — они даже сделались у меня большими.

— С какой стати он должен меня об этом попросить? — и мне действительно стало интересно получить от его матери ответ.

— Потому что он привязан к этому месту, — выдержала она многозначительную паузу. — Я не знаю, зачем ты вернулась сюда, но ему общение с местной компанией совершенно ни к чему.

Снова решает, теперь уже за взрослого сына.

— Продажа дачи не входит в мои планы. И тут никакие уговоры не помогут. К тому же, мой муж считает, что недвижимость, какой бы она ни была, на данный момент единственное нормальное вложение денег. И даже если в итоге мы не будем здесь жить, то продавать не станем. Возможно, сдадим ее кому-нибудь. Если это все, что вас волнует, то не волнуйтесь.

— А что еще меня должно волновать? — спросила гостья с вызовом.

— Понятия не имею, — потеряла я напускное терпение. — Может, тот факт, что Женя занимается музыкой с моим сыном. Он вам разве не сказал?

— Нет.

— Ну, так я говорю… А кто-то вам сказал что-то другое? Мать Юры или, может, Алисы? Кто из них вам позвонил?

— Тебе это важно знать?

— Нет, я привыкла, что на даче кому-то вечно неймется.

Снова пауза.

— Я думаю, это был сюрприз для всех нас.

— Повод посплетничать, давайте называть вещи своими именами. Да, я никому не сообщила про покупку дачи. Я вообще не планировала ее покупать, но моя риэлторша принесла ее вне маркета. Ну, дача не была еще в общей базе, — поправилась я. — Я не знала ничего про вашего сына, так что не думайте, что я что-то подстроила…

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍— Почему я должна была так подумать? — говорила тетя Таня жестко. — Тебе-то какой смысл во всем этом…

— Вы правы, никакого, — перебила я, чтобы не услышать нехорошее продолжение фразы. — Но вы почему-то все бросили и приехали.

— Я же не могла позвонить… Я подумала, вдруг ты после всего этого решишь продать дачу… А Женька может взять и навесить на себя кредит, который ему сейчас не вытянуть.

Она смотрела мне в глаза. Я — в ее.

— Татьяна Борисовна, я не буду продавать дачу. Можете не волноваться по этому поводу. Надеюсь, других поводов для волнения я вам не подала.

Я повторилась, и она снова ничего не ответила — и все же теперь смотрела на меня, как смотрят на икону — с каким-то благоговейным страхом.

— Хотите чаю? — выдала я, потому что мне стало как-то совсем не по себе.

Гостья кивнула.

— Я понимаю, что вам может быть неприятно входить в дом… — добавила, когда я поднялась со стула, а она так и осталась сидеть.

Мои слова подействовали — тетя Таня вскочила, как молодая. Я придержала для нее дверь, но Берька ворвался в дом первым: кот оказался важнее гостьи, которую пес даже не обнюхивал, все пытаясь пролезть носом под входную дверь.

— Ярослав, прячь кота! — крикнула я и тут же услышала, как наверху хлопнула дверь.

— У вас еще и кот?

Я впустила в дом и Женечку.

— Ваш сын подарил.

— Как?

— Притащил котенка от тети Нади, и дети теперь не возвращают.

— Глупость какая…

— Какая есть… В каждом из нас остается что-то от ребенка. Сегодня вот приезжал кота проверить и с Ярославом поиграть.

— Когда сегодня? — не поняла гостья.

— Перед работой.

Сейчас ведь кто-то ей доложит, что видели ее Женечку или его машину с утра на чужой даче. А, может, и с вечера, но тогда я прикинусь дурочкой…

Заварила чай, достала из холодильника сыр и крекеры — предложила гостье. Сама тоже села за стол и посадила рядом дочку.

— Я тоже хочу, чтобы у меня был котенок, — проговорила та. — Ярик не дает мне своего.

— У тебя есть собака…

— А я хочу котенка!

— А собаку куда денем?

— А собака — твоя…

Железная детская логика!

— Давай ты договоришься с братом, что котенок будет общий, давай?

— И не тяжело тебе одной? — спросила гостья, когда Женечка ушла воевать с собакой под дверь брата.

— У меня есть няня. Просто сегодня у нее выходной. Так что все в порядке.

— Женя тебе что-нибудь говорил?

Это допрос? Или она волнуется за сына и за его душевное состояние? Будем надеяться, что второе.

— Нет… Мы ни о чем таком не говорили…

— О чем «таком»? — повысила голос гостья.

— Вы же про его развод спрашиваете и про сына? Так мы это не обсуждали.

— А что обсуждали?

Взгляд, как у моей матери.

— Вы же в действительности не хотите об этом говорить. Я понимаю, что вы действовали из благих побуждений. И все равно уже ничего не поменяешь…

— А ты бы хотела? Поменять?

И пауза. Допрос? Да она прекрасно знает мой ответ.

— Если бы вы не понимали, что я дождусь вашего сына, и мы сбежим вместе в Москву, что бы нам это ни стоило, вы бы не пошли на такую подлость, как перехват наших писем. Но все перегорело, знаете ли… И мне вас реально жаль… Ни внука, ни невестки нормальной, и сын с вами рядом только из-за сыновьего долга. Хотя одиночество, может, и не самая большая плата за подобное родительское преступление…

Пауза — Татьяна Борисовна подбирала слова.

— А ты жестокая, Ярослава.

— У меня были хорошие учителя. Вы, Татьяна Борисовна, в их числе. Можете порадоваться моим успехам.

Она сжала губы.

— А я рада, Ярослава. Я Женьке и объясняла, что ты не для него. Не вытянет он тебя, запросы твои с его возможностями не сочетаются.

— Серьезно? — меня аж на гомерический хохот чуть не пробрало. — Вы вот это серьезно ему говорили? Да вы всегда жили лучше нас!

— Но вам не нравилось то, почему мы так жили… А иначе он не мог бы в жизни в те годы устроиться. И твоя мать костьми бы легла, чтобы вас развести… Ты думаешь, мы с ней никогда не говорили про ваше общее будущее. Думаешь? Или думаешь, что вы смогли бы вычеркнуть нас всех из жизни? Люди не живут в вакууме, ты же это прекрасно понимаешь. И не в восемнадцать уж точно. И ты же в конце концов нашла того, кто устраивал твою мать.

В самую пору было заржать, но у меня снова получилось сдержаться.

— Может, мой муж устраивал меня все же? В первую очередь…

— Ярослава, ты прекрасно поняла, о чем я… И теперь, как мать, ты должна понять меня. Моему сыну сейчас очень плохо, он не ожидал такого предательства от бывшей жены. И вот эти вот поездки к тебе сделают ему только хуже… Он чувствует, что его предали со всех сторон…

— А это не так? — не могла уже остановиться я.

— Это не так! Мы с отцом думали про его будущее, про его счастье… Марина думала только о себе и нагло использовала его все эти годы. И меня, пока я сидела с ее сыном. И они столько лет нагло врали мне, что просто не хотят пока детей из-за ее работы…

— Пожалуйста, не надо говорить со мной про Марину…

Гостья опустила в глаза в чашку и наконец отпила глоток, а потом принялась крошить на блюдечко крекер, не собираясь, конечно же, его есть.

— Я не думала, что когда-то буду просить у тебя помощь, но я прошу, — говорила тетя Таня, не глядя мне в лицо. — Скажи Жене, что твоему сыну не нужна его гитара. Пожалуйста. Жене надо выбраться из пут прошлого, а с тобой рядом он только глубже увязнет. Я познакомила его с хорошей женщиной. И я очень надеюсь, что сегодня он был у нее. У нас произошел неприятный разговор, и он хлопнул дверью, как подросток. А я решила, что сказав ему всю правду сейчас, будет легче… нам обоим. Но, кажется, я ранила его сильнее…

Я машинально схватила салфетку и протянула матери Джека. Интересно, туда его не пустили или он даже и не думал ехать куда-то, кроме дачи…

— Я скажу эту правду и тебе, — мать Джека смотрела на меня в упор. — Возможно, ты сумеешь его успокоить…

48. Две женщины

Мы сидели за одним столом — две женщины, любящие одного и того же мужчину: мать и… Любовница. Ну да, так это называется. Девушкой Джека я уже побыла в глазах его друзей, возлюбленной — в собственных мыслях, шалавой — для его родителей, дурой — для собственных, но сейчас я просто любовница. Даже не гражданская жена. Пока ещё нет, а потом — посмотрим.

— Женьке не грозило никакое наказание за аварию, он не был виноват, — выговорила наконец свою правду Татьяна Борисовна. — Если только штраф за отсутствие прав. Просто мы с мужем решили, что в армии он забудет тебя… Другого способа разлучить вас мы не видели.

Я вскочила — но только мысленно, ноги отказались меня слушаться. Сволочи… Какие же Сомовы все-таки сволочи… В военное время выбрать в качестве решения — армию. Ладно, со мной его развели, это у них действительно получилось сделать, но у их единственного ребенка крыша в армии съехала и комплекс вины развился… Простые, казалось бы, «слова», но за ними сломанная жизнь. Его же лупят, а он вторую щеку подставляет — я был козлом, я заслужил…

— Я не должна такое говорить… Но пусть тебе будет приятно. Мне кажется, он все ещё тебя любит. У меня и раньше закрадывались подобные мысли, но после нашего с ним разговора… Ладно, я не должна…

Пауза — но я не собиралась ничем ее заполнять. Излить на гостью то, что кипело внутри, не позволяло воспитание.

— Но я все равно считаю, что правильно поступила, — отчеканила мать Джека зло. — Вы не пара.

Я дернулась от этих слов, как когда-то от ее пощечины.

— Виню себя лишь в одном, — продолжала хлестать меня эта женщина, — что не отговорила сына от женитьбы на этой Марине. Головой понимала, что не та, но в душе надеялась, а вдруг взрослая баба встряхнет его и поставит на ноги. А эта сучка взяла и на работу его не пустила, а Володька поднял все связи, чтобы Женьку пристроить. Они чуть ли год потом, живя в одной квартире, друг с другом не разговаривали. Хорошо, что у тебя двое детей, — вдруг выдала гостья, скомкав салфетку. — Одного любить очень тяжело… Хочешь, не хочешь, а единственные дети вырастают эгоистами…

Я не могла вымолвить даже слова. Что слова, кивнуть не могла! Боже ж ты мой… Эти две бабы, моя мать и его мать, скорее всего вот так же сидели за горьким чаем и решали, как сделать так, чтобы не встретиться на нашей с Джеком свадьбе. И решили — полюбовно. Канаву поделить не могли, а детей — да пожалуйста! Интересно, как долго они обсуждали планы? Два года?

Нет, мне это не интересно… Меня эти бабы вообще больше не интересуют. Они уверены в своей правоте даже сейчас, когда видят, что по их вине дети остались у разбитого корыта. А вот взять и им назло пожениться… Только обе они последние, кого мне хотелось бы видеть вокруг свадебного торта…

На мне лица явно не было. Я почувствовала резь в глазах и висках. Как бы теперь вежливо попросить Татьяну Борисовну свалить из моего — теперь моего — дома?

Снова помог телефон — для начала я на него просто отвлеклась, а потом обрадовалась, что звонят из офиса: не будет никакой личной беседы, не придется выбирать слова. Звонил Константин. И мне, а не Владу. Хотя, возможно, Влад переправил звонок ко мне. Ну и пусть — пусть думает, что я не догадалась.

— Ярослава, извините, что вот так — неожиданно, но не могли бы вы подъехать в офис прямо сейчас?

— По вопросу ремонта? — съязвила я против воли.

Но Костя ответил довольно серьезным тоном:

— Нет, у нас переучет товара. Ваше присутствие крайне желательно.

— Я могу взять с собой ребенка? Или это надолго?

— Надолго. Мы только начали.

— Тогда за один день вы точно не справитесь. Я приеду завтра. Сегодня мне не с кем оставить детей. И я попросила бы в будущем о подобном предупреждать заранее.

Гостья неожиданно начала подавать мне знаки, а потом прошептала почти что одними губами, что останется с моими детьми.

— Ярослава, я понимаю, что должен был предупредить заранее, но обстоятельства изменились, — продолжал тем временем Костя. — Ваше присутствие действительно необходимо сегодня. Приезжайте до обеда.

Вот как — сорваться прямо сейчас? По звонку… Но ведь в деловом мире нет слова «не могу»…

— Хорошо, я сейчас приеду.

Я опустила телефон экраном вверх — ждала еще какого-нибудь сообщения, но его не последовало. Неужели Влад не попросит отчитаться? Не мог же Костик позвонить мне напрямую!

Подняла глаза и продолжила молчать. Я не знала, что сказать в сложившейся ситуации. Это пощечина от судьбы — оставить эту женщину с моими детьми. Ну, с одной дочерью. Ярослава я отправлю к Егору.

— Ярик!

Он услышал меня, услышал и Берька. Снова лай. Пришлось прикрикнуть: этот пёс стал вовсе неуправляемым, а взять его на руки и скрутить может только Джек.

— Мне нужно срочно в офис. Ты можешь уйти к Егору поиграть на какое-то время? Только обязательно вернись к коту часа через три.

— А ты надолго? — спросил он с лестницы.

— Три часа на дорогу только, а там не знаю, сколько мне времени потребуется. Еще не поняла, что случилось, а Лена в городе по делам. С Женей посидит Татьяна Борисовна, а ты уж постарайся ближе к вечеру помочь ей с собакой и сестрой.

Женечка стояла за спиной брата с совершенно обиженным лицом. Пришлось подняться и взять ее на ручки.

— Я постараюсь быстро вернуться. Я буду очень стараться…

Хотя прекрасно понимала, что вру. Продолжая держать прижавшуюся к груди дочь, я подошла к холодильнику. С извинениями показала матери Джека, что у меня есть на ужин — вернее, что можно приготовить. Потом дала ей ключи, на случай, если потребуется выйти с участка. Другие, только от калитки и дома, протянула сыну с просьбой не потерять.

Сама я была уже потерянной. Ну как такое возможно…

— Я вас потом отвезу в город, не переживайте, — бросила я незваной няньке.

Женечка отправилась со мной наверх и просидела у меня на кровати, пока я одевалась. Все ещё жарко, и я не хочу ехать в колготках. К счастью, летний брючный костюм отвиселся, и в туфли я влезла.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍— Вот номер моего телефона, — я протянула Татьяне Борисовне визитку. — Если вдруг что…

— Ничего не будет, не переживай…

Как я могла не переживать, оставляя дочь с той, по вине которой у ребёнка только имя от Джека! Сердце подпрыгивало в груди выше, чем машина на разбитой дороге. С шоссе я позвонила Джеку.

— Ты до скольки работаешь сегодня? — спросила заранее, чтобы он вдруг не отменил уроки.

— До пяти, но я не могу… Очень хочу, но… Блин, должен поехать к матери.

Я усмехнулась.

— Именно об этом я и хотела тебя попросить. Поехать к матери…

— То есть ты была уверена, что я все равно приеду к тебе? — он тоже усмехнулся, но весело. — Я весь день буду убеждать себя этого не делать… Короче, я не знаю, кто во мне в итоге победит Джек или Евгений Владимирович.

— Тогда говорю Джеку, чтобы не ехал на дачу… — все еще тянула я с новостью.

— Наоборот, Джек как раз таки собирался к матери… Мне со старым дураком никак не договориться, — смеялся Сомов в телефон.

Ну да, нет еще полудня: ученица не заняла все его мысли.

— Короче, я звоню, чтобы примирить две твои половинки, — я набрала побольше воздуха в грудь. — Меня срочно вызвали в офис, и я боюсь не успеть вернуться к шести из-за пробок. Смени свою мать на даче, она сейчас там с моими детьми.

В динамиках тишина — мне понравился эффект, который произвела на Сомова моя новость.

— Это как? — проговорил он наконец.

— Ну, у меня неделя незваных гостей…

— Она меня, что ли, у тебя искала?

— Нет, она уверена, что эту ночь ты провел не со мной. Я не стала спрашивать ее имя…

— Нина…

— Я и тебя не спрашивала, — перебила я, почувствовав, как болезненно сжалось сердце. — Ты будешь на подхвате, если что?

— Ты про нас сказала? — не услышал Джек моего вопроса.

— Ты дурак, что ли?

— Уже, честно, и не знаю… Как ты ее оставила с детьми?

— Как? Сама предложила. Няня моя в городе, а на работе какая-то жопа случилась, не иначе. У меня выбора не было. Или ты считаешь, что я могла сделать это с трезвой головой?

— Моя мать с Володькой всю жизнь сидела… Так что справится.

— Я в курсе, мне рекомендации предъявили… Жень, я серьезно прошу тебя приехать. Я пообещала отвезти ее в город, но тащить Женьку с собой не хочу, а после такого дня она точно нормально не уснет, чтобы оставить ее с братом.

— Не нервничай, я все сделаю. Мать никаких гадостей тебе не наговорила?

— Нет, была предельно вежлива. Приличными словами попросила, чтобы я оставила ее мальчика в покое и занималась детьми и мужем. Жень, все нормально. Она сама не поняла, чего приперлась. Наверное, ее бог мне послал… Сначала у няни квартиру залил… Ну и ты искал повод приехать на дачу… Жень, я скучаю… Безумно…

— Не рви мне душу, ладно? Скучаешь, сними кольцо. Чего может быть проще?

— Сниму в сентябре, когда Ярослав уедет. Неужели так сложно понять?

— Понять могу, принять — не проси. Сейчас два месяца, потом еще сколько на развод… И видишь же, что тут не спрячешься, и под землей найдут… Давай в открытую, пожалуйста… Я не хочу этих разговоров за твоей спиной. Люди очень злые.

— Будто я не знаю! Джек, не телефонный разговор, ладно? Не порть мне настроение еще больше. Хоть ты не порть. Подставь плечо, больше ни о чем тебя не прошу. Видишь же, что полная задница у меня в жизни…

— Так прижмись к моей ночью… Сразу станет легче, обещаю…

Я сжала губы, почувствовав, как они затряслись.

— Пообещай приехать на дачу забрать мать.

— Зачем двадцать раз повторяешь? Один раз сказала, достаточно. Тортик купить?

И снова в его голосе появился пропавший смех.

— Без коньяка, тебе за руль.

— Понял. До вечера. Мысленно обнимаю… Ну, и все остальное… Тоже мысленно, увы… Ты там смотри в оба. У нас не Москва, конечно, но тоже нужно осторожно ездить.

— Я брала уроки экстремального вождения, не переживай.

— Переживаю. Как я могу не переживать? Я же понятия не имею, как ты водишь.

— И при этом отвлекаешь меня от дороги всякими нехорошими мыслями…

— Взаимно, знаешь ли… Если у тебя будет минутка на работе, подумай о нас хорошенько…

— Джек, я думаю. Не торопи меня. Ты же обещал!

— Ты взрослая баба и все еще веришь мужикам? — хмыкнул он нагло. — Ясь, я от тебя не отстану, не проси…

— Я тебя сбрасываю…

— Только не со счетов…

О, нет, Сомов — за тебя мне судьба такой счет предъявила… И предъявит еще… Больший!

49. Ясь или не Ясь

— Твою мать! Твою ж мать… — вспоминала я совсем не мать Джека.

О ней я вспомнила пару часов назад, когда поняла, что раньше одиннадцати из офиса не выберусь! Позвонила Джеку, ужасно извинилась и попросила их как-то устроиться на ночлег.

— Я постараюсь быть к двенадцати. В шкафу между комнатами лежит куча не распечатанного белья. Перестели для матери мою постель. Сам ложись на диван. С пледом ты знаком, — попыталась я пошутить с похоронным лицом.

— Разобрать диван? Для тебя. У меня есть спальник…

— Джек, я вряд ли вообще спать буду…

Как и Костя после того, как сдал мне начальство. Выслуживается, гад! Ремонт был прикрытием, чтобы избавиться от товара до моего появления в офисе. Они списывали чуть ли не половину партии в брак и переводили в некондицию. Боже, сразу вспомнился интеллигентнейший жулик в исполнении Евстигнеева из «Последнего лета детства». Пять минут назад я отпустила кладовщика и сейчас почти что распрощалась с Костей. Почти!

Он решил проводить меня до машины. Стоянка охраняемая, но это же бандитский Петербург! И, о черт! Какая-то сволочь заперла мою машину, которую я с трудом втиснула на последнее парковочное место рядом со стеной. Соседняя машина на пустой теперь уже парковке встала рядом задом, и если я начну движение, то снесу ей зеркало, даже если сложу свои зеркала!

— Можно узнать, кто этот чудак? — спросила я с надеждой.

Костя пожал плечами и ушёл. Что теперь делать с машиной, я не представляла.

— Они предложили вам оставить машину до утра без оплаты.

— И это все?

Реально, это было все! Это было продолжением рабочей задницы!

— Какое такси может отвезти меня за город?

— Я могу отвезти вас без проблем.

Вот не надо так беззастенчиво подлизываться к новому начальству. Я, конечно, не скажу, кто стукач, когда полетят шапки, но вдруг догадаются. И непонятно, сколько он сам поимел со всего этого… Никогда и не узнаю! Он явно замел все следы.

— Мне спокойнее на такси!

Я отвернулась, чтобы выдохнуть. В машине ничего ценного. Все ценное у меня на даче с посторонними людьми. Джек отчитался, что Женя уснула, а с Ярославом они выгуляли собаку и теперь играют в шахматы. Хорошо, не на гитаре! С тех пор прошло уже два часа. Сейчас Джек написал, что отправил моего сына спать. Понятное дело, что Ярик все равно не спит!

Такси приехало через пять минут. Я написала Джеку, чтобы он меня встретил с шоссе и взял из прихожей мои кроссовки. Ну и кофту с вешалки от комаров. В ответном сообщение он посоветовал доехать прямо до дома. Пришлось послать ему вопрос: «Совсем дурак?» В ответ пришло — совсем…

Я лишь с трудом не уснула в чужой машине, хотя с большим удовольствием проснулась бы в чужой реальности. Своя окончательно перестала мне нравиться. Даже с учетом присутствия в ней Сомова.

Я попросила водителя затормозить у памятника, поставленного саперам, но дядька начал упираться, что не высадит меня ночью на шоссе без фонарей и вообще хоть каких-то опознавательных знаков.

— Меня встречают.

Джек рывком поднялся с парапета, на котором сидел. Свиданий мы здесь не назначали: слишком пыльно. Но и без всякого дежавю сердце запрыгало заводным апельсином.

— Ты бы тоже не смог вырулить, — сказала я вместо приветствия, хотя по телефону Джек надо мной не смеялся и сейчас не думал этого делать.

Просто раскрыл объятия и сжал меня в них очень крепко.

— Полуночница, — уперся он горячими губами в мое пылающее ухо. — Давай признавайся, что все это специально организовала…

— Ради поцелуя, что ли? — отстранилась я от его плеча, которое он подставил мне слишком уж быстро, по мановению волшебной палочки злодейки-судьбы.

— Почему бы и нет?

И поцеловал. Впился мне в губы сильнее, чем я ему в волосы. Сумочка не мешала, она била у меня за спиной его по рукам, потому что те пытались спрятаться от комарья в моих брюках. Пусть живот от нервов и голода прилип к позвоночнику, но пуговица все равно не выдержит такого напора.

— Джек, мне завтра снова на работу… — вырвала я губы. — И это мой единственный брючный костюм.

— Я предпочитаю девочек в юбках…

Руки его вытащили из-под ремня мой топ.

— Что ты делаешь?

— Понятия не имею… Пытаюсь затащить тебя в кусты, наверное…

— Ты в своём уме? — с тоской убрала я его руки со своего тела.

— Нет, не в своём… — Джек сжал мне запястья. — Третий день уже как… Не хочешь?

— В кусты? Как ты себе это представляешь?

Мне не было любопытно, меня просто подначивал нервный блеск его глаз.

— Там внизу на берегу трава не кошена…

— Ты это сейчас серьезно? — спросила я самым серьезным своим голосом.

— Как никогда…

Джек подхватил меня под коленки, чтобы оторвать от земли.

— Я умираю по тебе, как мальчишка…

— Вот только не надо, как мальчишка! — уперлась я ему в плечи и сразу почувствовала туфлями асфальт.

— Там в мешке кофта и кроссовки. Садись сюда, — Джек постучал ладонью по бетонному парапету. — Я уже все тут обтер.

Я переобулась и застегнула кофту. Джек вытащил из пакета, в который сунул мои туфли, фонарик. Без него довольно сложно было бы спуститься по крутому склону, не оступившись. А когда-то мы по нему сбегали, но я обрадовалась, что Джек не предложил вспомнить совсем уж детство. Хотя впереди еще и висячий мостик — так что он вполне себе может устроить забег. Ну вот, уже и за руку схватил…

— Джек, не надо! — выкрикнула я за секунду до того, как он потянул меня не на мост, а в сторону. — Не надо, — повторила я, но уже тише и по другому поводу…

— Ты всегда говорила «не надо», а потом «давай ещё»… Так что я больше не ведусь на твои «нет»…

Я тоже… Но что делать с его руками, как противостоять их силище?! Он не повалил меня в траву — завалился сам, а меня удержал на груди.

— Джек, нам не шестнадцать! Прекрати дурить! — прошипела я, а он в ответ шепотом выдал мне блоковские строчки:

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍— Ночь, улица, фонарь, аптека. Бессмысленный и тусклый свет. Живи еще хоть четверть века — всё будет так. Исхода нет.

— И к чему ты это? — успела спросить я до поцелуя, но ответ получила уже после:

— Дома нельзя. Там мама. Как всегда…

Мне захотелось его ударить, но он перехватил мою руку боевой хваткой, а вот поцеловал пальцы уже нежно, как никогда раньше… Или наоборот: все это было раньше, давным-давно, и возвращалось сейчас в мою спокойную жизнь цунами, чтобы разом снести все мои принципы…

— Джек, я серьезно. Мне нечего завтра надеть. У меня не будет ни сил, ни времени, ни желания воевать утром с утюгом…

Джек оттолкнул мои руки и вынул эту чёртову пуговицу из петлицы.

— Дальше сама, раз так переживаешь за свой внешний вид…

Ржёт, засранец! И что с ним сделаешь? Ему все можно… Как всегда…

— Тебе во сколько завтра… Блин, уже сегодня… На работу? — сжала я его пальцы на расстегнутом ремне его джинсов.

— Я подстроюсь под тебя. Тебе во сколько в город?

— Мне нужно увидеть детей… — проговорила я, поднимаясь с его коленок, чтобы аккуратно избавиться от брюк. — Лена обещала прийти по звонку около десяти. Джек, прошу тебя, не отменяй ничего из-за меня. Я возьму такси.

— Моей матери боишься, так и говори… — и снова этот смешок, совсем не детский.

— Нет, я боюсь за тебя, — пыталась я говорить, как взрослая женщина, пусть и получалось с натягом. — Не хочу, чтобы у тебя из-за меня возникли проблемы с клиентами.

— У меня из-за тебя совсем другие проблемы возникли, как видишь…

А я не хотела смотреть туда. Только в глаза, чтобы снова забыть, который сейчас год. Чтобы единственной проблемой оставались наши родители. С детьми сложнее играть в любовь. Да и не поиграешь — мысли не дадут расслабиться. Если о работе можно забыть, то тут мозги не дремлют.

— Ну чего ты такая напряженная?

Он стиснул мне талию так, точно решил выдавить из меня ответ. Только пошёл бы он совсем не горлом. У меня перехватило дыхание — ну вот, он снова легко подсадил меня на иглу своей любви… С ним кайф на пять минут, а потом на весь день ломка вдали от него… Но ведь верно говорят, что зависимости не излечиваются до конца, и если сорвался, то все… В чистом поле, так в чистом поле! Гуляй, рванина…

— Ну что? — спросила я, когда наконец оделась. — Мама не догадается?

— По мне или по тебе? — Джек снова попытался рассмеяться, но в этот раз действительно не получилось. — Ты как смерть выглядишь… Или даже хуже… Но тебе можно, ты же у нас серьезный человек, не чета нам…

Я ударила его в грудь — со всей силой, которая еще оставалась в моем опустошенном теле, но он даже не пошатнулся. Ну как всегда… А тогда он еще не прошел огонь и воду армии и органов…

— Ясь, успокойся! — Джек стиснул мне плечи. — Мы не делаем ничего плохого. И если бы я мог контролировать себя, то грош цена моей любви. И раньше они ведь не знали только, что мы спим друг с другом. Ну и сейчас этого не узнают. А остальное и так знают…

Я запахнула кофту и отвернулась. Луна была почти полной, и без деревьев над головой фонарик не требовался. Я пошла к мостику и только на нем обернулась, поняв, что оставила Джеку вместе с пакетом еще и дамскую сумочку. Он повесил ее на себя. Никогда не стеснялся этого делать, когда мы гуляли по городу. Ну когда же я перестану видеть в нем Джека и увижу Евгения? Мне бы присмотреться к нему нынешнему, так ведь не получается скинуть розовые очки… Особенно ночью.

50. Дурачок

Настил висячего мостика гудел под нашими ногами, точно натянутые нервы. Я старалась не смотреть под ноги — только вперед, строго вперед. И оглядываться нельзя — на Джека и на прошлое, иначе не удержу равновесие. Нужно идти вперед. Пусть ковыляя и спотыкаясь, но вперед. Прошлое не изменить, настоящее какое есть, такое есть — и только будущее еще можно выкроить под нас по новому лекалу. Хотя бы попытаться. В одну реку дважды не ступишь, но нам и не нужно дважды. Мы с Джеком никогда и не жили вместе. Для нас обоих это в первый раз.

— Какие люди!

Почти час ночи — начало среды! Что Серега шляется тут… Еще и один… Понимаю, собаку б выгуливал… Хотя у него может и не быть собаки…

Джек не выпустил моей руки. Собственно, и не успел бы — кусты вдоль дороги разрослись, точно джунгли, и не знаешь, кого встретишь, пока действительно не повернешь.

— Привет, — только и сказали мы тихо, и Джек добавил:

— Бессонница?

Интересно, был ли это намек на какой-то их личный разговор? Возможно, из юности, если они действительно делили меня. Или Джек просто растерялся так же, как и я.

— У Юрки сидели…

— И он тоже тут?

— Так у нас тут семьи, а у тебя что? — не сводил с нас глаз Серега.

Даже и не пьяных — мигом протрезвел, узрев нашу парочку.

— Так и у меня семья, — не отвел глаз и Джек. — Мать забрать из гостей надо.

— А она что тут делает?

— В гостях, сказал же. Ностальгия разыгралась.

— Не поздно ли для гостей? — не сдавался Серега.

— Да ни для чего не поздно.

— Слушайте, я весь день пахала, и завтра снова в поля, — не выдержала я их мирной перепалки. — Вы можете болтать хоть до утра, а я пошла.

И действительно пошла, хоть идти мне было некуда. Ключ у Джека, и он мне его не предложил. Зато пошел следом, но за руку больше не взял, хотя теперь можно было даже обнять. Посторонние люди за ручку не ходят ни в каком возрасте. Идиотизм… Ну а чего я хотела от дачи!

— Думаешь, растрезвонит? — спросил Джек, открывая калитку.

— Я не собираюсь ни перед кем оправдываться, — бросила я, забирая окольцованной рукой ключи.

Джек не стал сопротивляться — отдал.

— Не перед твоими приятелями уж точно, — продолжила я тираду. — Тем более, твоя мать считает, что тебе не стоит с ними плотно общаться. И, как я успела понять, тебе трезвому их общество тоже в тягость, но работа обязывает четко следовать сухому закону.

Джек молчал.

— Ты где припарковался? Может, перегонишь машину от греха подальше?

— Не хочешь со мной в дом входить? — заговорил он наконец. — Детей разбужу мотором. Утром пригоню. Вас гнать к пруду не буду.

Я усмехнулась.

— Мне одного котенка достаточно.

— А это уж как повезет…

Он отвернулся, чтобы повернуть на калитке внутренний замок. Я пошла вперед, все еще без сумки, но с ключами, хотя входную дверь никто не закрывал. Скинула кроссовки и попросила Джека поставить мои туфли рядом и отпустить песью морду, которую он сжал, когда Берька решил на него тявкнуть. Ну и свои кроссовки тоже не мешало бы снять.

— Нужно обзавестись тапочками для гостей, — бросила я с усмешкой, горьковатой, как и послевкусие нашей травяной любви.

Ответить я не успела, услышав на лестнице шаги, поспешные.

— Ты где так долго?

Не, ходить по дому в одних трусах я Ярослава не отучу, как и пса лаять на гостей.

— Почему ты еще не спишь? — это спросила не я, а Джек. — Мы же договорились!

— О чем? — буркнул Ярослав.

— Что ты не мать ждешь, а спишь.

— Папа просил позвонить, когда ты будешь дома, — ответил Ярослав не Джеку, а мне.

— Тебя просил? — вмешалась уже я. — Мне он не звонил.

— Меня просил.

— Тогда иди пиши, что я дома, — бросила я и прошла на кухню, чтобы налить себе воды.

Да и вообще пиши, о чем хочешь — мне реально пофигу… Я в разводе. Если Влад согласен сказать сыну правду, я сделаю это за него. Хочу полную свободу. Во всем. Специально не позвонила Владу из офиса. Не нужна мне его помощь. Это моя работа, и я справлюсь с ней без его личного участия. Его вообще подобные вещи не касаются. Не тот отдел. И я уже первым делом запросила у Москвы аудит питерского офиса в связи с открывшимися фактами. Официально я как бы его не приняла. Это должно было произойти в следующий понедельник.

Ярослав утопал наверх, Джек привалился спиной к холодильнику — я не стала ничего говорить. Ни про Влада, ни про холодильник, потому что ничего не собиралась из него вынимать. Лучше завтра поем. Голодание бывает даже очень полезным. Особенно в моменты, когда в тебя ничего все равно не влезет.

— Ты не догадался принести мне какой-нибудь одежды? — спросила я с надеждой.

Джек кивнул.

— Я не лазил в шкаф. Взял только твою пижаму и халат со стула. Ну и чистые полотенца повесил в ванную.

Я кивнула и тихо поблагодарила. Взгляд мой покоился на диване, застеленным моим постельным бельем.

— На чем твоя мать спит?

— У тебя две подушки было. Я оставил ей одну.

— Тогда ладно.

— Есть будешь?

Я мотнула головой — отрицательно.

— Я в душ и спать. Ты тоже ложись. Тут места на двоих хватит.

Он усмехнулся, не сводя с меня глаз.

— Валетом?

— Хватит… Мне уже не до смеху. Спи нормально. Иначе я вызову завтра такси. Мне еще детей малых поднимать. Я не хочу с тобой разбиться…

Я сжала губы — ничего ведь не имела в виду, просто фраза…

— У меня больше ни одной аварии не было.

— Джек, извини, я не о том… Твоя мать мне вчера все рассказала. Но я и до этого знала, что это не твоя вина. Пожалуйста, ложись спать.

Я не шептала — просто говорила тихо. Никакой крамолы в моих словах не было и никогда не будет.

Я ушла в душ. О вешалке Джек не подумал, пришлось положить костюм на стиральную машину. Проверила наличие на полочке сухого шампуня и выдохнула. Можно голову не мочить, только лицо. Фен тихо не включишь. Зато халат можно плотно запахнуть. И вовремя, потому что на кухне я застала Татьяну Борисовну. Джек сидел вприсядку подле пса и наглаживал его прижатые некупированные уши. Мне тоже от вида его матери сделалось страшно, только уши наоборот заострились, точно у эльфа.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍ — Почему вы не спите? — спросила я первой, но в ответ получила другой вопрос, почему я не ем. — Я перекусила в офисе, — соврала, чтобы не вдаваться в подробности моего состояния. — Надеюсь, дети хорошо себя вели?

Нареканий не было. Но даже будь они, Татьяна Борисовна их бы не озвучила.

— Мне очень жаль, что так получилось. Я старалась найти вам подмену, но моя няня только утром вернется на дачу.

— Не надо извиняться.

Конечно, не надо. И не надо стоять на кухне и держать меня подле разобранного дивана испепеляющим взглядом.

— Я действительно очень устала и хотела бы лечь спать. Завтра рано вставать.

Я взглянула на нее так, что у нее не повернулся язык продолжить разговор. Мать ушла наверх, а сын продолжил сидеть над моей собакой с опущенной башкой. Получил подзатыльник за шашни со мной, что ли?

— Жень, давай уже ляжем спать, — сказала я специально во множественном числе, чтобы хоть как-то смягчить ситуацию. — Берсерк, свалил бы ты уже на свою подстилку! Место!

И шнауцер впервые меня послушался. Джек тоже. Пока я развешивала по спинкам стульев пиджак с брюками, он избавился от своей одежды и спрятался под пледом. Под его взглядом пришлось скинуть халат. Плед не двуспальный, да и подушка у нас одна на двоих. И когда его руки сомкнулись у меня под грудью, я ничего ему не сказала. Только сделала — сильнее к нему прижалась. Это наша первая ночь вдвоем в прямом смысле этого слова. И пусть она совсем не такая, как хотелось бы, но она первая и другой такой не будет.

Ну а чего ты, Славка, ждала? Для начала я не ждала Джека… Но двадцать лет назад я уже просила его в открытую прийти домой. К нам… Он, видимо, не так понял, поэтому сегодня у нас есть диван, его бывший дом и его злая мама под боком. Красота да и только!

Я не спала, хотя и понимала, что драгоценные минуты отдыха безжалостно уходят в вечность. Джек тоже не спал — я чувствовала спиной его неспокойное дыхание. Потом его рука с живота поднялась к моим пальцам. В полумраке, который дарили опущенные жалюзи, он нашел безымянный палец моей правой руки и скрутил кольцо.

— Теперь я смогу уснуть, — буркнул он мне в лопатки, когда кольцо исчезло из нашей постели.

— Куда ты его дел? — спросила я тихо.

— Не скажу.

— Не будь свиньей! — прошептала я, не повернув к нему головы.

Да и не смогла бы, такой крепкой была его хватка, губами он уперся мне в ключицу, и посмотреть в его довольную рожу не было никакой возможности.

— Буду козлом… Я уже стал им в своих собственных глазах. Никогда не думал, что стану спать с чужой женой.

Мое тело сжалось не только снаружи, но и внутри — во мне не осталось больше пустоты, все наполнилось им, козлом по незнанию.

— Ты не козел… — я зажмурилась, прежде чем вновь открыла рот. — Это фейковое кольцо. Я официально в разводе.

Моя голова скатилась с подушки и уперлась ухом в валик дивана, а потом ее пригвоздила к месту рука Джека, захватившая вместе с обшивкой и прядь моих волос.

— Это шутка такая?

— Это тайна, — прошептала я ему в нос, которым он чуть не выколол мне глаз. — Мы никому не сказали. Мы не знаем, как сказать…

— С русским языком проблемы? Словарный запас маленький?

— Ты мне волосы прижал…

Он с извинениями убрал руку, и я подтянула себя наверх, вместе с пледом, чтобы прикрыть нервно вздымающуюся грудь.

— Пожалуйста, никому ни слова, — прошептала я. — Я хотела сказать тебе еще в бане, — врала я. — Но я знаю, какой ты импульсивный. Я должна подготовить Ярослава. Не знаю только, как… Все было бы гораздо проще, согласись он жить со мной, но он хочет к папе…

— Или просто в Москву? — перебил Джек таким же страшным шепотом.

— Или в Москву… Но я понимала, что в одном городе и на одной работе мы с Владом не можем оставаться.

— Разве Москва такая маленькая? — усмехнулся Джек.

— Я хочу спать, пожалуйста…

Я сползла на подушку, и Джек лег рядом.

— А если твой сын застанет нас в одной постели?

— Думаешь, он считать койко-места не умеет? Или думает, что ты спишь на полу?

— Я вообще-то сказал ему, что у меня есть спальник…

— Скажу, что я тебя пожалела…

— Вот не надо только меня жалеть! — огрызнулся Джек в голос, и я стиснула зубы.

Прикусить бы мне язык, который с мозгами окончательно раздружился!

— Тише… Отвернись от меня и спи.

— Думаешь, я могу отвернуться? И спать? После такой новости?

— Ты ей рад или как? — усмехнулась я хрипло.

— Мне убить тебя хочется. Если бы ты мне доверяла, то сказала бы правду сразу.

— Я же сказала, что хотела признаться в бане…

— Хотела — это ни о чем не говорит. Ты этого не сделала.

— А ты обещал спать, а сам…

А сам накинулся на меня голодным зверем. И мне бы оттолкнуть его, но руки сами обвили ему шею и удерживали нас нос к носу, пока я не схватила обожженным ртом воздух.

— Хватит, — простонала я ему в ухо. — Продолжения все равно не будет…

— Тебе восемнадцать уже есть?

Я сжала ему щеки, но Джек и не собирался говорить — ждал от меня ответа.

— Не смешно, дурачок! Не смешно! Джек, пожалуйста, веди себя тихо…

И я сумела приложить палец к его губам, но он мне его прикусил… Вот так и знала! Теперь всю руку откусит с запретными знаниями. С моим пальцем во рту он пробубнил достаточно тихо:

— Если тебе уже восемнадцать, то почему мы до сих пор не женаты?

51. Мамаша

— Потому что второй час ночи, — пыталась удержать я голос на серьезной ноте. — ЗАГСы закрыты. Пожалуйста, спи, а не хочешь, дай спать мне… — добавила тихо, но намного грубее.

— Но ведь среда не выходной день, и утром они откроются… — не унимался этот малолетний засранец в теле взрослого мужика.

— Утром мне нужно быть не в ЗАГСе, а на складе. Слушай, ты можешь отстать? — я повысила голос, насколько позволяла наша с ним конспирация.

— Этого я тебе не обещал, отстать… Я наоборот жениться на тебе обещал. И ты обещала выйти за меня. Забыла?

— Пожалуйста, спи… — уже почти что взмолилась я.

— Ты так и не ответила: ты выйдешь за меня замуж?

Джек стиснул мне пальцы, на обеих руках: заставил меня поднять руки, но я не сдавалась — надеялась все же поспать.

— Слушай, я вдруг поняла, что восемнадцатилетние мальчики меня больше не интересуют. Ты подрасти немного, — пропела я тихо строчку из известной песни, — согласна подождать. Давай спать. Пожалуйста…

Он снова обнял меня и уткнулся носом в лопатки. В такой позе его и застал Ярослав, в котором вдруг проснулся дух ответственности перед четвероногими друзьями.

— Который час? — не стала я демонстративно выкручиваться из объятий спящего.

— Восемь, — буркнул Ярослав, глядя мимо дивана. — Кот разбудил.

Теперь собака будила меня, шумно лакая воду.

— Что тебе на завтрак приготовить?

— Там уже каша есть…

Я принюхалась. Точно.

— Ну и что? Хочешь омлет? Три дня подряд каша — слишком даже для меня.

Ярослав пожал плечами и бросил, что ему без разницы. Как только за ними хлопнула дверь, я слезла с дивана и, запахивая халат, вошла на кухню. Мультиварка выключена. Запах шёл от кастрюльки на плите. Я тронула ее бок и отдернула руку. Ну прекрасно, прекрасно же! И плевать — я не собираюсь ни перед кем оправдываться. Я уже давно так хорошо не спала. Чайник ранняя хозяюшка не вскипятила, и я нажала на кнопку. Потом открыла холодильник и вытащила упаковку яиц. За молоком Ярослав уже бегал.

— Зачем ты готовишь? Я уже сварила кашу!

Хотелось огрызнуться — я не слепая! Только глухая, что не услышала ваши шаги даже сейчас. Татьяна Борисовна уже одетая стояла у стола, раскачивая стул. Нервничает — оно и понятно. Застать сыночка в постели с замужней дамой, когда она подыскала ему порядочную невесту — зрелище не из приятных.

— Это для Ярослава. Он терпеть не может гречневую кашу. Сварить вам кофе?

Она кивнула. Я, тоже молча, принялась выполнять обещанное. Надзирательница уселась на стул. Но я ничего не чувствовала — раскаяния уж точно. Пусть считает, что та пощечина в больнице была за дело.

— Женя, держись за перила! — увидела я дочь, обеими руками вцепившуюся в куклу.

На мой крик среагировали оба — Джек ещё и к лестнице в чем был подскочил, и получил в руки куклу. Или куклой! А дочка понеслась ко мне. Пришлось отскочить от кофеварки и подхватить ребёнка.

— Ты не уйдёшь сегодня?

Глаза в глаза, точно в зеркало смотрюсь. Поверь, родная, мне тоже плохо.

— У меня очень много работы сегодня. К тебе тетя Лена придёт, и вы дособираете замок.

— А баба Таня?

Я не повернулась к столу. Не много ли у моего ребёнка бабушек?

— Ей нужно домой. Ты кашу будешь или омлетик?

— Кашу…

Я посмотрела через детское плечико — Джек не сводил с нас глаз, прижимая к груди куклу. Все ещё к голой груди. Ну и джинсами он тоже, понятное дело, не озаботился.

— Забери у дяди Жени куклу. Ему одеться надо.

— А мне?

— А ты в пижаме.

— А он?

— А он без пижамы, — попыталась я обойтись без нервного смеха. — Жень, это твоя кукла, не его… Отнеси ее наверх и иди оденься.

— Я сама не могу…

Я протянула ей руку, другой забрала по дороге куклу. Наверху выдохнула. Только наверху. Услышала, как хлопнула входная дверь, и снова напряглась. Не хочу знать, что подумал про нас Ярослав. Я достала из шкафа новую майку и пиджак с коротким рукавом. За брюками нужно было вернуться вниз. Ярослав уселся в кресло в углу гостиной и держал за ошейник Берьку, который решил, наверное, припомнить Джеку все обиды за раз. Тот не только оделся, но и успел собрать диван, только белье, сложённое аккуратной стопочкой, напоминало о ночи. Сейчас он возился с кофеваркой. Его мать сидела над одинокой чашечкой, сваренной ещё мною. Я достала из холодильника сыр и ветчину, поджарила тосты. Разделила омлет между Ярославом и Джеком. Остальным пришлось есть кашу. Даже Берьке, который единственный выглядел по этому поводу счастливым.

Лена позвонила как раз в тот момент, когда я при полном параде выходила из ванной комнаты. Я послала Ярослава открыть калитку, а сама тихо спросила Джека про кольцо. Оно лежало у него в кармане. Пришлось протянуть ему в прихожей руку.

— Не хочу отдавать его тебе.

— Не начинай с утра пораньше! Отдай кольцо и иди за машиной!

Но за машиной мы пошли все вместе. Зря! Пару раз мне пришлось матюгнуться, когда я чуть не потеряла равновесие на очередной кочке. В итоге Джек протянул мне руку.

— Я просила перепарковать машину? Просила? Или мне в кирзачах на работу надо было ехать?

— У меня в машине есть влажные салфетки.

А рядом с машиной любопытные соседи. Пришлось поздороваться с тетей Надей. Ну, нескучный день моей матери теперь обеспечен.

— Рыжий котёнок просто замечательный, — подарила я любопытствующей убийственную улыбочку.

Да чтоб вас всех! Комары зажрали! Мало моей кровушки напились?

Наконец мы оказались в машине. Говорить ни о чем не хотелось. Сил и так мало, ещё расходуй их на радостную мину. Да и радости никакой от посещения офиса я не ожидала. Лену предупредила, что могу задержаться. Надолго задержаться. Та ответила — без проблем. Только у меня без проблем ничего не бывает. Только в моей семье все хорошо, если вопросы задаёт Сомова Т. Б., хотя до колик хотелось отправить ее к бывшей соседке за разъяснениями.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍— Мы очень редко приезжали в Питер, так что мои дети почти не знают двоюродных братьев. И не думаю, что что-то резко поменяется в наших отношениях — старший Катин уже студент, довольно смышленый парнишка. На год раньше в школу пошёл и на год раньше поступил в универ. А второму ее девять лет, ни то, ни сё получается. Так что мы как бы со стороны за роднёй наблюдаем.

Я смотрела на дорогу. Не следила за ней, а радовалась, что не вижу лица собеседницы. Разговор ведь больше для виду. Или для начала… Главного допроса.

— А в Москве у тебя большая семья?

А я выдержу, выдержу.

— Свекровь из лимитчиков. Вся родня в Ярославле. А с роднёй мужа у неё не сложилось. После смерти мужа она сына одна поднимала, ну и он не общается с родственниками из-за этого совсем, да и некогда с его загруженностью на работе. А наши московские все эмигрировали. Но я поняла, что чем меньше родственников рядом, тем лучше. Одной бабушки нам за глаза и за уши хватало.

Пусть понимает мои слова, как хочет. А вообще — как нужно мне. Мне вот конопатить мозги совсем не стоило, как и сыночку — пожалела б ты его, мамаша. Один он у тебя. А то, гляди, прикарманю и хрена лысого ты его увидишь!

Джек не вмешивался в разговор. Готовился к артиллерийскому обстрелу, который его ждал по моему уходу. Пока мы перешли на нейтральные темы — после десятиминутной тишины. Почти нейтральные — чем я детей кормлю.

— Обычно у нас нормальная еда. Когда не я готовлю. Сегодня неделя, как я в Питере. Мне этого мало, чтобы нормализовать быт. Найти помощницу. Я не могу повесить на няню еще и готовку с уборкой.

— А мать не думает помогать?

Как хорошо, что в машине при разговоре не нужно оборачиваться.

— Я не хочу родню на кухне. Я могу требовать только с людей, которым плачу.

— А не требовать никак?

— Когда требуют с меня, то никак.

— Мам, ты можешь оставить ее в покое? — подал голос Джек. — Она взрослая женщина, не нужно учить ее жить…

— А я учу? — даже обиделась мамаша. — Я, как она, жить не умею…

— Каждому свое…

Да, почти что нахамил матери. Ну да и ладно — она первая начала… лезть ко мне, а это чревато последствиями. Опять ведь в баню припрется. Что-то я даже не сомневаюсь в этом.

— Если не вырулишь, звони, — бросил Джек, высадив меня у офиса.

Угу, я даже не пошла проверять машину, чтобы не трепать нервы заранее. Да и что изменится утром — по логике, хозяин не раньше обеда должен ее забрать. Я ведь злосчастную машинку вчера сфотографировала и сегодня первым делом показала телефон на вахте охраннику. Он не знал, кто хозяин тачки. Отлично — надеюсь, и я не узнаю его имя, потому что машинка уедет до конца моего рабочего дня.

Главные действующие лица истории отсутствовали на рабочем месте — наверное, воспаление хитрости, требующее постельный режим, но это не мое дело. Пусть этим занимаются специально обученные люди. Мое дело — сообщить, куда следует. И… Поговорить, с кем не очень-то и хотелось. На экране высветилось слово из трех букв, под которым у меня все еще был записан номер Влада. Но сейчас мне хотелось послать его на другие три буквы…

Только отчитывать меня не надо — в свой дом я могу приводить, кого угодно и… Прежде чем ответить на звонок, я скрутила с пальца обручальное кольцо и бросила в сумочку. Скажу Ярославу, что у меня аллергия на золото появилась — ведь бывают накопительные, вот у меня и накопилась за пятнадцать лет аллергия на его папочку.

52. Бывшие

— Влад, это срочно? — проговорила я в телефон не своим голосом. — Я жутко занята, — затараторила со скоростью света. — И у меня нет кабинета, чтобы нормально говорить, — выдала все это без всякого приветствия.

— Так какого хрена ты в ремонт поперлась в офис? — в голосе Влада возмущение и, кажется, даже удивление. — Договорились же, что ты начинаешь из дома.

— Так ты не в курсе? — теперь удивлялась я. — Неужели?

— Смотря чего…

Ну, из-за чего звонит, мне понятно… Непонятно, почему до сих пор не в курсе наших рабочих дел.

— Того, о чем знает вся бухгалтерия. Я запросила аудит, потому что у нас тут на складе одна некондиция. Хоть поставщиков меняй. Ты чего молчишь?

— Жду, когда ты сама мне все расскажешь.

— Вообще-то тебя это не касается. Во-вторых, я справляюсь. Но можешь поинтересоваться текущими делами в бухгалтерии.

— А семейные дела меня тоже не касаются?

Голос ровный — сумел взять себя в руки. Профессионал, что тут говорить.

— Это не рабочий разговор. Я же сказала, что занята.

— Только для меня, но не для него.

— О, боже! Вот не начинай снова! Да, он у меня поселился! Я поставила на уши всю дачу. Я тебе уже говорила, что это то место, где я в любую минуту дня и ночи получу помощь. Жаль, что у тебя нет таких друзей. И даже в поколении наших родителей…

Я била — больно, но Влад не оставил мне выбора. Когда мягко намекаешь, что в нашем браке поставлена точка, он не желает понимать. Вышла в коридор, ушла в его дальний угол, понимая, что бывший муж не собирается прекращать личный разговор.

— Его мать готова была остаться вместо няни и сегодня. Но я уже выслушала от нее, насколько неправильно кормлю детей. Спасибо — я сыта такой помощью. А твой сын сыт, наверное, воспитанием — его отлично припахали к домашней работе. И самостоятельная жизнь с ответственностью ему уже не очень нравится. Такими темпами, он согласится остаться со мной…

— Навсегда? — перебил Влад. — Ты решила лишить меня обоих детей?

Пауза. Длинная. С моей стороны — не знала, что на такое сказать. Как ответить на прямой вопрос.

— Влад, я когда-нибудь говорила, что ты плохой отец?

Он молчал.

— А вот твоя мать считает, что я плохая мать. И моя, кстати, тоже, и много кто тут ее поддержал в этом вопросе…

— К чему ты это все сейчас сказала? Я нормально спросил, что происходит у нас в семье. Я не дурак. Год я готов был пожить без детей, но сейчас ты говоришь не о годе… Я правильно понимаю ситуацию?

Я переложила телефон в левую руку и сжала в кулак правую без кольца.

— Влад, я не знаю, как быть с детьми…

— То есть без вариантов? Второй раз за меня ты не выйдешь? Тогда надеюсь, ты все же возвращаешься в Москву, и я беру детей на выходные?

Я прикрыла глаза и выдохнула — я оказалась вовсе не готовой к этому разговору.

— Влад, давай не сейчас, ладно? Меня ждут люди. Пожалуйста, нерабочие моменты будем обсуждать в нерабочее время. Хорошо? Не уверена, что сегодня, потому что сегодня я снова могу остаться тут до ночи.

Говорила я уже в пустой телефон. Влад сбросил звонок в середине моей заключительной фразы, из чего можно было заключить, что следующий разговор будет из числа довольно неприятных. Он понял, что через год ничего хорошего ему не светит. Наш развод не фикция. И детей действительно придётся делить. Только бы не через суд…

Коленки тряслись, и я с трудом отвалилась от стены, но вернулась в стены офиса уже с абсолютно каменным лицом. Пусть думают, что это из-за них начальству плохо. Два часа я что-то делала, но практически на автомате. Мозг отключился и подал сигнал СОС, только когда на экране телефона высветилось сообщение с «незнакомого» номера: «Подойди к машине на пять минут». Черт, что Джек тут делает и что с моей машиной?

Я сказала, что скоро вернусь. И действительно надеялась на скорость моих ног. Джек облокотился на капот Лесовичка и смотрел в нужном направлении. Я ускорила шаг. Соседская машинка на месте — значит, поцарапать крыло мне не могли. Может, он придумал, как вызволить Зубра из зубропитомника?

Ещё один шаг, и на капоте появилась правая рука Джека — с букетом роз. Розовых. Ну, не белых — и на том спасибо, а то Влад любил повторять, что у нас был город «Ласкового мая», из каждой форточки неслось про белые розы…

Мое лицо осветилось улыбкой — ну что за человек… Тот, кого я знала с детства, тот, кто дарил мне еще букетики из одуванчиков.

— И зачем это? — задала я дурацкий вопрос, принимая букет.

Ответ-то прост — а просто так. Захотелось… Ему — подарить букет. Мне — обнять в ответ дарителя. Розы в целлофане, не поцарапаться — хотя даже если бы в кровь, все равно… Его любовь шипами вошла в сердце: вырвешь теперь только вместе с жизнью.

— Спасибо…

Это сказал он, глядя на мою пустую правую руку. Я поджала губу — незаслуженная благодарность: сняла кольцо я ведь не из-за него…

— Ты так и не ответила: выйдешь за меня замуж или нет?

Между нами цветы — но скоро из трехмерных они станут плоскими и высохнут от жара нашего дыхания до состояния гербария.

— А ты уже вырос, что ли? — поджала я губы еще сильнее. — По голосу тебе явно еще нет восемнадцати…

— А по паспорту есть, — и Джек вытащил из совсем не широких штанин свой драгоценный груз. — У тебя паспорт с собой?

Сумочка висела через плечо.

— Зачем тебе мой паспорт? — говорила я поверх шелеста целлофана. — Ты серьезно хочешь подать заявление? Сегодня?

Он мотнул головой, и у меня отлегло от сердца: это букет отлег, когда Джек сделал шаг назад, чтобы вытащить из заднего кармана джинсов…

— Похоже на твое старое?

Я во все глаза смотрела на его ладонь, где лежали два обручальных кольца с бирками.

— Правильной ширины? С размером я точно не промахнулся.

Я с трудом проглотила подкативший к горлу ком, кисло-сладкий какой-то…

— Куда ты спешишь? Ну вот серьезно…

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍— Хватаю за хвост удачу, а то птица эта перелетная… Ну, выйдешь за меня?

— Куда ты спешишь? — повторила я уже почти пропавшим голосом. — Летом все равно все разобрано. В лучшем случае в октябре будет место даже в районном ЗАГСе…

— Ты мне зубы не заговаривай…

А мне хотелось ответить — а ты не скалься: акула, сейчас не руку, сейчас голову мне откусит: а голова уже и так ничего не соображает…

— Выйдешь за меня? Да? Нет и подумаю — не принимаются.

— Ты меня прижал к стенке хуже, чем этот чудак мою машину. Ну почему тебе приспичило получить ответ именно сегодня?

— Потому что прошло двадцать лет. Сколько думать-то можно?

А сколько можно бред нести с таким довольным и все же серьезным лицом!

— Джек, мне нужно вернуться в офис.

— Ты сама тянешь время. Поехали, пока пробок нет. Фата у тебя уже была. Из занавески, поэтому сегодня можно и без фаты. И без свидетелей. Мы так с тобой и собирались сделать, кажется. Разве нет?

Я не могла больше улыбаться — мое лицо окаменело.

— Ты вообще о чем сейчас?

— Ясь, не строй из себя дурочку. Паспорта есть, кольца тоже есть — осталось получить твое согласие. Давай, нас ждут. Некрасиво опаздывать. Мы и так с тобой свадебный марш пропустили. Ну и черт с ним, конечно… Первый раз, что ли…

— Жень, ты чего? Как? Как сегодня? Мы с тобой пару часов как расстались…

— Ну, пять вообще-то, солнце высоко. Ну, на Востоке все решает солнце, у вас в Москве — деньги, а у нас в Питере — связи. Давай закроем все формальности.

— Как это? — я снова прижала букет к груди, желая насадить сердце на шипы и удержать тем самым на месте. — Вот так вот, с бухты-барахты?

— Славка, прекращай базар! Мы уже с трезвой головой ходили в ЗАГС, ничего хорошего из этого не вышло. И если ты сегодня за меня не выйдешь, то не выйдешь никогда… Я это понимаю. И я никому не скажу, что ты моя жена. Обещаю. Если тебе так важно подготовить сына… Это для нас с тобой. Только для нас. Пойдем, Слав. Кира сейчас штраф схлопочет за парковку в неположенном месте.

Я еще сильнее прижала букет к груди.

— У тебя урок, что ли?

— Экстремального вождения. Успеть в сто разных мест и не попасть на камеру. Кира все это провернула. Со всеми договорилась. Ну, молодость, она знает, как правильно. Не будь ворчливой старухой. Иди за меня. И со мной. Пожалуйста.

53. Не-бывшие

Спросите, что это было? Или как это было? А я сама не знаю, не помню — не было короче у меня обеденного перерыва. И это была первая бумажка, которую я подписывала с закрытыми глазами и трясущейся рукой. Всякое в жизни бывает, но чтобы вот такое… Ну а как иначе может быть с Джеком? Он же ненормальный! Но никто об этом не узнает, ни одна живая душа. Ну, кроме самого Сомова, моя-то душа омертвела от страха содеянного, и как я попала паспортом с новым штампом в сумочку, одному лишь Джеку известно.

— Я не прошу тебя менять фамилию. Знаю, что это будет жуткий геморрой с документами. Ну и с детьми…

Хорошо, что Джек держал меня за руку — меня качало. Держал окольцованной рукой, мое же кольцо припечаталось к ремешку сумочки.

— Брачной ночи не будет, даже не надейся, — попыталась я улыбнуться.

Не вышло — губы склеились супружеским поцелуем и горчили. Не так я представляла себе этот день в семнадцать лет, не так.

— Ты думаешь, что я ради секса на тебе женился?

— А интересно, ради чего? — сумела я наконец улыбнуться.

— Понятия не имею… Может, когда вырасту, пойму…

— Кольцо снимешь?

— Я к матери не собираюсь сегодня.

— Джек, на дачу нельзя… Ну, мы же не можем сказать Ярославу правду. И… Я не сказала тебе, но утром у меня состоялся неприятный разговор с Владом. По поводу детей. Он сказал, чтобы я не смела уговаривать Ярослава остаться в Питере. И… Его не устраивает, что он не будет видеться с дочерью. А если я заявлю ему, что вышла замуж, Влад просто озвереет.

Я смотрела под ноги, но не для того, чтобы не споткнуться, а для того, чтобы не наткнуться на взгляд Джека, каким бы тот ни был.

— Пусть звереет. Мне со зверьем сподручнее как-то. Не зря ж учился на мента столько лет…

Он сильнее сжал мой локоть, чтобы развернуть к себе. Букет остался у Киры в машине — между нами никакой преграды.

— Меня не устраивает, что ты будешь жить без сына. Дети не квартира, которую можно разменять на две в разных городах… Хочет, пусть берет на каникулы.

— Так не будет, ты же знаешь…

— Я ничего не знаю и знать не хочу, — голос его сделался жестче, как и хватка на моем локте, во второй руке у него было свидетельство о браке. — Я уже сказал, что готов жить в Москве. Ты же сама прекрасно понимаешь, что неправильно разделять брата и сестру.

Я вырвала руки, чтобы ими всплеснуть.

— У них десять лет разница! Ну о чем ты говоришь… Женька для него обуза, не более того.

— Не кажется ли тебе, что ты слишком много о ребенке знаешь? Может, самого Ярослава наконец спросишь, что он хочет? У тебя теперь другая семья. И я тебе уже сказал, что с нами твоему сыну будет намного лучше, чем с отцом.

— Ты не знаешь Влада!

— Да нахрена мне его знать! — перекричал меня Джек.

Хорошо, что я не в белом платье и без фаты — не распугаю настоящих молодоженов. А мы скорее напоминали проживших двадцать лет в браке!

— Он найдет себе бабу, и это последнее, что должен видеть твой сын!

— Ну да… Тебя голым на диване видеть нормально!

— Я мужик, а не баба. Ты разницы не сечешь, нет? Совсем нет?

Он снова поймал мою руку — теперь за запястье.

— А ты разницы между отец и какой-то там мужик тоже не видишь?

— А если я сумею стать для Ярослава не просто каким-то там мужиком?

Как же я ненавижу этот взгляд — почему Сомов всегда считает себя правым?

— Влад — хороший отец, — проговорила я тихо.

Но не потому, что хотела помириться, просто голос пропал. И примириться должен Джек — с тем фактом, что ему никогда не стать для моих детей отчимом.

— И Ярославу будет лучше с Владом, чем с тобой. Я так считаю.

Еще большая злость в глазах, а мой пульс сейчас пробьет в пальцах Джека дырки.

— Ты меня не знаешь как отца, — он тоже больше не кричал.

— Это неважно, Джек. Я знаю Влада, этого достаточно. И тут нет правильного решения и никогда не будет. Пожалуйста, дай мне все решить самой. Это мои дети. Не твои.

Он выпустил мои руки и сделал шаг вперед. Без меня. Отлично! Если первый семейный день такой, то чего ждать от завтрашнего?

Ну а пока нас ждала Кира — с нетерпением и счастливой улыбкой. Пришлось улыбнуться на ее поздравления и нам. Поговорили мы по дороге сюда, так что отсюда можно было помолчать. Мерс не трясет, Мерс — это ракета. Но внутри меня потряхивало знатно. Хотя чего я хочу — со штампом в паспорте, без штампа, Джек не стал бы стоять в стороне во время моих разборок с Владом. Нужно было не притворяться, что даю Матвееву год и решить с детьми все на месте, а то разложили мины замедленного действия, и сейчас как рванет…

— Если машину не заберут, звони. Заберу тебя, — бросил Джек, не выйдя из Мерса своей ученицы.

Я кивнула и направилась напрямую в офис.

— Откуда цветы? — поинтересовались незнакомые мне люди.

— Друзья поздравили с новой работой, — солгала я.

Хотя чего это сразу солгала — должность действительно новая, жена называется. Могу даже бумажку показать. Нет, только паспорт. Свидетельство о браке осталось у Джека. Хотел — получил, расписался и порядок. Я тоже расписалась — в своей глупости. Влюбленности, детской. И поступок абсолютно детский — выйти за человека, которого знаю меньше недели. Бред… Но мне в этом бреду теперь жить. У меня теперь аж целых две свекрови — и получу я от обеих по первое число! Правда, теща у Джека тоже тот еще подарочек… Повезло обоим, как утопленникам. Но мы сами сиганули в этот омут с головой. А он даже тихим не был. Орали на нас знатно все по очереди и хором всю нашу жизнь.

Только в офисе было тихо, как перед бурей. К нам едет ревизор — это же классика! Я не собиралась ничего решать сама, не хотела с первых же дней быть плохой. Случайно ведь в офис заглянула — как бы решила познакомиться поближе… С товаром и товарками. А сейчас знакомилась с новым кольцом — село как влитое: интересно теперь, как долго мы будем с Джеком притираться друг к другу. Явно натрем бока — главное, чтобы нам их не намял Влад.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Мой бывший муж не позвонил, нынешний — тоже. Только прислал сообщение с единственным словом «забрать» и с вопросительным знаком. Да не вопрос! Скажу, что машину не вернули. Брачная ночь у меня или нет… И ведь не наврала — хозяин машинки не вернулся за своей ласточкой, но я ни капли не расстроилась. Похлопала Лесовичка по капоту и пожелала ему доброй ночи.

Джек в Тойоте был таким же хмурым, как и в Мерсе.

— Не начинай только… В такой день! — предупредила я. — Матери сказал?

— Про то, что женат?

— Не смешно. Что ночевать не придешь и снова торчишь у меня?

— Она сказала, что я слюнтяй. Ну и кобель, а ты — шалава…

— Ничего нового. Она мне это еще в больнице сказала.

Джек дернулся.

— Когда?

— Неважно… Забудь. Она была на взводе. Она же еще не знала, как ты выкарабкаешься…

— Я и сейчас не знаю, как мы с тобой выкарабкаемся.

— Джек, пожалуйста, не сегодня… Мы даже торт не купили.

— Остался же со вчера. Ты так и не попробовала свою любимую «Прагу».

— Уже давно нелюбимую. Я муссовые теперь предпочитаю.

— Мне еще свою жену узнавать и узнавать… Но весь список оглашать не надо. Я не тороплюсь.

А торопиться особо и некуда было — все стояло. И мы стояли на распутье, и куда нам теперь идти — не понятно. Хотя ясно, что на компромисс с Матвеевым. Только нам бы с Джеком какого-нибудь консенсуса достигнуть для начала. Но сегодня не хочу больше думать о плохом. Хочу побыть немного Скарлетт — и подумать об этом завтра.

— Заедем в магазин? Хоть шампанское купим…

— Тебе за руль. Будешь пить витаминный чай. Я заварила с утра.

— Я не против.

Он только не хотел снимать кольцо.

— Он парень, он даже не заметит, что оно у меня на пальце. И уж точно не сопоставит с твоим.

— А твои дружки?

— Скажу, что женился. На тебя все равно не подумают — ты как бы замужем. Ну, пока мы не расскажем родственникам, это и будет то самое «как бы»…

— Мы долго еще не расскажем…

— До Нового года, ты говорила…

Мы оба смотрели в лобовое стекло — не друг на друга. И не знали, что ждет нас за новым поворотом. Что-то наш жизненный путь стал совсем непредсказуем.

— Прошу, не торопи… Мы уже женаты. Куда еще спешить…

— Жить, Ясь. Надо спешить жить. Вместе и хорошо. Вместе с детьми.

— Ты обещал! — повысила я голос.

— И в горе, и в радости… И в радости, — повторил Джек, точно гипнотизировал судьбу.

54. Благородные

— Опять без машины?

Ярослав встретил нас на веранде под собачий лай. Держал Берьку за ошейник, спасая то ли мой костюм, то ли Джека. На сей раз Джек загнал свой Рав-4 в ворота — так сказать, по-хозяйски. Ну, не спросил разрешения. Хотя мог вспомнить мою вчерашнюю просьбу перегнать машину поближе к дому

— И не говори… — пыталась говорить я с сыном спокойно. — Знатная пробка получилась — аж на целых три дня.

— На три дня, это если удача тебе улыбнется, — улыбнулся Джек.

Ему, наверное, удача все-таки улыбнулась. И он забил на все и всех — не поехал по большой дороге, срезал путь огородами друзей. Здесь же каждый знает, у кого какая тачка, не спутаешь… Впрочем, нам и так перемыли кости — дальше уже и не так страшно. Мать не позвонила — вот это страшно и странно. Боится нарваться? Или решила, что я пошла с Джеком во все тяжкие… По дорожке под венец, раз притащила на дачу его мать… Ну, такие мысли недалеки от правды. Только это уже свершившийся факт. Данность. Я связала себя с семьей Сомовых на всю жизнь.

Женечка ждала меня на кухне — от улицы ее удержала твёрдая рука няньки.

— Вы матери хоть кусочек торта оставили? — спросил Джек, когда увидел на столе чашки. Грязные.

— Нет. Мы его весь доели, — ответил Ярик из-за его спины.

— И ты считаешь это нормальным, да?

— Джек, не начинай воспитывать! — опустила я его руку с указательным пальцем. С трудом, потому что у меня на руках уже была Женечка. — Торт нужно есть, покуда свежий. Тем более «Прагу». Ярик, проводи тетю Лену домой с собакой. Хорошо? Вы же поужинали, верно?

— Да, я покормила детей в восемь, — ответила няня, и они ушли.

Сразу стало тихо — какой же шнауцер громкий. И мокрый — когда бежит освежить горло и потом трясет бородой по всему дому. Не поскользнуться б теперь! Зря переживаю: Женечка уже забралась к Жене на колени. Наверное, чтобы тот не мешал мне разбираться с тем, что оставили нам на ужин. Я стояла к ним спиной, но чувствовала затылком его взгляд и слышала пылающими ушами дочкин голос.

— А ты теперь у нас живешь? — спросила та моего… Ну, как кого? Мужа!

— А я тебе мешаю?

— Нет.

— Тогда поживу, разрешишь?

— Мама должна разрешить, — заупрямилась папина принцесса. Своего папы дочка.

— А давай у нее прямо сейчас и спросим.

Я повернулась к ним, посмотрела на них и пожалела, что в руках нет сковородки. Роль сварливой жены у меня и без репетиции получится. Сомов заслуживает отличный такой подзатыльник! Ну повзрослей ты уже наконец, раз влез во взрослую семью!

— Можно мне остаться у вас? — спросил он, прищурившись.

— Если только твоя мама разрешит тебе пожить у нас… — продырявила я его взглядом.

— Она не будет против.

Да, да, кто Татьяну Борисовну когда-то спрашивал!

— Тогда давай уже есть. Детское время давно закончилось.

— Мама, я не хочу спать! — завизжала дочь.

— А я хочу! — сумела я перекричать ее. — Уже поздно. Я устала. Все устали.

От криков в этом доме уж точно, но шепот здесь никто не практикует. Не слышит.

Я разогрела в микроволновке магазинные зразы, поджаренные сегодня Леной. Она еще и салат нарезала — правда, Женечка сообщила, что помогала тете Лене, но ничего не ела. Ну кто бы сомневался! Из сырых овощей она жует только морковку.

Припахала я Лену, ничего не скажешь. Мы так не договаривались. Нужно поставить с вечера суп вариться и кашу на утро… Но мультиварка одна, пусть и с запасным горшочком. Значит, завтра с утра снова будет омлет. Но ведь второй, а не третий день подряд. Сделаю его с ветчиной. А Женечке осталась каша от бабы Тани.

Меня аж передернуло от произнесенного моим внутренним голосом этого имени, но куда я денусь от новой свекрови. От ее гнева. В какой-то мере даже праведного. Увела мальчика у какой-то Нины. Интересно, хотя бы бедной невесте он сообщит, что женился на другой? Или даже имя уже забыл… На радостях.

Ярослав вернулся как-то слишком уж быстро — мы не успели поесть, и я предложила ему присоединиться к трапезе, но сын буркнул, что сыт. Возможно, сыт по горло обществом Джека. Даже не стал спрашивать, остается ли дядя Женя на ночь — сам догадался. Главное, чтобы ничего не подумал про утро. Но судя по тону Влада, сын не доложил отцу, что мать спала с каким-то дядей на одном диване.

— Ярик, — сказала я, когда тот двинулся к лестнице. — Убери сейчас за котом и рано с собакой не иди утром гулять. Дай Жене выспаться перед работой, а то я его в конец загоняла.

— Я сам погуляю с собакой, — повернулся к лестнице виновник нашего семейного беспорядка. — Так что можешь спать. Кстати, что ты сегодня целый день делал?

Допрос, что ли?

— Женя, отстань от него, — опередила я сына, который, может, конечно, и не думал отвечать.

— Я не пристаю, а спросил. Завтра не обещают жару. Я могу взять его в город, сходить в какой-нибудь музей. Ну там «Арктики и Антарктики», например, на северное сияние посмотреть…

— А вы не работаете, что ли? — бросил Ярослав зло.

— Завтра не работаю. Ну, давай решай! Чего здесь торчать в телефоне? Найдем, чем в городе заняться. Может, и мать рано освободится.

— У мамы машина есть.

— Это еще под вопросом. Но мы у нее есть. Так я завтра беру тебя?

— У меня собака тут…

И Ярослав, отвернувшись, быстро взлетел на второй этаж.

— Может, еще передумает? — повернулся Джек ко мне. — С собакой обязательно три раза гулять? Во двор не выпустить просто так?

— Джек, оставь его в покое! Ты не обязан его развлекать.

И не обязан с первого дня доказывать мне, каким замечательным отцом ты можешь стать. У Ярика есть отец. Настоящий.

— И что он будет делать здесь один?

— Что и собирался, когда тебя не было, — огрызнулась я, отгрызая корочку от хлеба. — Я очень надеюсь на то, что в пятницу мне не придется ехать в офис. Не хочу мешать москвичам наводить порядок. Мне бы самой тут порядок навести и избавиться наконец от всех коробок.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍— Хочешь, я выпишу на тебя доверенность, а сам останусь с детьми на даче?

— Джек, елы-палы! Я могу такси взять!

— А почему ты Джек? — встряла та, которую назвали в честь него благородной!

— Не знаю… — не отвернулся Джек от меня. — Так твоя мама придумала, когда я был еще маленьким.

— Как я?

— Чуть побольше, но тоже маленьким.

— Придумывает, это не я его так назвала… — решила я вмешаться со своей ложкой дегтя в их медовый разговорчик.

— Разве? — удивился Джек довольно искренно. — Ну уж точно не я просил себя так называть…

— Спроси у дружков… Может, кто помнит… — сказала я, не имея ничего плохого на уме, но Джек умудрился на что-то обидеться и повернулся к моей дочери.

— А тебя можно звать Джессикой…

— Мне нравится Женя. Пусть мама тебя тоже Женей зовет.

— Тогда мы с тобой запутаемся: не будем знать, кого из нас мама зовет…

— Сейчас я вас обоих отправлю спать! — не выдержала я этой любовной перепалки.

Не поймешь, насколько Джек сейчас искренен с моей дочкой — или она просто-напросто оружие против меня, потому что я не желаю, чтобы он становился моим детям отцом. Жестоко с моей стороны, да? Я ведь не собираюсь рожать ему ребенка. Когда? Как? И с какой стати? Я сказала сразу, что на третьего не решусь… Или он подумал, что я шучу.

— Тебе понравилось, как я вчера тебя спать укладывал?

— Я хочу маму, — перебила Женя все его не озвученные еще мысли.

Хоть кто-то тут не против меня. Я взяла ее за руку и повела в ванную чистить зубы, потом мы пошли наверх, и Женечка вручила мне книжку, которую читал вчера дядя Женя, а сегодня днем тетя Лена. Потом она вспомнила, что не показала мне замок, и выскочила из-под одеяла. Прошло не меньше получаса, пока она наконец уснула — нельзя так поздно возвращаться домой, в восемь трехлетка должна быть в кровати.

— Ты тут надолго?

Джек стоял на пороге с двумя чашками — витаминный чай, ни больше и не меньше — наше свадебное шампанское.

— Она только-только уснула, — прошептала я.

И Джек на цыпочках вошел в комнату и сел на пол у моих ног. Я с благодарностью приняла из его рук кружку.

— За нас!

Мы чокнулись — в прямом смысле тоже. Потом я уткнулась носом в чашку — горячо, и с ним рядом очень горячо, но горячее в сегодняшнем меню не значится. Значит, так тому и быть… Наверстаем как-нибудь и когда-нибудь. Главное, где-нибудь…

— Вы во сколько уходите?

В нашей позе много странного, но ничего крамольного: я на кровати, Джек — на полу в детской комнате, а в руках кружки. Но в голосе Ярослава слышится явная злость.

— Часов в десять, наверное. Как проснемся, короче.

А вот этого я не должна была добавлять.

— Вы опять на диване будете спать?

Я смотрела Ярославу прямо в глаза, пытаясь прочитать тайный смысл сказанного. Он что-то заметил, он что-то понял или придумал?

— Женя на диване, я у себя. Я попросила его не будить. Меня можешь разбудить, если встанешь раньше.

— И меня буди, — вмешался Джек. — Если сможешь, конечно — я сплю довольно крепко. Но если что-то потребуется, буди силой.

— Что мне может от вас потребоваться? — буркнул Ярослав и решил смыться.

— Вдруг захочешь сказать, что поедешь со мной в город.

— Не захочу, — бросил и ушел.

И Джек подскочил. Всучил мне свою кружку.

— Женя, пожалуйста… — прошептала я.

— Я просто поговорить.

И ушел, постучал в дверь комнаты моего сына, не открыл с ноги. Говорил довольно тихо, но все же перегородки здесь не бетонные.

— Ярослав, давай поговорим по-взрослому?

Если бы во рту у меня был чай, точно б захлебнулась.

55. Ярик

— Зачем ты заставляешь мать нервничать?

— Как я ее заставляю? — сын не думал держать голос в узде. — Что я снова не так сделал?

Это был вызов, но я не могла еще ни выдохнуть, ни вздохнуть.

— Я понимаю, что тебе тут скучно. Без друзей и… — Последовала пауза, за которую мое сердце не сделало ни одного удара. — Без друзей, да. Мы как-то справлялись без ваших девайсов, но нас была большая толпа, и мы друг друга, грубо говоря, с песочницы знали…

— И маму? — из голоса сына злость не ушла.

— С ней мы вообще были соседями и поочередно таскали конфеты то из ее, то из нашего буфета. Ты ведь мать любишь? Не заставляй ее нервничать, а она нервничает из-за тебя…

— Я не заставляю.

— Заставляешь. И на работе у нее сейчас не лучший период. Давай хоть дома ее поддержим. Если ты завтра будешь со мной в городе, у нее одной головной болью станет меньше.

Ярослав молчал.

— Ну и дома можно не из-под палки все делать…

— Я делаю! Я все делаю! Я играл сегодня на гитаре. Доказать?

И снова почти крик. Теперь и в обществе Джека.

— Не надо мне ничего доказывать. Ты матери докажи, что ты взрослый и самостоятельный. Иначе она поседеет, зная, что ты один в Москве.

— Я не один буду, а с папой…

— Один. И ты прекрасно это знаешь. Отец на работе, а к тебе няньку не приставишь уже.

— Но вас же она ко мне приставила! — выкрикнул Ярослав зло, и я с опаской покосилась на спящую дочку.

— Я сам к тебе приставился! — не удержался на шепоте и Джек. — Оставь мать в покое!

— А вы меня оставьте в покое! Я вам не мешаю!

И снова пауза — я поседею до Москвы. Не мешает нам делать что?

— Знаешь выражение, покой нам только снится? Вот пока мать не будет за тебя спокойна, тебя в покое никто не оставит. Я так уж точно.

— А вы у нас надолго, что ли? — выдал наконец Ярослав мучивший его вопрос.

— Настолько долго, насколько потребуется. Ей тяжело одной, а ты не помогаешь.

— Что я не делаю? — голос Ярослава дрогнул. — С собакой гуляю, за котом убираю…

— А чашки со стола после чая не убрать? Отвалится у тебя что-то? Или тебе надзиратель всякую минуту рядом нужен? Самому не додуматься убрать…

— Женя, иди сюда!

Это у меня окончательно сдали нервы, и я открыла дверь без стука.

— Мы, кажется, договорились, что ты не лезешь к моему сыну? — добавила быстро, поймав недовольный взгляд Сомова. — Вы так орете, что ребенка мне разбудите. И кот у вас уже под кровать забился. Я попросила тихий вечер, а ты что тут устроил? Иди разбирай диван. Я принесу тебе белье и подушку. И ты, Ярик, ложись быстро. И спать, а не играть до утра!

— Я не играл сегодня.

— Вот только не надо матери врать! — шагнул к двери Джек.

— Я не вру!

И снова в глазах Ярика слезы.

— Спи, пожалуйста, — прошептала я и прикрыла дверь, когда из нее наконец-то вышел Джек. Ему я сказала намного грубее: — Еще раз повысишь на моего сына голос…

— То что? — повысил его он, когда я не договорила.

— К матери поедешь, вот что!

Я сделала шаг к двери своей спальни. Довольно быстрый шаг и не один, но чертову дверь закрыть не успела — Джек ее перехватил. Профессионально сработал — меня тоже: хорошо, еще руки не заломил.

— Ты не будешь командовать, поняла?

Он говорил шепотом — довольно страшным. Во всяком случае, я впервые услышала такой его голос. А вот суженные глаза знаю давно — разозлила я его не на шутку.

— Это мой сын…

Хотелось сказать, что это ещё и мой дом, и я буду делать в нем, что считаю нужным… Но как бы это теперь не только мой дом…

— Который тебя ни во что не ставит. Теперь с твоей подачи он и на меня огрызаться начал.

— Ты заслужил!

— Молодец! — Джек отпустил меня и отступил к закрытой им двери. — Через годик он ноги об тебя вытрет.

В груди все сжалось, в глазах тоже.

— Твое-то какое дело! — с трудом удержала я голос на шепоте.

— Знаешь ли, мне есть дело до того, что творится в моей семье.

Он подчеркнул «моей» паузой, в которую я успела сглотнуть горькую слюну.

— Ты сказала мне в первый же вечер, что расписалась в своей некомпетентности как мать подростка.

— Ты тоже… Только что… Не смей без меня подходить к моему сыну.

Я проговорила это медленно, отделяя каждое слово секундной паузой. Джек тоже ответил не сразу — замер на стоп-кадре, потом выдал:

— Мне уйти?

Я зажмурилась. Не выдержала. Отвернулась. Он тоже. К двери. Я не стала его останавливать. Не хлопнул дверью. Один ребенок спит, а другой слушает через стенку. Значит, контроль над собой Джек не потерял. Значит, ушел с трезвой головой. Ну и пусть… Я сказала, что думала. Почему я должна была проглотить их разговор? Он не горькая пилюля и ничего не вылечит.

Но все равно горько. Очень. И больно — в груди, и глаза режет.

Я села на край кровати, почти мимо матраса, чуть ли не на деревянную раму. Смахнула со щеки черную слезинку — не водостойкая тушь, и я не слезостойкая. Не сильная, не умная — обыкновенная дура.

Дверь скрипнула. Или половица под тяжелыми шагами. Перед моим носом замаячила кружка, которую я оставила у кровати Женечки. У моей сейчас тоже стоял Женечка. Уже сидел — присел, тронув коленями мои, до сих пор стянутые деловыми брюками.

— Я не хочу с тобой ругаться, — проговорил он полушепотом, тронув освободившейся от чашки рукой мою мокрую щеку. — Но я не собираюсь соглашаться с каждой твоей глупостью. Сейчас ты была не права, что влезла в наш с ним разговор. Он ревет и пусть ревет. Что в три, что в тринадцать он просто не в состоянии словами сказать, что ему надо. Чего ты ведешься на эти сопли? Он не баба. Он мужик. Просто пока не может проглотить обиду на мир, который не такой, какой ему сейчас нужен.

— Жень, ты ему посторонний, — всхлипнула я, тронув губами остывший чай. — А от посторонних такое выслушивать обидно.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍— Тогда скажи ему, что я не посторонний.

— Ты обещал, — теперь я смотрела ему в глаза, хотя тушь жгла мои безбожно. — Обещал не торопить меня. И, прости, ты все равно останешься для него посторонним. Ты мне не посторонний, не ему, — повторяла я одну и ту же мысль. — Не обижайся, но это правда. И Ярослав хороший. Всегда был таким до нашего развода.

— О разводе вы ему не сказали.

Джек гладил мои локти и больше ничего. А я держала у его груди чашку и не сделала больше ни одного глотка.

— Женя, ты сам сказал: не мучай ребёнка, возвращайся в Москву.

— Я же не знал, — перебил Джек.

— Теперь знаешь, почему я этого не делаю, почему продолжаю мучить ребёнка. И ты, вместо того, чтобы помочь, мучаешь его ещё больше…

— Чем? — снова перебил Джек. Тем же тоном, что до того Ярик. — Тем, что прошу не быть свиньей?

— Я его таким воспитала. Я сама ничего по дому не делаю. Джек, так мы живем. Я найду помощницу. На даче просто сделать это сложно.

Джек убрал руки, уставился в пол — в зазор между его животом и моими ногами.

— У вас круглосуточная прислуга была? Или вы чай вечерами не пили?

— Я убирала чашки, извини. Я последние три года работала из дома. Но я работала, и у меня реально не было времени на хозяйство и… В любую свободную минуту лучше побыть с семьей, чем с тряпкой. Это намного дороже платы за помощь по дому. Джек, я готовить не умею, я предупредила. И не люблю это делать. Мне сейчас нужно суп поставить вариться, а я не хочу… И у меня нет сил. Я хочу просто упасть в кровать и спать.

Джек поднялся и протянул мне руку — я подала свою, не задумываясь, но он так резко поднял меня с кровати, что из моей кружки выплеснулся чай: хорошо, не на меня. А Джек будто и не заметил этого, сорвал покрывало и принялся менять постельное белье.

— Я заберу себе это, — буркнул, оставшись ко мне спиной. — Можешь ничего не готовить. Омлет я в состоянии сделать сам. Ну а обед твоя нянька приготовит. Матери как-то справляются и с домом, и с детьми. Я ей доплачу. А мнения Ярослава я больше спрашивать не буду — поедет завтра со мной и точка.

— Женя… — Тот снова не обернулся ко мне. — Инициатива наказуема, знаком с таким выражением?

Он ничего на это не ответил и не отошел от кровати, пока не закончил стелить ее для меня. Обернулся уже с подушкой, и странно, что не швырнул ее в меня.

— И чем ты меня накажешь? Я и так сплю на диване. Пойми, Слава, ты не сможешь вычеркнуть меня из жизни Ярослава. Пусть привыкает ко мне. Чем раньше, тем лучше.

— У тебя методы неправильные.

— У тебя тоже. Ни замуж нормально выйти не смогла, ни развестись.

Я еле сдержалась, чтобы не бросить ему в лицо: в какой раз? В первый или во второй?

— Тебе нравится меня оскорблять? — спросила вместо этого.

— А тебе — меня? — сделал свой выпад Джек. — Пока в этом доме есть один человек, который делает Ярославу хуже — это ты, его мать. Есть вещи, которые взрослому человеку нелегко сказать ребенку, потому что взрослый человек не любит признаваться в своих ошибках. Поверь, дети намного умнее некоторых взрослых. Володе тоже было тринадцать, когда мы сказали ему про отца.

— Это разные вещи…

— Какие разные?! — повысил Джек голос. — Ты просто трусиха! Ты думаешь, что если подождешь полгода, все пойдет как по маслу. Так этого не будет. А будет только хуже, потому что сейчас он задает себе довольно неприятные вопросы относительно тебя.

— Так выйди из моей спальни, и вопросов не будет.

Я услышала, как он сглотнул.

— Опять, типа, нашла простое решение? Да? — снова повысил голос. — Отвечай уже!

— Прекрати на меня орать! — прорычала и я. — Я прощала тебе это в семнадцать. Сейчас даже не надейся!

— А на что я вообще сейчас могу надеяться? Хочешь, чтобы я ушел и вернулся в сентябре? Ты этого хочешь?

56. Джек

В глаза Джека светилась обида — прямо, как недавно у Ярика.

— Не хочу, — выговорила я мягко. — Но… Это было бы самым правильным решением.

Джек молчал.

— Мы так и думали, — продолжала я, глядя чуть ниже его глаз, чтобы не покрыться краской или испариной. — Что с Женей будет сидеть няня, а Ярослав будет сам по себе. В лагерь он не хочет, да и я боюсь куда-то его отправлять. Он не так легко сходится с людьми. Конечно, можно было б найти что-то типа городского лагеря, но летом дача в любом случае лучше панельной коробки… А вот мы бы могли с тобой встречаться в городе. Как-нибудь…

— Если бы мы могли встречаться в городе, мы никогда бы не ездили на дачу, — выплюнул Джек мне в лицо, и я действительно почувствовала на губах влагу, потому что невольно их облизала. — Если бы не эта чертова дача, то все бы у нас было нормально. Все!

Глаза блестят, или мне кажется?

— Жень, — я сделала к нему шаг, чтобы продолжать говорить шепотом. — Отец все равно отправил бы тебя в армию. Как ни крути! Раз они на родительском вече порешили, что нам не быть вместе.

— Ты ничего не понимаешь! — Джек скинул мою руку. — Ничего! Я всю жизнь считал себя убийцей. Всю жизнь, Слава! От тюрьмы меня отмазали, типа. И от войны — тоже, и потом ты… Я был уверен, что именно из-за аварии ты меня бросила… Проданные права — это одно, купленная свобода — это уже другой уровень игр с законом. Я надеялся, а вдруг несмотря ни на что, на промывание мозгов родителями, она меня ждет… А потом принял твой уход как данность. Ну, типа, что есть черта, которую нельзя переступать честному человеку. Ну, если хочешь, чтобы к тебе, как к человеку, относились…

Я снова попыталась его обнять, но он снова оттолкнул меня.

— Джек, они не ведали, что творят… Они идиоты, и мои предки тоже… Но что ты хочешь сейчас? Твоего отца уже нет. Никогда больше не видеть мать?

Я думала, что он махнёт рукой, но Джек выдал хрипло, отведя взгляд в сторону.

— Пожалуй, что да. Уехать в Москву. Оставить Ярослава с тобой. Отдавать его отцу на выходные. Наверное, да. Это то, что нам нужно сделать.

— Убежать от прошлого? — нервно хихикнула я.

— Нет, наоборот дать шанс будущему. Нашему, которого нас столько лет пытались лишить. Может, и не нужно дальше разбирать коробки?

Теперь он дал себя обнять — я уткнулась ему в грудь: сердце из нее выпрыгивало. Из моей, конечно, тоже.

— У меня здесь работа. У тебя здесь работа. Дачу не продать, весь рынок стоит. Взять деньги на переезд реально неоткуда. Давай не менять пока планов. И с Владом мы не обсудили детей. Может, ещё все само собой образуется…

— Вы же их поделили, поровну, — усмехнулся Джек, отстраняя меня на расстояние согнутых локтей. — А вдруг он даже обрадуется, что ты снимаешь с него ежедневные заботы о ребенке, оставляя только праздники. И дочь ещё под боком окажется. Так будет лучше всем, поверь.

Теперь глаза блестят задором. Но надолго ли? Раз пошла такая пьянка… Раз мы говорим начистоту…

— Лучше не будет, — пыталась я удержать голос ровным. — Влад не собирался меня отпускать, он до сегодняшнего дня был уверен, что через год я вернусь. Ну… И мы будем жить, как жили. Поэтому он и попросил меня никому не говорить про развод. Чтобы потом разговоров лишних не было ни среди родственников, ни среди знакомых. Уверена, что только поэтому мы развелись без скандалов и без суда. Потому что он наш развод разводом не считал.

— Выходит, — хватка на моих руках стала чувствительней, — это мы его самолюбие жалеем, а не хрупкое равновесие детской души сохраняем. Ты дура совсем, да? Дура? Очнись! Ты замуж за меня вышла. Все, точка. Дай мне его телефон, я сам с ним поговорю, раз ты такая мямля!

— И чего добьешься?

Джек проигнорировал вызов в моем голосе и ответил спокойно:

— Разрешение сказать его сыну правду. Я не хочу наломать дров ещё больше. Вы с твоим бывшим два дурака. Не хочу становиться третьим. Я не хочу, чтобы ты плакала. Я не хочу, чтобы плакал Ярослав. В восемнадцать я боялся не справиться с ответственностью. Хотел усыпить бдительность отца, чтобы тот подстелил мне соломки, и в итоге разбился еще сильнее. Сейчас я уже ничего не боюсь, но понимаю, что мы взрослые люди, и на нас лежит ответственность за детей, и мы не имеем права предавать их доверие. А своей ложью ты именно это сейчас и делаешь.

— Только я, да?

— Да, только ты! Потому что не смогла убедить мужика, что у него нет с тобой никакого шанса. Ты ему врала и ребенку врала. Со мной этот номер не пройдет. Я ложь на дух не переношу. Я за свою с лихвой заплатил. Не впутывай меня в очередную, поняла?

И он отпустил меня — так резко, что я пошатнулась. Или все же он меня оттолкнул от себя?

— Завтра ты звонишь своему Владу и рассказываешь про меня. И про то, что ради Ярослава мы готовы жить в Москве. И запомни: условие, что он живет с нами, не обсуждается. Твой сын живет с тобой и точка.

Вот так — приказ поняли? Выполнять приказ!

— То есть ты ждешь, что Влад на все согласится?

— Если он адекватен, как ты говоришь, то да, потому что так лучше для его ребенка.

— Или для тебя? Потому что тебе приспичило в Москву?

— Мне не приспичило! — повысил голос Джек, но тут же вернулся к шепоту: — В твоей Москве мне ощутимо тяжелее будет прокормить вас, но я готов крутиться. Но я должен знать, ради чего рву себя. В любом случае, спать до сентября на диване из-за твоей трусости я не собираюсь.

Но сейчас он туда пошел. На диван. С подушкой и простыней. А я села на застеленную им кровать и уставилась в пол. Потом протерла влажными салфетками лицо, разделась и легла. Ни о каком душе не могло идти речи — я не хочу спускаться вниз и видеть его, своего мужа. Он не изменился. Нет. Остался прежним — я могла часами сотрясать воздух, но он все равно поступал так, как считал нужным. И сейчас требует, чтобы я поступилась всеми взрослыми принципами ради спокойствия его души. Но я не хочу говорить с Владом. Не хочу.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Под одеялом я свернулась калачиком и заняла совсем мало места на широкой двуспальной кровати. А ведь покупая ее, думала, что буду на ней королевой. Лежала, прислушивалась — ничего не слышала. Все уснули? До утра? Или Джек все же поднимется ко мне?

Шаги. Слишком легкие. И сопение, тяжелое. Это Берька пришел под дверь. Не хочет спать с Джеком. Я пустила его к себе. Он с ходу забрался на кровать, хотя никогда этого не делал, только изредка восседал на диванах. Я не стала его сгонять — места ведь много. А потом даже подползла к собаке и обняла шерстяного засранца — давно мне не было так безумно одиноко.

Если только в первую ночь в московской квартире моих родственников. Единственное, там я спала на диване, а не на кровати. Укрывшись с головой, чтобы Генка, если вдруг войдет, не увидел моих слез и не стал расспрашивать, что же случилось в Питере на самом деле. Я ведь просто сказала, что поругалась с родителями и сбежала на праздники в другой город. Наши семьи не особо дружили: где Москва, а где Питер! Мы виделись очень редко. Только один раз они приезжали к нам на Новый год, и пару раз уже в сознательном возрасте меня отправляли к ним на ноябрьские каникулы. По телефону мы с Генкой не общались никогда, зато наши мамы перемывали нам кости. И все равно я не слишком близко знала своего троюродного брата, поэтому, оставшись с ним один на один в пустой квартире, сильно стеснялась.

Генка из вежливости спросил, хочу я завтра погулять с ним по Москве или все же помогу девчонкам накрыть стол. Собираются в его квартире, потому что выставить на дачу смогли только его родителей. Я ответила, что, конечно, лучше помогу с хавчиком. Мне нужно было хоть как-то отработать их гостеприимство. Готовили на ораву, орава и пришла. Такое количество людей в обычной трешке я никогда не видела. Ну и такого количества выпивки. Наши дачные посиделки показались мне тогда детским садом, и я сказала себе и Генке, что крепче мартини с соком пить ничего не буду.

Другие так не решили и набрались довольно быстро, хотя до лозунгов «Мир, труд, Первомай» так и не дошли. Зато некоторые дошли до поцелуев и не только их, не беря в расчет количество комнат. Ну а один не принял в расчёт, что я достаточно трезвая, чтобы дать отпор. Впервые пришлось применить приемы, которым обучил меня Джек, зная, что не всегда может проводить меня ночью до самого дома. Но все же основной удар нанесла не я. Затем последовали слова «да тише вы, тише…»

Но тише стало лишь на улице, куда меня выволок мой спаситель.

— Сейчас поймаем тачку и поедем ко мне. Если завтра все уберутся отсюда, верну тебя Генке. Нет, будешь жить с моей бабушкой.

— Бабушкой? — переспросила я того, чьего имени не могла вспомнить.

— Ну да… Я живу с бабушкой. У предков слишком тесно.

Он был трезв. На удивление. В каком состоянии сейчас Генка, проверить я не успела. Заодно решила не думать, с каким лицом вернусь завтра в теткину квартиру. И не понимала, почему безоглядно доверилась другому Генкиному приятелю, когда первый почти стащил с меня штаны.

— Что ты у Генки забыла? А, сестренка из Питера… Лучше б на концерт уличный пошла — безопаснее.

Приятеля звали Андреем. Ехать пришлось долго — на другой конец Москвы. Ну и разговорились по дороге о всяком — о моем больном.

— А меня девушка из армии не дождалась, — выдал Андрей на выложенные мною на нервах все мои проблемы.

А потом все их решил с помощью бабушки, взяв с меня обещание, что я своего парня обязательно дождусь.

Меня отправили домой получать аттестат, а потом запихнули в московский вуз без экзаменов. Я бы никуда не прошла по конкурсу. Сколько ни пыталась собраться с мыслями, думала только о разлуке с Джеком. Даже зная, что когда он вернётся из армии, я закончу второй курс и успею присмотреться к Москве, безумно скучала. Особенно без писем. Первое перечитывала перед сном, как молитву. Москва, конечно, слезам не верит, но мы и не собирались плакать — мы собирались строить наш мир, новый, без родителей.

Не построили. А сейчас у нас второй шанс. Только как бы не вышло — до основанья, а потом ничего…

57. Офисный кактус

Я схватила телефон, чтобы выключить будильник — тот, который запасной: он звенит на всякий пожарный, чтобы мне не открыть глаза в полночь следующего дня. В комнате светло. В доме довольно тихо. Что такое?

Закутавшись в халат, я вышла к лестнице, но не успела на нее ступить, как меня шепотом окликнул Ярослав.

— Они еще спят.

— Кто это они? — не поняла я, потому что шнауцера у меня под боком не оказалось.

— Женька спит на диване с дядей Женей.

Я обернулась на дверь дочкиной комнаты — открыта.

— Я гулял с Берькой, но они не проснулись.

— А где ты взял собаку?

— У тебя… Он ныл под дверью.

Я тоже та ещё соня — отлично, не пили ничего, крепче витаминного чая, а спим, как со свадебного похмелья.

— А что Женька внизу делает?

Я начала уже спускаться.

— Ты же сама сказала не будить его! — подлетел ко мне Ярослав.

— Блин, я о твоей сестре! И вообще мне на работу надо! Это у вас лето…

То ли говорила я громко, то ли громко топала, то ли это Берька фыркнул со своего места будильником, но Джек поднял голову. Женечка — нет. Она спала на подушке, а вот нынешний хозяин дивана без оной.

— Она в пять пришла. Я смог уговорить ее тебя не будить, — выдал мой муж. — Иди в душ. Я сейчас встану и сделаю на всех омлет.

— На всех яиц не хватит, — сказала я без всякого подтекста, но этот придурок не промолчал:

— Свои добавлю, иди…

Так хотелось и ему указать верный маршрут. Но на лестнице уже появился Ярослав. Пришлось пустить его в ванную первым. А я уселась на край дивана, одним глазом наблюдая за спящей дочкой, вторым — за тем, как Джек одевается. Мне всегда нравился этот процесс. Намного больше раздевания: тогда я не успевала даже глазом моргнуть.

— Как спала? — спросил Джек явно с подтекстом.

— Плохо, — не стала я выделываться.

— А я после пяти утра — хорошо. У меня под боком сопела твоя половинка.

Утреннего поцелуя не последовало — мы одновременно взглянули на ворочащуюся Женечку и решили не рисковать.

— Поторопить Ярослава? — спросил Джек.

— Не надо. У меня так и не появилось сил умыться. Ты был вчера в душе?

— А ты сомневаешься? В ледяном! — усмехнулся Джек. — Ярослав, ты можешь не копаться там?! Мать ждет.

И даже стукнул по двери кулаком.

— Я же сказала, что все нормально.

— Он мог и на улицу в душ пойти! Парень или как?

Ну что я должна ему на это отвечать — пусть сам идет на улицу. Вода в бочке, возможно, и не остыла за ночь.

— Мы лечебное обливание не практикуем. Успокойся… Ты на кухню шел, забыл?

— Проверяешь меня?

— Больно надо!

Я поднялась с дивана и постучала в дверь.

— Ярослав, я на работу опаздываю!

Сын вышел, буркнув извинения. И по-быстрому ретировался наверх, чтобы не оставаться один на один с Сомовым: Женечка и Берька не в счет.

Я бросила пижаму в стиральную машину и запустила ее. Душ помог совсем чуть-чуть. Оставалась надежда на целебный кофе и хорошую декоративную косметику. Но начала я с кофе, потому что дымящаяся чашка ждала меня на столе. Самая приятная мелочь в семейной жизни, которой у меня никогда не было. Не уверена даже, что Влад научился за эту неделю варить кофе хотя бы для себя. Наверное, берет по дороге в киоске или в офисе.

— Выясни, он едет с нами или нет? — кивнул Джек на потолок.

— То есть его мнение все-таки учитывается? — усмехнулась я и крикнула, чтобы Ярослав спускался к завтраку.

Женечка уже сползла с дивана. Пришлось отставить недопитый кофе и пойти умыть дочь. Потом мы сели завтракать — вчетвером. Берька тяжело вздыхал от двери. Ему никто ничего не предложил. Не заслужил, что ли?

— Собаку покорми, — бросил Джек, как только Ярослав без напоминания понес тарелку в посудомоечную машину. — Как омлет? — спросил Джек уже у меня.

— Омлет как омлет. Спасибо.

— Думал, не дождусь.

— Я сказал вам спасибо, — послышалось от собачьей миски.

— Я не про тебя, а про твою мать говорю, — не обернулся к Ярославу Джек. — Тебе я ответил «на здоровье», если не заметил.

— Заметил.

— Иди одевайся. Мы через пятнадцать минут выезжаем.

— Я не хочу в город.

— Я тебя не спрашиваю, хочешь или нет. Я сказал, иди собирайся!

— Мам… — повернулся Ярослав ко мне за защитой.

— Ярик, ты сам сказал, что тебе тут скучно. Иди в музей. С Женей. Женя там тоже давно не был.

— Пусть он и идет тогда…

— А ты не хами тут!

Джек поднялся, чтобы убрать за собой тарелку, но Ярослав непроизвольно дернулся от него в мою сторону.

— Я не хочу! — и потопал наверх очень громко.

— Оставь его в покое! — сказала я, когда Джек сделал шаг к лестницы.

— Да щаз! С разбегу…

И взлетел наверх. Дальше была тишина. Только мое сердце билось в ушах. О чем они говорили, не знаю. Женечка громко пыталась увязаться с нами в город.

— Жень, я постараюсь завтра не идти на работу, — пообещала я скорее всего невыполнимое.

Джек спустился один и бросил мне, чтобы я шла одеваться. Ну и сообщил, что Ярослав едет с ним.

— Держи себя в руках, — прошипела я, проходя мимо. — А то он отцу нажалуется.

— Да пусть жалуется. Хоть Господу Богу, мне то что…

— А тебе должно быть «что». Мне сегодня с ним говорить. Или ты даешь мне день отсрочки?

— Ни дня. Я хочу спать с тобой, а не с твоей дочкой.

И он шагнул к дивану, чтобы собрать его. Я повела Женечку одеваться, и это заняло у нас слишком много времени, так что косметику пришлось запихивать в сумку. И застегивать пояс у платья тоже на ходу.

— Так тебе намного лучше, — улыбнулся Джек из-за спины Лены, которая в мое отсутствие успела заступить на службу. — Хоть на женщину похожа, а не на офисный кактус. Ярослав, ну е-мое! — повысил он голос до крика. — Ты-то там что у себя красишь!

Бедняга тут же слетел вниз. Футболка, джинсы. И Джек бросил ему довольно грубо, чтобы взял на всякий пожарный случай ветровку. У меня на руке болталась вязаная кофта, поэтому мне замечания не сделали. Его делала я сама. Не в офис вырядилась, а на пикник какой-то. Только соломенной шляпки не хватает. А мне встречать ревизора. Но в нашем бардаке не найти ничего приличнее. Будем надеяться, что встречают не по одежке…

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Я выдохнула только в машине и обернулась к Ярославу, пока Джек закрывал ворота.

— Не дуйся. Никто не обещал тебе легкое лето.

— Поехали домой.

И я знала, о чем он говорит.

— Сейчас мой дом здесь. Пойми ты это наконец.

— Зачем тебе сдалась эта работа? Тебе денег не хватает?

— Работа — это не только деньги. Вырастешь, поймешь.

— Не пойму!

— Значит, не поймешь.

Джек вернулся за руль.

— Успели поругаться? — поинтересовался с улыбкой.

— Тебя ждали, чтобы начать…

— У нас сегодня день примирения. Мы с Ярославом договорились быть белыми и пушистыми. Верно, парень?

Он не обернулся, подмигнул моему сыну в зеркало заднего вида. Ярослав промолчал. И молчал до города, куда мы доехали довольно быстро. Только малость постояли в черте города.

— Удачи! — сказал мне Джек перед офисом, и я буркнула в ответ:

— Вам удачи!

— Ну, мы справимся. Это ты нас там смотри не подведи.

А мне совсем не хотелось подводить черту под отношения с Владом. Она будет жирной и… Никогда не превратится в точку. У нас дети. Двое.

На сердце не было спокойно, но за Джека с Ярославом я переживала меньше всего. За работу? Ну, чуть больше. На уме был Влад.

— Ярослава Валентиновна, почему вы опаздываете? — почти что отчитали меня подчиненные.

Мне даже захотелось одернуть кофту, как в первые дни практики.

— Пробки, — выдала я сухо. — Из пригорода трудно добираться. И официально я на работе с понедельника, — добавила зачем-то зло.

— Москвичи приехали с утра, — подал голос Костя.

— Их много? — удивилась я.

— Двое. Оба на складе.

Стало совсем нехорошо: на секунду я даже испугалась, что одним из них может оказаться Влад, но потом сообразила, что ему тут делать совершенно нечего. Хотел бы приехать ко мне, приехал бы не под видом командировки.

Я спустилась на склад, чтобы поздороваться с московской командой. Я знала только одного из них. Он представил мне свою помощницу, намного меня младше, зато с гонором. Она и попросила меня не мешать им работать. Странно, что они закрылись на складе, хотя работали исключительно с базой данных. Я не стала настаивать на их переходе в офис и ушла туда сама. Собиралась сделать это, но по дороге приняла звонок от матери.

— Ты решила мне совсем не звонить?

— Мам, я на работе.

— Что Сомовы делают у тебя на даче?

— В гостях были. Мам, я на работе и не собираюсь еще и перед тобой отчитываться. Кстати, Ярослав с Женькой пошли в музей.

— С кем они пошли?

— А ты догадайся, о каком Женьке я веду речь. Догадайся! — говорила я почти как взбесившийся подросток.

Пауза. Короткая.

— Слава, ты совсем с ума сошла?

— Нет, я наоборот в себя пришла. И с удовольствием была бы сейчас с ними, а не в офисе. Так что не отвлекай меня. Я хочу поскорее все закончить и пойти к своей семье.

— С каких это пор Сомов стал твоей семьей?

В словах матери вызов, на моем пальце — заветное кольцо, а в голосе — юношеская сталь.

— Со вчерашнего дня. Я так решила.

— Слава, что с тобой происходит? Кризис среднего возраста?

— Наоборот. Все мои кризисы в прошлом. Со мной рядом наконец-то мой любимый мужчина, а вы можете обзавидоваться там все.

— Чему там завидовать? Тебя пожалеть надо!

— Мам, пожалей себя, ладно? Кстати, бывшие владельцы дачи оттяпали кусок соседского участка. Я пойду в выходные выясню, нет ли у них детей одного возраста с моими…

Мать тяжело выдохнула.

— Слава, ты хочешь поругаться?

— С соседями? Не приведи бог! Но если тебя хочется тряхнуть стариной, то позвони Татьяне Борисовне. Ей ужасно скучно, и она будет несказанно рада тебя услышать. Ругайтесь на здоровье! Только нас с Женькой в покое оставьте.

Боже, что я такое несу… Мать же скажет ей про мой развод и капец… Но собственно ей может об этом сказать и сынок. Бедный сейчас похож на пороховую бочку, рано или поздно его разорвет от количества ненужных секретов.

— Она за вас порадовалась?

— Куда ж ей радоваться? Она Женечке невесту нашла, а тут снова я… Еще и детишками чужими бедного загрузила. Нет, ей плохо, очень плохо… А мне давно не было так хорошо.

— Ты так мстишь, да?

— Пожалуй… Месть особенно сладка, когда ее подают с двадцатилетней выдержкой. Но тебе-то что переживать? Ты за дочь наоборот порадуйся. Мне хорошо, мне лучше всех сейчас… Я даже готова принять вас всех на даче, если вы, конечно, не против шашлыков, которые приготовит Женька, а он действительно умеет их готовить.

— Ты бы детей пожалела.

— А вы с тетей Таней много детей жалели, много? — почти кричала я в телефон.

— Так твои дети в этом не виноваты!

— Моим детям хорошо с Женькой. Очень хорошо. Намного лучше, чем с собственным отцом.

Я сбросила звонок и схватилась за переносицу, чтобы удержать слезы на месте. Не зря же красилась в машине. Но они, противные, лезли наружу. Как же я устала от всей этой неустроенности, как же устала… Но говорить с Владом я не могу. Не сейчас. Ни тогда, когда меня каждую минуту могут позвать на склад чужие люди. Я пойду вечером гулять с собакой. Одна. И поговорю с ним. Попытаюсь хотя бы…

Телефон звякнул — и я с ужасом уставилась на номер звонившего. Незнакомый. Может, наши аудиторы звонят? И я приняла звонок по-деловому вежливо, сказав, кто на связи.

— Это Татьяна Борисовна. Ярослава, нам нужно серьезно поговорить.

Черт, мать ей уже позвонила, что ли?

58. Свиньи

Сердце ушло в пятки, с трудом миновав желудок, в котором зашевелился омлет.

— Я в офисе. Я не могу обсуждать личные дела в рабочее время.

— У тебя будет обеденный перерыв? Я подъеду в любую кофейню, какую назовешь.

— Я третий день в офисе. Безвылазно. Я не знаю тут ничего.

— Я видела кафе на углу, — и она назвала адрес. — Я могу быть там к двум часам. Это поздно? Я не отниму у тебя много времени.

А у меня и нет много времени. Но я согласилась. Все равно у меня теперь никакой работы, пока москвичи не уедут. Сказали, что у них поезд завтра вечером. И что будет с моей пятницей теперь совсем непонятно. Бедная моя дочурка…

Пришла я в кафе на пять минут раньше назначенного времени, но мать Джека все равно меня опередила. Села у самых дверей, точно боялась, что я не узнаю ее с помадой.

— Вы будете что-то заказывать? — спросила я, присаживаясь к столику.

— Я ничего не хочу. Я пришла поговорить.

— Ну, так нельзя… — я обернулась к спешащему к столику официанту и попросила принести нам два кофе, а про остальное мы решим потом. — Что вы хотели мне сказать?

— Я уже все сказала, что хотела. Только ты снова не поняла. Я русским языком попросила оставить моего сына в покое. Но ты меня не послушала. Я не знаю, может, тебе просто скучно… Может, у тебя с мужем проблемы, и ты ему мстишь через моего сына…

— Месть — это вообще не про меня. И с мужем у меня отличные отношения, — и я не лгала.

— У тебя кольцо другое, — вдруг выдала мать Джека. — Потеряла, что ли, старое?

— Нет, не потеряла. Старое просто мало стало. А начнешь растягивать, потеряешь в ширине. Что вы от меня хотите, Татьяна Борисовна?

— Слава, я уже сказала, что от тебя хочу. Хватит дурочку включать. Ты никогда ей не была. Оставь моего сына в покое.

— Не могу. Не могу я оставить Женю в покое. Я его люблю.

Я смотрела ей в глаза. Женщине, которая родила моего любимого мужчину. И мне почему-то расхотелось делать ей больно.

— Я его очень люблю. И вы сами сказали, что он любит меня. Мы выросли и теперь самостоятельно можем решать, как нам жить дальше.

— Ты живешь с другим мужчиной, Слава! Это блядство называется! В мире нормальных людей. Еще и при детях! У тебя совсем ни стыда, ни совести, что ли, не стало в твоей Москве?

— Я не живу с другим мужчиной.

Я достала из сумочки паспорт и сунула ей под нос. Не знаю, что она там не смогла рассмотреть, что полезла за очками… Два штампа о заключении брака, один о разводе.

— Как?

— А вот так…

Я выхватила у нее паспорт и сунула обратно в сумочку.

— Я не прошу вас принимать меня в семью. Нам с Женей не по восемнадцать. Мы уж сами с усами. Справимся как-нибудь…

— Почему вы ничего не сказали про свадьбу? Зачем скрыли? Зачем лгали? — пропадающим голосом спрашивала меня свекровь.

— Потому что вас это не касается. Это наше с Женей дело, это наша с Женей жизнь. Не переживайте, мы и в восемнадцать собирались расписаться без свидетелей.

— И что твоя мать на это сказала?

— Она еще ничего не знает. И ее мнение, как и ваше, меня не интересует.

Собеседница поджала накрашенные губы, хотя вся помада, кажется, уже осталась на кофейной чашке.

— Можно было просто сообщить… Ничего не объясняя. Слава, это не по-человечески… Так вот с родителями не поступают… Взрослые дети.

Ага, взрослые… Только я совершенно не чувствую сейчас себя взрослой! Я наверстываю упущенное в восемнадцать! И у меня по-прежнему горит щека от незаслуженной пощечины!

— У меня сейчас совсем другие дела на уме… Поважнее информирования родственников о неприятном для них событии.

— Почему неприятном, Слава? Если вы любите друг друга… Нам остается только поздравить вас.

Горький ком перекрыл горло. Не знаю, как я вообще сумела продолжить разговор:

— Мы всю жизнь любили друг друга, но это же не помешало вам сломать нам жизни.

Татьяна Борисовна выпрямилась. Нижняя губа ее сделалась почти незаметной.

— Вы специально для этого ушли из семей? — решила проигнорировать она мой выпад.

Я молчала. Врать не хотелось. Но и убеждать старшее поколение в том, что мы меньше чем за сутки поженились, дело гиблое.

— Когда же вы встретились? С чего вдруг? Через столько лет…

Я тоже сидела со стальной спиной, без тени улыбки на каменном лице.

— Я не собираюсь ничего вам рассказывать.

Татьяна Борисовна кивнула и окончательно спрятала нижнюю губу под верхней. Я не знала, что еще сказать. Спросила про второй кофе и что-нибудь к нему. Или салат? Может, суп…

— Ты с работы. Ты заказывай себе нормальную еду. А я поеду домой. Спасибо за кофе.

Но она не встала. Все жмурилась — только бы не пустила мне здесь слезу!

— Слава, а вы? Вы с Женей думаете про общего ребёнка?

И глаза опустила. В недопитую чашку.

— Тебе ж сорока нет. И теперь говорят, никогда не поздно…

— Женя сказал, что ему не нужен ребёнок…

Я еле договорила фразу, так на меня глянули — прямо-таки испепелили.

— А что он тебе ещё должен был сказать, если ты рожать больше не хочешь?!

— Да хватит уже, может быть, лезть ко мне в трусы! — повысила я голос, наплевав на приличия. — Не надо было нас разлучать, и были бы у вас внуки! Или самим нужно было родить второго, чтобы первого не пытаться на поводке удержать!

— Ну да, ну да… Одна на строгом ошейнике держала, и вторую такую же себе нашёл. А крайняя всегда мать. Конечно… Как иначе!

Татьяна Борисовна поднялась из-за стола. И пошла к выходу. Медленно, хотя там было всего метра три. Я не стала провожать ее даже взглядом. Схватила меню и подозвала официанта, еще не зная, правда, как запихну в себя хоть что-нибудь, но говорящий живот — непрофессиональное поведение.

В ожидании обеда я написала Джеку про встречу с его матерью. «Ну и ладно!» — прислал он в ответ на мое сообщение о том, что я все выболтала свекрови. У них с Ярославом было все хорошо и все было вкусно. Ну, мужики голодать не будут ни на нервах, ни без нервов. Я тоже рискнула победить супчик, но тошнота побеждалась с большим трудом. Как же меня достало так жить. Как же меня…

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Я взяла пикнувший телефон. Сообщение пришло на рабочую почту. Я перечитала текст раз десять, не в силах поверить написанному черным шрифтом по белому полю электронного письма с логотипом головного офиса. Москва отозвала мою кандидатуру на возглавление питерского склада. Результаты аудита не могли так быстро дойти до начальства. Да и какое отношение я имею к хищениям? Я в должность ещё не вступила. Но, кажется, вступила в дерьмо. Что за подковерные игры, Матвеев?

Плевать на людное кафе. Я нажала на слово из трёх букв! Пора уже и обновить контакт «Муж».

— Ты совсем охренел? — начала я без всяких «приветов».

Я уже с ним и так с приветом стала!

— Слав, я на встрече. Я тебе позвоню через час. Или два. Как получится…

— А у тебя все прекрасно получилось!

Но Влад уже сбросил звонок. Козел! Началось…

Я вернулась в офис, но прошла сперва на парковку. Счастье мое! Мой Лесовичок свободен. И я тоже. Свободна от всего и всех. Завела машину, вдруг испугавшись за аккумулятор. Глушить не стала — я теперь безработная, но у меня куча домашней работы накопилось. Звонок секретарши застал меня уже на шоссе, минут за двадцать до дачи. Там явно ничего не знали, но я не стала сообщать неприятные для меня новости лично. Сказала, что у меня встреча, так что пусть сами со всем разбираются.

Глаза щипало не от солнца — и я приподняла на переносице двумя пальцами темные стекла. Дура! Ты не должна реветь — прекрасно ж понимала, чем все закончится. Думала, пронесет. Пронесло бы, не будь рядом Сомова. Но он есть и никуда не денется. Я ему еще не позвонила. Голосом номер не вызвать. Так и не завела новый контакт.

Контакт-то старый! Почти сорокалетней выдержки. И мне нужно держать себя в руках. И руль. У меня есть дети и муж, и для них я должна оставаться живой, пусть и полумертвой внутри.

Это всего лишь работа. Я же не настолько хреновый специалист, чтобы ничего не найти без протекции Матвеева. Пусть подавится! И своей фамилией тоже. Я сменю все документы на Сомову. Влад больший геморрой, чем все бюрократы вместе взятые!

— Женя, я уже почти на даче, — позвонила я со светофора. — Так что закончите гулять, приезжайте ужинать.

— Ужин купить?

— Нет, нужно хотя бы чуть-чуть разгрузить морозилку.

И мозг, который заморозился. В висках стучало. Давно я не чувствовала такой сильной потребности выпить. Даже больше — нажраться. Ну хоть раз в жизни можно и мне побыть свиньей? Не все же им!

59. Мать

Глаза нещадно щипало, но силой воли я все же сдерживала слезы: за рулем плакать нельзя — небезопасно. Подъехала к дому с сухими глазами. Остановилась, чтобы выйти открыть ворота, и не смогла… Упала лицом на руль. Хорошо ещё не сильно вдарила лбом по клаксону: машинка не взвизгнула. Очки спасли: и ее, и меня. Их я не сняла и тогда, когда подошёл Егор спросить про Ярослава.

— Он в городе. Когда приедет, не знаю. Завтра Ярослав сам тебе позвонит, — выдала я таким тоном, будто отчитывала чужого ребёнка за серьезную провинность.

Шокированный Егор извинился и ушёл, а я наконец вылезла из машины и из-за досады за свою несдержанность шарахнула дверью. Даже выругалась себе под нос, начав судорожно впихивать в замок ключ.

— А что это ты сегодня без Джека? — услышала я в метре от себя голос Рыкова и даже не вздрогнула.

Повернулась к нему машинально, продолжая чувствовать на щеках противные чёрные струи.

— Ты что это? Ревешь, что ли? — заметил их сразу чертов Серёга.

— А у тебя что, работы нет ни днём, ни ночью? — на сей раз нервно передернула я плечами. — Отойди, дай ворота открыть.

Добавила уже намного спокойнее. Нужно всегда держать лицо, даже с потекшей косметикой. Особенно, когда жизнь повернулась к тебе совсем другим местом.

— Поссорились уже, что ли? — не унимался засранец.

— Не дождёшься! — огрызнулась я в ответ.

За воротами меня поджидал страшный зверь, которого я не стала хватать за ошейник. Знала же, что Берька все равно не подойдет к Сереге, а облает с безопасного для себя расстояния. Он умный. Хотя сейчас хотелось, чтобы шнауцер побыл дурачком и прикусил Рыкову причинное место его злобы на Сомова. Ну и на меня, само собой.

— А, это вы! Что ж не позвонили? Я бы открыла заранее, — прибежала к воротам Лена.

Не первой. Женечка опередила няньку. Забралась на меня обезьянкой, но я не стала одергивать платье. Да черт со всем и со всеми. Я в колготках!

— А где Ярик?

— С дядей Женей. Они скоро приедут. Иди с тетей Леной в дом. Я машину поставлю и приду к вам. Пожалуйста, иди в дом, — добавила, когда дочкина хватка на моей шее усилилась.

С трудом спустив Женечку с рук, я под тяжёлым взглядом Рыкова одернула платье. Смотрел он на мои ноги или все же на золотое кольцо, не имело для меня никакого значения. Не мои это проблемы, какие мысли посетили сейчас его бедовую голову.

— Припахала нашего Женечку? — усмехнулся Серёга зло, когда мы снова остались одни. — Есть муж на час. А он у тебя и муж, и папочка на целую неделю уже получается. Оптом берёшь? Розницу не любишь… Или два в одном.

— Зачем мне Женька на час? Я на всю жизнь его припахала. Давай! давай уже… Проваливай с дороги!

Но Рыков решил не отваливать, даже еще один шаг ко мне сделал. Не пьяный. Рано пьяным-то быть. Даже на даче. Но и без всякого хмеля напористый.

— Не боишься, что мужу донесут? — спросил Серёга с ещё более наглой ухмылочкой.

— Не боюсь, — отрезала, глядя прямо в его сальные глаза. — Это ты должен бояться. Сомов обещал тебе рожу начистить, если доставать меня будешь. Забыл за давностью лет? А Сомов, знаешь ли, всегда сдерживает обещания.

— Я про другого мужа говорю…

И все же Серёга сделал шаг назад.

— А другого у меня нет, — расправила я плечи ещё сильнее. — У нас многомужество в стране запрещено. Забыл?

Не понял, не ушёл. Но ничего больше не сказал.

— Уйди с дороги!

— А что ты орешь? — и голосом, и лицом обиделся настырный соседушка. — На меня…

— Да потому что ты русский язык не понимаешь, Рыков. Меня ребёнок ждёт. Дай мне уже машину поставить.

— Я тебе серьезно сказал. О вас ленивый только не треплется. Ну нельзя ж так в открытую блядовать? Ярослава, рискуешь своей сытой жизнью. Не понимаешь? Мужики рога не любят.

— В этом вопросе у нас пока не равноправие, да? Тебе баб домой таскать можно, а мне мужика — ни-ни. Фу такой быть! Или завидно? Обидно, что не тебя позвала?

По лицу Рыкова пробежала тень.

— Проваливай! — повысила я голос. — У Сомова плохое настроение сегодня. И у меня тоже. Так что рожей сильно рискуешь, если я решу ему пожаловаться.

— Возгордилась, что ли? Думаешь, он тут по тебе двадцать лет убивался? Все ждал, когда тебе Москва надоест?

— Сейчас, кажется, убью тебя я! Без Женькиной помощи!

Я села в машину и захлопнула дверь. Идиотус Обыкновениус! Идиоту говори правду, все равно ж не поверит…

Завела машину и завела ее в ворота, но у ворот снова столкнулась с Рыковым. Нет, ну он точно решил вывести меня из себя!

— Сереженька, вали отсюда. Я сегодня тоже злая. Злее моей собаки. Сейчас позвоню, чтобы ее выпустили… И скажу волшебное слово «фас»!

И даже взяла с пассажирского кресла телефон, но не вызвала Ленин номер. В оповещениях высветилось новое корпоративное письмо. Матвеев, ты со мной только с адвокатом и тремя телохранителями теперь общаться будешь?

— Мама!

Женечка не дождалась меня в доме. И шнауцер снова выбежал с ней за компанию. Так что с их помощью я закрыла ворота и не услышала от Рыкова больше ни слова. Мужское самолюбие задето — так что ж, вынь и положь извинения за его несложившуюся жизнь? Ну да, легче на другого свалить все несчастья, чем расписаться в собственной глупости… Вот пусть не смеет обвинять меня в своих личных неудачах. Сам нехороший человек, редиска!

— Берька, достал уже!

Но лаять шнауцер не перестал. Все кидался и кидался на забор, хотя обидчика давно след простыл. Пришлось взяться за ошейник, но пес выкрутился. Сам побежал на веранду. Давай, давай! Маши ушами и виляй обрубком хвоста — сейчас приедет тот, кто и тебя к порядку приучит. Своему бывшему хозяину ты нафиг не сдался! Как и я… Еще один с обиженным мужским достоинством!

Я отпустила Лену. Вчера, узнав про залитую квартиру, чуть не предложила ей жалованье за все лето вперёд. Ангел уберег меня от неверного шага. Сейчас мне дорога каждая копейка. Залезать в карман к Джеку — последнее, что мне хочется делать.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Ещё мне не хочется готовить ужин… Вообще и из полуфабрикатов в частности. Однако из свежего только овощи. Я их нарезала, а Женечка перекладывала в салатницу. Пару раз правда бегала наверх посмотреть в окошко, не едет ли дядя Женя. Сомов полностью завладел умом маленькой девочки — она вообще перестала спрашивать про папу. Нет, я не собираюсь приглашать ее папочку в гости. Матвеев последний, кого мне хочется видеть в этом доме. Я даже письмо не прочитала. Интересно, какими словами он просил эйчаровцев назначить в Питер кого-то другого, только не Матвееву, за которую так рьяно хлопотал меньше месяца назад. Подлец! Просто подлец!

Берька залаял раньше, чем я услышала шум мотора. Площадка возле дома большая, но я не думала, что на ней возможно припарковать две машины. Джек меня полностью заблокировал, чтобы не сбежала. Не только ж невесты стегают, но и жены… Иногда! На машине из Москвы в Петербург.

— Жень, не лезь! — сказал брат сестре, отталкивая от чужого Рава, у которого собирался открыть багажник. — Уйди! Это сюрприз!

Снова сюрприз? За что?

— Женя, ну кто тебя просил? — обратилась уже я и уже к Джеку, когда Ярослав попытался самостоятельно вытащить огромную коробку с песочницей.

Понятно, кто просил — ну вот какого фига? Или Сомов пытал моего сына, как подлизаться к моей дочери ещё больше?

— Мать, не мешайся!

Ну вот какого чёрта так со мной разговаривать? Чему ты, Сомов, ребёнка учишь?

— Только не смейте до ужина ее собирать!

— Без тебя разберёмся!

И Сомов даже подвинул меня плечом. А Женечка задвигалась сама — следом за ними вприпрыжку. Что ж, и мне пришлось идти на лужайку.

— Мы ещё качели на дерево купили, — заявил Ярослав, когда Сомов отошёл к сараю за инструментами.

— Мы? Или дядя Женя? Ярослав, это некрасиво… Я сама собиралась это купить.

— И мешок с песком тащить тоже сама собиралась? — услышала я за спиной голос мужа. Видимо, говорила я слишком громко для дачного двора. — Ты даже не знаешь, где тут строительный магазин и какой песок пригоден для детей.

— Ну да… Ты все знаешь, я — ничего… — буркнула я уже себе под нос.

— Ну так это ж правда, Ясь…

Он даже хотел по-отечески приобнять меня за плечи, да вовремя убрал руки. До того, как Ярослав к нам обернулся. Женечка настаивала на песочнице прямо вот сейчас, и я поняла, что мой ужин плакал горькими слезами, как и я сама недавно.

Ярослав помогал разрезать картонную коробку, чтобы убрать в баню, и звонок застал его с ножом в руках.

— Пап, я не могу сейчас говорить. Я дяде Жене помогаю. Я тебе перезвоню.

Ну все, капец… Теперь Матвеев и из уст сына услышал ненавистное имя. Только не перезванивай мне, только не перезванивай!

60. Мопед

Влад не перезвонил ни мне, ни сыну. И Ярослав за работой так проголодался, что предпочёл сначала поесть, а потом уже поговорить и даже не прокомментировал мой скудный ужин. Женечка тоже уплетала все за обе щеки, но точно не потому, что было вкусно. После ужина у неё будут качели — и ни минутой раньше. Так сказал дядя Женя.

Да, раньше в моей семье было все гораздо проще, а теперь… Скажем так, веселее. Только веселье не бывает долгим. К счастью, я поела, потому что до чая дело у нас не дошло. Ярослав достал телефон и радостно объявил, что папочка прислал ему билет в Москву на… Воскресенье. Хорошо ещё не на субботу. Или вообще в сегодняшнюю ночь.

Спросить, с какого перепугу, я не смогла, потому что реально испугалась и попыталась молча проглотить горькие слюни. Это явно были слёзы, перепутавшие двери на выход. Зато сухими глазами поймала блестящий взгляд Джека. Но ничего сказать он не сумел или не успел, потому что Ярослав на радостях позвал его делать качели. Джек подскочил. Но во вторую секунду уже пришел в себя и напомнил моему сыну, что выходя из-за стола принято говорить «спасибо» и уносить свою тарелку. Ярослав перестал улыбаться, но больше пары секунд не смог удержать на лице похоронного выражения. Зато я резво переняла у него эстафетную палочку.

В дверях Джек все же задержался на лишнюю долю секунды, но так и не задал мне никакого вопроса. Я тоже не могла задать их Владу, потому что Женечка ещё доедала свой ужин: бедная так спешила во двор, что хватала руками то, что рассыпалось вокруг тарелки. У неё качели, и это вот такая неконтролируемая детская радость. Можно обзавидоваться! Позавидовать простоте ее мирка…

Я схватилась за телефон, но не нажала на три буквы «муж», а вызвала почтовую программу. В корпоративном письме говорилось, что за мной сохраняется место в московском офисе. И в качестве компенсации они повысят зарплату на пять процентов и оплатят обратный переезд. Никакого объяснение такому решению не было дано, но мне оно уже и не было нужно… Работать под одной крышей с Матвеевым я не стану. Так и написала, что по личным обстоятельствам не могу принять их предложение. Благодарность за ценный опыт и годы успешного сотрудничества вышла ещё корявее отказа. Хорошо ещё нужные буквы нажала трясущимися руками. И снова опустила телефон, не вызвав номера Матвеева.

На столе лежал забытый Ярославом айфон и, к моему стыду, только незнание пароля удержало меня от прочтения переписки сына с отцом. А эти знания были бы ох какими нелишними в сложившейся ситуации войны.

— Заценишь качели? — спросил возникший на пороге Сомов.

Я подняла на него глаза, пытаясь оценить время, на которое выпала из реальности. Не спросила, который час. И он не спросил, что у меня с глазами. Сама во всем призналась.

— Так что я теперь безработная, — закончила я свою тираду и отвернулась, испугавшись, что разревусь.

Господи, ну ведь ничего страшного не произошло… Почему же меня накрыло такой детской обидой… Почему…

— Ясь, это такие мелочи…

Джек развернул меня к себе, и я рухнула ему на грудь. И не смогла уже оторвать носа от футболки, потому что на голову и лопатки легли его большие и тёплые руки.

— Ну, блин… Нашла из-за чего реветь! Ты же знала, что в итоге так будет… Знала…

И ещё я знала, что он обязательно меня поцелует, и зажмурилась. А когда открыла глаза, увидела на пороге сына. Джек стоял к дверям спиной и поэтому не убрал от меня рук, но я сумела увернуться от очередного поцелуя, хотя все равно было поздно.

— Ясь, ну что ты в самом деле…

Да, что я… Я во все глаза смотрела на Ярослава. Вернее, уже на его спину. Джек, видимо, заботливо смазал все петли, и когда обернулся, увидел уже закрытую дверь.

— Куда ты?

Я с трудом не бросила ему в лицо «Пусти, дурак!». Не бросила. С трудом. Но вырвалась и хлопнула дверью у него перед самым носом, хоть и не обернулась.

— Ярик! Ярослав!

Тот тоже не обернулся. Даже быстрее скакнул к калитке, и я лишь чудом не получила по носу увесистым куском рифлёного железа.

— Ярик!

Мой голос перекрыл визг тормозов и шелест гравия. На секунду я замерла. А во вторую передо мной вырос Джек. Спиной! Он вытащил моего сына из канавы, в которую Ярик с криком отпрыгнул после столкновения с мопедом.

— Стоять можешь? — спросил Джек у Ярослава, хотя, кажется, сам стоять не мог, потому что держался за руль чертова мопеда.

Я как-то стояла, ещё и посреди дорожки, так и не дойдя до угла, где произошло столкновение. Куда Ярослав бежал, я не знала… Но важен ли конечный пункт, когда сын бежал от меня и от увиденного в доме.

Наконец побежала и я. Схватила Ярослава за плечи, но не увидела его глаз. Он смотрел на ногу, и я схватилась за нее раньше, чем несчастной коленки коснулись его руки. Ярослав снова вскрикнул, но повалился не на кусты, росшие подле забора, а на меня.

— Что с ногой?

— Больно, — только и ответил сын.

Я обернулась к Джеку попросить отнести Ярослава в дом, но тот был занят перетягиванием каната. Да-да, мопеда…

— Одно из двух: я забираю мопед, и вечером за ним приходит твой отец… Или вызываю гайцев, и ты сам разбираешься с законом…

После этих слов Сомов вырвал мопед.

— Идти можешь? — спросил уже у Ярослава.

Тот стиснул губы и пробурчал, что «да». Вернее, выплюнул это «да» вопрошающему в лицо. Я понимала, что если бы не нога, Ярослав оттолкнул бы и меня.

— Вы не имеете права! — это уже кричал владелец мопеда.

— Ты сейчас свои права и обязанности узнаешь… Я принесу тебе правила дорожного движения. Ознакомишься, пока отца ждёшь. Шаг назад, или я вызываю полицию, и тогда ты узнаешь, что бывает за вождение без прав и сбитого человека.

Голос Джека дрожал. Я зажмурилась и подтолкнула сына из травы на дорожку. Ярослав сильнее стиснул губы, поджал ногу и запрыгал кузнечиком, с каждым новым прыжком морщась все сильнее и сильнее. Джек шёл следом, не оборачиваясь на матерные угрозы, летевшие ему в спину. Женечка стояла у калитки в качестве швейцара, а мы о ней вообще забыли…

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍— Тебе больно? — спросила она брата, хотя больно было нам всем.

— Нет, не больно, — простонал тот и решился отойти от меня, но тут же привалился обратно к моему плечу.

Джек запер калитку и прислонил мопед к бочке.

— Нога цела? — шагнул он к нам.

— Не знаю, — простонал Ярослав и попытался вырваться из цепких рук Джека, которые оторвали его от меня и от земли. — Я сам!

— Тихо! — рявкнул Джек, и Ярослав сник, но постарался удержать щеку подальше от плеча своего похитителя.

Джек внёс его на веранду и усадил в кресло, а потом опустился на колени, чтобы снять кеды и ощупать ногу. Ярослав морщился и пищал, но я понимала, что уже больше от обиды, замешанной на унижении, чем от самой боли.

— Жить будешь. Сиди. Сейчас из аптечки лёд принесу.

И шагнул в дом. Ключи от машины Джек уже по-хозяйски повесил на ключ.

— Как так получилось? — спросила я сына, удерживая за руку дочь.

— Я его не видел, — буркнул Ярослав и отвернулся.

— И не слышал?

Сын отвернулся. Мое сердце сжалось в шарик пережеванной жевательной резинки. Он видел и слышал совсем другое. И именно это ошарашило и сбило его с ног, а не мопед.

Мы оба молчали. Тараторила только Женечка, пытаясь жалеть брата. Джек принёс компресс.

— Ты знаешь этого парня? — спросила я его в спину.

— Я знаю мопед. Видел пару раз у его отца. Они из нового садоводства. Похоже, что взял без спроса. Ну, так легче? — спросил уже у Ярослава.

Тот молча кивнул.

— Тогда сам держи!

И отошёл от ребёнка ко мне.

— Ну чего стоишь? Ничего интересного тут нет. Иди лучше качели проверяй! Да, Жень?

И он протянул Женечке руку, но у качелей все же обернулся ко мне.

— Считаешь, я должен вызвать ментов? Я вызову…

— А что ему будет?

— Ну… Детская комната милиции… Больше ничего нельзя по закону. Ну, если ты, как мать, заявишь.

— А ты не хочешь, чтобы я заявляла?

Глаза в глаза. И немота…

— Ремня ему надо. Вот что… — пробормотал Джек себе под нос и подсадил мою дочь в качели. — Ну… Взлетая выше ели, не ведая преград…

Но песню пришлось оборвать, потому что в калитку настойчиво постучали. Нет, забарабанили.

61. Дядя Женя

Крики за забором так и не слились в связную речь — а голоса Джека в этой какофонии я вообще не слышала. Да и ничего не слышала, кроме взбесившейся крови в ушах. Я смотрела на свои поджатые пальцы и перевёрнутый ремешок сандалии, в которую влезла на бегу.

— Женя, покачайся сама, только не спрыгивай… Пожалуйста.

«Пожалуйста» я добавила уже скорее для себя, но внутренний голос напрасно просил меня успокоиться. Куда там! Сердце только сильнее стучало в ушах. Я шла к веранде на негнущихся ногах и схватилась за балку, державшую навес над крыльцом.

— Как нога? Легче?

Ярослав не поднял на меня глаз, изучал полотенце, которым придерживал компресс.

— Нормально, — все же соизволил ответить он почти что через минуту полного игнора.

— Что тебе папа ещё написал? — не сошла я с крыльца. — Кроме как про билет.

— У меня телефона нет.

Так и не посмотрел на меня. Может, конечно, следил за моими ногами, когда я прошла в дом за его телефоном. Но отдавать аппарат не хотелось. Сейчас помогли бы объятия, но руки не поднимались, и я все же протянула сыну телефон. Только Ярослав не сразу схватил его — для начала осторожно переложил компресс в другую руку.

— Если не больно, то можно уже убрать…

Он не убрал, открывал телефон одной рукой.

— Ничего нет, — ответил, по-прежнему не глядя на меня.

— Просто билет прислал? Безо всяких объяснений? — говорила я почти что шёпотом, с трудом ворочая сухим языком.

— А что он должен был мне объяснить?

Теперь я увидела взгляд сына. Это был взгляд его отца.

— С кем ты там будешь?

— Бабушка приезжает с дачи.

Вот как… Смог, значит, уговорить мать. Когда я просила, Влад даже не попытался это сделать.

— Давай ты все же останешься со мной? До сентября.

Ярослав снова спрятал глаза. Как и я — все эмоции с лица. Сердце щемило от бессилия что-либо изменить.

— Не хочу… Сама приезжай.

Позвал в гости или плюнул в ноги — и не разберёшь.

— А я, может, и приеду. Мой перевод в Питер отменили.

На этих словах Ярослав поднял на меня глаза. Но ничего не спросил, если даже и хотел.

— Ярослав, нам нужно серьезно поговорить.

Продолжил смотреть молча.

— О дяде Жене.

— Не хочу о нем, — выплюнул сын уже мне в лицо.

— Ярик, нам нужно поговорить… — снова видела я его макушку. — Мы с папой боялись сказать тебе правду… Думали, не поймёшь… Мы с папой развелись. Я теперь замужем за дядей Женей, — выдала даже без секундной заминки и перестала дышать… Совсем.

Ярослав вскинул голову и опустил. Снова. И я ушла — меня позвала его сестра. Послушалась — не стала спрыгивать сама, но качели сами по себе, без дяди Жени, ей быстро наскучили. А Сомов все не возвращался, хотя за воротами стало тихо. Может, и давно. Не знаю. Я взяла дочь за руку и пошла к сыну. Только на веранде его не нашла. Там остался лишь брошенный на столик компресс.

— Не скачи по лестнице! — крикнула я в двери и обернулась на шаги за спиной.

— Как его нога? — спросил Джек, не вынимая рук из карманов джинсов.

— Видишь же сам, лучше…

Лучше бы я и дальше молчала, чем вот так — к боли в ноге добавила ещё и болей в сердце, а там и так у Ярослава было не сладко.

— Придурок соседей притащил, пьяных. Ещё доказывали мне, что разрешённая тут скорость шестьдесят километров в час… На грунтовых дорожках садоводства… И вообще пешеход сам виноват…

— Меньше права продавать надо…

Джек отвёл глаза. А мне хотелось ударить его ещё сильнее, только я… Я вдруг осела на пол. Просто съехала по обитой штакетником стене. И разревелась. Уже по-настоящему. И дочь, и муж — оба Жени — склонились надо мной, хотя мне хотелось, чтобы они ушли. Я не хочу ничего объяснять. Никому.

— Ты из-за Ярослава так? Да нормально у него все с ногой. Ушиб только. Будет синяк, но и только, — присел Сомов передо мной на корточки. — Ну хочешь, в травму его отвезу? Просветим ногу. Ну, для твоего спокойствия… Ясь, ну хватит… Жив и хорошо. Остальное фигня…

Его большая ладонь поймала мою большую слезу, но я ударила его по руке. Сильно! Точно он был во всем виноват. А кто ж еще! Сидел бы в своей Испании! И не разводился…

— Твоя мама дерётся, — усмехнулся Сомов. — Пойду Ярослава проверю.

— Не надо! — я хотела схватить Сомова за руку, но промахнулась, или он увернулся. — Я ему все рассказала…

— Молодец! Нашла время…

Сомов резко поднялся и шагнул к двери.

— Я же сказала, не надо!

— Как раз теперь уж точно надо! Жень, присмотри за мамой. Я на тебя надеюсь.

— Тебе больно? — спросила тут же Женечка.

Ох, как мне было больно. Только словами эту боль не передашь. И уж точно не объяснишь причину. Даже самой себе. Тут целый клубок ошибок и ложных надежд, и даже размотав его, запутаешься в нитях судьбы, точно золотая рыбка в рыболовной сети. Только чьи желания исполнять и как, не понять…

Я с трудом соскребла себя с пола и заставила с ещё более превеликим не побиться головой о стену. На моем телефоне тишина — и из офиса, и из прошлой жизни. Хотя, простите уж меня, это свинство! Что бы Матвеев там ни решил, но я имею равные с ним права на детей. Уж точно достаточные для того, чтобы узнавать о билетах в Москву первой.

— Что это за самоуправство? — начала я в телефон, даже не поинтересовавшись, свободен сейчас Матвеев для разговора со мной или снова занят. — Ты обещал, кажется, перезвонить.

— Ты тоже мне многое обещала, — отрезал мой бывший муж.

— Твоя мать наконец-то бросила ради внука дачу? — выдала я с ехидцей.

Женечка крутилась под ногами, и я не могла говорить.

— Она ради внука туда уехала, — отрезал Матвеев. — Пыталась сохранить то, на что ты положила с прибором.

— Мы ещё у моих родителей не были. Дед внука не видел…

— Так это твои проблемы! Если на отца у тебя за неделю времени не нашлось! На других мужиков нашлось…

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍— Это такая твоя низкая месть, что ли? — не выдержала я, отводя от живота дочкину голову и ее руки от телефона. — Женя хочет с тобой поговорить.

— Который Женя?

В голосе злость. В моём не меньшая.

— Которая!

И я позволила дочери вырвать у меня телефон. Впрочем, говорила она о другом, том самом, Жене, о котором мечтал поговорить Влад, и совсем немного о качелях.

— На! — сунула она мне телефон, не попрощавшись с отцом, и поскакала наверх к своему дяде Жене.

Секунду я молчала — мне вдруг стало нестерпимо жаль Влада. Он виноват лишь в том, что не желал отпускать меня. Или даже не меня, а детей. Встречи по воскресеньям не то, о чем он мечтал, когда женился. Наверное, я все же перед ним виновата. Виновата за то, что подала ложную надежду, когда была на все сто уверена в неизбежности расставания. Виноваты оба, что вовремя не бросили попытки остаться вместе. Но теперь мы не можем развести себя по разные стороны баррикад, хоть и живем в разных городах. Из-за детей. Из-за детей надо быть умными. Но как же это трудно… Влад обижен, но я-то нет… Если только на судьбу, которая не позволила нам с Джеком встретиться раньше, когда не было ещё так поздно…

На улице светло. Скоро стемнеет. На душе уже ночь. Полярная. Без конца и края. Мрак. Полный.

— Влад, не нужно Ярославу ехать в Москву. Он приедет в сентябре, как мы и договорились.

— С кем? — прорычал он коротко.

— С тобой. Больше ни с кем я не договариваюсь про твоих детей.

— Кажется, эти дети уже не мои…

— Нет, Влад, они твои. Так получилось. Извини. Я очень не хочу, чтобы мы воевали с тобой. Давай решим все мирно.

— Что именно мы должны решить? Ярослав живет со мной. Или ты уже передумала?

Я села на стул. На самый краешек. Боялась прилипнуть к сиденью. По всему телу проступил липкий страх.

— Да. Сейчас я думаю, что детям будет лучше со мной. Они не должны мешать тебе строить личную жизнь.

— А ты свою уже построила, видать? — огрызнулся Влад ещё громче.

— Да, — голос почти пропал, поэтому хрипел. — Я вышла замуж за Евгения. Мы живем вместе. И он довольно хорошо ладит с детьми. У него есть опыт. Он воспитал чужого ребёнка. Влад…

Но Матвеев уже сбросил звонок. И я бросила телефон. На стол. Не заботясь об его сохранности. Я была разбита. Полностью. Точно древняя старуха, поднималась я наверх, где через смех Женечки пробивалось неловкое треньканье на гитаре Ярослава.

62. Семья

Женечка сидела у Джека на коленях, мешая ему поправлять Ярославу пальцы. Вполне возможно, что порой музыка и обезоруживает злейших врагов, только тут, вне всякого сомнения, гитара выступала в роли бомбы замедленного действия. Во избежании взрыва я забрала дочь — проигнорировав ее громкие протесты.

— У них урок!

Урок выживания во взрослом мире.

Сердце разрывало виски. Умывание ледяной водой не помогло. Лицо горело от стыда. Стыда за то, во что я превратила свою жизнь.

— Берька!

Я вдруг вспомнила, что у меня, ко всему прочему, есть собака. В миске оставалось немного сухого корма, который всыпала туда явно не я. Ярослав? Джек?

— Берька!

Шнауцер оказался наверху. Впервые тихо сидел в комнате. Так тихо, что я его даже не заметила. Старался остаться незамеченным, чтобы я не увела его от Джека. Женечка вот выкручивала руку, рвалась обратно.

— Да что это такое?! — тряхнула я запястьем, чтобы угомонить дочь. Получилось не выпустить ее пальцы. — Я же сказала, что ты им мешаешь. Пойдём гулять с собакой!

И я схватилась за поводок. Хотелось уйти из дома. Уже почти ненавистного. Дома, который разрушил мою жизнь. Прежнюю. Совсем не обещая, что в новой я стану наконец счастливой.

— Я хочу к дяде Жене!

Женечка по-прежнему вырывалась. Шнауцер снова лаял. Я злилась. Вновь. Все, как обычно. Ничего не поменялось, кроме… Моего семейного положения. Но разве назовёшь вот это все семьей?

— Сейчас ты гуляешь с собакой!

— Мы погуляем! Все вместе…

Джек преодолел лестницу в два прыжка и запрокинул голову:

— Ярослав, поторопись!

У него получилось — безногий почти сразу оказался на первой ступеньке, а потом и на последней. Женечка заторопилась к двери, потому что шла гулять не со мной и даже не с собакой, а со своим дядей Женей. Джек достал с полки баллончик от комаров. Если бы можно было побрызгаться так от проблем, чтобы те сами отвалились. Но пока они валились на меня со всех сторон.

Мои руки опустились — вместе с поводком, на котором болтался пустой ошейник. Кто-то снял его со шнауцера, оставив лишь антиблошиный. Я чесалась, точно у меня самой были блохи. Или меня искусали комары. Или тараканы, вырвавшиеся из моей головы.

— У тебя нога уже совсем не болит? — спросила я с неприятной для меня же самой издёвкой.

— Дядя Женя сказал, мне нужно ей подвигать.

— Мы пойдём медленно, — вставил Джек, хотя Ярослав ещё не закончил мысль.

— Чтобы я смог поехать в воскресенье в Москву.

— Ярослав, я не хочу отпускать тебя в Москву, — проговорила я, наблюдая за тем, как сын тяжело поднимает ногу, чтобы завязать шнурок. — С такой ногой.

— Мы договорились не говорить об этом на прогулке, — обернулся Джек, чтобы сурово взглянуть и на меня, и на моего сына. — Потехе время, проблемам час.

На прогулке проблем не было. Даже с собакой, хотя Берька и нашёл в кустах серого котёнка, случайно сунув в них морду. Я крепко держала собаку и за руку дочь, чтобы Женечка не влезла в заросли борщевика, обступившие тропинку, ведущую к реке.

— Я раньше убирал тут все, — сказал Джек. — Похоже, другим родителям до здоровья детей нет никакого дела.

Я промолчала. Проигнорировала сказанное. Не нужно убеждать меня в твоей бескрайней ответственности. Этот ребёнок — ответственность моя. И Влада.

Двигались мы медленно. Джек подставил Ярославу локоть, и тот за него взялся. Ну и куда он такой собрался? Может, Сомов решил наглядно доказать моему сыну, что с Москвой тот пролетает. Или мне — что мы должны поехать вместе…

— Что случилось? — спросил Серёга, с которым мы столкнулись у речки.

Тоже семейная прогулка — жена, детки, собачка. Я притянула шнауцера к ноге, но тот не прекратил злобно лаять. Но Джеку это не помешало поведать Рыкову о случившемся.

— Слушай, зря ментов не вызвали. Я видел, как этот придурок и по шоссе гоняет. Ещё и с девчонкой на багажнике.

Мы переглянулись. Все трое. Подумав, наверное, об одном и том же. Понимал ли Сомов чувства паренька? Возможно… Ну и Ярослав только хромает. К счастью! С нашей юности уже сменился век, но человеческая природа неизменна.

Жена Рыкова стояла в сторонке не у дел. Меня она не знала. Наконец Серёга догадался представить нас друг другу. И все же запнулся, назвав мое имя… У меня должна быть ещё фамилия или должность, или что? Что должно последовать за «это»… Подружка детства? Бывшая соседка?

— Моя жена, — встрял Джек.

Точно отрезал. Правда обрубил концы он ещё в ЗАГСе.

Серёга тряхнул головой.

— В плане? — выдавил из себя с трудом.

— В прямом. Мы вчера расписались.

— Как?

— Как все люди. Шариковой ручкой. Не перьевой. Без клякс.

Что-то у тебя, милый, слишком тонкий юмор. Не для ума Рыкова. И, наверное, он не тот, кому следовало сообщать о нашей свадьбе раньше всех. Уж Шланг точно был достоин первым узнать про неземное счастье друзей. Все же и тогда, и сейчас он единственный пришёл нам на помощь. А Рыков, сам того не ведая…

— А чего не сказали?

— Сейчас говорим. Ладно, мы пошли…

Поковыляли. Ярослав пытался отказаться от помощи Джека, но самостоятельно идти не мог, а поддержке матери все же предпочитал чужого мужика… Из двух зол, как говорится… Нет, Джек совсем не меньшее. Он очень большое зло для моего сына.

— Ты бы лучше Юрке сказал, а не ему…

— Я, по-твоему, хвастался, что ли?

— Мог бы промолчать…

— Так и ты могла б промолчать.

Поговорили… Семейная прогулка. Джек сильнее перехватил руку моего сына.

— Наступай на ногу. Ты не цапля.

— Мне больно.

— А ты что думал? Тебя не камазом переехало, но все же… Ты бы отцу сказал, что ходить не можешь. Пусть билет меняет, пока не поздно.

— Вот не надо только отцу говорить! — вмешалась я довольно громко для прогулки на природе.

— Вот как раз ему и надо сказать. Это не тот сюрприз, который ему нужен с ребёнком. Понял, Ярослав? Вернёмся домой, позвони. Или хотя бы напиши ему.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍— Хорошо, — буркнул сын и опустил глаза.

Губы сжаты. От боли или злости, не разберёшь. Он молчал до самого дома и дома не взял телефон.

— Я не смогу утром погулять с собакой, — буркнул он, косясь на Джека, заваривавшего чай.

— Тебя и не просят гулять. Тебя просят отцу позвонить.

— Я потом…

Ну да, не при нас. Наверх не вскарабкаешься лишний раз. А чая выпить ему явно хочется.

— Когда за мопедом придут? — спросил Ярослав, увидев перед собой дымящуюся чашку.

— Какая разница? Это моя проблема, я сам с ней разберусь. Твоя проблема — нога, и с ней разбираться будешь сам.

— Я смогу сесть в поезд. Папа меня встретит.

— И смысл? — Джек уселся напротив и вперил в моего сына профессиональный взгляд. — Ты едешь с приятелями по улицам носиться? В телефоне ты и тут сидеть можешь. Мать тебя и накормит, и спать уложит.

— Я сам могу… — буркнул Ярослав.

— Да ничерта ты сам ещё не можешь!

Джек шарахнул ладонью по столу так, что задребезжали блюдца.

— Женя!

Но он так на меня глянул, что я язык проглотила.

— И прекрасно понимаешь, что отец на работе, а бабка таскать тебя не сможет. Нет же, упёрся рогом! Поедешь в свою Москву через неделю. Ничего с тобой не случится.

— Я хочу в Москву сейчас…

— Я тоже многое из того, что хотел, не получил! Хватит выёживаться. Пей чай и звони отцу, а не то я сам ему позвоню.

И он не шутил. Но пришлось ответить на другой звонок.

— Да, сейчас выйду… — Джек отключил телефон и взглянул на меня. — Вот и Юрка твой нарисовался. С папашкой нашего героя. Пригласить на рюмочку?

— Папашку?

— Шланга.

— Не хочу сейчас в доме никого постороннего.

— Понял!

И ушёл. В дверях правда попросил Женечку покормить собаку. Та радостно поскакала выполнять просьбу. Ярослав же так и остался прикованным к стулу.

— Ты же видишь, что не можешь ходить, — повернулась я к сыну.

— Попрошу папу купить мне костыль.

Это было совсем не смешно.

— Ты уже добился своего. Едешь в Москву. Тебе неделя погоду сделает? Я теперь дома. Поедем к бабушке с дедушкой…

— Можем завтра съездить, если так надо…

— Ну да, только мне это надо… Ярик, ты же не маленький… Давай вместе позвоним папе.

Пару секунд сын буравил меня взглядом.

— Ты же не хочешь с ним говорить.

— Кто тебе это сказал? Мы не живем больше вместе, но это не означает, что мы не можем общаться друг с другом. Как друзья. Ярик, взрослые расходятся, это бывает. Но мы с папой всегда будем вместе, когда вам с Женей потребуется наша помощь. А тебе она нужна. Сейчас. И я… Мне будет тяжело знать, что ты там один с больной ногой.

— Я буду с бабушкой.

— Это не одно и то же… Ты же понимаешь…

— Я еду в Москву. Не звони папе.

Ярослав поднялся и заковылял на второй этаж — по спинке дивана и потом по перилам лестницы. Мне бы тоже за что-нибудь ухватиться. Не только за руку Сомова. Хоть за тонюсенькую ниточку надежды, что я верну себе сына. Хоть когда-нибудь.

63. Мир

Мир в семье нам и не снился. Зато перед моими детьми открылся целый мир взрослых недоотношений и некомпетентности этих же взрослых во многих вопросах.

— Зачем ты орешь на детей?

В эту ночь Джек занял законное место в моей двуспальной кровати, но тронул меня за плечо лишь спустя час, каким-то боком поняв, что я не сплю. Тем, должно быть, которым прижимался к тому моему месту, на которое я нашла себе кучу проблем.

— Это ты, кажется, на них орешь, — ответила я шёпотом, боясь, что Ярослав мог не уснуть, хотя я и смазала ему ногу обезболивающим кремом.

Женечка тоже долго не засыпала — снова по вине нерадивых взрослых, которые нашли, как испортить друг другу вечер и не уложили ее вовремя в кровать. Как и себя, впрочем. Сон улетучился. Но и желания обсуждать в полумраке проблемы не появилось. Полурешения, которые мы пытались применять в жизни, не работали. Вернее, работали, но не во благо, а против нас.

— Мне со стороны виднее, — выдал Джек мне в ухо, но развернуть лицом к себе не сумел: без применения силы, потому что я изо всех сил вжалась в матрас.

— Мне тоже, — буркнула в подушку.

— Я имею право орать. Я — мужик. Как бы олицетворение враждебных сил внешнего мира. А ты должна быть хранительницей очага, то есть дарить только тепло.

— У вас философия входила в обязательные дисциплины в институте внутренних дел?

И все же Джек добился своего — я к нему развернулась по собственной воле.

— Этика и психология семейной жизни, — усмехнулся он уже мне в лицо, не рискнув впрочем тронуть носом мой нос. Про искривленные губы вообще молчу.

— Чего врешь! — усмехнулась я. — Ты ушёл после девятого класса. Или колледж был таким продвинутым? Вам если только МХК преподавали…

— ОБЖ точно было у нас. Подполковник вёл…

— А у нас учительница химии.

— Вот и химичишь до сих пор? Ясь, я серьезно. Кончай орать на детей. Это теперь моя работа.

— Чтобы тебя боялись?

— Боятся, значит, уважают… — усмехнулся, коснувшись лбом моего влажного лба. — Но ведь не полюбят, я не надеюсь даже. Володька вон даже не заикнулся, чтобы поехать со мной. И ни разу не спросил, когда я приеду…

Я отвернулась. Он меня не стал даже удерживать. Выпустил наружу очередную боль и уставился в потолок. И что? Что он ждёт от меня? Я не целительница. У меня собственные раны рваные и кровоточат.

— Ярослав едет в Москву, — проговорила я в закрытую дверь. — Это не обсуждается больше. И вообще держи рот на замке. Ну и мы в августе летим в Барсу. Думаю, билеты ещё можно купить. Так что присоединяйся. У меня четырехместный номер на троих. И машина заказана.

Прошла, кажется, целая минута, прежде чем Джек ответил.

— Думала, мне всю поездку не оплатить? Поэтому не еду?

Голос жёсткий. А я ему не собиралась под ногти иголки загонять.

— Нет, не думала. Подумала я совсем о другом. Ты будешь с нами. И один раз увидишься с сыном, — я специально не назвала ребёнка по имени. — Один день он точно тебе подарит. Ну а если согласится на неделю, то мы спокойно подождём тебя на пляже.

— Я подумаю…

— О чем тут думать? — повернулась я к нему и уперлась в острое плечо.

Он сразу обнял меня за плечи, чтобы удержать на расстоянии, хотя размечтался — я и не собиралась его целовать. Или все же большое видится на расстоянии. Так же, как и строятся большие планы… С трезвой головой, а не когда в отношения вмешивается другой орган.

— Ясь, думать надо всегда. Это проклятье взрослой жизни. Я подумаю. И спасибо, что ты подумала обо мне и моем желании увидеться с Володькой.

— Боже, как официально!

— А у нас с тобой теперь официальные отношения. А с твоими детьми и их отцом — гипер-официальные. Ясь, я чувствую, что где-то перегибаю палку, но я не хочу навредить, только помочь. Но ты так все запутала…

— Если бы моя бывшая свекровь сразу согласилась остаться на лето с внуком, всего бы этого не было. Из Москвы ему легче было бы принять наше с Владом расставание и нового мужчину в моей жизни…

— Да какой я новый! — усмехнулся и отпустил, вместо того, чтобы прижать к груди. — Я старый… Дурак. Не смей портить отношения со свекровью ещё больше. От неё и сейчас зависит благополучие твоего сына.

— Она любит внуков.

— Любовь любовью, но ты обидела ее сыночка…

— Вот не надо только накручивать меня ещё больше!

Я отвернулась к двери. И вот теперь Джек меня обнял. Крепко-накрепко. Прямо-таки впечатался в меня всем телом. Я чувствовала его желание, но не сомневалась, что он смирит свою мужскую природу. Подчинит требованиям взрослого родительского мира.

— Спи, — тронул он губами мои волосы. — Тебе завтра за руль.

Поэтому и выпить не дал, хотя мне очень хотелось. Решили ехать на дачу к моим родителям. Без него. У него, вообще-то работа, и… С тещей ему ещё строить и строить отношения.

Утром Джек снова встал первым. Готовить завтрак. Сварил геркулес. Ничего. Съедят. Женечка даже с удовольствием, а Ярослав с бутербродом с колбасой. Мать прислала уже кучу сообщений с вопросами, когда нас ждать. Будто они нас не ждали. Не ждали, я же сказала, что ноги моей на Катиной дачи не будет. И все же я не стала объяснять спешку по телефону.

— Ярослав, ты обещаешь мне не дурить в Москве? — спросила я по дороге под звуки детских песенок, которые включила для Женечки, чтобы та не отвлекала меня от разговора с сыном.

— Как я дурю?

— Не знаю… Просто. Я боюсь за тебя.

— Из-за ноги?

— Нет. Не из-за ноги.

— А что в сентябре изменилось бы… — задал он совершенно взрослый вопрос. И по-взрослому, без вопросительной интонации. Вопрос-то риторический.

— Ничего. Просто… Я надеялась, что…

Как такое объяснить ребёнку? Не собиралась так быстро давать его папочке повод ревновать. Влад бы душа в душу прожил с Ярославом целый год, изводя, конечно, меня бесконечными звонками с просьбой все бросить и вернуться в Москву. А теперь все будет иначе. Джек прав, другая баба появится со дня на день. Скорее всего молодая и дурная охотница за хорошей жизнью. И она будет дома с моим сыном куда больше отца. Хотя, уверена, баба Люба не допустит дурного влияния на внука — заберёт Ярослава к себе. Но чему радоваться — ребёнок будет и без матери, и без отца, и без дома.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍— Надеялась, что тебе понравится Женя, и ты останешься с нами.

— Он Женьке нравится. Не переживай.

Ярослав отвернулся к окну. Наверное, с радостью бы сел назад. Кайф от первого года на пассажирском сиденье уступал по силе нежеланию говорить со мной. Но сзади не вытянуть ногу. Я спросила его про костыль. Если хочет…

— Не хочу. Сегодня уже лучше.

А мне вот нет. Только хуже. Джек ночью проехался по больному. Может, это вовсе не он, а я оттолкнула Ярослава, пытаясь подстелить соломку там, где тот и не собирался падать. Боль сжимала сердце. Руки — руль. Я скажу родственникам всю правду. Только без проблем на работе. Мне по-прежнему — а может и ещё больше — нужно поддержать в их глазах статус успешной женщины. А что до того, что Ярослав уезжает? Так он же почти взрослый и… Москвич. До мозга костей. Что тут непонятного?!

Мне оставалось непонятным все — как мы будем с Джеком жить, где и на что? Точно нам снова восемнадцать и перед нами полная неизвестность. И Джек опять говорит, что справится. Не говорит, как именно, но ему веришь. Не справляюсь обычно я. Со всеми обязанностями. Матери, жены, незаменимого работника. И Ярослав такой же непутевый — ещё капитан Врунгель предупреждал, как вы яхту назовёте, так она и поплывет. Ну а я в питерском болоте с лихвой нахлебалась воды. Остаётся только надеяться, что с именем для дочери я не прогадала.

Как и с дорогой. Не была на этой даче сто лет. Навигатор повёл меня какими-то огородами, но все же вывел к месту. От предложения загнать машину во двор я отказалась. Сказала, что мы ненадолго. Нам ещё собраться в Москву надо.

— Какую Москву? — не поняла моя мать.

— Любовь Львовна наконец с дачи вернулась.

Я обошла машину и помогла вылезти сначала Женечке, а потом и Ярославу. Не знаю, что родственники там передумали, пока московский племянник сидел в машине.

— Под мопед попал, — сказала я, передавая внука деду на поруки.

— Как?

— А как у нас гоняют, не знаешь, что ли? — чуть повысила я голос. — Нога цела. Нервы не очень.

На крыльце показалась Катя. Я невольно отвела взгляд, хотя говорила себе, что выкажу королевское спокойствие. Дед усадил внука в шезлонг и предложил всем выйти на улицу.

Я все ещё не смотрела в сторону сестры, хотя та уже стояла ко мне почти что вплотную.

— Тебя можно поздравить? — выдала наконец Катя.

— С чем? — напряглась я непроизвольно. Донести же никто не мог. Никто не знал. Не общается же она с Рыковым…

— С переездом. С чем ещё тебя поздравлять?

— Думала, с замужеством, — усмехнулась я ей в лицо.

— С этим я тебя уже поздравляла, — не поняла Катя ничего.

— Нет, не поздравляла. Я только в четверг вышла замуж. За Женю.

Я говорила громко. Меня могли и услышали все.

64. Младшая сестра

Мама обернулась первой и, встретившись со мной взглядом, на секунду замерла. Пришлось кивнуть, как бы разрешая ей выйти из ступора.

— Это шутка, да? — выговорила она скрипуче.

— Это правда, — отрезала я. — И прошу сегодня это больше не обсуждать. Я привезла к вам детей всего на пару часиков. Когда в ближайшее время получится сделать это ещё раз, не знаю.

— И почему Сомов не приехал с вами?

Я выдержала взгляд. И вопрос — даже не улыбнувшись.

— Кажется, все присутствующие знают ответ на этот вопрос. Ну а тем, кто не в курсе, достаточно того, что сегодня он работает. Вам с чем-нибудь помочь?

Да-да, с возможностью прочистить мне мозги ещё раз! Старший Димка был в городе, а младший Пашка, хоть и видел двоюродных энный по счету раз, подсел к шезлонгу и легко отвлёк от взрослых разговоров и Ярослава, и Женечку — просто заняв ее мячом, точно послушную собачку. Папа предложил включить разбрызгиватель. Становилось жарко даже под навесом, но я не подумала о том, чтобы захватить с собой сменку для детей. Только слоновье терпение для себя.

— Ты мне снова врала? — подступила ко мне мать в глубине летней кухни.

Катины свекры уехали в город, и помешать нам было некому.

— Когда я спросила тебя о причине развода, — добавила она, не получив на изначальный вопрос никакого ответа. — Ты бы о детях подумала…

Ну а чего отвечать, когда родители заранее знают нужный им ответ…

— А много вы обо мне думали, будучи родителями? Хотя бы в сорок я могу уже делать то, что хочется мне?

Последовало бессвязное бурчание. Оно было бы связным, если бы не послужной список моих родителей…

— Я не первая и не последняя мать, которая сама развелась. Но я хочу быть первой, кто прислушается к мнению ребёнка. Ярослав ещё до Жени потребовал Москву. Будет тяжело, мы переедем к нему поближе.

— И Сомов на это согласен?

— Я не хочу обсуждать Сомова и наши с ним решения.

— Надеюсь, рожать ты точно не будешь?

— Слушай, мам, вот это уж точно будет только нашим с Сомовым решением. Все, я внуков вам привезла, а не себя для препарирования.

Общение с внуками, правда, свелось к пиру горой. Выставили на стол всевозможные дары сельмага. Не забыли и про шоколадное яйцо для Женечки. Я промолчала. И вообще не говорила за столом. А отправившись за чаем вместе с сестрой, молчать себе я приказала командирским внутренним голосом.

— Ты на меня злишься? — спросила Катька, когда разговоры о погоде разбились о стену моего полнейшего молчания.

— Я не хочу портить себе медовый месяц разборками двадцатилетней давности.

— Иначе бы ты не злилась, — Катя опустила на столешницу руку, отрезав меня от двери. — Я сделала то, что просила мама. Не без удовольствия, чего скрывать. У меня был комплекс младшей сестры. Меня постоянно, до сих пор, тыкают твоими успехами.

— Ну хоть замуж ты первая вышла, — скривилась я в ответ и попыталась прорваться к двери, но Катя остановила меня новой фразой:

— Теперь я жалею, что не сказала тебе правду. Ты бы не была такой успешной с Сомовым. Так что ты все равно победила.

— Я никогда с тобой не воевала.

— За тебя воевала мать. Ты все своё отношение к нам показала тем, что в своей Москве тебе стало на всех нас абсолютно плевать.

— Это тебе на мать плевать! — огрызнулась я. — Чего она на тебя без продыху пашет?

— Ну а что ей ещё делать? Ну вот реально! Пусть будет занята варкой борщей. Отец хотя бы таксерит иногда и со своим ведром возится, а она только если с подружками по телефону потрындит. Все ж внуками заняты, никуда не выходят. Твоя вот свекровь… Бывшая, чем занята?

— В театры ходит и на выставки.

Катя ехидно закивала.

— А нынешняя?

— Понятия не имею… И мои свекрови к моим родителям никакого отношения не имеют.

— Конечно! Ты же уехала! Ты же сбросила их на меня!

— А теперь давай скажи, почему я уехала!

Почему я ушла из кухни, говорить не приходилось. Именно для того, чтобы не сказать лишнее или не опрокинуть чайник с кипятком сестре на голову. Может радоваться, мои проблемы только начинаются! С детьми, свекровями, работой, ну и… С Сомовым! Безоблачного будущего мне не светит. И права на ошибку у меня больше нет. Не девочка, полжизни прожила.

Так же быстро и тяжело пробежало полдня. Мы засобирались домой. Ярослав на радостях аж сам доскакал до ворот.

— Что с ногой? Все прошло?

— Почти.

Спросил-то дед, но ответил Ярослав явно мне, чтобы я не думала отговаривать его от Москвы. Пусть не боится, не стану. Навязывать ему Джека — большая ошибка. Если только в учителя.

— Давай купим тебе гитару, и ты продолжишь заниматься с Женей? Пусть даже онлайн.

— Тебе это важно?

Что-то Ярослав начал говорить совсем, как взрослый.

— Да. Мне это важно. Женя теперь не только часть моей жизни, но и твоей. Я хочу, чтобы вы хоть как-то поддерживали с ним отношения. Через гитару — самое простое. Ну а если будет тяжело, папа найдёт тебе учителя для очных занятий.

— А ты в Москву не приедешь?

Женечка спала, мы могли говорить, о чем угодно.

— Все будет зависеть от работы. Моей и Жениной. Не все так просто теперь. В денежном плане, понимаешь?

— Папа же должен платить тебе за Женьку.

— Ярослав, давай не будем про деньги. Хотя бы сейчас. Мы говорим с тобой, как взрослые. У тебя ещё кот…

— Я забыл…

— Я это поняла, — почти не улыбнулась я. — Дядя Женя кормил и кота?

— Я кормил. И собаку тоже, — почти обиделся Ярослав. — Я просто не знаю, как везти кота в поезде.

— Разберёмся. Ты мне только обязательно сообщи, если вы начнёте с бабушкой конфликтовать. Договорились?

— Этого не будет.

Вот она, детская самоуверенность и наивность.

— Очень на это надеюсь.

Дорога назад оказалась намного короче. Джек сказал, что откроет ворота и спросил про ногу Ярослава. По громкой связи, и тот сам ответил, что помощь ему не нужна. Не добавил, что «ваша», но Джек понял: ворота открыл, но встречать не вышел. Я отправила Ярослава в дом, а сама закрыла ворота и открыла в машине все двери. Жара постепенно спадала, но Женечка все равно раскраснелась даже под кондиционером. И все же будить ее я не хотела — режим сбит, так пусть хоть ребёнок выспавшаяся сидит с нами до полуночи. Самой нужно было пройти в дом. Странно, что Джек не вышел мне помочь. Наверное, разбирается с Ярославом и его ногой. Только бы не завёл старые песни о главном — то есть про Москву.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Скорым шагом я взошла на крыльцо и замерла. Не узнать ботинки, которые сама же и заказывала в сети, я не могла.

— Не зайдёшь?

Джек наконец-таки вышел ко мне. Соизволил. Или его отпустили.

— Что он тут делает? — отчеканила я.

— За сыном приехал, что он ещё может тут делать?! Позвонил мне, и я сказал, что самому Ярославу будет трудно. Дал ему выбор: либо ты привозишь ребёнка, либо он сам приезжает, потому что одного Ярослава я не отпущу.

Самоуправство, да?

— Откуда ты взял его телефон? — отчеканила я.

— Я же сказал, что он сам мне позвонил. Ярослав, наверное, дал ему мой номер.

— И ты на ходу придумал…

Я сама замолчала или все-таки Джек меня перебил…

— Что именно? Я тебе билет в Москву ещё вчера купил. Сейчас поменял на сентябрь. Ты же все равно поедешь…

— А ты все равно будешь делать все, как хочешь?

Сердце колотилось. Я поглядывала на дверь и прислушивалась: ни шороха, ни звука. Даже собака не облаяла хозяина… Ну и хозяйку, меня… Впрочем, я привыкла к Берькиному лаю, так что могла и не заметить его, паркуя машину.

— Я буду делать все, как надо. Без твоих игр в самостоятельность. Не вмешивайте в ваши личные проблемы детей. Кстати, он достаточно адекватен, чтобы выстроить с ним нормальные отношения. Так ты войдёшь в дом или ему лучше самому к тебе выйти?

И что, что я должна на подобное ответить? Вот только Матвеева мне сейчас не хватало.

— Женя спит. Пусть приходит в машину.

Ну хоть без крика обойдёмся тогда. Возможно…

65. Козел

Не хвататься за руль! Это не поможет удержать внутреннее равновесие, только выдаст мое нервное напряжение. Нам не удавалось поговорить спокойно по телефону. Не хотелось думать о том, что может случиться нос к носу. Но головы я не повернула ни тогда, когда увидела знакомую фигуру в боковое зеркало, ни даже тогда, когда услышала, как скрипнуло кресло. Пятнадцать лет этот человек был для меня единственным в мире во всех отношениях. Я порвала со своей семьей и заодно пыталась уберечь с таким трудом созданный мирок от влияния свекрови. И теперь что… Мне казалось, нам будет легко расстаться друзьями. Расставаться — это никогда не бывает легко.

— Привет.

Он заговорил первым. Или скорее первым замолчал. Смотрел на новое кольцо, которое я если и хотела спрятать, то дрожащие руки не позволили мне этого сделать. Тишина давила. В ней особенно четко слышалось ровное дыхание нашей дочери. Даже деревья вокруг не шумели. Кажется…

— Когда я в Лондоне спросил тебя про другого…

Значит, не только у меня хорошая память. Шесть лет прошло, почти семь… Я не дала ему договорить, повернула голову и встретилась с ледяным взглядом.

— Я сказала тебе правду. Никого в моей жизни не было. Я не уходила от тебя к другому. Я была с тобой честна до самого конца.

— И в том, что забрала детей, не предупредив, что это навсегда, была честна тоже?

Я выдержала взгляд. У меня не было выбора. Этот мужчина никогда не уйдёт из моей жизни, так что нужно сделать все возможное, чтобы он не испортил мне новую жизнь.

— Нет. Это ты не пожелал понять и принять нашу с тобой ситуацию серьезно, и молча подписал все, что тебе дали подписать. Я была готова составить родительское соглашение. Я и сейчас готова это сделать. При этом ведь без всякого спора отпускаю Ярика жить с тобой. Не устраиваю ребёнку лишний стресс, таская под очи судьи…

— Я заметил…

Теперь перебил Влад, но я уже давно отвернулась и смотрела в заднее стекло Сомовской машины.

— Что он тебе рассказал? — еле-еле прошевелила я пересохшими губами.

Имя можно было и не говорить. И так все ясно.

— Ничего он мне про вас не рассказывал, — ответил Влад абсолютно сухо.

Так даже на деловом совещании не разговаривают. Явно ведь из последних сил скрывает захлестнувшие его эмоции.

— Только то, что вы знакомы с детства, но встретились только сейчас. После нашего развода, — добавил, точно кирпичом в меня запустил.

— Мы не просто знакомы с детства, — переняла я его манеру говорить. — В восемнадцать мы хотели пожениться наперекор нашим родителям, но они сделали все, чтобы мы расстались. Даже реальные подлости, которые не прощают. Из-за нашего с ним разрыва я и оказалась в Москве, а не потому что мечтала покорить столицу.

— И поэтому ты не хотела выходить за меня? — спросил Влад совершенно охрипшим голосом.

— Я боялась, что не справлюсь. Не сделаю тебя счастливым. Что камень моей первой любви будет тянуть меня на дно. И я не справилась, как видишь. Не справилась давно. Половину нашей с тобой семейной жизни мы прожили абы как… Потому что просто боялись развестись.

— Это не так.

— Это так, Влад! — я повысила голос на автомате следом за ним и в страхе обернулась к автокреслу.

Отец, кажется, не взглянул еще на дочь ни разу.

— То, что ты не воспринял наш развод серьезно, не моя проблема. Не надо задним числом чихвостить меня за не мою вину, за обман, которого не было. Не появись Женя, я бы все равно к тебе не вернулась. Мне не в чем упрекнуть тебя ни как мужа, ни как отца…

— Только как любовника, да?

Я зажмурилась, почувствовав соленую резь в глазах.

— Не поднимай эту тему. Мы уже обмусолили ее вдоль и поперёк за столько лет. Давай лучше обсудим детей. Ты ведь за этим приехал?

— Я приехал, потому что ты не досмотрела за сыном. Потому что ты занята совсем не ребёнком…

— Вот только не начинай! — я заставила себя повернуться к Владу. — Его могли сбить и в Москве! К счастью, он легко отделался. К счастью! Думаешь, мне не больно? Думаешь?

— Я не знаю, что думать. Я не готов остаться без детей. И тем более не готов отдать их другому мужику. Это мой сын, ясно?

— А дочь?

— Если бы она была постарше, я забрал бы и ее.

— Чтобы ее растила бабушка?

— Чтобы в ее жизни не было посторонних людей. Лучше моя мать, чем твой…

Влад замолчал, и я подсказала ему:

— Муж. Женя мне муж, и если бы я не знала его с песочницы, то никогда не подпустила бы к детям. Суды не просто так отдают детей матери. Потому что папам некогда…

— У него будет бабушка, круглые сутки. Или ты решила сидеть дома?

— А ты на это надеялся, да?

— Я когда-нибудь делал что-то исподтишка?

— Прислал билет Ярославу.

— Я слишком долго ждал… Или ты думала, что я верю в добросердечного соседа?

— Тогда зачем ты сделал мне подлянку с работой? Чего ты пытался добиться?

— Сказал же, что это не я. Я наоборот пытался удержать за тобой место в Москве. Тут да, с задней мыслью. Чтобы ты вернулась с моими детьми в Москву. Я даже сейчас готов найти тебе место, если ты поступишься своей гордостью. Я своей поступился, как видишь.

— Я не могу принимать такое решение одна.

— То есть мужик тебе дороже сына, так? Или ты все же считаешь, что моя мать для него лучше, чем ты?

Повисла пауза. Грозовой тучей.

— Влад, я теперь не одна, — повторила я тихо и медленно.

— Я же сказал, что мужик дороже сына. Сказал…

— Это твоя мать сказала?

— Моя мать ещё в шоке от новости. Пока она ещё ничего не сказала, — Влад выдержал паузу, затем протянул ко мне руку, но, поймав мой непроницаемый взгляд, взялся за ручку переключения передач. — Слава, я серьезно сказал про Москву. Я хочу видеть дочь. Если ты можешь прожить с одним ребёнком, то я — нет.

— И в восемнадцать ты Ярика от себя тоже не отпустишь?

— Ты в Совок обратно хочешь? — Вопросительная пауза. — Вместо современного мегаполиса. Я не мыслю пятилетками. Я хочу быть с ребёнком сейчас. Но не здесь, а в Москве. Столько времени, сколько мне позволяет работа. Которая, кстати, вас кормит.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍— Меня кормить не нужно.

— Ты уверена?

Давно я так внутренне не напрягалась. Вот только не надо играть здесь в превосходство! Денег над другими талантами.

— Не переживай, я справлюсь. Мы справимся, — имела я в виду, конечно, Джека. — Лучше ты про свою личную жизнь подумай, и как это скажется на твоём общении с сыном?

— До тебя я о ней вообще не думал, как ты могла бы помнить, — передразнил он мой тон.

— Но меня больше нет. И только не говори, что ты никогда не ходил налево? Даже просто за компанию…

— Тебе это реально важно? Или ты до сих пор чувствуешь передо мной вину?

Ага, да размечтался!

— Мне не за что перед тобой виниться. У меня как было два мужчины, так и осталось. Ничего не поменялось.

— Не говори только, что четыре года ты прожила без парня?

Удивление в голосе — ну, мы с ним никогда и не обсуждали жизнь «до», слишком много проблем стало после. После того, как мне надоело притворяться в его постели.

— Иначе как бы я столько лет прожила с тобой!

Мне бы смолчать, но я ударила. Против правил. Ниже пояса. Ну, собственно это и было основной причиной развода. Ни секса, ни общих интересов. Только общие дети. Ничего не изменилось. Кроме того, что теперь ему не с кем пойти к якобы друзьям на нудное мероприятие.

Влад хлопнул дверью, хотя видел, почему они были оставлены открытыми. Понял и избавился от причины — сна дочери. Разбудил ее под мои протестующие крики. Женечка разревелась, и больше минуты потребовалось, чтобы ребёнок понял, у кого на руках. Я за это время успела назвать Влада всеми имеющимися в моем лексиконе словами. Козел было самым мягким из заслуженных им эпитетов.

— Папа!

Дочь повисла у него на шее, и я отвернулась. Хлопнула водительской дверью и пошла в дом, где взаперти бесновался шнауцер. Я с нескрываемым садистским восторгом выпустила его во двор. Влад, конечно, не в деловом костюме, и все важные переговоры на сегодня закончены, но у шнауцера короткая память — он уже мог и забыть, что здоровался с бывшим хозяином.

— Поговорили? — спросил Джек, не поднявшись из-за стола, на котором остались две чашки после кофе.

— Погрызлись.

— Зачем?

— Да потому что мы в разводе. Было б у меня все хорошо с Матвеевым, я бы была сейчас его женой, а не твоей.

Я выглянула в окно: Женечка показывала отцу оборудованную Джеком детскую площадку.

— И где же все твои навыки деловых переговоров?

Так и хотелось ответить, что в том самом месте, в которое хотелось послать сейчас всех и вся.

66. Косяк

Деловые переговоры не терпят эмоций. В наш последний день в Москве сердце Влада билось спокойно. Последний день в Питере не должен стать исключением. Он явно просчитал все варианты. Если бы Джек предупредил меня об его приезде, я хотя бы морально подготовилась. Впрочем, сейчас для Матвеева я не больше Моськи. Не стоит срывать голос на слона, не поможет.

Я поднялась наверх спросить сына о том, о чем не смогла поговорить с его отцом.

— Папа сказал тебе, когда вы уезжаете? — спросила из дверей, держась за косяк дрожащими пальцами.

Вся эта ситуация — мой косяк. Я могла бы предположить, что Влад взбесится и будет рубить с плеча.

Ярослав смотрел на меня удивленно. Удивленный моим вопросом.

— Он просто купил ещё один билет на завтра.

— На завтра? — мое сердце стучало в висках. — А ночуете вы здесь?

Ярослав захлопал ресницами ещё сильнее. Ответа он явно не знал. Да и не предполагал, что это может быть проблемой. На что рассчитывал Матвеев, не совсем понятно — не ночевать же в моем доме собрался? Я могу постелить на диване. Все равно вряд ли теперь вообще когда-нибудь буду спать спокойно. С ним под боком или без него. И без сына.

Ярослав не знал ничего про планы отца. Пришлось пройти мимо Джека, отмахнуться от его руки и выйти во двор. Тут тоже есть поддерживающий столб. До качелей можно и шёпотом докричаться. Я задала вопрос будничным тоном, хотя и понимала, что Владу ничего не стоит раскусить мое состояние. Да оно прописано у меня на лице. Какое может быть деловое спокойствие в семейных делах? Я ещё не настолько задеревенела!

— Ты меня приглашаешь? Я могу вызвать такси и снять что-то в городе. Без проблем, — ответил он абсолютно спокойно.

Да у него и нет проблем. Я же на все согласилась. А вот мое спокойствие закончилось, когда Женечка с папиных рук заявила, что тоже едет в Москву. Прежде чем открыть рот, я уставилась в непроницаемое лицо ее отца. Интересно, она просто так сболтнула или ее уболтали…

— Мы обязательно приедем в Москву, — сказала я сквозь зубы, которыми с трудом не проскрипела, так и не получив от Матвеева никаких разъяснений.

— Мы едем сейчас. С папой! — она говорила звонко, крепко цепляясь за шею отца.

— Я не могу сейчас, — у меня все ещё получалось говорить мягко.

— А мы едем без тебя.

Вот как… И какого я оставила их наедине!

— Иди к дяде Жене, а мы с папой погуляем с собакой…

— Я с вами пойду.

— Пожалуйста, иди к дяде Жене.

— Не хочу!

Вот, дурное влияние папашки!

— Пусть с нами идёт.

О, да — будто шнауцеру действительно нужно в туалет! Прекрасно ж понимает, о чем будем говорить. Он все сказал. Вернее, сделал — и все же немного боится моего вмешательства. Я имею ещё в этой семье голос? Да неужели!

— Влад…

Он все понимает, не дурак. Совсем не дурак.

— Женя!

Я позвала Джека, когда Матвеев никак не среагировал на своё имя. Сомов тут же появился на веранде.

— Займи Женечку минут на пятнадцать.

— Я хочу с вами! — топнула она ногой в воздухе и чувствительно долбанула отца подошвой сандалика.

Жаль, что не сильнее! И не чуть выше.

— Ребёнок хочет идти с нами. В чем проблема?

Матвеев, вот не надо строить из себя тупого! Никогда не поверю.

— Мы без тебя погуляем, — бросил он в меня уже целую гранату.

Только хлопнула калитка, я уселась на стул и уставилась в центр стола, будто там находился хрустальный шар. Хоть Машке звони узнавать будущее! Джек уселся напротив и тронул мою ногу своей, чтобы я наконец подняла на него глаза.

— Что случилось?

— Он решил забрать с собой и дочь.

Больше я ничего не сказала. Минута молчания прошла совсем не в раздумье. Хотя бы с моей стороны.

— Не скандаль. Ей не годик и даже не два. Уверен, что он сразу отвезёт детей к бабушке. Дай им пережить одну ночь. На второй день мелкая запросится к маме. Приедешь во вторник к свекрови. Как понимаю, теперь решать придётся все через нее. Если не будет с тобой говорить, пойдём в опеку. Но сейчас, мне сдается, он берет тебя на слабо. Но вся твоя сила сейчас в том, чтобы не скандалить. Женя ведь ничего не знает. Ты не можешь запереть ее в комнате и не пустить с папой, по которому она соскучилась. И с которым едет ее брат.

— Тебе легко говорить…

Я уже не смотрела на него, снова буравила взглядом дырку в столе.

— Давай, обвини теперь и меня в чем-нибудь. Полегчает?

— То есть я должна все проглотить?

Теперь мы смотрели друг другу в глаза.

— Я не знаю, чего он действительно хочет. Вывести тебя из равновесия? Ты же йогой занимаешься. Держи баланс. Даже если он опрокинул твой мир.

— То есть молчать? Постелить ему на диване? Может, ещё и ужином накормить?

— С учетом того, что у тебя нет ужина, сделать это будет проблематично. Ты есть хочешь?

— Я ничего не хочу! Но ты можешь приготовить какую-нибудь заморозку. Что ты от меня хочешь? — почти что закричала я, когда Джек не отпустил меня взглядом. — Я не знаю, как себя вести. Не знаю! Я дура, во всем… Я даже не понимаю, по какой причине меня уволили, если Влад не мстил.

— Ну, могла бы подумать, что рука руку моет… И Питер не воротил дела без ведома Москвы. Не подумала, нет? В честного руководителя решила поиграть? Не подумала, что тебя проверили и подловили на дури?

— Зачем?

— Тебя обидеть или промолчать? А? Потому что эту должность выпросил для тебя твой бывший муж. Знаешь поговорку, каждый сверчок… Может, не на свой шесток забралась?

— То есть ты меня дурой назвал?

Он не опустил голову, я тоже не могла этого сделать — взгляд Джека гипнотизировал.

— Если не я, то кто тебе это скажет? Кому ты поверишь? И вообще на лести брак не строится. Ну никак…

Я поднялась и прошла в дом. Джек остался на веранде. Не пришёл, даже когда я загремела посудой. Он что, на стороне Влада? Или мои дети ему нафиг не сдались, и он только рад их сбагрить? Я уже просто не знаю, что думать… И как назло позвонила Машка. Я приняла звонок в самый последний момент. По моему голосу было понятно, какие у меня дела. Чего спрашивать!

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍— Он ещё не свалил?

— Кто именно? — огрызнулась я в телефон.

— Твой Джек-Потрошитель. Не всю душу тебе выпотрошил ещё?

— Всю. Вот подумываю сменить фамилию.

— На какую? — не понимала московская подруга, продолжая посмеиваться.

— Маша, я вышла за него замуж.

— Прикалываешься, да?

— Нет. Мне сейчас не до смеха. И не до разговоров. Если у меня будет свободная и спокойная минутка, я тебе позвоню…

А это значит — никогда. Ни свободы, ни покоя у меня больше нет. Я не обернулась на открытую дверь. Лая нет — а Джека видеть не хотелось. И слышать. Но он подошёл со спины. Однако не обнял. Его рука легла на край столешницы около варочной поверхности.

— Что тебе надо? — давно голос не звучал так грубо.

— Чтобы ты подошла к своему разводу с трезвой головой. Ты достаточно дров наломала. Не представляю, как ты через этот бурелом проберешься.

— Без твоей помощи…

Я даже не знаю, что это было. Вопрос?

— Злишься на правду? Не понимаешь, что сейчас ты в меньшинстве. Дети хотят в Москву с папой. Теперь тебе нужно дождаться момента, когда они захотят к маме в Питер.

— Или ехать в Москву с ними?

— Или ехать в Москву, — передразнил меня Джек. — Ты ведь сама не знаешь, чего хочешь. Жить нам с тобой все равно негде. Работы у тебя нет. Я к месту не привязан. Мы действительно ничего не теряем, кроме детей. Понимаешь?

Он по-прежнему стоял у меня за спиной, и я не думала к нему поворачиваться.

— А тебе нужны мои дети?

— Я тебе уже ответил на этот вопрос. Я не из тех, кто меняет своё мнение в зависимости от того, в какую сторону подует ветер. Но я не хочу войны. В войну не все средства хороши. А наоборот все средства плохи. Давай заключим с ним мир? Пусть даже и на его условиях.

67. Неусатый нянь

Я на автомате поднялась наверх. Вошла в комнату дочери и схватила стоявший в углу чемоданчик. Детский аэропортовский вариант. Не на курорт едет — пары сменок одежды хватит до моего приезда, который не за горами.

— Мама, что ты делаешь?

Бесшумно вошедший Ярослав уставился на стопочку детской одежды. Бесшумно? На цыпочках из-за ноги войти он никак не мог, но я сумела оглохнуть из-за злых мыслей.

— Папа хочет взять с собой и Женю.

В голосе злости не было — я с трудом не впустила в голос смех.

— Зачем?

— У папы спроси, — почти хмыкнула я, но потом пожалела сына и ответила: — Соскучился.

— За неделю?

Ну да, Ярослав не в том ещё возрасте, чтобы понять чувства взрослых людей. Но уже в том, когда непозволительно играть его чувствами. Он не виноват, что у него такой отец.

— Бабушка не видела вас целых две недели.

— Да Женька вечно ноет у бабушки! — выдал Ярослав то, чего никогда не говорил мне в Москве.

Даже если б сказал, я же не от большой радости оставляла дочь с бабушкой. Я налаживала отношения с ее папочкой. Только время зря теряла… Но к Любови Львовне претензий у меня никогда не было. Даже за дачу не приходилось злиться: она же боялась, что ее сынок найдёт другую… Нашёл бы уже и отстал от детей!

— Поноет пару дней, и я ее заберу, — озвучила я простой план Сомова.

— Ты приедешь в Москву?

— Боже, Ярик, а как иначе? Может, и тебе надоест у бабушки. К тому времени, — добавила я уже с нервной дрожью в голосе.

Если бы я смогла забрать их обоих…

— Я не собираюсь жить у бабушки. Я не маленький.

Я промолчала. Пусть этой информацией делится с ним отец, который пока в глазах сына царь и бог. Пусть сменит статус хорошего на плохого, тогда и я автоматом выйду из статуса злыдни.

— Пока болит нога, тебе лучше побыть с бабушкой, — не сумела я промолчать из-за страха, что Ярик уломает отца оставить его дома одного.

Я же с ума тогда сойду. Окончательно…

— У меня уже ничего не болит.

— Ну и кого ты обманываешь?

Я кинула в чемоданчик куклу и плюшевого пёсика. Под визг молнии Ярик спросил про котёнка. Бинго!

— Пошли его собирать. Положим кошачий корм тебе в рюкзак.

Влад явно забыл о новом члене своей семьи. А я даже приласкала котёночка, который должен был стать моим тайным оружием. К нему нужно относиться бережно, и я успела закрыть дверь в комнату Ярослава до появления на лестнице шнауцера. Внуки внуками, а кошек баба Люба не любит. Даже нашу собаку с трудом выдерживала.

— Ты лапы ему не вытер!

Пришлось столкнуть Берьку вниз.

— На улице сухо. Он ходил по траве и гравию.

— Или тебе просто лень наклоняться и пачкать руки? — выговаривала я Владу уже внизу. — И дом не твой, полы не тебе мыть…

Джек не вынырнул из кухни. Я его из-за угла не видела, но чувствовала его присутствие и… Не поддержку, а скорее невмешательство, что было куда ценнее! Хотя бы сейчас, когда я стояла с отцом своих детей нос к носу. Сказать про котёнка? Или сделать сюрприз?

— Ты останешься на ночь или мне привезти детей на вокзал?

Влад обернулся, но тоже не увидел Джека. О чем сейчас он думает? Что я могу спрятать от него детей? Наверное…

— Я бы с утра сводила Ярослава в военный музей. Здесь совсем рядом. Нам по дороге. Я сама не видела ещё, как его отремонтировали. В президентскую делегацию из Москвы меня не пригласили…

Усмешка на моих губах передалась и ему — такая же горькая… Как же мы дошли до такой жизни?

— Хорошо, я уеду.

Женечка, искавшая в это время под столом мяч, вылезла к нам на четвереньках. В младенческой позе она казалась совсем малышкой.

— А я?

— Завтра мама привезёт тебя ко мне.

Только после этих слов Джек вышел к нам, и я сразу попросила его покормить ребенка ужином, пока я провожу Влада. В садоводстве любой таксист запутается. Ориентиром может служить лишь памятник минерам. До него минут десять. Машину обещали подать через полчаса. Ничего… Постоим, поговорим…

Мы шли молча. У Влада небольшая спортивная сумка через плечо. У меня в руках телефон. Ключ не брала. Есть кому пустить меня в мой собственный дом. Единственный. Но он, увы, не стал моей крепостью. Не уберёг моих детей.

Ноги наши двигались в унисон, но рук друг другу мы не подали, хотя на мостике Влад и попытался проявить джентльменство. Только я не леди, я его молитвами теперь бой-баба. Пошли дальше, и на подъеме Влад схватил меня за руку, не спрашивая. Желания отдернуть руку не возникло, как и желания взять его за руку самой. Только его пальцы сами ушли с локтя ко мне на запястье. Я промолчала. Ускорила шаг и одолела гору. Только на дороге Влад так и не выпустил моей руки. Я смотрела под ноги, не на него. Ничего личного не хотелось обсуждать. На личном поставлена точка. В нашу последнюю ночь в Москве. Сам отказался. А теперь я больше не его.

— Как ты представляешь себе нашу жизнь?

— Нашу? — переспросила я с тихим смешком. — Наших детей, ты хотел сказать, наверное.

— Нашу, — повторил он громче.

Пришлось повернуть к нему голову.

— Влад, это больше не наша жизнь. Пожалуйста, не путай свои желания с благополучием своих детей.

— А вы способны обеспечить благополучие моим детям? Или только на мои деньги?

Не отведу взгляд, хотя и нужно посмотреть по сторонам перед тем, как перейти дорогу.

— В Питере жизнь дешевле. Женя нормально зарабатывает, и я надеюсь найти работу… Если ты все же упрямо продолжишь настаивать на том, чтобы Ярик жил с тобой, переводи только половину алиментов. Я не обижусь.

Он схватил меня за руку — снова. На этот раз, чтобы перетащить через дорогу. И вот мы возле памятника. Похоже, я тоже подорвусь на какой-нибудь из Матвеевских мин. Только памятник нерукотворный мне не воздвигнут. Даже добрым словом не помянут.

Я потянула руку, и Влад тотчас меня отпустил, но взглядом удержал. И точно невидимым пальцем заодно поддержал меня за подбородок. К горлу подкатывал кислый ком, и я держалась из последних сил. Хотелось бежать без оглядки, а не держать марку… Которой давно не было.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Влад молчал. Пытал меня глухим молчанием, точно каленым железом. Без кофты я оказалась беззащитна перед ним и комарами. Влад ударил по моей руке, попал в кровопийцу, но я не поблагодарила. Тогда он вытащил из сумки тонкий джемпер и раскрыл у меня над головой.

— Я в порядке, — мотнула я головой.

— Вот не нужно упрямиться не к месту!

А я упрямилась? С детьми, что ли? Или он это без намёка сейчас сказал?

Одернув джемпер, я отвернулась.

— Ты вывела меня на дорогу поговорить? Потому что я не маленький, не заблужусь. Как и таксист. Проверено пару часов назад.

Я не повернула головы. Он говорить не хочет, а я, возможно, упускаю свой последний шанс добиться семейного мира.

— Влад, детям будет лучше со мной. Ты же это понимаешь.

— А ещё лучше им было, когда мы были вместе.

Он не заставит меня снова смотреть ему в глаза, не заставит.

— Это была мина, на которой рано или поздно мы бы подорвались.

— Что ты называешь миной? Секс на стороне? Думаешь, я бы приревновал тебя к нему? Знаешь, он тебе надоест очень быстро. Если даже не в постели, то в жизни. Я тебя избаловал. И на меньший доход ты не согласишься. Год? Сколько тебе нужно, чтобы развестись? Два? Год Ярик без тебя живет в Москве. Это, кстати, была твоя идея. Не моя.

— Конечно, моя. Потому что тебя все устраивало. Тебе было плевать, что ты нихрена со своей бабой не можешь сделать!

Я кричала, но кто меня тут услышит? Камни, деревья и комары! Матвеев никогда меня не слушал…

— Я посылал тебя к психологу, посылал? Я сказал тебе пойти налево, сказал? И я ничего не делал? Другой бы тебя давно за дверь выставил, а я хотел, чтобы у моих детей была нормальная семья.

— Она нормальной у нас не была!

— По тебе, Слава, уже психиатр плачет. Думаешь, твой Женя будет терпеть то, что терпел я? У вас нет общих детей, а ради бабы такое терпеть — бред… Давай поговорим с тобой через год. Я забрал обоих детей. Натрахайся вдоволь. Может, тогда и мозги на место встанут.

Я рванула с себя джемпер, но Влад поймал мои руки: стиснул меня между двух прессов.

— Завтра отдашь. Комары зажрут. Иди к детям. А то твой нянь даже без усов, — намекнул он на детский советский фильм «Усатый нянь».

Я оттолкнула его и поспешила к обрыву. Плевать, как я по нему скачусь: хоть кубарем, хоть на заднице! Вся моя жизнь вдруг стала ужасной задницей.

68. Дети

Джек хотел накормить и меня, но в меня ничего не лезло. Хорошо ещё в чемодан Ярослава влез джемпер его отца, от которого у меня теперь чесалось все тело. И от папаши тоже! Хорошо ещё с языка ничего не сорвалось, когда Джек спросил, о чем мы говорили…

— Наш с тобой план остаётся в силе.

Да, на трезвую голову Матвеева больше рассчитывать не приходилось. Оставалось надеяться, что его мать не успела пока тронуться умом от обиды за единственного ребёночка.

Уложив спать детей, я уложила себя. Даже заставила закрыть глаза. Только с ушами ничего не могла сделать — в них нон-стоп прокручивались радостные детские разговоры о предстоящем возвращении в Москву. Возвращении! Я не сумела вытащить из Женечки, что посулил ей папочка, потому что в три года не имеет никакого значения, где жить. Ведь правда?

— Яся…

Джек не лёг, просто присел на кровать. Даже руки не протянул. Наверное, тело мое искрилось даже в полумраке. Я приоткрыла глаза: он по-прежнему в футболке и джинсах.

— Ложись спать.

— Не хочешь поговорить?

О чем? Сказать, что Матвеев даже не считает его конкурентом? Что в глазах моего бывшего я всего лишь мать его детей. Баба, которую можно держать рядом регулярными переводами на банковскую карту. У меня, типа, все на месте: и кожа, и рожа, только гордости нет — ни капли. Так Матвеев рассуждает? Так думал всегда? А я наивно считала, что мы с ним в браке равноправные партнеры. Что ж… Джек прав: я дура. Или скажем иначе: мне из черепашьего панциря ничегошеньки не было видно. Или так живут все? Я просто считала себя особенной? А карты? Они врут…

Не был Матвеев никогда в меня влюблён. Он вообще не знает, что такое любить. Я просто подходила ему по определенным пунктам. Или мать подсказала, какую бабу выбрать. Вот он и настаивал на нашем браке, пока я колебалась, зомбируемая собственной матерью. Теперь же ему просто-напросто влом искать новую практикантку. Да и стыдно сообщать знакомым, что его идеальный брак — фикция… А мой нынешний, что? Поход на сторону, как считает Матвеев…

Я отвернулась к окну, положила руки под щеку, надула губы. Но какой смысл дуться на судьбу? Под лежачий камень вода не течёт. Я поднимусь с рассветом, приготовлю завтрак, приведу себя в божеский вид — сейчас даже перманент не помогает: лицо как маска, чужая.

Джек молча лёг рядом. Кажется, даже не раздеваясь. Не мог же он проснуться раньше и одеться.

— Ты куда?

Он поймал меня за руку, и я нагнулась, чтобы запечатлеть на его губах утренний поцелуй. Ответного не последовало. Рот твердый, сухой.

— Завтрак приготовлю. Не иди за мной.

Он остался лежать. Не досыпать. Я спустилась в ванную умыться ледяной водой. Жаль, сердце не грелка, не наполнить его льдом перед встречей с Матвеевым. Вернее, прощанием. Оно будет жечь грудь раскаленным углем.

Боже, почему же так больно? Ведь Женька прав — в итоге дети будут со мной, а Матвеев впервые в жизни останется у разбитого корыта. Ибо нужно уменьшить амбиции и спать спокойно. Счастье — это витаминный чай не двоих, пустой, но горячий… Даже жалко Матвеева, что никогда и ни с кем он подобного не испытал. Не дай бог ему вырастить Ярослава таким же черствым сухарем… Но ведь его в моем сыне только пятьдесят процентов.

Завтрак прошёл на ура, то есть все молчали. О главном. Ярослав ел молча, чтобы избежать нагоняя. Женечка пыталась просто есть, хотя ее вилка всякий раз пролетала мимо рта, который открывался только для того, чтобы выдать какую-то ерунду о Москве. Но все молчали, не перебивали ребёнка.

— Я поеду с тобой, — выдал Джек, закинув в машину оба детских чемодана.

— Я справлюсь.

— Мне так спокойнее. Не хочу, чтобы ты в таком состоянии вела машину, — шепнул он мне на ухо, захлопывая перед носом багажник. — И я погуляю с Женей между танков, пока вы ходите в музей.

— Мы пойдём вместе.

— Нет. Она до этого музея ещё не доросла. Я там был, знаю, о чем говорю.

Он оказался прав — если кинохроника ещё как-то могла пройти мимо неё, то экспозиция битвы на Невском пятачке не могла оставить равнодушными даже взрослых. Восковые фигуры были как живые. Даже фигуры собак у раскуроченных орудий. А когда выключили свет для имитации ночного боя, я порадовалась, что со мною нет младшего ребёнка.

Ещё меня обуревали совсем нерадостные думы — у меня тоже будет не одна кровавая попытка прорвать блокаду Матвеева, но мы с Джеком победим. Где тонко, там и рвётся, ведь так? А тонкое место у Матвеева как раз дети, которых он только развлекал и понятия не имеет, как их обслуживать сутки напролёт. Бабушка Люба, кстати, тоже этого не знает. Вернуть няню не получится — ее уже передали знакомым. Найти новую — большая проблема. Сбагрить детей обратно матери куда ведь проще! Будем на это надеяться! Ну а мне нужно просто показать ему, что с новым мужем у меня все прекрасно. Это ведь будет просто сделать. Правда, Сомов?

Оба Жени гуляли по танкам. Один понизу, другая поверху… Мы тут тоже когда-то лазили. Правда, тогда танки не красили… Или мы не замечали свежей краски. Мы многое в детстве не замечали, и жилось как-то проще, а теперь везде и всегда нужно держать лицо. Даже если оно фальшивое. С накладными усами, как у Тараканища.

— Ну что? Поехали? — спросил Джек мою дочь, оставив у груди после того, как снял с пьедестала.

И моя дочь ответила, точно камнем в него метнула:

— К папе?

— К папе, — ответил Джек сквозь стиснутые зубы, спустив ее с рук.

Я молчала. Губы тряслись. Закусывание не помогало. Сейчас я несказанно радовалась, что за рулем Джек. У него внутри тоже должно все кипеть, но на помощь пришла профессиональная выдержка. А моя расплавилась на горячей сковородке, точно масло, в котором, по мнению моего бывшего муженька, я всю жизнь каталась. Не понимает, козел, каких трудов мне стоило держать марку идеальной жены. Идеальной для него, а не в моих собственных глазах. На что я потратила свою жизнь? На что?

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍У вокзала не припарковаться, как и в Москве. Джек скинул нас и попросил позвонить, как освобожусь. Так и сказал, а потом прикусил губу. И язык, наверное. Вот же сказанул! Освобожусь… От детей. Отвёл глаза, осознав, что сморозил.

Я держала за руку только Женечку. Ярослав шёл рядом с полными руками. Переноска с котом била его по груди. Ну и папочку, который ждал нас на перроне, она ударила тоже, но уже ниже пояса.

— А это что?

— Это не что, а кто, — ответила я грубо. — Гарфильд или Его величество Рав Четвертый, — поймала я улыбку сына.

— Может кошка остаться с тобой?

— Это кот. И ты уже оставил на меня собаку. И это кот Ярослава.

— И мой! И мой! — запрыгала у меня на руке Женечка.

Я победоносно взглянула на ее отца.

— Слава, я не могу взять кота.

— Можешь. Переноска стандартная, отвечает всем требованиям по перевозке животных. Но ты можешь оставить кота с его хозяином. Ярослав, остаёшься?

Сын воспринял перепалку родителей, как шутку. Усмехнулся.

— Слава…

У Матвеева впервые в жизни закончились аргументы, хотя у меня в запасе было припасено море контраргументов.

— Ярослав знает, как заботиться о коте. И все причиндалы у него с собой. И еда на первое время. Вы там на месте разберётесь.

— Слав, пристрой кота…

— Слушай, Влад, это кот твоих детей. Пристраивай уж всех сразу.

— У тебя дурацкие шутки. Совсем не к месту.

— Так я и не шучу. Не справишься, звони. Я приеду и заберу всех.

— Мама, ты едешь с нами? — дернула меня за руку дочь.

Точно за нерв. Обнаженный, и я обрадовалась, что лето, и на глазах темные очки. Только бы слёзы не вытекли за пределы стёкол.

Я присела подле Женечки.

— Я не могу. А кто с Берькой гулять будет?

— Дядя Женя.

— Он не может один.

— Он может. Он все может.

Даже меня поддержать. Тогда, когда ноги перестают это делать. Я прижала дочь к груди, уперлась подбородком в ее хрупкое плечико, чтобы не застучать зубами. Больно… Как же больно!

— Я скоро приеду. Слушайся бабушку…

— Не хочу к бабушке…

— Надо. Она тебя ждёт. Я скоро приеду. К тебе…

Чуть не сказала — за тобой. Что было бы правдой. Но сейчас эта правда никому не нужна. Влад не встревал в разговор — возможно, боялся накалить атмосферу ещё больше. Ему сейчас четыре часа держать оборону самому. Я могу только злорадно ухмыльнуться. Возможно, это поможет не разреветься. Нужно быть сильной. Я ведь родом из настоящего города-героя.

С Ярославом мы обнялись походя. Даже если он и хотел большего, то перед отцом решил играть во взрослого. Пусть поиграет. Может, скоро надоест.

— Легкой дороги!

Я не стала дожидаться отправки поезда. Легкой дороги на дачу у меня не будет. Мне бы сохранить легкой походку хотя бы до вокзальных дверей. За ними меня ждёт город. Пустой. Хоть в нем и есть Джек. От которого я впервые нахожусь на расстоянии телефонного звонка.

69. Мухи

Час мы, кажется, не разговаривали. На вопрос «Ты как?» отвечать не хотелось. Других у Джека не нашлось. Для меня. Сам он, наверное, задавался не одним вопросом, а тысячей и одним: о том, как нам жить дальше.

На даче нас ждал новый сюрприз, пусть и ожидаемый. Под Берькин вой мы сняли с калитки записку от соседей с просьбой не запирать собаку.

— Я сам схожу к ним, — сказал Джек, когда я открыла дом и выпустила ненормального, впервые оставшегося без надзора, пса. — С собакой.

Джек взялся за поводок. Я — за голову.

— Спроси заодно про калитку и доступ к реке.

Хотя перенос забора — последнее, чем хотелось сейчас заниматься. Хотелось лечь на диван и не вставать с него хотя бы до утра. Но в руках был телефон, и я набрала бывшей свекрови короткое сообщение о том, что Женечка напросилась с папочкой, и я готова забрать ее в любой момент. Лучшая защита — нападение. Пусть Влад выдаёт матери свою версию уже после моей. Ответ пришёл почти что моментально: «Хорошо». Только и всего: такой же краткий и испепеляющий, как и молния. С другой стороны, замечательно, что не получила в ответ простыню никому не нужной отповеди.

Может, Влад прав, и его мать ещё просто не отошла от шока. Моя вот тоже не звонит. И мать Джека ушла в подполье, переваривает… Да я и сама не до конца пока осознала своё новое семейное положение. Единственное положение, которое я могла сейчас принять, было горизонтальным.

Впрочем, мозг все равно не отключался, и когда я услышала на веранде лошадиный топот собачьих лапок, я уже набирала сообщение Генке. Хорошо, когда можно, толком и не общаясь, поддерживать видимость дружбы и родственных отношений через соцсети. Будь, что будет.

— Они не ожидали меня увидеть… — усмехнулся Джек, отгоняя от дивана собаку. — Ты в порядке?

— Прекрати задавать вопросы, на которые знаешь ответы, — проговорила я, держа телефон под подушкой.

Я не ждала быстрого ответа, но тот пришёл. Джек не стал спрашивать, с кем я общаюсь. Наверное, решил, что с отцом моих детей. Генка написал, что квартира свободна, но в ней нужно сделать ремонт перед заездом других жильцов. Я ответила, что мне перекантоваться всего на пару дней, не более того. Он не стал спрашивать причину. Просто написал, у кого взять ключи.

— Можешь пригласить дружков выпить, — ответила я без улыбки на ещё один дурацкий вопрос мужа: что будем делать вечером.

— Это последнее, чего я хочу. И у меня завтра работа. Но ты можешь выпить. Я тебе налью.

— В моем доме нет алкоголя.

Я ничего не имела в виду — как-то само собой вылетело, но при слове «мой» по лицу Джека скользнула тень. Что мне теперь ради его спокойствия совсем молчать? Но про завтрашние планы я действительно молчала. Позвоню уже с трассы или вообще из Москвы. То, что он завтра на работе, мне даже на руку. Я должна разобраться со своими детьми одна. Вся эта неразбериха началась из-за появления Сомова в моей жизни и заодно его вмешательства в процесс разборок с детьми и бывшим мужем.

— Сходить в магазин? — не унимался он.

— Я не хочу пить.

Не буду же говорить, что мне тоже завтра за руль. Уеду следом за ним. Пусть только пыль уляжется.

— Во сколько тебе вставать? — попыталась я составить в голове распорядок завтрашнего дня.

— Ты уже хочешь спать? — похоже, совершенно не догонял Джек.

— Думаешь, я усну до звонка Влада?

— А он позвонит?

Я выдержала взгляд. Даже села и подтянула ногу к груди.

— Ты издеваешься, да?

В ответ он убрал мою ногу и заменил ее своей грудью. В таких объятиях ломают позвоночник, но это определённо то, что мне сейчас нужно. Я обняла его в ответ, но приказала себе молчать. Это мое дело. Лучшая его помощь — невмешательство и вот такие вот объятия.

— Яська, все будет хорошо. Не сразу, но будет. Мы заслужили счастье, кровью заслужили.

— А что для тебя счастье? — бубнила я в его мятую и уже влажную от моих губ футболку.

— Ты и дети рядом. Что ещё?

— Я вот и спрашиваю, что ещё?

— Пока не знаю, Ясь. Давай по поступлению…

— А у тебя на складе ещё осталось место для ящиков с проблемами? — усмехнулась я.

— У меня и склада-то никакого нет.

— Значит, и проблем нет. Все мои, — попыталась я улыбнуться.

Через силу. Я и обманывала его через силу, но понимала, что правда нам не нужна. Промолчала бы в бане про развод, мы куда спокойнее вписались бы в новую жизнь. Даже если бы я все равно осталась без работы.

— Общие. Ясь, — отвечал Джек про мои проблемы. — У нас все теперь общее. Уже почти неделю как…

— Четыре дня.

— Бери больше, с прошлого воскресенья.

Джек провёл ладонью по моей щеке — холодной или горячей, не разберёшь… Только у шнауцера шерсть жесткая — Берька ринулся на мою защиту, и пришлось его отпихивать. Снова лай.

— Я сейчас запру тебя в ванной! — пришёл на помощь Джек со своей необузданной силой, но Берька не испугался. Только ещё громче залаял, но наскакивал на Джека уже без всякой боязни, больше играючи, чем скалясь.

— А потом снова соседи придут жаловаться, — отталкивала я от лица мокрую собачью бороду и самого Джека от собаки.

— Вряд ли я смогу выйти к ним поговорить. Не в таком виде…

Мы еле избавились от бесхвостого члена семьи, чтобы уйти наверх. Нет, шнауцер побежал следом, но хоть на кровать не запрыгнул. Только развесистые уши пытался навострить на каждый наш вдох и выдох.

Вылезли мы из кровати уже ближе к вечеру, когда пришло сообщение от Ярослава. Такое же короткое, как и от его отца. Ну, раз у них все в порядке, и у меня все хорошо. Баба Люба следом за своим «хорошо» сообщила, что Женечка капризничает. Она просто устала — написала я в ответ и ещё сильнее утвердилась в решимости уехать. Если потребуется, найду законные рычаги давления на Матвеева, сделать это в Москве для меня куда проще, чем в незнакомом Питере. Куча влиятельных знакомых! И жалеть звездный статус Влада я больше не стану.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Вечер прошёл спокойно, за ним ночь… Я не заставляла себя спать — Джек усыпил меня без особых проблем, как и я — его бдительность.

— Не хочешь взять вторую связку ключей? — спросила я за утренним кофе.

Он вскинул голову, глаза снова блеснули — на этот раз не страстно, а опасно.

— От твоего дома? — прохрипел он.

— От нашего, — ответила я тихо. — Свои люди, сочтёмся, — добавила тише. — Только за язык меня не хватай… Ладно?

— А если мне это очень нравится…

Он сделал ко мне шаг, но я увернулась от поцелуя. Уперлась ему в грудь.

— Жень, давай хоть чуть-чуть повзрослеем. Мухи отдельно, котлеты отдельно.

— Что именно для тебя мухи?

Я поймала его руку у моего уха и приложила к его щеке.

— Я брился вечером… И на работе я ни с кем не целуюсь… Побриться?

— Тебе идёт щетина. Просто я не могу сейчас шутить. Мне плохо.

— Я знаю. Мне тоже. Но это надо пережить. Как ветрянку. Не расчесав себя до крови.

— Сейчас от неё прививают.

— Сейчас не тогда. А все наши проблемы родом из детства. Правда ведь?

— Железобетонная правда. Иди уже на работу. Это же не школа, чтобы выгонять тебя пинками.

— И ты не мать.

— Мать, но не тебе. Иди уже!

— Не хочу. Хоть звони и говори, что машина сломалась…

— Вот только не накаркай!

Сердце билось на пределе. И долго не могло успокоиться. Как и шнауцер. Берька испугался, что его снова оставят дома одного. А когда увидел у меня в руке поводок, от радости чуть не вышиб мне в прыжке зубы.

— В машину! — скомандовала я собаке и себе.

70. Брак

Я соскучилась по Москве или по молодости, в которой обида каким-то чудом уживалась с верой в торжество если и не справедливости, то добра. Дверь в Генкиной квартире осталась прежней, хотя замок сменили: ключ новый. Интерьер изменился, но до сих пор хранил налёт совдеповского псевдоизящества. Я сразу нашла контакт с диваном, старым, но добротным. Моим диваном. Он не разбирался, что было для того старого времени редкостью, поэтому им особо и не пользовались после меня. Использовали только для демонстрации разноцветных подушечек.

Я вставила штекер в розетку и зажгла старый торшер, в свете которого когда-то читала конспекты. Села в кресло и уставилась в темный экран телефона. Нет, он горел, это в глазах у меня было темно, как и за окном. Джек сбросил мой звонок, как только я сказала ему, где нахожусь. Бабе Любе я точный адрес не назвала. Только сказала, что уже в Москве и могу забрать детей хоть прямо сейчас. Она попросила не ехать к ней, потому что моя дочка спит, а сын с папой в кино и ночевать у нее они не собираются. Интересно, Влад взял на сегодня-завтра отгул?

Я могла бы позвонить утром, но мне совершенно не хотелось играть с Матвеевым в прятки. Адреса квартиры моих израильских родственников он не знал. А что касается утра, то Матвеев не дурак, чтобы прятать от меня детей. Я приехала в Москву, как он и хотел. Я играю в поддавки, чтобы выиграть.

Шнауцер лежал у моих ног. К окружающим его предметам он испытывал такую собачью неприязнь, что кушать не мог. Ничего. Даже колбасы, которую я купила по дороге. У меня аппетита, впрочем, тоже не было, даже с учетом большой любви к кефиру. Что я хотела — да чтобы Джек понял, простил и позвонил. Радовало одно — Влад тоже не звонил. Мать не сообщила или ему плевать… Какая, впрочем, разница… Небольшая. Он понимает, что закон на моей стороне. И вообще у меня семья в отличие от папочки моих детей. На общение с бабушкой, кстати, я разрешение не давала… Поэтому, наверное, бабушка и вела себя так смирно. Все на честном слове. Вот я и требую в ответ честности со стороны ее сына.

Я прошлась по квартире, попинала сгустки пыли босыми пальцами. Шнауцер следовал по пятам. Ему было страшно. Мне тоже. Пустота давила, и в итоге я скрючилась на диване, так и не воспользовавшись полотенцем, которое достала из чемодана. Генка спросил, нужна ли мне хата на длительный срок? Нет, не нужна. Я сниму квартиру рядом со школой Ярослава.

— Маша, я в Москве, и мне нужна помощь с работой, — бросила я сообщение подружке и тут же получила вопрос, где именно я нахожусь. — У родственников.

— Это ты так Влада теперь называешь?

— Маш, прекрати… Идеального развода у меня не получилось. Но мне есть, кому помочь, если Влад решил затеять маленькую победоносную войну.

Она мне тут же перезвонила:

— Знаешь, скажу тебе честно, идеальной дружбы тоже не бывает. Думаю, я могу попросить мужа взять тебя на работу. Он ничего Владу не должен. Ты этого хочешь?

— Маш, я просто не хочу воевать со своим бывшим за детей. И мне Питер не нужен. Я даже не Невском не была. Я — москвичка. Мне нужна работа и полная финансовая независимость. Я не хочу зависеть от алиментов.

Маша на секунду замолчала.

— Ты же понимаешь, что ты не можешь тягаться с Владом в финансовом плане?

Я вжалась лбом в подлокотник дивана.

— Я не меряюсь с ним тем, чего у меня нет. Но, к сожалению или к счастью, у меня есть тот, кто готов из кожи вон вылезти, чтобы доказать всему свету, что он лучше. Мне его жалко, серьезно. Где тонко, там и рвётся, понимаешь же… Я хочу иметь собственные деньги на квартиру и еду. Кружки пусть оплачивает папочка. Это ведь честно, ты так не думаешь?

— Ты снова стремишься к идеальному разводу? А нынешнего мужа ты полностью со счетов скидываешь? Роль матери-одиночки тебе больше нравится?

— Я не хочу, чтобы Женя чувствовал себя обязанным содержать чужих детей. Не хочу…

— Или он не хочет? — перебила Машка.

— Он хочет больше, чем может. Пожалуйста, не надо… Тебе не понять. Он странный человек. Всегда таким был. Просто помоги мне с работой. Я тебя не подведу. И с садиком. Я не хочу няню домой. У моего мужа ненормированный рабочий день, и он будет неловко себя чувствовать с чужим человеком под боком.

Машка молчала.

— Я прошу тебя, помоги, — повысила я голос, не особо понимая, чего она от меня ждёт. Какой волшебной фразы? — Я должна все решить сама и быстро. А я на нуле. У меня и двухсот тысяч на счету нет. Я совершила самую дурацкую сделку в своей жизни…

— Вышла замуж за своего Женю? — снова перебила Машка.

Все внутри сжалось — только бы она не оказалась права. Об этом страшно подумать. Даже на минуту.

— Его дом купила. Это удар ниже пояса и ему, и мне… Мне, впрочем, выше пояса. Очень больно, Маша. Сердце болит. Порой кажется, что лучше бы мы не встретились. Возможно, у него бы с той девушкой сложилась нормальная жизнь. А от меня одни проблемы. Главное, он — Питер, я — Москва. Он все ещё на слабо берет себя и всех, как в девяностые. Он не вырос. Совсем.

— Уже поздно метаться. Ты один раз нормально не развелась. Во второй у тебя точно ничего не получится. Я сделаю, что смогу для твоей работы. Но ничего не обещаю. Лето и… Ну, сама понимаешь. Вдруг мужская солидарность…

Я закрыла глаза. Боже ты мой, как пережить эту ночь, как помириться с мужем, как заполучить в союзницы бывшую свекровь… Как уснуть под тяжелые вздохи собаки… Берька подобрался поближе к дивану, но не сделал ни одной попытки влезть на него. Чувствует, что диван сейчас хуже трансформаторной будки. Зачем я отдала Джеку паспорт? Нужно было сначала стать полностью независимой от первого мужа.

Утром шнауцер тоже меня не будил. Пришлось даже потрясти поводком, чтобы Берька подошёл к чужой двери, ведущей во враждебный для него мир. Как там наш котик? Тоже, небось, сидит в переноске. Влад явно не разрешил Ярославу взять его от бабушки домой. Я открыла дверь, одну, вторую и замерла. Даже Берька от неожиданности не тявкнул. Правда через секунду радостно поджал уши.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Джек не отошёл от стены. Не для меня, так для собаки, которая ткнулась мокрым носом в затянутую джинсой коленку. На меня Джек смотрел, прищурившись. Я — тоже, только не по причине яркого солнечного света на лестничной площадке, а из-за подступивших слез. Если я и оступилась, то не специально.

— Почему не позвонил?

Лучше было б обнять, но обе руки приклеились к натянутому поводку.

— Я не звоню в чужие двери.

Сказал и замолчал, давая мне время додумать продолжение. Я его знала. Это ответ на «мой дом», услышанный из моих уст.

— Я уже звонил в этот звонок без ответа, — усмехнулся Джек, когда я осталась стоять перед ним со сжатыми губами.

Немая. Не своя. Сама не своя…

— Как адрес вспомнил?

— Никогда и не забывал. У меня хорошая память.

Я опустила плечи и голову. Это был знак для него, хотя я и не подавала сигнала S.O.S., знак, чтобы прижать меня к незакрытой двери — с такой силой, что мы оба ввалились в чужую прихожую. Вместе с собакой. Джек захлопнул железную дверь. Она закрылась с противным лязгом, точно в карцере.

— Чего ты добиваешься? Чего ты от меня хочешь?

Это спросил он. Я не могла даже отвечать, не в силах отыскать кислород в безвоздушном пространстве между нами. Между нашими носами не больше сантиметра. Джек держал меня за плечи и явно собирался вытрясти ответ любой ценой. Если бы в руках не было поводка, а на поводке сменившего радость на гнев пса, я бы просто обняла этого сумасшедшего человека, а так по-прежнему стояла перед ним молча. Или скорее висела у него на руках, как на тонкой ниточке над пропастью, куда летела моя жизнь.

— Почему ты ничего не сказала?!

Он явно спрашивал не про мое нынешнее молчание, а про вчерашний день.

— Потому что не хотела, чтобы ты со мной ехал. И решал за меня мои проблемы…

— Это наши проблемы! — он встряхнул меня под собачий лай.

— Мои! И только я знаю, как их решить! Когда я не знала, как повесить гамак, я тебя спросила…

Он отпустил меня и вырвал поводок. Шарахнул дверью. Та взвизгнула и, конечно, не заперлась. Я повернула замок. Пусть звонит, а не строит из себя обиженного. На чем приехал? Поезде или машине? И когда? Сколько он проторчал на лестнице чужого дома как БОМЖ? Или ещё хуже — как оперативный работник…

Сколько он будет гулять? Пока не успокоится. А он не успокоится. Так быстро… Дверь закрыта, но теперь он, наверное, нажмёт на звонок. Душ получился совсем коротким и вовсе не бодрящим. Плечи не расправлялись, и в таком виде и состоянии соваться к бабе Любе не хотелось.

Я открыла дверь по звонку.

— Ты взял, во что переодеться? — спросила в ответ на вопрос, чем протереть собаке лапы. — За квартиру не переживай, тут будет цвести сад… Ремонт. Жень, не надо на меня так смотреть…

— А как надо?

Я отвернулась к задернутому пыльной шторой окну.

— Тебе может не нравиться, что я хочу обойтись в вопросе детей без твоей помощи. Но ты должен считаться и с моими желаниями тоже. А так получается, что я скинула на тебя проблемы и с коктейльчиком на пенёчке уселась…

— Ясь, может, тебе действительно коктейльчика не хватает? Для спокойствия.

Джек снова подпирал стену. Пусть уже и не внешнюю, а внутреннюю, но все равно чужую и для него, и для меня.

— Мне не хватает детей, работы и Москвы. Я уже переговорила с подругой. Ну и детям тут привычнее. И… Подальше от моих родителей. Не будем чувствовать себя обязанными наносить визиты вежливости. И… Тут и у тебя будет больше клиентов. И нам все равно снимать жильё… Джек, тебе же нечего предложить мне в Питере. Не в обиду говорю, а просто констатирую факт. Тут мы быстрее выгребем, понимаешь?

Он молча смотрел на меня, и от его взгляда даже на языке появились мурашки.

— Джек, мы же собирались в Москву… Ну представь, что тогда ты позвонил бы не в пустую квартиру.

— И ты бы встретила меня с чужими детьми?

По его губам скользнула усмешка, горькая-прегорькая.

— Ясь, назад пути нет, а вперёд только на ощупь. Дай мне руку. Так будет легче не оступиться. Не пытайся расстелить передо мной красную дорожку. Не получится. Или на самом деле ты мне просто не доверяешь? Не доверяешь будущее своих детей?

Снова нос в нос, почти расплющил. Как и всю меня. Так и позвоночник можно переломить о подоконник. Ещё и Берька под ногами суетится. Не лает, но делает все, чтобы про него не забывали.

— Жень, можно мне самой, можно? Колоть дрова ты уж как-нибудь сам Ярослава научишь…

Он не отступил ни на шаг.

— Без дачи?

— Дача у нас есть.

— За восемьсот километров?

— Жень, зато наша общая. Ты вложил в неё время, я — деньги, но она общая. Только ведь одной дачи нам мало. Нам ещё столько всего строить, а сейчас… Сейчас ты просто все рушишь. Ты же для Влада сейчас красная тряпка. Не понимаешь? И для меня тоже… Если бы мы встретились с тобой через полгода…

— Или никогда? — перебил Джек и сильнее стиснул мне плечи. — Ты точно не хочешь вернуться к мужу?

— Ты — мой муж, — выдохнула я ему в лицо так же горячо, как и он сейчас свой вопрос.

— Ты меня поняла. Прекрасно поняла.

— Нет. Не хочу. Но и спасителя в твоём лице мне не нужно. Дай мне время разобраться с моим прошлым, чтобы иметь шанс на будущее…

— Ты мне не доверяешь…

— Ты мне тоже, да?

В ответ тишина.

— Отпустишь меня к бывшей свекрови? Если я не вернусь с Женечкой, делай, как знаешь. Но если вернусь, мы остаёмся в Москве хотя бы на год. Договорились?

Я сумела вытянуть руку и протянуть ее для рукопожатия.

— Деловые партнеры? — усмехнулся мой муж, так осторожно тронув мои пальцы, словно те были сломаны.

— В какой-то мере — да. Это часть брака. С этим у нас проблемы. В другой, кажется, нет.

Он поднял мои руки наверх, прижал их к стеклу. Я не вырвала их — он хочет, чтобы я сдалась, но этого не произойдет. Я не принцесса, меня не нужно спасать от свирепого дракона. Рыцари без страха и упрёка нужны лишь маленьким девочкам. Мы с ним давно выросли, но до взрослых отношений так и не доросли. Похоже…

— Мне нечем тебя накормить в чужом доме, — прошептала я. — Дуй в чужой душ и пойдём в кафе. Я даже разрешу тебе оплатить счёт…

— Премного благодарен, пани. Ясь, Москва слезам не верит, а деньгам — да? Верит?

— Уже не только Москва. Но жареная картошка все ещё вкусная. И шиповник с яблочками. Джек, все будет хорошо. Нужно верить. Ты веришь?

Эпилог

Август наступил быстро, даже слишком. Наша жизнь менялась, как на ускоренной перемотке: мы все время копошились, время от времени прикусывали язык, с опаской поджидая сентябрь.

— Маша, у меня полчаса, от силы…

Сил на кофе с подругой особо и не было, но Машка действительно оказалась подругой со второй ипостасью матери-покровительницы. Не высказала мне ни слова, но во всем помогла. Все же не правы люди про сто друзей. Иногда один на вес золота.

— Лучше, чем ничего.

Мы сидели в той же кофейне, где в июне я сообщила ей про развод с Владом. Сейчас мне нечего было сообщать. К счастью! На август выдалось затишье в личной жизни. Машка просто захотела вытащить меня в кофейный свет, пока я была относительно свободной: без мужа и без детей. В Испанию вместо меня уехал Джек. Я не могла тянуть с выходом на работу до сентября, а требовать даже недельный отпуск после двух недель отработки не имела морального права. Впрочем, это был шанс для Джека пообщаться с моими детьми без моих опасливых глаз. Даже Влад промолчал о своем праве не отпускать детей за границу непонятно с кем. Зато понятно для чего.

Детям море не особо было нужно, но я чувствовала острую необходимость организовать встречу Джека с Володей. И даже радовалась, что мне не пришлось знакомиться с Мариной лично. Телефонные разговоры проходили в прохладно-деловой форме, в которой мать якобы бывшего сына моего нынешнего мужа сообщала, что провела с моей дочерью замечательное время, пока у Джека были чисто мальчишеские развлечения с сыновьями. Она так и сказала — с сыновьями и даже не выдержала многозначительной паузы. А мне действительно нечего было додумывать. Я на собственном опыте успела убедиться, что расстояние не вычёркивает из жизни людей, которые не хотят из неё исчезать.

Сильного влияния Джека на Ярослава за два месяца не увидел только слепой, а Влад слепым не был. Мы жили вчетвером, не считая кота и собаки. Берька периодически сопел под дверью в комнату Ярослава и кота, но так достаточно мирно подпускала его к миске. В ближайших планах было и лоток переместить в туалет. В нашем с Джеком распоряжении остался диван в проходной комнате — раскладывающийся и жутко неудобный. Но пока мы не могли позволить себе квартиру с четырьмя отдельными помещениями, а жить в одной комнате с сестрой Ярослав не мог. Это было первое и, впрочем, единственное условие Влада для проживания детей со мной. Мы обошлись без суда и следствия. Только с приличными потерями в бюджете из-за съема квартиры в трёх шагах от школы и частного детского садика. К алиментам за два месяца я не прикоснулась даже мысленно. Не было особой нужды.

У Джека тоже оказался золотой друг — мне по-женски тяжело было назвать Киру подругой, но она поработала сарафанным радио, подключив к рекламе своего инструктора по вождению все доступные ей каналы, вплоть до Телеграмма, тоже сарафанного, понятное дело. Мне одного хотелось попросить для неё у Вселенной — чтобы она никогда не дошла в своём не очень счастливом браке до точки невозврата и не осталась бы без сильной руки, которая может сжать хрупкое ее плечико, не особо заботясь о причиненной боли, чтобы хорошенько встряхнуть…

Считала ли я все это победой? Нет, я пошла на все уступки, которые изначально потребовал Влад, но худой мир все равно лучше кровавой войны, а с детьми в виде щитов бои всегда будут с кровью…

— Зачем твой Женя выставляет компрометирующие его фотки? — спрашивала Маша про испанские заплывы к буйкам.

— Джек не поменяет свои методы воспитания мальчиков в угоду Владу. Но он прекрасно понимает, чего будет стоить нам каждая царапина на теле Ярослава. Думаешь, мне не страшно? Но я знаю, что для Жени Ярослав точно собственный сын.

— А собственного ты рожать ему не собираешься?

Я опустила на салфетку ложку, которой размешивала кофе.

— Это отдел кадров твоего мужа спрашивает? Нет, я не собираюсь уходить в декрет.

Маша перебила мою деловую усмешку довольно громко:

— Я серьезно тебя спросила!

— Боже, мы ещё даже трёх месяцев не прожили вместе!

— Значит, ты все же подумываешь про третьего?

— Меня заставляют об этом думать силы зла в лице свекрови и его бывшей жены. Типа, она не для того с ним разводилась, чтобы он взял себе очередных чужих детей.

— Так прямо и сказала? — приподняла брови Машка.

— Представь себе! Именно такими словами. Ну и Татьяна Борисовна заявила, что готова ехать в Москву нянчиться… Они не видят никаких «но». К счастью, их вижу я. В любом случае, даже если я и решусь, все сразу не получится. У меня ещё будет время одуматься… Маша, не смотри на меня так. Я прекрасно понимаю, что он хочет своего ребёнка. Я просто не уверена, что хочу ещё одного… Мне двух достаточно. Маша, не говори, что нужно было раньше думать. Я это понимаю. Дай начало школы пережить. Да и Влад может начать ставить палки в колёса…

— По поводу?

— По тому самому. Он ведь реально считает, что через год я к нему вернусь. Уверена, что именно эта вера подпитывает его нынешнюю покладистость.

— Уверена?

— Знаешь, я уже ни в чем не уверена. Только, пожалуй, в одном: за год дети привыкнут к дяде Жене, и Ярослав перестанет рваться к папочке. Ну и, надеюсь, его желание выучить испанский через общение с Володей не пропадёт в Москве.

— Хочешь погадаем?

— Маша, я картам не верю. Только если банковским. Слишком много счетов мне приходится оплачивать.

— За кофе заплачу я, ладно? По дружбе.

Я допила кофе и перевернула чашку на блюдце. Увы, осадка почти не осталось, и погадать на кофейной гуще не получилось. Ну а чего вообще гадать… Шаги родных лучше предугадывать. Особенно неверные, даже если тебя хотят обойти на цыпочках.

Август, не спеши заканчиваться. Пусть подольше у нас будет все хорошо. Без неприятных и даже приятных сюрпризов от Евгения, Джека и просто Женечки. И если будет у меня когда-нибудь сын, то я назову его Евгений Евгеньевич. Вот над именем дочери придётся изрядно поломать голову.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Конец

Content

Евгений, Джек, Женечка
Ольга Горышина

1. Ярослава

2. Евгений Сомов

3. Яська и Джек

4. Владислав

5. Маша

6. Шестерка

7. Любовь Львовна

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍8. Дача

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍9. Родители

10. Тетя Таня

11. Тетя Света

12. С Женей

13. Без Жени

14. 38 дней

15. Серега

16. Дружки

17. Сомов. Просто Сомов

18. Ярослав

19. Женечка

20. Чужой

21. Берька

22. Женя и Женя

23. Фигня

24. Судак

25. Не Золушка

26. Призрак

27. Гамак

28. Рыков

29. Лук

30. Жени

31. Фламенко

32. Жена Матвеева

33. Матвеев и Сомов

34. Мент

35. Сволочь

36. Рыжий

37. Мужик

38. Дурында

39. Мальчик

40. Бабушка

41. Полянка

42. Пицца

43. Старшая сестра

44. Бомж

45. Чайка

46. Строптивые

47. Татьяна Борисовна

48. Две женщины

49. Ясь или не Ясь

50. Дурачок

51. Мамаша

52. Бывшие

53. Не-бывшие

54. Благородные

55. Ярик

56. Джек

57. Офисный кактус

58. Свиньи

59. Мать

60. Мопед

61. Дядя Женя

62. Семья

63. Мир

64. Младшая сестра

65. Козел

66. Косяк

67. Неусатый нянь

68. Дети

69. Мухи

70. Брак

Эпилог