Мессалина

1

Грузное, рыхлое тело Клавдия, уложенное на дубовую скамью, белело в парном сумраке мыльни, и две гибкие двенадцатилетние девочки, распарив его горячими простынями, стали натирать спину и плечи племянника императора терпким и горьковатым маслом базилика. Юные служанки знали, что оно омолаживает организм, устраняет бессонницу и меланхолию, а также отёчность кожи, чем постоянно страдал их хозяин. Первые две минуты он ощущал лёгкое покалывание, но это даже возбуждало. Тонкие пальчики служанок, взлетая как ласточки, прощупывали каждый лоскуток жирной кожи, чуть вздёргивали её, пощипывали, но столь нежно и заботливо, что болезненный внук божественной Ливии, жены первого римского императора Октавиана Августа, чувствовал лишь радость и блаженство.

Клавдию Друзу Цезарю шёл сорок седьмой год. Сын Друза Старшего и Антонии Младшей, он родился хилым и хворым. Не в пример отцу, который в Риме бывал редко, проводя дни и годы в походах, и отличался необыкновенной выносливостью и здоровьем. Да и сама Антония уродилась на диво крепкой и статной, как её отец, знаменитый Марк Антоний, спутавшийся на старости лет с Клеопатрой и тем себя погубивший. И бабка Ливия, мать Друза, и родной дядя Тиберий — все в этом знатном роде на здоровье не жаловались, а тут точно проклятие: с детства ребёнок долго не мог заговорить, а научившись словам, неожиданно стал заикаться, а через полгода на отпрыска известного рода напала вдобавок и глухота. Только её сняли — у мальчика отнялись ноги. Мало кто верил, что Клавдий долго протянет. Так он сиднем и просидел пять лет, превратившись в тучного, рыхлого юношу, стеснительного и странного, с одутловатым лицом, но живыми, любознательными голубыми глазами. Отец постоянно воевал то в Ливии, то на берегах Эльбы, где преждевременно и нашёл своё последнее земное пристанище, и сына почти не видел. Мать же, Антония Младшая, напуганная его уродством и болезнями и увидев в том дурной знак судьбы, дитя своё невзлюбила и старалась держаться от него подальше. Лишь одна бабка Ливия, вечная вследствие своего долгого пребывания на Палатинском холме, где возвышался над Римом императорский дворец, любила и пестовала внука, не отказывая ему ни в ласке, ни в заботе. И Клавдий чудом выжил. Правда, родственники считали его слабоумным. В юности он то и дело улыбался, круглое лицо наполнялось искренней радостью, когда он кого-то встречал, чуть позже стал беспричинно напускать на себя хмурый вид, и никто не мог от него добиться, что с ним происходит. В самом же императорском дворце, где царил угрюмый Тиберий, привычнее было видеть на лицах опасливую настороженность, и благодушная, ласковая улыбка родного племянника государя поначалу пугала окружающих.

Клавдий жил как бы сам по себе. Любил много и вкусно поесть, понежиться в постели и поспать. С ранних лет пристрастился к чтению, пропадая с утра до вечера в императорской библиотеке, откуда бабка вытаскивала его за уши. Он интересовался древними племенами этрусков, жившими вдоль морского побережья, их нравами и культурой, зачитывался трудами великих греков, переведёнными на жёсткую латынь, а изучив греческий, стал наслаждаться певучим языком Гомера в подлиннике, и воображение уносило его то в древнюю Трою, где доблестные ахейские мужи Агамемнон, Одиссей и Ахилл сражались против Приама, Париса и Гектора за возвращение прекрасной Елены, то на далёкую Итаку, где терпеливо ждала своего супруга Пенелопа. Он рос неуклюжим и чувствительным, почти не привлекая к себе внимания, его карманы постоянно были набиты финиками и орехами, каждую минуту он что-то жевал, иногда задумывался и минут пять мог неподвижно смотреть в одну точку, ходил, смешно переваливаясь на толстых, коротких ножках. Впрочем, он почти не покидал императорский дворец, выбираясь оттуда лишь по большим праздникам, когда устраивались шумные гладиаторские бои в цирке или все веселились на семидневных сатурналиях в декабре, тогда весь Рим выходил на улицы, забывая о бедах и тяготах. Его возили по Риму в закрытом паланкине, он надевал козлиную маску, подпевал всем, а вернувшись, долго не мог заснуть и пересказывал бабушке всё, что видел.

Тридцать девять лет пролетели быстро. Пока была жива Ливия, она никому не давала внука в обиду, её побаивался и состарившийся Тиберий, обязанный ей своим императорским венцом, остальные и подавно не смели рта раскрыть, а уж тем более перечить супруге Августа и матери нового императора. Когда она умерла в двадцать девятом, Тиберий даже не приехал на её похороны с острова Капри, где жил на роскошной императорской вилле Ио, построенной в горах, с длинными террасами и бассейнами. Свою мать, которая приложила немало сил, чтобы сделать его императором, Тиберий недолюбливал. Может быть, из-за того, что был ей всем обязан и она требовала от сына жёсткого послушания. Клавдий же плакал по бабке безутешно.

Благодаря ей он успел дважды жениться и развестись. Жён подбирала сама бабушка, она знала толк в этом, ибо, живя с Августом долгие годы, пока он был в силе, подбирала ему девочек для распутных оргий, не допуская до постели мужа тех, кем он мог бы увлечься серьёзно. Плавтия Урганила и Эгия Петина были из числа своих, покладистых и вышколенных бабкой: в меру сластолюбивы, юны, распутны и прелестны в своей наготе. Помня злой нрав Ливии, они старались добиться расположения Клавдия, ублажали его, как могли, хотя царственный отпрыск амурничал с ними без особого желания. В резвых кобылицах не хватало романтики. А внук Ливии обладал натурой возвышенной и чувствительной. Их пышная плоть и откровенно пошлые нравы его угнетали. И Урганила, и Петина могли по нескольку часов кряду без умолку болтать об амурных утехах, пытаясь разжечь мужнину страсть, и внук Ливии не выдержал, прогнал обеих прочь, оставив рядом лишь верную служанку Кальпурнию, которая после смерти бабки заменила ему и мать, и жену, и любовницу.

Последние восемь лет Клавдий жил тихо и уединённо. Дворец полнился слухами о Тиберии — будто бы император на Капри предаётся гнусному распутству с молоденькими мальчиками и девочками, успевая, однако, надзирать и за тем, что творится в Риме. За последние годы подрос и родной племянник Клавдия Гай Германик, и болтали, будто бы Тиберий прочит его в наследники, но ценителя культуры древних этрусков это мало интересовало. Он по-прежнему сутками пропадал в библиотеке, одолевая старые рукописи, выучился читать на арабском и арамейском и, если ему привозили древние пергаменты, радовался до слёз, как ребёнок.

Клавдий, распластавшись, лежал на широкой сандаловой скамье, тихо постанывая от возбуждающих, нежных прикосновений. Он любил эти утренние часы в прохладной мыльне, когда, разогревшись в жаркой бане, он отдавался на волю служанок, которые сначала мыли его, а потом уже распаренное, чистое тело натирали благовониями и душистыми маслами. Это были мгновения его безудержных фантазий, уносивших мечтательного ценителя древностей далеко от Рима. Он попадал в свой заповедный сад, где росли диковинные деревья с длинными пахучими листьями, столь плотными и большими, что тень под ними оказывалась сродни позднему вечеру, а трава достигала колен и была столь мягкой и шелковистой, что хотелось раскинуть руки, упасть в неё и лежать вечно.

Он всегда мысленно бежал одной и той же тропинкой, ведущей к змеистой серебряной реке, и тёплый ветерок, напитанный запахами трав, кружил голову. Но едва он добежал до склона, заросшего огромными мохнатыми кипарисами, за которым начинался крутой спуск, из-за дерева вышла она, и Клавдий остановился как вкопанный.

Небольшого роста, с шапкой чёрных кудрей, длинноногая, худенькая, но с крупными яблоками грудей под лёгкой, прозрачной туникой, с шелковистой смуглой кожей, кареглазая, с розовыми полными губами и аккуратным носиком, она возникла в его воображении сразу же, как только он избавился от дородной и плотоядной Петины. Он выдумал её в противовес своим прежним жёнам и даже Кальпурнии, которую, несмотря на привязанность, никогда не любил. Он назвал её Юноной — в честь любимой всеми римлянами древней богини, жены Юпитера, покровительницы брака и рождения, охранительницы всех женщин. В Риме каждый год первого марта проходил праздник матроналий, и Клавдий очень любил бывать на нём. А едва Юнона появилась в его заповедном саду, как этот сад тотчас ожил, преобразился, расцвёл, приобрёл необычайную яркость и таинственность. Она могла появиться на любой тропинке в любую секунду, и он с волнением ожидал часа омовений и растираний, когда гибкие пальчики служанок коснутся его чувствительного тела и райский сад вспыхнет, засияет в его фантазиях — и снова появится Юнона.

— Я так разволновалась, что ты не приходишь, в голову полезли всякие глупые мысли.

— Какие? — заинтересовался он.

— Что ты забыл обо мне...

— Такого быть не может. Я всегда буду с тобой.

— Это правда?

— Да.

В её глазах блеснули радостные искорки. Она обернулась, взглянула на серебряную реку, которая так и манила к себе.

— Побежали? — Она протянула ему руку, и он легонько сжал её.

Они полетели вниз, ветер засвистел в ушах. Юнона захлёбывалась от счастья. И Клавдий смеялся ей в ответ.

Примчавшись на берег, где стояла старая, рассохшаяся галера, они присели на её борт, опустили босые ноги в воду и, болтая, стали тихо посмеиваться. Он не удержался и поцеловал её в щёку. Она затихла, замерла, смущённо опустила голову. Он взял её за руку, привлёк к себе, ощущая, как дрожит её тело, крепко прижал и стал неистово целовать лицо, шею, плечи, грудь. Юнона не сопротивлялась. Она лишь почувствовала, как и в ней нарастает возбуждение, обхватила его тонкими сильными руками, впилась губами в его губы, застонала. Они упали в воду, выползли на песок, обвивая друг друга ногами, и Клавдий не выдержал, застонал от восторга, понимая, что уже не может сдерживать тугую, набухшую плоть, и она через мгновение взорвалась, выплеснув наружу горячую семенную влагу.

Служанки обрадовались, захихикали, с усердием кинулись помогать царственному внуку, и видение мгновенно растворилось в белёсом облаке пара. Клавдий открыл глаза, рассерженный на служанок, и уже готов был их отругать, как вдруг на пороге мыльни он увидел её, Юнону, живую, во плоти, и оцепенел от изумления. Она, видимо, зашла до того, как с племянником Тиберия случился этот казус, и теперь, стоя на пороге, тоже подхихикивала. Но и в таком, чуть искажённом облике это была она, его живая мечта.

Похихикав, Юнона подмигнула Клавдию и ушла.

— Кто это? — придя в себя, спросил он.

— Валерия Мессалина, дочь Лепиды и покойного консула Марка Мессалы, — ответила одна из служанок.

— Дочь Марка Мессалы? — удивился сын Друза. — А что она делает во дворце?

— Мессалина приходит репетировать к твоему племяннику Гаю Германику. Он ставит представление из жизни Цереры.

— Из жизни Цереры... — потрясённо повторил Клавдий.

Гаю Германику, прозванному всеми Калигулой, что означало «сапожок» — он с детства любил щеголять в грубых солдатских чёботах, мечтая о великих походах, — шёл двадцать пятый год. Мокрогубый, с узким нервным лицом и суетливыми, бегающими глазками, Сапожок целыми днями пропадал в казарме гвардейцев, угощая их вином и рассказывая забавные байки из жизни своего родителя, прославленного полководца Германика, которого любил сам Август, первый император. Август заставил и усыновлённого им Тиберия совершить такой же акт усыновления и по отношению к племяннику, тем самым официально как бы сделав его следующим преемником престола. Но в 19 году Германик погиб в Сирии, а из всех живых и близких по родству остался только Гай, третий сын Германика. Он рос хоть и болезненным, но шустрым малым, подчас ловким и сообразительным, если с ним не случалось припадка ярости, ибо с детства страдал падучей. Высокий, как каланча, на худеньких ножках, с тонкой шеей, широкой проплешиной на голове и слюнявым ртом, он производил отталкивающее впечатление и внушал непонятный страх всем, с кем сходился. Злые языки болтали, будто третья его жена, Цезония, стремясь вызвать в нём ответную страсть, опоила его ядовитым зельем, и оттого он сильно повредился в уме и здоровье. Но в минуты затишья никто не мог упрекнуть его в слабоумии или неверной логике, он обладал красноречием, и те же преторианцы охотно его слушали, раскрыв рты. Однако все его заигрывания с ними были не случайны. В том он имел свой дальний умысел, ибо девять когорт преторианской гвардии по две тысячи отборных воинов в каждой, стянутые в один лагерь на Виминальском холме, могли привести в чувство кого угодно. Префект Тиберия Луций Элий Сеян собирал императорских гвардейцев отовсюду с заботой и любовью, однако воспользоваться плодами своих трудов ему не удалось. Новый префект Квинт Невий Макрон оказался хмурым и неразговорчивым. Шутки Сапожка его не веселили, а мрачный вид отбивал всякую охоту сойтись с ним поближе. Но Калигула и тут нашёл выход: заманил его толстушку жену в спальню, в которую Макрон года три не захаживал, и та быстро поняла, что от неё требуется. Ночная кукушка дневную перекукует, и жёнушка Макрона быстро напела муженьку, кого ему стоит держаться.

— Не будь глупцом, разуй глаза да подумай, кому служишь. Тиберий не сегодня завтра сдохнет, и кому отойдёт империя? Не думал ещё? За Клавдия никто из сенаторов и руки не поднимет — он слабоумный, а Калигулу все любят. Так почему ему сразу не подсобить?!

— О чём ты? — не понял Макрон.

— О том! Хватит уж Тиберию дурную заразу по империи сеять! Что проку от него? А ты всё его пустой дворец оберегаешь. Долго ли съездить в ту же Мизену, куда он, болтают, переселился с Капри, подушку накинуть да удушить!

— Думай, о чём языком мелешь?! — чуть не задохнувшись от ярости, вскипел Макрон. — На тот свет захотелось?

— Не пугай! Стану я этой дохлой тени бояться! А если у тебя котелок не варит, то хоть жену послушай! — презрительно выгнув губы, обрезала она мужа и несколько секунд пристально рассматривала его, словно видела впервые. — Хватит гнуть спину перед полумёртвой клячей. Тиберий за твоё усердие жалованья не прибавит. А вот Калигула уж точно прогонит со службы! И что мне, в «волчицы» идти?

«Волчицами» в Древнем Риме звали проституток.

Префект гвардии и сам о том подумывал, наблюдая, как угасает Тиберий, хотя кроме Калигулы есть ещё родной внук императора — Гемелл. Но тому только что исполнилось восемнадцать, да и властитель перестал испытывать к нему родственные чувства, после того как Апиката, жёнушка Сеяна, призналась в письме к Тиберию, что её муженёк давно жил с Юлией, женой его сына, — и от кого родился Гемелла, есть ли в нём кровь самодержца, сказать было трудно. Скорее всего, Юлия понесла от Сеяна, а их обоих правитель возненавидел, и эту ненависть перенёс и на приплод. Так первым в списке преемников и возник Калигула, и вряд ли стоило надеяться, что император изменит своё мнение. Потому Макрон и промолчал в ответ на последние слова своей жены Сульпиции. Та непременно всё распишет Гаю Германику, вплоть до этой молчаливой паузы. А уж как её оценит Сапожок, тут и Юпитер не скажет. Хитёр мокрогубый, принадлежавший к августейшей семье, хитёр и опасен. Тут ещё правитель выехал с Капри на материк и поселился на вилле богача Лукулла в Мизене. Что означает этот переезд? Намерен ли властитель вернуться в Рим и снова взять бразды правления, или же ему надоели горы и он решил пожить среди цветущих садов?

Нынешнему императору Тиберию исполнилось семьдесят девять. Он являлся старшим сыном Ливии Друзиллы. Его и Друза Старшего она родила от своего первого мужа Тиберия Клавдия Нерона. Ливия ещё носила Друза, когда сумела обольстить первого консула, а позже первого римского императора Октавиана Августа. Ей тогда едва исполнилось девятнадцать. Октавиан только что развёлся со второй супругой, Скрибонией, и даже не стал отнимать у неё дочь Юлию. Он мечтал о сыне, наследнике, а дочь была ему не нужна. Мягкая, обольстительная, кроткая на вид, готовая на всё ради своих детей, смазливая Ливия мгновенно окрутила Августа, постепенно заставив его усыновить Друза, а потом и Тиберия. Впрочем, Август сам был усыновлён Цезарем, чтобы стать наследником некоронованного властителя Римской империи, к таким вещам римляне относились без предубеждений.

Надо сказать, что в первые десятилетия нашей эры имперский Рим вовсе не чтил священные узы семьи. Современник той поры, известный философ Сенека, не без сарказма замечал! «Ни одна женщина не постыдится развестись, потому что женщины из благородных и знатных семейств считают годы не по числу консулов, а по числу мужей. Они разводятся, чтобы выйти замуж, и выходят замуж, чтобы развестись». А претор, то бишь один из высших судей в Риме, Плавтий Сильван попросту выбросил чрезмерно надоевшую ему жену из окна, и она разбилась насмерть. А на суде, не моргнув глазом, он заявил, что у неё самой появилось такое желание.

Август умер 19 августа 14 года. Он продрог, проведя ночь на корабле. Обычная простуда оказалась роковой. Семидесятисемилетний император уже не мог ей сопротивляться и умер на своей вилле в Ноле. В том же году императором был провозглашён Тиберий. Преемнику исполнилось пятьдесят шесть лет. Избранный властителем, Тиберий двенадцать лет исправно ходил в сенат и управлялся с делами империи. Но мало кто знал, что в одном из африканских походов темнокожая наложница наградила его сифилисом. Вылечить страшную болезнь по возвращении в Рим полностью не удалось. И она дала о себе знать снова. Лекари посоветовали ему принимать каждый день и подолгу солёные морские ванны, и тогда-то Тиберий, хватаясь за соломинку, и решил уехать на Капри, остаток дней пожить в своё удовольствие, оставив Рим на префекта гвардии Сеяна.

Это случилось в 26 году нашей эры. За три года до этого внезапно умер единственный сын Тиберия Друз Младший. Злые языки разнесли по Риму, что его отравила жена, Юлия Младшая, дочь Германика и Агриппины, подученная своим любовником, Сеяном. Тиберий вызвал старого преторианца к себе. Тот явился.

— Правду болтают о тебе и моей невестке? — помолчав, угрюмо, растягивая слова, спросил император.

— Она сама затащила меня в постель, ваша светлость, — утирая пот со лба, оправдывался Сеян. — Друз с ней не жил, приводил в дом наложниц, открыто смеялся над ней, вот она в отместку ему и уложила меня с собой. Но к его кончине я не причастен! Клянусь Юпитером, и помыслов таких не имел!

Префект умолк. Молчал и Тиберий. Те же злые языки утверждали, что Друз, узнав об измене жены, при свидетелях влепил Сеяну пощёчину — и тот отомстил ему таким способом. Но на слухи правитель не полагался. Как человек, чья жизнь прошла в походах, он понимал: враг мог намеренно распускать эти сплетни, а уж недругов и завистников у Сеяна хватало. И потому доверял словам старого товарища.

— Я хотел бы жениться на Юлии, мы любим друг друга... — сказал Сеян.

Тиберий нахмурился и ничего не ответил, что означало отказ. Причина была проста: Сеян принадлежал к «всадникам», второму после аристократов сословию римских граждан, и брак с родственницей императора в Риме будет принят как неравный. Но отношения между префектом и Тиберием не изменились. Император разрешил ему построить на окраине Рима большой лагерь для девяти когорт гвардии — раньше они размещались в разных городах, — а уехав на Капри, всю власть в Риме и империи доверял Сеяну.

Властителю исполнилось шестьдесят восемь лет. Высокий, поджарый, крепкий, с узким, чуть удлинённым мужественным лицом, слегка тяжеловатой челюстью, он производил впечатление человека смелого и решительного, а поскольку никогда почти не улыбался, то зачастую и мрачноватого. Кисти рук имели такую силу, что он одним пальцем мог насквозь проткнуть яблоко, а щелчком серьёзно кого-то поранить. Боевой опыт приучил его мало спать и есть, легко ориентироваться в темноте и не иметь в душе страха. Государь не любил много говорить, а если говорил, то медленно, жестикулируя пальцами, словно переводил слова на язык глухонемых.

Новая вспышка недолеченного сифилиса покрыла загорелую кожу его лица кровавыми язвами, потому ему и пришлось уехать, дабы избежать гнусных пересудов. Гонцы каждый день сновали между Капри и Римом, развозили указы. Тиберий пристально наблюдал за всем, имея своих наушников, — например, Сардака, начальника тайной полиции.

Но ничто не предвещало бури, а уж тем более смены власти, которую Сеян прочно держал в своих руках. В 31-м он и Тиберий стали консулами, высшими должностными чинами, имевшими право управлять сенатом. Для императора это было скорее почётное право, а к захвату власти Сеяном был сделан ещё один шаг, приближавший его к Тиберию. Последний даже разрешил устанавливать повсюду бюсты и статуи префекта, и их по всему Риму было столько же, сколько и статуй властителя. В том же 31-м Тиберий неожиданно дал Сеяну согласие на брак со своей невесткой Юлией, принадлежавшей к семье Августа.

Казалось, устрани Сеян Калигулу, Тиберия, стань опекуном Гемелла, который также смертен, — и до императорского венка на голове останется полшага. Но именно в этот миг невероятного восхождения Элия Сеяна — Тиберий вызвал на Капри Макрона, начальника одной из когорт. Всё было сделано тонко, без шума, Макрона вызвали как бы для усиления охраны острова, но едва тот прибыл на императорскую виллу, как его тут же провели к Тиберию.

Они были знакомы по походам, император имел хорошую память и помнил по именам даже простых воинов. Он расспросил о том, что происходит в Риме, о чём судачат и сплетничают. Слушал, плавая в бассейне с морской водой и время от времени лакомясь спелой крупной черешней, лежащей в большом блюде на краю бассейна. Макрон рассказал про статуи Сеяна и про недоумение простолюдинов, не понимавших, почему их устанавливают рядом с императорскими: означает ли это, что Сеян станет следующим властителем?

— На тебя-то хоть можно положиться, Невий? — неожиданно перебил его Тиберий.

— Умру, но останусь верен своему императору! — не моргнув глазом, воскликнул Макрон.

Тиберий помолчал, точно сомневаясь в искренности слов старого служаки.

— Я хочу назначить тебя префектом гвардии, — выплёвывая косточку, обронил император.

— Вторым? — переспросил Макрон.

В самом начале правления Тиберия в гвардии были два префекта: отец и сын — Луций Сей Страбон и Луций Элий Сеян. Потом отец умер, Сеян остался один, а вторая должность так и оставалась свободной.

Тиберий приблизился к краю бассейна, поманил к себе длинным пальцем Макрона. Тот подошёл, присел на корточки, оказавшись рядом с властителем. Смотреть на его лицо без содрогания было невозможно: покрытое красной коркой сплошной язвы, оно источало гнилостный, дурной дух. Нос уже почти провалился, а из кровоточащего рта вырывались тоже тошнотворные запахи.

— Первым. Вместо Сеяна, — еле раздвигая беззубый рот, прошипел Тиберий.

Макрон оцепенел и какое-то время даже не мог подняться на ноги.

— Но как же Сеян? — вспотев, пробормотал он.

— Ты его задушишь. Без шума, чтоб он ничего не почувствовал. — Макрону вдруг почудилась лёгкая улыбка, промелькнувшая на изъеденном язвами лице императора. — Указ о твоём назначении подписан. Ты станешь префектом и моим правителем в Риме.

2

Макрон исполнил всё в точности. Приехал в Рим, подпоил Сеяна, рассказывая о своей поездке на остров Капри. Тот расслабился, похлопывал начальника когорты по плечу, обещая свою дружбу и покровительство. Опоенный вином, в которое был подмешан сонный порошок, консул заснул прямо за столом. Макрон поднялся, вымыл руки, связал префекта, взял подушку и накрыл ею лицо Сеяна. Потом навалился на неё всей тушей. Консул подёргался и затих.

К утру ни одной статуи Сеяна уже не было в Риме. Камень раздробили, а бронзовые бюсты переплавили и сделали из них плевательницы и миски для гвардейцев. Жена Сеяна Апиката покончила с собой, как ей и предписывалось сделать. Гвардия на другой же день единодушно присягнула Макрону.

Вновь назначенный префект, надев парадные доспехи, самолично явился в сенат и зачитал письмо Тиберия, в котором тот изобличал бывшего главу преторианцев в попытке совершить государственный переворот. Послание было составлено длинно, путано, и никто из сенаторов ничего не понял. Но лишних вопросов не задавали. Да и зачем, коли всё уже свершилось. Сенаторы, увидев, как в одно мгновение город был очищен от всех статуй Сеяна, приняли новый порядок вещей тихо и безропотно.

Впервые вдвоём Макрона и Калигулу император вызвал на Капри спустя пять лет, в 36 году. Первый день он принимал их за ужином, говорил тягучие, ласковые слова, однако наутро пригласил к себе лишь префекта. Встреча происходила у бассейна, откуда теперь правитель почти не вылезал и где резвились вокруг него, подобно наядам, молодые наложницы, лаская и развлекая Тиберия. Наконец тот отогнал их прочь и приблизился к краю, у которого стоял глава преторианцев.

— Мне донесли, что Калигула уговаривает тебя придушить меня, — послышался глуховатый насмешливый голос Тиберия. — Расскажи-ка мне об этом поподробнее...

Префект застыл на месте, словно острый клинок воткнули ему в спину. И тотчас предательски заныла шея. Тогда ещё Сапожок не вёл с его супругой изменнических разговоров, а если б та осмелилась выложить их Макрону, он бы непременно доложил о них императору, поскольку сама мысль о предательстве была для него невероятной. Да, он знал о любовной связи между Сульпицией и Сапожком, о каковой в Риме болтали разное, но префект сам разрешил жёнушке эти невинные шалости, ибо ничто уже не соблазняло его в этой крикливой тридцатипятилетней женщине, растолстевшей и подурневшей с годами. Хотя, когда она выходила за него замуж, все гости, бывшие на свадебном пиру, не скрывали своего восхищения невестой, но сам жених, влюблённый по уши в свою Сули, готов был растерзать каждого, кто до неё хоть пальцем дотронется. Куда всё это подевалось за пятнадцать лет, он и сам не знал. Макрон разрешил ей позабавиться с Калигулой лишь по одной причине: знал, что одиночество заставит её таскать в постель случайных рабов и темнокожих погонщиков мулов, как делали многие патрицианки, вылизывая их грязные тела и находя в этом особую сладость. Но в том был и опасный риск подхватить Тибериеву болезнь, а Квинту этого бы не хотелось. Из двух зол он выбрал наименьшее.

Вопрос, заданный властителем, застал Макрона врасплох. Префект развернулся на негнущихся ногах и встретился с суровым прищуром императора. Взгляд сына Ливии ожёг его резковатым холодком.

— Я бы себя сначала удушил, прежде чем решиться на такое, — прохрипел Макрон.

— Чего ж Калигула как пчела вокруг тебя вьётся? — На страшном, бесформенном лице властителя промелькнуло подобие улыбки. — И поговаривают, с жёнушкой твоей спит?

— Это так. Я для того и привечаю его, мой император, чтоб выведать тайные замыслы мальчишки. Тяга к дружбе со мной мне тоже показалась подозрительна, но пока жена мне ничего такого не передавала. Как только он попробует склонить меня к сей низости, я тут же дам знать вам, ваша светлость! — сумел вывернуться глава преторианцев и, помолчав, шумно вздохнул. — Ну а с женой... Она настоящей фурией обернулась, прямо бешенство в одном месте, зуд неимоверный имеет! Прогонять вроде жалко, хозяйка она хорошая, да и дети, сами понимаете, их ломать ни к чему. Всё жду, вдруг угомонится...

Макрон развёл руками, и Тиберий неожиданно зычно, утробно расхохотался, откинувшись назад. Префект впервые услышал, как правитель смеётся.

— Ну хорошо, я верю тебе, — успокоившись и выдержав долгую паузу, с трудом связывая слова, уже серьёзно выговорил Тиберий. — Смотри не оступись, Невий... Мне донесли, что он вёл такие разговоры с другими, вот я и хотел спросить, не приставал ли он... Что ж, если не говорил, значит, не так глуп, как мне думалось.

И долгая, давящая пауза повисла в гулком бассейне, где слышалось лишь шелестение струй да одна голова властителя торчала над водой.

В последние годы и слова давались правителю с трудом, губы тоже обметала кровавая язва. Несколько преданных слуг во главе с безжалостным Сардаком молчаливо стояли поодаль, готовые по одному знаку императора схватить Макрона и отсечь ему голову. Сын Ливии прикрыл воспалённые глаза, как бы давая понять старому преторианцу, что отпускает его, но тот ещё минуты две не мог сдвинуться с места: ноги точно приросли к каменному полу бассейна.

На другой день Ефтих, возница сына иудейского царя Юлия Агриппы, явился с доносом к Тиберию. Он сообщил, что во время прогулки на колеснице по острову, которой тот правил, его царевич и Калигула неожиданно повели странные разговоры о здоровье императора, как страшно государь выглядит, еле произносит слова и по всему чувствуется, что дни властителя сочтены. Далее Гай Германик сказал: «Зачем дяде такие мучения, империи требуется молодой правитель, и народ даже поблагодарит того, кто их разом прекратит!» Но царевич ничего не ответил, а Калигула продолжал развивать эту тему и говорил столь громко и отчётливо, что не услышать его разглагольствования было невозможно.

Тиберий, выслушав донос возницы, приказал Макрону взять Юлия Агриппу под стражу и допросить с пристрастием. О Сапожке же он ничего не сказал, повелев, однако, и в отношении его провести мягкое дознание. Калигула был сильно напуган, ожидая каждую секунду своего ареста. И допрос Германику был учинён, на котором тот всё начисто отрицал, требуя наказать возницу как гнусного клеветника.

— Не стоит запираться, Сапожок, — спокойным тоном объяснял префект. — Агриппа Младший признался, что подобные речи ты не только произносил, но и являлся их зачинателем. Двое против одного. Двое не могут лгать.

— Я готов принести клятву в храме Юпитера, и пусть его молнии поразят меня, если я лгу! — Брызги летели с губ Сапожка, и Макрон то и дело утирал платком лицо, еле сдерживая гнев.

Агриппа сдался сразу же, как только префект упомянул о том, что император распорядился провести допрос с пристрастием. Последнее слово означало пытки, и нежный царевич тотчас сообразил, что с ним сделают, если он начнёт упрямиться, и выложил всё начистоту. Макрон показал Сапожку и эту запись. Наследник читал её, стуча зубами от страха, потом попросил воды.

— Ты и меня п-п-подвергнешь п-п-пыткам? — заикаясь, спросил он.

— Такого приказа не было.

— Тогда я отказываюсь подтвердить эту клевету! — выкрикнул Калигула. — Отказываюсь!

— Но император, видя твоё упрямство, может приказать применить их, — напомнил Макрон. — Стоит ли сердить его, подумай.

— Ты хочешь отомстить мне за то, что я сплю с твоей женой. Это месть, месть! — дико вращая глазами, кричал Сапожок. — Я невиновен! Я чист перед императором! Чист!

Он неожиданно побелел, на губах выступила пена, свалился со скамьи, упал на пол и забился в судорогах. Вбежали слуги, подняли Калигулу, вставив в рот деревянную палку, дабы он не прикусил язык. Макрон поморщился, наблюдая за припадком.

Как только Сапожка унесли, префект сразу же направился к Тиберию, который поджидал его. Правитель уже знал о признании Агриппы, и ему не терпелось услышать, что сказал Сапожок.

— Он всё отрицает, — сухо сообщил Макрон. — Все мои попытки усовестить его и объявить правду ни к чему не привели. С ним случился припадок, и я был вынужден прервать допрос.

Тиберий молчал. В это время одна из служанок смазывала оливковым маслом его спину, где также появились язвы.

— Что он говорит в своё оправдание? Ты показывал ему листы с признаниями?

— Показывал. Твердит, что чист перед вами, ваше величество. Но если пригрозить ему пытками, он признается, ибо Агриппа не лжёт.

Тиберий шумно вздохнул. Он и сам понимал, что Калигула зарвался, что он ждёт не дождётся его смерти, но императора останавливало одно: он не хотел быть палачом в своей семье. И без того погибло немало родственников, которых по наущению Ливии уничтожил в своё время Октавиан, да и он сам приложил к тому руку. «Мы все стоим друг друга, мы все рабы, хоть и считаем себя господами, это рабство у нас в крови, мы пропитаны им, как болото пропитано влагой». Он помнил эту фразу Марка Антония, вычитанную в одном из писем, которые теперь приводил в порядок Клавдий. Император с радостью бы передал власть племяннику, но тогда Сапожок на другой же день перережет ему горло. Уж в этом Тиберий не сомневался ни секунды. А пока толстячок жив, он делает полезные дела: вот отыскал и собрал в одну книгу все письма своего деда и сподвижника Цезаря Марка Антония. Одно из его писем, адресованное Августу, властитель даже помнил наизусть.

«Что заставило тебя переменить своё мнение обо мне? Или то, что я живу с царицей? Но она мне жена. Я начал вести себя так теперь или девять лет назад? А ты разве живёшь с одной Друзиллой? Ручаюсь, что, читая моё письмо, ты успел переспать с Тертуллой или Терентиллой, Руфиллой, Сальвией, Титезенией, а не то и со всеми! Разве не всё равно, где и с кем ты живёшь? — Марк Антоний адресовал это письмо тогда ещё консулу Октавиану, будущему Августу, пытаясь объяснить своё поведение и мотивы своей необъяснимой любви к египетской царице Клеопатре и то, почему он не может бросить её и вернуться в Рим. — Ты упрекаешь меня в предательстве наших богов, в измене нашим законам и традициям. Но я же не только консул и полководец, я ещё обычный человек, который хочет влюбляться и влюбляется, ибо мне претит одно насыщение плоти, душа тоже тянется к любви, как сумрак к свету. И вот я нашёл то, что искал. Мы счастливы с ней, мы больше ничего не хотим. Дайте нам домик на берегу моря, и нам больше ничего не надо. Ты, верно, посмеёшься над моими словами, но это так. Я не знаю, как это получилось. Мы встретились, соединились, прошла неделя, другая, а нам не хотелось расставаться. Вот и всё, но за этим ещё и тайна, которую я не могу тебе объяснить. Ты не веришь в них. А я верю, и в том вся разница. Но она слишком велика и подобна пропасти между нами. Поэтому я и не хочу возвращаться. Что же касается богов, то они меня простят, если захотят понять. А если не захотят, то я не собираюсь просить их о снисхождении. Прощай. Марк Антоний. Vale. Р. S. Передай привет моему внуку Клавдию, я слышал, что моя дочь его совсем оставила и одна твоя Друзилла заботится о нём. Пусть он знает, что и дед его любит».

Эти простые строки настолько трогают, что только человек без сердца не услышит и не согласится с ними. Но Августу нужна была вся власть, вся империя, хоть вояка он был никудышный и все победы ему доставляли другие полководцы. Он так привык к этому, что, когда три легиона Квинтиллия Вара были разбиты в 9 году в Тевтобургском лесу и все тридцать тысяч римских воинов полегли бесславно вследствие бездарности полководца, Август до конца своих дней не мог забыть этого, а вспомнив, бился головой до крови о стену, громко восклицая: «Квинтиллий Вар, Квинтиллий Вар, верни мои легионы!»

Прошло больше получаса. Тиберий всё ещё молчал, полулёжа в воде, точно забыв о существовании префекта. У Макрона даже ноги затекли, он устал стоять, а сесть пред императором было нельзя. Наконец властитель шумно вздохнул, поднял гноящиеся глаза на начальника своей гвардии и прошептал:

— Позови его, я сам хочу с ним говорить...

Через минуту появился Сапожок с приклеенной ухмылочкой на губастом лице. Он стрельнул перепуганным глазом в сторону Макрона, отвесил поклон императору и лишь тогда заметил притаившегося в углу Сардака, молчаливо его рассматривавшего. Мороз пробежал по коже. Присутствие начальника тайной полиции ничего хорошего не сулило.

— Ты звал меня, августейший? — трусливо пригнув голову и показывая свою большую проплешину, шёпотом спросил Гай Германик.

Тиберий молчал, разглядывая дерзкого лицедея, щеголявшего в грубых солдатских сапожках и в рубашке, сшитой из мягкой телячьей кожи. Его отец Германик в молодости носил такую же. Откуда сын знает об этом? Кто из придворных ему нашёптывает эти подробности?

Когда-то по настоянию Августа Тиберий усыновил отца Сапожка, Германика, проявлявшего немалые воинские таланты. Умевший снискать любовь простого легионера, заразить своей храбростью, отличавшийся крепким ратным умом, Германик быстро вырос в большого полководца. Армия слушалась только его приказов, и наместник императора в Сирии Пизон со страхом доносил государю, что Германик монаршей власти уже не подчиняется, а когда Тиберий приказал подавить бунт в Антиохии, то полководец бесстрашно ответил: «Вот пусть Тиберий приезжает и сам убивает безоружных, а мои легионеры в палачи не нанимались!» Это был дерзкий вызов. Полководец, который не подчиняется императору, становится опаснее разбойника.

Ливия, услышав об этом от сына, заявила: «Он о тебя ноги вытирает, а ты терпишь!»

— Что же мне теперь, убить его? — усмехнулся Тиберий.

— Убей, — просто ответила мать.

— Но он твой внук, а мой племянник! — не понял правитель.

— Он прежде твой подданный, а уж потом твой племянник и мой внук, — возразила Ливия.

Тиберий послушался мать и приказал Пизону отравить Германика, что тот и сделал 10 ноября 19 года. Его сыну, Калигуле, было тогда семь лет. Узнав о смерти Германика, Тиберий объявил в Риме траур. Знаменитого полководца многие любили. Люди плакали на улицах. Его жена, Агриппина Старшая, поехала в Антиохию и привезла тело мужа в Рим. Император присутствовал на похоронах и обронил скупую слезу. Через несколько дней Агриппина неожиданно обвинила Тиберия в убийстве мужа, сделав это громогласно и не стесняясь в выражениях. Тиберий с трудом её успокоил, затаил злобу и чуть позже сослал её на остров Пандатерия, где Агриппина покончила с собой, уморив себя голодом. Калигула, внучатый племянник Тиберия, продолжал воспитываться во дворце вместе с братьями и тремя родными сёстрами, Агриппиной Младшей, Юлией Друзиллой и Юлией Ливиллой.

Властитель не сомневался, что найдутся злые языки и настроят сына Германика против него. Так и случилось. Император сразу почувствовал холодок в их отношениях: Гай отворачивал в сторону лицо, боясь смотреть ему в глаза, и Тиберий понял: ему всё известно. Он вызвал его и спросил напрямую:

— Что тебе наплели?! Что я приказал убить твоего отца?! Отвечай!

Калигула, шмыгнув носом, кивнул.

— Так вот это враньё! Пизон по моему приказу проводил тщательное расследование и установил, что один из его приближённых Луций Сервилий влил яд в его чашу с вином. А причина одна: он метил на его место! Я усыновил Германика, он был мне сыном! Зачем мне убивать собственного сына? Зачем?.. Ты об этом подумал?! — яростно прокричал правитель. — И твоя мать решила, что всё сделано по моему тайному приказу, устроила скандал на весь Рим, а потом, осознав, что сотворила глупость, покончила с собой! И всегда найдутся подлые людишки, жаждущие нас с тобой поссорить! Кто тебе наболтал эту чушь?!

— Какая разница. Я больше никого не буду слушать! — Он посмотрел прямо в глаза Тиберию. — Обещаю тебе... дед!

Но что-то натужное, фальшивое прозвучало в этом обещании. Уже тогда он пробовал актёрствовать, фиглярничая и пытаясь копировать всех, но у него неважно получалось. Не хватало искренности. Тиберий и здесь выглядел посильней, сказывалась матушкина выучка, Ливия во всех своих ролях была предельно искренна.

— Ну вот и хорошо, — улыбнулся властитель. — Нам не надо ссориться, Сапожок. Держись меня. Я знаю, твой отец посоветовал бы тебе то же самое. Мы любили друг друга...

Но с того дня Тиберий уже не мог доверять Калигуле и приказал своим людям присматривать за ним. Задушевных разговоров с «внуком» тоже больше не заводил. Сын Ливии чувствовал эту отчуждённость, а едва Тиберий уехал на Капри, Сапожок стал опасаться за свою жизнь и чаще всего ночевал в конюшне, а не дома, дабы успеть вовремя проснуться от храпа лошадей, если убийцы появятся в дверях. Ливия не стала бы медлить, она давно бы отправила Сапожка на тот свет. Почему же Тиберий этого не делает? Слишком стар или мозги съела эта чёртова болезнь?

Яд, приготовленный молодой знахаркой Лукустой, давно лежал в бронзовой коробочке у его изголовья: измельчённый желтоватый порошок без вкуса и запаха. Хватит одной щепотки, чтобы через пять секунд почувствовать резкое удушье, а ещё через пять умереть. Почему же он этого не делает? На теле нет живого места, он прогнил насквозь, как рыба, провалявшаяся месяц на берегу. Странная штука жизнь. Она тебя мучает, а жить хочется.

И снова прошло полчаса, прежде чем Тиберий поднял глаза на Калигулу и с трудом вспомнил, зачем позвал его.

— Так ты ждёшь не дождёшься моей смерти? — нарушил молчание Тиберий. — Зачем?

— Я не жду! Я ничего не жду! — выпалил Сапожок, и слюна потекла с его губ. — Меня оклеветали! Этот возница сидел к нам спиной! Что он мог слышать? А твой префект Квинт Макрон жаждет моей смерти, потому что я сплю с его женой.

— А зачем ты спишь с его женой? — оживился Тиберий. — Кто тебе дал такое право?

— Никто, она сама, мне стало её жалко. Макрон с ней не спит, а мне она нравится. Что тут такого? — Он дёрнулся, пригнул шею, точно дядя собирался его ударить.

Тиберий снизу, из бассейна, смотрел на Сапожка. Запах гниющего тела щипал ноздри, и расставленные повсюду вазы с благовониями не могли его заглушить. Сапожок поморщился, его подташнивало.

— Но я готов её оставить. — Гай Германик взглянул на Макрона. — Мне эта старая рухлядь не нужна. И не хочу, чтоб ты умирал! Зачем мне твоя смерть?! У меня есть своя!

И он засмеялся, решив, что это нормальная шутка. Но лицо Тиберия потемнело от гнева, и Сапожок притих.

— Хочешь лишиться носа? — суровым тоном неожиданно спросил император, сверля мутным взором нахального племянника. — У меня его почти нет, но я не переживаю. И ты будешь без носа...

Сапожок похолодел от этих слов. Он представил себя безносым, и губы у него задрожали.

— Зачем мне без носа? — растерянно пробормотал Калигула.

— Ты же хочешь быть императором... А отныне все правители будут безносые. Так я решил! Согласен?

— Нет, я не хочу.

— Не хочешь быть императором? Или жалко нос потерять?

Сапожок молчал, выпучив глаза, и властитель повернулся к Макрону, словно ища у него поддержки.

— Он хочет властвовать, я по глазам вижу, — бросил префект.

— Нет, не хочу! — выпалил Калигула. — Не хочу!

Тиберий поплыл к другому краю бассейна, где на подносе стояла чаша с красным вином и лежали гроздья спелого чёрного винограда, сыр, лепёшки и вымоченные в уксусе оливки. Правитель пригубил вино, забросил в рот несколько крупных виноградин. Потом вернулся к Калигуле.

— Ну если не хочешь, я подумаю тогда о другом преемнике. До сих пор ты таковым являлся, а ныне, выходит, отказываешься, — монотонно прогудел властитель. — Жаль, очень жаль...

Тиберий нарочно тянул слова, ведя нехитрую игру с племянником, видя насквозь его жадную натуру и наблюдая за его трусливыми метаниями. Самодержцу было скучно. Скука ещё яростнее, чем сифилис, разъедала его душу. Сын Ливии знал, что Сапожок не успокоится и главная опасность будет исходить от него, но в этом обжигающем риске, в смертельной игре с главным завистником и тлела последняя искра жизни, не дававшая императору умереть.

— Уезжай в Рим, ты мне больше не нужен, — проворчал властитель.

Калигула застыл на месте, собираясь что-то сказать, но неожиданно поклонился и, не проронив ни слова, удалился.

— Приглядывай за ним, — обронил Тиберий Макрону. — А если вздумает волчьи клыки показать, отрежь ему нос, я тебе разрешаю.

Макрон поклонился, покоряясь воле Тиберия, хотя до конца так и не понял, шутит император или говорит всерьёз. Они вернулись в Рим, но за всю обратную дорогу Сапожок не произнёс ни слова.

Прошло полгода, летний страх забылся. Вдруг кто-то подкинул в императорский дворец рисунок, начерченный грифелем на дощечке: безносый профиль Сапожка. Тот, взбешённый, прибежал к Макрону. Тыча дощечкой ему в лицо, брызгая слюной, потребовал объяснений.

— Кроме тебя, никто не знал о том нашем разговоре с государем! Никто! — вопил он. — Я не потерплю насмешек над собой! Он приказал тебе начать травлю? Он, да?! Говори!

— Мне никто ничего не приказывал. Но при разговоре присутствовал и Сардак, — напомнил Квинт Макрон, и это остудило гнев Калигулы.

— Ненавижу! Ненавижу! — яростно прошептал он.

3

Мессалина, выгнув ножку и склонив на плечо голову, увитую венком из листьев лавра вперемешку с красными, розовыми и жёлтыми цветами, стояла среди остальных тонконогих спутниц, окруживших богиню плодородия Цереру. Разрисованная яркими красками, огромная, неповоротливая матрона, возлежала на мхах посреди сцены. Актрису на эту роль нашли где-то на окраине Рима, привели к Калигуле, и он, заставив плебейку раздеться, долго и восхищённо рассматривал её пышные формы. Она была похожа на слониху. Тяжёлые груди большими сырными кругами свисали до пояса. Складки жира начинались с шеи, а толстые ноги она даже не могла сомкнуть. Столь же уродливым было и лицо с огромным носом, вздутыми щеками и плотоядным ртом.

Представление называлось «Роды Цереры». Юпитер под радостные выкрики осеменял богиню плодородия, в чём им дружно помогали приспешницы богини, и затем начинался праздник урожая. Потом Бахус приносил кувшины с вином — оно лилось рекой. А глотнув вина, все дружно совокуплялись друг с другом, и в том особенно усердствовали рогатые, похожие на козлов слуги бога виноделия, они выкрикивали непристойности, плясали и пели похабные песни. Калигула хотел развернуть на сцене императорского дворца большое массовое зрелище. По его замыслу, действие с театральной площадки должно было перекинуться в зал, чтобы границы сцены исчезли и зрители, заразившись этим морем чувственного распутства, сами бы влились в представление, приняли в нём участие уже в качестве артистов. Для этого в зрительном зале имелись свои пары провокаторов, которые должны были первыми сбрасывать с себя одежды и предаваться похабным удовольствиям, подзадоривая и побуждая к этому остальных. Сапожок, возбуждённый происходящим, с воплями носился между актёрами, давал каждому строгие указания, заводя всех своим бешеным темпераментом.

Клавдий незаметно прокрался в императорскую ложу, сел в кресло и сразу же нашёл на сцене Мессалину, робко стоящую на заднем плане. Сапожок нарядил её в тонкую, еле прикрывающую тело тунику, водрузил на голову большой венок из цветов. Стоя позади Цереры, она пугливо поглядывала по сторонам, изредка выкрикивая то «ох!», то «ах!», в зависимости от того, что произносила Церера. Уродливая плебейка заикалась, путалась в словах, и Калигула визжал от злости, выскакивал на сцену и пинками отмечал все её промахи. Мессалина в эти мгновения замирала, ибо гнев Сапожка мог обрушиться и на неё. Клавдий с неподдельным волнением сопереживал её мукам. Ему даже хотелось выбежать на сцену — а племянник соорудил настоящий подиум в центре огромного зала, окружив его рядами кресел, как в настоящем цирке, — и увести её оттуда, защитив от наскоков Гая Германика.

Теперь, хорошо разглядев Мессалину, внук Ливии поразился необыкновенному сходству её с той, которую он создал в своём воображении и назвал Юноной, столь совершенна и хороша она была в любых одеждах. Та же смуглость, шелковистость кожи, те же изящные формы и линии, тот же нежный контур лица. Сердце его бешено колотилось, и Мессалина, точно почувствовав эти переживания, бросила взгляд в его сторону. Клавдий словно окаменел, так и замер с приоткрытым ртом, а она, подметив эту растерянность, игриво улыбнулась. Она улыбнулась именно ему, и точно росное облако пролилось на Клавдия, обдав его сначала холодком, а потом жаром.

— Моя Юнона! — прошептал он, позабыв в этот миг обо всём на свете. — Как я люблю её...

Юпитера играл Мнестер. Высокий, статный, сложенный как атлет, чьи мышцы тотчас бугрились, едва он поднимал руки или сжимал кулаки под восхищенный гул актёров и небольшой части зрителей, избранных, кого Сапожок пригласил на первую репетицию. Но бурный восторг окружающих вызывал большой, толстый фаллос известного декламатора, достигавший в напряжённом состоянии невиданных размеров. Даже сам Калигула, узрев такое чудо, несколько секунд с завистью его разглядывал, а потом, сглотнув слюну, нежно его погладил.

— Ну вот, это же почти жезл Юпитера! Даже жалко отдавать его такой уродине! — бросил он в сторону Цереры. — Ты хоть понимаешь, шлюха, какое счастье тебе привалило? А ты, дрянь, даже текст не можешь выучить!

Клавдий заметил, как напряглась, подалась вперёд Мессалина, не сводя глаз с мускулистой фигуры Мнестера, и нервные судороги пробежали по её телу.

— От такого бы и я не отказался, — послышался за спиной бархатистый голос, и внук Ливии, вздрогнув, обернулся: это был Нарцисс, один из его греков-помощников, занимавшийся перепиской Клавдия. — А кто вон та смугленькая, с венком на голове? Я её ещё вчера приметил, — спросил он.

— У тебя нет работы? — глухо отозвался Клавдий, и Нарцисс вдруг заметил, что хозяин расстроился.

— Прошу простить меня, ваша милость, — ловко поклонился одной головой хитрый грек, — я зашёл узнать, не будет ли от вас других указаний, письма Цезаря и Помпея я разложил в том порядке и в той последовательности, в какой они были когда-то написаны, и хотел сегодня пораньше уйти...

— Ступай, — не дав ему договорить и не поворачивая лица, промычал Клавдий.

Нарцисс поклонился хозяину и тотчас удалился.

— Необходимо, чтоб ты вышел вперёд, к публике, напряг всю свою мужскую мощь и резким движением плоти разорвал бы набедренную повязку, явив своего птенчика зрителям во всей красе! — мгновенно придумал Сапожок. — Так будет интересней!

— Браво, браво! — оценила эту задумку Церера.

— Помолчи, шлюха! Это, возможно, в первые мгновения вызовет лёгкий свист и шиканье безмозглых пуритан с первых рядов, кто не в состоянии орошать своей ржавой лейкой похотливых жёнушек, и обязательно бурю восторгов наших гвардейцев! — брызгая слюной, загорелся Сапожок. — И вот тогда все будут ждать оплодотворения нашей щедрой Цереры, удовлетворить которую не смог бы ни один из присутствующих в зале. Я прав, Лукреция?

— Ещё бы не прав, мой козлёночек! — хрипло засмеялась она, трясясь всем телом.

— Но у меня может не получиться с повязкой, — хмуро пробормотал Мнестер.

— А ты сделай так, чтоб получилось, мой слоник! — ласково пропел Сапожок, нежно поглаживая Мнестера по заду. — Припомни, что тебя больше всего возбуждает?! Девочки, мальчики, львицы, мне всё равно, но ты должен будешь это сделать, иначе Рим потеряет своего лучшего актёра и приобретёт евнуха.

Калигула расхохотался, а Мнестер побледнел, представив себе последствия этой угрозы. Захихикали и остальные, желая польстить Сапожку, но он жестом заставил всех притихнуть.

— Хватит зубы скалить, это всех касается! Ты актёр и должен влюбиться в Цереру, желать её, как путник жаждет глотка воды, одолев пустыню! Подключи воображение, и у тебя всё получится! Я этого очень хочу! Ну посмотри, какая сладкая у тебя возлюбленная, её так и хочется потискать! — Калигула подскочил к Церере и с ожесточением сжал её толстый сосок, та томно застонала. — А её голозадые спутницы в это время активно помогают им, возбуждая как Юпитера, так и Цереру, облизывают их, трутся друг о друга и мастурбируют. Если мы не разогреем зрителей, я ни одну из вас больше в свои представления не возьму! Но никто не должен закрывать наших главных богов! А если ты, вонючка, не выучишь мой текст, — резко обернулся он к Лукреции, — я тебя заставлю при всех съесть большой кувшин дерьма! Так что постарайся! На сегодня всё, детки. Пошли вон!

Актёры быстро разошлись. Клавдий даже приподнялся, чтобы увидеть лёгкую походку Мессалины. Сапожок обернулся, с удивлением заметил Клавдия и подбежал к нему.

— Моё почтение, дядюшка! — ласково проговорил он. — Вот уж не думал, что ты интересуешься моим театром! Раньше ты был небольшим охотником до таких развлечений, хотя мне рассказывали, что Кальпурния иногда тебе приводит молоденьких девочек. Это так, дядюшка?

Клавдий густо покраснел, заёрзал, не зная, что ответить племяннику.

— Или ты пришёл сюда высмотреть себе какую-нибудь сладкую курочку? — допытывался Сапожок. — Там вроде была парочка двенадцатилетних и очень хорошеньких. Хочешь, я кого-нибудь из них тебе пришлю?

Клавдий не доверял племяннику. Он знал, что, проведав о его неодолимой страсти, Сапожок сделает всё наоборот, лишь бы посмеяться и досадить ему.

— Нет-нет, я просто прослышал о твоём необычном представлении, мне Нарцисс рассказал, вот и захотелось самому посмотреть, — пролепетал он.

Калигула с недоверием посмотрел на дядю. Клавдий любопытством по отношению к нему никогда не отличался, больше того, всегда сторонился и ни на какие предложения Сапожка не откликался. Хотя внешне они поддерживали добрые отношения.

— Ну и что, понравилось?

— Да, будет интересно. Только почему Юпитер... — Клавдий замялся, подыскивая точное слово. — Ну почему именно он это делает с Церерой? Мне кажется, это скорее роль Бахуса. У Юпитера есть Юнона, жена, она никогда бы не позволила такую связь, ибо всегда отличалась ревнивым характером. А Бахус — он пьяница, ветреник, он может дать Церере отведать вина из её же лоз, она опьянеет и тогда вполне может стать легкомысленной на какой-то миг...

Калигула слушал с интересом, понимая правоту Клавдия. Он хотел поддеть сенаторов появлением Юпитера с большим фаллосом, ибо только такие люди достойны уважения и имеют право принимать законы и судить других. Он хотел плюнуть им в лицо, но, послушав Клавдия, подумал, что трогать верховное божество не стоит, его могут не так понять, а гнусное распутство между Бахусом и Церерой растрясёт их не меньше. Тут уж он может не стесняться и вымажет Бахуса дерьмом с головы до ног, да так, что в первых рядах патрициев стошнит от жуткой вони.

— А ты у нас головастенький, дядя! Я так и сделаю! — обрадовался Сапожок. — Приходи на моё представление, я оставлю тебе место в первом ряду.

Он легко сбежал вниз, оглянулся, чтобы помахать рукой дяде, и вдруг увидел в одном из дальних кресел низкорослого Сардака с гладкой лысиной, молча наблюдающего за ним из глубины амфитеатра. И тотчас холодок пробежал по спине.

«Не к добру, не к добру всё это», — прошептал про себя Сапожок, вспомнив свой безносый профиль.

Макрон осушил большую чашу красного терпкого вина и откинулся на подушки. Его широкое лицо с пористой кожей раскраснелось от выпитого. На подносе остывала зажаренная на вертеле нога молодой лани, префект к ней так и не прикоснулся. Сапожок отрезал большой кусок, молча положил на серебряное блюдо, подал гостю, пододвинув миску с зеленью и овощами.

— Не хочу, потом, — отмахнулся глава преторианцев.

— Сардак ходит за мной по пятам, — помедлив, сообщил Калигула.

— Я знаю.

— Что ты знаешь? — всполошился Сапожок.

— Что он выслеживает тебя. И таблички с безносым профилем его работа.

Макрон взглянул на побелевшее от страха лицо Гая Германика, у которого кусок застрял в горле, и еле заметная презрительная усмешка промелькнула на губах.

— Ты хочешь сказать, что Сардак... — внучатый племянник императора стал хватать мокрым ртом воздух, и все остальные слова умерли, не родившись.

— Я ничего не хочу сказать, — отрезал Макрон.

Он бросил выразительный взгляд на дверь, потом на потолок. Калигула подскочил, кинулся к двери, резко распахнул её, но за ней никого не оказалось. Гай оглядел свои покои — каждый уголок, каждый предмет, заглянул даже под кровать.

Калигула пригласил его в гости, и Квинт Макрон принял предложение. Впервые за всё это время. И не только потому, что не видел в этом ничего зазорного для своей репутации — он же дал слово Тиберию присматривать за племянником, — но ещё и потому, что всю последнюю неделю ломал себе голову тяжёлыми раздумьями. Столько он за целую жизнь не передумал. А всё упиралось в то, что гвардейцы, возвращавшиеся из Мизены с виллы Лукулла, по секрету сообщали, что император вот-вот распростится с жизнью. Он уже не мог самостоятельно пройти и шага. Тиберия носили в специальном кресле, кормили уже не с ложечки, а через трубку жидкими кашами, соками, протёртым куриным мясом, яйцами и всем, что можно было превратить в жидкий вид пищи. Он уже не узнавал своих старых слуг, которых звал когда-то по именам, а узрев одну из служанок, правитель неожиданно перепугался.

— Зачем ты приехала, мама? — испуганно забормотал властитель. — Я не хочу тебя видеть, убирайся отсюда! Оставь меня в покое, я хочу умереть свободным, без твоего присмотра! Или ты приехала отравить меня?.. Да, ты снюхалась с Сапожком, ты решила поставить на него! Вон! Вон отсюда! Уберите её от меня! Заприте её в подвал и поставьте охрану! Задушите её! Немедленно!

Если б Тиберий не потерял в тот миг сознание, служанку пришлось бы попросту задушить. Через час он хоть и пришёл в себя, но подняться уже не мог. Лекари дают императору всего неделю жизни. Последние события и заставили Макрона резко пересмотреть своё отношение к Сапожку. Теперь ему необходимо было срочно наладить отношения с Сапожком, да ещё так, чтобы он не заподозрил их вынужденного характера. Вот почему он сидел, развалясь, в его покоях и вёл себя даже несколько грубовато, всем видом подчёркивая, что он пока хозяин положения и его надо упрашивать.

— Ты не хочешь, чтоб я был императором? — вернувшись к столу, напрямую спросил Сапожок. — Ведь он уже труп, он скоро сгниёт заживо, я эту падаль даже на помойку выбросить не могу! Скоро весь Рим превратится в отстойную яму! Ты думаешь, я позволю править империей его лупоглазому внуку Гемеллу? Этому заикающемуся червяку, который боится всего на свете? Да уж лучше пусть Клавдий распоряжается вами! Он не такой глупец, как вы все!

Префект взял с блюда кусок мяса и стал рвать его зубами, казалось слушая Сапожка вполуха. Однако дерзкая речь этого мальчишки чуть не взорвала его, и только чудом он сдержался. Калигула, оценив хладнокровие префекта, снова наполнил чашу первого гвардейца вином.

— Помоги мне, и мы вместе будем править империей! — зашептал Калигула. — Ты и я! Все удовольствия мира будут у наших ног, я осыплю тебя несметными богатствами...

— Зачем они мне? — перебил его Макрон, лениво доедая оленятину. — Кусок мяса да кувшин вина в моём доме всегда найдутся, а восемь ассов и сейчас бренчат в кошельке, чтобы купить на ночь крепкую молодую кобылицу да погонять её в своё удовольствие. А иные пышные патрицианки сами готовы заплатить, лишь бы их взяли в оборот.

Янтарная капля жира застыла на подбородке префекта. Он омыл руки в широкой вазе, вытер их и лицо полотенцем, осушил до конца чашу с красным вином, шумно отрыгнул, усмехнулся, взглянув на вытянутое от страха лицо Сапожка, который не знал, что ответить гостю.

— А станешь богатым, всегда найдётся тот, кто захочет отобрать у тебя твои сокровища. Ещё более сильный, чем ты. И вместе с ними соскребёт с земной доски и твою жизнь. А я хочу ещё пожить. За двадцать лет походов я научился спать на жёсткой земле, питаться водой, хлебом и овечьим сыром. Жена, ты знаешь, набила огромную перину, в которую как в воду проваливаешься, так я две ночи подряд заснуть не мог. Не выдержал, лёг на жёсткий пол и проспал до утра как убитый, поднялся бодрый и радостный. Я не могу есть рыбу, фрукты, грибы, лакомиться разносолами, потому что так устроен мой желудок, он их не принимает. Клянусь, я не знаю, для чего мне нужно много денег. Жена не успевает потратить и те, что я приношу. Мне всего хватает, Сапожок, я не знаю, чего мне ещё желать. И спрашивается: а зачем тогда что-то менять? Ради чего идти на риск? Ответь мне. Может быть, и есть что-то такое, чего я очень хочу, но оно мне пока недоступно, может быть, я этого не знаю. Просвети меня. — Та же еле заметная усмешка проскользнула на его жирных губах.

Несколько секунд Калигула молчал, неподвижно глядя на Макрона. Августейший племянник плохо понимал витиеватую речь Квинта Невия. Ну хорошо, не хочешь денег, не бери, но скажи, за кого ты. За этого мертвеца, который уже ничего не соображает, а значит, против него, Сапожка, скажи честно, чего юлить? Но префект решил схитрить, он считал, что Гай Германик недостоин того, чтобы с ним говорить честно и открыто.

Калигулу это задело, но он не стал выказывать обиду. С хитрецами — по их же расчёту.

— Но есть всё же то, что тебе недоступно, Квинт, — помедлив, проговорил Сапожок.

— И что же это?

— Я знаю, что ты давно жаждешь завалить мою сестру Юлию Друзиллу, но она тебе неподвластна. Она этого не хочет, и ни твоя сила, ни твои деньги тут не помогут. Разве не так?

В зелёных глазах Макрона вспыхнул огонёк похоти.

— А кто поможет? — осторожно поинтересовался он.

— Я могу тебе помочь.

Гость задумался. Ему действительно давно хотелось обладать дочерью знаменитого Германика и правнучкой Августа. Лёгкая, воздушная, словно наполненная свежестью и ароматом лесных ветерков, она единственная из обитателей императорского дворца вызывала восхищение старого вояки, и каждый раз сердце его вздрагивало, едва он видел её.

Сапожок тут попал точно в цель. Теперь оставалось ответить лишь на один вопрос: стоило ли ради этого прерывать нить жизни прежнего императора?

— Разве это плохой договор? — чувствуя слабину начальника гвардии, пошёл в атаку Калигула. — Мы оба получаем то, что хотели, и оба выигрываем. Сейчас ты тоже зависишь от Сардака, он в любую секунду может оборвать и твою жизнь, если мой дед воспылает недоверием к тебе. Возьми того же Сеяна! Казалось бы, не было друга лучше у Тиберия, он вверил ему всю империю, назначил консулом, пообещал в жёны мою сестру. А где ныне его голова?

Макрон нахмурился. Настала пора принять последнее решение: с кем он ныне? Умрёт вместе с догнивающим Тиберием или останется с новым молодым императором? Сапожок умеет находить нужные слова и убеждать. Этого у него не отнять. И сенат племянничек в несколько мгновений укротит. И ему, Макрону, будет всем обязан. Разве этого мало? А ещё Юлия...

— Когда я получу её?

— Ты хочешь сестру прямо сейчас? — встрепенулся Калигула.

— Что ж откладывать. — Префект сам наполнил вином чашу и стал пить медленно, по глотку, причмокивая и облизывая губы. — На вилле Лукулла возникли некоторые сложности, и мне завтра придётся туда выехать. На день, на два...

— И через два дня всё свершится? — У Сапожка от этого предположения пересохло в горле.

— Чего тянуть?

— Да, конечно!

Калигула поднялся и снова сел. Ноги подогнулись.

— Сейчас она придёт к тебе, — прошептал он.

Он встал и вышел из гостиной. Спальня Юлии была рядом, и Сапожок постучал. Послышались её лёгкие шаги, дверь открылась, и она, увидев его, бросилась к нему на шею.

— А я уже начала злиться на тебя. Слышала, как о чём-то бубните с Макроном, и подумала: как он может вести беседы с этим ослом и забыть обо мне! А ты вспомнил, любимый мой!

Она впилась в его рот и долго не разжимала объятий.

— Славненький мой, пойдём в бассейн, я так люблю, когда мы этим занимаемся в воде, что меня уже бьёт нервная дрожь, ну пойдём, пойдём! — зашептала она.

Она схватила его за руку, чтобы вести туда, но он её остановил:

— Подожди, мне надо поговорить с тобой.

— Там и поговорим.

— Нет, лучше здесь.

Она замерла, вглядываясь в его глаза:

— Что опять случилось?

— Ничего. Просто мы договорились с Макроном, что он сам закончит несчастные дни нашего деда и сегодня же вечером провозгласит меня императором.

Юлия просияла, снова бросилась ему на шею:

— И тогда мы сможем пожениться?!

— Конечно!

— Какой ты умный! Наконец-то я стану твоей женой! Как долго я об этом мечтала! — В припадке восторга она даже укусила его мочку уха, и он вскрикнул от боли:

— Ты с ума сошла!

— Ещё бы! Я без ума от счастья!

— Но Макрон поставил мне одно условие, — помрачнев, охладил пыл сестры Калигула.

— Какое?

Сапожок с грустью взглянул на неё и отвёл взгляд.

— Чего он хочет? — не поняла Юлия.

Калигула не ответил, повалился в одежде на кровать, рухнул на белоснежное покрывало в своих пыльных сапожках, голенища которых он столь же лихо, как все преторианцы, подворачивал, потянулся, сладко с подвывом зевнул.

— Он хочет меня?! — догадалась Друзилла.

— А что же ещё?

— А ты не сказал ему, что этого никогда не будет? Что я лучше умру, чем лягу в кровать с этим мерзким животным?! — в гневе воскликнула Друзилла.

— Я пообещал, что ты это сделаешь ради меня.

Юлия была потрясена. Несколько секунд она не могла выговорить ни слова. Сапожок неожиданно поднялся, встал перед сестрой на колени, обнял её ноги.

— Да, он мерзкое животное, тварь, скотина, падаль, — скороговоркой зашептал он. — Но что делать, если другого выхода нет? Сардак ходит за мной по пятам и готовит удавку. Ты хочешь, чтоб он задушил меня? Хочешь, чтоб я умер, да?

— Нет-нет, любимый мой, — она подняла его с колен, — но я хочу принадлежать только тебе. Тебе и больше никому. Мне сейчас трудно это объяснить. Разве вишня родит лимон? И потом, мне ненавистна сама мысль, что кто-то другой будет со мной, я не переживу этого! — Юлия закрыла лицо руками, залилась слезами, упав на постель.

Калигула не ожидал такого поворота. Ему самому было неприятно отдавать свою нежную голубку в лапы грубого преторианца, которого, казалось, грязная, грубая шлюха возбудила бы гораздо сильнее, нежели чистая и прекрасная Юлия. Но Сапожок понимал: когда питаешься одной солониной с чёрствым, прогорклым хлебом, иногда хочется полакомиться и сочным барашком с горячими тонкими лепёшками. Никто только не знал, придётся ли старому гвардейцу по вкусу такая резкая перемена блюд.

Гай Германии нахмурился, присел на кровать, погладил Юлию по спине. Она успокаивалась.

— Хорошо, не надо плакать, — проговорил он. — Я пойду и откажу Макрону...

Юлия поднялась, упала ему на грудь. Сапожок обнял её.

— Я люблю тебя, — сквозь слёзы прошептала она. — А ты? Ты любишь меня?

— Неужели ты в этом сомневаешься, голубка моя? Но давай простимся...

— Как... простимся? — Юлия обратила к нему заплаканное лицо.

— Через несколько дней Сардак убьёт меня. Дощечки с безносым профилем были предупреждением. А приказ исходит от Тиберия.

— Но...

— Я знаю! — твёрдо сказал он. — Неужели ты думаешь, я бы смог пойти на эти страшные условия Макрона, если б мне ничего не угрожало? Да никогда! Но ради твоих маленьких грудок, похожих на двух голубков с нежными клювиками, ради твоей мшистой норки, где любит греться мой юркий мышонок, ради твоего язычка, похожего на огонь, умеющий разжигать всё на свете, ради твоих ног, бёдер я готов умереть! — Калигула настолько поверил в сказанное им, что слёзы выступили на его глазах.

— Твои слова как амброзия богов! — Юлия обняла его с такой страстью, что чуть не задушила в своих объятиях.

Гай Германии закашлялся, сполз с кровати. Он немного наигрывал, как это делал всегда, но всегда столь естественно, что заподозрить его в неискренности было невозможно.

— Я сделаю всё, что ты скажешь! — смахнув слезу, самозабвенно проговорила она. — Некоторое время будет противно, я буду казаться себе грязной, отвратной, но потом это пройдёт. Только не выходи, я не хочу, чтоб ты видел!

Юлия вышла, но тут же вернулась, подошла к столику, открыла шкатулку, достала флакон с маслом кипариса, капнула на палец, смазав несколько точек на своём теле. Эфирное снадобье защищало душу от чужих дурных проникновений. Она поправила платье, подошла к двери, кокетливо покачивая бёдрами. Обернулась с ухмылкой на лице.

— А у него, насколько я знаю, потолще твоего! Меня это уже возбуждает! — хохотнула и вышла за дверь.

— Шлюха, — прошипел ей вслед Калигула.

4

В своё время Ливия, желая порадеть родному внуку в его учёных изысканиях, наняла ему четверых греков вольноотпущенников. Когда-то их привезли в Рим рабами, но они благодаря уму, стараниям и таланту сумели скопить денег, купить вольную и работать уже по найму. Из пятидесяти кандидатов Клавдий отобрал себе в помощь четверых секретарей. Нарцисс отвечал за письма, архив и переписку, Полибий за библиотеку и поступление новых рукописей, Каллист, имевший безукоризненный почерк, подрабатывал писцом, Паллант ведал всеми делами, помогая Кальпурнии, каковая исполняла обязанности служанки, любовницы и экономки в счётных и иных делах. Из всей четвёрки самым богатым был Паллант, он мог не утруждать себя работой, но его привлекала возможность бывать в императорском дворце, расширять свои деловые связи и знать намерения правителя. Он посещал Клавдия два-три раза в неделю, не больше, в то время как остальные находились при нём постоянно, и работа находилась всегда. Поступали новые папирусы, ветшали старые, и приходилось их переписывать, приводить в порядок библиотеку, отвечать на письма. К услугам племянника прибегала и императорская канцелярия, ибо лучших переводчиков и каллиграфов даже у них не было.

Работал Клавдий с помощниками с утра до обеда. Сам разбирал письма Цезаря, диктовал комментарии, набрасывал план биографий тех, с кем вёл переписку великий устроитель империи. Около двух часов дня Клавдий обедал. Обычно вдвоём с Кальпурнией в большой мраморной столовой. Ел, лёжа на широкой скамье, шумно сопел, изредка делая небольшие перерывы, чтобы пища умялась в желудке. Пожирал всё без разбора, зачастую переедал и тогда ложился на живот, чтобы ловкие слуги вставили ему в рот перо, дабы освободиться от излишков. После обеда Кальпурния костяными палочками чесала ему пятки, и он засыпал, грозно похрапывая. Спал часа два-три, потом просыпался, принимал ванну, одевался и шёл принимать работу у своих помощников, а порой и сам садился на часок за те же письма.

Так проходили дни. Изучение культуры, письменности и обычаев этрусков, разбор архивов, переписка, обильные обеды, ванны, изредка, когда нападала похоть, он требовал от Кальпурнии девочек или принимал её ласки. Всё шло спокойно и размеренно. Иногда приходил в гости Луций Вителлий. Тиберий отправил его наместником в Сирию, где он успешно служил, однако, бывая в Риме, Луций всегда навещал всех обитателей императорского дворца, каждому привозил подарки, умел сказать и ласковое слово.

Небольшого роста, лысоватый, с необычайно живым и выразительным лицом, он умел слушать собеседника, при этом сочувствуя л принимая такое живейшее участие в рассказе другого, что казалось, никто другой, даже самый близкий человек, не поймёт тебя столь глубоко и сердечно. Вителлий никогда не спорил, всегда вставал на сторону собеседника, одобрительно кивая, причмокивая, издавая громкие восклицания, и с ним всегда хотелось поделиться самым сокровенным. При этом он никогда не передавал чужие тайны посторонним и благодаря этим качествам сумел завоевать симпатии Тиберия, Калигулы и Клавдия одновременно. Даже Ливия на старости лет успела его полюбить, ибо он и ей оказал несколько мелких услуг. Впрочем, такой уж он имел добрый нрав: приходя к Клавдию, Луций угождал и Нарциссу, и Кальпурнии, понимая, что их расположение и доверие принесут ему больше пользы, нежели скрытая вражда.

И ещё угодник Вителлий выказал невероятное чутьё на происходящее, объявившись в Риме в те дни, когда жизнь Тиберия неотвратимо угасала с каждой минутой. Он помчался во дворец, привёз много подарков Калигуле, не забыв передать сладости и Гемеллу, но скрытно, так, чтобы Сапожку о том не донесли, а облизав Гая Германика, решил зайти к Клавдию, приготовив и для него необычный подарок: несколько коротких записок Марка Антония из Антиохии, в бытность когда великий полководец управлял восточными владениями Рима. Коротенькие записки так растрогали внука Ливии, что тот призвал слуг, велел принести вина, сладостей и фруктов, а затем оставил Луция обедать. В таком щедром гостеприимстве крылась и своя тайная причина: Клавдию не терпелось рассказать старому другу о встрече с Юноной и о той влюблённости, каковая кипела в его сердце.

— Я не знаю, что со мной, Луций, но сейчас почти ничем не занимаюсь, а только сижу и думаю о ней, своей Юноне! — проглотив черепаший суп и выкладывая себе на большое серебряное блюдо зажаренную на вертеле лопатку ягнёнка, набрав овощей, риса, трёх запечённых в глине голубей и успевая с жадностью набивать утробу, взахлёб рассказывал Клавдий. Когда он приходил в сильное волнение, то становился необычайно прожорлив. — Я видел утром, как она, нежный лепесток, стояла рядом с Церерой и, склонив лёгкую курчавую головку, смотрела на Юпитера, а я не мог оторвать от неё восхищенных глаз. Я смотрел на линии её фигуры, и меня била нервная дрожь. Со мной происходило какое-то безумие, Луций! И не поверишь — впервые! Ты знаешь, бабушка сама мне находила жён, красивых, покладистых, но, пожив с ними недолго, я разводился и нисколько не жалел об этом. Даже Кальпурния, которой я дорожу и по сей день, не вызывает во мне того болезненного озноба, когда ты способен на любое безумство и смерть кажется мелким и ничтожным обстоятельством, ничего не меняющим в твоей судьбе! — Клавдий выдержал паузу, пытаясь отдышаться, ибо так разволновался, что у него задрожали руки.

При этом он ещё и заикался, не выговаривал половину букв, обрывал фразы, в результате чего его речь превращалась в некую бесформенную массу, подобно той, которой он набивал свой огромный живот. Слушать и понимать его речь мог только безропотный и льстивый Луций Вителлий, наделённый ангельским терпением и выдержкой.

— Юнона стояла рядом с Церерой и смотрела на Юпитера, — скрывая недоумение, повторил гость, силясь понять, что могли бы означать эти слова.

— Да! — воскликнул Клавдий. — И мне так хотелось быть на месте Юпитера...

— Это происходило в храме, — уточнил Луций.

— Нет, здесь, сегодня! Но встретил я божественную Юнону намного раньше, она вдруг заглянула в термы, где служанки натирали моё тело целебными мазями, увидела меня, застыла на пороге и ласково рассмеялась. Я сразу узнал её! Она уже являлась мне.

— В твоих видениях! — загораясь его рассказом, воскликнул Вителлий.

— Нет, наяву! В том-то и чудо: наяву! — выкрикнул Клавдий и требовательно стукнул кулаком по столу.

— Да, это действительно чудо, — тотчас с жаром согласился Вителлий, решив больше ничего не уточнять, ибо, если внуку Ливии хочется, чтобы Юнона с Церерой и Юпитером свободно расхаживали по дворцу, заглядывали в термы, резвились и посылали всем ласковые улыбочки, то что в этом уж такого необычного. Всё как всегда. И хуже всего обнаружить в таких вещах своё непонимание.

— Мне не с кем поговорить об этом, Луций, но я чувствую в сердце своём ту божественную любовь, которую воспевали Гомер, Сапфо, Катулл, наш Овидий. Уж не знаю, радоваться мне или плакать. Сам видишь, я дожил до седых волос, а веду себя как мальчишка. Лучшая часть жизни развеяна по ветру, а мне кажется, я только начинаю жить. Всё спуталось, перемешалось... Жаль, нет бабушки!

— Да, жалко бабушку, — с готовностью поддакнул Вителлий.

— Что же мне делать, Луций?

Вителлий на мгновение задумался, ибо не знал, что вообще делают в таких случаях, когда влюбляются в богинь, разгуливающих по дворцу, однако держать долгую паузу было неудобно.

— А если совершить жертвоприношение? — неуверенно подсказал наместник Сирии.

— Кому? Моей Юноне? — нахмурившись, удивился Клавдий.

— Ну да... — Луций сразу же понял, что ляпнул совсем не то, но ничего другого придумать больше не мог.

Слуга убрал пустые блюда из-под ягнёнка, которого несчастный влюблённый прикончил в один присест, а также огромный поднос, на котором недавно лежало двадцать запечённых голубей, убрал груды костей, пустые миски из-под жареной рыбы и принёс огромную вазу с гроздьями винограда, спелыми персиками, грушами, абрикосами и другими, более диковинными плодами. Клавдий мгновенно шумно захрустел, зачавкал, и сладкий сок заструился по его двойному подбородку на белоснежную тогу.

— Бери-бери, не стесняйся, — промычал он, раздумывая о своём, потом спросил: — Ты имеешь в виду совершить жертвоприношение той Юноне или этой?

— И той... и этой... — вспотев от напряжения, ответил Вителлий.

— Ну той — понятно. А какое этой?

— Такое... — Луций изобразил замысловатым жестом нечто непонятное, и Клавдий задумался.

— А может быть, ты и прав, она ждёт от меня жертвы, поступка! — вдохновенно выговорил он.

— Да, конечно! — тотчас поддержал его Луций.

— Хорошо. Надо сделать ей предложение! Попросить стать моей женой! А?.. Как думаешь? — загорелся внук Ливии.

Луций застыл в напряжении, ибо своим ослабевшим умом не понимал, как можно сделать предложение богине, пусть и гуляющей иногда по дворцу и заглядывающей в термы. Он видел только, что Клавдию этого очень хочется.

— Что ж, замечательная мысль, — вытирая платком лицо, пробормотал Вителлий.

— Так я и сделаю! — решительно сказал Клавдий. — И сегодня же! Нет, завтра же, — помедлив, определился он. — А лучше через неделю или две... Или попрошу племянника Гая Германика. Говорят, он станет после дяди императором. Он мне не откажет и сосватает её. Да, так я и сделаю!

Тиберий уже не вставал. Ноги не держали его, и лекари придумали для императора пробковое ложе, на котором он плавал в бассейне, а двое слуг в это время поливали властителя солёной водой. Он почти не говорил. После четырёх часов пребывания на воде его переносили в покои, кормили из трубочки, и он засыпал часа на три. Все с замиранием сердца ждали, что правитель может и не проснуться. Но он просыпался, начинал стонать, это значило, что он помочился под себя, надо нести его в тёплый бассейн, менять простыни, докладывать о текущих делах — на чём Тиберий настаивал в обязательном порядке и даже принимал важные государственные решения, правда, не без подсказки своих советников — и снова кормить через тонкую камышовую трубочку. Один из лекарей, наблюдая за самодержцем, сказал, что Тиберий сможет прожить в таком состоянии полгода, а то и больше, ибо в светлых глазах мелькали весьма здравые отблески, подтверждавшие, что дух императора ещё силён и он не даст ему раньше срока сойти в могилу.

Макрон приехал в Мизену на следующий день к вечеру. Его появлению удивились, но не потому что не ждали, наоборот, ожидали и с утра по распоряжению императора послали гонца за префектом — и удивились тому, как быстро он объявился. Однако с гонцом они разминулись, только и всего. Его встретил трибун Кассий Херея, кому была поручена на Капри и в Мизене охрана императора, повёл сразу в его покои, но Тиберий заснул пять минут назад, и лекари попросили, если нет срочных вестей, требующих экстренного внимания властителя, подождать хотя бы пару часов.

— Мои вести подождут, — сказал Квинт, взглянув на Кассия, и тот кивнул в ответ.

Макрон приметил Херею ещё в 16 году, когда они ходили покорять германские племена под командованием Германика, родного племянника Тиберия. Высокий, плечистый, с густой шапкой чёрных курчавых волос, имевший в подчинении центурию в то время, он одним своим видом внушал к себе уважение подчинённых и наводил страх на врагов. Квинт Невий ходил тогда в трибунах, которому подчинялось сразу несколько легионов, и сразу же приблизил к себе Кассия, ибо сам являлся доверенным лицом Германика. Так Херея и Макрон подружились, и за прошедшие одиннадцать лет их дружба упрочилась, и ни один из них ни в чём не мог упрекнуть другого.

— Сардак уехал? — спросил Макрон.

— Час назад.

— Как самочувствие императора?

— Как обычно.

— Сколько гвардейцев в охране?

— Четверо.

Трибун провёл префекта в свои покои, находившиеся рядом со спальней императора. Они состояли из двух комнат: спальни и веранды, выходившей на море, которое тихо плескалось в десяти шагах. Трибун пригласил слугу, который омыл ноги Макрона, принёс воды для рук, тела и лица, подал свежую тогу, накрыл на стол. Путь до Мизены занял у начальника гвардии почти весь день, и Макрон немного устал, а потому неторопливо раздумывал, когда ему лучше исполнить то, что он пообещал Калигуле. Префект не сомневался, что Кассий ему поможет, а преторианцы не проронят ни слова. Лекари также безропотно подтвердят кончину правителя, и ни у кого не возникнет сомнений, что она произошла естественным путём, настолько плачевно нынешнее состояние императора. Они с Хереем совершат благо и дадут империи молодого энергичного государя, который вдохнёт в неё новую жизнь.

Мартовское солнце так нажгло за день лицо, что щёки и нос до сих пор горели, и префект смазал его прохладным оливковым маслом. Впрочем, Макрон сжёг его ещё раньше, во время африканских походов, и за глаза его даже называли «меднорожим», а потому бледнее лицо всё равно не будет.

Слуга накрыл стол на веранде. День хоть и угасал и красный шар солнца неумолимо опускался к воде, чтобы потонуть в искрящихся водах тёплого неаполитанского залива, но свет ещё разливался по всей его дали, играл в листве, точно заворожённый беспокойной перекличкой дроздов, затеявших её в кипарисовой аллее.

Макрон давно мечтал вырваться из шумного Рима на этот благословенный берег, и даже мысль о скором убийстве не отравляла того наслаждения, которое он сейчас испытывал, впитывая взглядом, слухом, носом краски, звуки и запахи уходящего дня.

Конечно, хорошо бы пожить здесь неделю-другую и ни о чём не думать.

Кассий угощал его устрицами, миногами и печёной рыбой. В Риме это стоило дорого, а здесь дешевле мяса. Но Квинт так устал, что и есть не хотелось. Он съел пол-лепёшки с сыром и одну рыбёшку, отведал белого вина. Хозяин, сидя напротив за столом, молчал, ожидая, что префект сам начнёт беседу. Но Макрон не торопился переходить к делу. Да и что это за дело, которое легче всего осуществить ночью обычным для него способом: подушку на лицо, и через двадцать — тридцать секунд всё кончено. Сейчас же надо отдохнуть после дороги, полюбоваться этим потрясающим закатом, ибо завтра с утра опять в дорогу. Прощаясь, Сапожок умолял прислать сразу же хотя бы гонца, а лучше поторопиться самому. Калигула хотел, чтобы гвардия ему сразу присягнула, а на то, как поведут себя сенаторы, Германику наплевать. Он их терпеть не мог. Потому Квинту придётся поторопиться и полюбоваться этими красотами позже. Хотя весной нет той изнуряющей жары, какая бывает летом, всё цветёт, и воздух напоен ароматами цветов и деревьев.

— Я не хочу ни во что вмешиваться, Квинт, ты лучше меня во всём разбираешься, — неожиданно заговорил Кассий, — но поскольку ты приехал тоже с серьёзным намерением, то я для начала хотел бы передать тебе просьбу Тиберия. Именно тебе. Он сказал одно: «Тиберий Гемелл!» Повторил это несколько раз. Имелось в виду, что он хочет, чтобы ему наследовал его прямой внук. И ещё он сказал, что про измену Сапожка ты сам всё знаешь. Вот почему он и послал за тобой.

Макрон нахмурился. Прибудь гонец на день раньше, и никаких бы препон для исполнения запоздалого желания властителя не было бы, а сейчас он уже дал слово.

— Ты уже пообещал Сапожку?

Квинт кивнул.

— Ты в нём уверен?

Префект пожал плечами.

— На словах обещал все земные блага, но когда мы с тобой верили пустой риторике? — усмехнулся Макрон. — Тут есть ещё одна сложность. Сапожка уже сегодня поддерживают гвардейцы. Ты знаешь почему. Гемелла же никто не знает, и я боюсь, что если завтра прикажу своим гвардейцам присягнуть ему, то они могут меня и не послушать. Тиберий сам несколько раз громогласно объявлял при советниках своим наследником Калигулу, и нас могут заподозрить даже в измене, ибо за два дня никто таких перемен не производит. Нам с тобой могут и не поверить, понимаешь?!

Кассий помедлил и кивнул.

— И ещё: я встречался несколько раз с Гемеллом. Он слишком молод, ему всего восемнадцать лет, очень неохотно со мной разговаривал. Что от него ждать — неизвестно.

Херея молчал, обдумывая слова старого друга.

— Сапожок мне показался хитрым и подловатым, — заметил он.

— Они все стоят друг друга. Тиберий, перед тем как уничтожить Сеяна, сделал префекта консулом, а затем дал согласие на брак с внучатой племянницей, возвышая его до своего уровня. Луций расслабился. А потом император вызвал меня, назначил префектом гвардии, приказав уничтожить Сеяна. Идеальных правителей не бывает, и мы должны поддерживать тех, кого хотя бы мало-мальски знаем и чей расклад на данное время предпочтительнее.

Кассий не ответил, допил вино, но по его виду было понятно, что в душе он согласен с Квинтом.

— Сегодня ведь шестнадцатое марта! — помолчав, вдруг воскликнул Макрон. — Первый день после мартовских ид. Это знаменательная дата, тебе не кажется?

Херея взглянул на префекта и утвердительно кивнул.

...Пурпурный диск солнца медленно погрузился в море, ветер усилился, и ночь принесла знобкий холодок со стороны моря. Тьма зашелестела мелкими волнами, накатывающими на песок. В лунном свете они были похожи на серебристых зверьков, бегущих стремительной стаей. Преторианцы, стоявшие у дверей императорской спальни, вытянулись, увидев вместе префекта и трибуна, и молчаливо пропустили их к спящему правителю. Луна вырезала острый клин в просторной зале, посредине которой под балдахином возвышалась постель Тиберия. Они подошли к постели. Тело было накрыто тонкой шёлковой простыней, но на плечах просвечивались через ткань язвы. Рядом с постелью стояли курительницы с благовониями, которые заглушали гнилостный дух, исходящий от тела. Властитель спал как мертвец, даже дыхания не было слышно. Если б не эта зараза, обезобразившая его лицо и тело, для своих семидесяти девяти сын Ливии вовсе не выглядел таким уж дряхлым стариком. Но проклятая болезнь догрызала его крепкое тело.

Макрон взял подушку, лежавшую рядом, приготовился, потом кивнул Кассию. Тот проглотил комок, вставший в горле, схватил Тиберия за ноги, а префект в то же мгновение всем телом навалился на августейшего, закрыв его лицо подушкой. Властитель даже не сразу понял, что происходит, но, ощутив удушье, попробовал сбросить с себя неподъёмный груз, однако начальник гвардии обладал немалой силой и был готов к сопротивлению. Херея же держал ноги мёртвой хваткой. Лишённый дыхания, император ещё несколько раз дёрнулся и затих. Судороги пробежали по его телу. Главный преторианец почти минуту ещё держал подушку, потом убрал её, вглядываясь в застывший лик властителя. Тиберий, широко раскрыв глаза, казалось, с удивлением смотрел на префекта. Квинт Невий закрыл их, поправил простыню, привёл в порядок сбившиеся седые пряди редких волос властителя.

— Вот и всё, — прошептал он.

— Сардак очень огорчится, что не присутствовал при последнем вдохе повелителя, — нервно усмехнулся Кассий, стараясь подавить страх.

Оба опасались теперь только безумных фурий, богинь мести, которые наказывали людей за совершенные ими тяжкие преступления. Пристав к человеку, они порой доводили его своими истязаниями до смерти. Потому рядом с мёртвым властителем префект с трибуном задерживаться не стали. Вышли из спальни на цыпочках, стараясь не шуметь. Гвардейцы снова вытянулись. Макрон придирчиво оглядел своих подопечных, поправил кожаный пояс у одного из них.

— Идите отдыхать, ребятки, — помедлив, проговорил префект. — Отец наш угас навсегда. Вы ему понадобитесь теперь лишь для того, чтобы отдать воинские почести и проводить в последний путь.

Преторианцы замерли, услышав о смерти правителя, и Макрону пришлось повторить свой приказ, лишь после этого охранники покинули свой пост. Кассий Херея немедля пригласил лекарей, рассказал им, как Тиберий, проснувшись час назад, призвал к себе его и начальника гвардии, стал подробно расспрашивать префекта о событиях, происходящих в Риме, и вдруг на полуслове запнулся и затих навсегда. Макрон подтвердил слова трибуна.

— Я завтра повезу императора в Рим, а потому приведите его в надлежащий вид, оденьте в лучшие одежды, скройте по мере возможности язвы. Вы знаете, что вам надо делать, — горестным тоном добавил он.

Они вернулись на половину трибуна, омыли руки тёплой водой, хозяин наполнил чаши вином.

— Я надеюсь, его величество меня не осудит, он сам подумывал об этом, страдая от осознания того, что вот так заживо гниёт у всех на глазах, — помолчав, проговорил в тишине Квинт Невий. — И, встретившись с ним в Аиде, я без стыда взгляну ему в лицо. Как воин, он поймёт и простит меня...

Они молча выпили. Лунная дорожка широкой полосой уходила к горизонту, переливаясь золотом на лёгких волнах, и префект невольно залюбовался ею. Как грозные стражи, высились вдоль берега кипарисы, застыв, словно в удивлении от захватывающей дух картины моря. Будто виноградные перезревшие гроздья звёзды россыпями горели на небосклоне, рискуя каждое мгновение упасть в воду.

— Странно, его уже нет, а мир по-прежнему красив и ярок. И миру никакого дела нет, что кто-то умер, а кто-то ещё продолжает жить, — философски заметил Квинт Невий. — Разве мы его хозяева? Нет, мы робкие гости на этом пиру, сидящие на краешке стола в ожидании ухода. Что-то я разболтался, не находишь?

Кассий не ответил. Его до сих пор ещё сотрясали волны озноба, и даже чаша неразбавленного вина не придала ему мужества.

— Ладно, давай выпьем за нового правителя империи! За Сапожка! За императора, которого любят мои гвардейцы! — громогласно провозгласил первый преторианец, и взор его потеплел. — Надеюсь, и нас с тобой он не забудет.

Он единым махом влил в себя полную чашу вина, но в тот же миг поперхнулся, закашлялся, выпучив глаза от натуги. Кассий, бросившись к префекту, стал колотить его по спине.

— Не пойму, что случилось, — прохрипел Квинт. — Точно кто-то толкнул под руку...

Кассий застыл на месте. Квинт Невий взглянул на его побелевшее лицо и усмехнулся:

— Покойники не оживают. Да и я не в первый раз такие дела справляю. — Макрон вытер губы, взглянул на горящую лунную дорожку. — По возвращении в Рим принесём жертвоприношения Юпитеру. Тиберий был неплохой правитель. Мне лично грех на него жаловаться.

5

За пятью огромными свадебными столами, установленными в большом зале императорского дворца, названном в честь Юпитера, сидело более трёхсот приглашённых гостей. Столы ломились от яств, перемены блюд следовали каждые десять — пятнадцать минут. Кое-кто из старых сановных аристократов, бывавших на знаменитых пирах Лукулла, с усмешкой отмечал, что к столу внука Ливии не подают столь изысканных и дорогих блюд, как запечённые языки фламинго и жаркое из павлиньих мозгов, однако рыбья печень среди закусок на столах появлялась, и фаршированную щуку, выловленную меж двух мостов на Тибре, слуги приносили, как и нежных молочных поросят, и фаршированную морковь, и соусы, и устрицы, и мидий, и даже большую свинью по-троянски, начиненную колбасами, паштетами и чёрным пудингом, приготовленную по рецепту из поваренной книги известного в прошлом кулинара и гурмана Гавия Апиция, не говоря уж о зажаренных на вертеле и запечённых в глине гусях, утках, курах, голубях и перепёлках. Руки омывали не водой, а разбавленным кислым вином, а на десерт подавали огромные подносы со сладкими фруктами, пастилой, мёдом и орехами.

Во время перемены блюд выступали известные римские танцовщицы и флейтистки. Их гибкость, лёгкость, красота и изящество движений потрясали, а чарующие звуки заставляли забывать о пиршестве.

Невеста в белой шёлковой столе и оранжевой вуали, притенявшей счастливое лицо, сидела рядом с Клавдием и время от времени посматривала на своё золотое обручальное кольцо, на безымянном пальце. Одно оно, украшенное драгоценными камнями, стоило треть миллиона сестерциев, не говоря уже о серебряных браслетах и больших рубиновых брошах, скреплявших на смуглых плечах Валерии подвенечную столу. Все эти подарки сделал невесте жених, и она в один миг сделалась одной из богатых матрон Рима. Этим большей частью и объяснялось её радостное настроение, ибо впервые она сидела в центре столь богатого застолья, на которое собрались все самые знаменитые люди Рима, и каждый из них, поднимая чашу с вином, славил её красоту и их будущий брак. Чёрные кудри Мессалины, разделённые на густые пряди, были обвязаны цветными лентами, а сзади собраны в пучок — так убирали волосы всем новобрачным.

Тосты, здравицы, прославления в стихах и прозе слышались постоянно. Выступил даже Луций Сенека Младший. Все ожидали от него насмешек и злых иронических замет, но, на удивление всем, он, обратившись к невесте, процитировал знаменитые строчки гречанки Сапфо, посвящённые Венере:

— Тот, кто может лицом к лицу видеть тебя, мне кажется равным богам! Твоя улыбка разжигает мою любовь, и ею восторгается сердце. Едва я вижу тебя, мои уста немеют... — на этом философ закончил, окончательно разочаровав охальников, ибо дальше Сапфо рассказывала о неистовстве своей плоти. Все знали, что стихи были обращены к одной из её любовниц, и тост прозвучал бы двусмысленно и оскорбительно, если бы Луций Сенека Младший дочитал их до конца.

— А мне говорили, что его язык начинен перцем, — с удивлением заметила Мессалина.

— Он слишком умён, чтобы не ведать, когда и где надлежит насмешничать, — ответил Клавдий.

Свадьба ещё не закончилась, когда к молодым подскочил разгорячённый вином Сапожок. Он, под угрозой своей смерти приказавший Мессалине выйти замуж за дядю, брызгая слюной, зашептал на ухо Клавдию — так, чтобы слышала и супруга:

— Ты ещё не забыл, дядюшка, что император первым должен опробовать невесту, таков ныне мой закон. Поэтому не переживай, я отлучусь с твоей красоткой ненадолго в спальню, а к концу застолья возвращу её тебе в целости и сохранности. — Калигула даже хлопнул Клавдия по плечу, словно наперёд зная, что возражений не будет. — Разве что немного покусаю! — Он заливисто рассмеялся.

— Нет, я этого не хочу, — покрывшись потом, пробормотал Клавдий. — Я прошу тебя не делать этого, она моя жена, не омрачай сегодня моего счастья.

Калигула облизнул мокрый рот, пытаясь вернуть улыбку, но она вышла горькой, словно он разжевал стебель полынника, Валерия, слышавшая этот разговор, сидела напряжённая, как тетива лука.

— Не забывай, дядюшка, ты разговариваешь с императором, а свои законы я менять не могу да и не намерен! — зловеще произнёс Калигула.

— Я помню, — выдержав паузу, жёстко сказал Клавдий. — Как и то, что никаких законов об императорском праве первой брачной ночи римский сенат не утверждал.

— Закон — это я, дядюшка! — прорычал Калигула и, погладив оголённое плечо невесты, шепнул ей: — Вставай, киска, и ступай в мою спальню!

Мессалина, помедлив, поднялась из-за стола. Лицо Клавдия, который не был пьян, лишь пригубливал чашу с вином, покрылось красными пятнами.

— Сиди! — грозно приказал он Валерии.

Та села. Сапожок усмехнулся, большим ножом отрезал себе кусок мяса от ноги молодого барашка, только что принесённого слугами, и несколько секунд молча жевал.

— Ты хочешь, чтобы я перерезал твою жирную шею, дядя, прямо за этим столом? — дожёвывая мясо, по слогам произнёс Сапожок. — Бедная девочка останется вдовой, а спать с ними мне не нравится. Я люблю невест в белом. Ступай в мою спальню!

Мессалина снова поднялась.

— Сидеть! — побагровев, прорычал Клавдий и поднялся из-за стола, встав вровень с Сапожком.

— Виват семье Цезарей! Виват Клавдию и Гаю Германику! — закричал сидевший неподалёку Макрон. Он тотчас понял, из-за чего возник спор, и теперь пытался спасти внука Ливии.

— Виват! Виват! — грянули гости, подняв чаши.

Сапожок бросил на Макрона ненавидящий взгляд, и змеиная улыбка скользнула по его мокрому рту.

— Виват, виват! — визгливо отозвался он, схватил чашу Клавдия и залпом опустошил её.

Гости снова заняли свои места, Мессалина же продолжала стоять.

— Сядь, — уже мягче сказал ей Клавдий, и она послушалась мужа.

— Ну что ж, пока погуляйте на воле, мои свадебные барашки! — зло процедил Сапожок и удалился со свадебного пира.

— Зря ты с ним так, ни одна из невест в Риме ещё не осмелилась противоречить ему. И со мной бы ничего не случилось, подумаешь... — Она уже хотела сказать, что всей мороки вышло бы на полчаса, не говоря уже об удовольствии, которое Мессалина всегда при этом испытывала, но вовремя себя остановила: ни к чему пока сердить супруга, который неожиданно для неё оказался столь ревнив, что она не на шутку испугалась. Вот уж новость.

— Пока я с тобой, никто не посмеет тебя обидеть! — твёрдо сказал Клавдий.

Эта сцена прошла незамеченной для многих. Вино лилось рекой, и захмелевшие гости почти не обращали внимания на жениха с невестой. Лишь Макрон почувствовал, как холодок пробежал у него по спине. Он сам не понимал, кто его дёрнул за язык и чего ради он взялся спасать этого рыхляка из рода Цезарей. Да, ему понравилась его смелость, отвага, понравилось и то, как августейшего охальника впервые отхлестали по мокрым губам и тому ничего не оставалось, как убраться восвояси. Но вот встревать в родственную свару, да ещё против самодержца, Макрону бы не следовало. Его отношения с Сапожком так и оставались прохладными. Калигула, казалось, забыл о смерти Юлии — она покончила с собой, проведя четыре часа в душных объятиях префекта — и о тех гневных словах, которые бросил в лицо префекту, обвинив его в её смерти; утешился, правда, Сапожок быстро — в объятиях своей старшей сестры Агриппины, но взгляды, что он бросал в сторону Макрона, ничего хорошего не сулили. Никто из приближённых к императорской семье не ожидал, что Клавдий проявит недюжинную твёрдость и откажет августейшему племяннику, чьего безумного нрава боялись ныне многие в империи. Даже сенаторы робели, не смея оспаривать диктат молодого властителя, который недавно, выступая в сенате, предложил возвести в звание консула своего жеребца по кличке Быстроногий.

— Считаю, что он бы справился со своими обязанностями ничуть не хуже тех, кто исполнял эту должность до него, — серьёзным тоном заявил он, и шестьсот патрициев несколько мгновений не могли проронить ни слова, потрясённые этим заявлением.

Ещё века не прошло, когда в сенате республиканцы убили Цезаря за то, что он возжелал стать самодержцем и надеть лавровый венец, однако Август с Тиберием сумели быстро вытравить из своих сограждан дух вольности, и Калигула мог уже безумствовать, не боясь, что его освищут или заколют кинжалами. Право первой ночи с невестой на любой свадьбе Сапожок хоть и установил негласно, но пользовался им, не считаясь ни с чьими привилегиями, объявив, что все равны перед императором и обязаны подчиняться любым его прихотям.

Калигула нервно грыз ногти, запёршись у себя в спальне. В его воспалённом воображении одна за другой мелькали картины страшной мести: то он мысленно отправлял дядю вместе с его молоденькой женой на один из дальних островов, где их ждала голодная смерть, как любил делать Тиберий, устраняя неугодных, то он представлял дядю привязанным к креслу, и на его глазах Сапожок грубо насиловал Мессалину, заставляя любителя древней учёности мучиться и страдать, то отдавал его жену на потребу своим преторианцам, а Клавдию запрещал даже переступать порог своей комнаты, то обвинял его в покушении на свою жизнь и прилюдно отрубал мятежнику голову, сам наблюдая за муками слабоумного родича. Но ни одно из этих наказаний не приносило желанного удовлетворения. Что-то сопротивлялось этой мести. Да и сенат понемногу роптал, наблюдая за его своеволием. Сапожка это мало трогало, а вот тухлые яйца, которые разбивали о его каменный лик у стен Курии, вызывали сильное озлобление. Не мог же он выставить гвардейский караул, чтобы охранять свой памятник. Над ним ещё больше стали бы смеяться. Луций Сенека острил, что сенаторам надо выучиться стоять в стойле и есть сено, как Быстроногий, императору это понравится больше, нежели их краснобайство и указы. Калигула пригрозил отрезать язык философу, й на следующий день тот пришёл в сенат с заклеенным ртом. Но одно дело Сенека, который привык насмешничать над всеми, другое дело дядя. Кто, как не Сапожок, заставил эту шлюху стать женой толстячка? Да если б Калигула захотел, он в любой час мог воспользоваться её прелестями, но Гай Германии придумал традицию: входя первым в девственное лоно невесты, он тем самым как бы благословлял брак. Всех осчастливить властитель не в состоянии, но избранные должны этому радоваться. Кто, как не Сапожок, расщедрился и закатил ради дяди этот лукуллов пир?! Речь шла о чести рода Цезарей, и он не пожалел пяти миллионов сестерциев, взятых из государственной казны. Разве стоит эта узкобёдрая шлюха пяти миллионов? И кем возомнил себя его слабоумный родственник? Новым императором?

— Неблагодарная свинья! Свинья! — в ярости выкрикнул Сапожок.

Сенат возроптал после того, как Калигула предал смерти Юлия Кания, знатного римлянина и философа, всю жизнь изучавшего мимолётные состояния, порывы и движения человеческой души. Мыслитель решил взять в жёны юную девственницу из далёкой провинции, нежную, как дикая роза, ей даже не исполнилось двенадцати. Когда её показали Гаю Германику, властитель так загорелся, что у него потекли слюни. Император явился на свадьбу и в разгар торжества так же ласково объявил философу, что хочет стать покровителем их семейного очага, а для этого он должен первым лечь с невестой на их брачное ложе. Философ побагровел и ответил отказом. Сапожок настаивал. Тогда Каний поднялся и заявил, что умрёт, но не даст осквернить чистоту своей возлюбленной. Он так непотребно и выразился: осквернить. Кто же стерпит такое?

В последние минуты перед казнью, когда голова строптивца уже лежала на плахе, а крепкая шея была заголена, когда палач взялся за топор и тонкое, остро заточенное лезвие сверкнуло на солнце, Сапожок, стоя в нескольких метрах от помоста, не удержался, остановил замах и язвительно поинтересовался у философа:

— Скажи, Каний, что в этот момент чувствует твоя душа? Ты её ощущаешь? Или ты об этом уже не думаешь? — Он ухмыльнулся.

— Я стараюсь быть наготове и напрячь все свои силы, чтобы постараться уловить в течение краткого мгновения смерти, произойдёт ли какое-нибудь движение в моей душе и ощутит ли она свой уход из тела, с тем чтобы потом по возможности сообщить об этом моим друзьям, — спокойно, не меняя позы, ответил Каний, чем ещё больше рассердил правителя. Тот взмахнул рукой, и всё было кончено. Однако и отрубленная голова философа явила взору Сапожка свою безмятежную, величественную силу.

— Сообщи как-нибудь о своём уходе, — брезгливо бросил мёртвой голове Калигула...

В дверь постучали. Сапожок вздрогнул, закружился волчком от ярости, унять которую ему никак не удавалось.

— Кто там?! — выкрикнул он.

— Это я...

Он узнал голос Сардака и вспомнил, что сам же послал слугу за ним.

Помедлил, ибо не знал ещё, какое принять решение. И не только по отношению к дяде. Он прогневался и на Макрона, который влез в их спор и тем самым помог вывернуться Клавдию. А значит, префект императорской гвардии бросил ему вызов. И главный преторианец должен за это жестоко поплатиться. Но месть властителя должна быть страшна и неожиданна.

— Входи!

Начальник тайной полиции как-то боком протиснулся в дверь и, молча поклонившись, с бесстрастным лицом застыл у порога, стараясь не поднимать глаз на самодержца.

— Что скажешь?

— Вы хотите, чтоб я исполнил ваш тайный приказ? — спросил Сардак.

— Я тебе велел стать скрытыми ушами в моей гвардии и незримой тенью её префекта. Но ты перестал мне докладывать, что там происходит.

— Гвардейцы и префект верны тебе, мой повелитель. Никто не отзывается о тебе дурно и никто не помышляет об измене. Мои доносчики регулярно обо всём мне докладывают. — Глава тайной службы снова поклонился.

— А Макрон?

— Он также ни в чём подозрительном не замечен. Правда, кое-какие изменения произошли. Он перестал ходить в лупанарий...

Сапожок вздёрнул головой, как петух, собравшийся клюнуть своего палача.

— Он что, заболел?

— У него появилась постоянная любовница. Это Тарзия, двоюродная сестра Мессалины, приехавшая в Рим из Неаполя. Она столь сильно приворожила префекта, что он не заходит больше в лупанарий и даже дома не появляется.

— Вон как, — промычал Калигула, задумавшись.

Эта новость столь заинтересовала императора, что он на какое-то мгновение даже забыл о Сардаке, который почтительно ждал, когда хозяин обратит на него внимание. Не потому ли Макрон и бросился спасать Клавдия, что Мессалина и Тарзия сёстры? И каким мёдом намазана эта провинциалка, что старый солдат, привыкший к грубым утехам, чуть ли не влюбился? Но ради крутых бёдер и безудержной молодой страсти он не бросит опытных шлюх. Влюбился? Макрон скорее сойдёт с ума, чем воспылает чувствами к одной из бабёнок, которых он презирал с младых ногтей. Значит, тут всё серьёзнее: Макрон почувствовал нерасположение к нему правителя и решил поставить на Клавдия. Сардак глуп и этого не понимает. Вряд ли и Клавдий, занятый своей юной жёнушкой, подозревает о планах Макрона. Сапожок его недооценил.

— А с моим дядей Макрон встречался?

— Нет.

— Хорошо. Ступай, я тебя ещё позову. Ты мне скоро понадобишься. Хотя подожди! Нашли того мерзавца, который кидает в мою статую тухлые яйца?

— Пока ещё нет...

— А чем ты занимаешься?! — вскипел император. — Мой божественный лик, вырезанный из мрамора, подвергается тяжким оскорблениям, и никому до этого нет дела! Всю империю оскорбляют в моём лице!

— Но больше яйца не бросают...

— Это потому, что твои люди рядом! Мне нужен этот мерзавец! Я хочу сам выпустить ему кишки! Сам! — вне себя кричал Сапожок, брызгая слюной.

Таинник стоял опустив голову. Выдохнувшись, Калигула лёг на кровать и несколько минут молча лежал.

— А Сенека? — не поднимаясь, спросил император. — Всё ещё сидит с заклеенным ртом?

— Нет, но больше свой поганый язык не распускает.

Император рассмеялся:

— Вот пёс!.. Хорошо, ступай, я тебя ещё позову.

Сардак поклонился и ушёл. Проще простого перерезать всем глотки, а Мессалину отправить в самый грязный лупанарий, чтобы она там отдавалась бесплатно, а заработанные ею деньги забирать в казну. Хотя свадебный стол она и за всю свою жизнь не оплатит. Он бы так и сделал, но эти гнусные историки, наподобие Сенеки Старшего, потом обязательно напишут, что, едва ступил на престол, Сапожок стал расправляться со своими ближайшими родственниками.

— Мерзавцы!

Он даже подскочил точно ужаленный. Его снова одолела злоба, только правитель вспомнил о своей обиде. Раньше, когда была жива Юлия, она знала, чем утишить любую боль, ныне же он сам боялся этих приступов, до крови изгрызал себе ноги. Даже крепкое вино не помогало. Потому-то он и затащил в постель Агриппину, надеясь, что её схожесть с младшей сестрой излечит от странного недуга, и первое время это помогало: те же бёдра, те же родинки, та же шелковистая кожа, тот же голос, но на этом сходство заканчивалось, а различий с каждым днём становилось всё больше. Последний раз он даже поколотил сестру, застав в своей постели со служанкой. Юлию же Сапожок и пальцем не трогал.

В дверь опять заскреблись, и Сапожок вздрогнул, прислушался. Потом резко распахнул её. На пороге стояла Агриппина. Увидев брата, сестрица заулыбалась.

— Ах вот ты где скрываешься!..

Она еле держалась на ногах. Глаза у неё плутовато блестели, узкий рот растягивался в бессмысленной улыбке.

— Пьянь! — презрительно выдохнул Калигула.

Захмелев, она становилась не в меру распутной, ей хотелось многолюдных свальных оргий, чтобы переходить из рук в руки. Это так не вязалось с чистым и стыдливым обликом Юлии, любовная страсть в которой кипела сильно и жарко, мгновенно обжигала Сапожка, что он, искавший в Агриппине ту, единственную, каковую до сих пор не мог забыть, приходил от этой замены в бешенство. Он и сам порой любил оргии, но больше как зритель, ибо никогда не умел сдерживать свой телесный жар и на первых же минутах вылетал из таких состязаний.

— Ну что, закончился ваш свадебный лупанарий? — со злостью прошипел он.

— Если бы ты организовал такую свальную пирушку, я бы первая завизжала от восторга! — Агриппина, пошатываясь, подошла к брату, ущипнула его, пытаясь приласкаться, но Калигула грубо оттолкнул сестру. Она повалилась на пол, задрала подол столы, бесстыдно раздвинув ноги. Но Сапожок лишь презрительно фыркнул. Он терпеть не мог пьяных шлюх.

Когда свадебный пир подходил к концу, Мессалина сама подбежала к Агриппине и, поведав о случившемся, слёзно попросила о помощи, зная о её близких отношениях с Калигулой.

— Я готова была пойти с ним, мне надоело сидеть за столом, но мой слабоумный муженёк от счастья последних мозгов лишился. Я не виновата, честное слово! — Валерия зашмыгала носом, утирая краем свадебного наряда слёзы и оглядываясь на Клавдия, который поджидал её. — Я готова прийти к нему когда он скажет, — зашептала она, — пусть не сердится, и я сделаю с ним такое, от чего вся обида у него пройдёт. Ты поговоришь с ним?

— Поговорю, — готовая взорваться от такого нахальства, ответила Агриппина. Если б не её мать Лепида, которая взялась присматривать за малолетним Нероном, сестра Сапожка все волосы бы этой подлой твари вырвала. Мессалина, скорее всего, и вышла замуж за толстого недоумка, чтобы с первых же дней затащить в свою постель императора. Калигула слаб, привязчив, ему с детства не хватало материнской ласки, и Юлия этим его и взяла. — Но если я замечу, что ты сама к нему липнешь, я тебе глаза выколю, — тихим голоском добавила она и больно ущипнула Мессалину за щёчку. — Иди, а то муженёк заждался.

Валерия побледнела и ушла, помертвевшая, порадовав этим Агриппину. Она, под стать брату, любила внушать ужас окружающим.

— Ты что, собираешься мстить дяде? — постанывая и поглаживая низ живота, спросила она брата.

— Не твоё дело!

— Зачем тебе эта узкобёдрая? Клавдий от неё без ума, ну и пусть с ней забавляется...

— Заткнись! — оборвал её Сапожок. — Мне не нужна эта шлюха! Но я не позволю оспаривать мою волю! Никому! Даже своим родственникам! Одна паршивая овца портит всё стадо! Я единственный закон в империи! Моё слово, моё желание! А кому не нравится, пусть убирается из Рима!

— Но твой дядя же дурачок, — рассмеялась Агриппина. — Как можно обижаться и мстить слабоумному? Он даже не соображает, что творит. Нельзя обижать дурачка, Сапожок. Ты же самый мудрый из рода Цезарей, и сенаторы не поймут этой мести...

Калигула хмыкнул, а ещё через мгновение заливисто захихикал. Ему и в голову это не приходило. Никто из нормальных римлян не только не отказывал Сапожку, а благодарил его и почитал за честь, что тот первый своим божественным фаллосом касался его невесты. Только дурачку этого не понять. Не убивать же его за это. Чего-чего, а ума у Агриппины не отнять. А как отомстить Макрону, властитель придумает.

В благодарность за эту подсказку Сапожок сел рядом с сестрой и положил ей голову на колени. Та стала нежно теребить мочку его уха, постепенно заводя брата.

— Я сегодня посмотрела на разжиревших сенаторских жён, похожих на изголодавшихся волчиц, и мне стало их жалко. Им запрещено носить белые парики, а их мужья, разъевшиеся, жирные боровы, давно забыли, как открывается дверь в супружескую спальню. И лучший способ укротить недовольство сенаторов, это осчастливить их жёнушек. Да и твои гвардейцы будут рады столь сладкой утехе и ещё больше тебя полюбят. Разве не прекрасная мысль?

Сапожок её внимательно слушал. Если из всего этого сделать яркую вакханалию, спектакль, зрелище, с музыкантами, с той же Церерой и её родами и всё это приурочить к недельным сатурналиям, одному из главных праздников империи, празднику, утверждающему равенство всех граждан, то никто не посмеет его ослушаться. Да в такие дни знатная патрицианка просто обязана оседлать и ублажить грубоватого гвардейца, сына неприметного сельчанина из предместья Помпей. И пусть кто-нибудь посмеет бросить императору упрёк. Он явит такое представление, какого Рим ещё не видывал. Агриппина права: Калигула привлечёт этим на свою сторону сенаторов и гвардейцев. Восхищенный рёв жён заткнёт подлые рты их мужей, и сенат станет совсем ручным.

— Тебе не нравится? — переспросила она.

— Может получиться забавно, — пробормотал он.

— Ещё как! — сбрасывая с себя столу и возбуждаясь, прошептала Агриппина. — И мы примем участие в этой вакханалии! Меня даже пробирает озноб, когда я думаю об этом.

Она и впрямь задрожала, постанывая и покусывая его в плечо.

— Это будет лучший пир в нашем дворце, и все цари мира позавидуют тебе! Ты выйдешь в костюме Юпитера, а я Юноны, и мы затмим всех!

— Да ты самая подлая и пакостная шлюха из всех шлюх в мире! — радостно захихикал Сапожок, набрасываясь на неё.

6

Клавдий и его супруга на праздник сатурналий, устроенный Сапожком, не явились. Ценитель и знаток этрусских древностей и не собирался идти на гнусное зрелище. Он не осуждал стремление женщин к свободе любви. Платон говорил: «Имя честной женщины должно быть заперто в стенах дома». Греческие матроны, хранящие верность лишь одному мужу, не могли посещать театры и цирки, а выходя на улицу, закрывали лица покрывалом. Мужьям же было позволено всё. Точно так же, как и гетерам. Последние жили в богатых домах, имели дорогие наряды, вкушали вино вместе с мужчинами, могли вести любые речи и сами выбирали себе любовников. Разница весьма существенная. Никому не хотелось скучать в четырёх стенах и дожидаться мужа, который являлся за полночь, пьяный и если не от гетеры, то от какой-нибудь дешёвой шлюшки, каковые продавали себя за глоток вина. Греки кое-что понимали в нравственности и пытались бороться с развратом. Солон даже издал закон, который лишал сводников жизни, но и эта устрашающая кара не помогла. Римские женщины в короткое время добились большего, но превращать любовные утехи в публичное зрелище — до такого ещё никто не доходил.

— Солон прав, когда говорит, что, удовлетворяя свою страсть, женщина забывает о последствиях, — философски вещал Клавдий, доказывая великую пагубность затеи Сапожка. — Она не думает о главном: о детях, о тех глубоких травмах, которые наносит своими развратными поступками их тонкой и ранимой душе. Так поступила моя мать, отказавшись от меня, и я чуть не умер. Бабка спасла меня. Я думаю сейчас о малыше Нероне, которого пестует твоя мать и который тебя называет мамой — так нежная душа его откликается на твою ласку, в то время как его истинная родительница только тем и занимается, что лежит с раздвинутыми ногами. — Внук Ливии шумно задышал, вытащил платок, с трудом справляясь с волнением и слезами. — Разве это не ужасно? И потому умный государь не должен способствовать распространению таких дурных наклонностей!

Мессалина, не слушавшая мужа и ждавшая служанку, которую она послала посмотреть гнусное зрелище, чтобы потом та пересказала ей весь его ход в подробностях, весьма удивилась хлюпанью носа и слезам супруга.

— Тебя, кажется, продуло, — сообразила она, — а всё из-за того, что твоё кресло стоит у окна. И дрова в камине горят плохо.

Клавдий бросил на жену недоумённый взгляд, но потом решил, что истинная скромность и благородство заставили её перевести разговор на другую тему.

— Я прикажу истопнику прочистить дымоход, — с нежностью проговорил Клавдий. — Ты не жалеешь, что не пошла смотреть это... — Он запнулся и покраснел.

— Нет, мне так покойно и хорошо с тобой, — невинно проворковала Мессалина. — Особенно когда ты работаешь в кабинете и шелестишь папирусом. Мурашки пробегают по спине.

— Тогда я пойду ещё немного поработаю! — обрадовался Клавдий.

«Она святая! Боги вознаградили меня за мои страдания! Завтра же отошлю в храмы Весты и Юноны по сто сестерциев, — подумал Клавдий, направляясь в кабинет к своим книгам, хотя раньше не очень-то верил, будто бы от богов что-то зависит в человеческой жизни. — Случилось чудо, что бы там ни говорили мудрецы о звёздах, мироздании и числах. Этой голубке хорошо здесь, со мной, а не там, где вместилище разврата, хотя Валерия не лишена тяги к сладострастию и в постели не стыдится буйства плоти. Разве это не чудо?..»

Если бы Клавдий только знал, как его жёнушке хочется выскочить и припасть хотя бы глазами к этим сочным картинам плотских безумств! Но, напуганная угрозами Калигулы, она боялась выйти из спальни, куда доносились дикие женские вопли, стоны и накатывающий волной рёв зрителей. Мессалина вздрагивала, вытягивала шею, словно таким образом могла заглянуть туда, где царствовали тело и страсть, две стихии, которым она поклонялась, но её муж не понимал этого. Он восхищался пленительными силлогизмами Сократа и Платона, тонкостью и глубиной их изречений, мог смеяться до слёз над остротами Диогена и Сенеки, прослезиться от речей Цезаря или Цицерона, но совершенно не разбирался в науке любви, считая, что тело человеку необходимо лишь в качестве оболочки, нечто вроде плаща или туники, чтоб охранять важные внутренние органы, а вовсе не для наслаждений. Он даже пытался убедить в этом Валерию, но в глубине души она смеялась над ним.

Это была пытка: недвижно лежать на кровати, смотреть на дверь и прислушиваться к малейшим шорохам в коридоре. Время тянулось так медленно, что хотелось пнуть его ногой, дабы оно хоть раз в жизни поторопилось.

— Если эта негодная Рубрия не выдержала и, забыв обо всём, бросилась в объятия преторианцев, я её высеку до кровавых рубцов! — взорвавшись, выкрикнула Валерия и, упав на колени, зарыдала, словно её приговорили к смерти и через минуту она должна умереть.

...Сардак полулежал на ворсистом ковре в доме Макрона, поджидая, когда хозяин совершит омовение и выйдет к нему. Сульпиция предложила почётное ложе у стола, который вмиг был уставлен вином и яствами, но тайный палач ни к чему не притронулся. Еда уже пахла смертью.

Сардак не любил такие приказы императора. Они красиво звучали: «Государь приказывает тебе, Квинт Невий Макрон, свести в течение трёх дней счёты с жизнью». Эти приказы как бы не оскорбляли нежных чувств высоких лиц, но не со всеми удавалось договориться тихо и мирно. Попадались и такие, кто сбегал на второй день, и потом приходилось их отыскивать в Египте или в Азии, но малодушных было немного. Для патрициев тень позора была страшнее смерти. И всё же кто знает, как воспримет сей приказ префект. Ответственность же на нём, Сардаке.

— Я не ждал тебя в это время, Сардак! Служанки только начали мыть меня, и я не решился их прерывать, — с еле заметной усмешкой проговорил Квинт Невий, сразу заметив, что еда не тронута.

— Наш правитель решил остановить бурное течение твоей жизни, он не требует суда, желая, чтобы ты сам этим распорядился. А я послан известить тебя о том, — тягучим голосом объявил Сардак.

— Я свободный гражданин империи, и никто без суда не смеет лишать меня жизни, даже император! — возмущённо парировал начальник гвардии.

Сардак заранее знал, что заставить Макрона покончить с собой будет непросто. Жизнелюбец, сладострастник, в свои пятьдесят выглядевший на сорок, а то и меньше, обладавший недюжинным здоровьем, гвардеец, которому была уготована долгая жизнь, вдруг должен был внезапно оборвать её в расцвете сил, находясь на вершине чиновничьей лестницы. Даже если начальник гвардии до корней волос оставался бы предан властителю, его природная суть всё равно бы взбунтовалась против такого насилия.

— Свободные граждане не душат подушками своих больных императоров, — заметил Сардак, не глядя на префекта. — Разве тебе мало этой вины?

Начальник гвардии вздрогнул. Он давно не думал о Тиберии, чья смерть была заказана ему правителем.

— Я знаю, ты скажешь, что наш император приказал тебе это сделать, — монотонно продолжал главный таинник, — но я спрашивал его, и он сказал, что Тиберий ещё раньше объявил его наследником и поэтому ему незачем было желать этой смерти. Эти слова уже зафиксированы судьями, и твоё утверждение силы иметь не будет. Если хочешь быть приговорённым по суду, то прежде подумай о родственниках, о том позоре, какой падёт на их головы, а кроме того, они лишатся всего. Разве это будет справедливо? Если сегодня ты не последуешь моему совету, завтра я возьму тебя под стражу и предам суду. Судить будет сам император, приговор тебе известен, последствия тоже. Не испытывай судьбу, Квинт! — тяжело вздохнул Сардак.

— У вас нет доказательств, что это сделал я! — выкрикнул Макрон.

— У меня есть даже свидетель, — лениво солгал главный таинник, понимая, что в таком состоянии префект всему поверит. — Впрочем, Калигула его и слушать не будет. Он скажет: виновен, и всё будет кончено. Детей лишат крова, они проклянут тебя. Зачем тебе это?

Квинт Невий замолчал, загнанный в угол. Он не знал больше, как спастись. Ему просто хотелось жить.

— И о бегстве не думай, рано или поздно тебя поймают, а это, кроме позора, ничего не даст, — вздыхал Сардак, упрямо повторяя одно и то же, добивая Макрона.

Никто не знает, сколь тяжела его работа. Он приходит домой пошатываясь, падает и спит четырнадцать часов без просыпу. Наутро руки трясутся, как у последних пьяниц, хотя больше чаши он никогда не выпивает.

— Он сумасшедший, наш Сапожок! — неожиданно прошептал префект. — Он и тебя принудит всадить в себя нож, не успокоится, пока не уберёт всех. Он использовал меня, чтобы убрать Тиберия и стать императором. Я это сделал. Теперь он решил убрать свидетеля. Дальше твоя очередь, ведь ты много знаешь. Скажи, тебе хочется умирать?

— Я о том не думал.

— Но тебя пошлют вслед за мною, не сомневайся. А ведь мы могли иметь другого императора, спокойного, покладистого, и жить в своё удовольствие. И он ждёт нас, ждёт, Сардак!

— Кто же он? — поинтересовался таинник.

— Ты знаешь его, — загадочно вымолвил старый преторианец и, помолчав, добавил: — Клавдий.

Сардак несколько секунд молчал, ничего не отвечая. Потом, набравшись сил, поднялся.

— А того, что ты сейчас сказал, хватит, чтоб повесить не один десяток таких молодцов, как ты, — зевнув, с тоской проговорил он. — Не глупи, Макрон! Ты возомнил, что можешь и властителями повелевать. Когда Тиберий приблизил тебя к себе, я порадовался. Это ведь я по его поручению проверял тогда твою благонадёжность и дал тебе блестящую аттестацию. Как жестоко я ошибся! Прощай!

Сардак ушёл, оставив у дома своего помощника, чтоб тот последил за Макроном. Если префект вздумает бежать, его следует задержать любой ценой, вплоть до убийства.

Клавдий не ходил, а порхал как бабочка, он даже взмахивал пухлыми белыми ручками, словно крылышками. Вообще-то уместно было бы сравнение его со слоном или бегемотом, на кого в большей степени походил из-за рыхлого, тучного тела внук Ливии. Но он чувствовал себя бабочкой. И всё из-за того, что Валерия должна была вот-вот разродиться. Появление первенца ждали со дня на день. Клавдий замучил расспросами повитуху, заходившую утром и вечером проведать роженицу. И четверо его помощников-греков, успевших с первого мгновения влюбиться в супругу хозяина, беспокоились о том же. Радостно вздыхали, ходили на цыпочках и разговаривали шёпотом, словно рядом в спальне доживала последние часы неизлечимо больная. А Нарцисс приносил ей розы. Этот скупердяй, ни разу не купивший себе кувшин дорогого вина, которое привозили обычно из Греции и с южных островов, пользовавшийся проститутками, которых находил под мостами, ибо те чаще всего отдавались без всякой платы, лишь для того, чтобы согреться, этот скупердяй, презираемый за глаза своими же друзьями, через день приносил юной хозяйке по пять алых роз, и Паллант с Каллистом лишь недоумённо пожимали плечами. Нет, они конечно же знали причину, ибо сами были не меньше влюблены в хрупкую и красивую Мессалину, однако, помня о приличиях, столь рьяно атаковать супругу своего благодетеля всё же не решались.

Нарцисс же плохо понимал, что с ним происходит. С бедным греком творилось что-то невероятное, он мог часами, спрятавшись за ларь, где хранились одежды в спальне, восторженно наблюдать за женой Клавдия, чья божественная красота сводила его с ума. Ночами он только и мечтал, как обнимает её, целует каждую родинку, впадинку, как они, утомлённые ласками, подолгу разнеженно лежат в постели. С тех пор как он увидел её, мир померк для него и перестал существовать. Грек уже третью неделю никак не мог справиться с теми пустяковыми замечаниями, которые Клавдий дал ему по чертежам новой гавани в Остии. Всё валилось из рук. А тут ещё Валерия надевала небесно-голубую прозрачную тунику из азиатского шёлка, открывавшую её красивое тело, не смущаясь, заходила в кабинет к мужу, где они обычно работали, и после её ухода Нарцисс не мог прийти в себя: его то пробирал ледяной озноб, то бросало в жар. Он боялся, что однажды не справится с собой и набросится на Мессалину, настолько неодолимо порой скручивала его любовна» страсть.

Изредка ему казалось, что и жена Клавдия проявляет к нему особенный интерес. Она так ласково улыбалась, когда входила в кабинет, глаза её сверка ли, и он жадно ловил каждый её взгляд. А однажды Валерия сама заговорила с ним:

— Нарцисс, служанка сказала, что это ты приносишь мне розы.

— Я?.. — вспыхнул он, словно его уличили в постыдном поступке. — Простите меня, но мне но казалось, что вы любите розы, госпожа...

— Да, мне нравятся цветы, но когда их приносят так часто, это должно что-то означать, — лукаво проговорила она.

— Это означает самое глубокое уважение к вам, моя госпожа, — поклонившись, смущённо вымол вил Нарцисс.

— Только уважение? — кокетливо спросила она.

— И безмерное обожание!

— Вы играете с огнём. — Она, смеясь, погрозила ему пальчиком и степенно ушла, поглаживая круглый живот.

Грек, возвращаясь домой, повторял про себя эти слова, означавшие для него одно: Мессалина тоже испытывала к нему тайную страсть. Он же видел, каким огнём сверкнули её глаза, как жадно она облизнула губы. На следующий день он принёс ей целую корзину роз, чем вызвал недоумение Клавдия.

— В этот день родилась моя мать, — оправдываясь, солгал грек, — и по старым обычаям Коринфа её сын обязан дарить своим самым близким большие букеты роз. Я принёс его именно вам, мой господин, ибо ближе у меня никого нет, а преподнёс вашей супруге, хранительнице семейного очага.

— Спасибо, дорогой друг, — растроганно проговорил Клавдий. — Но я не слышал об этой удивительной традиции. Ни Гомер, ни Гесиод об этом не упоминают, — пояснил он. — Вы должны рассказать мне об этом обычае поподробнее.

— Увы, о нём мне рассказывала бабушка, сам же я никогда его не наблюдал, — поклонился Нарцисс.

— Жаль, — искренне огорчился внук Ливии. — Я всегда чувствовал, что у греков должен быть развит культ матери. Вы же сентиментальный народ, память о предках для вас священна. И твоя история была бы важным тому подтверждением. Если б ты, конечно, смог её описать. Жаль, что ты не видел, а только слышал об этом от бабушки.

«Надо же уродиться таким глупцом! — подумал грек, наблюдая, как сразу же скис, расстроился хозяин из-за этого пустяка. — Интересно, как он расстроится, узнав, что красавица жена ему неверна?»

Пришёл Паллант, известив, что Квинт Макрон покончил с собой.

Лагерь преторианцев находился на окраине Рима. Новый префект Марк Аррецина Клемент давно приглашал императора заехать к ним и взглянуть на свою четырёхметровую статую, которую воины установили в центре военного городка, рядом со строевым плацем. Теперь, проходя мимо торжественным маршем, они отдают ему честь. Властитель смилостивился и перед посещением зрелища, на котором должен был выступить его старый любовник Мнестер, решил заглянуть к гвардейцам и своим появлением выказать им дружеское расположение.

Его встретили сам префект и начальник дворцовой стражи Кассий Херея, сохранивший эту должность благодаря Макрону. Они отдали честь императору, проводили на плац, где высилась статуя, и Сапожок долго любовался своим каменным воплощением. Вдохновенное, мужественное лицо, решительный взгляд, крупный мощный торс. Император не выдержал, подошёл поближе и даже потрогал отвороты каменных сапожек, каковые были точь-в-точь такими же, как и на нём в этот час.

— Прекрасно, прекрасно! — растроганно пробормотал он, отходя от скульптуры. — Ваятель мне немного польстил, но я не в обиде. Он постарался выразить силу моей души, такое преувеличение возможно.

— Вы хотели ещё посмотреть одну из наших новых казарм, ваше величество, — напомнил Аррецина и взглянул на Кассия.

— Важно, чтобы на вас посмотрели наши новые центурионы, они ещё никогда не видели живого императора и были бы счастливы хоть одним глазком взглянуть, — льстиво добавил Херея.

— Что ты говоришь, Кассий? Никогда не видели? — Император неожиданно захихикал.

— Это наш новый отряд, крепкие молодые воины, ваши ровесники, — пояснил Марк Клемент.

— И несколько ободряющих слов — они будут так счастливы! — добавил начальник стражи.

— Ну хорошо-хорошо, идёмте, только побыстрее, у меня всего пять минут, не больше. Я скажу им несколько слов: вы видите, дети мои, император всегда помнит и заботится о вас! — забормотал Калигула, вышагивая по направлению к новой казарме и вдохновлённый увиденной статуей. — Сначала я прибавил вам жалованье, а теперь эта просторная казарма, где бы вы не терпели никаких неудобств. Всё делается для того, чтобы вы достойно несли службу и оберегали своего любимого императора. Обещаю и впредь быть вашим заботливым отцом!

— Прекрасно! — воскликнул Аррецина.

— Они будут в восторге! — добавил Херея.

— Так они все молоденькие? — ухмыльнулся Сапожок.

— И все как на подбор атлеты! — похвастал префект.

— Ты ещё их не испортил, Кассий? — хохотнул император.

Начальник стражи густо покраснел, но Аррецина бросил на него строгий взгляд, заставляя смириться.

— Они любят только вас, ваше величество! — вставил Клемент.

Двое рослых гвардейцев поджидали властителя у входа. Увидев его, они вытянулись, и Сапожку понравилась их лихая выправка, он даже похлопал их по широким бёдрам, восхищённо разглядывая мощные торсы и не заметив в пылу восторга, что охранники, шедшие обычно на шаг позади повелителя, вдруг отстали и не собираются его догонять.

— Прошу, ваше величество! — распахнув перед ним дверь, угодливо проговорил префект.

Калигула бодро зашёл в казарму и весьма удивился, никого там не обнаружив. Лишь ровные ряды циновок с одеялами и знамёна на стенах.

— А где же наша славная гвардия?

— Сейчас когорты подойдут, ваше величество! Луций, Гай, куда все пропали? — зычно крикнул префект.

Подбежали те же двое рослых стражников, стоявших у входа, снова вытянулись во фрунт, держа каждый на уровне локтя остро отточенные мечи и стараясь не смотреть на Сапожка.

— Я спрашиваю: где гвардия?! — сердито повысил голос Аррецина.

— Гвардия с нами! — хором воскликнули преторианцы, развернули мечи и двумя мощными ударами пронзили живот императора. Всё было сделано молниеносно, Калигула не успел даже испугаться. Он мгновенно побелел, губы у него задрожали, но он держался изо всех сил, точно не желая падать на выскобленный до белизны дубовый пол казармы.

— Я повешу вас всех! — выпучив глаза, прошептал он и рухнул на пол.

Через несколько минут всё было кончено. Сапожка накрыли покрывалом и оставили лежать в казарме. Аррецина вышел, жестом подозвал четверых гвардейцев, бывших в охране императора.

— Никого в казарму не пускать! — приказал он, взглянул на Кассия, и тот кивком подтвердил приказ. — Пойдём!

И они направились во дворец. Всё было рассчитано наперёд. Кассий Херея мстил за друга и спасал свою шкуру, понимая, что следующий за Макроном — он, второй свидетель кончины Тиберия. О Клавдии же они с Макроном уже давно говорили, и Аррецина, не любивший мокрогубого, сразу примкнул к заговору.

Они застали Клавдия в его рабочем кабинете. Он неторопливо разбирал старые рукописи и весьма удивился, увидев Марка Аррецину и Кассия Херею. Из двоих вошедших в кабинет внук Ливии знал лишь начальника дворцовой стражи.

— Марк Аррецина Клемент, начальник императорской гвардии, — представил друга Херея.

— Рад познакомиться, — с робостью выговорил Клавдий, испытывая некоторый страх перед этими крепкими воинами в доспехах.

— Разрешите доложить, ваше величество! — выступив вперёд, по-военному чётко отрапортовал Аррецина. — Калигула мёртв, гвардия готова провозгласить вас императором!

На мгновение в кабинете повисла пауза. Клавдий облизнул полные губы, недоумённо взглянул на Кассия.

— Что ты сказал? — переспросил внук Ливии.

— Ваш племянник Гай Германик мёртв, и гвардия готова провозгласить вас, ваше величество, новым императором, — не торопясь, выдерживая паузы, почтительно доложил Аррецина и поклонился.

Только теперь до Клавдия дошёл смысл сказанного.

«Интересно, отчего же умер Сапожок? — удивился про себя Клавдий, но вслух этот вопрос задать побоялся. Он ещё не знал, как подобает себя вести в таких случаях: поблагодарить ли префекта и начальника дворцовой стражи или попросить час-два на раздумья. Он ждал, что Аррецина и Кассий сами подскажут ему, что делать, но и те молчали. Хотя они уже назвали его «ваше величество», чего же ещё.

Клавдий вздохнул. Жалко, что вместе с префектом и начальником стражи не пришли и сенаторы. Впрочем, они всё равно ничего не решают. Калигула говорил: «Лучшие сенаторы у меня в стойле и жуют сено». Конечно, он был дурачок.

Пауза затянулась, и теперь уже Кассий, беспокоясь за положительный ответ, негромко кашлянул, дабы привлечь внимание Клавдия.

— А что случилось с моим племянником? Он вроде не болел, — спросил внук Ливии.

— Оступился. Неудачно упал...

— И от этого умирают?

— Случается. Но мы хотели бы знать: согласны ли вы, ваше величество, стать императором?

— Ну конечно, что же делать... — Клавдий вздохнул. — Это мой долг.

Префект с облегчением вздохнул, вытер испарину со лба.

— Тогда я пойду соберу гвардию, построю её в лагере, а вы должны быть там через час, и мы сразу же присягнём, — напомнил Аррецина. — А уже завтра оповестим сенат и народ.

— Хорошо. Когда я должен выйти?

— Через десять минут.

Префект отдал честь и вышел. За ним и Кассий Херея. Напуганная приходом военных, Мессалина заглянула к мужу:

— Зачем приходили эти люди?

— Они хотят объявить меня императором.

В первое мгновение жена даже не поняла, о чём речь.

— Каким императором? А как же Сапожок?

— Он мёртв.

— Как — мёртв? — Валерия побледнела. — Я его утром видела.

— Гай Германик оступился и упал. Как всегда, неудачно. Жалко племянника, он был такой молодой.

— И ты теперь станешь императором?

— Нужно пойти поприветствовать гвардию, — кивнул Клавдий. — А я только что привёл в порядок письма Цезаря и Марка Антония, чтобы начать писать к ним обширные комментарии. Это такая увлекательная работа, и вот на тебе, какая напасть!

Мессалина уже хотела возразить ему, но муж её опередил:

— Я знаю-знаю, гражданский долг и прочее. Ну что же, — Клавдий выпятил полные губы, — рано или поздно Сапожок должен был оступиться. Жалко его.

Мессалина помолчала, а потом спросила:

— Я теперь стану императрицей?

— Ну конечно.

— Я всё ещё не верю, — обрадовалась она. — И Сапожка больше не будет! Я его терпеть не могла! И твои статуи будут украшать Рим?

— И твои тоже.

— И мои? — прошептала Мессалина.

— Моя мечта сбылась: ты станешь Юноной империи! — восхищённо проговорил он.

Клавдий оделся, взглянул на себя в зеркало: круглое, рыхлое лицо с белой пористой кожей и мешками под голубыми, подернутыми поволокой глазами. Двойной подбородок. Короткая шея. Живот, выпирающий из-под тоги. И рядом она, Мессалина, такая же хрупкая, как и прежде, только бёдра стали круглее, как и выпирающий из-под туники живот и набухшие груди. Но беременность лишь красила её.

Гвардия, образовав широкое, плотное каре, уже стояла во дворе лагеря на строевом плану. Статую Сапожка уже свалили и оттащили за стены казармы. Префекты, встретив Клавдия, отдали ему честь и подвели к гвардейским шеренгам. Потом Марк Аррецина Клемент огласил текст присяги. Он был стандартным и говорил о преданности императору и защите его гвардейцами. Но в конце старого текста уже была вписана новая фраза. Она гласила: «Да здравствует император Клавдий!» И едва Аррецина дочитал её до конца, как девять тысяч гвардейцев, словно один человек, дружно грянули:

— Да здравствует император Клавдий!

Это мощное приветствие, казалось, прокатилось по Риму, и все его обитатели отчётливо услышали этот мощный выкрик.

Услышала его и Мессалина, вздрогнула точно от неожиданного грома. И слёзы оросили её щёки.

— Я императрица! — утирая их, воскликнула она.

7

Прошло полгода со дня воцарения Клавдия. Мессалина родила императору дочь, появлению которой он обрадовался. Подолгу сидел у её кроватки, переложив государственные обязанности на своих помощников. Каллист следил теперь за ходом государственного механизма, взаимодействием ведомств, распространением указов и их исполнением. Присматривал он и за сенаторами: кто с кем и против кого. Паллант следил за сбором налогов и расходами имперской казны. Исполнял он эти обязанности столь тщательно, как следил и за увеличением собственных доходов, не путая, однако, одно с другим. Нарцисс ведал внешней и внутренней политикой. Полибий — назначениями, а также рассматривал прошения и петиции, поступавшие со всех концов империи. С первых же дней воцарения Клавдия началось строительство гавани в устье Тибра, расширение водопроводных сетей, мощение римских дорог.

У стен курии появились два новых бюста: Клавдия и Мессалины. Это была первая императрица, чья красота вызывала восхищение римлян. Многие из них не знали новую супругу властителя и, увидев её юный лик, почти ежедневно стали осыпать её статую цветами. Нарцисс даже взревновал поначалу, но быстро извлёк из этого положения выгоду для себя. Когда Валерия его спрашивала, кто приносит цветы к её бюсту, грек смущённо опускал голову.

— Неужели это ты, Нарцисс? — удивлялась она.

— Я буду делать это всегда, — с гордостью заявлял он.

И розовая краска румянца покрывала щёки императрицы. Она покидала его кабинет, он смотрел ей вслед, вздыхал, ещё не решаясь броситься за ней, остановить, заключить в свои объятия, как бы не осознав до конца, что стал вторым человеком в империи. Бывшему рабу не хватало отваги, решительности, чтобы покорить Мессалину. Ибо разве соперник ему Клавдий? Последнему пятьдесят, он рыхл, тучен и некрасив. Грек же моложе, стройнее и привлекательнее, а посему Валерия неизбежно должна упасть в его объятия. Так он рассуждал, понимая в глубине души и другое: женщины презирают трусливых любовников.

В разгар этих перемен в Рим из Иллирии прискакал специальный легат ещё старого властителя, Сапожка, Анней Метелл. Расположенная узкой полосой вдоль берега Адриатического моря и не так давно завоёванная римлянами, эта область имела важное стратегическое значение для империи. Метелл был послан Калигулой для поиска удобной бухты, дабы построить там гавань. Идея, поданная Клавдием относительно Остии, не пролетела мимо Германика. Наоборот, он запомнил все преимущества портовых сооружений и решил одновременно заложить семь гаваней в разных местах, дабы и выгода вышла в семь раз больше. Заодно Анней должен был разведать настроения тамошнего легата Марка Фурия Скрибониана и консула Цецины Пета. Первый всегда отличался строптивостью. Метелл и недели не пробыл в Иллирии, как пришла весть о смерти Сапожка и воцарении Клавдия. Эти события заставили легата вернуться обратно.

Невысокий, кряжистый, голубоглазый, с открытым тонким, светлым лицом, каждая черта которого, словно была вырезана опытным ваятелем, со светлыми курчавыми волосами, он совсем не походил на секретного порученца императора. Так и хотелось заговорить с ним о Катулле, Сапфо или трагедиях Софокла. Дух изящных искусств витал во всём его облике, и Нарцисс, встретившись с ним, несколько мгновений пристально в него вглядывался.

— Ну что там у нас в Иллирии? — улыбаясь, спросил первый советник императора. — Иллирийки красивее римлянок?

— Я как-то не рассмотрел. — Анней на мгновение задумался. — Заметил, что они гибкие, длинноногие...

— Это же хорошо! — обрадовался Нарцисс. — Длинноногие! Надо будет наведаться в Иллирию... Ну а что там наши наместники? Меня интересуют прежде всего их восторги по поводу восшествия на престол нашего нового императора.

— Восторги? — усмехнулся легат. — С восторгами придётся повременить. Марку Скрибониану грезятся лавры Цезаря. Он и Сапожком был вечно недоволен, но, зная его буйный нрав, побаивался, ворчал сквозь зубы, ибо Гай Германик благодаря Сардаку везде имел свои уши и беспощадно расправлялся с теми, кто недоволен. Но когда Клавдия провозгласили императором, Скрибониан зашёлся злобой, кричал, что служить слабоумному никогда не будет. Перед моим отъездом ко мне подошёл таинник Сардака, Афраний, присматривавший за Скрибонианом, и сообщил, что тот уже активно вербует сторонников, дабы выступить против Клавдия. Я всегда служил империи, потому и спешу предупредить о предстоящем заговоре, — выложил Метелл.

— Понятно, — похолодел Нарцисс и несколько секунд сидел молча.

Он бросился в кабинет к императору, куда входил без стука в любое время, — хотел добиться согласия на поездку в Иллирию, арест легата и всех его сообщников, но Клавдия не было, и даже Валерия не знала, куда отлучился её муж. Нарцисс безрезультатно прождал минут десять и вернулся к себе. Теперь советник имел собственный кабинет, рядом с императорским, где мог принимать знатных посетителей, самостоятельно решать все вопросы, но ещё по привычке бегал к правителю, советовался. Натура раба цепко держала его, и он никак не решался с нею расстаться. О чём, казалось бы, тут советоваться? Явный заговор, и таких, как Скрибониан, кто презирает Клавдия, немало. Одного-второго убрать — другим неповадно будет.

Нарцисс вернулся в свой кабинет, приказал слуге принести вина и вазу с фруктами и орехами. Тот принёс, наполнил глиняные чаши вином. Нарцисс дал знак слуге, чтобы позвал Метелла.

— Император просил отметить ваше радение, что я делаю, но и нам надо постараться, — Нарцисс сделал замысловатый жест рукой, — ликвидировать вражеский очаг. И сделать всё тихо, аккуратно. Кто ещё вместе с легатом Скрибонианом замешан в заговоре?

Метелл молчал.

«А ведь знает, знает! — усмехнулся про себя Нарцисс. — Многих знает! На словах все за императора, в голос кричат: «Виват! Виват!» — а как дойдёт до дела, так умывают руки и в кусты: чур, не меня! Но кто-то же и конюшни должен чистить, навоз вывозить, куда денешься!»

— Так кто ещё?

— Консул Цецина Пет.

— Сам консул! — обрадовался Нарцисс. — Надо же!

— Они друзья — Марк и Цецина.

— Друзья. Но не императора. А что им Клавдий сделал? Нет, что он им сделал плохого?! За что они его ненавидят?! — выкрикнул грек.

— Они служили под началом Тиберия, помнили великого Октавиана Августа, а о новом императоре сами знаете, какая идёт молва...

— Какая молва? — жёстко спросил Нарцисс.

— Худая, сами знаете...

— Нет, какая?

— Зачем же глупости пересказывать?

— Нет, я не знаю, какая идёт молва! Я хочу знать, что за молва! Коли начал, так говори! — потребовал советник.

— Будто он слабоумный. — Метелл покрылся краской смущения и, помолчав, добавил: — Я хоть и не видел императора, но так не считаю.

— Хорошо, что не считаешь, — вздохнул грек. — Молва! Это Сапожку хотелось его дурачком да слабоумным выставить, вот он и пустил молву. Клавдий болел много в детстве, это так. Тяжело болел. И сейчас вроде не богатырь. Но ума и знаний столько, что на весь сенат хватит. Это я к тому, что беречь и защищать мы своего правителя должны. Все. Каждый. Ну что, поедем в Иллирию?

Метелл помедлил и кивнул.

...Деваться легату было некуда. Нарцисс сразу почувствовал слабину Аннея. Давить не стал, но и в обхождение не пускался. И не отстал до тех пор, пока не добился всего списка сообщников, а их набралось девять человек, кого успел запомнить Метелл.

— Вот поедем и длинноногих обласкаем! — шутливо добавил Нарцисс, давая понять, что он свой парень.

Клавдий перепугался, узнав о заговоре, губы его побелели, лицо покрылось красными пятнами. Марка Скрибониана он знал лично и очень удивился, что легат настроен против него.

— Ваше величество, если не возражаете, я лично займусь этим, — осторожно промолвил Нарцисс. — Нельзя оставлять сей нарыв, надобно вскрыть. Власть императора должна быть твёрдой и беспощадной.

-Да, ты прав! Поезжай! Да поможет тебе Юпитер!

И первый советник на другой же день в сопровождении гвардейской когорты погрузился на две галеры и отправился в Иллирию. Через несколько дней он вошёл в одну из бухт, находящуюся в двух милях от Сплита, где находился легат со своей канцелярией. Выгрузился на берег, разбил палатки, послав вперёд отряд лазутчиков вместе с Метеллом.

— Задача одна: разузнать, что происходит: поднял ли Скрибониан мятеж или только ещё собирается, сколько мятежников, как укреплены городские ворота, каковы настроения в когорте, на чьей стороне центурионы. Вечером — назад. Если не вернётесь, будем знать, что вас пленили. Удастся убить Скрибониана — считайте, что такой приказ отдан.

Метелл вернулся вечером, объявив, что Скрибониан убит и надобно немедленно вступать в город. Убили его присланные Нарциссом лазутчики даже без ведома Аннея. Советник мгновенно вступил в город, блокировал казарму и арестовал всех зачинщиков бунта, взяв их тёпленькими в собственных постелях. Он сковал их цепями, посадил в трюм, назначил консула и легата, заставил нового начальника когорты присягнуть Клавдию.

— Ну где длинноногие? — весело спросил грек, радуясь тому, сколь легко удалось подавить бунт. — Вечер и ночь в нашем распоряжении!

— Во дворике ждёт встречи с вами жена консула Цецины Пета Аррия, — доложил Анней.

— Что ей нужно?

— Она хочет разделить участь мужа, готова дать заковать себя в цепи и спуститься в трюм, лишь бы быть рядом с ним. Аррия ссылается на Юнию, жену Скрибониана, которую мы арестовали и везём в Рим.

— Юния — сообщница, она была не только в курсе заговора, но и помогала мужу вербовать мятежников, — сурово заметил Нарцисс. — Это теперь она готова валяться в ногах, давать любые признания, лишь бы спасти свою жизнь. Но Аррия, ты же сам доложил, до последней минуты даже не знала об этом?

— Да, она не замешана, но хочет разделить судьбу мужа.

— Что, и умереть вместе с ним? — усмехнулся грек.

— Не исключено, — подумав, ответил Метелл. — Я хорошо знал её родителей. Аррия с детства воспитывалась в любви и покорности сначала им, а потом мужу. Никогда ему не только не изменяла, но и помыслить о том не могла, я уж не говорю о разводе, это слово вообще было неприемлемо в их семье. Так что её просьба вполне объяснима.

Первый советник императора подошёл к окну, выходящему в чистый зелёный дворик, и увидел жену консула, сидящую на старой скамейке из тиса. Скрытое чёрной вуалью лицо, руки, лежащие на коленях. Стройная фигура выдавала в жене консула ещё совсем молодую женщину, но, судя по тонкой и состарившейся коже рук, ей было уже сорок. Покорно склонив голову, она ждала, когда на неё обратят внимание.

— Дети есть?

— Дочь, тоже Аррия, — ответил Метелл.

— Скажи ей, пусть не ждёт, я не помещу её в один трюм с преступниками, — решил Нарцисс.

— Она умоляет оказать ей эту милость, — повторил Метелл. — Раз хочет, пусть едет...

— Нет! — решительно оборвал его советник. — Во-первых, не положено, коли мы не предъявили ей обвинений и не считаем преступницей, а во-вторых, негоже главному сообщнику давать некие послабления. Жена Аррия будет его утешать в дороге, ласкать, поддерживать, а он хоть и консул, но отъявленный негодяй. Нет!

Метелл шумно вздохнул, вышел во дворик и стал что-то объяснять Аррии. Та поднялась, несколько мгновений смотрела на него, потом заговорила сама, энергично жестикулируя. Взметнулась от порыва ветра вуаль, открыв красивое и совсем ещё нестарое лицо консульши. Метелл выслушал её, развёл руками, оглянулся на окно, но Нарцисс тут же отпрянул в тень, не желая вступать в пустой разговор. Когда он снова выглянул, Аррии во дворике уже не было. Анней вернулся.

— Сумел убедить?

— Да, я объяснил ей, — снова вздохнул Анней.

— Тогда пойди закажи нам двух длинноногих иллириек, я сам готов оплатить их услуги, — обрадовавшись, предложил Нарцисс.

— Извините, господин первый советник, но мне ныне что-то не до любовных утех, — помедлив, хмуро ответил Анней.

— Ты что, заболел?

— Да, мне нездоровится.

— Ну, ступай! — Нарцисс был явно недоволен.

Так блестяще начинался этот день, так ловко он перекроил всю иллирийскую знать, подавил опасный мятежный очаг на побережье Адриатики. Само собой подразумевалось и столь же яркое окончание: кувшин сладкого вина с печёной рыбой, сыром, овощами и ласки смуглой длинноногой девы, дочери южного моря. Большего и не нужно победителю. Но завалиться спать, когда ещё не зашло солнце, тем более что он впервые в Иллирии и неизвестно, удастся ли побывать здесь когда-нибудь ещё... Метелл ушёл, оставив его одного, и Нарцисс несколько минут сидел на скамье, погруженный в невесёлые думы. Потом вызвал слугу, отказался от ужина, который готовили в его честь, и лёг спать, так и не поняв причину столь резкой перемены в настроении Метелла. То ли он сам был влюблён в Аррию, то ли хранил давнюю привязанность ко всему этому семейству, то ли его растрогала верность консульши к своему мужу в эпоху повсеместных разводов в Риме. Нарцисс так этой загадки и не решил. Он лишь знал, что Анней Метелл был женат на красавице Диане, которая поначалу наставляла ему рога, а потом потребовала развода. Легат женился во второй раз — и столь же неудачно, развёлся, решив более не искушать судьбу. Это удел каждого второго или третьего патриция в Риме — почувствовать боль супружеской измены.

Грек ворочался не в силах заснуть. За окном тёплый вечер, со двора доносились запахи овощей и печёной рыбы. Не выдержав, он поднялся, вызвал слугу, велел принести еды и вина. Съев большую, пахнущую морем рыбину, выпив две полные чаши, он неожиданно повеселел, вспомнил о Мессалине, погрозил ей пальцем.

— Не даёшь мне изменить, плутовка! — рассмеялся он. — Ну хорошо, я буду верен тебе и больше не буду искушать Фортуну!

Через два дня мятежники были доставлены во дворец на суд императора. Клавдий молча смотрел на них, подолгу вглядываясь в лицо каждого, и внезапно ушёл, ничего не сказав. Нарцисс побежал за ним. Необходим был вердикт правителя. По закону все подлежали казни, но властитель мог кого-то простить, заменить казнь ссылкой, хотя грек, коротко допросивший всех ещё в Иллирии, убедился, что никто из них монаршей милости не ждёт и менять своих убеждений не собирается. После гибели Скрибониана, вдохновлявшего сообщников своей решительностью, они приуныли, но резких перемен в их сознании не произошло.

— Вы не сказали, каков приговор мятежникам, ваше величество, — догнав Клавдия, сказал Нарцисс, уже намереваясь просить императора проявить жёсткость на тот случай, если правитель вдруг захочет простить всех.

— Приговор? Я разве не объявил его? — удивился Клавдий.

— Нет.

— Хм, странно. Консула Цецину Пета я приговариваю к смерти, пусть сам убьёт себя, остальных в пожизненное рабство на земляные работы. Ты не согласен?

— Нет, я считаю это справедливым. Только вы забыли Юнию, жену Скрибониана. Какое ей наказание?

— Император не воюет с женщинами.

Нарцисс вернулся и объявил приговор. Юния не смогла сдержать слез радости. Рядом с консулом Петом стояла Аррия. Когда советник отказался взять её с собой, она наняла рыбацкое судёнышко и кинулась следом за мужем. Прибыла в Рим лишь на три часа позже. Консульша отважно выслушала приговор, ни один мускул не дрогнул на её лице, хотя сам Цецина дёрнулся, губы у него задрожали, он вытянул голову, точно ожидая, что вернётся Клавдий и объявит помилование. Поняв же, что этого не будет, он шумно задышал, лицо стало серым.

Юния, жена Скрибониана, подошла к Аррии, взяла её за руку, выражая ей своё сочувствие.

— Мужайтесь, моя дорогая! Боги, видимо, хотят испытать наши души на прочность, принеся такое горе. Мы были вместе в радости, будем вместе и перед нашествием беды... — Юния хотела продолжить, но Аррия её оборвала.

— Ты хочешь, чтоб я тебя слушала или говорила с тобой?! — воскликнула она. — У тебя на глазах убили мужа, а ты смеешь продолжать жить и радоваться тому, что сия чаша тебя миновала?! Не хочу даже смотреть на тебя!

Аррия выдернула руку и, поддерживая мужа, вышла с ним из дворца. Остальных охрана отвела в подвал, чтобы завтра переправить в Остию на строительство гавани.

Нарцисс вернулся в кабинет к Клавдию.

— Всё исполнено, как вы и приказывали, — доложил он. — Может быть, у дома Цецины Пета выставить охрану?

— Зачем? — не понял Клавдий.

— А вдруг сбежит?

Клавдий грустно улыбнулся, взглянув на советника:

— Цецина Пет является консулом не одно десятилетие. И знает, что он должен сделать, иначе покроет своё имя позором. А это хуже смерти, — изрёк он, разглядывая рисунки на полях письма. — Девяносто семь лет назад Цезарь покорил кельтов, живущих на острове Британия. Ныне они опять вышли из нашего подчинения, а я бы не хотел терять те завоевания, которые были сделаны им. Подумай, кто мог бы снова покорить кельтов. Это контроль над проливами. И откладывать сей шаг не стоит...

Клавдий выдержал паузу, а у Нарцисса вмиг воспалилось воображение: он героически побеждает кельтов, присоединяет Британию, все говорят о нём как о втором Цезаре, его профиль чеканится на британских монетах, Мессалина в восхищении, ибо в кого ей влюбляться, как не в великого полководца. Одним шагом, одним ударом он одерживает победу над всеми, не говоря уже о сенате, где имя Нарцисса будет вписано золотыми буквами в историю великих завоеваний, и он фактический властитель империи, а самая красивая женщина у его ног. От этих фантазий у грека даже закружилась голова.

— Можно я сам поведу войска, ваше величество? — Советник даже поднялся, ощущая торжественность момента.

— Ты?.. — Клавдий удивился. — Я ценю твой ум, но тут нужны ещё и воинские доблести. Владеть мечом, копьём, щитом...

— Я справлюсь, ваше величество, — мягко перебил правителя Нарцисс. — Когорты поведут полководцы, общую стратегию мы диктовать врагу будем вместе, так что урона боевой мощи войскам я не нанесу, а вот помощь в выработке тактики я окажу, ибо умею придумывать всякие затейливые ходы. Да взять хотя бы мятеж в Иллирии! Я подавил его в один день и привёз на ваш суд всех зачинщиков! Разве это не подтверждает мои способности?

Последний довод произвёл впечатление на правителя. С мятежом в Иллирии советник справился без труда.

— Ну что ж, я не против, — осторожно выговорил император и неожиданно улыбнулся: — У меня тоже большая радость, которую я не могу скрывать: моя Валерия-Юнона снова беременна. Я даже не ожидал. Она только начала приходить в себя после рождения дочери. Бедняжка даже расстроилась...

Это известие оглушило Нарцисса. Он попытался улыбнуться, чтобы порадоваться и поздравить правителя, но улыбка съехала с лица.

— Ты чем-то расстроен?

— Нет-нет, я счастлив, — торопливо заговорил советник. — У вашего величества появилась надежда обрести наследника!

— Я тоже об этом думаю, — сказал Клавдий. — Если это случится, я стану самым счастливым человеком на свете.

— И я тоже, — помедлив, добавил Нарцисс.

На следующий день Метелл сообщил Нарциссу, что Цецина и его Аррия покончили с собой. Аррия вошла к мужу, выхватила у него из-за пояса кинжал, наставила на себя и сказала: «Сделай, Пет, вот так!» — и с силой, до конца вонзила его в свой живот. Потом выдернула окровавленный клинок, подала мужу и, улыбнувшись, прошептала: «Пет, это совсем не больно».

8

Мнестер был удручён смертью Калигулы. Мармилий Аппий, сочинявший для него фарсы, предложил поехать на юг Италии, в Кампанию, где полно вилл римских богачей, отдыхающих там в это время, и нетрудно будет договориться выступить перед ними со сценками из жизни Сапожка. Последнего мало кто любил — и все будут рады посмеяться над его сумасбродствами.

Небольшого роста, с выступающим круглым животиком, живым обезьяньим личиком, Мармилий Аппий напоминал бурлящий фонтан, выдававший одну идею за другой.

— Ты сыграешь Быстроногого, любимого коня Гая Германика! — зажигаясь, нашёптывал он Мнестеру. — Помнишь, он хотел сделать его консулом? Вот мы и разыграем, как будто сие случилось и Быстроногий занял своё место в сенате. Я буду зачитывать всякие указы, а ты рожи корчить и ржать, как бы их утверждая. Ставлю два кувшина вина, что все животы надорвут и осыплют нас золотом! У Клавдия одни этруски на уме. А в Кампании тепло, всегда угостят горячей лепёшкой и стаканом вина, это уж на крайний случай. Ну что, едем?

Мнестер помедлил и махнул рукой, соглашаясь с Мармилием. Здесь всё равно они никому не нужны, а быть побирушкой, обедать у богатых друзей, отрабатывая кусок мяса и лепёшки своим искусством, надоело.

— Завтра с утра и отправимся! — обрадовался Аппий.

Однако не успел Мармилий покинуть дом шута, как из дворца прискакал гонец и потребовал, чтобы Мнестер завтра же утром предстал пред светлые очи императрицы.

— А что ей нужно? — заинтересовался комедиант.

— Мне то неведомо. Приказано только найти шута Мнестера и объявить ему высочайшую волю.

— Но мы работаем вдвоём, — заюлил Мармилий, — и я могу понадобиться.

— Велено быть одному!

Гонец отбыл. Аппий волчком закрутился, гадая, чем же вызвано это приглашение.

— Они, видимо, устраивают праздник во дворце и хотят, чтобы ты выступил, потешил гостей, — предположил он. — Если это так, то надо соглашаться! В Кампании мы об этом всем объявим, и это лишь подогреет интерес к тебе. А те сестерции, что заплатит тебе император, пригодятся нам на дорогу, верно? А ты знаешь императрицу?

Мнестер вспомнил, как в сценке «Роды Цереры» принимала участие дочка Лепиды, худенькая, угловатая девочка, которая потом стала женой Клавдия. Тогда она ничего из себя не представляла. Смазливой мордашкой в Риме никого не удивишь. Их даже не познакомили. Прошло t около пяти лет, Мессалина теперь императрица и почему-то вспомнила о нём. Скорее всего, она запомнила его Бахуса, хотя вся роль состояла в том, чтобы ублажать толстуху Лукрецию.

Наутро Мнестер прибыл во дворец. Его провели в императорскую гостиную и попросили подождать. Через несколько мгновений из покоев в белоснежной тоге с пурпурной каймой вышел Клавдий, и у шута перехватило дыхание. Он почтительно склонил голову, ожидая, что правитель сам подойдёт к нему, протянет руку для поцелуя, а потом объяснит, зачем его позвали. Но самодержец, не сказав ему ни слова, важно прошествовал мимо и скрылся в своём кабинете.

Актёр был так удивлён всем происходящим, что хотел последовать за императором, но вовремя остановился, не зная, что делать дальше. Во дворец его впустили, провели в императорскую гостиную. Оставалось лишь ждать того, кому он понадобился.

И предчувствие его не обмануло. Минут через десять в белой прозрачной столе, сквозь которую легко угадывались контуры изящной фигурки, вышла императрица и, увидев лицедея, чарующе заулыбалась.

— Рада видеть тебя, Мнестер, — подавая руку для поцелуя, ласково проговорила она, жадно разглядывая его крепкую, мощную фигуру в бирюзовой тоге. — Я помню те дни, когда мы вместе репетировали «Роды Цереры». Тогда весело было, верно?

— Да, мне нравилось...

— Вот я и подумала: а почему бы нам не возобновить всё это? И я вспомнила о тебе.

Мнестер приободрился, хотя напоминание о Церере и о том неудачном представлении, придуманном Сапожком, его не обрадовало.

— Вы, ваше величество, хотите возобновить «Роды Цереры»? — осмелившись, спросил он.

— «Роды Цереры»? — удивилась она, на секунду задумалась и, улыбнувшись, вымолвила: — Может быть, и «Роды Цереры». Ты хочешь «Роды Цереры»?

— Я не знаю, — растерянно пробормотал он. — Опять звать Лукрецию?

— Нет-нет, Лукреции больше не будет! — решительно заявила Мессалина. — Мы будем репетировать вдвоём. Именно репетировать, доводить всё до совершенства. И платить я буду за каждую репетицию.

— Но там же ещё камены, нимфы, сатиры...

— Никаких камен, нимф и прочих. Только мы двое. — Она на мгновение умолкла, взглянула на него с нежностью. — Зачем нам остальные? Они будут только мешать...

— И сколько дней мы будем репетировать?

— Не знаю. Пять, десять, полгода, год, пока не устанем, — императрица помолчала. — Не страшит?

— Нет, но...

— Я буду платить триста сестерциев за каждую репетицию, — Валерия внимательно следила за выражением его лица. — Нет, пятьсот! Согласен?

— Да, конечно! — с готовностью отозвался он.

— Тогда приступим, — обрадовалась Валерия. — Я готова!

— Но кто же станет Церерой? — не понял Мнестер.

— Я буду Церерой, если ты не возражаешь. — Она снова ласково посмотрела на него.

Шут застыл на месте. Он предполагал, что Мессалина вместо Сапожка станет организатором этого представления и кого-нибудь подберёт вместо Лукреции, с более изящной привлекательной фигурой, чтобы у актёра возникло настоящее вдохновение, ибо задуманное Сапожком сводилось к большой сцене соития между Церерой и Бахусом. Но какими именами ни называй императрицу, она ею и останется, а Мнестеру придётся обращаться с нею грубо, как с последней шлюхой, и ревнивый Клавдий, узрев, как насилуют его супругу, безжалостно казнит шута после первого же представления. Морозный холодок пробежал по спине лицедея, и он содрогнулся, представив себя на плахе.

— Что же ты молчишь? — удивилась Валерия.

Мнестер же не знал, как поделикатнее разъяснить властительнице всю опасность её затеи.

— Вы всё-таки императрица, её честь должна быть незапятнанной, иначе... — Актёр скорчил грустную гримасу.

— Ты не понял меня, — усмехнулась Мессалина. — Мы не будем играть «Роды Цереры» на публике, мы станем только репетировать. Больше того, об этих репетициях никто не узнает, так что тебе нечего бояться. И совсем не обязательно нам наряжаться в костюмы, заучивать глупые реплики, которые требовал Сапожок. Я люблю театр, сцену, но понимаю это совсем иначе. Конечно же я буду требовать от тебя вдохновения, самоотдачи, подлинной страсти, а взамен готова создать те условия, каковые бы помогали тебе. Я понятно объясняю?

Шут кивнул, но успокоение не наступило. Наоборот, тревога лишь возросла. Мнестер всё понял. Она нанимала его как обычного любовника. По всей видимости, не удовлетворённая интимной жизнью с толстячком, утомившись двумя родами, Мессалина теперь решила наверстать упущенное и вкусить сполна любовных утех. Ат те слова, что она ему наговорила, предназначались для посторонних ушей, дабы иметь оправдание для его частых посещений императорского дворца.

— Ну что, начнём? — снова настойчиво повторила она, и лицедей оглянулся на дверь: хотелось отказаться, убежать, схватить Мармилия в охапку и мчаться в Кампанию, где тепло и сытно. Но обойтись так грубо с императрицей он не посмел.

— Может быть, завтра? Мне надо подготовиться, я уже позабыл все реплики, какие произносил тогда... — вспотев, пробормотал он.

— Я же сказала: никаких слов не надо. Ни слов, ни костюмов, ни тех глупых положений тела, ничего! Ты — Бахус, я — Церера. Вино, фрукты, мясо, дичь слуги принесут, чтобы ты мог подкрепиться. Твоя задача доставить мне удовольствие, дать мне почувствовать себя богиней, сражённой великим Бахусом. Сегодня работай как тогда с Лукрецией, а вот к завтрашнему дню придумаешь что-нибудь новенькое, что меня бы развлекло или позабавило. Пятьсот сестерций за день — это хорошая плата, ты нигде не заработаешь таких денег. Я не права?

— Да, вы правы, ваше величество.

— И не надо говорить «ваше величество», это меня расхолаживает, — сердито оборвала его Мессалина. — Придумай что-нибудь погрубее, это меня возбуждает, ну, скажем, «сучка», «потная шлюха», что-нибудь покрепче, понимаешь? Ты же опытный любовник и знаешь, как надо вести себя с женщинами, чтобы разогреть и завести их! Или Сапожок напрочь тебя испортил?!

— Я не знаю, надо попробовать, — усмехнулся Мнестер.

— Давай пробуй! — разозлилась она. — Не надоело язык чесать?

Актёр кивнул. Валерия улыбнулась. Её тонкая, холодная рука неожиданно вонзилась в его пах.

— Да там ничего нет! — пропела она. — Давай побыстрей становись Бахусом, потому что я уже Церера! — Она сбросила с себя столу, оставшись в одной короткой тунике, прижалась к нему, жарко зашептала: — Бахус — грубое, жадное животное! Мерзкое, вонючее, грязное, не просыхающее от вина! Он лапает, а не гладит, бормочет одни ругательства. Таким и ты должен стать!

Мнестер оглянулся на дверь. Клавдий мог войти в любую минуту. Ей, понятно, ничего не будет, а ему тут же перережут глотку.

— Может, мы перейдём в спальню, а то здесь как-то...

— Никогда не прерывай меня такими глупыми советами! Что тебя смущает?! — возмутилась она, кусая губы. — Что здесь нет кровати? Говори же, что?!

— Дверь, — прошептал лицедей. — Сюда могут войти в любую минуту, а эти мысли отвлекают...

— Муж в сенате. Он вернётся часа через четыре. Моя Розалинда предупредит о приходе мужа, едва тот войдёт во дворец, а остальные слуги без разрешения здесь не появляются. Что ещё? Ты же актёр, шут, лицедей, ты умеешь работать на публике, зачем тебе темнота и запертые двери? Или мы начнём, или я вытолкаю тебя вон! Ну?

Через час, когда они лежали уже в спальне, Мессалина повернулась к Мнестеру, погладила его тонкими холодными пальчиками по заросшей чёрными курчавыми волосами груди и нежно проворковала:

— Я знала, что ты справишься, ибо ты великий актёр! Другой так не сделает. Ты же можешь всё! А я как будто заново родилась. Заново, понимаешь? И ещё: я люблю тебя! — Она обняла его, уткнулась ему в бок и заплакала: — Мне никогда не было так хорошо...

Нарцисс, покорив Британию и вернувшись, ожидал славы и любви, но ничего не получил. Никто не славил его ратных подвигов, а Мессалина вообще перестала его замечать. Больше того, пожаловалась мужу. Клавдий, вызвав его, долго мычал, мялся, стараясь подобрать мягкие выражения, но, так ничего и не придумав, брякнул: «Ты цветов больше не посылай!» А потом долго и нудно объяснял, что слухи в Риме подлы, как сенатские крысы, норовящие тебя куснуть за больной бок, а жена Цезаря должна быть вне подозрений.

И потому появление Мнестера в императорских покоях, ироническое признание Клавдия в том, что Мессалина решила брать уроки актёрского ремесла, не ускользнуло от внимания Нарцисса. Она как бы бросала ему вызов: ей мил любой актёришка, но только не Нарцисс. И он его принял. И все вечера были только тем и заняты: чем ответить, как вернуть, доказать свою любовь. Ему ещё казалось, что она его любит, но желает поиграть с ним, как с мышью, ткнуть носом, помучить, ибо ясного представления о женской натуре грек не имел.

Первый шаг было сделать несложно, ибо Мессалина быстро обрела самоуверенность в отношениях с Клавдием, что даже не предпринимала никаких мер предосторожности. А потому Нарцисс легко прошёл в кабинет, где властитель разрешал ему работать в его отсутствие, а оттуда пробрался в гостиную, прильнул к двери спальни и всё услышал: охи, вздохи, стоны, выкрики. Нарцисс приоткрыл дверь и увидел всё своими глазами, и сердце тотчас сжалось от боли и зависти: так она была хороша, так пленительна, так жадна до плотских утех и так неистова в своей страсти. Ему хотелось ворваться, вышибить из постели ничтожного актёришку и самому овладеть ею, но ум чутким кротом караулил эти чувственные всполохи, не давая им разрастаться.

Он пришёл на следующий день, и всё повторилось сначала. Советник даже изумился Мнестеру, ибо Каллист, присутствовавший на «Родах Цереры», после представления сообщил ему:

— А ты знаешь, что в обычной жизни Мнестер импотент?

— Такого не бывает!

— От него даже жена ушла. На суде, когда их разводили, он подтвердил, что не способен исполнять супружеские обязанности.

Советник тогда этому не поверил. Вспомнив эту сплетню сейчас, он подумал, что Мнестер нарочно солгал, чтобы освободиться от жены, ибо мужским ремеслом он способен неплохо зарабатывать. Клавдий говорил, что Валерия платит за каждый урок по пятьсот сестерций в день. Нарцисс бы тоже не отказался.

Теперь требовалось разрушить ненавистную греку связь, и сделать это как можно болезненнее для Мессалины, дать ей понять, что не стоит унижать того, кто любит искренне и сильно и готов стать её опорой при любых обстоятельствах. Клавдий не вечен, подрастает Британик, и, случись что с правителем, его сын займёт трон. Но он ещё дитя, а это значит, что фактически будет править императрица от его имени. Груз же этих обязанностей нелёгок, кроме того, надо опасаться Агриппины, ибо её малолетний сын Нерон также происходит из ветви Юлиев. А сестра Сапожка хитра, расчётлива и коварна. Ещё несколько месяцев назад, вернувшись из ссылки, она не имела смены одежды и крова над головой, ныне же, выйдя замуж за богача Криспа, живёт во дворце не хуже императорского. Ведёт себя тихо и осторожно, и это пугает.

Нарцисс всё рассчитал до тонкостей. В один из дней, когда Мнестер с Валерией занимались уроками «лицедейства», советник вызвал из сената императора, найдя благовидный предлог. Клавдий задумал написать автобиографию в восьми книгах, приурочив её к своему пятидесятипятилетию, однако лень и суета текущих забот его постоянно отвлекали. Грек вызвался ему помочь, тем более что четыре тома были уже написаны и Клавдий подошёл к последним годам жизни Тиберия, которые Нарцисс наблюдал сам. Император был рад несказанно, но ему постоянно не удавалось послушать новые главы, чтобы сделать замечания, а мемуарист из-за этого не мог продвигаться дальше. Был повод вырвать Клавдия с заседания сената, и грек ловко этим воспользовался. Правитель вернулся во дворец в разгар любовного урока. Мессалина стонала так, что полдворца вздрагивало от громких чувственных восторгов. Нарцисс насладился немой сценой, когда Клавдий, возникнув на пороге своей спальни, замер потрясённый, не сводя изумлённого взора со своей жены, застывшей в позе наездницы на богатырском торсе Мнестера. Актёр лежал потный, с дурацким венком на голове и, не мигая, смотрел на обманутого властителя. Нарцисс восхитился, созерцая бессмертную паузу великого актёра, сыграть которую на сцене было невозможно. В страшном взгляде шута промелькнула вся его жизнь, вся горечь неудач и сияние взлётов.

«Ради одной этой минуты стоило затеять такое действо», — с восхищением отметил про себя Нарцисс.

Финальная сцена длилась несколько секунд. Потом Клавдий промычал что-то нечленораздельное, обмяк и вышел из спальни, не сказав ни слова.

— А где же была твоя Розалинда? — обретя дар речи, прошептал Мнестер.

— Я её отпустила к родителям.

Лишь вернувшись в кабинет, император дал волю своим чувствам. Он заплакал, как ребёнок, у которого отобрали любимую игрушку. Нарцисс молча пережидал эту истерику, боясь одного: вбежит Мессалина, выгонит грека и за несколько минут умаслит, утешит мужа, перевернув всё с ног на голову. Теперь уже советнику стоило опасаться её гнева.

— Валерия не виновата, — вкрадчиво проговорил советник.

— А кто? — точно за соломинку ухватился Клавдий.

— Конечно же шут! Она хрупкая, доверчивая, он же как лицедей владеет способом внушения, и она попалась в его коварные сети. Он обманом склонил к похоти, разжёг в ней телесный зуд, а она не понимала, что делает. Я сам видел её невинные, испуганные глаза, говорившие: «Я не виновата!»

— Да, ты прав, Нарцисс. Всё так и было. Я прикажу казнить злодея!

— Он должен умереть, ваше величество!

Он не успел договорить, как вбежала Мессалина, метнула грозный взгляд на грека.

— Я бы хотела остаться со своим супругом наедине! — потребовала она, и Нарцисс, поклонившись, вышел.

Она бросилась на колени, зарыдала, обхватила ноги Клавдия, осыпая их поцелуями. Властитель вздохнул, погладил её по голове.

— Я всё знаю, — сказал он.

— Что? — встрепенулась Валерия, в глазах промелькнули гневные искры, она была готова защищаться до последнего.

— Ты не виновата. Это он, пользуясь своим даром лицедея, умея покорять сердца толпы, обольстил тебя и понесёт за это суровое наказание. А твоей вины нет.

— Ты, как всегда, прозорлив, мудр и благороден! — восхищённо произнесла Мессалина. — Ты и вправду бог для всех нас!

— Так угодно было Юпитеру, который ввёл меня в божественный круг, — смиренно ответил император.

— Может быть, только не стоит сурово казнить нашего шута. Римляне его любят, — промямлила Валерия.

— Я не мшу. Он оскорбил не тебя, частное лицо, а императрицу, меня, империю, самого Юпитера, который нам покровительствует. А этого стерпеть я не в силах.

Она продолжала уговаривать супруга пощадить Мнестера, сослать его куда-нибудь, но Клавдий был непреклонен. Участь шута была решена. Его схватили в тот же день по дороге в Кампанию вместе с Мармилием Аппием. Они сумели ускакать на сто вёрст от Рима, когда посланная Сардаком погоня настигла их и вернула обратно. Заодно был брошен в темницу и комедиограф. Сардак, отобрав у последнего папирусные свитки и прочитав в них фарсы на Тиберия и Сапожка, принёс их Клавдию. Император был возмущён. Никто не смеет охаивать предыдущих правителей. Наверняка этот Аппий с Мнестером задумали сочинить и сыграть нечто скабрёзное и против него. Вот для чего Мнестер и совратил Мессалину. Теперь всё стало на свои места. Налицо заговор против верховной власти, попытка её свергнуть, да ещё столь изощрённым путём.

Сардак приступил к своей работе, и через неделю Мнестер и Аппий сознались во всём. И в том, что сообща задумали через обольщение императрицы умертвить властителя, императрицу, детей и даже поменять строй империи. Их приговорили к смертной казни. Клавдий сам пожелал присутствовать на ней. Из уважения к нему пришли сенаторы и патриции. Помост блистал, палач Аул Крысолов вышел в ярко-красной тоге, широкоплечий, с острой секирой, зрители встретили его овацией. Все предвкушали зрелище торжества и справедливости.

Прозвучал громкий гонг, и зрители вздрогнули. Тихий ропот пронёсся по рядам. Все затаили дыхание, ожидая, когда выведут заговорщиков. Многие в Риме знали Мармилия Аппия и Мнестера. Последний был любимцем публики, приближённые ко двору были осведомлены о его интимных связях с Сапожком, каковые шут и не скрывал, подогревая к себе интерес. Потому зевак собралось немало, были и те, кто выспрашивал, выторговывал билеты в первых рядах, позади императорского круга, чтобы в подробностях разглядеть последние мгновения великого артиста и его комедиографа. Нарцисс предложил Клавдию этим воспользоваться и назначить свою цену — по двести сестерциев для патрициев, но властитель отказался.

Их вывели вместе. Высокий, двухметровый красавец Мнестер с лицом, напоминавшим Юпитера, многие скульпторы в Риме лепили с него богов, и маленький Мармилий Аппий с обезьяньей живой мордочкой — в паре они являли зрелище жалкое и несуразное. В разорванных тогах, избитые, с трудом передвигающие ноги, они с первых же минут вызвали негромкие смешки. Не успели приговорённые взойти на помост и взглянуть на дубовую плаху, иссечённую острым топором и запачканную пятнами крови, впитавшимися в тёмное дерево, как оба тотчас с сухим хрустом брякнулись на дощатый настил.

Суровый Аул Крысолов важно подошёл к осуждённым на казнь и поставил смертников на ноги. Такое случалось со многими приговорёнными. Вершитель казни поднял вверх руку, приветствуя публику, и зрители зааплодировали. Но дальше произошло то, чего никто не ожидал. Едва Мнестер и Аппий поднялись, трясясь в жутком ознобе, как у несчастных тотчас подогнулись ноги и они снова грохнулись на помост. Палач опять поднял лицедеев, но те, подобно шутам, снова опрокинулись на спины.

По рядам пробежал тихий смешок. Это даже был не смех, а нечто похожее на шелестение листвы, ибо никому и в голову ещё не приходило смеяться над приговорёнными. Но случилось невероятное: оба заговорщика опять упали. Рассерженный палач стал поднимать их поодиночке, однако они снова и снова падали на помост. Возникло некое комедийное действо: мастер кровавых дел в страхе метался по помосту от Мнестера к Аппию, вызывая уже дружный хохот среди зрителей. Ещё никогда на казнях народ так дружно, до слёз и колик в животе не смеялся, словно проклятые лицедеи и смерть решили превратить в фарс.

Клавдий побледнел от гнева, взглянул на Сардака, и тот послал двух таинников на помощь палачу. Те стали поддерживать несчастных, чтобы побыстрее завершить казнь. Но тогда Мармилий Аппий, словно в насмешку, обмочился, сделав такую лужу на помосте, что зрители с диким рёвом захохотали. При этом оба приговорённых не произносили ни слова, а гримасы изумления и брезгливой досады на лицах поддерживающих их таинников только усиливали комический эффект внезапно возникшего представления. Помост превратился в театральную сцену. Не успел помочиться под себя Аппий, как то же самое случилось с Мнестером, причём последний странным образом сумел облить и таинника. Тот зарычал в гневе, оттолкнул шута, и последний, шлёпнувшись в собственную лужу, замычал, подобно ослу. Пришедшие посмотреть жуткую казнь продолжали хохотать. Не выдержав, засмеялся даже сам Клавдий.

Кто-то из задних рядов выкрикнул: «Пощадить их!» — и зрители одобрительно загудели, поддерживая эту просьбу. Клавдий недоумённо взглянул на Нарцисса, сидящего рядом.

— Император никогда не меняет своего слова, — глядя перед собой, трагическим шёпотом произнёс Нарцисс, и румяный властитель тотчас вытащил платок и взмахнул им. Палач и Сардак в ту же секунду поняли эту команду.

Мнестера первого подтащили к плахе, уложили на колоду, где была сделана прорезь для головы, и палач, не промедлив ни секунды, отделил её от шеи. Ещё через мгновение то же самое случилось и с Аппием. Зрители ахнули. Правитель шумно задышал, разглядывая отрубленные головы и густую тёмно-красную кровь, которая, хлюпая, стекала на помост, и, насладившись этим зрелищем, поднялся и ушёл.

— Уберите всё! — морщась, приказал Нарцисс Сардаку и последовал за Клавдием.

Войдя через минуту в кабинет императора, советник застал его погруженным в пожелтевшие папирусы, словно правитель только что вернулся из сената, где словопрения законодателей ему изрядно надоели и он решил немного отвлечься. У него было спокойное выражение лица, никак не связанное с тем, что произошло совсем недавно.

— Сходи к моей супруге и перескажи ей то, что мы с тобой видели, но так, чтобы её это не расстроило, — не отрываясь от бумаг, холодным тоном проговорил Клавдий. — Ты это умеешь, я знаю.

Клавдий был не в духе, ибо ему казнь не понравилась. Пропало то, что он любил в этих кровавых зрелищах: постепенное усиление напряжения. Приговорённый обычно держался до последней минуты, выказывая подчас небывалое мужество, а палач не торопился, медлил, проверяя ладонью, хорошо ли заточено лезвие, осматривал шею несчастного, потягивался, разминал плечи и руки. И тут крылся свой поединок между вершителем казни и обречённым. Но как только его голову начинали укладывать на плаху, тут прорывались слёзы, стоны, бессвязные вопли, выкрики. Они задевали невидимые струны души, у внука Ливии сжималось от страха сердце, как будто его самого кладут под топор. Он любил переживать такие мгновения, а тут глупый хохот всё испортил.

Нарцисс прошёл в гостиную, но Валерии там не оказалось, и он заглянул в спальню. Императрица лежала в постели, притворяясь больной. Увидев советника, она тотчас нахмурилась, готовясь его немедленно прогнать, но грек опередил её:

— Меня прислал император. Он пожелал передать вам, что казнь свершилась и оскорбивший вас шут понёс суровое наказание.

На лице Мессалины мелькнула вдруг лукавая улыбка. Она откинула покрывало, обнажив смуглое тело во всей его красе и давая возможность Нарциссу им насладиться. Потом медленно раздвинула ноги, высунула язык и стала облизывать пухлые губы, как бы призывая вошедшего овладеть ею. Нарцисс застыл, напрягся, не понимая, что задумала императрица. Он готов был кинуться на неё, но боялся ответной мести. Крикни она Клавдия, властитель не простит своему советнику этой неслыханной дерзости. Потому, насладившись её похотливыми призывами, он поклонился и вышел из спальни.

— Потный, грязный червяк! — громко выкрикнула ему вслед императрица, и советник не мог не услышать этого оскорбления.

9

— Консул Валерий Азиатик, сенатор из Галии. — Она услышала за спиной глубокий, с лёгкой хрипотцой, баритон и обернулась.

Высокий, с длинной шеей, острым, точно выточенным из камня, мужественным лицом, короткой стрижкой седоватых волос. На аскетичном лице насмешливые, красивой формы, губы и словно подернутые холодком тёмно-синие глаза. Холёные белые руки с тонкими пальцами. Во всей фигуре чувствуется стать, порода. Ему где-то за пятьдесят, но выглядит молодо. Имя Азиатик получил, будучи проконсулом Азии. Тихий, спокойный, однако на сегодняшний день один из самых богатых людей в империи. Недавно купил знаменитые сады Лукулла, где произрастают все деревья на земле. Может быть, и не все, но две трети наберётся. Несколько лет подряд по распоряжению Лукулла в Рим свозились редкостные растения со всех концов света.

Консул заметил взгляд императрицы, повернулся к ней и поклонился. Она отделалась лёгким кивком и ушла к себе. Но едва закрыла за собой дверь, как её точно охватило огнём и затрясло в ознобе.

Днём она обедала вместе с мужем, была тиха и бледна.

— Говорят, в бывших садах Лукулла, которые приобрёл консул Валерий Азиатик, зацвели вишнёвые деревья и это очень красиво. Я бы хотела съездить и посмотреть на них, — улыбнувшись, проговорила Мессалина.

— Вот и съезди! — обрадовался Клавдий.

...Подъезжая к садам консула и приоткрыв полог паланкина, Мессалина ещё издали увидела розовое белопенное облако, точно спустившееся с неба на землю, и сразу же догадалась: цветут вишнёвые деревья. Смотреть на их пышное цветение ходили каждую весну все жители Рима. За изгородь их не пускали, но даже издалека нельзя было без восхищения созерцать эту красоту.

Азиатик встретил императрицу у ворот, чинно поклонился, выдержав её пытливый и одновременно кокетливый взгляд.

— Я счастлив, ваше величество, что вы изволили посетить мои сады, чем доставили мне несравненное удовольствие видеть вас, — проговорил консул.

— Видеть меня для вас удовольствие? — обрадовалась Мессалина.

— Счастье! — добавил консул.

Несмотря на обмен нежными репликами, он всерьёз был озадачен приездом императрицы. Что привело её к нему? Смутная догадка брезжила в сознании, но консул гнал её прочь, даже не пуская в сердце: обычно все зарились на его сады и жаждали любыми путями заполучить хоть часть их, предлагали высокую сумму, даже превышающую ту, каковую заплатил сам Азиатик. Консул с ходу отвергал подобные предложения, несмотря на то что финансовые дела его пошатнулись и он с трудом сводил концы с концами, задолжав даже своим слугам. И скорее всего, императрица могла желать такого же подарка, недаром же она, никогда раньше не проявлявшая интереса к садам, вдруг приехала на них взглянуть. Клавдий мог своей волей перечеркнуть его жизнь или, наоборот, ещё больше вознести. Достаточно, к примеру, обвинить Азиатика в измене и забрать сады себе. Это самый простой способ. А уж хитроумный Сардак найдёт двести поводов, дабы такое обвинение предъявить.

Подтверждением справедливости такой догадки служило ещё одно посещение: несколько дней назад к Азиатику заявилась жена богача Криспа, небезызвестная в Риме Агриппина Младшая, принадлежащая к роду Августов. По городу ходили странные слухи о его внезапной болезни, и злые языки добавляли, что Крисп занедужил сразу же, как только переписал всё своё имущество на молодую жёнушку. Многие заметили, что родная сестра Сапожка и его бывшая любовница в последние месяцы сдружилась с Аукустой, умевшей составлять яды, и всё это не случайно. Агриппина примчалась к консулу и объявила, что хочет купить пять небольших рощиц, предлагая за каждую солидные деньги. Консул тотчас же дал ей понять, что ничего продавать не будет, и, как ни старалась августейшая распутница уломать строптивца, у неё ничего не получилось. Прощаясь, сердитая Агриппина выкрикнула, что упрямцы всегда плохо кончали. В этих словах прозвучала явная угроза, и потому неожиданное появление императрицы вполне могло быть как-то связано с Агриппиной.

— Если видеть меня для вас счастье, так покажите мне ваши сады, о которых столько говорят, — улыбнулась властительница. — Некоторые утверждают, что рощи, выращенные Лукуллом, даже затмевают висячие сады Семирамиды, некогда существовавшие в Вавилоне.

— Я и сам считаю их восьмым чудом света, — взволнованно заговорил Азиатик. — Когда я впервые попал сюда, проехал по этим дорогам, на которые мы с вами ступаем, то был околдован диковинными деревьями, их красотой, цветением, меня опьянил этот воздух, запахи и ароматы. Мне даже показалось, что я попал в то заповедное место, где обитают боги. И тогда одна мечта стала владеть мною, я хотел во что бы то ни стало стать владельцем этих садов, и Лукулл, видя мою влюблённость в его детище, каковое он сам собирал по крупицам, уступил мне в цене и продал эти сады. Чтобы со мной ни происходило, какие бы беды и горести ни посещали меня, попав сюда, я забываю обо всём, мне легко дышится, я кажусь себе снова молодым, счастливым, мне трудно объяснить, отчего так происходит, но это так...

Он умолк, произнеся этот восторженный монолог, и Мессалина даже с обидой поджала губы: ей показалось странным столь страстно и влюблённо рассуждать о каких-то, пусть и диковинных, деревьях, когда рядом с ним красивая и молодая женщина.

Они оказались в тисовой роще, прохладной, тенистой, напоенной особым лесным духом, и Валерия, бросив мимолётный взгляд окрест, подумала, что в жаркий день здесь хорошо было бы разбить шатёр и не торопясь обедать в этой густой тени. Властительницу несли в паланкине, оба полога были откинуты, и она могла созерцать рощицы и деревья, возникающие по обе стороны дороги. Азиатик не спеша шёл рядом, рассказывая о своих владениях. Уже успела зазеленеть трава, изумрудный ковёр радовал глаз, громко пели птицы. Мессалина не сводила глаз с консула, пытаясь понять, притворяется он или же на самом деле не понимает, не может расшифровать простую загадку, которую она ему задала своим приездом. Ведь она бросает на него столь красноречивые взгляды, что и дурак бы обо всём догадался.

— Чтобы объехать все сады, потребуется не один день, и я боюсь, такая прогулка утомит вас, — предупредил консул, — и потому я хотел бы показать лишь самые редкие породы. К примеру, карликовые берёзы, среди них есть такие, чей ствол свернулся в кольцо, или хлебное дерево, из плодов которого можно молоть муку и жарить лепёшки, есть много северных пород, очень необычных. Вон смотрите, ливанский кедр, он красив, как мужчина, и, будь я на месте женщины, влюбился бы в него, а вот пышнотелые секвойи, они похожи на смуглых сладострастных африканок, не правда ли? Или та лиственница, вы только взгляните, ваше величество, как она трепетна и величественна!

«Да он не в себе, этот консул! — подумала императрица. — Что он несёт?! Какие сладострастные африканки? Он совсем повредился в уме из-за этих деревьев!»

— Нет, я хочу посмотреть только на цветущие вишни! — нахмурившись, заявила Валерия, но, заметив, как обиделся консул, добавила: — Вы правы, нельзя всё осмотреть сразу. А пока цветут вишни, я бы хотела взглянуть только на них.

— Как вам будет угодно.

Хозяин тотчас указал слугам, где следует повернуть, чтобы подойти к вишнёвой роще. Они не успели ещё свернуть, как тонкий цветочный аромат, подобно катящейся волне, достиг их и вскружил голову императрице. И чем ближе они подъезжали к розовому белопенному облаку, тем душистее становился воздух, и ноздри уже щекотал сладковатый запах цветочной пыльцы.

— Приезжайте летом, в августе, ваша светлость, я вас угощу сладкой и сочной вишней, — сам радуясь этой красоте и не скрывая улыбки, проговорил Азиатик.

Мессалина с помощью слуг покинула паланкин, ступила на траву, подошла к одной из вишен и сорвала цветок. Она заметила, как недовольная тень пробежала по лицу хозяина садов, ибо из этого цветка мог созреть плод, а теперь его не будет. Консул всерьёз испытывал денежные затруднения и уже решил, что продаст большую часть урожая, собранного в садах, и тем немного поправит своё положение. У Лукулла хватало денег, чтобы продажей не заниматься. Азиатику же, дабы содержать больше четырёх сотен садовников и сторожей, которые занимались уходом и охраной всех рощ и участков, собственных средств не хватало.

— Так и хочется поваляться на траве под этим облаком цветов! — с восхищением воскликнула Валерия.

— Земля ещё прохладная, не прогрелась глубоко, — предупредил консул и, улыбнувшись, добавил: — А мне вишни напоминают юных невест в пышных подвенечных платьях. Так и хочется обнять каждую!

Он прижался к одной из вишен, и властительница кокетливо повела бровью.

— Живую женщину прижимать лучше, — проговорила она и подошла к нему так близко, словно предлагала себя заключить в объятия. Консул бросил взгляд на слуг императрицы, стоявших поодаль, и Мессалина, обернувшись, призвала к себе Элтея, самого крепкого раба, и приказала: — Постели нам ковёр под этими вишнями, и ступайте в соседнюю рощу! Да сделай так, чтобы никто не глазел в нашу сторону. Ты понял меня?

Элтей кивнул, подбежал к слугам, сам схватил ковёр и стал расстилать на траве.

— Я хотел показать вам, ваше величество, палисандровую рощицу — всего двенадцать деревьев, но их цвет и крепкие стволы заставляют задуматься о вечности...

— Не хочу думать о вечности! — перебила его Мессалина и, взглянув на слуг, всё ещё не решавшихся оставить властительницу одну, жестом указала им на соседнюю рощу: — Ступайте и ждите там!

Её носильщики ушли, а она тотчас опустилась на ковёр, улеглась, раскинув руки и небрежным жестом обнажив бедро. Азиатик тотчас смутился, отвёл взгляд в сторону, по-прежнему не понимая, что нашло на императрицу. Может быть, этим она намеренно отвлекала его от садов, чтобы потом без всяких условий потребовать для Клавдия этот драгоценный дар? Сопровождая властительницу, Азиатик внутренне уже был готов отдать сады Клавдию, хорошо зная, чем чревато любое столкновение с властью. У него даже возникла неожиданная идея: пусть владельцем станет император, в конце концов, это достояние империи, но тогда правитель сделает его как бы распорядителем этих садов, возьмёт на себя все расходы, а ему назначит солидное жалованье. Вряд ли сам Клавдий или его супруга станут каждый день наведываться сюда, зато консул сможет беспрепятственно бывать здесь, а со временем убедит государя и построить для него здесь виллу, где он поселится и проведёт остаток своей жизни. О лучшем и мечтать не стоит.

Когда Лукулл продавал ему эти сады, запросив цену намного меньшую, чем затратил на их возведение, Азиатик с удивлением спросил у богача Луция:

— Почему вы не просите всю сумму?

— Потому что вы мне её не дадите, а продавать эту красоту дорого, но неотёсанному болвану я не хочу. Он только погубит её, а мне бы этого не хотелось. Я был вообще готов подарить их вам, но вся моя натура восстаёт против такого поступка, ибо все свои богатства я накопил, экономя каждый асс и сестерции и теперь не в силах поменять старые привычки. — Он усмехнулся, помолчал, хватая губами воздух, а потом добавил: — Хотя в Аид ничего не унесёшь: ни цветка, ни глотка вина за щекой...

Лучи солнца, проникая сквозь листья, освещали лежащую на ковре хрупкую фигурку Мессалины, чья воздушность и пленительность незримо перекликались с бело-розовыми цветами вишни. Властительница сама напоминала яркий цветок, которым хотелось любоваться. Консул, увидев её сегодня у садовых ворот, ощутил, как взволнованно забилось его сердце. Лишь приобретённая в боевых походах суровая жёсткость мгновенно подавила этот внезапно возникший юношеский пыл. Потому он сейчас и отвёл взгляд в сторону, стараясь думать о другом.

— Через час нас ждут на обед в моём доме, — тихим голосом напомнил Валерий Азиатик.

— Подождут! Присаживайтесь на ковёр, я не кусаюсь! — приказала Мессалина, и консул подчинился.

— Неужели тебе сейчас не захотелось сжать меня в объятиях, — зашептала она, перейдя на «ты» и касаясь ладонью его бедра.

— Я помню, что вы жена нашего императора, — почти неслышно пробормотал Азиатик, стараясь унять дрожь во всём теле.

— Императора с нами рядом нет.

— Но жена Цезаря должна быть вне подозрений...

— Я жена Клавдия, и мне всё позволено, мой муж сам мне разрешил находить себе любовников, ибо он очень устаёт, — снова жарко зашептала она, и её рука скользнула под складку тоги. — Здесь так хорошо среди этих деревьев, так приятно, и я хочу, чтобы ты взял меня. Ну же, смелее, Валерий!

Он не успел опомниться, как императрица уже сидела у него на коленях, обхватив тонкими руками его шею и прильнув влажным ртом к его губам. Консул оцепенел. Он хорошо понимал, чем заканчиваются рано или поздно такие опасные романы, и Клавдия, даже если он сам не захочет, заставят убрать консула. Чем-то похожим закончил и Мнестер. В сенате немало болтали о казни шута, и Луций Сенека Младший, с кем Азиатик был дружен, язвительно заметил:

— Она порочна, как и вся её семейка! Яблоко от яблони недалеко падает. Помяни моё слово, она дурно кончит! — Луций усмехнулся, с любопытством взглянув на консула, ибо видел однажды, как тот клал цветы к её бюсту.

— Ты слишком строг, она просто очень чувственна, только и всего, — возразил Азиатик.

Язычок Мессалины мгновенно проник в его рот, ногти впились в спину, и Азиатик в первое мгновение даже не смог сдержать её мощный чувственный напор, но едва она повалила консула на ковёр и разорвала поясок тоги, как он тотчас опомнился, сбросил её с себя и вскочил на ноги. Императрица скатилась с ковра на траву, но, приподнявшись, задрожала от ярости.

— Как ты посмел оттолкнуть меня, свою повелительницу?! — прошипела она, стоя на коленях. — Я оказала тебе великую честь, посетила твои сады, захотела отобедать за твоим столом и попросила взамен лишь малую толику мужских ласк, каковые ничего не стоят, наоборот, они приятны и тебе, в чём ты сам мне признался! Так почему, почему ты меня оттолкнул?!

— Простите, я не могу... — Азиатик опустил голову.

— Но почему?!

— Я почти сорок лет служу империи, её правителю, и для меня всё, что касается императора, священно, в том числе и его жена. Я не могу переступить этот барьер, простите, ваше величество!

— Я же объяснила: император разрешает мне всё! — вскочив на ноги, выкрикнула Валерия. — Ты разве не расслышал, что я тебе сказала? Или ты оглох?

— Я расслышал, но не могу. — Он резко повернулся и пошёл прочь.

Через минуту с паланкином императрицы прибежали встревоженные слуги.

— Кто вас звал? — резко спросила она.

— Нас прислал консул Азиатик, он сказал, что вы, ваше величество, пожелали возвратиться домой, — поклонившись, доложил Элтей.

Мессалина вернулась во дворец разъярённой тигрицей. Впервые в жизни ей указали на дверь, её выгнали, как распутную девку. А когда консул придёт в себя, он начнёт ещё потешаться над ней, рассказывая, как она валялась у него в ногах, моля о любви.

— Каков негодяй! — еле сдерживая злобу, возмущалась она. — Как он посмел так подло посмеяться над моими чувствами?!

Она дождалась мужа и рассказала, что консул, прервав их прогулку, выгнал её из сада лишь за то, что ей захотелось полежать на ковре под цветущими вишнями.

— Он оставил меня одну и ушёл, объявив моим слугам, что я хочу вернуться! Большего позора я ещё не испытывала! — Валерия прикусила губу и расплакалась.

— Но этого не может быть, — прошептал изумлённый Клавдий.

— Так всё и произошло! — Мессалина отвернулась, нашла платок, высморкалась. — Вызови его сюда, и консул тебе подтвердит!

Через час Азиатик вошёл в кабинет императора. Консул сам не понимал, что с ним случилось в саду. Жена государя воспылала к нему чувственным желанием, что, наверное, естественно для молодых и красивых женщин. Ему следовало бы успокоить молодую властительницу, напомнить ей о детях, каковых она родила государю и кому он присягал на верность, но не отталкивать её столь грубо. В этот миг собственного раскаяния его и застал гонец правителя, приказавший следовать за ним во дворец.

— Это правда, что вы, консул, бросили императрицу в саду и ушли, приказав слугам унести её? — едва консул вошёл, нахмурившись, спросил правитель.

Валерия с мольбой посмотрела на Азиатика. Её глаза были полны слёз, одна из них, скатившись по щеке, оставила влажный след.

— Да я сам не понимаю, почему так всё случилось, и готов принести её величеству свои извинения, — краснея, пробормотал он. — На меня словно затмение нашло, я должен был повести себя как гостеприимный хозяин, всё же мой возраст и положение обязывали меня поступить таким образом, но я сам не понимаю...

Клавдий был потрясён. Когда Валерия со слезами рассказала ему обо всём, властитель ей не поверил. Он для того и позвал консула, чтобы самому убедиться в правоте супруги. Но когда Азиатик признался, император встал в тупик. По всем законам чести подобное оскорбление смывалось только кровью.

— Можно мне, ваше величество, наедине поговорить с консулом? Хотя бы несколько минут, я тоже хочу понять причины происшедшего, и, может быть, наедине со мной он их укажет, — проникновенно попросила императрица, и Клавдий охотно согласился, не желая сам выносить смертный приговор сенатору.

Мессалина, оставив мужа, прошла с Азиатиком в гостиную. Последний, понимая, что его жизнь теперь зависит от супруги государя, снова стал извиняться, корить себя, но Валерия прервала его.

— Извинения были бы уместны, когда часть вины лежала бы и на мне! — резко заявила Валерия. — Я хотела лишь ласк и объятий, но меня грубо оттолкнули и указали на дверь!

— Я казню себя за столь хамское обращение, — признался консул.

— Так, значит, ты казнишь себя? — Её глаза мгновенно вспыхнули, и лицо просветлело.

Она приблизилась к нему, прислонила голову к груди:

— Обними меня...

— Я понимаю, что с тобой происходит, но и ты пойми меня, я не могу! Я обещал хранить верность императору и не смогу за его спиной вступить в любовные отношения с его царственной супругой. Это выше моих сил.

— Значит, ты ничего не понял! — Мессалина резко отстранилась от него, её лицо стало жёстким. — Ты действительно ничего не понял, Валерий Азиатик, и я хочу объяснить тебе ещё раз: ты играешь со смертью! Так вот, либо ты сейчас принимаешь мои условия, мы становимся возлюбленными и выходим из гостиной, оба радостные. Я объявляю мужу, что случилось недоразумение, это я ничего не поняла и раздула из мухи слона, а он, естественно, прощает тебя. Либо всё становится ещё хуже, чем было, и тогда твоя смерть неизбежна. Ты готов к ней, любимый мой?

Азиатик застыл, услышав эти слова. Он не ожидал, что эта хрупкая девочка поставит его перед таким отчаянным выбором, да ещё не даст ни минуты на раздумья. Консул вспомнил о своей мечте: выстроить виллу среди своих необыкновенных рощ, поселиться там навсегда и редко показываться в городе, забыть о сенате, Капитолии, форуме, жить среди экзотических деревьев, дышать их ароматом, наслаждаться красотой и статью, слушая нежные переливы птиц. Он заслужил лет десять такой жизни. При этом хорошо бы, конечно, остаться в ладу с самим собой, вот какая штука.

— Я не слышу твоего ответа, мой любимый, — ласково проворковала Валерия. — Разве сравнимы жизнь, любовь и смерть?

— Случается, что и сравнимы, — глядя ей прямо в глаза, ответил консул.

— Интересно! — загорелась она. — Неужели все полководцы такие храбрые, что никогда не различают грань между жизнью и смертью?! Вот уж великая новость!

— За всех не скажу, но я такой.

— И такой ты мне ещё больше нравишься! — обрадовалась она. — Я прошу тебя... будь со мной.

Голос её дрогнул, улыбка слетела с губ, и она вдруг превратилась в робкую, угловатую девчонку, в какую он готов был без памяти влюбиться, не будь она супругой императора. Острые морщины прорезали его лицо. Оно ещё резче заострилось и стало походить на предсмертную маску. Но что касается характера, то даже власть богов тут была бессильна. Единожды сотворённая человеческая душа неизменна, хоть и у каждого своя. Консул Валерий Азиатик не был рождён трусом.

— Ты... со мной? — помолчав, шёпотом спросила она.

— Нет, я не смогу! Прости...

Он двинулся к двери, вышел из гостиной. От ярости у Мессалины потемнело в глазах: впервые выбирали не её любовь, а смерть. Она двинулась следом, распахнула дверь и вскрикнула, увидев перед собой консула с вонзённым в сердце кинжалом. Он улыбнулся ей и упал замертво.

10

После смерти Азиатика Мессалина неделю не выходила из спальни. Клавдий снова опечалился.

— Неужели ты ничем не можешь развлечь свою госпожу? — пенял он служанке. — Придумай что-нибудь, развесели её.

Розалинда пригласила шутов, помня о её симпатиях к Мнестеру, те, заявившись во дворец, стали разыгрывать фарсовые сценки, корчить рожи, но императрица их тут же прогнала. Не помогла корзина сладостей и две лучшие танцовщицы, которые обнажившись, явили такую чудодейственную гибкость и страстность, что даже служанка была готова броситься в их объятия, но Мессалина хоть и досмотрела до конца их выступление, но ответным чувственным огнём не воспылала.

— Хоть в лупанарий вас веди! Иначе ничем не разбудишь! — отчаявшись, сказала Розалинда, готовя ароматические притирания для госпожи.

Лупанарий, что в переводе означало «дом волчицы», был в Риме пристанищем проституток. Таких домов в Риме насчитывалось семь тысяч, но лишь самые удачливые и счастливые жрицы любви могли там работать. Две трети всех «волчиц» Рима промышляли своими прелестями под мостами, в термах, около храмов, готовые удовлетворить мужскую нужду в подворотне или прямо на улице.

— В какой лупанарий? — не поняла Валерия.

— Неподалёку. Он принадлежит моей тётушке, а уж она даст нам комнатку и лучших мужчин. Лампы там тусклые, полумрак, вы, ваше величество, наденете парик, и никто из посетителей вас не признает. А туда порой такие жеребцы захаживают, что любо-дорого под таким повизжать. Вот и развеетесь! Тётушке же я скажу, что подружка моя из приличной семьи пожелала развлечься, она сама ещё молода и не прочь позабавиться этаким образом. Да ещё пообещаю половину вашего заработка...

— Я готова всё отдать! — заявила правительница.

— Всё ни к чему, это породит лишь ненужные расспросы и подозрения с её стороны. Лучше мне отдадите, коли так, а я уж сама тётушке за старания потом подарком угожу.

— А ты, я вижу, сама захаживаешь туда. — В глазах императрицы сверкнули весёлые огоньки.

— Куда ж деваться, ваше величество! — порозовев, заулыбалась служанка. — Замуж вовремя не поспела, детей не завела, в старухи не гожусь, а зуд телесный донимает по ночам. Что же делать в таком положении? Во дворец в постельку любимого ухажёра не затащишь, не пустят. Вот и приходится к тётушке бегать. У неё и свою нужду справишь, и, глядишь, на ленты или сандалии заработаешь.

— И далеко это?

— За полчаса доберёмся, и вся ночь наша. Ваш супруг до света не поднимается, мы же к тому времени возвернёмся, — почувствовав, что госпожа загорелась, стала убеждать её Розалинда. — Мне обычно четырёх-пяти крепких жеребчиков хватает, чтобы неделю потом об этих сладостях не думать. К тому же и хлопот меньше: повстречались на час-полтора да разошлись и друг о друге забыли. Мне всё время хорошие попадались, даже жалко отпускать было. А то меня как-то прежний наш хозяин поймал в коридоре, затащил к себе...

— Сапожок?

— Он самый, — усмехнулась Розалинда, разминая спину Мессалине и массируя. — Обмусолил всю с ног до головы своими слюнями, искусал, синяков понаставил, а толку никакого, и от злости побить хотел, я еле убежала от него. А тётушкины эдилы строго следят за тем, чтобы девушек не обижали, посетителей ещё при входе предупреждают и грозят, что ноги переломают, если те вздумают свою злобу на ком-то вымещать. А то попадаются такие! Сам ничего не может, а вину на «волчицу» перекладывает: мол, холодная, с такой и замёрзнуть недолго.

От этих рассказов Валерия так завелась, что готова была бежать туда посреди дня, но служанка её остановила.

— Днём редко кто ходит, ваше величество, да и узнать вас могут, тоже нехорошо, — зашептала она. — Зато вечером, как только ваш супруг захрапит, мы и отправимся. Кроме того, мне к тётушке сбегать предупредить надо, чтоб комнатку для вас прибрала. Сейчас закончу с притираниями, вы поспите часок, а я мигом управлюсь, слетаю к ней.

Через час Розалинда примчалась обратно, доложила, что всё обговорено, комнатку она сама присмотрела: чистенькая, небольшая, тёплая, ковёр поновее велела застелить, циновку принести покрепче, к вечеру и кувшин с вином припасут. И о посетителях тоже сговорились: кого покрепче да помоложе чтоб к вам посылать.

От волнения Мессалина не могла дождаться вечера. Как назло, Клавдий торчал в своём кабинете и долго не мог угомониться. Валерия, сославшись на простуду, устроилась в другой спальне, но вместо себя уложила в постель Камиллу, приказав ей притворяться спящей. Розалинда же принесла две чёрные длинные шёлковые накидки с капюшонами. Надев светлые парики и закутавшись в накидки, они легко выскользнули из дворца и быстрым шагом отправились по узким улочкам к лупанарию. Властительница так спешила, что бедная Розалинда едва поспевала за госпожой, умоляя её замедлить шаг, ибо в потёмках боялась оступиться в яму и свернуть себе шею.

Наконец они пришли, в нос шибанул прогорклый запах лампадного масла, но он показался Валерии божественной амброзией, столь не терпелось ей превратиться в ночную жрицу.

Тётушка сама проводила даму, рекомендованную племянницей, в её комнату, пообещав содействовать и отбору посетителей. Она ушла, за нею двинулась и Розалинда, но Мессалина схватила её за рукав.

— Я почему-то так волнуюсь, что мне страшно оставаться одной, — прошептала она.

— Но, госпожа, я не могу здесь оставаться, — растерянно пробормотала служанка. — Некоторые мужчины не любят с двумя дамами сразу и могут возмутиться, а кроме того, я тоже заказала себе комнатку, чтобы не терять времени и немного подзаработать. Я буду рядом, за стенкой, поэтому, если что-то понадобится, постучите, и я прибегу. Не бойтесь, немного страшно лишь поначалу, а потом пообвыкнете, насытитесь — и уходить не захочется! — Розалинда рассмеялась, обнажив белые зубы, подмигнула императрице и исчезла, оставив Мессалину одну, однако через мгновение снова заглянула: — Вам надо раздеться, госпожа, остаться хотя бы в одной тунике.

Совет был вполне уместный, ибо императрица до сих пор оставалась в чёрной накидке. Она сбросила её, сняла столу, оставшись в прозрачной короткой тунике. Помня наставления Розалинды, она стала натирать себя благовонными маслами, разожгла курильницу, опробовала упругую циновку, каковая ещё держала вес и не продавливалась до земли. Заметив кувшин с вином, Валерия наполнила чашу. Поднесла к губам — в нос шибанул затхлый, кисловатый запах.

«Да этой кислятиной торговцы вином даже ослов не поят, а хозяйка сдерёт с меня, поди-ка, как за настоящее, привезённое из Кампании или Лации!» — возмутилась властительница.

В коридоре послышались мужские голоса, шаги. Мессалина насторожилась, вылила вино обратно в кувшин, напряглась, ожидая, что сейчас распахнётся дверь и появится первый страждущий, который накинется на неё, как тигр, и она обо всём забудет. Но голоса проплыли мимо, и где-то в конце коридора взвизгнул от радости женский голосок:

— Наконец-то, я уж заждалась!

«Так тут есть уже и свои постоянные посетители, которые жаждут одних и тех же девушек, — удивилась Валерия. — Какой же смысл пить каждый день одно и то же вино? Впрочем, если оно хорошее, то почему бы и нет».

Прошло целых полчаса, прежде чем появился первый клиент. Императрица стала уже тревожиться. Она прислушалась: за стенкой, где расположилась Розалинда, раздались тихие стоны. Валерия хотела возмутиться, постучать служанке, заставить её побеспокоиться в первую очередь о госпоже, но в последний миг передумала. Надо набраться терпения. Естественно, что тётушка позаботилась сначала о племяннице, а уж потом о её подруге. Однако не успела властительница рассердиться, как в дверь вошёл лысоватый, небольшого роста, коренастый человечек. Молча взглянув на «волчицу», ощупал её взглядом и закрыл дверь.

— Новенькая? — спросил.

Мессалина кивнула.

— Это хорошо. — Он начал неторопливо раздеваться. — В новеньких ещё есть робость и волнение, а старые потаскухи ко всему равнодушны и заезжены до задних дыр. Ну что сидишь? Во-первых, сними с себя эту тряпку, помоги мне раздеться да налей-ка вина, коли припасла кувшин.

Плешивому мужичку было за тридцать. Неказистый, рассудительный, с крючковатым носом, по всем повадкам один из сотни тех мелких торговцев, которые копошатся ежедневно на форуме и зарабатывают лишних восемь ассов, дабы порезвиться в лупанарии. Столько стоила проститутка с отдельной комнаткой и стаканом вина. Цена двух охапок свежего сена. Уличные были готовы услужить и за два асса. От исподних порток торговца пахнуло потом и лошадиной мочой. Мессалина даже зажала нос, чтобы её не стошнило.

«Вряд ли он способен распалить меня, — с тоской подумала она, — но выбирать уже не приходится».

Она сбросила с себя тунику, улеглась, не в силах приблизиться к торговцу из-за его дурных запахов. Её же первый клиент не спешил раздеваться. Он налил стаканчик вина из кувшина и, выпив, радостно крякнул.

— Хорошее винцо! Не хочешь?

— Нет.

— А ты, я вижу, ленивая. Видно, мало тебя батогами по бокам обхаживали. Решила, здесь жизнь послаще? Мол, раздвинула ноги, вот и вся работа? Нет, ошибаешься! — хватаясь снова за кувшин, покряхтев, заговорил он. — И тут нужно работать, чтобы свой прибыток иметь. А иначе никто не пойдёт. Я вот посмотрю на такую колоду, плюну да уйду к другой! Снисхождение лишь потому, что ты новенькая и, видно, робеешь ещё. Не робей, голубка! Небось нужда заставила пойти? Что ж, и так бывает! Тебя как звать-то?

— Фрина.

— Фрина так Фрина. — Он опустошил почти полкувшина, разделся, присел рядом с ней, пощупал её бёдра, точно собирался её покупать. — А ты молодка у нас! Кожа нежная, шелковистая, недаром хозяйка тебя нахваливала.

«Я его придушу вместе с Розалиндой, если она ещё раз мне такого вонючего сморчка пришлёт! — озлобилась в душе императрица. — Пообещала самых лучших, а присылает каких уличная шлюха подбирать не станет!»

— Жалко, что неразговорчивая ты у нас. — Вздохнул он. — А я вот люблю поговорить. А как же иначе? Когда словцом перекинешься, ближе становишься. Ведь не просто же мы тут друг о друга трёмся, это тоже понимать надо!

Он ещё минут пять разговаривал сам с собой. Мессалина вконец замёрзла и была уже готова прогнать торговца, как вдруг тот шумно вздохнул, набросился на неё и не отпускал минут сорок, заставляя стонать, вскрикивать и даже терять сознание. Старый пенёк оказался настоящим Геркулесом, даже Мнестер не смог бы сравниться с ним телесной мощью. Валерия впервые ощутила себя женщиной, которую вынесло в океан страстей, и она вдруг забыла обо всём. Жена Клавдия и не подозревала, что такое вообще бывает.

Торговец был не последним потрясением этой ночи. Следующие трое оказались молчаливыми, неразговорчивыми, но весьма упорными, не пропустившими ни одной позы. Однако не успела новообращённая «волчица» передохнуть, как ближе к утру прибежал оголодавший гвардеец, рослый, под два метра ростом, потный, губастый, с сильными мускулами, накинулся на неё с порога. Не успев раздеться и сбросив лишь один сапожок, подмял её под себя и не отпускал около часа. Судя по его неистовой, бешеной натуре, он мог не слезать с властительницы и дольше. Неизвестно, чем бы всё закончилось, Мессалина была уже близка к обмороку, однако в порыве буйной страсти преторианец сдёрнул с её головы парик, на свет явилась шапка чёрных кудрей, и могучий воин остолбенел, а вглядевшись в лицо «волчицы», удивлённо заметил:

— Ну прямо вылитая наша императрица! Тебе никто об этом не говорил?

— Нет.

— Но та помоложе вроде выглядит, — напряжённо соображая, добавил он. — И одета, конечно, получше...

Это внезапно открывшееся сходство чудодейственным образом пригасило его пыл. Гвардеец вдруг приуныл, выпил вина, то и дело поглядывая на «волчицу».

— А ты бы не могла одеться?

— Зачем?

— Я недавно стоял у её покоев, она прошла мимо, а потом вернулась, я видел её как тебя. Но в одежде. — Он шумно вздохнул. — Она такая красивая...

— Я не хочу одеваться! — отрезала Валерия, напяливая снова парик. — Иди ко мне, я тебя приласкаю.

Он долго смотрел на неё, потом тряхнул головой, точно стараясь избавиться от наваждения.

— Вот смотрю на тебя и понимаю, что ты самая обыкновенная шлюха, а не императрица, но так похожа, что меня оторопь берёт и всё опускается, — развёл он руками, словно демонстрируя справедливость своих слов. — Что это такое?

— Ты, наверное, влюблён в неё?

— Может быть... — Он наморщил лоб, покачал головой. — Ты уж извини.

Гвардеец стал одеваться.

— Куда ты? — не поняла Валерия. — Я твою императрицу в глаза не видела! Мне наплевать на неё! Останься!

— Да я сам понимаю, что ты не она, — сердито заявил он. — Но мне всё равно как-то не по себе... Такое ощущение, что она на тебя смотрит и усмехается. — А потом, мне пора в казарму, я утром заступаю.

Освободившись от гвардейца, властительница призвала к себе Розалинду, и они, пользуясь предрассветным сумраком, покинули лупанарий. По дороге живо обсуждали ночных любовников. Служанка даром времени не теряла и заработала за ночь сорок ассов, Валерия же всего двенадцать.

— Просто не надо ждать, когда посетитель сам приступит к делу, — поучала её служанка. — За восемь ассов они считают, что снимают тебя на всю ночь, но через полтора часа их надо выпихивать или требовать доплаты. Кроме того, они норовят выпить всё вино, хотя сами обязаны его заказывать. Потому, едва кто-нибудь входит, хватай его, мгновенно раздевай, укладывай, а через час выгоняй пинками из комнаты. Или пусть доплачивают ещё восемь ассов!

...Проснувшись на следующий день, приняв горячую ванну и отдав себя в руки служанок, натиравших её кожу ароматными маслами, Мессалина подробно вспомнила каждый миг той ночи, её открытия и потрясения. И все её домогательства Азиатика показались Валерии жалкими и ничтожными, она пожалела, что боги помутили в тот момент её разум, заставив преследовать консула. Ныне она бы и внимания на него не обратила.

Подходя к своей спальне, она заметила у дверей того губастого гвардейца, который прибегал к ней под утро. Охранники обычно смотрели в потолок, но после случившегося с ним преторианец не выдержал, скосил один глаз, взглянул на императрицу, и если б мог завопить от изумления, то непременно бы это сделал: перед ним стояла та самая шлюха из лупанария, он мог поклясться. Глаза преторианца чуть не вывалились из глазниц, а Мессалина, заметив это, погрозила ему пальчиком и подавилась смешком.

К обеду императрица чувствовала себя словно заново родившейся и съела целую павлинью ногу. Розалинда же, не спавшая всю ночь, еле ползала по гостиной.

— Мы как, ваше величество, отправимся туда сегодня или отложим на завтра? — улучив подходящий момент, неуверенно прошептала она, мечтая о передышке.

— Обязательно! — радостно воскликнула Мессалина.

11

Новое всегда увлекает. А если к тому же оно сопряжено с опасностью, то захватывает вдвойне. Иногда бывали скучнейшие ночи. Приходили ленивцы, любовного пыла которых хватало минут на двадцать, не больше, но они требовали, чтобы «волчица» возбудила их и вдохнула новые силы.

— Лучше привяжи себе дубовый фаллос, так надёжнее, — огрызалась Мессалина.

Один из таких неудачников попробовал даже наброситься на «волчицу» с кулаками, но она постучала в стенку, Розалинда позвала эдилов, и те выбросили хама из лупанария.

Но иногда приходили настоящие мужчины, и под утро Валерия еле доползала до дворца и валялась в кровати до обеда. А тут ещё, на её счастье, Клавдий уехал с Нарциссом в Британию, и это был самый сладкий месяц в её жизни. Всю власть в Риме император оставил на Луция Вителлия, которого после расправы над Мнестером вызвал из Сирии и сделал своим помощником. Мессалина с ним неплохо ладила, он хорошо знал правила игры и никогда не переходил границ любопытства, даже если очень хотелось узнать побольше.

Снова прибегал тот самый губастый гвардеец, однако на этот раз у него с самого начала ничего не получилось. Он как увидел её, так минут десять таращил глаза, выдавив лишь несколько слов:

— Родинка на щеке...

Мессалина сама попыталась его раздеть, но преторианец оказал вдруг недюжинное сопротивление и сбежал, оставив один сапожок, не в силах осознать, кто перед ним и что вообще происходит. Наутро он смотрел на властительницу как на привидение, жмурил глаза и не мог унять дрожь во всём теле. Валерия поменяла комнату и строго наказала тётушке Розалинды, с которой успела подружиться, чтобы та гвардейцев к ней больше не посылала.

Валерия не строила иллюзий в отношении того, что Нарцисс прекратил её преследовать. Занимаясь внутренними делами империи, он расширил штат тайной полиции и создал ещё собственную фискальную службу, набирая туда не только вольноотпущенников и всадников, но и недоделанных аристократов. Грек, сам имея подлую натуру, обожал этот подгнивший сорт римских патрициев, разорившихся и забывших о чести, он быстро прибрал их к рукам и заставил шпионить в самых лучших домах. И в один из вечеров в лупанарий явился его таинник. Властительница тут же его раскусила, и Анней Метелл, покорившись её твёрдой воле, выложил всё как на духу: Нарцисс, уезжая, приказал ему следить за императрицей, за каждым её шагом. Метелл третью ночь дежурил у лупанария, начался октябрь, стали задувать холодные ветра, и, замёрзнув, Анней решил зайти погреться. Тётушка его не знала, узрела, что приличный вроде бы посетитель, и отправила к Фрине. Таинник, чтобы не выдавать себя, согласился провести час-другой с резвой «волчицей». Но, войдя и увидев императрицу обнажённой, Метелл тотчас зажмурил глаза, чем себя и обнаружил.

— А ты что, не догадывался, чем я здесь занимаюсь? — усмехнулась Валерия.

— Мне говорили, — растерянно пробормотал он. — Но я полагал... — Он запнулся.

— Что?

— Что у вас здесь проходят свидания с кем-то конкретно. Лупанарий же форма прикрытия, не больше. — Анней всё ещё смотрел в сторону, боясь поднять глаза на жену Клавдия, хотя она давно уже набросила на себя тунику.

Она усмехнулась, помолчала, налила ему вина:

— Хочешь? Выпей, ты же замёрз!

Он помедлил, взял чашу, сделал несколько глотков, поморщился. Хоть тётушка и старалась после попрёков Валерии брать вино получше, всё равно покупала дешёвое.

— Тебя удивляет то, чем я занимаюсь?

— Нет.

— Почему? — удивилась она.

— Рим уже давно ничем не удивишь. Как только мы впустили в себя Восток, завели в своих домах чернокожих слуг, мы перестали быть самими собою, всё перемешалось, и многие сегодня уже не знают, что есть нравственность и мораль, погоня за удовольствиями превратилась в моду. Ни в одном городе на этой земле не предаются с такой страстью чувственным порокам, как в Риме. Сейчас быть девственницей то же самое, что больной, а стать «волчицей» мечтает каждая третья десятилетняя девочка. В любой гостинице сейчас вас первым делом спросят: вам комнату «с» или «без»? То бишь с милой красоткой или без неё...

— Но в Риме больше четырёх миллионов жителей, — перебила его Мессалина, — а похоть одолевает и стариков, что же с нею делать, как справляться?

— Можно всему найти оправдания. Софисты в пять минут вам докажут, что без постоянного опорожнения семенных каналов человеку грозит гибель и вырождение, а значит, лупанарий — универсальное средство от всех болезней и духовных в том числе. Поймите, ваше величество, я вовсе не противник того, что многие девушки этим занимаются, но я восхищаюсь и тем, что девушка, влюбившись и выйдя замуж, горит до последних дней страстью к своему возлюбленному супругу, а если того приговаривают к смерти, то и она с улыбкой на устах уходит с ним в один день, дабы и там, за земной чертой, не расставаться и быть ему верной женой и подругой. Может быть, я старомоден, простите меня, но я таков, какой есть, и знаю, что не одинок в таких рассуждениях и симпатиях.

Он умолк, опустив голову. Мессалина улыбнулась, погладила Аннея по голове.

— Одно не существует без другого, — заметила императрица. — Аскет понятен, когда жив эпикуреец. А хочешь, я докажу тебе, сколь животворна чувственная нега, как сладок телесный жар, как бездонны наслаждения, стоит лишь в них погрузиться? — Она уже потянулась к его плащу, чтобы раздеть Аннея, но тот резко отодвинулся:

— Нет-нет, я не хочу!

— Почему? — удивилась Мессалина.

— Я не могу... делать это в таких условиях, — помедлив, ответил Метелл. — И ещё этот запах масла...

— Жаль. Я уже привыкла. Ты донесёшь обо всём Нарциссу? — спросила она.

— Ну что вы, ваше величество. Я, конечно, дорожу своим местом, но не настолько, чтобы ставить в неловкое положение даму. И уж тем более первую и самую красивую даму империи. Можете мне доверять, ваше величество. — Метелл выдержал паузу, поднял голову и смело взглянул в глаза властительнице: — Если вы не возражаете, я бы отправился домой и немного поспал...

— Вас ждёт любимая жена?

— Нет, я одинок.

На лице Валерии возникло недоумение. Метелл смутился, но, справившись с волнением, проговорил:

— Со мной всё в порядке, я иногда даже приглашаю девушек к себе — такая потребность, как видите, тоже возникает, но... — Анней замолчал, не закончив фразы.

— Всё дело во мне?

Он кивнул:

— Вы для меня прекрасная богиня, дочь Венеры и Юпитера, а с богинями не спят. Я буду нем как рыба.

Однако слухи о её ночных хождениях в лупанарий всё же распространились. Катоний Юст, являвшийся вместе с Аррециной префектом гвардии, открыто заявил: его гвардейцы только о том и шептались в казармах. Император был ещё в отъезде, и Луций Вителлий, обеспокоенный нападками префекта на Мессалину, решился сам с нею переговорить. Тема была весьма деликатная, но старый лис умел проворачивать такие делишки.

— Видите ли, ваше величество, мне так трудно начать этот разговор, я даже не знаю, с какого конца к нему подступиться, ибо тема его столь деликатна, она затрагивает вашу честь, язык мой немеет, позабыв все подходящие для такого случая слова, — заюлил Вителлий, рассчитывая на то, что императрица сама поможет ему обозначить запретную тему. — Болтают такое, от чего сознание приходит в ужас, и я не понимаю, как в умах могла родиться эта скверна...

— Я знаю, что вы имеете в виду, — перебила его императрица. — Кто затрагивает мою честь?

— Префект Катоний Юст и несколько гвардейцев.

— И вы не знаете, что делать?

— Я знаю, но я бы хотел услышать от вас, что всё это вопиющая ложь и клевета, — ласково улыбаясь, проговорил Луций.

— Всё это вопиющая ложь и клевета! Арестуйте их, дайте им кинжалы и пусть покончат с собой, как это сделал консул Валерий Азиатик, гражданин благородный и честный. Мне только не нравится, что вы испрашиваете, да ещё столь странным образом, благословения на пресечение подобных оскорблений, когда обязаны незамедлительно действовать сами, без чьих-либо советов и уж тем более не домогаясь от меня подтверждения правды! — властным тоном заговорила императрица. — Мой супруг, уезжая, заверял меня, что оставляет мою честь на попечение надёжного и мужественного человека, а я пока не очень это ощущаю.

Луций Вителлий мгновенно понял смысл попрёков императрицы и немного струхнул. Однако столь жестоко расправиться с префектом отваги советнику не хватило. Он лишь сместил Юста с должности префекта и выслал его из Рима в одну из дальних провинций, а рядовых гвардейцев услал в Африку, где их без шума умертвили. Всё было сделано ещё до возвращения Клавдия, и Мессалина осталась довольна.

К тому времени, насытив свою телесную страсть, Валерия уже не бегала каждую ночь в тесную, вонючую комнатку, ублажая всех подряд и нередко получая в награду тычки и зуботычины. У всех приходящих в лупанарий была лишь одна цель: получить свою порцию удовольствия. Они за это платили, и многие «волчицы» тем и довольствовались. Мессалине же деньги были не нужны, её вела страсть к чувственным наслаждениям, а когда её их лишали, она начинала злиться, негодовать, ругала Розалинду. Та терпеливо объясняла властительнице, что не смеет открыть тётушке, кем в действительности является её подруга. Никакими клятвами тётушка тайны не удержит — и случится скандал.

В самый разгар ночных приключений Мессалины умер Пассиен Крисп, муж Агриппины, проболев совсем недолго, и теперь его вдова становилась самой богатой женщиной империи. Несмотря на подлые слухи, будто бы покойный был отравлен, Валерия всё же пришла передать Агриппине слова соболезнования. На обратном пути с кладбища сестра Сапожка затащила её в свой роскошный, рассчитанный на двоих паланкин, дабы поболтать наедине, и, не удержавшись, лукаво улыбаясь, спросила:

— А правду болтают, что ты бегаешь в какой-то затхлый лупанарий и отдаёшься всем подряд за восемь ассов, а то и просто бесплатно?

— Кто болтает? — насторожилась императрица.

— Какая разница.

— Для меня это важно.

— Мне лишь передали, и я удивилась...

— Кто передал?!

Вопрос был поставлен жёстко, и Агриппина на секунду задумалась. Она знала, что случилось с Азиатиком и Катонием Юстом. Не ответить Мессалине — значит нажить врага, и весьма опасного, а этого ей совсем не хотелось.

— Луций Сенека, — помедлив, открылась ей Агриппина. — Все только и повторяют его знаменитую фразу, брошенную в сенате: «Теперь каждый может купить честь империи всего за восемь ассов!» Мы принадлежим к одному дому, и я бы заткнула грязные рты! Наглый Луций ещё брата моего изводил, пользуясь тем, что в Риме все потешаются от его острот и считают чуть ли не национальной достопримечательностью. Однако острослов переходит все границы. Ты прекрасно выглядишь, родив двоих детей, я просто завидую твоей фигурке. Меня после рождения сына, помнишь, разнесло, бёдра как у слона. Ссылка помогла сохраниться, — она усмехнулась и добавила: — Впрочем, и матушка твоя всё ещё молодушка.

Они заговорили о лечебных мазях, казалось забыв неприятную тему, но Мессалина ничего не упустила. Луций Вителлий не мог учинить расправу над сенатором, однако вернулся Клавдий, и Валерия настояла на том, чтобы Сенеку выслали. Император поначалу сопротивлялся, да и Нарцисс отговаривал его от столь жестокого решения, которое вызовет несомненное недовольство сената, но императрица была неумолима, и властитель сдался.

Нарцисс негодовал. Он не понимал причину столь магического влияния Мессалины на императора. В Британии Клавдий не отходил от него ни на шаг, советовался по каждому пустяку, соглашался со всеми его предложениями. Там, в Британии, сидя в шатре на берегу лесного озера, грек даже позволил себе высказать досаду по поводу смерти Азиатика. Избранный сенатором от Галлии, получивший консульскую должность, он имел большой авторитет в сенате и, в отличие от других, всегда поддерживал императора.

— Зачем было рубить сук, на котором мы все сидим? Этак скоро в сенате ни одного нашего сторонника не останется, — доказывал советник.

— Да, ты прав, — вздыхал Клавдий.

— Тогда почему вы приказали консулу покончить с собой? Зачем?

— Я не приказывал, он сам это сделал. А раз так, значит, он признал, что оскорбил императрицу. — Глаза императора сияли такой небесной чистотой, что Нарцисс чуть не взорвался от ярости.

— Азиатик не мог её оскорбить! Он само воплощение порядочности! — выкрикнул грек.

— Я тоже так раньше считал, — пожал плечами Клавдий.

Император отличался глубоким умом, когда анализировал битвы Помпея и Цезаря или разгадывал загадки этрусской культуры, но становился беспомощным и недалёким, когда дело касалось житейских вопросов, особенно его отношений с близкими. Однако в Британии советнику удалось невозможное: властитель согласился не идти на поводу у супруги и каждый спорный вопрос решал вместе с греком. Но стоило им вернуться, как Клавдий наутро вызвал Нарцисса и приказал ему выслать Сенеку из Рима за оскорбление его супруги. О ядовитой реплике философа, о смещении Юста и наказании гвардейцев советник узнал в тот же вечер. Тогда же он вызвал Аннея Метелла. Последний доложил, что императрица редко покидала дворец и ни один из лупанариев за это время не посещала — ни днём, ни ночью.

Нарцисс задумался. Не верить Аннею он не мог, в искусности его как таинника не сомневался, но грек хорошо знал и Мессалину и мог предположить, что у неё бы хватило отваги, чтобы на несколько ночей превратиться в «волчицу».

— Откуда же тогда взялись слухи? — угощая Метелла сладким вином, спросил первый советник. — Я могу ещё поверить, что Сенека применил некий литературный оборот, гиперболу, но префект Катоний Юст такими познаниями в искусстве не обладает.

— По словам Луция Вителлия, Юст услышал эту историю от гвардейца, который стоял охранником у дверей покоев императрицы, а по утрам, перед службой, любил сбегать в лупанарий. И там впервые встретил девушку, похожую на Мессалину. У солдата явно не в порядке с головой, и тут ничего не поделаешь. Префекту следовало бы списать гвардейца да убрать его подальше с глаз долой, а он, не разобравшись, стал клеветать на жену нашего императора, за что справедливо и поплатился. Вителлий тут рассудил верно. Что же касается нашего сенатского острослова и философа, то он, судя по всему, поверил Юсту и стал жертвой бредовых фантазий его гвардейца. И всё из-за того, что по Риму ходят легенды о чрезмерной любвеобильности нашей госпожи, вот и ещё одна причина всеобщего заблуждения, — смакуя по глотку вино, проговорил Метелл.

Нарцисс согласно закивал головой: рассуждения Аннея отличала неплохая логика. И первому советнику ничего не оставалось, как отправиться к Сенеке в сопровождении нескольких таинников, каковые будут сопровождать философа к месту ссылки. Сенатору давалось лишь два часа на сборы, ни с кем проститься он не мог, его прямо из дома увозили за сотни километров из Рима на один из малонаселённых островов. Срок ссылки был не определён.

Луций не ожидал, что Клавдий отважится лишить его сенатских полномочий и выслать из столицы. В пору царствования Калигулы Сенека злословил об императорском доме гораздо жёстче, а о Клавдии говорил только хорошее, отмечал его ум, широкие научные интересы и познания, да и к Мессалине он не питал враждебности, острота родилась сама собой, он просто не смог её удержать, как это с ним часто случалось. Досадная оплошность, и только. Но вердикт был вынесен, стража стояла у порога, а Нарцисс хмурил брови и отводил взгляд, как бы показывая, что тут он бессилен что-либо переменить.

— Вот уж не думал, что эта хрупкая малышка, которую я когда-то держал на руках, окажется столь нетерпимой к правде, — задумчиво обронил философ.

— Мой лучший агент, пока меня не было, неусыпно следил за вашей малышкой и уверяет, что она не переступала порог лупанария. Вот правда, — ответил Нарцисс.

Морщины тотчас изрезали лоб философа, он нахмурился, взглянул на преисполненное долгом лицо советника и усмехнулся.

— Ваш соотечественник Лисандр, полководец из Спарты, однажды остроумно заметил, что если дети тешатся игрой в бабки, то взрослые привыкли играть в слова. Я сказал «правда», вы произнесли «правда», а вот к истине мы ни на шаг не приблизились, не так ли? Ваш слуга сказал «нет», мой изрёк — «да». И что примем за исходный силлогизм? — Сенека налил себе и Нарциссу по чаше вина. — Ссыльным вина вроде бы не полагается, или впереди меня ожидает Харон со своей шаткой лодчонкой?

— Ссыльным вина не полагается из государственной казны, но если у них есть деньги, то никто не будет препятствовать их общению с хмельным виноградом.

— Спасибо, Нарцисс, это уже обнадёживает. Значит, у меня будет много времени для творчества, это так чудесно, что даже настроение поднялось, я подумал о худшем, когда ты пришёл. Мне надоел сенат, его тупая бесполезность, надоел вонючий Рим, кишащий проститутками, как морское дно водорослями. Спасибо тебе, что ты даёшь мне возможность отдохнуть и неспешно побеседовать с Аполлоном и его музами, — без тени усмешки проговорил Сенека и поднял чашу.

Они чокнулись, выпили.

— У меня только два часа?

Нарцисс кивнул.

— Слышишь, Крисий. Иди, собирайся, — бросил философ старому слуге, — ты знаешь, что мне нужно. В дорогу возьми вина, хлеба и сыра. Ступай!

Слуга поклонился и ушёл.

— А ваш слуга, сказавший «да», он что, сам наблюдал всё происходящее? — поинтересовался советник.

— Увы, но не тот, что ушёл собирать вещи, другой, помоложе, кого известная нужда будит по ночам и не даёт покоя. А вилла моего отца когда-то находилась в двух шагах от виллы консула Мессалы, и слуга хорошо знал Мессалину. Она ему нравилась. Так что кто-то из наших слуг играет словами. Я не исключаю, что мой, но проверить этого, увы, не смогу. Да и не в этом истина, верно? Жаль, что там, куда вы меня ссылаете, не с кем будет поговорить. Искренне жаль.

Прошла почти неделя, в течение которой Мессалина не выбиралась в лупанарий. Однако плохое быстро забывается, и в одну из ночей Валерия примчалась туда, надеясь вырвать у Фортуны ещё несколько часов наслаждений. Властительницу захлёстывала жажда азарта и приключений. Само ожидание перед приходом посетителя, первые мгновения знакомства, прикосновений, вхождения друг в друга — всё её необыкновенно возбуждало. И тётушка старалась подсунуть подружке племянницы мужичка покрепче, позадорнее.

Около трёх утра Валерия поджидала последнего своего счастливца, омылась водой, выпила немного вина, расхаживая по комнате нагишом. Как ни странно, но спать ей совсем не хотелось. Она даже не устала за сегодняшнюю ночь, столь отменные были партнёры.

Новичок вошёл так тихо и неожиданно, что, когда Валерия обернулась, он уже успел снять плащ и, не мигая, смотрел на неё. Она обернулась и сразу же узнала в вошедшем Нарцисса. Он с такой страстью впился в неё глазами, точно не верил себе.

— Так это правда? — прохрипел он.

— Что — правда? — она тотчас накинула на себя плотную столу, поднялась, готовая к отпору.

— Правда то, что говорил Сенека.

— Он лгун!

— Но мои-то глаза не лгут! — вскричал он.

— Выходит, что лгут, — усмехнулась Мессалина.

— Что ж, и такое иногда бывает, — помолчав, неожиданно успокоился советник. — Будем считать, что ты всего лишь похожа на нашу императрицу. Так?

— Так.

Ей понравилось, что грек так быстро распалился.

— Замечательно, — Нарцисс заулыбался, сбросил плащ, развязал пояс тоги. — Тогда раздевай меня, ублажай, я честно заплатил свои восемь ассов и хочу получить удовольствие! Ну давай, давай, пошевеливайся!

Валерия стояла, не двигаясь с места. Она могла лечь и под него, от неё не убудет, но от одной мысли, что этот греческий краб, мелкая душонка, снова станет торжествовать, радуясь тому, что унизил её, властительницу бросило в дрожь.

— Ну что же ты? Иди сюда, мышка моя! Ты же просто шлюха, а я советник императора, и, будь добра, постарайся, чтобы я остался тобой доволен! Ну?! Ты что, окаменела?!

— Вон отсюда! И пусть тебе отдадут твои деньги! — брезгливо поморщилась властительница.

— Э нет, так не пойдёт, моя красавица! Ты обязана обслужить того, кто заплатил за твоё тело. — Грек медленно надвигался на неё, не желая упускать своего. — Ты исполнишь любую мою прихоть, будешь нежна и покладиста!

— Я подниму шум, скажу, что ты избил меня и пытался задушить! — Она схватила тяжёлый глиняный кувшин, готовая запустить им в советника, и тот в нерешительности остановился. — Пошёл отсюда, пока я тебе голову не снесла!

Несколько секунд они стояли, с ненавистью глядя друг на друга. Лицо грека покрылось потом, заблестела лысина.

— Вот как ты хочешь... — Он мрачно усмехнулся. — Решила мне большую войну объявить? Ну что ж, повоюем. Только на войне и жертвы бывают.

— Если ты хоть один шажок сделаешь, хоть одно поганое слово из твоего гнилого рта вылетит, я из твоей плешивой башки курительницу для храма Венеры сделаю, — со злобой выдохнула Мессалина, и Нарцисс оцепенел, столь нешуточно прозвучала угроза в её устах. — Оставь меня в покое, забудь, найди кого-нибудь другого для своей опеки, ибо император другого советника себе найдёт, а вот жену и мать наследника не сыщет! Не заставляй меня прикладывать те же усилия для твоего уничтожения. Ты для Рима не Сенека, горевать по тебе никто не станет. Предупреждаю тебя в последний раз! А теперь вон отсюда!

— Я боготворил, ревновал тебя, был готов умереть за единый твой взгляд и вздох, но я не дам себя растоптать, ибо, даже будучи рабом, я умел сохранять достоинство!

Советник помедлил, бесстрашно взглянул на императрицу и, накинув плащ, молча вышел из комнаты.

— Потный червяк! — ставя на место кувшин с вином, насмешливо проворчала императрица.

12

Анней Метелл простудился. Слезились глаза, текло из носа, в горле першило, лекари поили его горькими отварами, заставляли дышать запаренными цветами адониса, листьями мяты и эвкалипта да высиживать по два часа в горячей парной, намазавшись мёдом диких пчёл. На третий день простуду как рукой сняло, однако выходить из тёплого дома под снег и дождь, одолевшие Рим в декабре, ему не разрешили. Нарцисс первым, раньше всех друзей и родственников, пришёл его навестить.

От обеда и закусок отказался, зато попросил чашу горячего неразбавленного вина с каплей гвоздичного масла.

— Не пробовали? — заметив недоумение на лице Аннея, удивился советник.

— Не приходилось.

— А зря! Самое лучшее средство от простуды, точнее, для её предупреждения. Прекрасно разгоняет кровь. Зима в этом году отвратительная, — задумчиво заговорил он. — То холод, снег с дождём, то вдруг тепло, то снова снегопад. Мне помнится, ты говорил, что ничего подозрительного не заметил в поведении императрицы, ибо она никуда не выходила, вела себя благопристойно...

— Да, так и было.

— Я помню. Но ты мне солгал, Анней, и это меня очень беспокоит. Я второй день не могу заснуть, ибо не в состоянии понять, почему ты это сделал? Разве тебе не нравилось работать со мной? Или я был несправедлив к твоим заслугам? Насколько я помню, сам император по моему представлению щедро вознаградил тебя за помощь в подавлении мятежа в Иллирии, а потом за британский поход; я удвоил тебе жалованье, потому что ценил твои способности, считал тебя лучшим в моей службе. Что же случилось?

Нарцисс и в самом деле был обеспокоен. Тёмные глаза грека беспрестанно сверлили таинника, точно хотели проникнуть в самую душу. Он говорил мягким, проникновенным голосом, как разговаривают с близкими людьми, подчёркивая тем самым, что это не служебный допрос, а обыкновенная дружеская беседа. Потому и пришёл к Метеллу домой под предлогом навестить больного, а не вызвал к себе в кабинет. Но что мог объяснить ему Анней? Что с женщинами он не воюет? Что уважает право императрицы даже на телесную разнузданность? И вообще, у таинника существовали особые отношения с женщинами, а хрупкость и красота Мессалины вызывали в его душе восторг и восхищение. Но вряд ли первый советник поймёт эти его объяснения.

— Так что случилось, Анней? — с трагическим пафосом повторил свой вопрос грек.

— А ничего не случилось, Нарцисс, — помолчав, ответил Метелл. — Я понял, что императрица не заговорщица, и не стал за ней следить, только и всего. Вникать же в подробности личной жизни её величества мне показалось кощунственным. Всё это я мог бы сказать и государю в своё оправдание, если б он потребовал от меня отчёта. Но этого не произойдёт, поскольку я выполнял твоё частное поручение. Оно мне не понравилось. Ты уж извини.

Повисла пауза. Советник всегда считал Метелла не слишком умным и уж тем более неспособным принимать самостоятельные решения, но, видимо, ошибся. Слуга принёс горячее вино и отдельно, в плошке, гвоздичное масло, глупой гримасой выразив своё отвращение к такому лекарству. Нарцисс добавил в свой сосуд одну каплю гвоздики, размешал, вдохнул возникший после такого смешения аромат и только потом сделал глоток.

— Замечательный напиток, — крякнув, восхищённо проговорил грек, словно ничего не расслышал из того, что только что высказал ему хозяин дома.

Нарцисс держался молодцом. Даже Анней, обладавший всегда неплохой выдержкой, позавидовал греку. Другой бы вспылил, затопал ногами, прибег к угрозам, ибо обладал немалой властью. Отпрыск захудалого аристократического рода только что нанёс ему звонкую пощёчину, а точнее, зуботычину, советник же сделал вид, что не обратил на это внимания. Хотя, судя по всему, это глубоко его задело, но он не спешил высказать своё неодобрение или приговор.

— Ни мне, ни вам, господин советник, ни к чему раздувать эту историю, — заметил Метелл. — Я также не хочу давать вам никаких советов, однако незачем дальше раздувать ваш конфликт с императрицей, в который вы попытались втянуть меня. Вы перепутали личные и деловые отношения, а значит, не со мной, а с вами что-то случилось. Вот и всё объяснение. Я надеюсь на ваше благоразумие и хочу поблагодарить за заботу обо мне, ибо понимаю, что оставаться далее на службе не имею права... — Метелл осёкся и опустил голову.

Нарцисс впервые встречался с открытым неповиновением своего тайного агента и впервые не знал, как с ним поступить. Он мог, конечно, арестовать его, отдать в лапы Сардаку, но тогда неизбежно всплывёт его столкновение с Мессалиной, её посещение лупанария, а за ним, кто знает, быть может, последует и его падение. Ибо императрица разозлится не на шутку и приведёт в исполнение свою угрозу. Она уже пытается это сделать, самодержец хмурится, ворчит, повторяя одно и то же: «Чем же ты так не угодил моей жене, что она каждый день требует твоей ссылки?» Государь не сообщает, какие обвинения выдвигает против него императрица. Но уж не менее серьёзные, чем те, за которые сослали Юста и Сенеку. Вода камень точит. И достаточно одного промаха, чтобы с ним поступили точно так же. Начальник тайной полиции его недолюбливает и защищать не станет. Клавдий погрустит и забудет. Потому и отпускать, отстранять сейчас Метелла, ссориться с ним нет смысла, он один стоит многих, а после смещения одного из гвардейских префектов и высылки Сенеки аристократия забурлит, выражая недовольство правителем, и Клавдий спросит с Нарцисса за внутренний порядок и собственную безопасность.

— Я готов понять ваши чувства, хотя, когда мы обговаривали это задание, вы ещё тогда поняли, что оно весьма тонкое, деликатное и направленное на защиту императорской семьи. Я забочусь лишь о том, чтобы погасить слухи об императрице, каковые и ныне распространяются по Риму, так что это отнюдь не частное поручение. Вы же знаете, что выслали даже Сенеку. Что же касается моего конфликта с Мессалиной, то вы преувеличиваете. Ей, как и любой женщине, бывает трудно угодить, а вы оказались слишком чувствительны. Но я бы не хотел, чтоб впредь подобное повторялось. Желаю вам выздоровления и возвращения на службу!

Первый советник допил уже остывшее вино, поднялся, вежливо склонил голову, прощаясь с Метеллом, и двинулся к выходу. На пороге вдруг остановился:

— Я отдал вашему слуге, Анней, корзину с фруктами и амфорой хорошего вина. Следуйте моему рецепту: горячее вино с каплей гвоздичного масла, и вы здоровы как бык! Поправляйтесь, Анней, у нас много дел впереди!

Он походил на Аполлона: светлокудрый, с красивой линией губ, голубоглазый, лёгкий в беге, казалось, он летел, паря над одним из мостов, и его бирюзовая тога напоминала взвихренное крыло. Мессалина увидела его и окаменела, мгновенно позабыв о том, что направляется в храм Венеры, куда её пригласили жрецы на освящение самой огромной, пятиметровой, статуи императрицы, каковая теперь будет возвышаться вровень с Венерой. Пока Валерия растолкала сонную Розалинду, спящую в ногах, заставляя её кинуться следом за неизвестным, дабы узнать, кто он и откуда, быстроногий кифаред успел исчезнуть, улетучиться, испариться в холодном воздухе Рима. Служанка же целые дни напролёт спала, бессонные ночи в лупанарии истощили её бедный организм, хотя две последние ночи они там не появлялись. Пришествие Нарцисса всё испортило. Валерия знала, что грек не успокоится до тех пор, пока она не сдастся либо он не уберётся из дворца и её жизни. Она не первый раз приступала к мужу с просьбами избавиться от него, но Клавдий не хотел об этом и слышать.

— Требуй чего угодно, только не этого! — твердил он. — Лучшего советника не найдёшь, от добра добра не ищут.

Супруг стоял как стена. Мессалина впервые натолкнулась на его упрямство. Впервые муж отказывал ей, хоть это решение и далось ему нелегко. Император долго пыхтел, молчал, мрачнел, наконец сказал лишь одно:

— Я запрещу ему следить за тобой, подходить к тебе, обращаться с любыми просьбами, а сам сокращу время наших бесед, коли он преследует тебя и так тебе неприятен.

Так и сделал. Она видела в тот день советника, он поклонился ей и долго не поднимал головы, словно признавая своё поражение и покоряясь воле властительницы. Она не сомневалась, что и слежку за ней Нарцисс снял, и всё же праздник был безнадёжно испорчен, будто ураганом сорвало крышу с дома и все обитатели оказались открыты непогоде.

Розалинда выскочила, поглазела и вернулась ни с чем. Валерия была готова отхлестать её по щекам.

— Да кто он такой? — ворчала Розалинда. — Мало ли Аполлонов по Риму бегает? За каждым не угонишься.

— Замолчи, мерзавка! Иначе завтра же в посудомойки вернёшься!

— Ещё чего!

— Заткнись, я сказала!

Паланкин остановился, Элтей откинул полог, помог государыне спуститься. Розалинда проводила её в храм. Жрецы радостно приветствовали императрицу, провели вглубь, к алтарю, сбросили покрывало, явив величественную статую из голубоватого родосского мрамора. Скульптор постарался угодить властительнице. Пропорции фигуры, линии талии и бёдер были вырезаны безукоризненно, но собственный лик ей снова не понравился. У стен курии она походила на мальчишку: подстриженные локоны, плотно сжатый рот, решительный взгляд. И оттенок досады на лице. Этакая Диана-охотница после неудачного выстрела. Жрецы, видимо, учли её недовольство и внесли изменения. Волосы были уложены вокруг головы в виде короны, удлинённая шея, чуть склонённое вправо лицо, покойное, умиротворённое, выражало благость и целомудрие. Бесполая дойная корова, да и только. В первую ещё можно было влюбиться, за холодным камнем, казалось, бурлили энергия и дерзость, вторая же спала безмятежным сном.

— Вам нравится, ваше величество? — подобострастно спросил главный жрец.

— Высокая статуя, — холодно кивнула Валерия и направилась к столу, дабы побыстрее закончить эту церемонию.

Подняв чашу разбавленного сладкого вина, она похвалила усердие жрецов, упомянула, что поскольку Венера является прародительницей рода Юлиев, то она, Валерия Мессалина, очень горда тем, что, являясь внучатой племянницей Августа по материнской и отцовской линиям, представляет эту ветвь в великом храме. На торжестве присутствовала и Агриппина, сидела по правую руку императрицы. Она хоть и сохраняла траур в одежде, но выглядела повеселевшей. Главный жрец объявил славу Валерии Мессалине, и жрецы затянули долгий гимн в её честь, сочинённый явно не новым Катуллом.

— Заедешь потом ко мне? — шепнула сестра Сапожка, и властительница кивнула, ей всё равно было нечего делать, а вдова Криспа знала все городские сплетни, ибо страсть к злословию была у неё в крови. Мессалине же хотелось узнать, что говорят в Риме после высылки Сенеки и каким афоризмом он осчастливил римлян, перед тем как уехать. Нарцисс выпроваживал философа из Рима, и уж он был не прочь бросить в неё камень.

Потом взял слово главный жрец и нудным голосом кастрата стал перечислять все достоинства императрицы. Дойдя до целомудрия, он неожиданно запнулся, в горле у него запершило, точно он проглотил муху, и по рядам пробежал лёгкий шепоток. Валерия побагровела от гнева, а на лице Агриппины засветилась еле уловимая усмешка. Но жрец, прокашлявшись, продолжил, однако глава о целомудрии оказалась самой бледной, и всё это отметили. Слова главного жреца так обозлили императрицу, что, едва он закончил свою скучную речь, она тотчас поднялась и покинула храм под удивлённый ропот жрецов. Агриппина поспешила за ней следом.

— Молодец, я бы ушла даже раньше, на том месте, когда он поперхнулся, — шепнула ей сестра Сапожка.

«Вот двуличная сучка! Для тебя чем хуже я себя веду, тем лучше!» — не без досады отметила про себя Мессалина.

Они вышли на ступеньки храма. Розалинда, как всегда, плелась в хвосте, вместо того чтобы опередить хозяйку и подозвать паланкин со слугами. «Если и дальше так пойдёт, придётся её прогнать!» — рассердилась Валерия.

Храм был закрыт, жрецы никого не пускали, но простой люд, узнав о прибытии императрицы, уже толпился у входа. Набралось человек двести, пожелавших увидеть властительницу. Заметив, что она вышла, все стали радостно её приветствовать, однако нашлось и двое смельчаков, отважившихся бросить ей дерзкие реплики:

— Эй, сколько ныне стоит ночь твоей любви, Мессалина? — хрипло заорал один.

— Я наскрёб восемь ассов, ты придёшь сегодня?! — драл глотку другой.

Её так и подмывало ответить: «Приходи, буду ждать!» — но она сдержалась. Охальникам не было и двадцати. Проорав заученные фразы несколько раз, они бросились наутёк, но их тут же схватили таинники Сардака, повалили на землю, скрутили им руки. Агриппина, стоявшая рядом и наблюдавшая за всем этим, поморщилась.

— Вот мерзавцы! — прошипела она. — Поедем вместе!

Её слуги оказались попроворнее и первыми подбежали к хозяйке, чуть ли не подхватили под руки, усадили госпожу, заботливо укрыли меховой накидкой. Валерия уже хотела сесть в паланкин Агриппины, как вдруг в толпе увидела быстроногого Аполлона. Он стоял чуть в стороне, скрестив руки на груди, и во все глаза рассматривал её. Улыбка светилась на его красивом лице.

— Садись, — повторила вдова Криспа.

— Да-да!

Императрица подозвала к себе Розалинду:

— Видишь светолокудрого?

— Заметила.

— Скажешь ему, чтобы завтра в полдень он пришёл во дворец.

— Зачем?

— Что значит — зачем?!

— Что мне ему сказать, если он спросит: зачем? — вспылив, разъяснила служанка.

— Скажи, его хочет видеть императрица.

— Так прямо и сказать?

— Нет, криво скажешь! И отправляйся во дворец, когда вернусь, пойду в термы, чтоб всё было готово к моему приходу! Если Клавдий спросит, я у Агриппины. Буду через пару часов. И не забудь узнать, как зовут быстроногого.

Розалинда фыркнула, словно осталась недовольна данными ей распоряжениями. Валерия уже отошла от неё, но, услышав этот фырк, тут же вернулась.

— Ещё раз услышу твоё фырканье, ты у меня в одну секунду вылетишь из дворца и отправишься на один из безлюдных островов, где подохнешь с голоду, — прошипела Мессалина.

Розалинда остолбенела от этой угрозы, лицо её побелело, а императрица забралась в паланкин Агриппины и задёрнула полог.

Агриппина ничего не знала об отъезде Сенеки. Ей сообщили, что он уехал с радостью и даже благодарил Мессалину за этот роскошный подарок: возможность отдохнуть от римского злословия. Агриппина говорила об этом с грустью, словно ожидала большего от его ссылки, но сенат не взроптал, и ничего сверхъестественного не случилось. Клавдия не прогнали, а Мессалину не стали поносить на всех углах. Тех двоих крикунов у храма она наняла сама через подставных людей. За двести сестерциев, выданных каждому, они решились несколько раз выкрикнуть гнусные оскорбления в адрес императрицы, однако никто из толпы их не поддержал.

На словах и всем своим видом Агриппина выказывала почтительность Мессалине. Заставила слуг накрыть роскошный стол, где вино наливали в золотые чаши, заботливо расспрашивала о здоровье дядюшки, внезапно коснулась судьбы Азиатика и его садов.

— Никто так и не знает, почему он погиб. Клавдий сказал в сенате, что консула обвинили в государственной измене, но что это значит? — интересовалась Агриппина. — Или причина совсем иная?

— Я не вмешиваюсь в дела Клавдия, ты знаешь, — отговорилась Валерия. — Возможно, Сардак что-то раскопал...

— Но ты же ездила к нему, он даже велел приготовить обед, но ты почему-то в дом не зашла...

— Я так устала, путешествуя по этим садам, они цвели тогда, запахи, ароматы — у меня закружилась голова, и я была вынуждена отправиться домой.

— Да-да, конечно. — У Агриппины сердце рвалось от злости, так она хотела знать правду, хотя бы краешек истины, глаза у неё сверкали от нетерпения, но императрица строила невинные рожицы, прикидывалась глупой и простодушной, ела орехи и сладости, запивая сладким виноградным соком и наслаждалась муками хозяйки, которая, не удовлетворившись сведениями об Азиатике, принялась расспрашивать о лупанарии: справедливы ли слухи, да где он, да каков, да всю ли ночь, — но Валерия круглила глаза и ужасалась её расспросам.

— Ты когда-нибудь заглядывала в эти лупанарии? Вонь, теснота, грязь, помыться негде, публика страшная, и за восемь ассов они хотят сорок удовольствий!

— Ты говоришь так, словно сама прошла через всё это! — загорелась Агриппина.

— Чтоб узнать, как тоскливо в Аиде, не обязательно туда спускаться, — парировала императрица. — А о прелестях жизни окраинных «волчиц» можно узнать у любой шлюхи.

— Да-да, конечно. — Агриппина скисала, не веря ни одному её слову, переводила разговор на детей — какая отличная пара получится из Октавии и Нерона, но потом снова возвращалась к тайнам их личной жизни с Клавдием: хороший ли он мужчина и как у них всё происходит, сколько раз в неделю они бывают близки. Валерия ничего не скрывала, рассказывала, какой внук Ливии ненасытный, страстный, посещает её по пять раз в день, и она не успевает отсыпаться. Агриппина зеленела от злости, слушая эти выдумки. Наконец властительница зевнула и поднялась, заявив, что у неё слипаются глаза. Через минуту Мессалина покинула богатый дом, так ничего и не открыв несчастной вдове.

Гай Силий, так звали быстроногого, пришёл ровно в полдень. Клавдий, как обычно, уехал в сенат, заявив, что вернётся не раньше пяти вечера. Главный жрец храма Венеры, выстроенного Помпеем, где установили пятиметровую статую Мессалины, прибежал вчера, встревоженный, к императору: не обиделась ли императрица, почему не осталась у них обедать? Теперь Клавдию придётся их уважить и пойти к ним на обед.

Розалинда провела Силия в гостиную, где на столе стояли вазы с фруктами и сладкое вино. Светлокудрый немного робел. Войдя в гостиную, он поклонился и застыл у порога.

— Ты можешь лечь на скамью, и мы не спеша поговорим, — улыбнулась Валерия.

Он лёг, вытянулся, Мессалина сама поднесла ему чашу с вином, присела рядом, погладила его по волосам. Гай рассказал, что принадлежит к богатому аристократическому роду, в следующем году он решил стать сенатором, а там консулом...

— Сколько тебе лет? — перебила она его.

— Двадцать два.

— Мне тоже. — Она улыбнулась. — А консулом может стать гражданин, достигший сорока трёх.

— Вот как? — удивился Гай.

— Ты не знал?

— Нет.

— Ничего, это поправимо, если захотеть.

Она прильнула к его губам. Он не стал сопротивляться, стиснул её в объятиях, они оказались на полу и, охваченные страстью, долго не могли подняться. Её возбуждало каждое его прикосновение, запах тела, неторопливые движения, стоны и шумное дыхание. Он завораживал Мессалину красотой атлета. Многие скульпторы просили его попозировать, но он отказывался, точно ждал своего часа. И вот он настал. Его заметила императрица и в первую же встречу отдалась ему. Они даже не пошли в спальню, а лежали на ковре посреди гостиной. И это ей тоже понравилось.

Потом они обедали. Она молча кормила его из своих рук.

— Я бы хотела, чтоб ты жил во дворце, — прошептала она.

— Да, но...

— Не волнуйся, с императором я договорюсь, ты будешь давать мне уроки по риторике и пластике, будешь жить рядом, зато мы сможем каждый день видеться! Я не хочу, чтоб ты уходил, — с мольбой проговорила она. — Я не проживу и ночи!

Она кинулась к Гаю Силию на шею, прижалась, хотя они были знакомы всего несколько часов.

— Я не смогу, — растерянно пробормотал он.

— Почему?!

— Мне надо домой.

— Домой? Зачем?.. Мамочка до сих пор ждёт тебя к ужину? — усмехнулась Валерия.

— Вообще-то я женат.

— Женат? — вскрикнула она. — На ком?!

— Её зовут Юния...

Несколько секунд она в упор смотрела на него.

— Но почему?

— Я не знаю, так получилось. Мы вместе росли, и родители настояли на свадьбе...

— Ты её любишь?

— Не знаю. Наверное, то есть да, она мне нравилась, но, когда я увидел тебя, во мне всё перевернулось!

— Повтори ещё раз, — прошептала Валерия, обнимая его за шею и прижимаясь к нему.

— Во мне всё перевернулось...

— Во мне тоже! — сказала она.

Несколько минут они сидели молча, прижавшись друг к другу.

— Ты с ней разведёшься? — тихо спросила Мессалина.

— Но мы год назад поженились.

— Ты хочешь... жить с ней?

— Я не знаю, мы только что с тобой встретились, — попытался оправдаться Гай Силий, — ты мне понравилась...

— И в тебе всё перевернулось, — напомнила ему Валерия.

— Да, перевернулось, я не спорю, но мне надо подумать, ты требуешь от меня невероятного, чтобы я полностью изменил свою жизнь.

— А ты не хочешь её менять?

— Я не знаю, но... — Гай Силий нахмурился. — Но я не так уж плохо жил...

— И в тебе каждый день всё переворачивалось, — язвительно заметила Мессалина.

Гай не ответил.

— Я хочу, чтобы у нас всё было по-настоящему, — помолчав, произнесла императрица, глядя в сторону и прикусив губу. — Понимаешь, всё по-настоящему.

Гай Силий молчал.

— Ты слышишь?

Он кивнул.

— А теперь иди домой и всё обдумай, — сказала она.

— Но я...

— Завтра придёшь!

Он неловко поднялся, потоптался на месте, словно не решаясь покинуть гостиную.

— Иди, ты же торопишься!

— Я не тороплюсь, с чего ты взяла, — улыбнулся он. — И могу ещё немного побыть с тобой.

— Я не люблю, когда мне делают одолжение. Иди домой!

— Но я...

— Ты пойдёшь домой, разведёшься и вернёшься ко мне, — проговорила Мессалина, — если ты хочешь быть со мной по-настоящему...

— По-настоящему — это как? — не понял он.

— По-настоящему — значит по-настоящему! Только ты и я!

— Но у тебя есть муж!

— Помолчи! — оборвала она его. — Муж не вечен, ему почти шестьдесят, а мы молоды, я императрица, мой сын — наследник, но он не скоро ещё станет полновластным правителем, и до этой поры будем властвовать мы, мы, понимаешь, у нас вся жизнь впереди, и ты станешь наместником, консулом, кем угодно. Пораскинь мозгами, если они у тебя есть! Что ты боишься, торгуешься, как крохобор, и да, и нет, и хочется, и ножки бы не замочить, нигде не наследить. Ты кто, Аполлон или козлоногий сатир Марсий? Чего ты хочешь? Мне, кроме любви, ничего не нужно, а тебе? Что нужно тебе, ну ответь?! — выкрикнула Валерия.

Она говорила столь убедительно и темпераментно, что он увлёкся, загорелся этой идеей.

— Так что же ты хочешь, мой мальчик?

— Всё! — Гай Силий даже вспотел.

Она усмехнулась, пристально посмотрела на него, не выдержала, улыбнулась, потянулась к нему рукой, погладила по лицу:

— Ты красивый...

Мессалина прильнула к нему, он обхватил её, прижал к себе, впился в её губы. Она застонала в его объятиях.

— Я не хочу уходить.

— Не уходи. Оставайся. Но только уже навсегда!

— Но мне...

— Решай!

Она оттолкнула его, и он несколько секунд с обожанием смотрел на неё.

— Я вернусь, я завтра же вернусь!

— Ты разведёшься?

— Да!

— Вот и хорошо.

Гость поднялся, Мессалина бросилась ему на шею. Гай Силий крепко обнял её.

— Я люблю тебя, — прошептал он.

13

Это было какое-то безумие, наваждение, она ворвалась в его жизнь как смерч, и он не мог противостоять её напору, красоте и чёрным блестящим глазам, светившимся даже в темноте, её постоянной ненасытной жажде любви, её жадному рту и ласковым, приводящим в дрожь его тело рукам.

Уже полторы недели они встречались каждый день, он утром уходил из дома, будто бы на работу, император якобы поручил ему архивные изыскания. Жена Юния радовалась, как ребёнок, провожая и встречая мужа, расспрашивала о том, чем он занимается, но Гай, утомлённый страстными ласками императрицы, еле доползал до кровати и засыпал мертвецким сном. Супруга с большим состраданием относилась к его каторжному труду, стараясь не обременять его домашними хлопотами и разговорами. Мессалина же каждое утро встречала возлюбленного одним и тем же цепким вопросом: «Ты объявил своей дурочке о разводе?» Гай юлил, сообщая, что Юния уехала в Арицию к сестре и до сих пор не вернулась. К счастью, императрица не посылала слуг, чтобы проверить его ложь, и Силий продолжал обдумывать, как объявить жене о таком невероятном решении. Родители приложили немало усилий, засылая сватов, чтобы их обвенчать. Юния была влюблена в другого и грозила наложить на себя руки, родители колебались, уговаривали её, сам жених, пылая чувствами, посылал ей розы, переписывал стихи Катулла и сумел-таки растопить лёд её сердца. Юния наконец согласилась, счастливые новобрачные под радостные вздохи родителей, соединились и зажили душа в душу.

И вот всё это предстояло разрушить, принести несчастье двум почтенным семействам, в традициях которых сохранялся дух верности, честность и долг. Гай Силий, представляя масштабы будущей трагедии, мгновенно мрачнел, и у него язык не поворачивался объясниться с Юнией по этому поводу. Однако слухи по Риму уже поползли, и он со страхом ждал, когда они докатятся до родных. Он не мог отказаться и от приходов во дворец — Валерия устраивала скандал из-за его пятиминутных опозданий, и можно было легко догадаться, что случится, если он вообще не придёт, — императрица пришлёт за ним преторианцев, и те приведут его силой. Он не знал, что делать. Дома томился жуткими предчувствиями, ноги не слушались, он едва приползал в покои Мессалины. Но там происходило чудо: властительница, заключая его в объятия, точно переносила в иной мир, Гай забывал обо всём, погружаясь в чувственное море ласк и наслаждений, они смывали все страхи и тревоги, превращали его в сильного героя, и он уходил от возлюбленной с твёрдой уверенностью в сердце, что брак с Юнией был роковой ошибкой. Гай должен немедленно развестись и соединиться с самой прекрасной из земных женщин. Однако стоило переступить порог собственного дома, как сомнения тяжёлой ношей наваливались на плечи, точно духи родного очага терзали его и не давали заснуть.

Мессалина же не умела и не хотела ждать. Она, так долго жаждавшая любви и открывшая для себя её радости, порхала по дворцу, как птичка, не скрывая своего счастья. Поджидая Аполлона, она каждый день посещала термы, умащала кожу благовонными маслами и, едва Гай входил в гостиную, она хватала его за руку и тащила в спальню, спрашивая по дороге, вернулась ли от сестры жена-дурочка и объявил ли он о разводе.

Полторы недели императрица терпела его странное лопотание, невразумительные ответы, но вот её терпение иссякло, и она взорвалась:

— Почему ты меня обманываешь? Твоя жена никуда не уезжала! Она сидит дома, разгуливает по Риму, и у неё радужное настроение, а ты меня каждый день обманывал, видимо радуясь тому, что я верю твоим словам, твоим обещаниям, твоим чувствам. Но всё это чудовищная ложь! Как это понимать, что происходит, мой мальчик? Кто ты? Двуликий Янус, оборотень? И что мне теперь делать? Зажечься местью, убить тебя? — Она прожигала его взглядом, и Гай ничего не мог сказать в ответ: он действительно обещал ей развестись, и сделать это немедленно. — Почему ты молчишь, скажи что-нибудь. Скажи, что я не права, что ты говорил с этой дурочкой, но она и слышать ни о чём не хочет, потому что в её семье не принято разводиться, а ты не хотел меня огорчать. Или у тебя есть причина скрывать правду?

— Я боюсь всё потерять там и ничего не найти здесь, — выдавил из себя Гай.

— Разве там есть что терять?

— Покой, осознание того, что ты хозяин и всем распоряжаешься в доме, здесь же я гость и ничего своего у меня нет, — осмелев, заявил Гай.

— Но я же тебе говорила и всё исполню: мы будем оба править империей, я и ты при моём сыне Британике. Ты сам станешь принимать решения о назначении на любые должности, о том, с кем и когда начинать войны, ты сам выберешь себе любое звание, твой бюст украсит стены Курии, твоё имя войдёт в историю! Разве этого мало, чтобы поменять ничтожный покой на лавры, славу и любовь земной богини?! — гневно воскликнула Мессалина. — Или ты не веришь моему слову?

— Но когда это будет?

— Как только ты сделаешь первый шаг. Ты должен верить мне, ибо я хочу быть с тобой всегда! Я люблю тебя больше жизни и всё исполню, что обещала!

Она бросилась ему на шею и так укусила в плечо, что Гай вскрикнул. Выступила кровь, но Мессалина тотчас слизнула её языком, впилась в его рот, повалив возлюбленного на пол, и у него опять в голове всё смешалось. А через минуту, когда обоих охватило дикое возбуждение, он уже ни о чём не помнил.

Тяжёлые мысли вновь вернулись, когда утомлённый Гай Силий возвращался домой по вечерним улочкам Рима. Стоял август, буйная листва таинственно перешёптывалась в небольших скверах, свет крупных звёзд разгонял густой предосенний сумрак, молодые «волчицы» хватали его за рукав, предлагая свои услуги, и, казалось, весь Рим был переполнен ими.

Дома пахло жареной уткой с черносливом, служанка Марция, давно влюблённая в него, кокетливо стрельнула карими глазками и, рассмеявшись, убежала. Юния увлечённо обсуждала со своей служанкой-мастерицей рисунок для большого настенного ковра, на котором она хотела изобразить Венеру, выходящую из морской пены. Однако, увидев мужа, она тотчас прекратила разговор, улыбаясь, вышла к нему, прильнула к его груди.

— От тебя так сильно пахнет нежными благовонными маслами, какие обычно используют женщины, перед тем как увлечь любимого мужчину на ложе, что это вызывает удивление. Неужели старинные папирусы в императорском дворце пропитаны ими? — улыбнувшись, шутливо проговорила она, однако в глазах её промелькнул и огонёк настороженности. — Вот уж не думала!

— Когда читаешь письма Клеопатры к Цезарю, то от запахов кружится голова и приходится на некоторое время покидать кабинет императора, чтобы глотнуть свежего воздуха, — тотчас выкрутился он.

— Вот как? — удивилась она и сразу же этому поверила. — Я представляю тогда, как сильны были её ароматы, — у поклонников невольно кружилась голова, и они уже не могли её забыть никогда. Ты есть хочешь?

— Нет.

— А у нас утка с черносливом.

— Я слышу.

— Как бы я хотела одним глазком заглянуть в её письма! Какой ты счастливый! — восторженно проговорила Юния. — О чём она пишет, расскажи.

— О чём пишет влюблённая женщина? — пожал плечами Гай.

— Она же была умница, а все влюблённые девушки, как правило, глупы. Тут должны быть такие письма, с таким подтекстом, с таким изяществом написанные — я представляю. А ты можешь для меня переписать хоть одно письмецо?

— Неудобно, император мне доверяет...

— Я никому-никому не покажу. Зато буду читать и наслаждаться. Как я хочу походить на неё!

Гай усмехнулся.

— Ты считаешь, я не похожа на Клеопатру? У меня те же нахальные зелёные глаза и такая же красивая маленькая грудь. — Она повернулась к зеркалу, придирчиво осмотрела себя. — Губы... У неё полные губы, яркие, сочные, резко очерченные, а у меня бледные, тонкие. Но зря ты усмехаешься, мы всё равно родственные души! Ибо если я кого-нибудь сильно-сильно полюблю, то этот бедняга уже разлюбить меня не сможет! — высокомерно сказала она.

— Значит, ты меня не любишь? — язвительно заметил он.

— Почему? Я тебя люблю... — Она вдруг осеклась, ибо поняла смысл его слов, и взглянула на Гая. Но супруг упал на скамью и закрыл глаза.

Он вдруг представил, как тяжело она будет рожать, понемногу толстеть, наскучит ему и превратится постепенно в такую же толстуху, как её мать, а он нарочно будет поздно возвращаться, чтоб только её не видеть. Со временем Юния превратится в ворчливую каргу, опостылевшую и ненавистную. Сейчас она выглядела ещё свежо, соблазнительно, но тонкая кожа быстро увянет, ибо всё умирает в этом мире. Она так же далека от Клеопатры, как он от толстячка Клавдия. Уж если кто-то и напоминает её, то несомненно Мессалина, да она и внешне очень похожа. С чего это Юнии взбрело в голову, что она родная сестра Клеопатры?

— Ты хочешь сказать, что разлюбил меня? — негромко спросила она, сохраняя самообладание.

— Я никогда не был влюблён в Клеопатру, — помедлив, уточнил он. Момент был подходящий, чтобы единым махом разорвать отношения, но Силий не решился.

— Но это я так, она мне нравится...

— Тебе нравится царица, которая любила менять мужчин в своей постели? — скривился Гай.

— Чем больше сплетен, тем труднее найти истину.

— Я читал об этом в её письмах!

— Женщины любят фантазировать о своих победах и зажигать этим мужчин, — отмахнулась Юния.

— Что же ты никогда не фантазируешь? — усмехнулся он.

— Почему, я часто фантазирую! — с вызовом бросила Юния.

— И что же ты фантазируешь?

— Сейчас я придумываю, что у меня много-много любовников, как у Мессалины, что по ночам я хожу в лупанарий, а потом беру с улицы первого понравившегося мне женатого мужчину, делаю его своим любовником и приказываю исполнять любую мою прихоть. Интересная фантазия? — Глаза у Юнии загорелись, она не отрываясь смотрела на мужа, и он понял: она обо всём знает.

«А какое хладнокровие! — удивился он. — И как тонко повела разговор, с какой притворной искренностью! В этом Клеопатре она, пожалуй, не уступит».

— Разве не интересные фантазии? — переспросила она.

— Интересные, — выдавил Гай.

— Тогда я должна была бы тебя зажечь. — Юния подошла, в упор посмотрела на него, но он отвёл свой взгляд. — Что же ты не зажигаешься, Гай? — Голос её дрогнул. — Я так надеялась, что ты никогда меня не разлюбишь, так верила в это, а ты вдруг взял и огорчил свою жену! Я проклинаю её! Слышишь? Так и передай ей: проклинаю! Если с ней останешься, и ты погибнешь. Вот и выбирай теперь. Сам выбирай, своим умом. Если её — значит, я, не раздумывая, уйду. Меня — я останусь. Решай, Гай Силий, супруг мой!

— Что, прямо сейчас? — не понял он.

— Да, сейчас. У тебя было время подумать.

Клавдий, притомившись, прилёг на скамью в своём кабинете, тотчас засопел, но его через мгновение разбудила Мессалина.

— Милый, я привела Гая! — проворковала она.

— Кого? — недовольно пробурчал властитель.

— Гая Силия, ты же сам хотел с ним познакомиться.

Клавдий шумно вздохнул, поднялся, еле сдерживая зевоту, потом взглянул на светлокудрого красавчика в белой тоге, робко застывшего у двери.

— Он принёс образец своего почерка? — спросил Клавдий.

— Зачем? — не поняла императрица.

— Как — зачем? Мне нужно самому взглянуть на его почерк. — Император направился к столу. — Я не люблю помарки, описки, слишком сильный наклон, разлапистость букв, завитушки в конце строк...

— Милый, он не собирается наниматься к тебе в писцы, — перебила мужа Мессалина.

— А кем он хочет служить?

— Он просто мой друг, и я хотела тебя с ним познакомить, — ласково проговорила она. — Чтобы твой гадкий грек не наговаривал потом, что я снова с кем-то путаюсь. Наверняка он успел уже наболтать обо мне мерзостей, ведь так?

— За всё это время советник не сказал о тебе ни одного плохого слова, голубка моя, — пробормотал император.

— Вот как? — удивилась Валерия. — Ну хорошо, я хочу познакомить тебя с Гаем. Он из приличной аристократической семьи, заходит ко мне, развлекает разговорами, мы мило болтаем, потому что мне скучно сидеть одной во дворце. Ты не возражаешь?

Правитель, зевая, уставился на Гая Силия. Тот от волнения покрылся красными пятнами.

— А он очень мил, — повеселел государь, подошёл к Гаю и ущипнул его за щёку.

— Он очарователен! — подтвердила Валерия.

— И что ты хочешь?

— Ты не будешь сердиться, если Гай станет навещать меня во дворце?

— Пусть навещает, — подумав, сказал Клавдий. — Конечно, тебе одиноко, я постоянно в сенате, в суде, это занимает много времени...

— Ты прелесть! — обрадовалась императрица, обняла мужа, чмокнула в лысину, почесала за ухом. — Ты самый хороший, самый умный! Гай, подойди, поцелуй руку своему повелителю!

Гай подошёл, поцеловал руку императору, тот похлопал его по заду.

— А он мускулистый! — похвалил его правитель.

— Он хороший! — Она потрепала возлюбленного по щеке.

— А мне снова надо ехать к сенаторам, потом в суд, — задумчиво проговорил Клавдий, глядя в сторону.

— Мы тебя оставляем, отдохни, милый.

— Идите развлекайтесь.

Гай и Валерия ушли. Властитель сидел на скамье, надув губы и глядя перед собой.

— Ну что — зачем, что — зачем? — неожиданно громко проговорил Клавдий. — Она такая трепетная, живая, а я стал жутко уставать и теперь понимаю дядю, который всё бросил и уехал на Капри. Ты её осуждаешь, понимаю, но я её люблю... И она меня любит.

Резкий шелест пронёсся по кабинету, ветхие листы папирусов, лежавшие на краю стола, неожиданно слетели на пол. Клавдий кинулся их собирать.

— Ну перестань, бабушка, хватит, ты же знаешь, что меня это сердит! — надулся внук Ливии. — И глупо настраивать меня против неё. Чего ты добьёшься? Что я превращусь в самого несчастного человека в империи? Ты этого хочешь?

Словно тихий ветерок прошелестел по стенам, качнув шёлковый полог на окне. Клавдий вдруг улыбнулся, покачал головой:

— Ну и что? Зато она всегда рядом, я могу любоваться ею и в любой миг насладиться её ласками. Беда многих в том, что они хотят всего сразу: и власти, и денег, и любви. Всего, всего. Так не бывает, бабушка, так не бывает. Да, я могу быть и жестоким, когда потребуется, но она моя первая и последняя любовь. Она вбегает в кабинет, и я сразу, как сосуд, наполняюсь живительной влагой, сон слетает, как папирус со стола. Вот как... — Он прилёг на скамью, громко зевнул. — А что Кальпурния? Мессалина к ней не ревнует, наоборот, она сама затаскивает её к нам в постель, возбуждает нас, поощряя к забавным играм втроём. Она умница, я о том и говорю тебе... Что ты, это так хорошо — втроём. А он милый мальчик из хорошей семьи, и ей очень подходит, пусть развлекутся. Да ещё бы, кто против, когда...

Клавдий, не договорив фразы, неожиданно заснул, захрапел, блаженно улыбаясь. Дверь на мгновение приоткрылась, и кто-то невидимый её снова плотно притворил.

Кальпурния, разгорячённая, не поднимая взгляда и оправляя столу, выскочила из кабинета Нарцисса, пролетела, как фурия, мимо Агриппины, и последняя с удивлением посмотрела ей вслед. От умного грека она такой глупости не ожидала: сделать своей любовницей верную подругу дядюшки. Он может и рассердиться. Мужчин всегда тянет на запретное. Но что в Кальпурнии такого? Ей под сорок, но она ещё в соку, зад в два обхвата, грудь, правда, обвисла, хотя Сапожок млел от её прелестей. Братец был со странностями, он и под кобылу подлезал. Советника же чем служанка Клавдия приманила? Не удалось оседлать императрицу, так хоть здесь решил взять своё. «Дурак!» — вздохнула Агриппина.

Слуга советника проводил её в кабинет хозяина. Племянница правителя своим нежданным появлением нарушила сладкий отдых Нарцисса, и тот выглядел немного взъерошенным. Он заулыбался, склонился в поклоне, приветствуя именитую даму. Грек и раньше гнул перед ней спину, она же никогда его не замечала: мало ли слуг во дворце, всех не упомнишь. Но сейчас правнучка Августа сама пришла к бывшему рабу. Время шло, Клавдий старел, Мессалина крутила им как хотела, он позволял ей всё, а тех, кто пытался говорить правду, как Юст и Сенека, безжалостно ссылал. Императрица оказалась цепкой, властной, неглупой. Своего не упустит. И конечно же сделает всё, чтобы Клавдию наследовал Британик. И для этого, если потребуется, она и Агриппину с Нероном отправит снова на безлюдный остров в Тирренском море и уморит голодом. А потому помеха одна — Мессалина. Сестра Сапожка пробовала с ней подружиться, чтобы держать под присмотром, но та быстро раскусила сей замысел и ушла в глухую оборону. При многих достоинствах Валерия оказалась слаба на передок. И о том, что между нею и Нарциссом чёрная кошка пробежала, Агриппине донесли. Вот она и примчалась к бывшему рабу, презрев самолюбие. И, обдумывая этот визит, даже собиралась подол задрать, зная, что сластолюбив грек, да и от неё не убудет. Но, узрев пронёсшуюся мимо Кальпурнию, каковая обдала её душной волной разгорячённого тела, правнучка Августа презрительно поджала губы: на одной скамье со служанками она лежать не станет.

— Для меня счастье видеть столь прекрасную даму среди этих серых стен, будто солнце их расцветило яркими красками, — запел он, недоумевая по поводу столь нежданного её появления.

— Я заходила к своей подруге Лоллии Паулине, она живёт рядом, и решила навестить вас, чтобы узнать о здоровье дядюшки, которого давно не видела, — выкрутилась Агриппина. — Как он?

— Государь бодр и деятелен, через несколько дней мы едем в Остию, где строится новая большая гавань. Он хочет лично посмотреть, как продвигается эта важная работа, а потому живёт в предвкушении этого большого события, — радостно сообщил Нарцисс.

— Мессалина едет с ним?

— Не знаю, вряд ли, императрица не очень любит такие шумные торжества.

— Это правда, — охотно согласилась гостья. — А потом, у неё новое увлечение, Гай Силий, кажется, его зовут. В Риме только и судачат об этом.

Нарцисс насторожился, опасаясь продолжать эту тему, он знал, что Агриппина пытается подружиться с императрицей и любое его слово может быть против него же использовано.

— Я не касаюсь личной жизни государыни, дабы не плодить ненужных слухов, — вежливо проговорил он.

Разговор не клеился, правнучка Августа понимала всю тщетность своих усилий направить его в доверительное русло и рассеять подозрительность первого советника, который, доведя до крайности отношения с Мессалиной, поневоле боялся и Агриппину. Сблизиться им помогла бы любовная игра, уж тут сестра Сапожка знала, как открыть ларчик, но Кальпурния всё испортила, да и по тусклым глазам грека она видела: он успел насытиться и вряд ли скоро вновь разохотится.

Поговорив немного о новой гавани, её выгоде для империи, она ушла, оставив Нарцисса ещё в большем недоумении: то ли Мессалина решила перейти в наступление и подговорила коварную Агриппину помочь ей с ним расправиться, то ли затевается иная интрига, о каковой он и не догадывается. В любом случае интерес её не случаен и советнику ничего хорошего не сулит.

В такой тревоге он пребывал, когда явился Анней Метелл. Благородство, проявленное Нарциссом, ещё больше их сблизило, и Анней искал любой повод, чтобы выказать свою преданность первому советнику.

— Вот почитай, — грек передал таиннику донесение, подписанное Кальпурнией. — То, что у императрицы появился новый любовник, это её личное дело и нас не касается, ты обрати внимание на то, о чём они говорят. Речь идёт о возведении на престол сына Мессалины Британика и установлении опеки над ним. А это значит, что они собираются свергать императора. Как, когда, каким путём? Вот что я хочу знать!

Анней дважды перечитал донесение. Торопливость изложения и нервные подскакивания отдельных букв подсказывали, что оно было написано под диктовку.

— Женщинам свойственна жажда мести, когда у них отбирают любимого мужчину, — осторожно начал Метелл. — Тем более когда у одной их много, а у другой ни одного...

Советник даже не ожидал такого тихого сопротивления со стороны таинника. Он мог понять его нежелание следить за императрицей, которая тайком по ночам бегает в лупанарий. Тут у любого взыграет мужская гордость: зазорно уважаемому мужу заглядывать под юбку первой матроны. Потому-то и Нарцисс, узнав о его лжи, воспринял её спокойно и простил. Но тут речь идёт о заговоре против императора, а его подчинённый смеет подвергать эту весть сомнению. Но поддаваться ярости советник не стал.

— Твоё утверждение было бы справедливо, если б Кальпурния прибежала с этим донесением на второй день после свадьбы Клавдия и Мессалины. Тогда её душили обида, жажда мести и всё прочее. Но сейчас, когда она с одобрения Валерии открыто засыпает в одной постели с императором и, как прежде, нежно ухаживает за ним, глупо вспоминать о мести. В данном случае экономку потрясло услышанное. Даже она, женщина, далёкая от интриг, поняла, что Клавдию угрожает опасность, прибежала ко мне и всё выложила. И я тоже уловил в её донесении угрозу жизни нашему государю, поверь мне, я говорю совершенно искренне.

Анней задумался. Советник не торопил его.

— Я только не пойму одного, — помолчав, высказал свои сомнения Метелл. — Мессалина всё имеет, наш правитель разрешает ей — или смотрит на это сквозь пальцы, что одно и то же, — заводить каких угодно любовников. Так зачем ей затевать заговор, свергать законного самодержца ради сопляка, пустышки, не ведомого никому Гая Силия?

Может быть, всё это говорится, чтобы напустить тумана да покрепче привязать к себе красавчика?

— Может быть. Вот я и хочу, чтоб ты всё проверил. Только тщательно и деликатно. Ведь то, о чём сообщает Кальпурния, совсем неплохо задумано. Многие Клавдием недовольны, особенно военные, делами которых он мало интересуется, сенаторы брюзжат, все жаждут перемен, хоть мы с тобой знаем, что лучше, чем сейчас, не будет. Но тут подрастает юный император, вот надежда, ради которой можно потерпеть и опекунство императрицы, ибо последняя, по всеобщему мнению, ищет повсюду лишь постельные утехи и потому неопасна. Глупое заблуждение. Она ищет любовь и ради неё горы свернёт. И Гая Силия не стоит недооценивать. Он из аристократической семьи, и возражений против брака у судей не будет. Но пока подрастает наследник, этот новый муженёк, не умеючи да играючи, может таких дел натворить, что империя в пыль обратится.

— Вы так говорите, будто их брак дело уже решённое, — осторожно заметил Метелл. — Но из донесения это не следует. Через неделю он ей наскучит, поверьте.

— Я хорошо знаю Мессалину, — возразил Нарцисс. — Она решительна и упряма. Кроме того, ещё ни разу никого не любила. И вот, кажется, нашла любовь. Валерия ещё девочка в душе, но если влюбится, то никому не даст отнять любимого. Гай Силий вроде поумнее и начнёт вить верёвки из императрицы, он уже начал. И уж коли Валерия сразу предлагает ему супружество и будущее властвование, то, значит, она не раз проигрывала в уме такой вариант событий. Механику же переворотов она знает: найдёт, чем заинтересовать префекта Аррецину, последний ещё молод, честолюбив, — и можно считать дни до переворота. Гвардия провозгласит Британика, сенат не взропщет.

— И как они поступят с Клавдием? — поинтересовался Анней.

— Тут совсем просто. Наш император любит жаркое из белых грибов, куда подсыпать яд пара пустяков, а потом нетрудно всем объявить, что один из них попался ядовитый. Да, впрочем, и этого не потребуется. Смерть Калигулы никто не расследовал, хотя все знали, что его убили гвардейцы. Надеюсь, на этот раз я смогу на тебя рассчитывать? — Нарцисс бросил испытующий взгляд на таинника, и тот, помедлив, согласно кивнул. — Мы всё же не должны забывать, Анней, что давали присягу верой и правдой служить нашему императору, а он нуждается в нашей защите! — проникновенно добавил советник, глаза его увлажнились, и Метелл снова утвердительно кивнул головой, на этот раз преисполненный веры и решимости.

— И чего я с ним нянчусь, как с младенцем? — поморщившись, проворчал Нарцисс, едва Анней покинул кабинет. — Сотни других, более покладистых и не изъеденных ржавчиной сомнений римлян готовы с чистой душой служить империи, а я уговариваю этого аристократического гуся, словно цены ему нет!

Слуга принёс миску с овощами, политыми оливковым маслом, и горячие лепёшки. Летом Нарцисс редко ел дичь или баранину. Через полчаса должен был прийти молодой центурион Гней Херея, сын известного трибуна Кассия, гвардеец отважный и решительный, тайно сотрудничавший с Нарциссом. Советник повсюду умел находить надёжных людей.

— Ничего, ты ещё сама прибежишь ко мне, — вслух выговорил советник. — Сама!

14

Юные обнажённые девы с венками на головах топтали виноград в нескольких огромных бочках, и все участники свадебного карнавала ловили ртами стекающие по жёлобу струйки сладкого сока. Мессалина свершала обряд венчания с Гаем Силием.

Он потребовал свадьбы, пусть тайной, ещё ненастоящей, но она должна была явиться залогом их вечной любви и свершения всех планов. Молодых благословлял Юпитер, нимфы осыпали их рисом, после чего началось бурное застолье. Праздновали во дворце, Клавдия с Нарциссом в Риме не было они уехали в Остию смотреть, как строится гавань.

Среди немногочисленных гостей присутствовал и Анней Метелл. Он подружился с императрицей в последнее время, ибо таинник хорошо знал родителей Гая Силия и его самого, — и новоиспечённый жених выбрал его дружкой со своей стороны.

— Это шутливая свадьба, — то и дело нервно приговаривал Гай, встречаясь с задумчивым взглядом Аннея. — Иногда хочется повеселиться, верно?

Метелл кивал. Лишь одна императрица сияла счастьем и чувствовала себя по-настоящему новобрачной. Отринув дикие пляски под тимпан и горловые выкрики, невеста переоделась в белую столу, прикрыла лицо, как и полагалось, оранжевой вуалью, чем вызвала восхищение гостей. Застолье продлилось два часа. Потом молодые попрощались с гостями и ушли в спальню, дабы провести первую брачную ночь. Допив своё вино и доев кусок гуся, ушёл и Анней, ему предстоял неблизкий путь в Остию.

Общаясь с Силием и наблюдая за ним, Анней сразу понял, что молодой аристократ лишь прикидывается невинной овечкой, на самом же деле исподволь руководит Мессалиной и сам подталкивает её к той гнусной авантюре, о которой донесла Кальпурния. Вывод напрашивался один: мальчишку надо деликатным способом убрать от императрицы, и всё уладится. Она немного потоскует и успокоится. А уж коли совсем невмоготу ей будет без любовника, то несложно найти другого, столь же стройного и светлокудрого, кто не станет зариться на императорское кресло. А этого можно припугнуть, и он без оглядки помчится к своей Юнии. Они быстро помирятся. Ну а если окажется строптивцем, то придётся выслать. С той же Юнией, чтоб не разрушать семью.

Анней знал, что Нарцисс вряд ли согласится на столь мягкие условия. Но Гай аристократ, его смертная казнь наделает много шума, и любовная история получит огласку, а это императору вовсе не нужно, коли он сам разрешил им встречаться да ещё подарил любовнику жены особняк рядом с дворцом. С этим грек не поспорит. Силий же пуглив, на этом можно сыграть. Метелл сам готов с ним поработать, доверительные отношения тут помогут. Таинник разъяснит младенцу, что случается с упрямцами, жаждущими власти.

Он безжалостно нахлёстывал коня, поспешая по грязной, размокшей под дождём дороге к морю. Но чем ближе Анней подбирался к портовому городку, тем сильнее бил в лицо ветер. Даже его жеребец крутил мордой, отворачиваясь от резких холодных струй.

Нарцисс наверняка нежится в тёплой постельке и видит сладкие сны. Он не любит, когда его будят за полночь, плохо при этом соображает и становится раздражительным. Не самый подходящий момент для того, чтобы грек спокойно принял все условия.

В последнее время таинник стал его опасаться. Советник не забыл, что Метелл отказался выполнить его задание, да ещё постоянно высказывает сомнения. Нарциссу приходится тратить силы и убеждать Аннея, вместо того чтобы отдать приказ, заранее зная, что его в точности исполнят. От таких отношений любой начальник откажется. Но Метелл ничего не может с собой сделать. То ли он давно перерос должность молчаливого исполнителя, то ли никогда им не был. Скорее второе. А значит, не стоило и браться. Однако грек как-то обольстил, уговорил, заставил, и оба встали перед выбором: что делать? Жить по формуле «иди со мной» не получается. Анней ходит сам по себе. Вся сложность ещё и в том, что с такой службы добровольно не уходят. Никто никаким клятвам Аннея не поверит. Таинник даже знает, как его уберут. Пошлют с заданием в Сирию или в Германию. Скорее всего, в Сирию, там у советника немало преданных людей, которые знают своё дело. Яд или кинжал. Оттуда привезут и похоронят с почестями: пал в борьбе с врагами. Бывший раб обронит слезу. Однако мало приятного в такой истории.

Пока добрался до Остии, Метелл промок до нитки. С трудом нашёл дом, где остановился первый советник, разбудил его.

— У вас найдётся немного вина, ваша милость, у меня зуб на зуб не попадает...

Нарцисс поморщился, точно от боли, взглянул в сторону двери, за которой шумел дождь, потом на капли, стекающие с плаща вошедшего, и поднял слугу, повелев ему принести вина, сыра, зелени и лепёшек. Ум советника в таких ситуациях брал верх.

— До утра нельзя было подождать? — спросил он.

— Было бы желательно взять мальчишку нынешним утром, когда он сам того не ожидает.

— А что он натворил?

— Они сегодня справляли во дворце свадьбу.

— Вот как...

Это известие наконец взбодрило советника. Расторопный и молчаливый слуга принёс вина и еды, растопил камин. Советник наполнил чаши, кивнул, и Анней выпил свою до дна и лишь после этого снял плащ. Ему нужно было согреться.

— Левий, принеси сухую одежду! — крикнул грек.

Слуга принёс несколько тёплых рубах, старую плотную тогу и грубую пенулу из овечьей шкуры.

— Переоденься, — сказал таиннику грек и снова наполнил чашу, — выпей ещё вина и расскажи всё по порядку.

Анней переоделся, выпил вина, чувствуя, как тепло постепенно разливается по телу, вытесняя озноб. Таинник отломил себе сыра, кусок лепёшки и стал рассказывать. Без всяких подробностей, скупо, описывая лишь события прошедшего дня и вечера. Нарцисс спросил о гостях, и Метелл их перечислил.

— Это походило на глупый фарс, разыгранный любителями площадных зрелищ. Нимфы, сатиры, ряженый Юпитер, вопли, танцы, подогреваемые виноградным соком и вином. Так веселятся дети, когда родители оставили их на время одних, — усмехнулся Метелл. — Гай Силий хоть и пыжился изображать жениха, но явно трусил. Его стоит припугнуть, и он даст деру из дворца и впредь станет за три версты его обходить. Ну а если заупрямится, то можно будет и выслать для острастки. Я берусь с ним поговорить, и, думаю, мне удастся убедить его кое в чём.

Нарцисс не проронил ни слова. Аннею не понравилась столь долгая пауза. Снова вошёл слуга, вытер лужу на полу, оставшуюся от мокрого плаща, подкинул дров в камин, взглянул на хозяина, но тот не подал никакого знака, и Левий удалился. «Неужели грек так вымуштровал служку! Обычно они все ленивые и ворчливые, а тут подняли среди ночи, и ходит как шёлковый! — восхитился в душе таинник. — Чудо, да и только!»

— Они оба слишком молоды и легкомысленны, чтобы отдавать себе отчёт в том, что творят, — улыбнувшись, продолжил Метелл. — Наша с вами задача, как вы когда-то изволили выразиться, предотвратить худшее, а значит, благо заключено в том, дабы разделить эту парочку, и как можно скорее. Императрица скоро перебесится и станет примерной супругой, так со всеми случается...

Советник еле заметно покивал головой, что можно было принять за согласие со словами таинника. Анней успокоился, допил вино, съел ещё кусок сыра с зеленью.

— Возможно, и так, только я вижу у этой парочки твёрдое стремление добраться до власти. Британику семь лет, он весьма смышлён и вполне может быть провозглашён императором, но тогда больше десяти лет империей будет править Мессалина со своим дурачком. Она превратит её в один огромный лупанарий. Когда я это себе представляю, мороз подирает по коже. Ты по доброте душевной опять возразишь, скажешь: щёлкнем по носу обоих — они разбегутся и забудут о своих коварных планах. Вряд ли. Слишком сладка, заманчива эта мечта, слишком она легко достижима. Они затаятся, а затем всё провернут так ловко, что мы однажды проснёмся под рёв гвардейцев, провозглашающих Британика и её мать. Слишком много уже недовольных Клавдием. Меня она уничтожит в тот же день, та же участь ожидает и тебя, мой друг, ибо ты их предал сегодня, а такое не прощается. Поэтому ради спасения собственных шкур мы обязаны предотвратить любую возможность переворота. Я логично рассуждаю? — Нарцисс прищурил глаза, ожидая ответа.

— В принципе да.

— Вот уже хорошо. — Усмешка скользнула по усталому лицу советника. — А что же не даёт твоей душе, Анней, разделить мои убеждения полностью?

Нарцисс говорил снисходительно, как, наверное, Ментор в отсутствие Одиссея наставлял его сына Телемаха, хотя Метелл был почти одних лет с греком. И таинник понимал, к чему ведёт первый советник. Он устал от яростной борьбы с Мессалиной, одолеть которую не смог, и теперь вот подвернулся удобный случай с нею расправиться, отомстить за все свои унижения. Но за этим мщением скрывалось и нечто унизительное, ибо, несмотря на все доказательства, зрелому мужчине было негоже пользоваться слабостью женщины, тем более молодой и ветреной. Первый советник и сам хорошо это понимал, потому и хотел найти в Аннее единомышленника.

— Императрица молода и неопытна, — снова вступился за неё Метелл. — А разговаривая с Гаем, я вдруг понял: это он, а не Мессалина тихим кротом прокладывает эти ходы. Валерия же, воспалённая его жаром, на всё соглашается. И придумывать здесь заговор с умыслом было бы несправедливо. Так мне кажется...

Первый советник слабо улыбнулся. Он словно ожидал такого выпада. По холодку его взгляда Метелл догадался, какие недобрые чувства снова шевельнулись в душе грека, и умолк. Стоило бы вообще себя окоротить, пригнуть голову и держаться в тени, но ещё с малых лет отец Аннея любил повторять старую поговорку: «Малодушие — лежать, когда можешь подняться». Эта истина и не давала ему умолкнуть.

— Я был бы счастлив, если б всё так и оказалось, но, увы, из того ребёнка, которого я знал когда-то, Мессалина давно превратилась в зрелую даму. Её острый ум и недюжинное упорство я ощутил на себе и чудом уцелел. Если ты думаешь, что это месть, то глубоко заблуждаешься. Повраждовав с Мессалиной, мы мирно разошлись в разные стороны. Кроме того, Валерия не просто женщина — она императрица, а это как клятва, которую нельзя нарушать.

— Вы хотите лишить её жизни?

Нарцисс несколько секунд молчал, в упор разглядывая таинника, словно видел его впервые.

— Я хочу её для начала арестовать, то есть посадить под домашний арест. А там... — он выдержал паузу, — император решит её судьбу.

Нарцисс явно лукавил. Клавдий никогда не даст в обиду свою супругу, и слова: «Там император решит её судьбу» — не что иное, как отговорка и нежелание советника больше говорить на эту тему. Он поднялся, давая понять, что разговор закончен.

— Я бы хотел понять, что мне делать дальше, — поинтересовался Метелл.

— Ты же сам объявил, что хотел бы взять обоих нынешним утром, когда они того не ожидают. Что ж, действуй! Извини, но придётся тебе снова промокнуть до нитки.

— Но я говорил только о Гае Силии, — заметил Анней.

— Я помню. Однако придётся взять под арест обоих. Мальчишку отдашь Сардаку, пусть он вытянет из него всё, что тот знает, а императрицу отвезёшь в дом её матери. Пусть побудет там, отдохнёт. Но у меня есть единственное жёсткое условие: поставить охрану и никуда её не выпускать! Мессалина должна хотя бы на мгновение ощутить, сколь опасную игру она затеяла.

Метелл склонил голову в знак согласия.

— Левий! — кликнул советник слугу.

Тот мгновенно появился из соседней комнаты.

— Собери Аннею в дорогу старого вина, сыра и лепёшек. Дождь льёт как из ведра.

Слуга поклонился и вышел.

— Мы с государем приедем завтра к вечеру, не раньше, и сутки, проведённые в неведении, вне дворца, возможно, отрезвят императрицу, — проговорил Нарцисс.

Через пять минут таинник отбыл, увозя грамоту, направленную Сардаку. К счастью, под утро дождь поутих, ветер ослаб. Лошадь сама взяла уверенную рысь, торопясь в родное стойло, а несколько глотков старого, крепкого вина, несмотря на промокший плащ и нижние рубахи, бодрили и придавали сил. Ночью, впотьмах, он добирался до Остии часа три, теперь хватит и двух. Пока покачивался в седле, волновало только одно: что задумал советник? Он явно пытался убедить Аннея, что Мессалина опасна и оставлять её в живых нельзя, но неожиданно приказал посадить её под домашний арест. Чем был вызван этот скачок мыслей? Он уловил в интонациях Метелла угрозу для своих тайных планов, а потому мгновенно всё переиграл, ускользнув от искреннего признания? «Там император решит её судьбу»... Но сам-то он всё уже решил. И за императора тоже. Только что и как? Аннею своего умысла он не доверил. А значит, часы его жизни тоже сочтены. Сначала он расправится с Мессалиной, а потом и с ним.

Метелл остановился на лесной опушке, неторопливо перекусил, дав отдохнуть коню. Сидя под раскидистым дубом, таинник смотрел на опавшую листву, разноцветным ковром покрывшую землю, на притихшую в ожидании зимних холодов природу, и ему вдруг захотелось здесь остаться. «Даже умирая, природа излучает не злобу, а доброту», — подумалось ему.

Он застал новобрачных в спальне. Два дюжих таинника схватили Гая Силия и потащили к выходу. Мессалина попробовала вступиться за возлюбленного, но Сардак, присутствовавший при аресте, посоветовал ей остаться на месте.

— Вы что, и меня собираетесь арестовать?! — удивилась императрица.

— И вас, ваша светлость, — набравшись отваги, вымолвил начальник тайной полиции.

— В чём же меня обвиняют?

— В попытке осуществить государственный заговор, сместить императора и захватить власть. Я уже не говорю о вашей свадьбе с этим ничтожеством и том оскорблении, которое было нанесено его величеству!

— Это была шутливая свадьба.

— Мы во всём разберёмся.

— Приказ о моём аресте отдал император?

Сардак не ответил.

— Мой супруг знает о том, что вы творите?! — выкрикнула Валерия. — Где Луций Вителлий? Я требую, чтобы он немедленно появился и объяснил мне, что происходит?!

Луций Вителлий, узнав о предписании Нарцисса, заколебался и во дворец не поехал, считая, что надо дождаться императора, который всё сам разрешит. Отправку Мессалины в дом матери под домашний арест он посчитал мерой незаконной, потому вопросы властительницы быстро пригасили пыл начальника тайной полиции, и он бросил вопросительный взгляд на Метелла.

— Его известит господин первый советник, это он принял решение о том, что вы пока побудете у матери под домашним арестом. Его величество вернётся и сам примет решение о вашей судьбе, — вежливо доложил Метелл.

— Когда он вернётся, ни Сардака, ни Нарцисса, ни тебя, подлый Анней Метелл, в живых не будет! Уж я об этом позабочусь! — в ярости пообещала Валерия.

— Отвезите госпожу Мессалину в дом матери, — помрачнев, распорядился Сардак.

Таинники попробовали взять властительницу за руки, но она, оттолкнув их и гордо подняв голову, вышла из спальни. Сардак скривил губы, точно у него разболелся зуб.

— Кажется, нам стоит посочувствовать, — пробормотал Анней.

— О чём думал твой Нарцисс, отдавая приказ? Надо было сначала заручиться поддержкой императора. А он что, ему не доложил?

Таинник кивнул. Сардак шумно вздохнул, сел на скамью.

— Это мы с тобой произвели переворот, арестовав императрицу! Ты понимаешь?! — вскричал вдруг начальник тайной полиции. — Всё так и повернётся! А эта твоя бумажка лишь для того, чтобы к двум дуракам пришить третьего! — Он помахал указом советника перед носом Аннея.

— Можно остановить арест, извиниться и вернуть императрицу в свои покои, — предложил Метелл.

— А этого слизняка тоже вернуть? — поморщился Сардак. — Она же тотчас этого потребует. Тогда уж расставляйте столы и продолжим свадебный пир, коли так! Две недели назад я просился в отставку. Как чувствовал, что пора уходить...

Нарцисс с императором, прислугой и охраной выехали из Остии в полдень. Погода разгулялась, дождь кончился, и даже выглянуло солнце. Клавдия несли в паланкине, он не любил ездить на лошадях, и путь в Рим занял почти пять часов.

Император был доволен размахом строительства гавани, которая через полгода должна была вступить в строй. Его принимали пышно, с почётом, устроили большой обед, в течение которого говорились хвалебные речи, и Клавдий даже раскраснелся от похвал. Потому и возвращался он в благодушном настроении, и Нарцисс не знал, как подступиться к правителю с неприятным разговором об императрице и её любовнике, да ещё о своём самовольном приказе на арест Мессалины. Первый советник слез с коня и пошёл пешком рядом с паланкином императора, дав сигнал слугам нести государя помедленнее.

— Ваше величество, осмелюсь нарушить ваше уединение для срочного сообщения, — нервно заговорил Нарцисс.

— Слушаю тебя, дружок, — жуя финики и выплёвывая косточки, беззаботно ответил властитель.

— Ваша жена готовила заговор, чтобы, устранив вас, возвести на престол Британика, а поскольку он не достиг ещё совершеннолетия, управлять империей она решила вместе со своим новым дружком Гаем Силием. Вчера, во время вашего отсутствия во дворце, они сыграли свадьбу, и я, оберегая вашу безопасность, отдал приказ об аресте этого мальчишки и вашей супруги...

Правитель, выслушав эти новости, помрачнел и перестал жевать, но, едва услышал об аресте жены, он тут же встрепенулся, и глаза его округлились.

— Как об аресте?! Вы что себе позволяете?! — рассердился он.

— Я не арестовал вашу жену, я отправил её в дом к матери, чтобы она призадумалась о том, что хотела совершить. Ведь речь шла о вашем убийстве. Мессалина хотела убить вас, государь, и я не мог равнодушно взирать на это! — повысил голос Нарцисс. — Не мог, ваше величество!

Клавдий не ответил, нахмурился, отодвинул от себя поднос со сладостями, закутался в меховую шкуру.

— Это он её подучил, она не виновата, — проговорил, не глядя на советника, император.

— Я бы не стал так утверждать, — произнёс грек.

Император бросил на него резкий, преисполненный обиды взгляд.

— У тебя есть доказательства?

— У меня есть изложение разговоров вашей супруги с этим мальчишкой, где она обещает ему, что он, став её мужем, будет вместе с ней управлять империей и сам выберет себе любую должность. Этот разговор слышала Кальпурния, и она первая обеспокоилась за вашу судьбу, ваше величество. В словах Мессалины ей послышался явный заговор. И я, внедрив в окружение этого мальчишки своего человека, убедился, что так оно и есть. Я давно знал об этом, но не решался что-либо предпринять, не хотел причинять вам боль. Вчера же, когда ваша жена устроила пышную свадьбу во дворце со своим красавчиком, я не выдержал и взорвался от обиды за вас, потому что вы для меня как отец. Больше, чем отец. И ещё забота о вашей безопасности заставила меня принять столь суровые меры. — Первый советник прослезился, выдержал паузу и с обидой добавил: — Если я поступил неправильно, то готов хоть сегодня уйти со своего поста.

Он замолчал, и Клавдий запыхтел, как бы возражая последним словам грека. Тот намеренно выставил этот последний козырь, зная, как самодержец заинтересован в его работе.

— Ни к чему выговаривать мне эти обиды, Нарцисс, мы много раз беседовали с тобой на эту тему... Но сейчас я тебе верю... — Голос правителя неожиданно дрогнул. — Да, мне больно, мне очень больно. Я ведь люблю её...

Он засопел и расплакался. Слёзы градом брызнули из глаз, и Клавдий, не найдя платка, стал вытирать их ладонями, размазывая по щекам. Нарцисс, не в силах это видеть, отвернулся. Он злился на императора за его слабость к Мессалине. «Ну что, что он в ней нашёл, в этой поганой шлюхе, которая отдавалась в лупанарии даже чёрным рабам, а теперь готова умертвить своего благодетеля ради вертлявого мальчишки, — возмущался в душе первый советник, — и как только боги всё это терпят?!»

Слегка успокоившись, Клавдий снова стал всхлипывать, заревел, слуги стали оглядываться, но грек дал им знак, чтобы они продолжали движение. Паланкин покачивало, и властитель, вдоволь наплакавшись, неожиданно заснул.

«Теперь проспит до самого Рима, — с облегчением подумал Нарцисс. — И такой исход неплох. Он одобрил мои действия, а это главное!»

Он вскочил на лошадь, достал сыр и стал жадно есть на ходу, запивая терпким красным вином. Поймал себя на мысли, что, общаясь с Клавдием, потихоньку стал перенимать его привычки, теперь вот и ест на ходу. Затем растолстеет, как и он. А что потом?

На середине пути их перехватил гонец: Сардак докладывал, что Гай Силий схвачен и находится у него, а Мессалина отправлена к матери под домашний арест, что Луций Вителлий отказался участвовать в этой акции, больше того, даже воспротивился и требует вернуть императрицу во дворец.

Советник задумался. Луций человек влиятельный, и он принял сторону императрицы, значит, решил убрать его, Нарцисса, чтобы иметь безраздельное влияние на правителя. Тогда их с Сардаком ждёт плаха или ссылка на один из безлюдных островов в Тирренском море. Грек разбудил властителя.

— Сардак прислал мне донесение, пишет, что во время свадьбы Мессалина объявила Гая Силия императором и возложила на него корону, ваша светлость. Теперь в империи два императора.

— Как это — два императора? — воскликнул самодержец.

— И всё это было сделано при большом стечении народа, во дворце. Собравшиеся ликовали.

— Но это невозможно!

— Это бунт, ваше величество! Разрешите временно принять всё командование на себя, чтобы подавить его?

— Хорошо-хорошо, я не против, — растерянно пробормотал Клавдий.

Вернувшись вечером в Рим, Нарцисс не повёз императора во дворец, опасаясь наёмных убийц, а приказал слугам нести его в лагерь гвардейцев. Перепуганный правитель не смел возражать. Заявившись к гвардейцам, советник в присутствии государя объявил: в Риме раскрыт заговор против самодержца, и командование гвардейцами он возложил на него. Клавдий подтвердил. Советник поместил государя в одну из преторианских казарм, поставив двойную охрану. Однако, несмотря на испуг и страхи, нагоняемые на него советником, властитель захотел тотчас же переговорить с женой.

— Я бы осмелился предложить вам, ваша величество, перенести этот важный разговор на завтрашнее утро, — заюлил советник. — Она находится вне дворца, в материнском доме, мы специально там её спрятали, ибо, возможно, какие-то враждебные нам силы решили воспользоваться именем императрицы, дабы совершить этот переворот. А почувствовав, что их умысел может быть раскрыт, они постараются убить Валерию Мессалину. Есть в том большая опасность, и меня беспокоит прежде всего жизнь государыни.

Правитель задумался, хотя по его лицу было заметно, что эти слова советника его не очень обрадовали.

— Возьмите гвардейцев и под их охраной привезите её сюда. Здесь ей будет лучше.

— Есть ещё одно щекотливое обстоятельство, ваше величество. Императрица, увы, участвовала в этом гнусном короновании Гая Силия, и надобно хотя бы сделать вид, что вы на неё за это рассердились, — добавил Нарцисс.

— Вот Силия и надо наказать! — стоял на своём властитель.

— Накажем. Но без её согласия, и больше того — инициативы, он бы и шагу не ступил, ваше величество. Вы же, государь, осенённый мудростью, понимаете, что муж прежде всего отец для жены своей, а отец велик тем, что добр и строг одновременно. Ваша доброта непомерна, но теперь супруга ваша, как нарушившая запрет богов, должна почувствовать монаршую строгость. — Грек поклонился. — Исполните свой долг, ваше величество.

— Ну хорошо-хорошо, я согласен, — с досадой смирился император. — Но чтобы утром она была здесь!

Нарцисс вернулся во дворец в сопровождении Гнея Хереи, прошёл в кабинет императора, где когда-то часто бывал. Центурион прибыл в полном боевом облачении и был готов исполнить любое задание советника. Об устранении Мессалины они говорили ещё раньше, до поездки Клавдия в Остию. Гней, зная распутный нрав властительницы, питал к ней ярую ненависть. Полгода назад он застал свою молодую жену у себя в спальне с темнокожим рабом и, пытаясь понять мотивы её измены, попробовал поговорить с супругой, но та грубо ему выкрикнула: «Почему императрице можно целые ночи проводить в лупанарии и на глазах всего Рима жить во дворце с любовником, а мне нельзя?! Мессалина для меня зеркало жизни!» И Гней, сын прославленного трибуна, воспитанный на строгих нравственных максимах, ничего не смог сказать ей в ответ. С той поры, потеряв любимую жену, он и задумал искоренить зло, родившееся в императорском дворце.

— Она сейчас в доме своей матери. Ты выведешь её под предлогом сопровождения во дворец к мужу — и убьёшь там же в саду. Только не промахнись! — напутствовал грек воина. — Все граждане Рима, любящие своего императора, чьё достоинство попирает эта грязная блудница, будут смотреть на тебя в этот час!

— Не промахнусь! — твёрдо сказал Гней.

Проводив центуриона, советник, несмотря на поздний час, отправился к Сардаку. Грек нашёл его в пыточной. Начальник тайной полиции с наслаждением ел копчёную курицу. Рядом за столом сидел избитый, в кровоподтёках Гай Силий и дрожащей рукой что-то писал.

Едва Нарцисс вошёл, как Сардак набросился на него. Главного таинника волновала прежде всего угроза Мессалины. Клавдий её простит, тут и гадать не надо, и она, ожесточившись, потребует их голов.

— И добьётся! Добьётся своего! — брызгая слюной, вне себя кричал Сардак.

— Успокойся, ничего она не добьётся, — огрызнулся советник.

— Опять твоя самоуверенность! — прорычал главный таинник. — А у меня шея ноет! Да-да, ноет шея!

— Успокойся, Мессалины больше нет.

— Как — нет?!

И Гай Силий, и Сардак от удивления раскрыли рты. Нарцисс поморщился: точно злой дух за язык потянул. Он усмехнулся, взглянув на главного таинника.

— Точнее, больше не будет. Я приказал Гнею Херее убить её. Другого выхода у нас нет.

Сардак заёрзал, бросил взгляд на Силия, потом на советника, сердясь на него за откровенную болтовню.

— Что ты несёшь? Какого выхода у нас нет? — Он притворился непонимающим.

— Такого! Либо наши головы полетят, либо их! И я свою уберёг! — жёстко проговорил Нарцисс. — А ты сбереги свою, ибо этот сопляк нам тоже не нужен.

Гай Силий на мгновение оцепенел, но через минуту до него дошёл смысл сказанного, и он подскочил.

— Вы меня не убьёте, я же ничего не сделал! — завопил он.

— Тебя не убьём, успокойся, напиши только всё подробно.

— Я уже написал!

Советник взял его дощечки, пробежал их глазами, удовлетворённо кивнул.

— А где слова об убийстве Клавдия? — спросил Нарцисс.

— Мы не собирались его убивать! Мессалина говорила: он старенький и скоро сам умрёт. Она не хотела убивать мужа и отца своих детей, и я тоже.

Сардак метнул на советника гневный взгляд.

— Ты мне говорил совсем другое! — взревел он.

— Не хотела сегодня, захотела бы завтра! — бешено сверкнув глазами и стукнув кулаком по столу, отрезал Нарцисс. — Поздно роптать. Делай своё дело!

...Мессалина вышла из дома, огляделась и, не увидев паланкин со слугами, обеспокоилась.

— Он там, у ворот, ваше величество, — побледнев, объяснил Херея. Понимал, что всё может рухнуть в одно мгновение. Ещё слуги толпились рядом, провожая её, и Валерия была в безопасности. Она застыла, не решаясь спуститься в сад, через который извилистая дорожка вела к воротам. Их не было видно за густыми ветвями деревьев, и это спасало центуриона.

Он мог выхватить кинжал и броситься на властительницу, нанести ей удар, но второй ему сделать не дали бы, а первый мог не причинить распутнице вреда.

— За деревьями паланкина не видно, — сказал центурион, пытаясь унять озноб, и Валерия бросила на гвардейца кокетливый взгляд: ей понравилось его парадное облачение, мужественный и неустрашимый взгляд.

— Ну что же, под вашей защитой я ничего не боюсь! — улыбнулась она и направилась в сад. Гней подал ей руку, и она опёрлась на неё.

Они прошли несколько метров, и кусты орешника скрыли их фигуры. Можно было приступать к казни, но, держа её руку в своей, Херея вдруг ощутил, что его душа наполнилась странным волнением и жадное влечение поползло по телу. Он отдёрнул руку, и Мессалина в недоумении пожала плечами и сделала несколько шагов, выбираясь из тесной аллейки, и только потом обернулась, осветив Гнея сиянием своих чёрных глаз. Но этой короткой паузы оказалось достаточно, чтобы её власть над ним оборвалась. Он выхватил кинжал и, точно прицелившись, ударил в сердце Мессалины. Однако в следующую секунду он взревел, как раненый бык, проклиная себя, ослеплённый светом её глаз, и жалея о содеянном. Центурион подхватил её на руки и осторожно опустил на землю.

— Тебе больно? — прошептал он.

— Зачем ты это сделал? Я не хочу... — прошептала она.

Воин прижал к себе Валерию, чувствуя, как холодеет её тело. Через мгновение она была мертва. Гней вытащил из её груди кинжал, помедлил, не зная, на что решиться. Нарцисс приказал ему вернуться назад, доложить об исполнении, пообещал, что сразу же переправит его в Сирию под другим именем. Там ему найдут неплохую работу, а когда всё успокоится, он сможет вернуться в Рим. Но Херея никуда не хотел бежать и уж тем более скрываться. Отец умер год назад, жену он потерял, и его ничто не связывало с этим миром. Херея не хотел, чтоб имя его отца покрылось позором из-за трусливого сына. Убийство же императрицы многие римляне встретят с одобрением: жена императора не должна бросать и тени на мужа. Потому Херее ничего больше не оставалось, как позаботиться о собственной чести.

Мессалина через полчаса нашла тела центуриона и Камиллы, своей домашней служанки, очень похожей на неё. Мать Валерии, Лепида, поэтому и оставила у себя в доме Камиллу, чтобы та своей фигурой и обликом напоминала ей дочь. Предчувствуя расправу, Валерия, оказавшись в материнском доме, поменялась платьями со служанкой, и сердце её не обмануло. Спустя час после гибели Камиллы императрица, не оповестив мать, покинула родительский кров, держа в руках скромный узелок с одной сменой белья и тугим кошельком. Этого хватит, чтобы нанять судно и покинуть берега империи, начать новую жизнь свободной простолюдинки, ищущей только любви и счастья. В Остии она встретила бегущих из Рима последователей Христа и согласилась ехать с ними в Палестину.

Отплывая на ветхом судёнышке, она в последний раз бросила взгляд на две большие статуи, свою и Клавдия, украшавшие новый причал, и слёзы покатились из её глаз. Спутница Мессалины, христианка Рубрия, обняла её за плечи.

— Не плачь, Камилла, — шепнула она. — Ты, хоть и похожа красотой на императрицу, но душой и помыслами богаче её! Наш Бог, если ты поверишь в него, одарит тебя истинным счастьем. Только скажи: «Верую в тебя, Иисус», — и всё сбудется!

— Верую в тебя, Иисус, — еле слышно отозвалась Мессалина.

ЭПИЛОГ

Клавдий узнал о смерти Мессалины ранним утром следующего дня. Лепида в слезах сама привезла во дворец это известие. Слуги, обходя сад, наткнулись на тело императрицы. Властитель несколько мгновений сидел в оцепенении, потом разрыдался, как ребёнок, и только прибежавшая на его крики Кальпурния сумела успокоить правителя.

Нарцисс всю ночь не мог сомкнуть глаз. Гней Херея так и не появился. А это означает, ему по каким-то причинам не удалось убить Мессалину. А может быть, в последний момент он передумал, явился с раскаянием к Аррецине, и тот ждёт не дождётся утра, чтобы доложить обо всём императору и арестовать советника. От этой мысли грека бросило в дрожь. Первым побуждением было бежать. В Грецию, на острова, где его могли спрятать, или в Сирию. Но Сардак или другой начальник тайной полиции всё равно найдёт его. Да и не стоит пока паниковать, коли ничего неизвестно. Он еле дождался девяти часов и отправился во дворец. Там ему обо всём рассказали. Императора ещё утешала Кальпурния, и они с Сардаком толклись в приёмной. У последнего жёлтые круги лежали под глазами.

— Вы всё сделали? — спросил первый советник.

Начальник тайной полиции кивнул. Выждав, когда в приёмной никого не останется, главный таинник поинтересовался:

— Как ты заставил центуриона убить себя?

— Я его об этом не просил, но он человек чести, такого я и подыскивал, — важно ответил Нарцисс, заметив восхищение во взгляде Сардака.

— Но императору всё равно нужна супруга. Хотя бы для соблюдения внешних обрядов.

— Подыщем, но только целомудренную и покладистую.

Через час его принял Клавдий, и, едва советник вошёл, правитель подбежал к нему и упал на грудь.

— Найди тех, кто подослал убийцу! — обливаясь слезами, шептал он. — Найди! Я хочу увидеть, как негодяям станут рубить головы!

— Я всё сделаю, государь!

— Как ты думаешь, кто хотел её смерти?

— Мне надо кое-что поведать вам, ваше величество, — пробормотал Нарцисс, уходя от поставленного вопроса. Он до сих пор не рассказывал властителю о ночных похождениях Мессалины в лупанарий, боясь навлечь на себя гнев царственной супруги. Теперь это время настало. — Однако я думаю, сегодня и завтра мне этого делать не стоит, нам надо похоронить императрицу.

— Нет, я хочу знать обо всём немедленно! — потребовал Клавдий.

Нарцисс рассказал о посещении Мессалиной лупанария, о проведённых там ею ночах. Клавдий отказывался верить его словам, и советник вызвал Розалинду. Служанка всё подтвердила. Император был потрясён. Он и не ведал о таком размахе распутства его супруги.

— Но почему, чего ей не хватало? — Губы его дрожали, он выглядел обиженным ребёнком.

— Боги, словно в наказание, наделили её такой страстью, ослепили ею, — проговорил Нарцисс. — Впрочем, многие матроны в Риме этому подвержены. Жена Гнея Хереи, следуя примеру Валерии, стала любовницей темнокожего раба, а когда центурион застал их в спальне, та сослалась на императрицу: мол, та ей указывает, как надобно жить, и центурион воспылал ненавистью к Мессалине. Вот, собственно, причины убийства, и все об этом знали, Херея не скрывал своих намерений, он искал лишь случая, чтобы осуществить свою месть.

— Я больше не хочу жениться, — твёрдо выговорил Клавдий.

— Надо, ваше величество. А то все в империи решат, что государь указывает им новый образ жизни, римляне первыми побросают своих жён и заживут бобылями. И во что тогда превратится наша империя?

Император впервые за всё это время слабо улыбнулся, представив себе эту империю.

Новой женой Клавдия стала Агриппина, родная сестра Калигулы. Они прожили шесть лет. Агриппина сделала всё, чтобы наследником Клавдия стал её сын Нерон. Как только это произошло, Клавдий был ей уже не нужен. Агриппина продолжала дружить со знаменитой составительницей ядов в Риме Лукустой. Замысел простой и бесхитростный. Клавдий очень любил жареные белые грибы. Однажды повар принёс их императору на серебряном блюде. Клавдий вмиг съел их и, жмурясь от удовольствия, стал облизывать пухлые пальцы, он всегда так делал в подобных случаях. Вдруг его горло перехватили спазмы, он захрипел и с выпученными глазами повалился на бок. Белая пена выступила на губах. Через несколько мгновений старик был мёртв.

Шёл октябрь 54 года нашей эры, четвёртый римский император недавно отметил своё шестидесятитрёхлетие. Несчастных поваров, не ведавших ни о чём, тут же схватили и через несколько часов казнили. Новый префект гвардии Афраний Бурр без промедления вывел Нерона к преторианцам, разговор с ними накануне был уже проведён, и гвардия громогласно провозгласила сына Агриппины пятым римским императором. Родной сын Клавдия и Мессалины, Британии, был к тому времени уже мёртв.

Дабы прекратить разом сплетни о причинах внезапной смерти Клавдия, которые, подобно заразе, распространялись в Риме, Агриппина внесла в сенат законопроект о том, чтобы почитать Клавдия как бога. Из римских владык столь высокой чести до этого удостоились лишь Цезарь и Август. Сенаторы торжественно утвердили это предложение. Правда, величию сего акта изрядно повредил Сенека, которого Агриппина сразу же после смерти Мессалины вызволила из ссылки. В угоду Нерону, чьим воспитателем он оставался, философ состряпал злой пасквиль, назвав его «Отыквление божественного Клавдия», намекая тем самым на слабоумие бывшего императора.

Одновременно сенат издал указ об уничтожении повсеместно всех изображений Мессалины — барельефов, статуй и бюстов, стёрты были любые упоминания о ней. Указ исполнили быстро, в несколько дней, за чем Агриппина сама строго проследила. До сегодняшних дней дошла лишь единственная камея восемнадцатого года, на которой была изображена жена Клавдия, но можно ли всерьёз доверять ей?

Беспощадная императрица Агриппина теперь получила возможность потешить своё самолюбие. Претор Силан, влиятельнейший человек в империи, когда-то сватался к Октавии и чуть не перешёл дорогу её сыночку. Ни к чему оставлять ему жизнь. За Силаном-старшим ушёл и его брат Юний, проконсул, командовавший армией и обладавший огромной популярностью в Риме. Агриппина даже прогнала из дворца безобидную Кальпурнию, никому не причинявшую вреда.

Настал черёд расправы и над Нарциссом. Императрица, обычно брезгливая к пыткам и крови, сама присутствовала при его мучениях, приказав не убивать грека сразу. Почти сутки его истязали, и советник, испытывая невероятные муки, держался, моля о смерти. Лишь насладившись страданием своего врага, Агриппина разрешила его умертвить.

Что же касается Мессалины, то о ней больше никто не слышал. Все историки уверены, что никакой подмены попросту не было, и Валерия умерла в сорок восьмом году нашей эры, прожив всего двадцать три года. Хотя современные исследователи Древнего Рима утверждают, что она была гораздо старше. «Что есть истина?» — вопрошал ещё Понтий Пилат, вторя философам своего времени. Бесспорно лишь одно: Мессалина пережила века, оставшись в памяти сотен поколений великой блудницей. Но таков был Рим той поры, и ей в полной мере удалось его выразить.

Content

Мессалина

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

ЭПИЛОГ