Сильвия Морено-Гарсиа

Мексиканская готика

Silvia Moreno-Garcia

Mexican Gothic

© 2020 by Silvia Moreno-Garcia This translation is published by arrangement with Del Rey, an imprint of Random House, a division of Penguin Random House LLC

© Сибуль Е. А., перевод на русский язык, 2020

© Издание на русском языке. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2020

© Оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2021

* * *

Посвящается моей маме

1

Вечеринки в доме у Тунонов всегда заканчивались поздно. А поскольку хозяева обожали устраивать костюмированные балы, здесь часто можно было увидеть «китаянок из Пуэбло» в народных юбках, с яркими лентами в волосах, которых сопровождали такие же разряженные кавалеры. Шоферы, чтобы не ждать впустую гуляющую молодежь, проводили ночь с пользой: отправлялись есть тако с уличного лотка или навещали служанок, работающих в близлежащих домах. Впрочем, ухаживания их были такими же деликатными и такими же скучными, как чопорная викторианская мелодрама. Некоторые собирались группкой, делясь сигаретами и историями. Некоторые дремали. Они ведь отлично знали, что никто не уйдет с вечеринки раньше часа ночи.

Так что пара, покинувшая дом Тунонов в десять вечера, явно нарушила традиции. И что еще хуже, водитель молодого человека ушел перекусить и его нигде не могли найти.

Парень выглядел подавленным и пытался решить, что делать дальше. При нем была лошадиная голова из папье-маше – вот ведь наказание, теперь придется тащиться через весь город с этим дурацким аксессуаром! Ноэми, его подруга, заявила, что хочет выиграть конкурс костюмов, оставив с носом Лауру Кесада и ее ухажера. Так что молодой человек, его звали Хьюго, постарался с костюмом, а оказалось, все зря, ведь его спутница не нарядилась так, как обещала.

Ноэми Табоада пообещала, что возьмет напрокат костюм жокея, к которому полагается хлыст. Умный, хотя и немного скандальный выбор; а определялся он тем, что Лаура, по слухам, собиралась прийти в костюме Евы со змеей вокруг шеи. Но в итоге Ноэми передумала. Костюм жокея показался ей слишком уродливым, к тому же бриджи раздражали кожу. Подумав, она надела зеленое платье с белой цветочной аппликацией (пусть гадают, что это значит) и даже не удосужилась предупредить своего кавалера об изменениях.

– И что теперь? – вздохнул Хьюго.

– Через три квартала отсюда большой проспект. Поймаем там такси, – беззаботно ответила девушка. – У тебя нет сигаретки?

– Сигаретки? Я даже не знаю, где мой кошелек, – ответил Хьюго, ощупывая пиджак одной рукой. – Разве у тебя нет сигарет в сумочке? Другой бы на моем месте решил бы, что ты скупая и хочешь сэкономить на куреве.

– Слова истинного джентльмена, – засмеялась она.

– Боюсь, я даже мятную конфетку предложить тебе не могу. О черт, как думаешь, мог я оставить кошелек в доме?

Ноэми пожала плечами:

– Ладно, за такси я сама заплачу.

Тащить лошадиную голову под мышкой было трудно. Хьюго пару раз чуть не уронил ее, пока они добрались до проспекта. Ноэми подняла изящную ручку и остановила такси.

Бросив голову на сиденье, парень недовольно пробормотал:

– Тебе трудно было сказать, чтоб я не брал эту штуковину? Главным делом и выкинуть нельзя – мне ее дали под честное слово в театре. – Заметив улыбку на лице водителя, он понял, что она была на его счет.

– Ты такой милый, когда раздражаешься, – ответила Ноэми, открывая сумку в поисках сигарет.

Хьюго был похож на молодого Педро Инфанте[1], в чем и состояла бо́льшая часть его привлекательности. Что касается всего остального – личность, социальный статус и ум, – Ноэми особо об этом не задумывалась. Если она чего-то хотела, она просто этого хотела. А в последнее время она хотела Хьюго, хотя теперь, добившись его внимания, скорее всего, даст ему от ворот поворот.

Когда они подъехали к ее дому, Хьюго потянулся к девушке и схватил за руку:

– Поцелуй меня на ночь.

– Мне надо спешить, но ты все же можешь попробовать мою помаду на вкус, – ответила она, засунув ему в рот свою сигарету.

Под хмурым взглядом Хьюго Ноэми поспешила в дом. Пересекла дворик и направилась прямо в кабинет отца. Как и весь дом, кабинет был оформлен в современном стиле, демонстрируя вкусы и благосостояние хозяина. Отец Ноэми никогда не был беден, но он смог превратить небольшой бизнес по производству химических красителей в целое состояние. Он знал, что ему нравится, и не боялся это показывать: смелые цвета и чистые линии. Обивка стульев была ярко-красной, а роскошные растения добавляли пятна зеленого во все комнаты.

Дверь в кабинет была открыта, и Ноэми не стала стучать. Быстро вошла, стуча высокими каблуками по полу из твердых пород деревьев, поправила орхидею в волосах, уселась перед столом отца и, громко вздохнув, кинула на пол маленькую сумочку. Она не любила, когда ее вызывают домой слишком рано.

Отец даже не взглянул на нее. Он был занят изучением какого-то документа.

– Не могу поверить, что ты позвонил мне в дом Тунонов, – сказала девушка, стягивая белые перчатки. – Знаю, ты не очень-то обрадовался, что Хьюго…

– Речь не о Хьюго! – ответил отец, резко прерывая ее.

Ноэми нахмурилась. В правой руке она сжимала одну из перчаток.

– Нет?

Она попросила разрешения поехать на вечеринку, но не уточнила, что пойдет с Хьюго Дуартэ, ведь знала, как относится к нему ее отец. Отец беспокоился, что Хьюго сделает ей предложение и она примет его. Ноэми не собиралась замуж за Хьюго и так и сказала родителям, но ей не поверили.

Ноэми Табоада принадлежала к высшему обществу. Она делала покупки в Паласио де Йерро[2], красила губы помадой от Элизабет Арден, в ее гардеробе висели отличные меха, она была достаточно эрудирована, чтобы легко поддержать любую беседу, и хорошо говорила поанглийски благодаря монашкам из частной школы – носительницам языка. Считалось, что она должна посвятить жизнь двум целям – развлечениям и охоте за мужем. Отец Ноэми снисходительно относился к вечеринкам, потому что считал, что на них можно присмотреть достойного супруга. То есть не просто веселиться, а «веселиться с определенной целью», как однажды, фыркнув, сказала сама Ноэми. Но с отцом можно было ладить, и все было бы нормально, если бы Хьюго нравился отцу. Однако Хьюго был простым архитектором, а Ноэми «должна целиться выше».

– Нет, хотя нам придется поговорить об этом попозже, – ответил отец, заставив девушку нахмуриться.

Они с Хьюго кружились в медленном танце, когда подошел слуга и сообщил, что звонит мистер Табоада; тем самым вечер был прерван. Ноэми решила: отец, вскипев, собирался вырвать ее из объятий нежеланного кавалера, а теперь ее ждет очередная скучная нотация. Если не так, тогда в чем дело?

– Ничего плохого не случилось, я надеюсь? – спросила она. Когда Ноэми сердилась, ее голос становился высоким, девчачьим, совсем не похожим на тот ровный тон, который она совершенствовала последние годы.

– Не знаю. Ты не должна передавать то, что я сейчас тебе скажу. Ни твоей маме, ни брату, никому из друзей, понятно? – спросил отец и не сводил глаз с Ноэми, пока та не кивнула.

Мистер Табоада тоже кивнул и забарабанил пальцами по столу.

– Несколько недель назад я получил письмо от твоей кузины Каталины. В нем она рассказывала дикие вещи о своей жизни в доме мужа. Я написал Вирджилю в попытке докопаться до сути.

Вирджиль ответил, что Каталина в последнее время вела себя странно и выглядела удрученно, но теперь ей лучше. Мы переписывались. Я настаивал, что, если Каталине и правда плохо, может, лучше привезти ее в Мехико, чтобы показать специалистам? Он возразил, что в этом нет необходимости. «У нас все хорошо, никакого вмешательства не требуется», – писал он.

Ноэми сняла вторую перчатку и положила на колени.

– Мы зашли в тупик. Я не думал, что он поменяет решение, но сегодня вечером, когда ты была у Тунонов, пришла телеграмма. Вот, прочитай ее.

Отец взял со стола листок бумаги и передал Ноэми. Ее приглашали навестить Каталину. Поезд останавливался в Эль-Триунфо не каждый день, но по понедельникам – да, и они направят водителя на станцию, чтобы забрать ее.

– Я хочу, чтобы ты поехала, Ноэми. Вирджиль писал, что Каталина спрашивала о тебе. К тому же я считаю, что лучше с этой проблемой разобраться женщине. Может оказаться, что все это преувеличение и проблема кроется в их отношениях. Твоя кузина всегда была склонна к мелодраме. Возможно, она просто старается привлечь внимание.

– В таком случае, почему мы должны участвовать в этой мелодраме? – спросила Ноэми, хотя и считала, что со стороны отца вешать на Каталину ярлык мелодраматичной барышни не совсем правильно. Кузина рано потеряла родителей, но она тем не менее была нормальной, веселой девушкой. Разве что излишне романтичной, что для ее возраста вполне обычно.

– Письмо Каталины очень странное, – продолжил отец. – Она утверждает, что муж травил ее… еще она пишет о каких-то видениях. Не скажу, что я эксперт в медицине, но этого хватило, чтобы я разузнал о хороших психиатрах в городе.

– У тебя есть письмо?

– Да, вот оно.

Ноэми было трудно прочитать слова, а уж тем более понять смысл предложений. Почерк был неразборчивым и неряшливым.

…он пытается отравить меня. Этот дом чахнет от гнили, воняет разложением, переполнен злом и жестокостью. Я пытаюсь сохранять рассудок, чтобы держать подальше от себя это зло, но не получается, и, кажется, я теряю счет времени и мыслям. Пожалуйста, пожалуйста… Они жестоки и грубы и не отпускают меня. Я перегораживаю дверь, но они все равно приходят, шепчутся в ночи, а я так боюсь этих неупокоенных мертвых, этих привидений, бесплотных существ. Змея пожирает свой хвост, под ногами гнилая земля, лживые лица с лживыми языками, паутина, по которой бродит паук, заставляя нити вибрировать. Я – Каталина, Каталина Табоада. КАТАЛИНА. Ката, Ката, идем поиграем. Я скучаю по Ноэми. Молюсь, что увижу тебя снова. Ты должна приехать ради меня, Ноэми. Ты должна спасти меня. Я не могу спасти себя, как бы ни хотела, я связана, стальные нити пронизывают мой разум… Оно там, в стенах. Оно не отпускает меня, поэтому я должна просить тебя освободить меня, оторвать это от меня, остановить их. Ради Бога…

Поспеши!

Каталина

На полях кузина нацарапала какие-то слова и цифры, нарисовала круги. Это сбивало с толку.

Когда Ноэми в последний раз говорила с Каталиной? Наверное, прошли месяцы, а то и год. Супруги провели медовый месяц в Пачука-де-Сото, и Каталина звонила им, даже отослала пару открыток, но после этого они почти не общались, хотя телеграммы все еще приходили, в правильные дни поздравляя с днем рождения членов семьи. Наверное, приходило и поздравление с Рождеством, потому что были рождественские подарки. Или Вирджиль написал то рождественское письмо? В любом случае оно было пресным.

Они все решили, что Каталина наслаждается жизнью новобрачной и у нее нет ни времени, ни желания много писать. К тому же в ее новом доме, кажется, не было телефона, что не так необычно для сельской местности. В конце концов приедут Каталина и ее муж навестить их в Мехико, не будут же они вечно торчать в этой глуши.

Письмо в ее руках было странным. Оно было написано от руки, хотя Каталина предпочитала пишущую машинку. Вдобавок оно было пространным, а Каталина всегда излагала мысли кратко.

– Да, действительно очень странное послание, – признала девушка.

Она собиралась заявить, что отец преувеличивает, а может, пользуется возможностью оторвать ее от Дуартэ, но, кажется, все не так.

– По меньшей мере, – кивнул мистер Табоада. – Теперь, прочитав его, ты понимаешь, почему я написал Вирджилю и попросил объясниться. И почему я был так поражен, когда он фактически обвинил меня в попытке вмешаться.

– А что ты ему написал? – спросила Ноэми, думая, что отец был груб. Как человек настойчивый, хорошо знающий, что ему нужно, он мог ранить людей своей бесцеремонностью.

– Ты должна понимать, что мне не доставит удовольствия упрятать племянницу в место вроде Ла Кастанеды…

– Ты это написал? Что отправишь ее в психиатрическую больницу?.. – ахнула девушка.

– Я всего лишь упомянул о такой возможности, – ответил мистер Табоада, протягивая руку. Ноэми вернула ему письмо. – В Ла Кастанеде у меня есть знакомые. Каталине может понадобиться профессиональная помощь, которую не найти в их деревне. Если на то пошло, только мы можем позаботиться о ее интересах.

– Ты не доверяешь Вирджилю?

Отец сухо рассмеялся:

– Твоя кузина слишком быстро вышла замуж, Ноэми, можно сказать, опрометчиво. Я не отрицаю, что Вирджиль Дойл хорош собой, но кто знает, можно ли на него положиться?

Он был прав. Обручение Каталины было чуть ли не скандально быстрым, и у них почти не было возможности присмотреться к жениху. Каталина поставила всех перед фактом. Если бы Ноэми не пригласили в качестве свидетельницы перед гражданским судьей, она бы и не ведала, что кузина выходит замуж.

Такая спешка не нравилась отцу Ноэми. Но еще больше ему не понравилась скрытность племянницы. Он позаботился о свадебном угощении, но Ноэми не сомневалась: отец был оскорблен. Да и ей самой было неприятно. Кузина влюбилась? Разве это не стоило обсудить? Вот еще одна причина, почему ее не волновало отсутствие общения с Каталиной. Ничего, думала она, ближе к декабрю Каталина приедет в Мехико на рождественский шопинг, и все наладится. Всего лишь вопрос времени.

– Должно быть, ты поверил, что она говорит правду и Вирджиль действительно обижает ее, – сделала вывод девушка, пытаясь вспомнить свои впечатления о женихе. На свадьбе они едва обменялись несколькими дежурными репликами. На ум пришли два слова – красивый и вежливый. – Каталина в своем письме утверждает, что он не только травит ее, но что и какие-то привидения ходят сквозь стены. Ну что за чушь?!

Мистер Табоада встал, подошел к окну и, скрестив руки на груди, выглянул на улицу. Из кабинета открывался вид на дорогие ее маме бугенвиллеи – взрыв цвета, ночью оплетенный тьмой.

– Она не в порядке, это очевидно. Но очевидно также, что ее муж останется без денег, если они разведутся. Я наводил справки – состояние его семьи практически исчерпано. Но пока они состоят в браке, у него есть доступ к ее банковскому счету. Ему было бы выгодно держать Каталину в глуши, даже если ей лучше в городе или с нами.

– Думаешь, он такой корыстный? Ставит финансовые интересы выше благополучия жены?

– Я не знаю его, Ноэми. Никто из нас не знает. Вот в чем проблема. Он незнакомец. Утверждает, что о ней хорошо заботятся и ей лучше, но вполне возможно, что Каталина сейчас привязана к кровати и ее кормят кашей.

– А еще говоришь, что это она склонна к мелодраме, – вздохнула Ноэми, изучая орхидеи на корсаже.

– Не иронизируй. Я знаю, каким может быть больной родственник. У моей мамы был удар, и она оказалась прикована к кровати на долгие годы. Я также знаю, что семья не всегда хорошо справляется с подобными проблемами.

– Тогда чего ты хочешь от меня? – спросила девушка, изящно складывая руки на коленях. – Чтобы я стала сиделкой?

– Я уже сказал: хочу, чтобы ты поехала. Оцени ситуацию. Определи, нужно ли отправить Каталину в город, и попытайся убедить Вирджиля, что это лучший вариант, если это действительно так.

– Ха! Как мне это удастся?

Мистер Табоада улыбнулся. Ноэми не была похожа на отца, но она унаследовала от него эту располагающую улыбку и умные темные глаза.

– Ты переменчивая. Сначала ты хотела изучать историю, потом театр, а теперь переключилась на антропологию. Ты занималась разными видами спорта и не остановилась ни на одном. Два раза встретившись с парнем, ты перестаешь звонить ему.

– Это не имеет ничего общего с моим вопросом, папа.

Ноэми не стала вступать в дискуссию, поскольку отец был прав. Она никак не могла определиться с занятиями, регулярно меняла ухажеров и вполне могла за один день сменить четыре наряда.

Не было смысла говорить отцу, что ей всего-то двадцать с небольшим. Он возглавил семейный бизнес в девятнадцать. По его стандартам, она медленно шла в никуда.

– Потерпи, я уже подхожу к нему. Ты переменчивая, но ты упрямая, если дело касается чего-то неправильного. Может, пришло время использовать это упрямство и энергию, чтобы сделать что-то полезное? – Мистер Табоада замолчал и пристально посмотрел на нее.

Девушка вздохнула:

– Хорошо, папа, буду рада навестить их через несколько недель…

– В понедельник, Ноэми. Вот почему я выдернул тебя с вечеринки. Утром в понедельник ты сядешь на поезд в Эль-Триунфо.

– Но скоро концерт… – ответила она.

Это была слабая отговорка, и оба знали это. С семи лет она брала уроки игры на фортепиано и дважды выступала на концертах. От воспитанных девушек больше не требовалось виртуозного владения инструментом, как это было пару десятилетий назад, но умение играть классические пьесы по-прежнему ценилось в высшем обществе. Кроме того, Ноэми нравилось музицировать, но еще больше выступать.

– Концерт… Скажи лучше, что ты не хочешь терять шанс надеть новое платье. И к тому же ты побаиваешься оставлять Хьюго одного.

– Тебе стоит знать, папа, что я собиралась пойти в юбке, причем не новой – я была в ней на коктейльной вечеринке Греты, – ответила Ноэми, оставив без внимания вторую часть. – Послушай, дело не в концерте. Он любительский, и будут другие. Правда в том, что через несколько дней у меня начинаются занятия. Я не могу просто так уехать.

– Приступишь к занятиям позже.

Ноэми собиралась протестовать, но отец не дал ей сделать этого:

– Ноэми, ты все время говорила о Национальном университете. Если сделаешь то, о чем я прошу, я разрешу тебе поступить, – сказал он.

Родители Ноэми позволили ей посещать Женский университет Мехико, но были поражены, когда девушка объявила, что хочет продолжить обучение. Она хотела получать диплом магистра антропологии, а для этого ей требовалось поступить в Национальный университет. Ее отец считал, что это пустая трата времени, каприз. Однажды он пошутил, что в этом гнезде разврата по коридорам бродят толпы молодых мужчин, наполняя головы юных леди глупыми мыслями.

Мать Ноэми тем более не впечатляли идеи дочери. Жизненный цикл девушки прост и понятен – от дебютантки к жене. Продолжить обучение – значит остаться куколкой в коконе. Устав от споров с дочерью, она в конце концов заявила, что приговор по поводу учебы должен вынести глава семейства. А он, кажется, не намеревался это делать.

Внезапное заявление отца открывало возможность.

– Ты серьезно? – осторожно спросила Ноэми.

– Да. Не хочу, чтобы развод Каталины и Вирджиля смаковали газеты. И потом, – он смягчил тон, – мы говорим о Каталине. С нее уже хватит неприятностей. Малышке не помешает увидеть дружелюбное лицо. Может, только это ей и надо.

Каталине не очень повезло в жизни. Сначала умер ее отец, и мать снова вышла замуж. Отчим был груб и часто доводил девочку до слез. Несколько лет назад умерла мать Каталины, и та переехала в дом родителей Ноэми – ее отчима к тому времени и след простыл. Несмотря на теплый прием в семье Табоада, Каталина долго не могла оттаять. Позже она пережила мучительный разрыв помолвки. Суть в том, что за Каталиной много месяцев ухаживал глуповатый, как казалось отцу Ноэми, молодой человек, и он прогнал его, не посчитавшись с чувствами племянницы. Каталина, судя по всему, усвоила урок, поскольку ее отношения с Вирджилем Дойлом были образцом скрытности. А возможно, Вирджиль был хитрее и посоветовал девушке молчать о них, пока отменять свадьбу не станет слишком поздно.

– Ну что же, в таком случае… – начала Ноэми.

– Хорошо, – перебил ее отец. – Мы телеграфируем Вирджилю, что ты выезжаешь. Осторожность и ум – вот и все, что нужно. Вирджиль – ее муж и имеет право принимать за нее решения, но мы не можем бездействовать, если он в чем-то неправ.

– Мне нужно заставить тебя записать сказанное об университете.

Мистер Табоада усмехнулся:

– Я никогда не нарушаю свое слово, дочь. Иди вытащи эти дурацкие цветы из волос и начинай собирать вещи. Знаю, что у тебя вечность уйдет на то, чтобы решить, что взять с собой. Кстати, что за костюм у тебя? – спросил он, явно недовольный вырезом платья и голыми плечами.

– Костюм Весны, – ответила девушка.

– Там холодно. Если собираешься ходить в чем-то подобном, лучше взять свитер, – сухо заметил отец.

Хотя обычно Ноэми могла придумать остроумный ответ, в этот раз она промолчала. Уже согласившись на это предприятие, она осознала, что почти ничего не знает о месте, куда вынуждена будет поехать, и о людях, которые ее там встретят. Путешествие будет не из приятных. Но раз уж отец выбрал ее для этой миссии, она ее выполнит. Переменчивая? Пфф… Она покажет отцу самоотверженность, которую он от нее ждет. Возможно, после ее успеха, – а Ноэми не могла представить, что потерпит неудачу, – он поймет, что она уже зрелая личность и заслуживает его уважения.

2

Когда Ноэми была маленькой, Каталина читала ей сказки и часто упоминала лес, место, где Гензель и Гретель кидали хлебные крошки, чтобы не заблудиться, а Красная Шапочка встретила коварного Волка. Ноэми росла в большом городе и только недавно осознала, что леса бывают не только в сказках. Ее семья обычно отдыхала в Веракрусе, в бабушкином доме у моря, где совсем не было деревьев. Но в Мексике достаточно лесов. Теперь она направлялась в лес, поскольку Эль-Триунфо находился на склоне пологой горы, покрытой плотной порослью из сосен и дубов. Из окна поезда Ноэми наблюдала овец и коз, храбро взбирающихся по отвесным скалам. Животных здесь было предостаточно. Серебро обогатило этот регион, а шахты, как она читала, освещали горящим жиром. «Должно быть, запах был отвратительный!» – поморщилась она. Чем выше забирался поезд, тем больше менялся пейзаж. Землю прорезали глубокие ущелья, робкие ручейки превратились в сильные, быстрые реки, несущие смерть любому, кто попадет в их поток. И тот самый лес… он становился все гуще, а воздух, пока поезд забирался в гору, все холоднее и чище.

Наконец состав остановился.

Ноэми схватила чемоданы. Она взяла с собой два и испытывала соблазн набить еще один, но потом решила, что обойдется. Несмотря на эту уступку, багаж был тяжелым.

На железнодорожной станции людей было немного, да и вообще, это трудно было назвать станцией – видавшее виды приземистое здание с сонной женщиной за окошком кассы. Три маленьких мальчика гонялись друг за другом, играя в пятнашки. Ноэми предложила им пару монет, если они помогут вытащить ее чемоданы. Дважды просить не пришлось. Дети казались истощенными, и Ноэми задалась вопросом, как теперь, когда местную шахту закрыли, выживают местные жители. Она была готова к прохладе гор, но неожиданностью для нее стал легкий туман. Поправляя сине-зеленую шляпку без полей с длинным желтым пером, она высматривала свою машину на улице. Хотя чего тут высматривать. Перед станцией стоял один-единственный автомобиль, чересчур огромный, сразу заставивший вспомнить немые фильмы, популярные два или три десятилетия назад. Такой автомобиль в юности мог водить ее отец, чтобы похвастаться богатством.

Все это хорошо, но машина нуждалась в покраске и была грязной. На такой кинозвезды не стали бы разъезжать в наши дни. Неужели помыть не могли?

Ноэми думала, что и водитель будет под стать, ожидая увидеть за рулем пожилого неопрятного мужчину. Однако из лимузина вылез молодой человек примерно ее возраста в вельветовом пиджаке. У него были светлые волосы и бледная кожа – Ноэми не знала, что люди могут быть такими бледными. Боже, он когда-нибудь бывает на солнце? Глаза парня выдавали неуверенность, а губы пытались изобразить приветственную улыбку.

Расплатившись с мальчиками, притащившими ее багаж, она протянула руку молодому человеку:

– Меня зовут Ноэми Табоада. Вас послал мистер Дойл?

– Да, дядя Говард попросил забрать вас, – ответил он, вяло пожимая ее руку. – Меня зовут Фрэнсис. Надеюсь, поездка прошла приятно? Это все ваши вещи, мисс Табоада? Могу я поставить их в багажник? – Он сыпал и сыпал вопросами, скрывая смущение.

– Можете звать меня Ноэми. Мисс Табоада звучит напыщенно. Да, это весь мой багаж, и да, поставьте его в багажник.

Молодой человек разместил чемоданы, потом обошел машину и открыл перед Ноэми дверцу. Городок, увиденный из окна, был так себе. Тут царила затхлая атмосфера увядающего места. На извилистых улочках стояли дома с цветочными горшками под окнами. Краска на фасадах облупилась, хотя когда-то была яркой. Половина цветов в горшках высохла, а на лестницы крыльца, вероятно, было страшно ступить. В этом не было ничего необычного. Многие ранее процветающие шахтерские города пришли в упадок, как только разразилась Война за независимость. Позже, во времена относительно спокойного Порфириата[3], здесь были рады видеть англичан и французов, проявивших интерес к полезным ископаемым. Однако революция оборвала этот второй расцвет. Места, где земля перестает делиться богатствами своих недр, быстро пустеют. Однако Дойлы задержались на этой земле. Возможно, подумала Ноэми, они привязались к этому месту, хотя сама она, мягко говоря, не была впечатлена.

Машина выехала за пределы городка. Местность здесь была обрывистой. Совсем не похоже на горы из детских книг. Цветы на картинках в книжках росли у самой дороги, и все было пронизано солнцем. Неужели это то волшебное место, в котором собиралась жить Каталина?

Фрэнсис вел автомобиль по узкой дороге, забирающейся все дальше в горы. Воздух становился разреженнее, туман – гуще.

– Еще далеко? – спросила Ноэми.

– Не очень, – неуверенно произнес Фрэнсис. – Дорога плохая, иначе я бы поехал быстрее. Давным-давно, когда шахта еще работала, все дороги у нас были в хорошем состоянии, даже рядом с Домом-на-Горе.

– Дом-на-Горе?

– Так мы зовем наш дом. А позади него находится английское кладбище.

– Что, оно очень английское? – улыбаясь, спросила девушка.

– Да, – кивнул молодой человек, не отрывая взгляда от дороги.

– Да? – приподняла она бровь, ожидая пояснений.

– Сами увидите. Все очень по-английски. Мм… этого хотел дядя Говард – такой небольшой кусочек Англии. Он даже привез сюда землю из Европы.

– Думаете, с ним случился острый приступ ностальгии?

– Так и было. Должен вам сказать, что в Доме-на-Горе мы не говорим на испанском. Дядя Говард, на самом деле он мой двоюродный дедушка, не знает ни слова, Вирджиль говорит плохо, а мама… она не станет утруждать себя составлением фраз на этом языке. Ваш… ваш английский хороший?

– Я брала уроки каждый день с шести лет, – ответила Ноэми, переключаясь с испанского на английский. – Уверена, проблем не будет.

Теперь деревья росли ближе друг к другу, и под их ветвями было темно. Ноэми не была любительницей природы, по крайней мере не дикой. В последний раз она побывала в лесу два или, может, три года назад, когда они всей семьей выбрались на экскурсию в Эль-Десьерто де лос Леонес[4]. Там можно было покататься верхом и пострелять по банкам. Но это место невозможно было сравниться с Эль-Десьерто. Ноэми поймала себя на том, что с опаской осматривает высокие деревья и глубокие ущелья. Туман стал плотным, и она поморщилась, опасаясь, что машина сорвется с горы, если Фрэнсис случайно повернет не в том месте. Интересно, сколько шахтеров сорвалось с обрывов, когда работали рудники? Горы предлагали не только богатства, но и быструю смерть.

Девушка покосилась на Фрэнсиса. Ей не нравились застенчивые мужчины – они действовали ей на нервы, но какая разница. Она не собиралась тесно общаться с этим парнем или другими членами его семьи.

– Кто вы в любом случае? – спросила она, пытаясь отвлечься от мыслей об ущельях и возможности врезаться в невидимые в тумане деревья.

– Фрэнсис, – коротко ответил он.

– Ну да. Вы младший кузен Вирджиля? Еще одна черная овца, о которой мне должны рассказать?

Ноэми говорила тем легкомысленным тоном, который ей самой так нравился и который она использовала на вечеринках. Она была уверена: подобный тон помогает найти общий язык с людьми, и парень ответил, как она и ожидала, с легкой улыбкой:

– Вирджиль – мой двоюродный дядя. Он чуть старше меня.

– Никогда не понимала этого. Двоюродный, троюродный, четвероюродный. Кто такое запоминает? Если кузены и так далее приходят на мои вечеринки, я просто считаю, что мы родственники, и на этом все, не стоит вытаскивать генеалогическое древо.

– Это точно все упрощает, – сказал он; в этот раз улыбка была шире.

– Вы хороший кузен? В детстве я ненавидела своих кузенов. Они всегда окунали меня лицом в торт на празднике, и мне не хотелось проделывать всю эту mordida[5].

– Mordida?

– Да. Полагается откусить от торта прежде, чем его разрежут, но кто-то всегда толкает тебя в него головой. Думаю, вам не пришлось терпеть такое в Доме-на-Горе.

– В Доме-на-Горе не так уж часто бывают вечеринки.

Они продолжали подниматься.

– Название, должно быть, содержит буквальное описание вашего дома, – предположила Ноэми. – Эта дорога бесконечная?

Колеса машины скрипнули, проехав по упавшей ветке. И еще раз.

– Да.

– Никогда не бывала в доме с названием. В наши дни названий не дают.

– Мы старомодны, – пробормотал Фрэнсис.

Она скептически взглянула на молодого человека. Ее мама сказала бы, что ему нужны железо в рационе и хороший кусок мяса. Судя по тонким пальцам, он питался росой и медом, а говорил почти что шепотом. Вирджиль был физически мощнее своего… мм… племянника. И старше, как отметил сам Фрэнсис. Мужу Каталины было тридцать с чем-то, Ноэми забыла его точный возраст.

Они задели камень на дороге, и Ноэми раздраженно ойкнула.

– Простите, – сказал Фрэнсис.

– Я не виню вас. У вас всегда так? – спросила девушка. – Словно едешь в миске с молоком. Туман…

– Мы привыкли, – усмехнулся парень. Ну по крайней мере, он немного расслабился.

Внезапно они выехали на открытое место, и из тумана выпрыгнул дом. Он был странным. Похож на викторианский особняк и тюрьму одновременно. Разбитая кровля, узкие эркеры и грязные окна. Ноэми никогда не видела ничего подобного. У них в Мехико совсем другие дома. На ум пришло сравнение: горгулья, огромная горгулья, нависающая над дорогой, стерегущая… кого?

Вблизи все было еще хуже. В некоторых ставнях не хватало досок, доски стонали под их шагами, когда они направились к двери, на которой висел серебряный молоточек в форме кулака.

«Нет, не горгулья, – сказала себе Ноэми. – Брошенная раковина улитки, пожалуй, так». Мысль об улитках вернула ее в детство. Играя во дворе, она отодвигала горшки с цветами и наблюдала, как разбегаются мокрицы, пытаясь снова спрятаться. Несмотря на упреки мамы, она скармливала кубики сахара муравьям. У них жил добрый полосатый кот; он обычно спал под бугенвиллеей и позволял детям гладить его. Она сильно сомневалась, что в этом доме есть кот или весело чирикающие в клетках канарейки, которых она могла бы покормить с утра.

Фрэнсис достал ключ и открыл тяжелую дверь. Ноэми зашла в вестибюль, из которого открывался вид на огромную лестницу из красного дерева и дуба. На уровне второго пролета находилось круглое окно с витражом. Отсветы красного, синего и желтого ложились на поблекший зеленый ковер и на двух резных нимф: одна у основания лестницы, а вторая – у окна. У входа на стене когда-то висела картина или зеркало – овальный контур все еще был виден на обоях, как отпечаток на месте преступления. Над их головами торчала девятирожковая люстра, хрусталь затуманился от старости.

По лестнице спускалась женщина. Ее левая рука скользила вниз по перилам. Она не была старой, хотя в волосах виднелось серебро. Строгое серое платье и твердость в глазах добавляли ей лет.

– Мама, это Ноэми Табоада, – сказал Фрэнсис, поднимаясь с чемоданами по лестнице.

Девушка, улыбнувшись, протянула руку женщине, но та взглянула на ее руку так, словно от нее несло протухшей рыбой. Вместо того чтобы обменяться рукопожатием, мать Фрэнсиса развернулась и направилась вверх по ступенькам.

– Приятно познакомиться, – бросила она из-за спины. – Меня зовут Флоренс, я племянница мистера Дойла.

Ноэми хотелось фыркнуть, но она прикусила язык, догнала женщину и пошла рядом с ней, подстраиваясь под ее шаг.

– Я руковожу Домом-на-Горе, и поэтому, если вам что-то понадобится, подходите ко мне, – продолжила Флоренс. – У нас тут свои порядки, и мы все ждем, что вы будете им следовать.

– Я вся внимание, – вежливо произнесла Ноэми.

Они прошли мимо круглого окна, и девушка только сейчас разглядела красивый стилизованный цветок. Для создания ярких голубых лепестков использовалась окись кобальта, она знала такие вещи. Покрасочный бизнес, как называл его отец, помог ей узнать о химии целую кучу фактов, которые она по большей части игнорировала, но тем не менее факты застряли в ее голове, подобно назойливой песенке.

– Самое важное правило следующее – мы ведем замкнутый образ жизни, – отчеканила Флоренс. – Мой дядя, мистер Говард Дойл, весьма стар и проводит большую часть времени в своей комнате. Вы не должны беспокоить его. Во-вторых, я занимаюсь лечением вашей кузины. Ей нужен продолжительный отдых, поэтому вы не должны беспокоить ее без причины. И в-третьих, не уходите далеко от дома одна. Здесь легко потеряться, а в горах полно ущелий.

– Еще что-нибудь?

– Мы не часто выбираемся в город. Если вам туда нужно по делам, вы должны попросить меня, и я прикажу Чарльзу отвезти вас.

– А это кто?

– Один из прислуги. Прислуги у нас немного: три человека. Они верны нашей семье многие годы.

Теперь они шли по застеленному ковром коридору, стены которого украшали овальные портреты, написанные маслом. Через века на Ноэми уставились лица давно умерших Дойлов: женщины в шляпках и тяжелых платьях, мужчины в высоких шляпах и перчатках. Все с суровым взглядом, все бледные и светловолосые, как Фрэнсис и его мать. И все очень похожи друг на друга. Ноэми не смогла бы их отличить, даже если как следует присмотреться.

– Это ваша комната, – сказала Флоренс, останавливаясь у двери с хрустальной ручкой. – Стоит предупредить, в нашем доме не курят, если вы склонны к такому пороку, – добавила она, глядя на модную сумочку Ноэми.

Порок, отметила Ноэми и вспомнила монашек из частной школы. Она научилась бунтарству, бормоча молитвы под четки.

Девушка зашла в спальню и оторопело посмотрела на древнюю кровать с четырьмя столбами, словно бы вышедшую со страниц какого-то готического романа. Здесь были даже занавески, которые можно задернуть, прячась от мира, словно в коконе.

Фрэнсис поставил чемоданы у узкого окна – оно было обычным, дорогие цветные стекла не добрались до отведенных ей покоев – и показал на шкаф со стопкой одеял:

– Мы находимся высоко в горах. Здесь бывает очень холодно. Надеюсь, вы захватили свитер?

– У меня есть ребозо[6].

Женщина открыла сундук у изножья кровати и вытащила несколько свечей, а вместе с ними один из самых уродливых канделябров, которые когда-либо видела Ноэми: весь серебряный, с херувимом в основании.

– Электричество было проведено сюда в тысяча девятьсот девятом году, прямо перед революцией. Но прошло четыре десятилетия, и почти ничего не обновлялось. У нас есть генератор, и он производит достаточно энергии для холодильника и нескольких лампочек. Мы привыкли полагаться на свечи и масляные лампы.

– Я даже не знаю, как пользоваться масляной лампой, – со смешком заметила Ноэми. – Видите ли, я никогда не жила в кемпингах.

– Мартышку можно научить базовым принципам, – не слишком вежливо отрезала Флоренс, а затем продолжила, не давая Ноэми ответить: – Бойлер у нас капризен, и в любом случае молодым людям не стоит принимать горячий душ, теплая ванна предпочтительней. В этой комнате нет камина, но это не должно вас смущать. Я что-нибудь забыла, Фрэнсис? Нет? – Женщина посмотрела на сына, но и ему не дала времени на ответ.

Ноэми была уверена, что мало кто успеет вставить хоть слово рядом с ней.

– Я бы хотела поговорить с Каталиной, – сказала она.

Флоренс, видимо решившая, что их разговор окончен, уже взялась за ручку двери.

– Сегодня? – спросила она.

– Да.

– Уже почти пришло время для приема лекарств. После них моя подопечная заснет.

– Мне нужно побыть с ней хоть пару минут.

– Мама, она проделала такой путь… – заметил Фрэнсис.

Его вмешательство словно бы застало женщину врасплох. Она вскинула бровь, глядя на сына, и сцепила руки в замок.

– Ну, наверное, в городе время ощущается подругому, пока вы носитесь туда-сюда, – сказала она. – Если вам нужно встретиться с ней прямо сейчас, то пойдемте со мной. Фрэнсис, почему бы тебе не пойти спросить дядю Говарда, присоединится ли он к нам сегодня за ужином? Мне не нужны лишние сюрпризы.

Женщина провела Ноэми по еще одному длинному коридору в комнату с еще одной старомодной кроватью с пологом и четырьмя столбами, резным туалетным столиком-трюмо и таким большим шкафом, что в нем поместилась бы маленькая армия. Обои были бледно-голубого цвета с цветочным узором. Стены украшали пейзажи, изображавшие побережье с большими утесами и одинокими пляжами, – это были не местные виды. Скорее всего, Англия.

У окна стоял стул, на котором сидела Каталина. Она смотрела на улицу и даже не шевельнулась, когда в комнату зашли. Золотисто-каштановые волосы были стянуты на затылке. Ноэми готовилась увидеть следы болезни на ее лице, но Каталина особо не изменилась с тех пор, как жила в Мехико. Ее мечтательность, возможно, подчеркивалась окружающей обстановкой, но в этом и состояло все изменение.

– Через пять минут она должна принять лекарство, – сказала Флоренс, сверяясь с наручными часами.

– Тогда я воспользуюсь этими пятью минутами.

Женщина явно не обрадовалась, но ушла.

Ноэми приблизилась к кузине. Девушка не взглянула на нее, казалась какой-то застывшей.

– Каталина… Это я…

Ноэми нежно положила руку на плечо кузины, и только тогда она повернула голову. На губах девушки промелькнула улыбка:

– Ты приехала…

Ноэми кивнула:

– Да. Отец попросил меня проверить, как ты. Как ты себя чувствуешь? Что не так?

– Я чувствую себя ужасно. У меня был жар… Я болею туберкулезом, но сейчас мне лучше.

– Ты прислала нам письмо, помнишь? В нем ты написала странные вещи.

– Я не очень помню, что написала, – сказала Каталина. – У меня была такая высокая температура…

Каталина была на пять лет старше Ноэми. Не большая разница в возрасте, но достаточная для того, чтобы в детстве она, как старшая, приняла на себя роль матери. Ноэми помнила, как проводила долгие дни с Каталиной за поделками, вырезанием платьев для бумажных кукол, как они ходили в кино и как она слушала сказки, рассказывать которые кузина была мастерицей. Было странно видеть ее такой безжизненной, зависящей от других, когда раньше всё зависело от нее. Ноэми это совсем не понравилось.

– Папа ужасно нервничает, – сказала она.

– Мне так жаль, милая. Мне не стоило писать. Скорее всего, у тебя много дел в городе. Твои друзья, занятия… А теперь ты здесь, потому что я написала бред на клочке бумаги.

– Не волнуйся. Я и так хотела приехать проведать тебя. Мы же вечность не виделись! Честно говоря, я думала, что ты нас навестишь.

– Да, – сказала Каталина. – Я тоже так думала. Но из этого дома выбраться невозможно.

Каталина казалась задумчивой. Ее глаза – ореховые озера стоячей воды – стали тусклее, рот приоткрылся, словно она собиралась заговорить, но передумала. Вместо этого она вздохнула, задержала дыхание, повернула голову и закашлялась.

– Каталина?

– Время принимать лекарства, – сказала Флоренс, заходя в комнату со стеклянной баночкой и ложкой в руках.

Каталина послушно выпила лекарство, а потом Флоренс помогла ей забраться в кровать и натянула одеяло до подбородка.

– Пойдемте, – сказала она Ноэми. – Ей нужно отдыхать. Можете поговорить завтра.

Каталина закрыла глаза.

Флоренс провела Ноэми обратно в ее комнату, на ходу описав дом – кухня в том направлении, библиотека в другом, – и сказала, что ее позовут на ужин ровно в семь.

Ноэми распаковала чемоданы, повесила одежду в шкаф и пошла в ванную, чтобы освежиться. Там стояли древняя ванна на ножках и видавший виды шкафчик. На потолке проступали следы плесени. Плитка вокруг ванны во многих местах потрескалась, но на трехногой табуретке лежали чистые полотенца, а на крюке висел халат, выглядевший чистым.

Ноэми проверила выключатель на стене, но лампа в ванной не работала. В спальне она также не могла найти ни одного светильника с лампочкой, хотя в комнате были розетки. Видимо, Флоренс не шутила насчет того, что нужно полагаться на свечи и масляные лампы.

Девушка открыла сумочку и порылась в поисках сигарет. Крошечная чашка с полуобнаженными купидонами на ночном столике послужила самодельной пепельницей. Сделав пару затяжек, она подошла к окну, чтобы Флоренс не жаловалась на вонь. Но окно не открывалось.

Она стояла и смотрела на клубившийся снаружи туман.

3

Флоренс пришла за ней, как и говорила, ровно в семь, с масляной лампой в руках, чтобы освещать дорогу. Они спустились по лестнице в столовую, придавленную ужасной люстрой, как две капли похожей на ту, что висела в вестибюле; она не была зажжена. Посередине стоял стол, достаточно большой для дюжины обедающих, накрытый скатертью из белого дамаска. На стол поставили канделябр. Длинные белые тонкие свечи напомнили Ноэми церковь.

Вдоль стен стояли буфеты, загроможденные фарфором, но больше всего серебром. Чашки и тарелки, помеченные стилизованным «Д» Дойлов, подносы и пустые вазы, которые раньше, возможно, сияли при свечах, а теперь казались потускневшими и унылыми.

Флоренс показала на стул, и Ноэми села. Фрэнсис уже сидел напротив нее, и мать заняла место рядом с ним. Вошла седовласая служанка и поставила перед ними тарелки с водянистым супом. Хозяева принялись за ужин.

– К нам больше никто не присоединится? – спросила Ноэми.

– Ваша кузина спит. Дядя Говард и кузен Вирджиль, возможно, спустятся попозже, – ответила Флоренс.

Ноэми разложила салфетку на коленях. Она не привыкла есть в такой час. Вечер – не время для супа; дома они наслаждались выпечкой, запивая ее кофе с молоком. Придется привыкать к новому расписанию À l’Anglaise[7], как говорил их учитель французского. Интересно, они будут пить чай в четыре часа или в пять?

Тарелки молча забрали и так же молча принесли основное блюдо – курицу в неаппетитном кремовом белом соусе с грибами. Ноэми налили темное сладкое вино. Оно ей не понравилось.

Девушка ковыряла вилкой грибы, думая, как бы поддержать разговор. Точнее, начать его.

– Там по большей части серебряные изделия, да? – спросила она, кивнув на буфеты. – Это все из вашей шахты?

Фрэнсис кивнул:

– Да, еще с прошлых времен.

– А почему шахта закрылась?

– Были забастовки, и потом… – начал рассказывать Фрэнсис, но его мать резко подняла голову и уставилась на Ноэми:

– Мы не разговариваем во время ужина.

– Даже нельзя попросить передать соль? – беззаботно спросила девушка, крутя вилку в руке.

– Вижу, вы считаете себя ужасно забавной. Мы не разговариваем во время ужина. Таков порядок. В этом доме мы ценим тишину.

– Да ладно, Флоренс, мы же можем немного поговорить. Ради нашей гостьи, – сказал мужчина в темном костюме, заходя в комнату. Он опирался на руку Вирджиля.

«Старый» было бы неправильным словом для его описания. Он был древним, лицо испещрено морщинами, а к голове упорно липли редкие волосенки. Он был так же бледен, как подземное существо. Возможно, слизняк. С бледностью контрастировали тонкие паутинки фиолетовых и голубых вен.

Ноэми смотрела, как он, шаркая, бредет во главу стола и усаживается. Вирджиль сел справа от отца. Его стул стоял под таким углом, что молодой мужчина наполовину был окутан тенями.

Служанка не принесла тарелку для старика – только бокал темного вина. Возможно, он уже поел и спустился ради гостьи.

– Сэр, меня зовут Ноэми Табоада. Приятно с вами познакомиться, – сказала девушка.

– А я Говард Дойл, отец Вирджиля. Хотя вы и так уже догадались.

На нем был старомодный галстук, шею скрывал узел. В качестве украшения на галстуке, разумеется, серебряная булавка, а на указательном пальце сидело огромное янтарное кольцо. Взгляд старика был устремлен на Ноэми. Странно, он сам словно бы выцвел, но глаза были пронзительно-синими, не поблекшими от возраста и без всяких признаков глаукомы; они холодно горели на древнем лице, препарируя девушку.

– Вы намного темнее своей кузины, мисс Табоада, – сказал Говард Дойл, закончив ее рассматривать.

– Простите? – переспросила она, решив, что неправильно расслышала.

Старик показал на нее:

– Цвет кожи и волос. Намного темнее, чем у Каталины. Наверное, это отражает ваше индейское происхождение, а не французское. В вас же есть что-то индейское, да? Как и у большинства метисов.

– Мама Каталины из Франции. Мой отец из Веракруса, а мама из Оахаки. Мы мазатеки[8] по ее линии. Но что вы хотите этим сказать? – сухо спросила она.

Старик улыбнулся. Напряженная улыбка, зубов не видно. Ноэми представила его зубы – наверняка желтые и поломанные.

Вирджиль махнул служанке, и перед ним поставили бокал вина. Другие продолжили молча есть. Значит, это разговор только между ними двумя.

– Ничего. Просто наблюдение. Теперь скажите мне, мисс Табоада, вы верите, как и мистер Васконселос, что это обязательство, нет, судьба народа Мексики – построить новую расу, которая объединит все расы? «Космическую расу»? «Бронзовую расу»? Несмотря на исследования Дэвенпорта и Стеггерда?

– Вы имеете в виду их работу на Ямайке?

– Великолепно! Каталина не обманула. Вижу, вы интересуетесь антропологией.

– Да, – ответила Ноэми. Ей не хотелось развивать эту тему дальше.

– Что вы думаете о смешивании высших и низших рас? – спросил он, игнорируя ее дискомфорт.

Ноэми почувствовала, что взгляды всей семьи устремлены на нее. Ее присутствие было чем-то новым, изменением в их рутине. Для них она была как чужеродный организм, введенный в стерильную обстановку. Они ждали ответа, чтобы проанализировать ее слова. Ну что же, получайте.

– Однажды я прочитала работу Гамио[9], в которой тот говорит, что грубый природный отбор позволил коренному населению континента выжить, и европейцы лишь выиграют, смешавшись с ним, – произнесла она, касаясь вилки и ощущая под пальцами холодный металл. – Это переворачивает всю идею о высших и низших, да? – В этом ее «да?» слышался сарказм.

Старший Дойл, казалось, был доволен ответом, его физиономия становилась все более оживленной.

– Не злитесь на меня, мисс Табоада. Я не пытаюсь вас оскорбить. Ваш соотечественник Васконселос говорит о тайнах «эстетического вкуса», которые помогут создать эту «бронзовую расу», и, думаю, вы являетесь хорошим примером.

– Примером чего?

Он снова улыбнулся, в этот раз показывая зубы. Они были не желтыми, как ей представлялось, а фарфорово-белыми и целыми. Но оголившиеся десны были неприятного фиолетового оттенка.

– Новой красоты, мисс Табоада. Мистер Васконселос ясно дает понять, что некрасивые не будут размножаться. Красота привлекает красоту и производит красоту. Это способ селекции. Видите, я делаю вам комплимент.

– Это очень странный комплимент, – выдавила из себя Ноэми, подавляя отвращение.

– Вы должны принять его. Я не раздаю комплименты направо и налево. Теперь я устал. Но не сомневайтесь – у нас был весьма бодрящий разговор. Фрэнсис, помоги мне подняться.

Молодой человек помог восковой фигуре встать, и они покинули столовую. Флоренс пила вино, осторожно прижимая тонкий бокал к губам. На присутствующих опустилась давящая тишина. Ноэми казалось, что если бы она прислушалась, то услышала бы сердцебиение матери и сына.

Как Каталина может жить в таком месте? Кузина всегда была милой, всегда присматривала за ними, младшими, с улыбкой на губах. Неужели эти люди заставляли ее сидеть в полной тишине за этим столом, в то время как жалкие свечи едва освещают комнату? И этот старик… Он тоже пытался завязать с ее кузиной неприятные разговоры? Каталину здесь доводили до слез? За их столом в Мехико отец любил загадывать загадки и предлагал награду ребенку, давшему правильный ответ. Все было подругому.

Пришла служанка, чтобы забрать посуду. Вместе с ней вернулся Вирджиль. Он посмотрел на Ноэми и утвердительно произнес:

– Думаю, у вас ко мне вопросы.

– Да, – кивнула она.

– Давайте пройдем в гостиную.

Он взял со стола серебряный канделябр и провел ее по коридору в огромную комнату с таким же гигантским камином, как в столовой; черную каминную полку из грецкого ореха украшали резные цветы. Над камином висел натюрморт с розами, фруктами и изящными лозами винограда. Освещение обеспечивали керосиновые лампы на парных эбеновых столах.

На одном конце комнаты располагались поблекшие велюровые диванчики, рядом с ними стояло три стула, покрытые чехлами. Белые вазы собирали пыль, намекая, что когда-то в этом месте, возможно, собирались и веселились гости.

Вирджиль открыл шкафчик, достал графин с пробкой интересной формы в виде цветка и, наполнив два бокала, передал один Ноэми. Потом сел в величественное кресло из золотой парчи, стоящее у камина.

Ноэми тоже села.

Поскольку гостиная была хорошо освещена, она смогла лучше рассмотреть мужчину. Конечно же они встречались на свадьбе Каталины, но все прошло так быстро, что она уже плохо помнила, как он выглядит. У Вирджиля были светлые волосы, голубые глаза, но не такие яркие, как у отца, и властное холодное лицо. На нем были угольно-серый двубортный пиджак и такие же брюки. Выглядел он чопорно, хотя и предпочел отказаться от галстука, а верхняя пуговица рубашки была расстегнута, словно он пытался имитировать небрежность.

Ноэми не знала, как обращаться к нему. Ей было легко иметь дело с парнями ее возраста. Но Вирджиль был старше. По всему, она должна быть серьезной и контролировать свою природную склонность к флирту, чтобы он не посчитал ее глупой. Преимущество было на его стороне, но и у нее был определенный авторитет. Она была послом.

Кублай-хан[10] отправлял гонцов через все государства, которые несли камень с его печатью, и любого, обидевшего посланника, предавали смерти. Каталина однажды рассказала ей эту историю. Пусть Вирджиль поймет, что у Ноэми в кармане невидимый камень.

– Очень мило с вашей стороны приехать так быстро, – сказал Вирджиль. Голос звучал сухо – вежливо, но без теплоты.

– Мне пришлось.

– Правда?

– Отец беспокоится, – ответила девушка.

Отец и был ее «камень». Она – Ноэми Табоада, и сюда ее послал сам Леокадио Табоада.

– Как я уже пытался объяснить ему, причин для волнения нет.

– Каталина сказала, что у нее туберкулез. Но не думаю, что это явствует из ее письма.

– Вы видели письмо? Что именно там сказано? – спросил он, наклоняясь вперед. Тон мужчины все еще был сух, но он казался обеспокоенным.

– Я не запомнила его наизусть. Но написанного Каталиной хватило, чтобы отец попросил меня поехать.

– Понятно.

Вирджиль повертел бокал в руках, отчего тот засиял и заискрился в отсветах огня. Откинулся назад в кресле. Он был красив, как статуя. Впрочем… его лицо напоминало посмертную маску.

– Каталине было нехорошо. Она страдала от высокой температуры и отправила письмо во время болезни.

– Кто лечит ее?

– Простите? – переспросил он.

– Кто-то должен лечить ее. Флоренс – она ваша кузина?

– Да.

– Ну, ваша кузина дает Каталине лекарства. А кто назначает лекарства? Кто врач?

Мужчина встал и, взяв кочергу, поворошил горящие поленья. В воздух взметнулись искры и приземлились на грязную многолетнюю пыль потрескавшейся плитки.

– Разумеется, у нее есть врач. Его зовут Артур Камминз. Он многие годы лечит нашу семью. Мы полностью доверяем доктору Камминзу.

– Ему не кажется, что ее поведение необычно, даже учитывая туберкулез?

Вирджиль усмехнулся:

– Необычно? Вы разбираетесь в медицине?

– Нет. Но мой папа послал меня сюда не потому, что у вас всё как обычно.

– Ваш отец в первом же письме написал о психиатрах. И потом писал об этом снова и снова, – презрительно заметил Вирджиль.

Ноэми было неприятно слышать, что об отце говорят в таком уничижительном тоне.

– Я поговорю с врачом Каталины, – произнесла она жестче, чем стоило.

Вирджиль сразу вернул кочергу на место быстрым движением руки:

– Вы требовательны, не так ли?

– Я бы не сказала, что требовательна. Скорее обеспокоена, – ответила Ноэми, натянув улыбку, чтобы показать: никакого недовольства с ее стороны.

Видимо, уловка сработала, потому что он кивнул:

– Артур приезжает каждую неделю. Он навестит Каталину и отца в четверг.

– Ваш отец тоже болен?

– Мой отец стар. У него болезни, присущие всем людям его возраста. Если сможете дождаться, поговорите с Артуром в четверг.

– У меня пока нет намерений уезжать.

– Скажите, а как долго вы собираетесь оставаться у нас?

– Надеюсь, не очень долго. Пока не пойму, нужна ли я Каталине. Уверена, что смогу найти жилье в городе, если буду мешать вам.

– Эль-Триунфо – очень маленький городок. В нем нет отеля, нет даже постоялого двора. Вы можете жить здесь, я не пытаюсь вас выгнать. Наверное, мне бы просто хотелось, чтобы вы приехали по другой причине.

Признаться, Ноэми была бы рада найти отель. Дом жуткий, как и все его обитатели. В таком месте и правда легко заболеть.

Она попивала вино. Все тот же темный винтаж, что и в столовой, сладкий и крепкий.

– Ваша комната вам понравилась? – спросил Вирджиль. Его тон потеплел, стал немного сердечнее. Возможно, она все-таки не была ему врагом.

– Нормально. Странно, конечно, жить без электричества, но сомневаюсь, что кто-то умер от отсутствия лампочек.

– Каталина считает, что свечи – это даже романтично.

Ноэми подумала, что так и есть. Такое могло впечатлить ее кузину: старый дом на горе, туман и лунный свет, словно гравюра из готического романа. «Грозовой перевал» или «Джейн Эйр» – такие книги Каталина очень любила. Вересковые пустоши и паутина. Замки и злые мачехи, которые заставляют принцесс есть отравленные яблоки, темные феи, проклинающие невинных дев, и волшебники, превращающие красавцев в чудовищ… Ну уж нет, сама Ноэми предпочитала ходить с вечеринки на вечеринку и разъезжать в автомобиле с откидным верхом. А Каталине этот дом отлично подходил. Может, все дело в лихорадке?

Она держала бокал в руках, поглаживая край большим пальцем.

– Позвольте, я налью вам еще вина, – сказал Вирджиль, играя роль внимательного хозяина.

К этому напитку можно привыкнуть. Он уже почти усыпил ее, и Ноэми вздрогнула, когда услышала голос Вирджиля.

– Нет, спасибо, – сказала она, отставляя бокал в сторону и поднимаясь с кресла, которое оказалось удобнее, чем она думала.

– Я настаиваю.

Девушка грациозно покачала головой, сглаживая отказ проверенным способом:

– Боже, нет. Я вынуждена отказаться. Мне хочется завернуться в одеяло и спать.

В его глазах мелькнула искра. Он нашел в ней что-то интересное? Какой-то из ее жестов показался ему необычным? Наверное, просто позабавил отказ… Этот красавчик не привык к отказам. Многие мужчины точно такие же.

– Могу провести вас до комнаты, – галантно предложил Вирджиль.

Они поднялись наверх. Свет от масляной лампы, вручную разрисованной виноградными лозами, окрашивал все вокруг в странный оттенок. Бархатные портьеры казались зелеными, как трава. В какой-то из историй Каталины врагов Кублай-хана душили бархатными подушками, чтобы не проливать кровь. Ноэми подумала, что этот дом со всеми его коврами, тканями и кисточками на занавесках мог задушить целую армию.

4

Завтрак принесли на подносе. К счастью, Ноэми не пришлось спускаться к столу, чтобы позавтракать со всей семьей, но еще неизвестно, что принесет ужин. Возможность побыть одной сделала овсяную кашу, тост и джем аппетитнее. Из напитков был чай, который Ноэми не любила. Она пила кофе, предпочитала крепкий, а от этого чая веяло слабым фруктовым ароматом.

Приняв душ, девушка нанесла помаду и подвела глаза черным карандашом. Она знала, что ее огромные темные глаза и полные губы были ее главными достоинствами, и всегда подчеркивала их. Не спеша просмотрев наряды, выбрала фиолетовое платье из тафты с широкой клетчатой юбкой. Оно было слишком красивым, чтобы носить днем, в канун нового, 1950 года, восемь месяцев назад, она надела этот платье впервые, и тогда это было кстати. Но Ноэми тянуло к роскоши. К тому же ей хотелось бросить вызов окружающему мраку. Она решила, что так будет интереснее исследовать дом.

Да уж, тут точно было мрачно – солнечный свет не сделал Дом-на-Горе лучше. Ноэми ходила по первому этажу, открывала скрипящие двери и сталкивалась с призраками мебели, покрытой белыми простынями. Занавески везде были плотно задернуты. Там, где луч солнца все-таки проникал в комнату, в воздухе становились видны пляшущие пылинки. В коридоре работала каждая четвертая лампочка. Ясно, что бо́льшая часть дома не используется.

Ноэми думала, что у Дойлов будет пианино, пусть и расстроенное, но его не оказалось. Также она не могла найти ни радио, ни хотя бы граммофона. А она так любила музыку! Всё, от Августина Лара[11] до Равеля. И танцы. Какая жалость, что ее оставили без музыки!

Девушка прошла в библиотеку. Комнату по периметру украшал деревянный фриз с повторяющимся узором из листьев аканта, разделенный пилястрами. Книжные шкафы вдоль стен были заполнены томами в кожаных переплетах. Она потянулась за первой книгой наугад и увидела, что та изъедена плесенью; от книги пахло сладким запахом разложения. Ноэми поморщилась, захлопнула томик и вернула на место.

На полках также стояли старые выпуски журналов, включая «Евгеника: Журнал по улучшению расы» и «Американский журнал о евгенике».

Как подходяще, подумала она, вспомнив глупые вопросы Говарда Дойла. Ей стало интересно, хранит ли он линейки-калиперы для измерения черепа гостей.

В углу в одиночестве стоял глобус с устаревшими названиями стран, а у окна притулился мраморный бюст Шекспира. Посреди комнаты лежал огромный круглый ковер; взглянув на него, девушка разглядела, что он изображает черную змею на красном фоне, кусающую хвост. Змею окружали крошечные цветы и виноградные лозы.

Скорее всего, библиотеку содержали лучше всего – и уж точно чаще всего использовали, судя по отсутствию пыли. Но все равно помещение казалось запущенным: занавески поблекли до уродливого зеленого, и далеко не одна книга пострадала от плесени.

Дверь в другом конце соединяла библиотеку с большим кабинетом. Ноэми вошла. На стене висели три головы оленя. В углу стоял пустой шкаф для винтовок со стеклянными дверцами. Видно, когда-то обитатели дома охотились, но теперь перестали.

На столе из черного грецкого ореха Ноэми нашла еще несколько журналов по евгенике. В одном из них была помечена страничка. «Идея о том, что полукровки-метисы Мексики наследуют худшие черты родителей, скорее всего, ложная. Если на них и влияет кровь низшей расы, это происходит из-за нехватки правильных социальных моделей. Импульсивный темперамент метисов требует раннего контроля. И тем не менее для них характерны многие положительные черты, включая здоровое тело…» – прочитала девушка.

Все ясно, можно больше не гадать, есть ли у Говарда Дойла калиперы. Вопрос скорее в их количестве. Возможно, они хранятся в одном из высоких шкафов позади нее… вместе с генеалогическим древом этой семейки. Рядом со столом стояло мусорное ведро, и Ноэми засунула туда просмотренный журнал.

Потом она направилась искать кухню, о местоположении которой вчера проинформировала Флоренс.

Кухня плохо освещалась, окна были узкими, со стен облезала краска. На длинной скамье сидели двое – морщинистая женщина ближе к семидесяти и мужчина с густой сединой в волосах, хотя ему было не так уж и много лет – наверное, около пятидесяти. С помощью круглой щетки они счищали грязь с грибов. Когда Ноэми вошла, работники подняли головы, но не поздоровались.

– Доброе утро, – сказала она. – Нас вчера не познакомили. Я – Ноэми.

Мужчина и женщина молча уставились на нее. Дверь открылась, и на кухню зашла еще одна женщина, тоже совсем седая. В руках она держала ведро. Ноэми узнала в ней служанку, разносившую блюда во время ужина. Она была примерно возраста мужчины. Служанка кивнула, и пара, сидящая на скамейке, тоже кивнула, прежде чем вернуться к работе. Неужели все в этом Доме-на-Горе следовали «правилу тишины»?

– Я…

– Мы работаем, – буркнул мужчина.

Все трое опустили взгляд. Их болезненные лица выражали безразличие к присутствию незнакомки в красивом платье. Возможно, Вирджиль или Флоренс сообщили им, что гостья не является важной персоной, поэтому не стоит суетиться.

Ноэми в досаде прикусила губу и вышла из дома через черный ход, который только что открыла служанка. На улице снова висел туман и воздух был прохладным. Девушка пожалела, что не оделась поудобнее, в платье с карманами, куда могла бы положить сигареты и зажигалку. Она зябко поправила красный ребозо на плечах.

– Хорошо позавтракали? – спросил Фрэнсис; он шел вслед за ней.

Ноэми повернулась и посмотрела на него:

– Все хорошо. Как вы?

– Я? В порядке.

– Что это? – спросила она, показывая на деревянное строение неподалеку.

– Это сарай, там у нас генератор и топливо. За ним каретный сарай. Хотите посмотреть? Потом можно пройтись по кладбищу…

– Конечно.

Воображение рисовало, что в каретном сарае стоят дроги и две черные лошади, но вместо этого там находились две машины. Одна – тот самый роскошный автомобиль, на котором приехал за ней Фрэнсис. Вторая была новее, но выглядела намного скромнее. Каретный сарай огибала дорожка. Фрэнсис и Ноэми пошли по ней через деревья и туман, пока не добрались до железных ворот, украшенных изображением змеи, кусающей свой хвост, – тот же рисунок Ноэми видела в библиотеке.

Они шли по узкой тропинке. Деревья росли так близко друг к другу, что между ветвей едва пробивался свет. Возможно, раньше кладбище было ухоженным, но теперь тут царили сорняки. Надгробные плиты были покрыты мхом, у могил росли грибы. Даже деревья казались мрачными, хотя Ноэми не могла объяснить почему. Деревья и есть деревья.

Но заброшенность вносила свои темные краски, делая это место жутковатым, у нее аж мороз по коже пробежал.

Ноэми было жалко всех, похороненных здесь, впрочем, как и живущих в Доме-на-Горе. Тоже ведь как мертвецы… Она наклонилась, посмотрела на одну надгробную плиту, потом на другую и нахмурилась.

– Почему все они отмечены тысяча восемьсот восемьдесят восьмым годом? – спросила она.

– Ближайшая отсюда шахта до независимости Мексики управлялась испанцами, и на многие десятилетия ее забросили – считали, что там осталось мало серебра. Но дядя Говард считал по-другому. Он привез сюда современные английские машины, большую команду англичан и начал работать. Выработки были высокими, однако через несколько лет после открытия шахты разразилась эпидемия. Она убила большинство рабочих, и их похоронили здесь, – объяснил Фрэнсис.

– А потом? Что он сделал потом? Послал за другими рабочими из Англии?

– А… нет, не было необходимости… у него всегда были и мексиканцы-рабочие, большой контингент… но они здесь не все похоронены. Думаю, в Эль-Триунфо… Но лучше спросить дядю Говарда.

Ноэми подумала, что это к лучшему. Семьи местных рабочих, скорее всего, хотели бы навещать умерших, оставлять цветы на могилах, а это было бы невозможно, учитывая, что город находится довольно далеко.

Они пошли дальше. Внимание Ноэми привлекла мраморная статуя женщины с цветочным венком в волосах. Правая рука статуи указывала на усыпальницу. Над входом большими буквами вырезано «Дойл» вместе с фразой на латинском: Et Verbum factum est[12].

– Кто это? – спросила девушка. – Просто статуя?

– Нет. Считается, что это моя двоюродная бабушка Агнес, умершая во время эпидемии. Здесь похоронены все Дойлы: моя двоюродная бабушка, мои дедушка и бабушка, кузены, – сказал он и, видимо, испытывая неловкость, замолчал.

Тишина пугала Ноэми. Тишина кладбища, тишина этого странного дома… Она привыкла к шуму трамваев и автомобилей, пению канареек, веселому журчанию фонтана во внутреннем дворике, лаю собак и мелодиям, льющимся из радио, да еще у их повара была привычка, когда он готовил, напевать серенады из фильмов.

– Здесь так тихо, – сказала она и покачала головой. – Мне это не нравится.

– А что вам нравится? – с любопытством спросил Фрэнсис.

– Мороженое запоте, фильмы Педро Инфанте, музыка, танцы и машины, – перечислила девушка, загибая пальцы. Ей также нравилось болтать, но он мог это и сам заметить.

– Боюсь, не могу особо помочь с этим. А на какой машине вы ездите?

– На самом красивом «бьюике» в мире. С откидной крышей конечно же.

– Конечно же?

– Да! Веселее ехать без крыши над головой. Волосы развеваются, как у кинозвезды. И в голову приходят всякие идеи, думаешь лучше, – сказала она, игриво взъерошив свои волнистые волосы.

Почему-то вспомнилось брюзжание отца. Тот говорил, что она слишком много внимания уделяет своей внешности и вечеринкам, вместо того чтобы заниматься учебой всерьез. Хм… как будто женщина не может делать и то и другое одновременно!

– Какие идеи?

– Идеи для моей диссертации, когда я наконец доберусь до нее, – ответила Ноэми. – Идеи, что делать на выходных, да вообще какие угодно. Мне лучше всего думается в движении.

Фрэнсис смотрел на нее, но теперь опустил глаза.

– Вы отличаетесь от своей кузины, – сказал он.

– Неужели вы тоже собираетесь сказать мне, что я темнее в смысле волос и кожи?

– Нет, – ответил он. – Я не имел в виду внешность.

– А что тогда?

– Думаю, вы очаровательны. – Его лицо исказила паника. – Не то чтобы вашей кузине не хватает очарования… Но вы очаровательны по-особенному, – быстро закончил он.

«Если бы ты только видел Каталину раньше!» – подумала девушка. Если бы он видел ее в городе, в красивом бархатном платье, с нежной улыбкой на лице и глазами, полными звезд. Но здесь, в затхлой комнате, ее глаза потухли, а болезнь, какой бы она ни была… Но, может, все не так плохо? Возможно, до болезни Каталина и здесь улыбалась своей милой улыбкой, брала мужа под руку и выводила на воздух посчитать звезды.

– Вы так говорите, потому что не видели мою маму, – беззаботно произнесла Ноэми, не желая делиться своим мнением о Каталине. – Она самая очаровательная женщина на земле. В ее присутствии я чувствую себя невзрачной и непримечательной.

Парень кивнул:

– Знаю, каково это. Вирджиль – наследник семьи, сияющая надежда Дойлов, а я…

– Вы завидуете ему?

Фрэнсис был очень худой, лицо – гипсовая маска святого, преследуемого своим мученичеством. Темные круги под глазами наводили на мысль, что он болен. А Вирджиль Дойл… тот был словно вырезан из мрамора. От него исходила сила, в то время как от Фрэнсиса – слабость. И черты лица Вирджиля – брови, скулы, полные губы – были намного привлекательнее.

Нельзя осуждать парня, если он мечтает быть похожим на красивого родственника.

– Да, завидую. Но завидую не его легкости в общении и тем более не его внешности и положению, я завидую его возможности путешествовать. Самое дальнее место, где я побывал, – Эль-Триунфо. Вот и все. А он попутешествовал. Недолго, всегда быстро возвращался, но все равно это хоть какая-то передышка. – В словах Фрэнсиса не слышалось горечи, только усталое смирение. – Когда мой отец был жив, он возил меня в город, и я смотрел на железнодорожную станцию. Я пытался запомнить расписание…

Ноэми поправила ребозо, пытаясь найти тепло в его складках, но на кладбище было сыро и оттого еще холоднее. Она могла поклясться, что температура за это время упала на пару градусов. Девушка поежилась, и Фрэнсис это заметил.

– Я дурак, – сказал он, снимая свитер. – Вот, наденьте.

– Все в порядке. Правда. Не могу дать вам замерзнуть из-за меня. Может, если пойдем назад, будет лучше?

– Ну, хорошо, но, пожалуйста, наденьте. Клянусь, я не замерзну.

Ноэми надела свитер и закрутила ребозо вокруг головы. Она думала, что Фрэнсис пойдет быстрее, чтобы согреться, но он не спешил домой. Скорее всего, он привык к туману и прохладе.

– Вчера вы спросили о серебряных предметах в доме. Вы были правы, это серебро из нашей шахты, – сказал он.

– Ее уже давно закрыли, верно?

Закрыли – она знала это. Вот почему ее отец не особо был рад свадьбе. Вирджиль был незнакомцем, а может, и охотником за приданым. Ноэми подозревала, что отец позволил Каталине выйти за него, потому что чувствовал вину за то, что прогнал ее предыдущего ухажера: Каталина и правда любила того парня.

– Это произошло во время революции. Тогда произошло много всего, одно привело к другому, и работа прекратилась. Год, когда родился Вирджиль, тысяча девятьсот пятнадцатый, стал концом. Шахты затопило.

– Тогда ему тридцать пять, – подсчитала Ноэми. – А вы намного младше.

– На десять лет, – кивнул Фрэнсис. – Разница достаточно большая, но все равно в детстве он был моим единственным другом.

– Но вы же должны были ходить в школу?

– Нас обучали в Доме-на-Горе.

Ноэми пыталась представить дом, наполненный смехом, пыталась представить детей, играющих в прятки, с волчком или мячом. Но не смогла. Дом бы такого не позволил. Он бы потребовал, чтобы дети сразу стали взрослыми.

– Можно задать вопрос? – спросила девушка, пока они обходили каретный сарай. Дом-на-Горе был хорошо виден – стена тумана расступилась. – Откуда у вас такое помешательство на тишине во время ужина?

– Дядя Говард очень стар и слаб и очень чувствителен к шуму. А в этом доме звук легко разносится.

– Даже до его комнаты наверху? Он не может слышать разговоры в столовой.

– Звук разносится, – с серьезным видом сказал Фрэнсис, не отрывая взгляда от старого дома. – В любом случае это его дом, и он устанавливает правила.

– И вы их не нарушаете.

Фрэнсис взглянул на нее немного растерянно, видно, ему и в голову такое никогда не приходило – нарушать. Ноэми была уверена, что этот парень никогда не пил много, не задерживался допоздна, не высказывал неправильное мнение в кругу семьи. А, ну да, он же никуда не выбирался из этого дома…

– Нет, – запоздало ответил он, и в его голосе снова послышалось смирение.

Когда они зашли на кухню, Ноэми сняла свитер и протянула ему. В кухне была одна служанка, та, что помоложе, – она сидела у плиты. Занятая работой, женщина не подняла на них взгляд.

– Оставьте себе, – вежливо предложил Фрэнсис.

– Но я не могу красть вашу одежду.

– У меня есть другие свитера.

– Спасибо, – кивнула девушка.

Парень улыбнулся.

В кухню зашла Флоренс, одетая в платье темно-зеленого цвета; она строго посмотрела на Фрэнсиса и Ноэми, словно они маленькие дети, пытающиеся стащить запретную коробку конфет.

– Пойдемте со мной на обед, – сказала она.

В этот раз за столом они были только втроем. Старик не появился, как и Вирджиль. С обедом справились быстро, и Ноэми вернулась в свою комнату.

Позже ей принесли поднос с ужином, и она сделала вывод, что совместный ужин в столовой – только для первого вечера, да и обед в компании Фрэнсиса и его матери, скорее всего, был исключением. Вместе с подносом ей принесли масляную лампу, которую она поставила у кровати. Не зная, чем себя занять, попыталась почитать книгу «Ведьмовство, оракулы и магия народа азанде»[13], которую привезла с собой, но постоянно отвлекалась. Здесь и правда хорошая слышимость, подумала она, сосредоточившись на скрипе половиц.

Ее взгляд привлекло небольшое пятно плесени на обоях в углу. Она вспомнила про зеленые обои, так любимые жителями Викторианской эпохи. В этих обоях содержался мышьяк. Так называемая парижская, или шеелева, зелень. Разве не было в одной прочитанной ею книге что-то о микроскопическом грибке, который мог действовать на краску и вызывать пары, вредные для людей?

Грибок пожирал глину на стене, вызывая невидимые химические реакции. Она не могла вспомнить название смертоносного грибка – на кончике языка вертелось латинское слово brevicaule, но brevicaule – это, кажется, кактус… Ее дедушка был химиком, а бизнес отца состоял в производстве пигментов и красок, поэтому Ноэми знала, что нужно смешать сульфид цинка и сульфат бария, чтобы получить литопон… о господи, зачем нужна эта информация?

Хотя нет, обои не были зелеными. Даже близко не были. Скорее блекло-розовые, цвета увядших роз, да еще и с уродливыми желтыми одуванчиками. На обоях были медальоны или круги – если присмотреться, можно подумать, что это венки. Возможно, она предпочла бы зеленые обои…

Когда девушка закрыла глаза, желтые круги затанцевали, словно вспышки цвета на черном.

5

Утром Каталина снова сидела у окна. Она казалась отстраненной, как и в прошлый раз. Ноэми вспомнила рисунок, висящий у них дома: Офелия, которую сквозь стену тростника утягивает течение. Каталина была похожа на нее. И все же было приятно видеть кузину, держать ее за руку (ледяную) и рассказать о жизни в Мехико.

Она подробно описала выставку, которую посетила три недели назад, зная, что такое Каталину интересует, а потом передразнила пару друзей, чем заставила кузину рассмеяться.

– Ты так хорошо изображаешь людей. Скажи, ты все еще увлекаешься театральным искусством? – спросила она.

– Нет. Я переключилась на антропологию. Хочу получить степень магистра. Разве звучит не интересно?

– У тебя постоянно новые идеи, дорогая. Всегда новая цель.

Ноэми часто слышала эти слова. Наверное, ее семья была права, что скептически смотрела на ее учебу в университете, учитывая, что она трижды за день меняет мнение насчет того, что ей интересно. Но она точно знала, что хотела сделать в своей жизни что-то особенное. Она еще не решила, что именно, но антропология казалась более многообещающей, чем все ее предыдущие увлечения.

В любом случае, когда об этом заговорила Каталина, Ноэми не возражала, потому что слова кузины никогда не были похожи на упреки родителей. Каталина словно бы состояла из вздохов и фраз, нежных, как кружево. Она была мечтательницей и поэтому всегда охотно верила в мечты Ноэми.

– А чем ты занималась все это время? Не думай, будто я не заметила, что ты почти не писала нам. Ты притворялась, что жила на обдуваемой ветрами вересковой пустоши, как в «Грозовом перевале?» – спросила Ноэми, зная, что Каталина зачитала страницы этой книги до дыр.

– Нет. Дело в доме. Он занимает бо́льшую часть моего времени… – сказала Каталина, протягивая руку и касаясь бархатных занавесок.

– Ты планировала обновить его? Я бы не стала тебя винить, если б ты сровняла его с землей и отстроила заново. Он довольно-таки жуткий, да? И холодный.

– Влажный, – поправила Каталина. – Он влажный.

– Прошлой ночью я замерзла чуть ли не до смерти и в своей борьбе с холодом влажности не заметила.

– Здесь всегда влажно, темно и да, очень холодно.

Улыбка на губах Каталины погасла.

Внезапно она взглянула на Ноэми, потом наклонилась вперед и зашептала:

– Мне нужно, чтобы ты сделала мне одолжение, но никому не говори об этом. Ты должна мне пообещать. Обещаешь?

– Обещаю.

– В городе живет одна женщина. Ее зовут Марта Дюваль. Она готовит для меня лекарство, но оно уже закончилось. Ты должна пойти к ней и попросить приготовить еще. Понимаешь?

– Да, конечно. А что за лекарство?

– Не важно. Важно, чтобы ты это сделала. Сделаешь? Пожалуйста, пообещай, что пойдешь к ней и никому не скажешь.

– Да, если ты этого хочешь.

Каталина кивнула. Она так крепко сжала руку Ноэми, что ее ногти пронзили мягкую кожу запястья.

– Каталина, я поговорю с…

– Тс… Они слышат тебя, – сказала Каталина и затихла.

– Кто меня слышит? – не понимая, спросила Ноэми.

Каталина медленно наклонилась и прошептала ей на ухо:

– Это в стенах…

– Что? – Ноэми задала вопрос машинально, поскольку ей было трудно придумать, что спросить у Каталины, которая смотрела на нее пустыми, словно бы ничего не видящими глазами. У нее было лицо сомнамбулы.

– Стены… стены говорят со мной. Рассказывают секреты. Не слушай их, прижимай ладони к ушам, Ноэми. Здесь есть привидения. Они настоящие. Когда-нибудь ты их увидишь.

Внезапно Каталина отпустила кузину, встала и выглянула из окна. У Ноэми на языке вертелись тысячи вопросов, но тут зашла Флоренс.

– Приехал доктор Камминз. Ему нужно осмотреть Каталину, а с вами он встретится в гостиной чуть позже, – сказала женщина.

– Я не против остаться, – заметила Ноэми.

– Но он будет против! – отрезала Флоренс решительным тоном.

Ноэми могла бы и дальше протестовать, но решила не затевать спор. Она чувствовала, что настаивать сейчас – значит добиться враждебного отказа. Они распрощаются с ней, если она станет проблемой. Ноэми была гостьей, но понимала, что она – неприятный для них гость.

* * *

Когда Ноэми раздвинула занавески, гостиная показалась не такой гостеприимной, как вечером. Во-первых, здесь было прохладно, огонь, обогревающий комнату, давно превратился в пепел. Свет из окна лишь сильнее подчеркивал все недостатки. Выцветшие велюровые диванчики казались болезненно-зелеными, чуть ли не цвета желчи, а по эмалевым плитам, обрамляющим камин, пробегало множество трещин. Небольшую масляную картину, изображающую гриб с разных углов, атаковала, как ни иронично, плесень, черные крохотные точки искажали цвета и портили вид. Ее кузина была права насчет сырости.

Ноэми потерла запястье, глядя на след, оставшийся от ногтей Каталины, и стала ждать, пока врач спустится к ней. Он не спешил, а когда наконец появился, то был не один – с ним пришел Вирджиль. Ноэми села на один из зеленых диванчиков, доктор устроился на другом, поставив черную кожаную сумку рядом с собой. Вирджиль остался стоять.

– Меня зовут Артур Камминз, – представился доктор. – А вы, должно быть, мисс Ноэми Табоада.

На нем была одежда хорошего покроя, но устаревшая на десятилетие или два. Казалось, все, кто посещал Домна-Горе, потерялись во времени, но, наверное, в таком маленьком городке нет особой необходимости обновлять гардероб. И тем не менее одежда Вирджиля соответствовала моде. Либо он купил себе новый гардероб, когда в последний раз приезжал в Мехико, либо считал себя особенным и достойным больших трат на одежду. Возможно, деньги его жены позволяли роскошь.

– Да. Спасибо, что согласились поговорить со мной, – кивнула Ноэми.

– Для меня это удовольствие. Вирджиль говорит, что у вас ко мне есть пара вопросов.

– Так и есть. Мне сказали, что у моей кузины туберкулез…

Она хотела продолжить, но врач не дал ей это сделать.

– Это правда, – сказал он. – Но ничего серьезного. Мы ей давали стрептомицин, чтобы помочь справиться с болезнью, но успокоительное все еще актуально. Много сна, отдых и правильное питание – вот настоящие лекарства от этой болезни. – Камминз снял очки и, вытащив платок, начал протирать линзы, не прекращая говорить: – При высокой температуре – пузырь со льдом на голову или растирка алкоголем. Все пройдет. Вскоре она будет совершенно здорова. А теперь, если вы позволите…

Он убрал очки в нагрудный карман пиджака, несомненно, собираясь закончить разговор, но теперь наступила очередь Ноэми:

– Нет, пока не позволяю. Каталина мерзнет, у нее ледяные руки. Я помню, как в моем детстве тетя Брихида болела туберкулезом, и с ней все было совсем не так, как с Каталиной.

– Все пациенты разные.

– Кузина написала отцу очень странное письмо, и она совсем не похожа на себя, – заметила Ноэми, пытаясь вложить в слова свои впечатления. – Она стала другой. Туберкулез не меняет человека, разве что, как и всякая болезнь, усиливает некоторые черты характера. Ну, тогда, значит, с Каталиной явно что-то не так, потому что она никогда не была апатичной. Уж я-то ее знаю.

Врач снова вытащил очки и нацепил на нос, словно желая получше рассмотреть девушку. Судя по всему, увиденное ему не понравилось, и он нахмурился.

– Вы не дали мне договорить, – ворчливо пробормотал он. – У вашей кузины подвижная психика, она нервная, впечатлительная и немного меланхоличная. Вероятно, так было всегда, а болезнь лишь усилила это.

– Каталина не нервная.

– Как врач, я заметил у нее склонность к депрессии.

Ноэми вспомнила отца. Он назвал Каталину склонной к мелодраме. Хорошо, пусть так, но в Мехико Каталина уж точно никогда не слышала какие-то голоса. И на ее лице не было этого странного выражения.

– О какой депрессии вы говорите? – спросила Ноэми.

– Когда ее мать умерла, Каталина замкнулась в себе. У нее бывали долгие периоды меланхолии, она плакала в комнате и говорила бессмыслицу, – вместо доктора ответил Вирджиль. – Теперь все еще хуже.

– Верно, ее мать умерла, – повернулась к нему Ноэми. – Но это произошло многие годы назад, когда Каталина была маленькой девочкой.

– Бывает и так, что некоторые вещи возвращаются.

– Туберкулез не самая приятная болезнь, – снова вступил в разговор Камминз. – Изоляция, физические симптомы… Ваша кузина страдала от озноба и потовыделения ночью, это неприятно, уверяю вас, а лекарства дают лишь временное облегчение. Глупо ожидать, что она так сразу будет веселой и полной сил.

– Простите, я волнуюсь. Она все-таки моя кузина.

– Да, но, если и вы начнете нервничать, никому лучше не станет, так? – Голос Камминза был мягким. – Ну, мне пора. Увидимся на следующей неделе, Вирджиль.

– Доктор… – растерянно пробормотала Ноэми.

– Нет-нет, мне пора, – повторил Камминз, поклонился Ноэми, схватил свой саквояж и вышел из гостиной.

Ноэми кусала губы от досады. Она бросила взгляд на Вирджиля. У этого человека лед в венах. Неужели он действительно ухаживал за Каталиной? Трудно представить, что он способен проявлять чувства к живому существу.

– Доктор Камминз – прекрасный врач, – заметил Вирджиль безразличным голосом. – Сначала нашим семейным врачом был его отец, а теперь Артур следит за нашим здоровьем. Уверяю вас, мне не в чем его упрекнуть. Да, кстати, его отца тоже звали Артуром.

– Я не сомневаюсь, что он хороший врач.

– По вашему тону этого не скажешь.

Ноэми пожала плечами и выдавила улыбку. Это лучше, чем ссориться.

– Если Каталина больна, возможно, ей будет лучше в санатории ближе к Мехико, там, где о ней смогут правильно позаботиться, – сказала она.

– Вы считаете, что я плохо забочусь о жене?

– Я такого не говорила. Но этот дом холодный, а вечный туман за окном – не тот пейзаж, чтобы поднять дух.

– Вас с этой миссией послал отец? – спросил Вирджиль. – Приехать и забрать Каталину?

Девушка покачала головой:

– Нет.

– А похоже, что так, – холодно произнес он. – Я понимаю, что мой дом переживает не лучшие времена. Но когда-то он был маяком, сияющим бриллиантом, а шахта производила столько серебра, что мы могли наполнить шкафы шелками и бархатом, а бокалы – лучшим вином. Теперь это не так. Но мы знаем, как заботиться о больных. Мой отец болен, его здоровье оставляет желать лучшего, и все же мы хорошо о нем заботимся. Я не согласился бы на меньшее для женщины, на которой женился.

– И все же я хотела бы спросить… Может, Каталине нужен специалист в другой области? Психиатр…

Вирджиль засмеялся так громко, что она вздрогнула, поскольку до этого момента лицо его было серьезным. Смех был неприятным, как будто ворон каркает. Его взгляд застыл на ней.

– Психиатр! И где поблизости вы найдете такого? Думаете, его можно сотворить из воздуха? В городе есть государственная клиника с одним врачом, и все. За психиатром вам придется ехать в Пачуку, может, даже в Мехико. И сомневаюсь, что он приедет сюда.

– Насколько я понимаю, когда человек болен, собирают консилиум. Пусть Каталину посмотрит еще кто-то кроме вашего Камминза. Тот же доктор из клиники может высказать свое мнение, разве нет?

– Когда-то мой отец привез из Англии своего врача, и это не было его прихотью. Город беден, и люди здесь грубы, примитивны. За много лет почти ничего не изменилось. Здесь нет хороших врачей.

– Я наста…

– Да, да, знаю, что вы будете настаивать, – сказал Вирджиль, вставая. Голубые глаза смотрели на нее недобро. – Вы обычно получаете то, что хотите, не так ли, мисс Табоада? Ваш отец делает все, о чем вы просите. Мужчины делают так, как вы хотите.

В эту минуту Вирджиль напоминал парня, с которым она танцевала на вечеринке прошлым летом. Они кружились в быстром дансу[14], а потом парень притянул ее слишком близко и постарался поцеловать. Она отвернулась, а когда взглянула на него, то увидела темную насмешку на его лице. Вирджиль смотрел на нее с такой же насмешкой.

– Что вы имеете в виду? – спросила она.

– Помню, Каталина рассказывала, как вы умеете настоять, если хотите, чтобы ухажер сделал все по-вашему. Я не стану с вами спорить. Зовите другого врача, если хотите, – сказал он и вышел из комнаты.

Ноэми было приятно, что она задела его. Наверное, он ожидал, что она просто согласится с ним. Однако он прав: она всегда получает то, что хочет.

* * *

Той ночью ей снилось, что на стенах комнаты вырос золотой цветок. Цветок? У него были щупальца, и рядом с этим нецветком росли тысячи других крошечных золотых шаров.

Грибы, подумала Ноэми, узнавая луковицеобразные формы. Она подошла к стене, заинтригованная и привлеченная свечением. Коснулась руками поросли.

Золотые шары стали взрываться светящейся пылью. Все руки были в этой пыли.

Она попробовала стереть ее, но пыль липла к коже. Нет, не получается…

Вся комната осветилась мягким светом. Посмотрев наверх, Ноэми увидела, что пыль сверкает на потолке подобно россыпям звезд; опустила глаза – пыль вихрилась над ковром, похожая на поток воды под солнцем. Внезапно она поняла, что в комнате кто-то есть. Подняла голову и увидела у двери женщину в платье со старинными кружевами. На месте лица было сияние, золотое, как пыль вокруг. Ноэми словно бы смотрела на светлячка в летнем ночном небе.

Вдруг стены начали дрожать. Странная женщина тоже дрожала. Доски пола под ее ногами пульсировали. Казалось, что где-то за стенами бьется живое сердце. Золотая пыль свилась в нити, опутавшие стены подобно сетке. Ноэми заметила, что платье женщины соткано из тех же нитей.

Женщина подняла руку в перчатке и показала на Ноэми, открыла рот… но рта не было, поскольку ее лицо было светящимся пятном, и никаких слов не последовало.

Ноэми не испытывала страха. Но попытка женщины заговорить ввергла ее в ступор. Страх прошелся по позвоночнику к ногам и заставил прижать руки к губам. Но… губ у нее не было, а когда она попыталась отойти на шаг назад, выяснилось, что ноги приросли к полу.

Золотая женщина потянулась к ней и обхватила лицо ладонями. Послышался звук, похожий на жужжание насекомых в угольно-черной мгле, и Ноэми захотелось прижать руки к ушам, но и рук у нее тоже не было.

* * *

Вся вспотевшая, девушка открыла глаза. Минуту она не могла понять, где находится, а потом вспомнила: в Доме-на-Горе. Она потянулась за стаканом воды, оставленным на прикроватном столике, и чуть не перевернула его. Выпила весь стакан и осмотрелась.

Комната была погружена во мрак. На поверхности стен не было никаких пятен света. Тем не менее какой-то порыв заставил ее пробежаться руками по стене, словно она хотела убедиться, что за обоями не пряталось ничего странного.

6

Ноэми решила, что, если ей нужна машина, лучше всего обратиться к Фрэнсису. Она сомневалась, что Флоренс снизойдет до ответа, даже если спросить, который сейчас час, а Вирджиль взбесил ее накануне. Этот красавчик сказал, что мужчины делают то, что она хочет. Ей было неприятно, что о ней так плохо думают. Ноэми хотелось нравиться. Возможно, это объясняло тягу к вечеринкам, звонкий смех, перемену причесок, отрепетированные улыбки. Она считала, что мужчины могут быть суровыми, как ее отец, и могут быть холодными, как Вирджиль, но женщинам нужно нравиться, или им придется туго. Женщина, которая не нравится, стерва, а стерва вряд ли сможет чего-то добиться: все дороги перед ней закрыты.

Ну ее точно невзлюбили в этом доме, но Фрэнсис был достаточно дружелюбным. Ноэми нашла его рядом с кухней – фигура, выточенная из слоновой кости. Глаза парня на сей раз казались полными энергии. Он улыбнулся Ноэми. Когда он улыбался, в нем появлялся шарм. Конечно, ему далеко до кузена – Вирджиль был ужасно привлекательным, большинству мужчин было бы трудно соревноваться с ним. Несомненно, на это и клюнула Каталина. Красивое лицо. Или, может, атмосфера таинственности вокруг него заставила ее забыть о разуме.

«Благородная бедность, – сказал отец Ноэми. – Вот что этот мужчина может ей предложить».

Видимо, также и странный старый дом, где по ночам снятся кошмары.

Боже, город отсюда казался таким далеким…

– Могу я попросить вас об одолжении? – спросила Ноэми, когда они обменялись утренними любезностями. Она взяла Фрэнсиса под руку быстрым отточенным движением, и они вместе двинулись вперед. – Я хотела позаимствовать одну из ваших машин и поехать в город. Мне нужно отправить письма. Папа не знает, как у меня тут дела.

– Вам нужно, чтобы я подвез вас?

– Я сама могу доехать.

Фрэнсис нахмурился, колеблясь:

– Не знаю, что на это скажет Вирджиль.

Ноэми пожала плечами:

– Вам не нужно говорить ему об этом. Что, думаете, я не умею водить? Если хотите, покажу водительское удостоверение.

Фрэнсис пробежал рукой по светлым волосам:

– Дело не в этом. У семьи особое отношение к машинам.

– А у меня особое отношение к езде в одиночку. Мне точно не нужна компаньонка. И из вас в любом случае получилась бы ужасная компаньонка.

– Почему?

– Где это слыхано, чтобы мужчина был компаньонкой? Компаньонка – это занудливая тетка. Я могу одолжить вам одну на выходные, если захотите. Но это будет стоить вам машины. Помогите, пожалуйста… Я в отчаянии.

Фрэнсис засмеялся ее белиберде. Он взял ключи с крюка в кухне. Лиззи, одна из служанок, раскатывала тесто на покрытом мукой столе. Она не обратила внимания ни на Ноэми, ни на Фрэнсиса. Слуги в Доме-на-Горе были почти что невидимками, как в одной из сказок Каталины. «Красавица и Чудовище» или нет? Невидимые слуги, готовящие еду и накрывающие стол. Смешно. Ноэми знала всех работающих в доме отца по имени, и им точно не мешали болтать. То, что она узнала имена слуг в Доме-на-Горе, уже казалось маленьким чудом – она спросила Фрэнсиса, и парень вежливо представил всех троих: Лиззи, Мэри и Чарльз; как и фарфор в буфетах, слуг привезли сюда из Англии десятилетия назад.

Они подошли к сараю, и Фрэнсис передал девушке ключи от машины.

– Не заблудитесь? – спросил он, облокотившись на окно машины и глядя на нее.

– Я справлюсь.

Правда. Тут и захочешь – не заблудишься, дорога ведет вверх и вниз с горы. Сейчас Ноэми поехала вниз, в маленький городок. Она опустила окно, чтобы насладиться свежим горным воздухом. Не такое уж и плохое место, мелькнула мысль. Если, конечно, выбраться из дома. Именно дом все портил.

Ноэми припарковала машину вблизи городской площади, решив, что и почта, и клиника должны быть где-то здесь. Она оказалась права и вскоре увидела небольшое зелено-белое строение, на котором была табличка «Больница». Внутри стояло три зеленых стула и висело несколько плакатов, рассказывающих о различных болезнях. Здесь же находилась и стойка администратора, однако за ней никого не было.

Ноэми подошла к двери, на которой значилось имя врача: «Хулио Эусебио Камарильо».

Спустя несколько минут дверь открылась и оттуда вышла женщина, держа малыша за руку. Потом молодой парень высунул голову и приветливо кивнул ей:

– Добрый день. Чем могу помочь?

– Меня зовут Ноэми Табоада, – ответила девушка. – Вы доктор Камарильо?

Для доктора он казался слишком молодым. У него были короткие темные волосы с пробором посредине и маленькие усики. Из-за них он выглядел забавно, словно ребенок, играющий во врача. Белого халата на нем также не было – бежево-коричневый свитер и брюки.

– Это я. Заходите. – Когда он улыбался, на щеках появлялись ямочки.

На стене в кабинете Ноэми и правда увидела сертификат Национального автономного университета Мексики с его именем, написанным элегантным почерком. Тут также стоял шкаф с открытыми дверцами, наполненный коробочками и пузырьками. В углу в желтом горшке росла агава.

Доктор Камарильо сел за стол, а Ноэми заняла место на пластиковом стуле, таком же, как и в коридоре.

– Не думаю, что мы встречались раньше…

– Я не отсюда, – ответила девушка, положив сумку на колени и наклоняясь вперед. – Я приехала навестить кузину. Она больна, и я подумала, может, вы посмотрите ее? У нее туберкулез.

– Туберкулез? В Эль-Триунфо? – удивленно спросил доктор. – Ничего не слышал о таком.

– Не в самом Эль-Триунфо. В Доме-на-Горе.

– В доме Дойлов, – запнувшись, сказал Камарильо. – Вы их родственница?

– Нет. Ну да… Через кузину. Вирджиль Дойл женат на моей кузине Каталине. Я надеялась, что вы сможете осмотреть ее.

Камарильо смутился:

– Но разве ее не наблюдает доктор Камминз? Он их врач.

– Мне бы хотелось услышать еще одно мнение, – сказала Ноэми и объяснила, какой странной ей показалась Каталина, поделившись подозрением, что кузине может понадобиться помощь психиатра.

Доктор Камарильо терпеливо выслушал ее. Когда девушка закончила, он покрутил карандаш в руке.

– Дело в том, что мне вряд ли будут рады в Доме-на-Горе. У Дойлов всегда был свой врач. Они не общаются с городскими… Когда еще работала шахта, они наняли мексиканских работников. Те жили в лагере в горах, и о них заботился старший Камминз. Вы знаете, когда шахта еще была открыта, разразилась эпидемия. Многие шахтеры погибли… У Камминза было много работы, но он никогда не просил помощи у местных врачей. Наверное, Дойлы невысокого мнения о нас.

– А что за эпидемия?

Камарильо трижды постучал по столу резинкой карандаша.

– Было непонятно. Высокая температура, что-то странное… Люди говорили странные вещи, бредили, дергались в конвульсиях, случалось, нападали друг на друга. Многие умерли, потом все снова было хорошо, но несколько лет спустя таинственная болезнь вернулась.

– Я видела английское кладбище, – сказала Ноэми. – Там много могил.

– Это только англичане. Остальные похоронены в других местах. Говорили, что в последнюю эпидемию, а это примерно в начале революции, Дойлы даже не отправляли тела вниз для достойных похорон. Просто кидали в общую яму.

– Такого быть не может, разве нет?

– Кто знает…

В ответе явно слышалось осуждение. Камарильо не сказал: «Ну, я в этом уверен», но, судя по всему, у него не было причин думать по-другому.

– Должно быть, вы из Эль-Триунфо, раз знаете обо всем этом.

– Да, так и есть, – сказал он. – Моя семья поставляла продукты работникам шахты Дойлов, а когда ее закрыли, они переехали в Пачуку. Я учился в Мехико, но теперь вернулся. Мне хотелось помочь людям здесь.

– Тогда вам стоит начать с помощи моей кузине, – сказала Ноэми. – Приедете в дом?

Доктор Камарильо улыбнулся, но покачал головой, словно извиняясь:

– Боюсь, у меня будут проблемы с Камминзом и Дойлами.

– Что они могут вам сделать? Вы же городской врач.

– Клиника общественная, и мне платит государство. Но Эль-Триунфо мал, и здесь много нуждающихся. Знаете, когда испанцы контролировали шахту, мои земляки могли продержаться, торгуя свечным воском для шахтеров. А теперь нет… У нас здесь есть церковь и очень приятный священник, он собирает пожертвования для бедных, – зачем-то сообщил он.

– Бьюсь об заклад, Дойлы кладут деньги в ящик для пожертвований, а священник – ваш друг, – улыбнулась Ноэми.

– Не угадали. Камминз иногда кладет деньги в ящик, но Дойлы – нет. Однако все знают, что у них много денег.

Ноэми сомневалась в этом, ведь шахта была закрыта более трех десятилетий назад. Но на банковском счету Дойлов, должно быть, все же хранился скромный запас, который позволял жить вполне приемлемо в такой глуши.

И что теперь? Она решила воспользоваться театральными уроками, которые ее отец считал пустой тратой денег.

– Тогда вы мне не поможете… Вы боитесь их! А у меня тут и друзей нет… – Губы драматично задрожали.

Мужчины всегда паниковали в такие моменты, опасаясь потока слез. Никому не хочется возиться с истеричной женщиной.

Камарильо сразу же сделал успокаивающее движение:

– Я такого не говорил!

– Значит, вы все-таки приедете? – В голосе Ноэми прозвучала надежда. Она одарила доктора кокетливой улыбкой, которую обычно использовала, если хотела, чтобы полицейский отпустил ее без штрафа за превышение скорости. – Доктор, для меня будет много значить, если вы поможете.

– Но я не психиатр…

Ноэми вытащила из сумочки платок и промокнула глаза – небольшое напоминание, что она в любой момент может расплакаться.

– Я могла бы отправиться в Мехико, но не хочу оставлять Каталину одну. Вы бы спасли меня от длинного путешествия туда и обратно. Поезд ведь даже не каждый день ходит. Ох, доктор, вы бы оказали мне такую услугу…

Ноэми посмотрела на доктора, и тот со вздохом кивнул.

– Хорошо, я заеду около полудня в понедельник.

– Спасибо, – ответила она, быстро вставая и пожимая его руку. Уже направляясь к двери, она вспомнила о просьбе Каталины: – Простите, вы случайно не знаете Марту Дюваль?

– Вы и к ней решили обратиться?

– Почему вы так говорите?

– Она знахарка.

– Знахарка? А вы знаете, где она живет? Моя кузина попросила забрать у нее лекарство.

– Да что вы?.. Ну, наверное, в этом есть смысл. Наши женщины часто обращаются к Марте. Чай гордолобо – популярное приворотное средство.

– Ну и как, помогает?

– Ну, как сказать… Он неплох при кашле.

Они посмеялись вместе, потом Камарильо склонился над листком, нарисовал схему, как пройти к дому Марты Дюваль, и передал листок девушке. По его словам, это было неподалеку.

Ноэми решила обойтись без машины: улицы городка были извилистыми, дома располагались хаотично, и добраться пешком наверняка получится быстрее.

Несколько раз ей пришлось спрашивать направление, несмотря на схему. Мужчины пожимали плечами, зато женщина, стирающая белье во дворе, отложила мыло и уверенно махнула рукой, она точно знала, где найти Марту Дюваль.

Чем дальше Ноэми отходила от центральной площади и церкви, тем очевиднее становилась запущенность городка. Дома сменились хижинами, все казалось серым и пыльным. Некоторые жилища были брошены, в них не осталось ни окон, ни дверей – должно быть, соседи растащили все самое ценное. По улицам бродили худые козы и куры. Когда Фрэнсис вез ее со станции, он выбрал самый живописный путь, теперь она понимала это.

Дом знахарки был очень маленьким и выглядел довольно ухоженным, во всяком случае, стены покрашены белой краской. У дверей на трехногой табуретке сидела пожилая женщина в голубом переднике поверх скромного платья, волосы заплетены в длинную косу. Рядом с ней стояли две миски. Она чистила арахис и в одну миску кидала скорлупу, а в другую – зерна. При этом она напевала что-то себе под нос и на Ноэми даже взгляда не подняла.

– Простите, – сказала Ноэми. – Мне нужна Марта Дюваль.

Пожилая женщина перестала напевать.

– Никогда не видела таких красивых туфель, как у тебя, – сказала она.

Ноэми взглянула на свои черные туфли на высоких каблуках:

– Спасибо.

Женщина расколола еще один орех и кинула в миску. Потом встала:

– Я и есть Марта.

Она поднялась и пошла в дом, неся в руке по миске.

Ноэми проследовала за ней на маленькую кухню, которая одновременно служила столовой. На стене висело изображение Девы Марии, а книжная полка была заставлена фигурками святых, свечами и бутылками с настойками. С потолка свисали травы. Ноэми узнала лаванду, эпазот и руту. Конечно же ей приходилось слышать о знахарках, которые лечат травами от всего: от похмелья, от лихорадки и от сглаза, но раньше Каталина никогда не стала бы обращаться к ним. Как-то Ноэми попыталась обсудить с ней книгу «Ведьмовство, оракулы и магия народа азанде» – она читала ее очень долго, – но кузина и слышать не захотела об этом. Одно лишь слово «ведьмовство» испугало ее. И вот тебе пожалуйста! Знахарку Дюваль от ведьм отделяло всего два шага. Наверняка она излечивает испуг, положив крест из пальмы на чью-то голову.

Как же ее кузина пересеклась с этой Мартой Дюваль?

Пожилая женщина поставила миски на стол и отодвинула стул. Когда она уселась, послышался шорох крыльев, испугавший Ноэми, но ничего необычного не произошло – на плечо женщины слетел попугай.

– Садись, – сказала Марта гостье, взяла очищенный арахис и протянула попугаю. – Чего ты хочешь?

Ноэми села напротив нее:

– Вы готовили лекарство для моей кузины, и ей нужно еще.

– Что это было?

– Точно не знаю. Ее зовут Каталина. Помните такую?

– Помню. Девушка из Дома-на-Горе.

Женщина взяла еще один арахис, угостила попугая, и тот, склонив яркую головку, уставился на Ноэми.

– Откуда вы ее знаете? – спросила Ноэми.

– Твоя кузина какое-то время ходила в церковь. Наверное, она там с кем-то поговорила, потому что пришла ко мне и сказала, что ей нужно что-нибудь для сна. Она приходила пару раз. В последний раз она была сильно взволнована, но не стала говорить о своих проблемах. Попросила отправить за нее письмо кому-то в Мехико.

– Почему она сама не отправила?

– Не знаю. Она сказала: «Если в пятницу мы не встретимся, отправьте вот это». Так я и сделала. Она говорила, что у нее кошмары, и я попыталась помочь ей с этим.

Кошмары, подумала Ноэми, вспоминая свой. В таком доме немудрено видеть во сне кошмары. Она опустила руки на сумочку:

– То, что вы ей дали, явно сработало, потому что нужно еще.

– Еще… – Женщина вздохнула. – Я сказала девочке, что никакой чай ей не поможет. То есть поможет, но ненадолго.

– Что вы имеете в виду?

– Эта семья проклята. – Женщина нежно почесала попугая, и птица от удовольствия закрыла глаза. – Вы ведь слышали всякие истории?

– Разразилась эпидемия… – осторожно произнесла Ноэми.

– Да, там была болезнь, многие умерли. Но это не все. Их застрелила мисс Рут.

– Мисс Рут? Кто такая мисс Рут и кого она застрелила?

– Эта история здесь хорошо известна. Могу рассказать, но она будет вам кое-чего стоить.

– Я и так заплачу за лекарство.

– Все хотят есть. К тому же это хорошая история, и никто ее не знает лучше меня.

– Так вы и лекарь, и рассказчик.

– Говорю же, юная мисс, все хотят есть, – пожала плечами женщина.

– Ладно. Я заплачу за историю. У вас есть пепельница? – спросила Ноэми, вытаскивая сигарету и зажигалку.

Марта поставила на стол оловянную кружку. Ноэми зажгла сигарету и подвинула пачку пожилой женщине. Та вытащила две штуки, но курить не стала – убрала в карман фартука. Скорее всего, выкурит позже. Или продаст.

– С чего начать? Рут, да… Рут была дочерью мистера Дойла. Любимый ребенок, ни в чем не нуждалась. Тогда у них еще было много слуг. Всегда много слуг, еще бы, ведь надо полировать серебро и содержать все в порядке. Основная часть слуг была из деревни, они жили в господском доме, но иногда спускались в город. На рынок или по другим причинам. Они рассказывали о красивой мисс Рут…

Она должна была выйти замуж за своего кузена Майкла, для нее уже заказали платье из Парижа и гребни из слоновой кости. Но за неделю до свадьбы она схватила винтовку и застрелила жениха, мать, тетю и дядю. Она стреляла и в отца, но он выжил. Возможно, Рут застрелила бы и Вирджиля, своего маленького брата, но мисс Флоренс успела спрятать его. А может, девчонка сжалилась.

Ноэми не видела в доме никакого оружия – хозяева, должно быть, выкинули все. Выставлялось только серебро, и у Ноэми мелькнула мысль: какими пулями стреляла Рут? Уж не серебряными ли?

– Убив их, Рут взяла винтовку и застрелилась сама. – Женщина с треском расколола арахис.

Какая жуткая история! И все же это не конец. Только пауза.

– Есть еще что-то, да? – догадалась Ноэми.

– Да.

– Вы не расскажете мне остальное?

– Нужно чем-то питаться, молодая мисс.

– Я заплачу.

– Не поскупитесь?

– Нет.

Марта вытащила из пачки еще одну сигарету, спрятала в фартук.

– После этого слуги ушли. В Доме-на-Горе остались только семья и старые слуги, которых очень давно наняли и которым доверяли. У нас в городке они не появлялись. Дойлы тоже не показывались, но однажды мисс Флоренс приехала на железнодорожную станцию. Ты только подумай, она отправилась отдыхать, хотя до этого ни разу не выходила из дома. А вернулась, уже будучи замужем за молодым человеком. Его звали Ричард.

Он не был похож на Дойлов. Любил поговорить, любил приехать в город на машине, чтобы пропустить стаканчик и поболтать. Он жил в Лондоне, Нью-Йорке и Мехико, и, судя по всему, дом Дойлов не был его любимым местом. Он любил поболтать, да, и со временем стал рассказывать странные вещи.

– Какие?

– Он говорил о призраках, о каком-то дурном глазе… Мистер Ричард был мужчина крепкий – и вдруг здорово исхудал. Вскоре он перестал приезжать в город, вообще исчез из виду… Его нашли на дне ущелья. Здесь много ущелий, должно быть, вы заметили. Ну так вот, он умер в двадцать девять лет, оставив сына.

Фрэнсис, подумала Ноэми. Бледноликий Фрэнсис с мягкими волосами и нежной улыбкой. Понятно, что он ни словом не обмолвился о своем отце – такое не хочется обсуждать.

– Звучит трагично, но я бы не сказала, что это проклятие.

– Вы бы назвали это совпадением, не так ли? Да, наверное, так. Но факт состоит в том, что все, к чему они прикасаются, гниет.

Гниет. Звучит отвратительно, но да – гниет. Этот дом был странным. Дойлы и их слуги были странными, но проклятие? Нет.

– Так вы приготовите лекарство для Каталины? – спросила она.

– Это нелегко. Мне нужно собрать ингредиенты, и на это уйдет какое-то время. Но я повторю: лекарство не решит проблему. Все дело в доме, в этом проклятом доме. «Садитесь на поезд и оставьте все позади», – вот что я сказала твоей кузине. Я думала, она послушается, но откуда ж мне знать.

– В любом случае, сколько стоит это лекарство? – спросила Ноэми.

– Лекарство и история.

– Да, и это.

Женщина назвала сумму, Ноэми открыла кошелек и вытащила пару купюр.

– На приготовление лекарства у меня уйдет неделя. Возвращайся через неделю, но ничего не обещаю, – сказала Марта, протягивая руку. Ноэми сунула купюры ей в ладонь, и те последовали в карман фартука. – Можно мне взять еще одну сигарету?

– Да, конечно. Надеюсь, они вам понравятся. Это «Голуаз».

– Они не для меня.

– Тогда для кого? – удивилась девушка.

– Для святого Луки Евангелиста, – сказала Марта, показывая на одну из фигурок на полке.

– О! Сигареты для святого?

– Они ему нравятся.

– Что же, у него прекрасный вкус, – кивнула Ноэми, гадая, сможет ли найти здесь магазин, продающий хоть что-то отдаленно похожее на «Голуаз». Вскоре ей придется пополнить запасы.

Женщина улыбнулась, и Ноэми дала ей еще одну купюру. Не жалко. Всем нужно есть.

– Ну, мне пора. Не дайте святому Луке выкурить все сигареты зараз.

Они вышли на улицу. Марта вдруг нахмурилась.

– Как ты спишь? – спросила она.

– Нормально.

– У тебя под глазами темные круги.

– Там наверху холодно. Трудно засыпать по ночам.

– Надеюсь, дело только в этом.

Ноэми вспомнила свой странный сон, но у нее не было времени анализировать его. У нее был друг, который молился на Юнга, но сама она никогда не понимала идею «сон – это сам спящий» и не пыталась интерпретировать сны. Она вспомнила кое-что написанное Юнгом: внутри каждого есть тень. И слова пожилой женщины, подобно тени, висели над ней, пока она ехала обратно в Дом-на-Горе.

7

Вечером Ноэми снова позвали на ужин. За столом, покрытым скатертью из белого дамаска, на котором стояли свечи, собрались почти все Дойлы: Флоренс, Фрэнсис и Вирджиль. Патриарх, судя по всему, будет ужинать у себя в комнате.

Ноэми ела мало, сидела и водила ложкой по тарелке; она хотела поговорить, а не есть. Через какое-то время она не смогла сдержаться и засмеялась. На нее уставились три пары глаз.

– Мы что, и правда должны весь ужин держать языки на привязи? – спросила она. – Может, хотя бы три-четыре предложения произнесем?

Ее звонкий голос контрастировал с тяжелой мебелью и тяжелыми лицами, обращенными к ней. Она не хотела доставлять им проблемы, но ее легкомысленная натура не могла понять идею мрачной тишины. Девушка улыбнулась, надеясь получить улыбку в ответ, но надеялась напрасно.

– Обычно мы не говорим за ужином, как я уже объясняла вам в прошлый раз. Но вы, кажется, собрались нарушать правила этого дома, – сказала Флоренс, осторожно промакивая салфеткой губы.

– Что вы имеете в виду?

– Вы поехали на машине в город.

– Мне нужно было отвезти пару писем на почту.

Это не было ложью, поскольку Ноэми и правда написала короткое письмо отцу. Она собиралась и Хьюго написать, но потом передумала. Они не были парой в полном смысле этого слова, а письмо Хьюго мог интерпретировать как обещание серьезных отношений.

– Ваши письма мог бы отвезти Чарльз.

– Я предпочла сделать это сама.

– Дороги у нас плохие. Что бы вы стали делать, застрянь машина в грязи? – наступала Флоренс.

– Наверное, пошла бы обратно пешком, – ответила Ноэми, опуская ложку. – Правда, это не проблема.

– Для вас, видимо, нет. Но горы опасны.

Слова «для вас» не прозвучали враждебно, но неодобрение Флоренс было очевидным. Внезапно Ноэми почувствовала себя девочкой, которую бьют по рукам за помарку на странице, и это заставило ее вскинуть подбородок. Такое уже было в ее жизни – монашки в школе не отличались дружелюбием. Флоренс была даже немного похожа на мать-настоятельницу: то же выражение полного уныния на бескровном лице. Ноэми казалось, что эта змея вот-вот потребует от нее вытащить четки.

– Я все объяснила по вашем прибытии. Вы должны консультироваться со мной по вопросам, касающимся дома и его обитателей. Я говорила вам, что Чарльз отвезет вас в город, а если не он, то, возможно, Фрэнсис.

– Я не думала…

– И вы курили в комнате. Даже не пытайтесь отрицать. Я же сказала, что это запрещено.

Флоренс уставилась на Ноэми, и девушка представила, как та нюхает простыни, как изучает в чашке остатки пепла. Словно гончая, идущая по следу. Она собиралась сказать, что да, дважды курила в комнате, и оба раза собиралась открыть окно, и вовсе не ее вина, что оно не открывается. Окно так плотно закрыто, словно его прибили гвоздями. Но не успела.

– Это дурная привычка. А некоторые девушки дурно воспитаны, – добавила Флоренс.

Ноэми во все глаза уставилась на нее. Да как она смеет!

Прежде чем она успела открыть рот, заговорил Вирджиль:

– Моя жена рассказывала, что ваш отец бывает весьма строг.

– Да, – ответила Ноэми, бросая взгляд на Вирджиля. – Временами он такой.

– Флоренс управляет Домом-на-Горе не одно десятилетие, – продолжил Вирджиль ровным голосом. – И вы должны были понять, что у нас существуют определенные правила. Наверное, гостю неприлично игнорировать правила дома, вам так не кажется?

Девушка почувствовала себя в западне. Похоже, они собираются все вместе сожрать ее. Интересно, с Каталиной они так же поступали? Что, если бы Каталина пришла в столовую и что-нибудь предложила – насчет еды, декора, традиций, – они бы вежливо заставили ее умолкнуть? Вежливо? Бедная Каталина, нежная и послушная, подавляемая своими новыми родственниками. Ноэми окончательно потеряла аппетит и решила выпить бокал тошнотворно-сладкого вина, вместо того чтобы вступить в перепалку.

Вошел Чарльз, чтобы сообщить: мистер Говард хотел бы увидеть их всех после ужина. Они поднялись и пошли наверх – стайка придворных, отправившихся поприветствовать короля.

Спальня Говарда Дойла была огромна и обставлена такой же тяжелой, темной мебелью, как и весь остальной дом. Плотные бархатные портьеры не пропускали ни лучика света.

Самой выдающейся деталью был камин, резную деревянную полку которого украшали змеи, поедающие свой хвост. Такие же Ноэми видела на кладбище и в библиотеке. Перед камином стоял диван, и на нем восседал патриарх, облаченный в зеленый халат.

Этим вечером Говард Дойл казался даже старше. Он напоминал мумию, виденную Ноэми в катакомбах Гуанохуато. Мумии лежали рядами, чтобы туристы могли на них поглазеть. Их вытащили из могил для выставки, когда налоги на захоронения перестали платить. Говард был таким же высохшим, словно его уже забальзамировали живьем.

Домочадцы по очереди подходили к нему, чтобы пожать руку, Ноэми воздержалась от этого ритуала.

– Ну вот и вы, – заметив ее, сказал Говард. – Давайте садитесь со мной рядом.

Одарив его вежливой улыбкой, она послушалась. Флоренс, Вирджиль и Фрэнсис устроились на другом конце комнаты. «Интересно, всегда ли он выбирает счастливчика, которому позволяет сесть рядом?» – подумала девушка. Давным-давно эта комната, возможно, была наполнена родственниками или друзьями, надеющимися, что Говард Дойл поманит их пальцем. Картины на стенах и усыпальница намекали на большую семью. Возможно, когда-то здесь жила надежда на потомков, которые не оставят Дом-на-Горе.

Внимание Ноэми привлекли две картины над камином, написанные маслом. На них были изображены юные девушки. Обе светловолосые, похожие друг на друга так сильно, что на первый взгляд их можно было принять за одного человека. Однако отличия все-таки были: прямые пшеничного цвета волосы против медовых локонов. У девушки слева лицо было чуть полнее. На пальце одной виднелось янтарное кольцо, точь-в-точь такое же, как у Говарда.

– Это ваши родственники? – спросила заинтригованная Ноэми, решив, что все Дойлы, в том числе присутствующие в комнате, чем-то неуловимо похожи.

– Это мои жены, – ответил Говард. – Агнес умерла вскоре после нашего прибытия сюда. Она была беременна, когда болезнь унесла ее в могилу.

– О, мне так жаль…

– Это было давно. Но она не забыта. Ее дух живет в Доме-на-Горе. А справа моя вторая жена, Алиса. Она была плодовита. Долг женщины продолжить род. Из детей, правда, остался только Вирджиль, но Алиса хорошо справлялась со своим долгом.

Ноэми взглянула на бледное лицо Алисы Дойл. Светлые волосы каскадом спадали на спину, в правой руке она держала розу. Лицо было серьезным. Агнес, слева от нее, также не излучала особой радости. В руках она держала букет цветов. Янтарное кольцо отражало луч света, попавшего на него. Женщины, одетые в шелка и кружева, смотрели с портретов, и в лицах читалось… что? Решимость? Уверенность?

– Они были красивы, не так ли? – спросил старик. В его голосе слышалась гордость человека, получившего красивую ленту на ярмарке за свинью или кобылу.

– Да. Хотя…

– Хотя что, милая моя?

– Ничего. Они так похожи.

– Так и должно быть. Алиса – младшая сестра Агнес. Они обе были сиротами и остались без гроша. Но мы были родственниками, кузенами, поэтому я взял их в семью. Когда я отправился сюда, мы с Агнес поженились, и Алиса поехала с нами.

– Вы женились на кузинах, – сказала Ноэми. – И на сестре жены…

– Это вас шокирует? Катерина Арагонская сначала была замужем за братом Генриха Восьмого, а королева Виктория и Альберт были кузенами.

– Значит, вы считаете себя королем?

Улыбаясь, Говард потянулся и похлопал ее по руке. Его кожа была сухой и тонкой, как бумага.

– Ничего такого грандиозного.

– Нет, меня это не шокирует, – вежливо ответила Ноэми.

– Я почти не знал Агнес. – Говард пожал плечами. – Мы поженились, но и года не прошло, как пришлись организовывать похороны. Тогда дом еще не достроили, а шахта работала всего несколько месяцев. Потом прошли годы, Алиса подросла. В этой части мира для нее не было достойных женихов. Так что это был естественный выбор, можно сказать, предопределенный. Это ее свадебный портрет. Видите? Дата четко видна: тысяча восемьсот девяносто пятый. Чудесный год. Столько серебра добыли. Целую реку.

Сбоку действительно был написан год, а ниже – инициалы невесты: А. Д. Точно такие же инициалы были на портрете Агнес, только год другой: 1885-й. Ноэми стало любопытно: они просто стряхнули пыль с приданого первой невесты и передали сестре? Она представила, как Алиса достает белье и рубашки с монограммой АД, прижимает к груди старое платье и смотрит в зеркало. Ничего скандального, но все равно ужасно.

– Красавицы, мои дорогие красавицы, – сказал старик, все еще накрывая руку Ноэми и глядя на картины. Его пальцы терли ее костяшки, и ощущение было неприятным. – Вы когда-нибудь слышали о «карте красоты» доктора Гальтона? Он ездил по Британским островам и составлял список увиденных женщин. Заносил их в каталог как красивых, нейтральных и отталкивающих. Лондон был на первом месте по красоте, Абердин – на последнем. Это может показаться забавным, но здесь есть логика.

– Снова антропология, – заметила Ноэми, аккуратно забирая руку из его ладони и вставая, словно желая поближе посмотреть на портреты.

Честно говоря, ей не нравилось не только прикосновение – ей был неприятен запах, исходящий от халата старика. Возможно, дело в мази или лекарствах, которые он принимал.

– Да, антропология. А что вас смущает? Разве Ломброзо не изучал лица мужчин, чтобы определить типаж преступника? Наши тела прячут столько тайн и рассказывают столько историй без единого слова, разве нет?

Ноэми взглянула на портреты: сжатые губы, острые подбородки и роскошные волосы. Что они говорили, когда кисточка касалась холста? Я рада, я в отчаянии, мне безразлично? Кто знает. Можно представить сотни вариантов, но какой из них истинный?

– Вы упомянули Гамио, когда мы разговаривали в прошлый раз, – сказал Говард, хватая трость и вставая напротив нее. Увы, попытка Ноэми увеличить расстояние между ними провалилась. – Вы правы. Гамио считает, что естественный отбор помог местным жителям этого континента продвинуться вперед, позволяя адаптироваться к биологическим и географическим факторам, которым иностранцы противостоять не могли. Когда пересаживаешь цветок, нужно думать о почве, разве нет? Гамио был на правильном пути.

Говард сложил руки на трости и кивнул, глядя на портреты. Ноэми хотелось, чтобы кто-то открыл окно. В комнате было душно, остальные члены семьи тихо перешептывались. Впрочем… они ли это говорят? Голоса звучали, словно гудение насекомых.

– Интересно, почему вы не замужем, мисс Табоада? Вы ведь уже в подходящем возрасте.

– Мой отец задается тем же вопросом, – сказала Ноэми.

– И какую ложь вы ему рассказываете? Что вам нравятся многие молодые люди, но вы не можете найти того, кто вас очарует?

Он почти угадал, и, возможно, придай он словам определенное легкомыслие, они бы сошли за шутку. Ноэми схватила бы его за руку и посмеялась. «Мистер Дойл», – сказала бы она, и они бы поговорили о ее родителях или о том, как она постоянно ссорится с братом и с многочисленными шумными кузенами.

Но слова Говарда Дойла прозвучали жестко, а в глазах было нездоровое оживление. Он едва ли не ухмылялся, глядя на нее. Высохшей рукой он убрал локон с ее лба, словно оказывал ей одолжение. В жесте не было никакой доброты. Говард был высоким, и Ноэми не нравилось поднимать на него взгляд, но еще больше не нравилось, когда он наклонялся к ней.

Старик был похож на палочника, насекомое, прячущееся под бархатным халатом. Губы его изогнулись в улыбке, когда он наклонился в очередной раз и пристально посмотрел на нее.

Запах от него исходил отвратительный. Ноэми повернула голову и взглядом встретилась с Фрэнсисом. Ей показалось, что он похож на встревоженную птицу, голубя, с испуганными круглыми глазами. Было трудно представить, что этот худой парень – родственник насекомоподобного существа перед ней.

– Мой сын показал вам оранжерею? – спросил Говард, отступая назад.

– Я и не знала, что у вас есть оранжерея, – ответила девушка, слегка удивившись.

Хотя чему удивляться? Ведь она не осмотрела здесь все досконально. Дом-на-Горе был не очень-то гостеприимным, и углубляться в его исследование не хотелось.

– Очень маленькая и в заброшенном состоянии, как почти все здесь, но крыша сделана из цветного стекла. Вам может понравиться. Вирджиль, я сказал Ноэми, что ты покажешь ей оранжерею. – Голос Говарда прозвучал так громко, что Ноэми побоялась, как бы не произошло маленькое землетрясение.

Вирджиль кивнул, поняв намек, и подошел к ним.

– Буду рад, отец, – сказал он.

– Хорошо, – ответил Говард и сжал плечо Вирджиля, прежде чем отправиться на другой конец комнаты к Флоренс и Фрэнсису.

– Мой отец напряг вас рассуждениями о лучшем типе мужчин и женщин? – спросил Вирджиль, улыбаясь. – Ответ с подвохом: мы, Дойлы, лучший экземпляр, но я пытаюсь, чтобы это знание не ударило лично мне в голову.

Улыбка немного удивила девушку, но она была лучше странной ухмылки Говарда.

– Он говорил о красоте, – ответила она ровным голосом.

– Красота. Конечно. Ну, когда-то он был великим знатоком красоты, хотя сейчас едва может есть жидкую кашу и бодрствует от силы до девяти.

Ноэми поднесла руку к лицу, чтобы спрятать за ней улыбку. Посерьезнев, Вирджиль провел указательным пальцем по одному из изображений змеи:

– Простите за тот вечер. Я был груб… Сегодня днем Флоренс устроила шум из-за машины. Но не обижайтесь. Вы не можете знать все наши привычки и маленькие правила.

– Все нормально.

– Это большой стресс, понимаете. Отец слаб, а теперь и Каталина болеет. Из-за этого мое настроение оставляет желать лучшего. Не хочу, чтобы вам казалось, будто мы вам тут не рады. Очень рады.

– Спасибо.

– Не думаю, что вы простили меня.

Простила? Нет, не совсем. Но ей было приятно, что Дойлы не все время такие угрюмые. Возможно, Вирджиль говорил правду, и до того, как заболела Каталина, он не был таким хмурым.

– Пока нет, – ответила она. – Но если вы продолжите в том же духе, я могу стереть балл или два с вашего счета.

– Вы ведете счет? Как в карточной игре?

– Девушке нужно много чего записывать. Не только танцы, – ответила Ноэми, усмехнувшись.

– Мне дали понять, что вы отлично танцуете и сильны как игрок. По крайней мере, по словам Каталины, – заметил Вирджиль довольно легким тоном. – Надеюсь, вас это не шокирует.

– Вы будете удивлены.

– Люблю сюрпризы, но только если они приходят вместе с симпатичным бантиком. – Ноэми одарила его улыбкой.

Вирджиль в ответ бросил на нее благодарный взгляд, словно бы говоривший: «Видите, мы еще можем стать друзьями». Он протянул ей руку, и они присоединились к остальным членам семьи. Светский разговор продолжался еще несколько минут, затем Говард объявил, что слишком устал, чтобы принимать их, и все разошлись.

* * *

Ноэми снова снился кошмар. Таких снов у нее пока еще не было в этом доме, хотя спалось ей не очень-то хорошо.

Ей снилось, что дверь открылась и медленно вошел Говард Дойл. Его шаги были тяжелыми, как будто идет слон. Половицы скрипели, а стены дрожали. Она не могла пошевелиться, словно невидимая нить привязала ее к кровати. Глаза были закрыты, но она видела Говарда. Смотрела на него сверху, с потолка, а потом с пола – угол зрения менялся.

Они видела и себя спящую. Видела, как Говард подходит к ее кровати и тянет за покрывало. Ее глаза оставались закрытыми, даже когда он коснулся ее лица, а край длинного ногтя пробежал по ее шее. Худая рука расстегнула пуговицы ночной рубашки. Было прохладно, а он раздевал ее.

Позади себя она почувствовала чье-то присутствие; еще больше повеяло холодом. «Открой глаза», – сказал женский голос. Ноэми показалось, что голос принадлежит юной девушке.

Ее глаза были по-прежнему плотно закрыты, руки лежали вытянутыми вдоль тела, а Говард Дойл склонялся все ниже. Он улыбался в темноте, сверкая белыми зубами в больном гниющем рту.

«Открой глаза», – настойчиво повторил голос.

Внезапно лунный свет упал на насекомоподобное тело Говарда Дойла, и Ноэми увидела, что у кровати, изучая ее конечности, груди и волосы на лобке, стоит не Говард, а Вирджиль Дойл, к лицу которого приклеилась отцовская ухмылка. Он смотрел на Ноэми, как человек, изучающий бабочку, приколотую к бархату.

Вирджиль прижал руку к ее рту и придавил к кровати. Кровать казалась очень мягкой, словно воск. Ее вдавливали в постель из воска. Или, возможно, из грязи, земли. В постель из земли.

Она почувствовала желание, заставившее ее двигать бедрами, изгибаться, как змея. Вирджиль поглотил ее стон своими губами. Но она хотела не этого, не так. Ей было трудно вспомнить, почему она этого не хотела. Казалось, кто-то внушал ей: она должна хотеть. Хотеть, чтобы ее взяли в грязи, в темноте, без всяких глупых прелюдий. Голос у уха снова заговорил. Он был настойчив, толкал ее: «Открой глаза!»

Ноэми так и сделала и, проснувшись, обнаружила, что замерзла. Она захотела встать, откинула покрывало, и ткань запуталась в ее ногах, подушка упала на пол. Дверь была плотно закрыта.

Прижала руки к груди, ощущая лихорадочное биение сердца. Пробежалась пальцами по ночнушке. Все пуговицы застегнуты.

Конечно.

В доме было тихо. Никто не ходил по коридорам, никто не забирался в комнаты, чтобы посмотреть на спящих женщин.

И все же она долго не могла уснуть, а раз или два, заслышав скрип половиц, резко подскакивала и прислушивалась.

8

Ноэми стояла рядом с домом и ждала врача. Вирджиль сказал ей, что она вольна проконсультироваться с другим специалистом, но на всякий случай девушка проинформировала Флоренс, что приедет врач и у нее есть на это разрешение Вирджиля. Как-то не верилось, что Дойлы с радостью встретят доктора Камарильо. А вдруг ему дадут от ворот поворот?

Она чувствовала себя персонажем из сказок Каталины. Девой, глядящей из башни: когда же появится рыцарь, чтобы спасти ее и победить дракона? А если серьезно, она надеялась, что доктор обязательно поставит диагноз и найдет решение.

Дом-на-Горе был безнадежным местом, однако Ноэми считала, что нужно смотреть на все позитивно, не опускать руки. Только так и можно противостоять.

Доктор был пунктуальным. Подъехав, он припарковал машину рядом с деревом. Вышел, снял шляпу и посмотрел на дом. В этот день тумана почти не было, словно бы земля и небо специально очистились перед его посещением, но дом от этого казался еще более запущенным. Наверное, дом Хулио Камарильо совсем другой – маленький уютный домик на главной улице с крошечным балконом, деревянными ставнями и кухней со старыми азулежу[15].

– Значит, это и есть знаменитый Дом-на-Горе, – произнес молодой человек. – Наверное, пришло время увидеть его.

– Вы его еще не видели? – спросила девушка.

– Не было причин приезжать. Отправляясь на охоту, я проходил мимо места, где раньше был шахтерский лагерь. Здесь вокруг полно оленей. И горных львов. Нужно быть осторожнее в горах.

– Вот как? Я и не знала. – Ноэми вспомнила, как Флоренс упрекала ее. Боялась, что на нее нападут горные львы? Да нет, скорее пеклась о своей драгоценной машине.

Доктор взял сумку, и они пошли в дом. Ноэми, честно говоря, подумывала, что Флоренс сбежит по ступеням и устроит скандал. Или будет сопровождать их грозным взором повсюду. Но лестница была пуста, а когда они добрались до спальни Каталины, кузина была одна.

Как ни странно, Каталина была в хорошем расположении духа. Она сидела на солнце, одетая в простое, но красивое платье.

– Добрый день. Меня зовут Каталина.

– А я – доктор Камарильо. Рад с вами познакомиться.

Каталина протянула ему руку:

– Он так молодо выглядит, Ноэми! Вряд ли он намного старше тебя!

– Ты сама вряд ли намного старше меня, – заметила Ноэми.

– О чем ты? Ты маленькая девочка.

Она была так похожа на счастливую Каталину из прошлого, что Ноэми начала чувствовать себя глупо из-за того, что привела в дом врача. Но минуты уходили, и оживление Каталины начало блекнуть, превращаясь в нервозность. Теперь было ясно, что, даже если все не так уж плохо, все равно что-то не так.

– Скажите, как вы спите? По ночам вас пробирает озноб? – спросил доктор.

– Нет. Я уже чувствую себя намного лучше. Вам не нужно было приезжать, это шум из-за ничего. Вот правда! – В ответе Каталины чувствовалась фальшивая веселость. Она не переставая крутила на пальце обручальное кольцо.

Хулио кивнул. Он говорил ровным тоном и делал заметки в блокноте.

– Вам давали стрептомицин и парааминосалициловую кислоту?

– Не знаю, вероятно, да, – ответила Каталина, но так быстро, что Ноэми показалось, та и не слышала вопрос.

– Марта Дюваль тоже дала вам лекарство? Какие-то травы?

Взгляд Каталины метнулся через всю комнату.

– Что? Почему вы спрашиваете?

– Пытаюсь понять, что именно вы принимаете. Полагаю, вы приходили к ней за каким-то лекарством?

– О нет, нет… – пробормотала она. И вроде бы хотела сказать еще что-то, но мямлила, как ребенок, а потом внезапно схватилась за шею, будто пыталась задушить себя… Не задушить, скорее она пыталась защититься, прикрывшись руками.

Это движение испугало и доктора и Ноэми, доктор чуть не выронил карандаш. Каталина была похожа на горную лань, готовую спастись бегством.

– Что такое? – спросил Камарильо через минуту.

– Все дело в шуме, – ответила Каталина, медленно провела руками по шее и прижала ладонь ко рту.

Доктор взглянул на Ноэми, сидящую рядом с ним.

– Какой шум? – спросила Ноэми.

– Я не хочу, чтобы вы здесь находились. Я очень устала. – Каталина положила руки на колени и сцепила пальцы. Глаза она закрыла, словно бы не желая видеть посетителей. – Правда, не понимаю, почему вы беспокоите меня, когда мне нужно спать!

– Если вы… – начал врач.

– Я больше не могу говорить, я ужасно устала… – Руки Каталины дрожали, и ей стоило труда удержать их вместе. – Болезнь изматывает, а еще хуже, когда люди говорят, что ничего не нужно делать. Разве не странно? Правда… я… я устала. Устала!

Каталина сделала паузу, словно бы восстанавливая дыхание. Внезапно она широко распахнула глаза, как будто испугалась чего-то.

– В стенах есть люди, – сказала она. – Иногда я их вижу – людей в стенах – и слышу их голоса. Они мертвы. – Каталина протянула руки к Ноэми, и та взяла их, пытаясь успокоить кузину, но молодая женщина покачала головой и всхлипнула: – Это живет на кладбище… на кладбище, Ноэми. Ты должна искать на кладбище.

Так же внезапно Каталина вскочила и подошла к окну, схватилась правой рукой за гардину и выглянула на улицу. Ее лицо смягчилось, внезапный припадок отступил. Ноэми не знала, что сказать, доктор казался таким же озадаченным.

– Мне жаль, – ровным голосом произнесла Каталина. – Иногда я… – Она не договорила. – Мне жаль.

Прижав ладони ко рту, она начала кашлять.

В комнату зашли Флоренс и Мэри, старшая служанка, в руках которой был поднос с чайником и чашкой. Обе женщины неодобрительно посмотрели на Ноэми и доктора Камарильо.

– Вы еще долго? – спросила Флоренс. – Она должна отдыхать.

– Я как раз собирался уходить, – ответил доктор, забирая шляпу и блокнот. Его просто-напросто выгоняли. – Было приятно встретиться с вами, Каталина.

Закрыв за собой дверь, Ноэми и Камарильо несколько минут молчали, потрясенные.

– Ну, и что вы думаете? – наконец спросила Ноэми, когда они спускались по ступеням.

– Если мы говорим о туберкулезе, нужно сделать рентген легких, чтобы лучше понять ее состояние, но я все же не эксперт по туберкулезу… С другой стороны, я предупреждал, что и не психиатр. Не хочу гадать…

– Выкладывайте, – сказала Ноэми в отчаянии. – Вы должны мне сказать хоть что-то.

Камарильо вздохнул:

– Думаю, вы правы, ей нужна помощь психиатра. Такое поведение необычно для пациента с туберкулезом, я такого еще не видел. Возможно, вы найдете специалиста в Пачуке? Если не можете доехать до Мехико.

Ноэми сомневалась, что она вообще сможет куда-то поехать, а тем более с Каталиной. Возможно, если она поговорит с Говардом и объяснит причину своих волнений… Он ведь все-таки был главным в этом доме. Но девушке не нравился старик, он действовал ей на нервы, а Вирджиль решит, что она переходит границы. Флоренс точно ей не помощница, но что насчет Фрэнсиса?

– Боюсь, я все только усложнил для вас, да? – спросил Хулио.

– Нет, – солгала Ноэми. – Нет, я очень благодарна.

Она пала духом и чувствовала себя глупо, потому что ожидала большего. Доктор не был рыцарем в сияющих доспехах, не был и волшебником, который сможет оживить кузину магическим зельем. Ей не стоило надеяться.

Молодой человек улыбнулся, наверное, желая как-то приободрить ее.

– Ну, вы знаете, где искать меня, если что-то понадобится, – заключил он. – Приходите, если нужно.

Ноэми кивнула и долго смотрела вслед машине. С неприятным чувством она вспомнила, что некоторые сказки Каталины заканчиваются кровью. В «Золушке» сестры отрезали себе ноги. А в «Спящей красавице» мачеху запихнули в бочку, полную змей. Ей внезапно вспомнилась та самая иллюстрация на странице одной из книг: зеленые и желтые змеи, торчащие из бочки, в которую засунули мачеху.

Она прислонилась к дереву, скрестила руки на груди и постояла так какое-то время. Вернувшись в дом, она увидела Вирджиля на лестнице.

– К вам приходил мужчина, – сказал он.

– Это тот врач из государственной клиники. Вы говорили, что он может приехать.

– Я вас не обвиняю, – ответил Вирджиль, спустившись и встав перед ней.

Казалось, он хотел знать, что сказал врач. Но Ноэми не хотелось ничего говорить. Потом.

– Как думаете, у вас найдется время показать мне сейчас оранжерею? – дипломатично спросила она.

– С радостью.

* * *

Оранжерея была очень маленькая – почти как постскриптум в конце неудачного письма. Здесь процветала запущенность, стекла были грязными и во многих местах разбитыми. Должно быть, в дождливый сезон вода с легкостью проникала внутрь. Вазоны покрывала плесень. Но некоторые растения все еще были в полном цвету.

Подняв взгляд, Ноэми столкнулась с поразительным видением в цветном стекле: извивающаяся змея. Украшение было выполнено идеально, казалось, змея чуть ли не прыгала с потолка с открытой пастью, в которой виднелись клыки.

– О… – Ноэми прижала кончики пальцев к губам.

– Что-то случилось? – спросил Вирджиль, вставая рядом с ней.

– Ничего, правда. Я видела эту змею по всему дому, – ответила девушка.

– Уроборос.

– Это геральдический символ?

– Не буду говорить вам о том, что Уроборос – один из древнейших символов человечества. Змея, кусающая себя за хвост. У нас нет фамильного герба, но у отца есть печать с этим символом.

– Уроборос… – повторила Ноэми. – Но что это означает?

– Толкований много. Мне ближе такое: бесконечность над нами и под нами.

– Но почему ваша семья выбрала этот символ? Этот Уроборос… он ведь повсюду.

Вирджиль пожал плечами.

Ноэми запрокинула голову, пытаясь лучше рассмотреть голову змеи.

– Раньше я не видела таких стекол в оранжереях, – призналась она. – Обычно используют прозрачное стекло.

– Дизайн придумала моя мама.

– Оксид хрома. Уверена, это он дает такой зеленый цвет. Но здесь, должно быть, использовали и оксид урана, потому что… видите? Вон там почти светится, – сказала девушка, показывая на голову змеи и ее жестокие глаза. – Витраж сделали здесь или выписали из Англии?

– Понятия не имею.

– А Флоренс? Она может знать?

– Вы любопытная.

Ноэми не поняла, был ли это комплимент.

– Оранжерея, хм… – продолжил Вирджиль. – Знаю, она старая. Знаю, что маме она нравилась больше любой другой части дома.

На длинном столе в центре громоздились пожелтевшие растения в горшках. Но дальше, у торца, в деревянной кадке росли розы девственно-розового цвета.

Вирджиль осторожно коснулся лепестков:

– Мама заботилась о том, чтобы срезать слабые и бесполезные побеги, она ухаживала за каждым цветком. Но когда она умерла, никому не было дела до растений, все пришло в запустение.

– Мне жаль.

Его взгляд был прикован к розам. Он убрал подвядший лепесток.

– Не важно. Я не помню ее. Я был ребенком, когда она погибла.

Алиса Дойл, делившая инициалы с сестрой: АД. Алиса Дойл, бледная и светловолосая, когда-то живой человек, а теперь остался только портрет на стене. Должно быть, она сделала на бумаге набросок змеи, свернувшейся в кольцо над их головами. Сумела отобразить движение чешуйчатого тела, раскрыла эту жуткую пасть.

– В истории Дойлов много жестокости. Но мы стойкие, – сказал Вирджиль. – Все это было давно. И уже не важно.

«Ваша сестра застрелила ее, – подумала Ноэми. – Такое трудно было представить. Чудовищный поступок… Потом кто-то отскребал кровь, кто-то сжигал грязные простыни, покрытые уродливыми бурыми пятнами. А затем жизнь продолжилась. Но как она могла продолжиться? Такое уродство… его же нельзя стереть из памяти».

Вирджиль казался спокойным.

– Когда мой отец вчера говорил с вами о красоте, он ведь наверняка упоминал о превосходстве одной расы над другой, – сказал он, внимательно глядя на нее. – И наверное, упоминал свои теории.

– Не уверена, о каких теориях вы говорите…

– Что наша природа предопределена.

– Звучит ужасно, разве нет? – заметила девушка.

– Ужасно или нет, но вы, как добрая католичка, должны верить в первородный грех. С этого все и началось.

– Может, я плохая католичка. Откуда вам знать?

– Каталина не забывает молиться, перебирает четки и читает молитвы, – сказал Вирджиль. – Она каждую неделю ходила в церковь, прежде чем заболела. А вы?

Вообще-то дядя Ноэми был священником, и от нее действительно ожидали, что она будет посещать мессы в скромном черном платье и в кружевной мантилье. У нее тоже были четки, потому что они были у всех, был и золотой крестик на цепочке, но крестик она носила от случая к случаю и особо не задумывалась о первородном грехе с тех пор, как учила катехизис, готовясь к первому причастию. Теперь она вспомнила о кресте, и ей захотелось прижать руку к шее, чтобы убедиться в его отсутствии.

– А вы сами верите, что наша природа предопределена? – вместо ответа спросила она.

– Я видел мир и заметил, что пороки, как бы их ни скрывали, отражаются на лицах людей. Где бы вы ни оказались, в Лондоне, Мехико, да где угодно, вы узнаете отпечаток порока. Нельзя убрать то, что пятнает людей, обычными средствами гигиены. Есть годные и есть никчемные люди.

– По-моему, это бессмыслица, – сказала Ноэми. – От разговоров об евгенике меня тошнит. Годные и никчемные! Мы же говорим не о собаках и кошках.

– А почему людей нельзя сравнить с кошками и собаками? Мы все существа, стремящиеся к выживанию, движимые самым важным инстинктом: продолжение рода. Вам не нравится изучать природу человека? Разве не этим занимается антрополог?

– Я не хочу обсуждать эту тему.

– А что вы хотите обсудить? – спросил он с веселым изумлением. – Знаю, вам не терпится сказать, так говорите.

Ну что же, Вирджиль сам подтолкнул ее высказаться.

– Каталина.

– И что с ней?

Ноэми повернулась спиной к длинному столу, положила руки на поцарапанную поверхность и посмотрела на Вирджиля:

– Доктор, приходивший сегодня, считает, что ей нужен психиатр.

– Да, в конце концов он может ей понадобиться, – неожиданно согласился Вирджиль.

– В конце концов?

– Туберкулез – не шутка. Я не могу тащить ее куда-то, чтобы показать. Мою жену вряд ли примут в психиатрическом учреждении, учитывая ее болезнь. Так что да, возможно, со временем нам придется подумать о том, чтобы обратиться к психологу или психиатру. Но сейчас, мне кажется, доктор Камминз справляется.

– Справляется?! – фыркнула Ноэми. – Каталина слышит голоса. Она утверждает, что в стенах есть люди.

– Да, я знаю.

– Кажется, вы не взволнованы.

– Вы много берете на себя, девочка.

Вирджиль скрестил руки на груди и отошел от нее. С губ Ноэми сорвалось проклятие на испанском, она быстро двинулась за ним, задевая мертвые папоротники.

Внезапно он остановился и сказал:

– Раньше ей было хуже. Вы не видели ее три или четыре недели назад. Хрупкая, как фарфоровая кукла. Теперь Каталине лучше.

– Вы не можете быть в этом уверены.

– Артур уверен. Спросите его, – спокойно ответил Вирджиль.

– Этот ваш врач не даст мне задать и пары вопросов.

– А этот ваш врач, мисс Табоада, настолько молод, что даже бороды не отрастил, судя по рассказам моей жены.

– Вы говорили с ней?

– Я пришел навестить ее. Вот как я узнал, что у нас, то есть у вас, гость.

Он был прав насчет молодости доктора Камарильи, но Ноэми покачала головой.

– При чем тут его возраст? – спросила она.

– Я не стану слушать мальчика, пару месяцев назад окончившего медицинскую школу.

– Тогда зачем вы разрешили мне позвать его?

Вирджиль оглядел ее с головы до ног:

– Вы настаивали. Как настаиваете и на этом скучном разговоре.

Он собирался уйти, но Ноэми схватила его за руку, заставив развернуться. Глаза Вирджиля были голубыми, но на них упал случайный лучик света, и на крошечную долю секунды показалось, что в них плещется золото. Потом он моргнул, и этот эффект исчез.

– Тогда я настаиваю, нет, требую, чтобы вы отвезли ее в Мехико! – сказала Ноэми. Ее попытка быть дипломатичной провалилась, поэтому можно было говорить прямо. – Этот дурацкий скрипучий старый домишко не подходит ей. Я должна…

– Вы не заставите меня изменить решение, – сказал Вирджиль, прервав ее. – В конце концов, она моя жена.

– Каталина – моя сестра.

Она все еще держала его за руку, точнее, за рукав пиджака. Он аккуратно убрал ее руку, на секунду задержав в своей, словно изучая длину пальцев или форму ногтей.

– Да, знаю. Но также знаю, что, если вам здесь не нравится, если вам не терпится вернуться домой и не вспоминать больше об этом «скрипучем домишке», вы всегда вольны это сделать.

– Вы прогоняете меня?

– Нет. Но вы здесь не можете командовать. Все будет хорошо, если вы не будете забывать об этом.

– Вы грубы!

– Сомневаюсь.

На протяжении всего разговора его голос оставался ровным, что сильно раздражало. И еще эта ухмылка на его лице. Он был вежлив, но полон презрения.

– Мне нужно уехать прямо сейчас.

– Возможно. Но не думаю, что вы так поступите. Вы склонны остаться. Это в вашей природе – верность долгу, верность семье. Я это уважаю.

– Вы не учли еще одно: в моей природе не отступать.

– Не обижайтесь, Ноэми. Советую вам, не вмешивайтесь. Вы и сами поймете, что это лучший вариант.

– Я думала, у нас перемирие, – заметила девушка.

– Перемирие? Перемирие бывает на войне. Вы считаете, что мы в состоянии войны?

– Нет, вовсе нет.

– Тогда все хорошо, – заключил Вирджиль и вышел из оранжереи.

Он умел держать удар, и это выводило девушку из себя. Теперь она поняла, почему отца так раздражали письма Вирджиля. Скорее всего, он писал отвлекающие предложения, сводящиеся ни к чему. О том, какая погода нынче за окном.

Ноэми столкнула горшок со стола. Тот разбился с громким треском, земля просыпалась на пол. Черт, черт и снова черт! Можно перебить тут все горшки, это ничем не поможет. Она ногой затолкнула осколки под стол.

Конечно, в чем-то Вирджиль прав. Каталина – его жена, и он в девяноста девяти процентах из ста принимает за нее решения: в Мексике женщины далеки от феминизма. Что она, Ноэми, может сделать в такой ситуации? Наверное, будет лучше, если вмешается ее отец. Если приедет сюда. Мужчина будет вызывать у них больше уважения. Но нет, как она и сказала, она не отступит.

Ну хорошо. Тогда ей придется задержаться здесь на какое-то время. Если Вирджиль не хочет помогать, возможно, будет полезен этот отвратительный патриарх семьи. Да и Фрэнсиса, скорее всего, удастся перетащить на свою сторону. Уехать сейчас – значит предать Каталину.

Ноэми опустила глаза и заметила на полу мозаику. Отойдя назад, она поняла, что мозаика окружает стол. Снова символ змеи. Уроборос медленно пожирает самого себя. Бесконечность над нами и под нами, как сказал Вирджиль.

9

Во вторник Ноэми отправилась на кладбище. На прогулку ее вдохновила Каталина. «Ты должна искать на кладбище», – сказала она. Ноэми сомневалась, что найдет что-то интересное. Однако она могла бы спокойно покурить среди могильных камней, не опасаясь гнева Флоренс. Туман придавал кладбищу романтическую атмосферу. Ноэми вспомнила, что Мэри Шелли встречалась на кладбище со своим будущим мужем: запретные отношения у могил. Об этом она узнала от Каталины, которая была поклонницей романа Шелли «Франкенштейн, или Современный Прометей». Сэр Вальтер Скотт был еще одним любимцем кузины. И фильмы. Каталина несколько раз пересматривала «Марию Канделярию» Эмилио Фернандеса, настолько ее тронула рассказанная в нем история любви. Когда-то Каталина была в отношениях с самым молодым из Инкланов, но потом решила порвать с ним. Когда Ноэми спросила почему, ведь он всем, включая ее отца, казался очень хорошим человеком, Каталина сказала, что ожидала большего. Настоящего романа. Настоящих чувств. Повзрослев, ее кузина не потеряла умения восторгаться миром. Она была романтичной, ее воображение рисовало встречу со страстным любовником в лунном свете. Прошло не так много времени, и в глазах Каталины не осталось ни капли восторга.

Ноэми гадала, что лишило кузину иллюзий. Замужество? Вряд ли ее брак с Вирджилем похож на страстный роман. Скорее, неудачная сделка. Что касается ее самой, она вообще с подозрением относилась к браку. Мужчины такие заботливые, когда ухаживают за женщиной, но после брака цветы вянут. Мужья никогда не пишут любовные письма женам. Вот почему Ноэми часто меняла ухажеров. Она боялась, что мужчина-самец добьется своего, а потом потеряет интерес. Она испытывала возбуждение, когда очередной кавалер подпадал под ее чары. Для нее это было как охота. Но… парни ее возраста были ей неинтересны, они все время говорили о вечеринках, которые посетили или которые собираются посетить. О машинах, о скачках… Пустые и поверхностные. При мысли о чем-то более значимом Ноэми начинала нервничать. Она попадала в ловушку двух желаний – желания испытать настоящие чувства и желания ничего не менять. С другой стороны, пока она молода, пусть будет бесконечное веселье.

Она обошла группку могил с покрытыми мхом надгробными камнями. Облокотилась на один из них и сунула руку в карман за сигаретами. Внезапно на холмике неподалеку она заметила какое-то движение, какой-то силуэт, наполовину спрятанный туманом.

– Кто здесь? – спросила она, надеясь, что это не горный лев. С ее-то везением…

Туман мешал нормально разглядеть. Ноэми прищурилась и встала на цыпочки.

Силуэт… Нет, скорее ореол. Золотое свечение, словно свет, отраженный на долю секунды…

«Это живет на кладбище», – сказала Каталина. Ее слова не испугали Ноэми. Но теперь, стоя среди могил с пачкой сигарет и зажигалкой в руках, она чувствовала себя уязвимой, гадая, что именно живет на кладбище.

Не что, а кто. Слизняки, черви и жуки – больше ничего, сказала она себе, засовывая руки в карманы и сжимая зажигалку, как талисман. Силуэт, теперь темный, не двигался. Может, это всего лишь статуя? Из-за тумана могло показаться черт-те что.

Да, несомненно, это туман, игра света.

Ноэми повернулась, намереваясь идти обратно к дому.

Однако шорох за спиной заставил ее обернуться. Она заметила, что силуэт исчез. Нет, это не могла быть статуя.

Внезапно она услышала неприятное гудение, похожее на жужжание пчел. Гудение было громким. Или нет, «громким» – не то слово. Подобно эху в пустой комнате, оно назойливо лезло ей в уши.

Это живет на кладбище.

Ей нужно вернуться в дом. Нужно идти туда, направо.

Туман стал гуще. Ноэми попыталась решить, повернуть направо или налево. Меньше всего ей хотелось оказаться на неправильном пути, наткнуться на горного льва или упасть в ущелье.

Это живет на кладбище.

Направо, точно направо.

Гудение тоже раздавалось справа. Пчелы или осы. Ну и что, если здесь пчелы? Они же не станут жалить ее. Она не будет ворошить улей в поисках меда.

Но этот звук… Он был неприятен. Ноэми не хотелось идти в том направлении.

Гудение, нет – жужжание.

Может, это мухи? Зеленые, как изумруд, мухи, любительницы падали. Мясо, красное и сырое… Почему она об этом думает? Зачем стоять вот так, засунув руку в карман, широко распахнув глаза и взволнованно прислушиваясь? Эй, Ноэми, встряхнись!

Ты должна искать на кладбище.

Налево, иди налево. В туман, который был густым, как каша.

Внезапно послышался треск ветки под ботинком и раздался голос, приятный и теплый в могильном холоде кладбища.

– Гуляете? – спросил Фрэнсис.

На нем были серый свитер-гольф, серого цвета пальто и такого же цвета кепи. На правой руке висела корзина. Парень всегда казался Ноэми тенью из-за своей худобы и бледности, но сейчас, в тумане, он был осязаемым и вполне себе настоящим. Именно это ей и нужно было.

– О, я готова вас расцеловать. Я так рада вас видеть, – весело произнесла она.

Фрэнсис покраснел, как гранат, что ему не шло, и, честно говоря, это было немного забавно, учитывая, что он мужчина и чуть старше ее. Если кому и быть робкой девушкой, так это ей. Вряд ли много девушек вздыхает в такой глуши по Фрэнсису.

Ноэми подумала, что, если бы она пригласила его на вечеринку в Мехико, он был бы в полном восторге, как прыщавый подросток, либо в полном ужасе – одно из двух.

– Не думаю, что чем-то заслужил это, – пробормотал Фрэнсис.

– Заслужили. Трудно понять, что и где в этом тумане. Надеялась, что рядом нет ущелий и я не свалюсь вниз. Вы что-нибудь видите? И не знаете, где ворота кладбища?

– Конечно знаю, – ответил Фрэнсис. – Все проще, если смотреть на землю. На земле есть разные подсказки.

– Но я ничего не вижу в этом чертовом тумане. Еще я боюсь, что где-то поблизости пчелы и могут укусить меня. Я слышала их жужжание.

Фрэнсис опустил глаза и кивнул. Теперь, когда она стояла рядом с ним, к Ноэми вернулась ее беззаботность, и она с любопытством посмотрела на парня.

– Что у вас тут? – спросила она, показывая на корзину.

– Я собирал грибы.

– Грибы? На кладбище?

– Конечно. Они здесь повсюду.

– Ну, если их не положат в салат, то все нормально, – засмеялась Ноэми.

– А что было бы не так?

– Мысль о том, что они выросли над мертвецами!

– Но грибы в каком-то смысле всегда растут над мертвыми.

– О, да вы философ. Неужели вам доставляет удовольствие гулять в этом тумане, собирая грибы, растущие на могилах? Звучит мрачно, словно вы похититель тел из дешевого романчика девятнадцатого века.

Каталине бы понравилось. Возможно, и она ходила за грибами на кладбище. Или же просто стояла на этом месте и мечтательно улыбалась, пока ветер играл ее волосами. Книги, лунный свет, мелодрама.

– Я? – спросил он.

– Да. Уверена, у вас в корзинке лежит череп. Вы персонаж из историй Орасио Кирога[16]. Я взгляну?

Фрэнсис убрал красный платок, которым накрывал корзину, чтобы Ноэми посмотрела на грибы. Они были яркими, сочно-оранжевыми, с замысловатыми бороздками, мягкими, как бархат. Ноэми вытащила один из них.

– Cantharellus cibarius, – сказал Фрэнсис. – Они весьма вкусные и растут не на кладбище, а подальше. Я просто прошелся здесь по пути домой. Местные называют их duraznillos – персики. Понюхайте.

Ноэми наклонилась над корзиной:

– О, сладко пахнут.

– Да, и к тому же красивые. Знаете, есть важная связь между некоторыми культурами и грибами. Индейцы сапотеки практиковали лечение зубов с помощью грибов. Давали людям гриб, который одурманивал, и выдирали зуб. А ацтеки ели грибы ради видений.

– Теонанакатль, – сказала Ноэми. – Плоть богов.

Фрэнсис оживился:

– Вы изучали грибы?

– Немного, дело в истории. Я подумывала стать историком, прежде чем остановилась на антропологии.

– Понятно… Ну, мне бы хотелось найти эти маленькие темные грибы, которые так нравились ацтекам.

– Неужели? Вы не похожи на такого парня, – сказала Ноэми, передавая ему гриб.

– Что вы имеете в виду?

– Эти грибы вызывают похоть. По крайней мере, так утверждают испанские хронисты. Что, собираетесь съесть парочку и пойти на свидание?

– Нет, что вы, – быстро пробормотал Фрэнсис.

Ноэми нравилось флиртовать, и это ей хорошо удавалось. Но по снова покрасневшим щекам Фрэнсиса она поняла, что для него флирт в новинку. Этот парень когда-нибудь танцевал? Она не могла представить, как Фрэнсис отправляется в город на праздник, не могла представить, как он целуется с девушкой в темном зале кинотеатра… Может, она поцелует его до того, как уедет отсюда. Вероятно, он будет сражен этим. Хотя нет…

Фрэнсис ей нравился, и мучить парня не хотелось.

– Шучу. Моя бабушка мазатек, а мазатеки употребляют такие грибы во время определенных церемоний. Дело не в похоти, это таинство. Считается, что грибы с тобой разговаривают. Я понимаю ваш интерес к ним.

– Ну да, – ответил парень. – Мир наполнен такими необычными чудесами, разве нет? Можно провести жизнь в диких горах или джунглях и не узнать и десятой доли тайн природы.

Он казался взволнованным, что было немного смешно. Ноэми тронул его энтузиазм. По крайней мере, сейчас парень казался живым.

– Вам нравятся все растения или ваши ботанические интересы ограничиваются грибами? – спросила она.

– Мне нравятся все растения, и я собрал гербарий, состоящий из огромного количества цветов, листьев, папоротников и всего такого. Но грибы интереснее. Я делаю споровые отпечатки и немного рисую, – добавил он с довольным видом.

– Что такое споровые отпечатки?

– Прижимаешь нижний спороносный слой гриба к бумаге, и остается след. Он помогает определять грибы. А ботанические иллюстрации такие красивые. Такие цвета. Я могу… возможно…

– Возможно – что? – спросила она, когда Фрэнсис запнулся.

Он сжал в левой руке красный платок:

– Может, вы как-нибудь захотите посмотреть на споровые отпечатки? Уверен, звучит не очень интересно, но, если вам станет скучно, это немного развлечет.

– Я была бы рада, спасибо, – ответила Ноэми, тем самым выручая его, поскольку парень, молча уставившийся на землю, кажется, позабыл все слова.

Он улыбнулся и осторожно накрыл корзинку. Туман поредел, пока они разговаривали, и теперь Ноэми видела могилы, деревья и кусты.

– Наконец-то я больше не слепа, – воскликнула Ноэми. – Солнечный свет! И воздух!

– Да. Вы можете добраться до дома сами, – ответил он с ноткой разочарования в голосе. – Впрочем, вы могли бы еще ненадолго составить мне компанию… Если не слишком заняты, – осторожно добавил он.

Несколько минут назад Ноэми не терпелось покинуть кладбище, но теперь оно выглядело тихим и спокойным. Даже туман казался приятным. Она не могла поверить, что испугалась. Наверное, увиденный ею силуэт был Фрэнсисом, бродящим в поисках грибов.

– Я покурю, – сказала она, вытащила сигарету и щелкнула зажигалкой.

Протянула пачку Фрэнсису, но тот покачал головой.

– Мама хочет поговорить с вами об этом, – сказал он с серьезным видом.

– Она снова скажет мне, что курение – это дурная привычка? – спросила Ноэми, затягиваясь и подняв голову.

Просчитанное движение. Ее шея становилась длиннее, и сама она становилась похожа на кинозвезду. Хьюго Дуартэ и другие парни млели.

Да, она была тщеславна. Но не считала это грехом. По ее мнению, она была похожа на актрису Кэти Хурадо, когда становилась в правильную позу, и, конечно, она всегда знала, в какую позу встать. О том, что она бросила занятия в театральной студии, Ноэми не жалела. Теперь она хотела быть Рут Бенедикт или Маргарет Мид[17].

– Возможно. Моя семья настаивает на определенных здоровых привычках. Никаких сигарет, никакого кофе, никакой громкой музыки или звуков, холодный душ, закрытые занавески, никакого сквернословия и…

– Почему?

– Так всегда было заведено в Доме-на-Горе, – просто ответил Фрэнсис.

– Кладбище кажется и то более живым, – заметила девушка. – Может, нам стоить наполнить фляжку виски и устроить вечеринку под той сосной? Я буду выпускать кольца дыма в вашу сторону, и мы попробуем найти галлюциногенные грибы. А если окажется, что они и правда вызывают похоть или безумие, и, как следствие, вы начнете кокетничать со мной, я буду совсем не против.

Она шутила. Любой бы понял, что это шутка, но не Фрэнсис. Теперь он побледнел, а не покраснел.

– Моя мама скажет, что это неправильно, предлагать… неправильно…

Он замолк, но продолжать и не нужно было. Святоша испытывает отвращение.

Ноэми представила, как он шепчется с матерью, слово «грязь» слетает с губ Флоренс, и ее сынок кивает, соглашаясь. Высшие и низшие расы, и Ноэми не относится к первой категории, ей не место в Доме-на-Горе, она не заслуживает ничего, кроме презрения.

– Мне все равно, что думает ваша мать, – сказала она, бросила сигарету и раздавила ее каблуком. – Я иду в дом. Вы такой скучный!

И действительно пошла, но через несколько шагов остановилась и оглянулась. Фрэнсис следовал за ней, как бычок на веревочке.

Ноэми вздохнула:

– Оставьте меня в покое. Мне не нужно показывать путь.

Парень наклонился и осторожно поднял гриб, на который она наступила. Гриб был шелковисто-белым, ножка отвалилась от шляпки.

– Разрушающий ангел, – пробормотал Фрэнсис, положив гриб на ладонь.

– Простите? – растерянно переспросила Ноэми.

– Ядовитый гриб. Споровый отпечаток белый, и этим его можно отличить от съедобного.

Он бросил гриб на землю и стряхнул грязь со штанов.

– Должно быть, я кажусь вам смешным, – тихо сказал он. – Смешной дурак, цепляющийся за юбку матери. Вы правы. Я не смею ее расстроить… и не смею расстроить дядю Говарда. Особенно его.

Парень посмотрел на Ноэми, и она поняла, что презрение в его взгляде адресовано не ей, а самому себе. Она почувствовала себя ужасно, вспомнив слова Каталины: «Ты способна оставлять глубокие шрамы на людях, когда не следишь за своим языком».

«Несмотря на весь твой ум, иногда ты не думаешь», – вот так сказала Каталина. В точку. Спрашивается, зачем она придумывает разные истории в голове, хотя парень ей и слова плохого не сказал.

– Нет, Фрэнсис. Это я дура, клоунесса. – Ноэми попыталась говорить легкомысленно, но надеялась, что Фрэнсис поймет ее правильно: они могут посмеяться и забыть эту глупую ссору.

Парень кивнул, но, кажется, ее слова не убедили его. Ноэми протянула руку, коснулась его пальцев, грязных от грибов.

– Правда, простите, – сказала она, в этот раз избегая беззаботного тона.

Он посмотрел на нее с серьезным видом и слегка потянул за руку. Но быстро отпустил руку и отступил назад:

– Боюсь, я вас испачкал… – Он снял платок с корзинки и протянул девушке.

– Да. – Ноэми взглянула на свои пальцы, испачканные землей. – Наверное, да.

Она вытерла руки и передала платок Фрэнсису. Тот убрал его в карман и поставил корзину на землю.

– Вам нужно возвращаться домой, – сказал он, отводя глаза. – А я еще пособираю грибы.

Понятно, он хочет, чтобы она ушла. Она не могла винить парня, если ему было неприятно ее общество.

– Ну ладно. Не дайте туману поглотить вас, – не удержалась от шутки девушка.

Вскоре Ноэми добралась до ворот кладбища. Прежде чем уйти, посмотрела назад. За завитками тумана силуэт Фрэнсиса был неясным. Да, должно быть, это его она заметила ранее… Но что-то подсказывало ей, что это был не Фрэнсис.

Это был разрушающий ангел, подумала она и мгновенно пожалела о такой странной мрачной мысли. Правда, что с ней не так в этот день?

Зайдя на кухню, Ноэми увидела, как Чарльз подметает пол старой метлой. Она улыбнулась, приветствуя его, – никакого ответа. Зашла Флоренс. На ней были серое платье и двойные нити жемчуга на шее. Волосы убраны наверх.

– Наконец-то вот и вы, – строго сказала женщина. – Где вы были? Я вас искала. – Она опустила взгляд. – У вас грязные туфли. Снимите немедленно.

– Простите, – сказала Ноэми, сняла туфли и взяла их в руку.

– Чарльз, возьми и вычисти их! – приказала Флоренс.

– Я сама могу. Никаких проблем.

– Пусть это сделает он.

Чарльз отложил метлу в сторону и подошел к девушке.

– Мисс, – произнес он одно лишь слово.

– О… – Ноэми передала ему туфли.

Мужчина взял их, схватил щетку с полки и, сев на стул в углу комнаты, начал счищать грязь с каблуков.

– Ваша кузина искала вас, – сказала Флоренс.

– С ней все в порядке? – спросила Ноэми, заволновавшись.

– Все хорошо. Ей было скучно, и она хотела с вами поговорить.

– Я могу сразу же пойти к ней наверх, – ответила Ноэми, быстро ступая ногами в чулках по холодному полу.

– Нет необходимости, – заметила Флоренс. – Сейчас она спит.

Ноэми уже вышла в коридор. Она оглянулась на Флоренс, направляющуюся к ней, и пожала плечами.

– Возможно, вы подниметесь к ней попозже? – произнесла женщина и поджала губы.

– Да, я так и сделаю, – ответила Ноэми.

Она почувствовала досаду от того, что ушла на прогулку, когда была нужна Каталине.

10

По утрам Флоренс или кто-то из служанок поднимался, чтобы принести Ноэми поднос с завтраком. Девушка пыталась заговорить со служанками, но они отвечали кратко: «да» и «нет». Всегда, когда Ноэми встречалась с прислугой Дома-на-Горе – Лиззи, Чарльзом или Мэри, – они опускали взгляд, будто притворялись, что Ноэми не существует.

Тихий дом с задернутыми занавесками был похож на платье с каймой из свинца. Все ощущалось тяжелым, даже воздух – в коридорах висел затхлый запах. Ноэми казалось, что она находится в церкви, где нужно говорить тихо и преклонять колена. Тут все ходили на цыпочках, словно монахи, принявшие обет молчания.

Однако этим утром привычный ритуал был нарушен. В ее дверь тихо постучали три раза. Никто не вошел, и, когда стук повторился, Ноэми открыла дверь. К своему удивлению, она увидела Фрэнсиса с подносом.

– Доброе утро, – поздоровался он.

– Привет, – улыбнулась девушка. – Что, сегодня слуг не хватает?

– Я сам предложил маме помочь с подносом. Она занята дядей Говардом. Вчера ночью у него болела нога, а когда у него что-то болит, он обычно в плохом настроении. Куда поставить?

– Вон туда. – Ноэми показала на стол.

Фрэнсис осторожно опустил поднос. Потом засунул руки в карманы и смущенно кашлянул.

– Я тут думал, может, вы захотите сегодня посмотреть на споровые отпечатки? То есть… если вам больше нечем заняться, – добавил он.

Это была отличная возможность попросить подвезти ее в город. Они немного поговорят, и он точно сделает так, как она просит.

– Подождите, я поговорю со своим секретарем. У меня очень насыщенное расписание, – игриво ответила девушка.

Фрэнсис улыбнулся:

– Встретимся в библиотеке? Скажем, через час?

– Отлично.

* * *

Ноэми оживилась – поход в библиотеку станет чем-то вроде выхода в свет. Она сменила платье в горошек на другое, с квадратным воротником. У нее не было подходящего болеро, и стоило бы надеть белые перчатки, но, учитывая, куда она собиралась, маленькую ошибку вряд ли заметят и опишут в светской хронике.

Расчесывая волосы, Ноэми гадала, чем сейчас занимаются ее родственники и друзья. Несомненно, ее брат все еще по-детски капризничает со своей сломанной ногой. Роберта, скорее всего, пытается анализировать с психологической точки зрения круг своих приятелей – о, это ее любимое занятие, а Хьюго Дуартэ… ну он уж точно нашел себе другую подружку для концертов и вечеринок. На секунду эта мысль задела ее. По правде сказать, Хьюго был хорошим танцором и отличным компаньоном на светских мероприятиях.

Спускаясь по лестнице, Ноэми позабавилась, представив вечеринку в Доме-на-Горе. Без музыки, конечно. Танцевать придется в тишине, и все будут одеты в серое и черное, словно на похоронах.

Коридор, ведущий в библиотеку, был украшен большим количеством фотографий, а не картин, как на втором этаже. Однако рассмотреть их было трудно, потому что коридор тонул в полумраке. Пришлось бы взять фонарик или свечу, чтобы увидеть хоть что-то.

У нее появилась идея. Она зашла в библиотеку и раздвинула портьеры. Свет, заструившийся через открытую дверь, осветил участок стены, и теперь фотографии можно было разглядеть.

Лица казались странно знакомыми, вероятно, потому, что все Дойлы были похожи. Она узнала Алису, стоящую почти в той же позе, что и на портрете. Узнала Говарда Дойла, молодого, еще без морщин.

На одной из фотографий была женщина с высокой прической. Она смотрела на Ноэми огромными глазами. Они были примерно одного возраста. Из-за поджатых губ лицо женщины казалось грустным. Ноэми приблизилась к фотографии, прищурилась…

– Надеюсь, я не заставил вас ждать, – сказал Фрэнсис, приближаясь к ней. Под мышками он держал деревянную коробку и книгу.

– Совсем нет, – сказала Ноэми. – Вы знаете, кто это?

Фрэнсис взглянул на фотографию.

– Это моя кузина Рут, – ответил он после небольшой заминки.

– Я слышала о ней.

Ноэми никогда раньше не видела лицо убийцы. У нее не было привычки просматривать криминальную хронику. Она вспомнила слова Вирджиля о том, что пороки отпечатываются на лицах. Но юная женщина на фотографии действительно казалась грустной, может, недовольной, но не убийцей.

– Что вы слышали? – спросил Фрэнсис.

– Она убила нескольких человек, а потом саму себя.

Фрэнсис поставил коробку на пол, его взгляд стал отстраненным.

– Ее кузен Майкл. – Он показал на фотографию молодого человека, стоявшего навытяжку. На голове осторожный пробор, на груди цепочка от часов, в левой руке перчатки, глаза кажутся почти бесцветными. – А это Алиса, ее мать.

Затем он перешел к фотографии женщины со светлыми волосами, убранными в высокую прическу, и мужчины в темном пиджаке.

– Дороти и Лиланд. Ее тетя и дядя, мои дедушка и бабушка.

Фрэнсис замолк. Сказать было нечего. Литания по погибшим уже прочитана. Майкл, Алиса, Дороти, Лиланд и сама Рут покоятся на кладбище за домом, их гробы собирают паутину и пыль. Мысль о вечеринке без музыки и траурных одежд теперь показалась уместной.

– Почему она так поступила? – спросила Ноэми.

– Я еще не родился, когда это случилось, – быстро ответил Фрэнсис, отворачиваясь.

– Но вам же должны были что-то сказать, должна же быть…

– Говорю же, я еще не родился тогда. Кто знает? Это место может свести с ума кого угодно, – сердито заметил он.

Голос Фрэнсиса прозвучал слишком громко в тихом коридоре. Он словно отскакивал от стен и, возвращаясь, царапал кожу. Это напугало Ноэми и, кажется, подействовало на парня. Он поднял плечи и сжался, пытаясь стать меньше.

– Простите, – сказал он. – Не стоило повышать голос. Здесь звук хорошо разносится. Я был груб.

– Нет, это я была груба. Понимаю, почему вы не хотите говорить о таком.

– Может, в другой раз я и расскажу вам…

Теперь его голос был мягким, как бархат, как и тишина вокруг. Возможно, после того, как прогремели выстрелы, повисла такая же бархатная тишина.

У тебя изощренный ум, пожурила Ноэми саму себя. Неудивительно, что тебе снятся ужасные вещи.

– Ну и что там насчет отпечатков? – спросила она, желая поскорее сбежать от этой мрачности.

Они прошли в библиотеку, и Фрэнсис разложил на столе сокровища из коробки. Листы бумаги с коричневыми, черными и фиолетовыми пятнами. Они напомнили Ноэми рисунки Роршаха[18], которые Роберта, ее подруга, большая поклонница Юнга, показывала ей. Отпечатки рассказывали историю так же четко, как и ее имя, написанное на доске мелком.

Фрэнсис показал ей засушенные растения, с любовью собранные в альбоме. Папоротники, розы, ромашки – все аккуратно подписано. Безупречный почерк заставил Ноэми устыдиться своего собственного. Она подумала, что ее мама была бы в восторге от Фрэнсиса, учитывая его аккуратность и организованность.

Она ему так и сказала, а потом добавила, что монашки в ее школе ставили бы его в пример.

– Я всегда застревала на «верую в Святого Духа». Не могла назвать все символы. Там была голубка и, может, облако или святая вода, а остальное я забывала.

– Огонь, который обращает все, к чему прикасается, – помог ей Фрэнсис.

– Сказала же, монашки обожали бы вас.

– Уверен, они и вас любили.

– Нет. Все говорят, что любят меня, но это дежурные слова. Никто не скажет, что ненавидит Ноэми Табоада. Было бы грубо говорить такое, пока жуешь канапе. О таком шепчутся в прихожей.

– Значит, в Мехико на вечеринках вы проводите время, чувствуя, что за вашей спиной шепчутся?

– Я пью шампанское, это здорово отвлекает.

– О да, конечно. – Он засмеялся, опираясь о стол и глядя на споровые отпечатки. – Должно быть, ваша жизнь очень увлекательна.

– Не знаю. Но, наверное, я хорошо провожу время.

– Чем вы занимаетесь, кроме вечеринок?

– Ну, я посещаю университет, и на это уходит много времени. Но вы спрашиваете, чем я занимаюсь в свободное время? Мне нравится музыка. Я часто хожу в филармонию. Чавес, Ревуэльтас, Лара – есть столько чудесной музыки. Я даже сама немного играю на пианино.

– Правда? – спросил он, искренне пораженный. – Это чудесно.

– Я не играю в филармонии.

– Да? Ну, все равно звучит интересно.

– Нет. Это так скучно. Без конца играть гаммы и пытаться попасть по правильным клавишам. Я ужасна! – объявила она, как было принято в ее кругу. Казаться сильно увлеченной чем-то вульгарно.

– Это неправда. Совсем нет, – быстро произнес Фрэнсис.

– Вы не должны так говорить. Не так. Вы говорите слишком искренне. Разве вы не знаете правил? – спросила она.

Парень пожал плечами, словно извиняясь, что не в силах соответствовать ее хорошему настроению. Он был застенчивым и странным. И Ноэми он нравился не так, как нравились знакомые парни, не так, как Хьюго Дуартэ, который хорошо танцевал и походил на Педро Инфанте. Чувство к Фрэнсису было теплее, искреннее.

– Теперь вы посчитаете меня избалованной, – заметила она, и прозвучало это намеренно уныло, потому что в действительности ей хотелось нравиться ему, и это не было игрой.

– Совсем нет, – ответил Фрэнсис с той же обезоруживающей честностью, вертя в руках листок со споровыми отпечатками.

Ноэми наклонилась вперед. Их глаза встретились.

– Давайте поспорим, что через минуту вы так подумаете, потому что я хочу попросить об одолжении, – сказала она, думая о поездке.

– Об одолжении?

– Завтра я хочу поехать в город, а ваша мать сказала, что мне нельзя брать машину. Я подумала, может, вы подвезете меня и заберете, скажем, через пару часов.

– Хотите, чтобы я отвез вас в город? – спросил Фрэнсис.

– Да.

Он отвел глаза, избегая встречаться с ней взглядом:

– Маме это не понравится. Она скажет, что для поездок вам нужна компаньонка.

– Я не ребенок.

– Я знаю.

Фрэнсис обошел стол, встал рядом с ней и посмотрел на папоротник в альбоме.

– Они попросили меня приглядывать за вами, – тихо сказал он. – Говорят, вы безрассудны.

– Наверное, вы согласны и считаете, что мне и правда нужна нянька, – фыркнула она.

– Думаю, вы можете быть безрассудны. Но, вероятно, я могу вам помочь, – сказал Фрэнсис чуть ли не шепотом, наклонив голову, словно собирался рассказать секрет. – Только нужно уехать пораньше, примерно в восемь, прежде чем все проснутся. И не говорите никому, что мы собираемся ехать.

– Не стану. Спасибо.

– Не за что, – ответил он. На этот раз его взгляд задержался на девушке на долгую минуту, прежде чем он вернулся на свое место. Видно было, что он нервничает.

«Сердце раненое и кровоточащее», – подумала Ноэми, и этот образ задержался у нее в голове. Анатомическое сердце, как в атласе, красное, с синеватыми венами и артериями. «Не скучай по мне, милая, я вернусь на автобусе…» – завертелась в голове песенка. Почему-то она вспомнила, как играла с кузиной в карты. Где бы их взять? Возможно, тогда у нее и Каталины найдется занятие, которое пробудит воспоминания о более приятных днях.

Дверь в библиотеку открылась, и зашла Флоренс. За ней следовала Лиззи с ведром и тряпкой.

Взгляд Флоренс холодно окинул Ноэми и остановился на сыне.

– Мама, я не знал, что ты сегодня собираешься убираться в библиотеке, – сказал Фрэнсис, засовывая руки в карманы.

– Если мы не будем за всем присматривать, дом развалится. Хотя некоторые и могут позволить себе праздность, другим приходится выполнять свои обязанности.

– Да, конечно. – Фрэнсис начал собирать свою коллекцию.

– Я буду рада присмотреть за Каталиной, пока вы прибираетесь здесь, – предложила Ноэми.

– Она отдыхает. И в любом случае с ней Мэри. Вам нет необходимости идти туда.

– И все же я бы хотела быть полезной, раз уж вы упомянули об этом, – сказала Ноэми с вызовом. Она не позволит Флоренс упрекать ее в безделье.

– Следуйте за мной! – отрезала Флоренс.

Прежде чем покинуть библиотеку, Ноэми бросила взгляд через плечо и улыбнулась Фрэнсису.

Флоренс провела девушку в столовую и показала на буфеты с выставленным в них серебром:

– Вас, кажется, заинтересовали эти предметы. Возможно, вы сможете отполировать их.

Коллекция серебра была внушительной, полки были заставлены подносами, чайными сервизами, тарелками и подсвечниками, пылящимися за стеклом. Нечего и надеяться справиться с такой задачей в одиночку, но Ноэми была настроена решительно:

– Если дадите тряпку и средство для полировки, я это сделаю.

Поскольку в столовой было темно, пришлось зажечь лампы и свечи. Сложнее всего было справляться с изделиями, украшенными эмалью. Сахарница оказалась настоящим вызовом, но было приятно видеть результаты своего труда.

Когда Флоренс вернулась, Ноэми полировала кубок в форме гриба. Основание кубка украшали крошечные листики и маленькие жучки. Может, Фрэнсис мог бы рассказать ей, похоже ли это на настоящий гриб, и если да, то на какой.

Женщина некоторое время наблюдала за Ноэми.

– А вы трудолюбивы.

– Как маленькая пчелка, когда у меня есть настроение, – позволила себе пошутить девушка.

Флоренс подошла к столу, пробежалась взглядом по предметам, затем подняла один из кубков и покрутила в пальцах:

– Думаю, вы заслуживаете мою похвалу. Справиться с этим было не так-то просто.

– Я бы предпочла уважение. Не похвалу.

– Зачем вам мое уважение?

Ноэми промолчала.

Мать Фрэнсиса смотрела на серебро чуть ли не с благоговением. Ноэми сияющие вещички также впечатляли, жаль, что все это снова запрут в шкаф до следующей чистки. Но к чему такие горы серебра, если его не используют? Она вспомнила Эль-Триунфо. У людей в городе так мало всего. Будь у них серебро, они бы не хранили его запертым на полках.

– В основном все это сделано из серебра с наших шахт, – сказала Флоренс. – Представляете, сколько серебра производили наши шахты. Боже, как же это поражало! Мой дядя когда-то привез все эти машины, все знания, чтобы шахты работали. Дойл – значимое имя. Не думаю, что вы представляете, как повезло вашей кузине стать частью нашей семьи. Быть Дойлом – значит быть кем-то.

Ноэми подумала о рядах старых фотографий в коридоре. Быть Дойлом значит быть кем-то? Получается, что Каталина была никем до того, как приехала в Дом-на-Горе? И Ноэми Табоада тоже часть безликой толпы?

Должно быть, Флоренс заметила скептицизм на лице девушки и нахмурилась.

– О чем вы говорите с моим сыном? – внезапно спросила она, снова складывая руки на груди. – В библиотеке. О чем вы там говорили?

– О споровых отпечатках.

– И все?

– Ну, я и не вспомню. Но о споровых отпечатках – совершенно точно.

– Вы ведь и о Мехико говорите, наверное?

– Иногда говорим, – ответила Ноэми.

Если Говард напоминал ей насекомое, палочника, то Флоренс – насекомоядное растение, собирающееся проглотить муху. У брата Ноэми когда-то была венерина мухоловка. В детстве это растение ее немного пугало.

– Не нужно забивать голову моего сына всякими идеями! – отрезала Флоренс. – Вы только больно ему сделаете. Фрэнсис доволен жизнью здесь. Ни к чему ему слушать о вечеринках, о музыке и выпивке… и еще о каких-то фривольностях.

– Буду рада обсуждать с ним темы, заранее согласованные с вами. Возможно, мы притворимся, что других городов, кроме Эль-Триунфо, просто не существует, – сказала Ноэми. Хотя Флоренс и пугала ее, девушка не собиралась прятаться в углу, как ребенок.

– Вы нахальны, – усмехнулась Флоренс. – И думаете, что обладаете особой властью, потому что даже мой дядя считает, будто у вас милое личико. Но это не власть. Это скорее помеха.

Женщина склонилась над столом, глядя на огромный прямоугольный поднос, украшенный по краю цветочными венками. Гладкая серебряная поверхности исказила ее лицо. Она пробежала пальцем по краю подноса, касаясь цветов.

– В юности я считала, что мир за пределами этого места многообещающий и чудесный. Я даже на какое-то время уехала отсюда и встретила весьма привлекательного молодого человека. Я думала, он заберет меня, все изменит, изменит меня, – неожиданно сказала Флоренс, и на мгновение ее лицо смягчилось. – Но противиться нашей природе нельзя. Мне было предначертано жить и умереть в Доме-на-Горе… Оставьте Фрэнсиса в покое. Он смирился со своей участью. Так легче. – Голубые глаза женщины уставились на Ноэми. – Я сама уберу серебро, ваша помощь мне больше не нужна, – объявила она, заканчивая разговор.

Ноэми вернулась в свою комнату. Она снова подумала о сказках Каталины. Однажды в башне сидела принцесса, однажды принц спас ее из башни… Вероятно, есть заклятия, которые никогда не разрушаются.

11

Во сне Ноэми услышала громко стучащее сердце, оно звало ее.

Она осторожно вышла из комнаты и нашла то место, где пряталось сердце. Почувствовала его под рукой, когда коснулась стен, почувствовала, как обои становятся горячими, словно напряженные мышцы, а пол под ней вдруг стал мокрым и мягким. Она поняла – это была рана. Огромная рана, на которую она наступила, и стены тоже были ранами. Обои отслаивались, открывая под ними больные органы вместо кирпича или досок. Вены и артерии, забитые секретами.

Ноэми следовала за биением сердца и красной нитью на ковре. Похожа на царапину. Алая линия. Линия крови. Потом она остановилась посреди коридора и увидела, что на нее смотрит женщина.

Рут, девушка с фотографии… В белом пеньюаре, волосы подобны золотому нимбу, совершенно бескровное лицо. Стройная алебастровая колонна во мраке дома. В руках она держала винтовку и смотрела на Ноэми.

Ноэми приблизилась. Они пошли вместе, бок о бок. Их движения казались синхронными, даже дышали они в одном ритме. Рут убрала прядь волос с лица, и Ноэми поступила точно так же.

Стены светились тусклым фосфоресцирующим светом, ковер под ногами казался топким. Ноэми заметила отметки на стенах – следы пушистой плесени, словно дом был перезрелым фруктом.

Сердце продолжало биться все сильнее.

Оно качало кровь и стонало, и билось так громко, что Ноэми казалось, она сейчас оглохнет.

Рут открыла дверь. Ноэми поняла, что бьющееся сердце находится внутри.

Она увидела человека на кровати. То есть не совсем человека. Какая-то раздутая версия – словно он утонул и тело поднялось на поверхность. Бледная кожа испещрена голубыми венами, на руках, ногах и животе цвели язвы. Гнойник, не человек. Дышащий гнойник – его грудь подымалась и опадала.

Мужчина не мог быть живым, но, когда Рут открыла дверь, он сел на кровати и протянул к ней руки, словно умоляя об объятиях.

Ноэми осталась у двери, но Рут подошла к кровати, стояла у изножья и смотрела на мужчину.

Затем Рут подняла винтовку, и Ноэми отвернулась. Она не хотела этого видеть. Но, даже отвернувшись, она услышала ужасный грохот выстрела, за которым последовал приглушенный вскрик мужчины, сменившийся стоном.

Почему он стонет? – подумала она. – Он должен быть мертв.

Она посмотрела на Рут, которая прошла мимо нее и теперь стояла в коридоре.

– Мне не жаль, – сказала Рут, прижала дуло винтовки к подбородку и спустила курок.

Брызнула кровь, оставившая темное пятно на стене. Ноэми видела, как Рут падает, как ее тело изгибается, подобно сломанному стеблю цветка. Однако самоубийство нисколько не взволновало ее. Она чувствовала, что так и должно быть, она чувствовала утешение и даже подумывала улыбнуться.

Но улыбка застыла на губах, когда в конце коридора она увидела фигуру, наблюдающую за ней. Золотое пятно… это была та же женщина с пятном вместо лица. Все ее тело шло рябью, казалось жидким. Женщина понеслась к Ноэми с широко открытым ртом, хотя у нее не было рта, словно собираясь проглотить ее заживо.

Вот теперь Ноэми испугалась. Подняла ладони в отчаянии, желая отгородиться…

Жесткая ладонь на ее руке заставила подпрыгнуть.

– Ноэми, – произнес Вирджиль.

Она быстро оглянулась назад, потом снова посмотрела на мужчину, пытаясь понять, что произошло.

Вирджиль держал в правой руке масляную лампу. Лампа была с узорами на стекле молочно-зеленого цвета. Они стояли посреди коридора.

Ноэми непонимающе уставилась на Вирджиля. Та женщина… она была тут секунду назад, но вдруг пропала! Пропала, и вместо нее стоял Вирджиль в мягком бархатном халате с узором из золотистых виноградных лоз.

Ноэми была в ночной рубашке. Руки у нее были голые. Она почувствовала себя обнаженной и обхватила плечи.

– Что происходит? – спросила она.

– Ноэми, – ее имя соскользнуло с губ Вирджиля подобно шелку, – ты бродила во сне. Будить бродящего во сне нельзя. Говорят, из-за этого человек может пережить сильный шок. Но я боялся, что ты навредишь себе. Я напугал тебя?

Ей понадобилась минута, чтобы осознать сказанное им.

Она покачала головой:

– Нет. Это невозможно. Со мной давно такого не было. С детства.

– Может, ты не замечала?

– Я бы заметила.

– Несколько минут я шел за тобой, пытаясь решить, будить тебя или нет.

– Я не брожу во сне.

– Значит, я ошибся, и ты просто гуляла в темноте, – прохладным тоном произнес Вирджиль.

Она чувствовала себя глупо, стоя в коридоре в ночной рубашке и глядя на него. Ей не хотелось спорить с Вирджилем, он был прав. Надо поскорее вернуться в свою комнату. Здесь, в коридоре, слишком холодно и темно, словно в животе монстра.

В кошмаре она и была в животе, разве нет? Нет… В клетке, сделанной из плоти. Вот что она видела, и, может, если она попробует коснуться стен прямо сейчас, они снова всколыхнутся под ее ладонью.

Ноэми пробежалась рукой по волосам:

– Ладно. Может, я и бродила во сне. Но…

И тут девушка услышала гортанный стон из своего сна, низкий, но ясный.

– Что это? – спросила она, с испугом посмотрев на мужчину.

– Мой отец болен. Старая рана полностью не зажила, и ему больно. У него трудная ночка, – ответил Вирджиль.

Он подкрутил пламя лампы, и свет стал ярче. Теперь Ноэми могла видеть обои с цветочным узором. Поверхность портили еле заметные следы плесени.

Сердце за стенами не стучало.

Черт, днем Фрэнсис говорил ей что-то о болезни Говарда. Но она что, находится в другой части дома, у спальни старика? Допустим, она могла сделать пару шагов за дверь своей комнаты, но не пройти из одного конца дома в другой.

– Может, стоит вызвать врача? – спросила она.

– Как я уже объяснял, иногда у отца боли. Мы к этому привыкли. Доктор Камминз осматривает его, когда приезжает, но мой отец просто старый человек. Простите, если он напугал вас.

Старый, да. Они приехали сюда в 1885 году. Даже если Говард Дойл был тогда молодым мужчиной, прошло почти семьдесят лет. Сколько же ему? Девяносто? Ближе к сотне? Должно быть, он был уже почти что стариком, когда родился Вирджиль. Ноэми снова потерла плечи.

– О, вы, наверное, замерзли, – сказал Вирджиль, поставил масляную лампу на пол и начал развязывать халат.

– Я в порядке.

– Нет, наденьте.

Он накинул халат на плечи девушки. Халат оказался большим – Вирджиль был высоким, в отличие от нее. Ноэми равнодушно относилась к высоким мужчинам, она просто пробегала по ним взглядом. Но в эту секунду она почувствовала себя неуютно, все еще взволнованная этим дурацким сном. Девушка запахнула полы халата и опустила взгляд на ковер.

Вирджиль поднял лампу:

– Я провожу вас в комнату.

– Не нужно.

– Нужно. Иначе вы можете упасть в темноте. Здесь ведь очень темно.

И снова он был прав. Коридор освещало несколько тусклых лампочек, но между ними царили большие пространства тьмы. Свет лампы Вирджиля был жутковато-зеленым, но, с другой стороны, это все равно свет. Ноэми уже не сомневалась, что этот дом населен призраками. Она была не из тех, кто боится скрипов в ночи, но именно в эту секунду ощущала присутствие злых существ, как в историях Каталины.

Пока они шли, Вирджиль молчал, и хотя от каждого скрипа половицы Ноэми вздрагивала, это было лучше, чем разговаривать с ним. Она просто не смогла бы болтать в такой момент.

Я как ребенок, подумала она. Боже, брат посмеялся бы, увидев ее сейчас. Рассказал бы всем, что Ноэми теперь почти верит в Эль Кукуя[19]. Мысли о брате, семье, о Мехико были приятными. Они согревали лучше, чем халат.

Добравшись наконец до своей комнаты, Ноэми перевела дух. Она вернулась. Все хорошо.

– Если хотите, можете оставить лампу себе, – сказал Вирджиль.

– Нет. Тогда вы споткнетесь в темноте. Минутку, – сказала она и потянулась к полке у двери, где оставила подсвечник с херувимом. Взяла коробку спичек и зажгла свечу. – Да будет свет. Видите? Все хорошо.

Она собралась снять халат, но Вирджиль остановил ее, положив руку на плечо:

– Вам идет моя одежда.

Такой комментарий был неприличным. При солнечном свете, в присутствии других людей он мог бы сойти за шутку. Однако ночью, да еще таким интимным тоном… Ну нет. Как ни странно, Ноэми поняла, что не может ответить. «Не выставляйте себя дураком», – собиралась она сказать. Или даже: «Мне не нужна ваша одежда». Но не сказала ничего, потому что его комментарий был, если подумать, не так уж и плох, и к тому же не хотелось начинать ссору посреди темного коридора из-за ерунды.

– Ну, тогда доброй ночи, – сказал Вирджиль, делая шаг назад.

Он улыбнулся, держа лампу на уровне глаз. Вирджиль был привлекательным мужчиной, и улыбка была приятной – может быть, чуть дразнящей, – но в выражении его лица было нечто такое, что никак не вязалось с улыбкой. Ноэми это не понравилось. Внезапно она вспомнила свой сон, раздувшегося мужчину в кровати… И кажется, в глазах Вирджиля снова появился этот оттенок, блеск золота среди голубого.

Девушка заморгала и уставилась в пол.

– Вы не пожелаете мне доброй ночи? – изумленно спросил Вирджиль. – И никаких спасибо? Это было бы грубо с вашей стороны.

Ноэми подняла глаза:

– Спасибо.

– Получше закройте дверь, а то опять начнете бродить по дому, Ноэми.

Вирджиль снова подкрутил лампу. Его глаза были голубыми, без всякого намека на золото. Он взглянул на нее и, отступив от двери, пошел по коридору. Ноэми наблюдала, как плывет зеленое свечение, потом дом погрузился во тьму.

12

Насколько же дневной свет все меняет! Ночью, вернувшись в комнату, Ноэми натянула покрывало до подбородка, борясь со страхом. А теперь, глядя на небо через окно, она считала произошедшее разве что неловким.

Ее комната при открытых портьерах казалась не особо ухоженной и унылой, но вряд ли в ней прятались призраки.

Привидения, проклятия, пфф!..

Ноэми надела блузку с длинными рукавами бледно-кремового цвета и темно-синюю юбку со встречной складкой, а туфли выбрала без каблуков. Вниз она направилась раньше назначенного времени. Побродила по библиотеке, остановилась перед полками с томами по ботанике. Наверное, Фрэнсис получил свои знания о грибах, перелистывая вот эти изъеденные молью и плесенью страницы.

Вскоре появился Фрэнсис.

Этим утром он был молчалив, и Ноэми не стала его теребить. Она вертела в руках сигарету, но пока не зажигала. Ей не нравилось курить на пустой желудок.

Фрэнсис довез ее до церкви, и Ноэми решила, что, наверное, именно здесь они каждую неделю оставляли и Каталину, когда ее кузина еще ходила в город.

– Я заберу тебя в полдень, – сказал он. – Времени хватит?

– Да, спасибо, – ответила Ноэми.

Он кивнул ей и уехал.

Девушка сразу направилась к домику знахарки. Женщины, стиравшей белье в прошлый раз, не было видно, бельевую веревку покачивал ветерок. Городок еще спал. Однако Марта Дюваль уже бодрствовала: она выставляла тортильи подсохнуть на солнце, несомненно, для приготовления чилакилес.

– Доброе утро, – поздоровалась Ноэми.

– Привет. – Пожилая женщина улыбнулась. – Ты вернулась вовремя.

– Лекарство готово?

– Да. Заходи.

Ноэми зашла в кухню и села за стол. Попугая не было видно, фигурки святых никуда не делись.

Марта Дюваль вытерла руки о фартук, открыла шкафчик, вытащила маленькую бутылочку и поставила перед Ноэми:

– Одной столовой ложки перед сном для нее достаточно. В этот раз я сделал настойку посильнее, но и от двух ложек вреда не будет.

Ноэми подняла бутылочку и посмотрела на свет:

– И это поможет Каталине заснуть?

– Поможет, да. Но не решит все ее проблемы.

– Потому что дом проклят.

– Семья, дом… – Марта пожала плечами. – Разницы нет, разве не так? Проклятие, оно и есть проклятие.

Ноэми провела ногтем по стеклу.

– Вы знаете, почему Рут Дойл убила свою семью?

– Тут много ходило слухов… У вас есть еще сигареты?

– Они быстро закончатся, если я не буду их беречь.

– Бьюсь об заклад, вы собирались купить еще.

– Не думаю, что такие здесь можно купить, – ответила Ноэми. – У вашего святого вкус к дороговизне. А где, кстати, попугай?

Ноэми вытащила пачку «Голуаза» и передала Марте, та положила ее рядом с фигуркой святого:

– Все еще в клетке под одеялом. Спит. Я расскажу вам о Бенито. Хотите кофе? Без кофе неправильно рассказывать истории.

– Конечно, – кивнула Ноэми. Она не была голодна, но, возможно, кофе разбудит ее аппетит. Вот ведь дела…

Ее брат обычно шутил, что она завтракает так, словно еда вот-вот выйдет из моды и надо наесться впрок, но последние два дня Ноэми едва прикасалась к завтраку. Не то чтобы она и вечером много ела… И она не особо хорошо себя чувствовала. Так бывает, когда простудишься и вот-вот заболеешь. Но и простуженной она не была. Марта Дюваль поставила кипятить воду, поискала в ящиках и нашла жестяную банку. Когда вода закипела, она разлила ее в две оловянные кружки, добавила кофе и поставила кружки на стол. В доме сильно пахло розмарином, и его запах приятно смешивался с ароматом кофе.

– Я сама пью так, но, может, хотите сахар?

– Нет, спасибо, и так нормально, – ответила Ноэми.

Марта села и взяла чашку.

– Вам короткую версию или длинную? Длинная – значит погрузиться немного в прошлое. Если хотите узнать о Бенито, вам нужно узнать и об Аурелио. Вот так, если нужна вся история.

– Ну, у меня кончаются сигареты, – улыбнулась Ноэми, и Марта подмигнула ей:

– Ладно, слушай. Когда здешняя шахта снова открылась, это было настоящим событием. Мистер Дойл привез работников из Англии, но их было недостаточно. Одни – в шахте, другие занимались постройкой дома, всего человек шестьдесят.

– А кто до этого управлял шахтой?

– Испанцы. Но это было очень давно. Так что люди радовались, что шахта снова открылась. Это означало, что у местных появится работа. Некоторые даже приезжали из других районов, надеясь получить ее. Знаете ведь, как бывает. Где шахта, там деньги, и город развивается. Но люди сразу стали жаловаться. Работа была тяжелой, а мистер Дойл был суров.

– Он плохо обращался с работниками?

– Рассказывали, как с животными. Немного лучше было тем, кто строил дом. По крайней мере, они не сидели в дыре под землей. Мексиканцев он вообще не щадил. И мистер Дойл, и его брат гавкали как псы.

Фрэнсис показывал Лиланда, брата Говарда, на фотографиях, но Ноэми не могла вспомнить, как он выглядит. В любом случае у всех членов семьи были схожие черты лица. «Внешность Дойлов» – она так это называла. Как переходящая от поколения к поколению челюсть Габсбургов, но Дойлов, в отличие от Габсбургов, нельзя было назвать несимпатичными.

– Говард Дойл хотел, чтобы дом построили как можно быстрее, и ему нужен был огромный сад в английском стиле, с розами. Он даже привез из Европы коробки, наполненные землей, чтобы цветы лучше укоренились. Вот так все и было, когда пришла болезнь. Сначала она настигла тех, кто занимался домом, а потом и шахтеров. Вскоре все лежали в лихорадке. У Дойла был врач, которого он привез с собой, как землю, но этот расчудесный доктор не особо помог. Почти все умерли. Больше всего шахтеров. Люди, работавшие в доме, тоже умерли, даже жена Говарда Дойла умерла, но по большей части умирали шахтеры.

– И тогда появилось английское кладбище, – сказала Ноэми.

– Да, именно, – кивнула Марта. – Потом болезнь ушла. Наняли новых рабочих. В основном брали людей из Идальго, да, но сюда стали приезжать и работавшие на других шахтах англичане, да и просто надеющиеся разбогатеть. Говорят, в Сакатекас много серебра? Ну, у нас было не хуже.

Дом к тому времени уже построили, наняли прислугу. Все шло не так уж и плохо. Дойл был суров, но платил вовремя, и шахтеры получали свою часть от добычи, как тут всегда было принято. Но мистер Дойл снова женился, и все пошло наперекосяк.

Ноэми вспомнила свадебный портрет второй жены Говарда: 1895 год. Алиса, похожая на Агнес. Алиса, младшая сестра. Теперь, когда Ноэми задумалась об этом, ей показалось странным, что Агнес обессмертили в мраморной статуе, а Алису – нет. Говард сказал, что едва знал первую жену. Хорошо, но вторая жена прожила с ним столько лет, родила ему детей… Что же, Говарду Дойлу она нравилась еще меньше первой жены? Или статуя ничего не значит, просто мемориал, созданный по капризу хозяина? Девушка постаралась вспомнить, была ли рядом со статуей табличка об Агнес. Кажется, нет, но могла и быть, она не особо присматривалась.

– Потом нахлынула новая волна болезни. В этот раз она была еще хуже. Люди мерли как мухи…

– Их хоронили в общей могиле? – спросила Ноэми, вспоминая слова доктора Камарильо.

Пожилая женщина нахмурилась:

– В общей могиле? Нет. Семьи местных забрали своих покойников на кладбище в городе. Но в шахте работало много людей, у которых не было родственников. Если у человека не было семьи, его хоронили на английском кладбище. Мексиканцам не ставили надгробия, даже простые кресты не ставили, вот почему люди стали говорить о массовых захоронениях. Но просто дыра в земле без венка и церковного обряда – тоже, считай, массовое захоронение.

Это была депрессивная мысль. Безымянные рабочие, похороненные в спешке… никто никогда не узнает, где и как оборвалась их жизнь. Ноэми опустила кружку и потерла запястье.

– В любом случае это была лишь одна из проблем. Хуже, что Дойл решил прервать традицию отдавать рабочим немного серебра вместе с зарплатой. Там работал один мужчина, звали его Аурелио. Он был из тех, кому не нравилось изменение, но, в отличие от других, жалующихся за спиной, он жаловался открыто.

– И что он говорил?

– Очевидное. Что рабочий лагерь дерьмовый. Что доктор, привезенный англичанином, никого не лечит и нужен нормальный врач. Что вдовам и сиротам ничего не остается, а Дойл набивает карманы богатством. Аурелио подговорил рабочих устроить забастовку.

– Они устроили?

– Да, устроили, – кивнула Марта. – Дойл считал, что сможет легко запугать рабочих, заставить их вернуться в шахту. Брат Дойла и его доверенные люди отправились к лагерю с ружьями и угрозами, но Аурелио и остальные дали им отпор. Они кидали камни. Брат Дойла только чудом спасся. Но вскоре после этого Аурелио нашли мертвым. Говорили, что он умер естественной смертью, но никто в это особо не верил. Однажды утром просто так умирает самый главный у шахтеров? Это казалось странным.

– Но ведь была эпидемия…

– Конечно да. Но люди, видевшие тело, говорили, что лицо Аурелио выглядело ужасно. Ты слышала о людях, умерших от страха? Так вот, говорили, что он умер от страха. Что глаза у него вываливались из орбит, а рот был открыт и что он походил на человека, увидевшего самого дьявола. Это всех напугало, и бастовать перестали.

Фрэнсис говорил о забастовках, но Ноэми не подумала расспросить поподробнее. Наверное, это можно исправить, но пока что она слушала Марту.

– Вы говорили, что Аурелио как-то связан с Бенито. Кто это?

– Терпение, девочка, из-за тебя я могу сбиться с мысли. В моем возрасте нелегко помнить, что, когда и как было. – Марта сделала несколько глотков кофе и снова заговорила: – Так на чем я остановилась? А, да. Шахта продолжила работать. Дойл снова женился, и жена родила ему девочку, Рут, а много лет спустя мальчика. У мистера Лиланда, брата Дойла, тоже были дети. Мальчик и девочка. Парень был помолвлен с мисс Рут.

– Ох уж эти поцелуи близких родственников, – сказала Ноэми, подумав о том, что челюсть Габсбургов тоже наследовалась неслучайно и для них все печально закончилось.

– Там было не так уж много поцелуев, думаю. В том-то и проблема. Вот здесь на сцене и появляется Бенито. Он был племянником Аурелио и устроился работать в дом. После забастовки прошло много лет, поэтому, наверное, Дойлу было все равно, что он родственник смутьяна. А может, просто не знал. В общем, Бенито работал в доме, ухаживал за растениями. К тому времени Дойлы вместо сада построили оранжерею.

У Бенито было много общего с погибшим дядей. Он был красивым и умным, но его беда в том, что он не умел держаться подальше от неприятностей. Его дядя устроил забастовку, а он поступил еще хуже – влюбился в мисс Рут, а та влюбилась в него.

– Думаю, ее отец был не в восторге, – вздохнула Ноэми.

Скорее всего, он говорил с дочерью о евгенике. О высших и низших расах. Ноэми представила, как мистер Дойл сидит у камина в своей комнате и отчитывает девушку, а та опустила глаза и смотрит в пол. У бедного Бенито не было и шанса. Однако странно, что Дойл настаивал на близкородственных браках, если уж он действительно интересовался евгеникой. Может, его вдохновлял Дарвин, который тоже женился на родственнице?

– Говорят, когда он узнал, то чуть не убил ее, – пробормотала Марта.

Теперь Ноэми представила, как Говард Дойл обхватывает тоненькую шейку. Сильные пальцы вонзаются в кожу, давят… бедная девушка не может протестовать, потому что ей не хватает воздуха. «Папа, не надо». Образ был таким ярким, что она на мгновение закрыла глаза, хватаясь рукой за стол.

– С тобой все в порядке? – спросила Марта.

– Да, – ответила Ноэми, открывая глаза и кивая. – Все в порядке. Просто немного устала.

Она глотнула кофе. Все еще теплый напиток был приятен, хотя и горьковат. Ноэми опустила чашку.

– Пожалуйста, продолжайте, – попросила она.

– Почти все уже рассказано. Рут наказали, Бенито исчез.

– Его убили?

Пожилая женщина наклонилась вперед, ее затуманенные глаза уставились на Ноэми.

– Еще хуже: исчез, внезапно. Говорили, он сбежал, потому что боялся того, что с ним может сделать Дойл. Но другие говорили, что Дойл просто заставил его исчезнуть.

Тем летом Рут должна была выйти замуж за Майкла, своего кузена, и исчезновение Бенито ничего не изменило. Никто его и не хватился по большому счету. Это происходило во время революции, на шахте работало мало народу, но все же шахта не закрывалась. Кто-то должен был следить за машинами, откачивать воду, чтобы штольни не затопило. Здесь у нас много дождей.

А в доме кому-то надо было менять белье, вытирать пыль с мебели, так что жизнь шла своим чередом. Говард Дойл заказал на свадьбу всякие безделушки, уж для негото исчезновение Бенито не имело значения. Но, очевидно, имело для Рут.

Никто точно не уверен, что произошло, но, говорят, она подсыпала снотворное в их еду. Не знаю, откуда она его достала. Девушка была умна, многое знала о растениях и медицине, так что, возможно, Рут сама и приготовила снотворное. Или, может, Бенито где-то раньше раздобыл… А может, сначала она собиралась усыпить семью и сбежать, но потом передумала, чего уж теперь гадать. В общем, когда Бенито исчез, она выстрелила в отца, пока он спал, – хотела отомстить за то, что он сделал с ее любовью.

– Но она убила мать и других, – заметила Ноэми. – Они-то при чем?

– Не знаю. Может, она и их винила. Может, сошла с ума. Они все там прокляты, говорю тебе, и дом ихний населен призраками. Ты либо глупа, либо слишком храбрая, если живешь в доме с привидениями.

«Мне не жаль», – вот что Рут сказала во сне. Она не испытывала угрызений совести, пока бродила по дому и стреляла в своих родственников? Но то, что приснилось Ноэми, не означало, что так и было на самом деле. Ноэми нахмурилась, глядя на кружку с кофе. Сделала несколько глотков – этот кофе, казалось, не убывал.

– Суть в том, что мало что можно поделать с домами, населенными призраками, – сказала Марта. – Ты что-нибудь слышала о mal de aire?

– Злой воздух? Да, слышала, – кивнула Ноэми. – Это места, где чувствуешь себя плохо.

– Верно. Проклятые места. Места, где сам воздух тяжелый, потому что пропитан злом. Иногда это связано со смертью, может, с чем-то другим, не знаю… Дом-на-Горе весь пропитан этим воздухом, – закончила Марта Дюваль.

Словно кормишь животное мареной: кости окрашиваются красным, и все внутри становится багровым, – подумала девушка.

Пожилая женщина поднялась и начала открывать кухонные ящики. Извлекла из недр браслет из бусинок и протянула Ноэми. Бусинки были голубые и белые, и одна большая – черная.

– Это против сглаза.

– Да, я знаю, – сказала Ноэми, она и раньше видела такие браслеты, но считала их безделушками.

– Эта вещица тебе поможет. И я попрошу святых присматривать за тобой.

Не желая обижать Марту, она надела браслет на запястье. Потом открыла сумочку и положила туда бутылочку со снадобьем.

– Спасибо вам за все, – сказала она, прощаясь.

По пути к центру города Ноэми думала о том, что узнала о Дойлах. Но как это связано с Каталиной? Она пришла к выводу, что призраки, о которых говорила кузина, скорее всего, результат лихорадки. А то, что видела она сама… ну подсознание может выкинуть и не такие шутки. Страх предыдущей ночи прошел, осталось только неприятное послевкусие.

Ноэми подняла рукав кардигана и снова потерла запястье. Иногда оно ужасно зудело. Она увидела, что на коже появилась тонкая красная полоса, словно она обожглась. Девушка нахмурилась.

Клиника доктора Камарильо располагалась неподалеку, и Ноэми решила зайти. Ей повезло, у него не было пациентов. Доктор сидел и ел пирог. На нем был однобортный твидовый пиджак. Увидев Ноэми, он быстро положил пирог на тарелку и вытер рот платком.

– Приехали развеяться? – спросил он.

– Вроде того, – улыбнулась Ноэми. – Я прервала ваш завтрак?

– Ничего страшного, учитывая, что он не особо вкусный. Сам приготовил, и получилось ужасно. Как ваша кузина? Для нее ищут специалиста?

– Боюсь, ее муж не считает, что ей нужен специалист, Артура Камминза им достаточно.

– Думаете, поможет, если я поговорю с ним?

Ноэми покачала головой:

– Честно говоря, станет только хуже.

– Жаль. Ну а вы как?

– Не знаю. У меня тут сыпь. – Ноэми показала запястье.

Доктор Камарильо внимательно осмотрел кожу.

– Странно, – сказал он. – Такое впечатление, что вы вступили в контакт с Mala mujer, но Mala mujer здесь не растет. Вы страдаете аллергией?

– Нет. Мама говорит, что я до неприличия здоровая. В ее детстве считалось модным страдать от аппендицита, и, как она рассказывала, девушки садились на диету из глистов.

– Наверное, она шутила, – засмеялся доктор Камарильо.

– Надеюсь. Значит, у меня аллергия на что-то? На какое-то растение?

– Может быть. Давайте я вам наложу успокаивающую мазь.

Ноэми помыла руки в маленькой раковине в углу, доктор нанес цинковую мазь и перебинтовал запястье. Баночку с мазью он дал ей с собой.

– Чтобы воспаление ушло полностью, нужно несколько дней. Меняйте каждое утро повязку, – сказал он, провожая ее к выходу. – Через неделю все должно быть хорошо. Приезжайте, если не станет лучше.

– Спасибо, – кивнула девушка. – Но у меня есть еще один вопрос… Вы не знаете, отчего человек может снова начать ходить во сне?

– Снова?

– Видите ли… Я ходила во сне в детстве, но это было сто лет назад. А прошлой ночью я снова ходила…

– Да, такое скорее свойственно детям, – удивился доктор. – Вы принимали какие-нибудь новые лекарства?

– Нет. Говорю же, я скандально здорова.

– Может, дело в нервах? – По губам доктора скользнула легкая улыбка.

– Мне снился очень странный сон, – сказала Ноэми и нахмурилась. – В детстве было не так.

– Вижу, я снова не смог помочь вам… – растерялся доктор.

– Не говорите так, – махнула она рукой.

– Знаете, если такое повторится, приходите ко мне обязательно. И следите за запястьем.

– Конечно.

После больницы Ноэми зашла в маленький магазинчик на городской площади. Купила пачку сигарет и игральные карты. Они могут пригодиться. Ей нравилось играть на деньги с друзьями, но теперь она жалела о том, что не умеет гадать на картах. Хозяин магазинчика отсчитал ей сдачу. Он был очень стар, и по стеклу его очков пробегала трещина. У входа в магазин сидела такая же старая собака и пила из грязной миски. Ноэми почесала ее за ушами.

Рядом была почта, и девушка отправила отцу короткое письмо. Написала, что выслушала мнение другого врача и тот сказал, что Каталине нужна помощь психиатра. Она не стала писать, что Вирджиль весьма неохотно позволяет общение с Каталиной, – ей не хотелось волновать отца. Умолчала также о своих кошмарах и блуждании во сне. Кошмары, как и непонятная сыпь на запястье, были неприятными отметинами ее путешествия, но все это можно пережить. У нее оставалось время, и она стала прогуливаться по площади. Тут не было ни кафе, ни сувенирных лавок, ни площадки, на которой по вечерам могли бы играть музыканты. Несколько витрин забиты досками, на фасадах от руки написанные плакатики: «Продается». Церковь впечатляла, но все остальное выглядело довольно-таки печально. Увядающий мир. Во времена Рут все было точно так же? Ей вообще позволялось ездить в город? Или же Рут держали взаперти в Доме-на-Горе?

Фрэнсис приехал пару минут спустя. Ноэми сидела на кованой железной скамейке и собиралась закурить.

– Ты пунктуален, – заметила Ноэми; еще утром они окончательно перешли на «ты».

– Моя мать не признает опозданий, – сказал парень, снимая фетровую шляпу с лентой.

– Ты сказал ей, куда мы поехали?

– Я не возвращался домой. Если бы вернулся, моя мать и Вирджиль начали бы задавать вопросы, почему я оставил тебя здесь одну.

– Ты катался по округе?

– Немного. Потом припарковался вон там, под деревом, и прикорнул. Что с тобой? – спросил он, показывая на забинтованное запястье.

– Сыпь, – коротко ответила Ноэми.

Она протянула руку, чтобы он помог ей встать. Голова Ноэми едва доходила до плеча Фрэнсиса. Обычно при такой разнице в росте она вставала на цыпочки. Ее кузина поддразнивала ее, называя балериной. Не Каталина – та была слишком добра, чтобы дразнить кого-либо, а кузина Марилулу. Ноэми по привычке встала на цыпочки, и это так удивило Фрэнсиса, что он выронил шляпу, которую держал в руке. Порыв ветра тут же унес ее.

– О нет! – закричала Ноэми.

Они вдвоем побежали за шляпой. В узкой юбке это было настоящим подвигом. Собачка, которую погладила Ноэми у магазина, заливисто гавкала на них – не каждый день увидишь такое зрелище. Наконец шляпу поймали, точнее, поймала ее девушка.

– Ну, теперь, полагаю, я выполнила месячную норму физических упражнений, – засмеялась она.

Фрэнсис казался беззаботным, полуденное солнце и быстрый бег окрасили его щеки румянцем. Вирджиль был красив, но Фрэнсис – нет. Его нижняя губа была почти незаметна, брови слишком изгибались, веки казались тяжелыми. И все же он нравился Ноэми.

Пусть парень был странным, но он точно не лишен обаяния.

Девушка отдала шляпу, и Фрэнсис повертел ее в руках.

– Что? – смущенно спросил он, потому что Ноэми все еще глядела на него.

– Не поблагодарите за спасения шляпы, сэр?

– Спасибо.

– Глупый мальчик, – сказала она и поцеловала его в щеку.

Она боялась, что он снова уронит шляпу и придется гоняться за ней, но Фрэнсис покраснел и улыбнулся.

– Ну, все сделала, ради чего приехала в город? – спросил он, когда они сели в машину.

– Да. Врач, почта, магазин. И я поговорила кое с кем о Доме-на-Горе, о том, что там произошло. Ну, про Рут… – сказала она.

Мыслями она все время возвращалась к Рут. Ее это не должно было волновать – убийство произошло десятилетия назад, но, однако, волновало. Навязчивая мысль, и Ноэми хотелось обсудить ее. С кем, если не с Фрэнсисом?

– И что ты узнала?

– Она хотела сбежать со своим любимым. Но вместо этого застрелила всю семью. Не понимаю, зачем она так поступила. Ведь она же могла просто уйти.

– Дом-на-Горе просто так не покинешь.

– Почему? Ведь она была взрослой женщиной.

– А ты? Ты можешь делать что захочешь? Зная, что это расстроит твою семью?

– Ну… наверное, могу, – сказала Ноэми и сразу вспомнила страх отца перед публичными скандалами. Стала бы она рисковать открыто? К счастью, жизнь пока еще не ставила ее перед выбором.

– Мама покинула Дом-на-Горе, вышла замуж. Но потом вернулась. Сбежать отсюда нельзя. Рут знала об этом. Вот почему она так поступила.

– Ты говоришь это чуть ли не с гордостью! – воскликнула Ноэми.

Фрэнсис с серьезным видом посмотрел на девушку:

– Нет, не с гордостью. И правда в том, что Рут стоило сжечь Дом-на-Горе дотла.

Ноэми решила, что ослышалась. Дальше они ехали в молчании, и тишина, повисшая в машине, лучше всего подтвердила слова парня. Ноэми держала в руке незажженную сигарету, смотрела на деревья, на свет, струящийся между ветвей, и думала, думала…

13

Ноэми решила поиграть в казино, как дома. Она всегда это любила. Все, кто был свободен, садились в столовой, нарядившись в старинную одежду, найденную в сундуках, и притворялись, что они кутилы в Монте-Карло или Гаване. Включали проигрыватель и под музыку раскладывали карты. В Доме-на-Горе так, конечно, не получится, поскольку здесь не было ни проигрывателя, ни пластинок, но Ноэми решила, что веселую атмосферу можно воссоздать, если попытаться.

Она засунула колоду в карман кардигана, склянку со снадобьем спрятала в другой и направилась в комнату Каталины. Кузина была одна и не спала. Отлично!

– У меня для тебя подарок, – сказала Ноэми.

Каталина, сидевшая у окна, повернулась и посмотрела на нее:

– Правда?

– Выбирай, правый или левый карман.

– А вдруг я выберу не тот?

Волосы у Каталины были длинными, ей никогда не нравились короткие стрижки. Ноэми это тоже нравилось. В детстве она обожала причесывать кузину, заплетать ей тугие косички. Каталина была терпелива, позволяя обращаться с ней, как с куклой.

– Ну, тогда ты не узнаешь, что в другом кармане.

– Ты глупышка, – улыбнулась Каталина. – Хорошо, я сыграю в твою игру. Правый.

– Та-дам!

Ноэми положила карточную колоду на колени Каталины, и та улыбнулась.

– Можем сыграть несколько партий, – заявила Ноэми. – И в первый раз я даже позволю тебе выиграть.

– Ну конечно! Ты же обожаешь соревнование. Но Флоренс не даст нам играть допоздна.

– И все равно мы можем попробовать.

– У меня нет денег на ставки, а ты без денег не играешь, да?

– Ищешь отмазки? Боишься этой ужасной, придирающейся ко всему Флоренс?

Каталина встала, подошла к туалетному столику, положила колоду и взглянула на свое отражение в зеркале.

– Нет. Совсем нет, – сказала она, схватила расческу и несколько раз провела по волосам.

– Хорошо. Потому что у меня есть еще один подарок для тебя, и я не стала бы отдавать его трусишке.

Ноэми потрясла маленькой зеленой бутылочкой. Каталина тут же выхватила ее. В глазах молодой женщины сияло удивление.

– Ты это сделала…

– Сказала же, что сделаю.

– Дорогая, спасибо, спасибо. – Каталина порывисто обняла ее. – Мне стоило верить, что ты не бросишь меня. – Она замялась. – Мы думали, что привидения только в книжках, но они настоящие, понимаешь? Поэтому я это пью. Не хочу с ними встречаться.

Каталина отпустила Ноэми и открыла ящик. Вытащила парочку платков, пару белых перчаток и нашла то, что искала: маленькую серебряную ложку. Дрожащими руками налила лекарство, потом еще раз и еще. Ноэми остановила ее на четвертой ложке – забрала бутылочку из рук и поставила на столик.

– Боже, не надо так много! Марта сказала, двух ложек достаточно, – пожурила она кузину. – А то ты проспишь десять часов подряд и у нас не будет возможности сыграть.

– Да. Да, конечно, – сказала Каталина, слабо улыбаясь.

– Так мне перетасовать карты или оказать эту честь тебе?

– Давай.

Каталина протянула руку. Ее пальцы зависли над колодой, и вдруг она словно окаменела. Карие глаза широко распахнулись, губы плотно сжались. Она выглядела странно, как будто впала в транс. Ноэми нахмурилась.

– Каталина? Тебе плохо? Хочешь присесть? – спросила она.

Каталина не ответила. Ноэми нежно взяла ее под руку и постаралась отвести к кровати. Но это было невозможно. Пальцы Каталины сжались в кулак, и она продолжала смотреть перед собой. Огромные глаза казались безумными. Ноэми с таким же успехом могла бы толкать слона – у нее не получалось сдвинуть кузину ни на дюйм.

– Каталина, – произнесла Ноэми, – почему ты не…

Раздался громкий щелчок, – ах, это похоже на хруст суставов, подумала Ноэми, – и Каталина начала дрожать. Потом дрожь перешла в конвульсии. Каталина прижала руку к животу и затрясла головой. Из груди вырвался ужасающий крик.

Ноэми постаралась удержать ее, все-таки оттащить к кровати, но Каталина была сильна, хотя и казалась хрупкой. Обе девушки упали на пол. Рот Каталины открывался и закрывался, словно в спазмах, руки и ноги тряслись. Из уголка губ потекла слюна.

– Помогите! – закричала Ноэми. – Помогите!

В классе Ноэми училась девочка, страдающая эпилепсией; у нее никогда не случались припадки в школе, но Ноэми помнила, что ее подружка всегда носила в сумке маленькую палочку, чтобы положить между зубов во время приступа.

Припадок становился все сильнее, и Ноэми, схватив серебряную ложку со столика, сунула в рот кузины, чтобы у той не запал язык. Она столкнула колоду, и карты рассыпались по полу. Короли, королевы и валеты обвиняюще уставились на нее.

Ноэми выбежала в коридор с громким криком:

– Помогите! Помогите хоть кто-нибудь!

Неужели никто не слышит? Ноэми рванула по коридору, колотя по дверям и крича изо всех сил. Внезапно появился Фрэнсис, а за ним и Флоренс.

– У Каталины приступ, – выдохнула девушка.

Они побежали в комнату. Каталина все еще лежала на полу, спазмы не прекращались. Фрэнсис подскочил к ней и усадил, обхватив ее руками, пытался сдержать дрожь. Ноэми собралась ему помочь, но Флоренс преградила ей путь.

– Убирайся, – прошипела она.

– Я могу помочь.

– Убирайся сейчас же. – Женщина вытолкнула Ноэми и захлопнула дверь перед ее носом.

Ноэми сердито стучала, но никто не открыл. Она слышала бормотание, которое невозможно было разобрать. Девушка принялась ходить взад и вперед по коридору.

Фрэнсис вышел из комнаты и быстро закрыл за собой дверь. Ноэми поспешила к нему:

– Что происходит? Как она?

– В постели. Я за доктором Камминзом.

Они направились к лестнице. Фрэнсис шел так быстро, что Ноэми чуть ли не бежала, чтобы успевать за ним.

– Я с тобой.

– Нет, – сказал Фрэнсис.

– Я хочу чем-то помочь.

Он остановился и покачал головой:

– Если ты поедешь со мной, будет хуже. Посиди в гостиной, а когда я вернусь, то приду к тебе. Я ненадолго.

– Обещаешь?

– Да.

Он побежал вниз по ступеням. Ноэми прижала руки к лицу. Слезы жгли глаза. Когда она зашла в гостиную, слезы уже катились ручьем, и девушка дала волю рыданиям.

Минуты шли. Прошло уже больше часа. Она вытерла нос рукавом свитера. Фрэнсис соврал, что он ненадолго. Что еще хуже, Фрэнсис вернулся в компании доктора Камминза и своей матери, а уж ее-то Ноэми точно не хотела видеть. Но по крайней мере, ей хватило времени успокоиться.

– Как она? – спросила девушка, обращаясь к врачу.

– Сейчас спит. Кризис позади.

– Слава богу… – Ноэми опустилась на один из диванчиков. – Не понимаю, что произошло.

– Произошло вот это! – резко сказала Флоренс, показывая склянку, которую Ноэми привезла от Марты Дюваль. – Где вы ее взяли?

– Это успокоительное…

– Ей стало плохо от вашего успокоительного.

– Нет. – Ноэми покачала головой. – Каталина сказала, что оно ей помогает.

– Вы врач? – спросил ее доктор Камминз. Он явно был недоволен.

У Ноэми пересохло во рту.

– Нет, но…

– Вы ведь понятия не имеете, что внутри.

– Каталина сказала, ей нужно лекарство для сна. Именно это лекарство. Она сама попросила меня. Она уже раньше его принимала, так что ей не могло стать плохо из-за него.

– Но стало, – заметил Камминз.

– Опиумная настойка. Вот что вы влили в рот своей кузине, – добавила Флоренс, обвиняюще тыча пальцем в Ноэми.

– Я не вливала!

– Это глупо, очень глупо, – пробормотал доктор Камминз. – Понять не могу, о чем вы думали, покупая зелье. А потом еще засунули ложку в рот. Наверное, вы слышали глупые истории о людях, проглатывающих свой язык? Это бред. Бред!

– Я…

– Где вы взяли настойку? – спросила Флоренс.

«Не говори никому», – просила ее Каталина, и Ноэми не ответила, хотя упоминание о Марте Дюваль могло бы снять с нее груз вины. Она с силой вцепилась в ткань дивана.

– Вы могли убить ее, – наступала Флоренс.

– Нет!

Ноэми снова захотелось плакать, но она не могла себе этого позволить, во всяком случае, не в их присутствии.

Фрэнсис подошел и встал рядом с ней. Ноэми почувствовала его пальцы на своем плече – почти призрачное прикосновение. Это был утешающий жест, и он помог ей держать рот на замке.

– У кого вы взяли зелье? – теперь вопрос задал врач.

Ноэми смотрела на них, по-прежнему сжимая рукой сиденье.

– Мне стоит пощечиной сбить это неуважительное выражение с вашего лица, – сузила глаза Флоренс и шагнула вперед.

Ноэми подумала, что та действительно осуществит свою угрозу. В эту минуту зашел Вирджиль.

– Если бы вы посмотрели моего отца, доктор Камминз, я был бы вам признателен. Весь этот шум взволновал его, – сказал он; голос звучал прохладно.

Он подошел к шкафчику с напитками, словно собирался выпить.

– Да, конечно, – кивнул врач.

– Флоренс, тебе лучше пойти с доктором. А ты, Фрэнсис, иди к себе. Я хочу поговорить с Ноэми наедине.

– Я не… – начала Флоренс.

– Я хочу побыть с ней наедине, – повторил Вирджиль. Гладкий шелк его голоса превратился в наждачную бумагу.

Флоренс покинула комнату в мрачном молчании, за ней вышел Камминз. Фрэнсис, уходя последним, бросил на Ноэми встревоженный взгляд.

Вирджиль достал пузатую бутылку, наполнил бокал, задумчиво покрутил его, потом сел на диван к Ноэми. При этом его нога коснулась ее.

– Каталина когда-то говорила мне, что у вас очень сильная воля, но до этого момента я не осознавал насколько, – сказал он, опуская бокал на подлокотник. – Ваша кузина слаба, а у вас есть характер.

Он говорил так беспечно, что Ноэми поежилась. Казалось, для него это игра, в то время как она не находила себе места.

– Проявите хоть немного уважения, – сказала она.

– Думаю, кто-то другой должен проявлять уважение. Это мой дом.

– Мне жаль.

– Совсем вам не жаль.

Ноэми не могла прочитать выражение его лица. Возможно, на нем было написано презрение.

– Мне действительно жаль! Но я пыталась помочь Каталине.

– Странный у вас способ помогать. Как вы вообще смеете постоянно расстраивать мою жену?

– Что вы имеете в виду под «постоянно расстраивать»? Она рада меня видеть, сама так сказала.

– Вы приводите к ней незнакомых мужчин, а потом приносите яд.

– О, ради бога, – сказала девушка, вставая.

Он схватил ее за запястье и рывком усадил обратно. Это было забинтованное запястье. Кожу обожгло, и Ноэми поморщилась.

Вирджиль потянул за рукав, посмотрел на бинт и ухмыльнулся.

– Отпустите.

– Работа доктора Камарильо, полагаю? Как и настойка? Это он ее приготовил?

– Не касайтесь меня!

Но он еще крепче сжал ее руку. Если Говард был похож на насекомое, а Флоренс на насекомоядное растение, то Вирджиль Дойл был хищником, возглавляющим пищевую цепочку.

– Флоренс права. Вы заслуживаете пощечины и нескольких хороших уроков, – сказал он.

– Если кто-то и получит пощечину в этой комнате, уверяю вас, это буду не я.

Вирджиль запрокинул голову и громко рассмеялся, потом поднял бокал; несколько капель темного ликера упало на обивку, пятна были похожи на кровь. Наконец он отпустил ее.

– Вы безумны, – сказала Ноэми, потирая запястье.

– Я безумен от волнения, – ответил он, залпом осушил бокал и бросил на пол.

Тот не разбился, а покатился по ковру. «Ну и что, если бы разбился? – подумала Ноэми. – Это его бокал. Он мог разбить его, если б хотел. Как и все в доме».

– Думаете, вы одна беспокоитесь о Каталине? – Вирджиль положил руки между коленей и устремил взгляд на бокал. – Наверное, да, так и думаете. Когда Каталина писала семье, вы наверняка подумали: «О, наконец-то мы сможем забрать ее у этого неприятного человека!» А сейчас вы, должно быть, думаете: «Так и знала, что он плохой». Вашему отцу уж точно не понравился бы такой жених Каталины. Дело не в моих качествах.

Если б шахты были открыты, он был бы рад выдать Каталину за меня. О, я был бы достоин. Он бы не считал меня незначительным. Наверное, его здорово раздражает, как, кстати, и вас, что Каталина выбрала меня. Ну, я не охотник за приданым. Я – Дойл. Неплохо бы вам это запомнить.

– Не знаю, зачем вы это говорите…

– Потому что вы считаете меня настолько никчемным, что сами пошли и дали лекарство Каталине. Вы решили, что я о ней не забочусь должным образом и нужно за моей спиной засовывать ей в рот всякую дрянь. Неужели вы думали, мы не заметим? Напрасно. Мы знаем обо всем, что творится в доме.

– Она сама попросила это лекарство. Я уже сказала Флоренс и доктору, что не ожидала такого.

– Вы многого не знаете, но ведете себя так, словно знаете все. Вы избалованный ребенок, и вы сделали плохо моей жене.

Вирджиль встал, поднял бокал и поставил его на каминную полку.

Ноэми ощущала в сердце огонь гнева и стыда. Ей не нравилось, как он говорил с ней, не нравился весь этот разговор. Но разве она не поступила глупо? Не заслужила упрек? Она вспомнила перекошенное лицо Каталины и почувствовала, как на глаза снова наворачиваются слезы.

Наверное, Вирджиль заметил ее смятение, а может, исчерпал порцию упреков, потому что его голос слегка дрогнул:

– Вы чуть не сделали меня вдовцом сегодня, Ноэми. Простите, если я был не особо вежлив. А теперь, извините, мне пора в постель. Это был долгий день.

Он и правда выглядел уставшим. Голубые глаза казались ярче обычного, словно от внезапного жара. Ноэми почувствовала себя еще хуже.

– Но перед тем как уйти, я должен попросить вас больше не приносить никакой дряни в этот дом. Оставьте медицинскую заботу о Каталине доктору Камминзу. Вы меня слушаете?

– Да, – кивнула Ноэми.

– Вы подчинитесь этому простому указанию?

Ноэми сжала пальцы.

– Да, – ответила она, чувствуя себя ребенком.

Вирджиль подошел ближе, внимательно посмотрел на нее, словно пытаясь найти ложь в ее глазах. Ей захотелось съежиться под его пристальным взглядом, он как будто препарировал ее.

– Что же, спасибо. Вы многого не можете понять, Ноэми. Но поймите, наконец, что благополучие Каталины для нас очень важно. Вы навредили ей и тем самым навредили мне.

Ноэми отвернулась. Она думала, что он уйдет, но Вирджиль медлил. Лишь спустя вечность – по ее ощущениям – он покинул комнату.

14

В каком-то смысле все сны предвещают события, но некоторые больше других.

Ноэми обвела слово «сны» карандашом. Ей нравилось читать серьезные тексты, нравилось делать заметки на полях книг, нравилось разбираться во всем этом. Но не сейчас. Сейчас она не могла сосредоточиться.

Девушка опустила подбородок на тыльную сторону ладони и засунула карандаш в рот.

Она пыталась решить, что делать, какие книги почитать, а если по правде – она изо всех сил пыталась отвлечься.

Посмотрев на часы, она вздохнула. Почти пять.

Рано утром она попыталась поговорить с Каталиной, но Флоренс сказала, что ее кузина отдыхает. Примерно в полдень она снова попыталась – и ей отказали во второй раз. Флоренс ясно дала понять, что никаких посещений не будет. Она могла бы тайком пробраться в комнату Каталины, но решила не делать этого. Нет.

Дойлы выкинут ее из дома, если она только попробует. К тому же Вирджиль был прав. Она ошиблась, и ей было стыдно.

Как жаль, что в доме нет радио. Ноэми нужна была музыка, нужны были разговоры. Она вспомнила вечеринки, на которых веселилась с друзьями: как облокачивалась о пианино, держа в руке коктейль. Вспомнила занятия в университете и оживленные разговоры в кафе в центре города. А теперь у нее были тихий дом и сердце, полное тревоги.

…и сны о призраках, не упомянутые в этой книге, сообщают людям о происходящем среди мертвых.

Девушка вытащила карандаш изо рта и отложила книгу. Чтение о магии народа азанде ей не помогало. Не отвлекало. Она все время вспоминала лицо кузины, ее конвульсии, это ужасное происшествие днем ранее.

Ноэми взяла свитер – тот, что ей дал Фрэнсис, – и вышла на улицу. Ей хотелось выкурить сигарету, но, встав в тени дома, она решила, что лучше отойти подальше. Дом был слишком враждебный, и ей не хотелось расхаживать под окнами, похожими на лишенные век внимательные глаза.

Она пошла по тропинке, огибающей дом и ведущей на кладбище.

Два, три, четыре шага – и вот она уже стоит перед железными воротами. В прошлый раз она заблудилась в тумане, но ей не хотелось думать об этом.

И уж если на то пошло, часть ее хотела потеряться.

Каталина. Она навредила Каталине и даже сейчас не представляла, как дела у кузины. Флоренс была немногословна, Фрэнсис не знал, а Вирджиля Ноэми не видела.

Он был ужасен с ней.

Вы чуть ли не сделали меня вдовцом сегодня, Ноэми.

Она этого не хотела. Но хотела или нет, разве это имеет значение? Значение имеют факты. Что теперь скажет отец? – от этой мысли было стыдно вдвойне. Ее послали решить проблему, а не устраивать еще больший беспорядок. Каталина злилась на нее? Что ей сказать, когда они наконец увидятся? Прости, дорогая кузина, я чуть не отравила тебя, но, кажется, тебе лучше.

Опустив подбородок, Ноэми шла среди надгробий, мха и дикорастущих цветов. Ноги сами привели ее к усыпальнице и статуе Агнес перед ней. Мрамор был покрытым пятнами черной плесени.

Девушка присмотрелась, есть ли табличка с именем умершей, и теперь увидела, что есть. Она не заметила ее в прошлое посещение, хотя в этом не было ничего удивительного: табличка пряталась под зарослями сорняков. Ноэми оборвала траву и провела рукой по бронзовой пластинке.

Агнес Дойл. Мать. 1885.

Только эти слова Говард Дойл и оставил здесь, чтобы почтить память своей первой жены. Агнес умерла меньше чем через год после свадьбы; по словам самого Говарда, он плохо знал ее, и все же странно ставить статую, но при этом даже не придумать пару подходящих строк, посвященных усопшей.

Ноэми задумалась. Мать. Что это означает? Дети Говарда Дойла родились от второго брака, зачем тогда писать слово «мать»? Она потрясла головой. Возможно, она слишком много внимания уделяет всему этому. Возможно, достойная и пространная эпитафия есть на саркофаге, там, внутри. И все же это волновало ее необъяснимым образом, как когда замечаешь кривой стежок или крошечное пятно на белоснежной скатерти.

Она сидела у подножия статуи и гадала, приносил ли кто-нибудь цветы к усыпальнице или на другие могилы. Нет, наверное, нет. Об умерших англичанах позаботиться некому – скорее всего, их семьи, если они были, вернулись домой, а на могилах мексиканцев не было никаких надписей, они были безымянными. «Если Каталина умрет, – подумала Ноэми, – ее похоронят здесь, и ее могила тоже будет всеми забытой».

Какая ужасная мысль. Просто ужасная! Девушка глубоко вздохнула. На кладбище царила тишина. На деревьях не пели птицы, не квакали лягушки. Словно сидишь на дне глубокого колодца, из которого не выбраться. Внезапно тишину нарушил шорох ботинок по траве и хруст ветки. Ноэми повернула голову и увидела Фрэнсиса. Он шел, засунув руки в карманы. Хрупкий, бледный набросок человека. В городе его убил бы звук клаксонов и шум моторов, подумала девушка. Только в таком месте, как это кладбище, затянутое туманом, он смотрится более или менее органично. Странно, но Ноэми он нравился, и нравился все больше. Это старый пиджачок ему идет, он выглядит очень стильно в нем.

– Так и думал, что найду тебя здесь, – сказал Фрэнсис.

– Снова ищешь грибы? – спросила девушка, опустив руки на колени и стараясь говорить ровным голосом, чтобы не выдать напряжения. Она чуть не расплакалась перед ним прошлым вечером. Или расплакалась? Ей не хотелось повторения той сцены.

– Я видел, как ты вышла из дома, – признался Фрэнсис.

– Тебе что-то нужно?

– Мой старый свитер, он на тебе, – сказал парень.

Это совсем не тот ответ, который она ожидала. Ноэми нахмурилась:

– Хочешь его вернуть?

– Нет.

Девушка закатала слишком длинные для нее рукава и пожала плечами. В любой другой день она бы воспользовалась моментом, чтобы вовлечь Фрэнсиса в легкий разговор. Она бы дразнила его и наслаждалась тем, как он стеснялся. Теперь же она накручивала на палец травинки.

Фрэнсис присел рядом с ней.

– Это не твоя вина, – сказал он.

– Ты единственный, кто так думает, – вздохнув, ответила девушка. – Твоя мама даже не говорит, проснулась ли Каталина, а Вирджиль готов задушить меня. Не удивлюсь, если и твой дядя Говард желает того же.

– Ладно, скажу. Каталина ненадолго проснулась, но потом снова заснула. Она съела немного супа. С ней все будет в порядке.

– Не сомневаюсь, – пробормотала Ноэми.

– Когда я говорю, что это не твоя вина, то я правда так считаю. – Рука Фрэнсиса легла на плечо девушки. – Пожалуйста, посмотри на меня. Такое с ней и раньше случалось.

– Что ты имеешь в виду? – насторожилась Ноэми.

Теперь пришла его очередь сорвать травинку и накручивать на палец.

– Ну, давай же. Что ты имел в виду? – повторила она, забирая травинку из его рук.

– Она на самом деле принимала эту настойку… и у нее уже была такая реакция.

– Хочешь сказать, она пыталась убить себя? Ну ладно, не убить – причинить себе вред. Мы католики. Это грех. Она бы никогда так не поступила, никогда.

– Не думаю, что твоя кузина хочет умереть. Я решил сказать об этом, поскольку ты считаешь, что виновата ты, а это не так. Дело совсем не в тебе. Каталина заболела до твоего приезда, просто она несчастна здесь. Тебе стоит немедленно увезти ее отсюда.

– Вирджиль никогда этого не позволит, – нахмурилась Ноэми. – И в любом случае Каталина под замком. Я даже и минуты провести с ней не могу, особенно теперь. Твоя мать злится на меня…

– Тогда тебе стоит уехать, – бесцеремонно произнес парень.

– Но я не могу уехать!

Прежде всего Ноэми беспокоилась, что сильно разочарует отца. Он отправил ее получить ответы и каким-то образом предупредить возможный скандал, и вдруг она вернется домой ни с чем. Конечно же никакой магистратуры не будет, и еще одна маленькая деталь: Ноэми ненавидела вкус поражения.

А если по-человечески, она не могла уехать, бросив Каталину. Это будет предательством. Невозможно оставить кузину одну, мучимую болезнью. Да еще в этом чертовом доме.

– Она часть моей семьи, – сказала Ноэми. – Свою семью нужно поддерживать.

– Даже если никак не можешь помочь?

– Откуда тебе это знать?

– Это место не для вас с Каталиной. Вы – другие.

– Зачем ты пришел? Они попросили тебя прогнать меня? – Ноэми вскочила. – Что, пытаешься избавиться от меня? Я настолько тебе не нравлюсь?

– Ты мне очень нравишься, и ты сама это знаешь, – пробормотал Фрэнсис, засовывая руки в карманы пиджака и уставив взгляд в землю.

– Хорошо. Тогда поможешь мне добраться до города?

– Зачем тебе в город?

– Хочу узнать, что было в настойке Каталины.

– Это никак не поможет.

– Даже если нет, я хочу поехать. Отвезешь меня?

– Не сегодня.

– Значит, завтра.

– Послезавтра, – сказал Фрэнсис. – Впрочем, и послезавтра, возможно, не получится.

– Почему бы не через месяц, – сердито фыркнула Ноэми. – Я могу пойти в город и без тебя. Пешком. Уж как-нибудь доберусь.

Она повернулась, чтобы уйти, но споткнулась. Фрэнсис протянул руку, чтобы поддержать ее.

– Послушай, я очень хочу тебе помочь. И… я тоже хочу в город. Я устал. Мы все устали. Дядя Говард не дает нам спать по ночам, – сказал он, качая головой.

И действительно, его щеки впали еще больше, а темные круги под глазами казались чуть ли не фиолетовыми. Ноэми почувствовала себя эгоисткой. Она думала только о себе, но ведь у жителей Дома-на-Горе наверняка были свои проблемы. О да, были, и еще какие. Каталина… И Фрэнсиса, скорее всего, по ночам просят поухаживать за больным дядей или кем там он ему приходится. Ноэми представила, как он держит масляную лампу, пока его мать накладывает холодные компрессы на лоб старика. И все это в душной комнате, где из каждого угла пахнет надвигающейся смертью.

Она смутно вспомнила свой кошмар, гниющего мужчину на кровати.

– Вирджиль сказал, что у Говарда старая рана. Что это за рана?

Фрэнсис помолчал, прежде чем ответить:

– Не рана, язва. Язвы не заживают. Но это не прикончит его. – Он печально засмеялся. Его взгляд был устремлен на статую Агнес. – Хорошо, я отвезу тебя в город завтра рано утром, прежде чем проснутся остальные. До завтрака, как и в прошлый раз. А если захочешь взять свои чемоданы…

– Тебе придется придумать более оригинальный способ заставить меня уехать, – ответила девушка.

Они медленно направились к воротам кладбища. По дороге Ноэми касалась холодных надгробий, торчащих из земли. Путь им преградил прогнивший ствол дуба, на котором росли грибы медового цвета. Фрэнсис наклонился и провел пальцем по гладким шляпкам. Он как будто ласкал их.

– Почему Каталина несчастна? – спросила Ноэми. – Она же была совсем другой. И нам всем казалось, что она была счастлива, когда выходила замуж. По-глупому счастлива, сказал бы мой отец. Вирджиль жесток с ней? Прошлой ночью, когда мы разговаривали, мне показалось, что в его сердце нет ни капли жалости. Он действительно такой?

– Все дело в доме, – пробормотал Фрэнсис. Ворота со змеями уже появились в поле их зрения. – Этот дом… он не создан для любви.

– Любой дом создается для любви, – запротестовала Ноэми.

– Но только не этот. А что касается нашей семьи… Если посмотреть назад на два-три поколения… даже дальше, настолько далеко, насколько возможно, любви ты не найдешь. Мы на такое не способны.

Пальцы Фрэнсиса обхватили железные прутья. Он постоял секунду, глядя на землю, а потом открыл ворота.

* * *

Той ночью Ноэми снился еще один странный сон. Она даже не могла сказать, кошмар ли это, потому что ощущала спокойствие. Впрочем, нет, не спокойствие – было такое чувство, что она смотрит со стороны и ее нисколько не волнует увиденное. На сей раз дом не был плотью. Ноэми шла по ковру из мха, стены были увиты лозами и цветами, и везде росли грибы, от которых исходило бледно-желтое сияние. Картины и фотографии были на месте, но они были спрятаны под зеленью.

Во сне Ноэми знала, куда нужно идти. Она вышла из дома и направилась в сторону кладбища. Но никакого кладбища еще не было. Кажется, здесь собирались разбить сад. Ну да, здесь хотели разбить розарий, но ни один розовый куст не прижился.

Здесь, на краю соснового леса, было тихо. Туман скрывал все вокруг. Вдруг Ноэми услышала голоса, затем пронзительный крик. Но ее это не испугало; даже когда крики стали невыносимыми, она не испытывала страха.

Она увидела женщину, лежащую на земле. Ее живот был огромным. Женщина рожала – вот чем объяснялись крики. Над роженицей хлопотали еще несколько женщин: держали ее за руку, убирали липкие волосы с лица, что-то говорили ей. Были здесь и мужчины – они держали в руках свечи, освещая место.

Ноэми заметила маленькую девочку, сидящую в кресле. Ее светлые волосы были заплетены в косичку. Девчушка держала в руках белую ткань, видимо, чтобы запеленать ребенка. За девочкой в таком же кресле сидел мужчина, положив на ее плечо руку с янтарным кольцом. Все это казалось странным. Женщина рожала в грязи, в то время как мужчина и ребенок сидели на обитых бархатом креслах, словно наблюдая за театральным действом.

Как долго они сидят тут, в темноте? Сколько времени прошло с начала родов? Только Ноэми подумала об этом, роженица издала долгий низкий стон. Послышался глухой звук – плоть упала на влажную землю.

Мужчина встал и подошел к женщине, а люди, окружающие ее, разошлись.

Он наклонился и осторожно взял только что родившегося ребенка. Но когда он поднял его, Ноэми увидела, что никакой это не ребенок. Женщина родила серый кусок плоти. Яйцеобразная, напоминающая опухоль, покрытая плотной оболочкой, скользкая от крови плоть.

Кусок плоти задрожал, и оболочка лопнула, выбросив в воздух золотистое облако пыли; мужчина с наслаждением вдохнул ее. Люди, стоявшие в отдалении, подошли ближе и стали поднимать руки, чтобы коснуться крупинок, которые очень медленно оседали на землю.

Поглощенные этим занятием, все забыли о женщине. Все, кроме маленькой девочки. Она встала со своего кресла и подошла к дрожащей фигуре на земле. Затем поднесла белую ткань к лицу женщины, словно бы опуская фату на лицо невесты, и крепко прижала. Женщина забилась в конвульсиях, задыхаясь. Она попыталась оцарапать девочку, но была слишком измучена, а девочка, чьи щеки раскраснелись от натуги, держала ткань крепко. Мужчина тем временем повторял одни и те же слова:

– Смерть, побеждена. – При этом он смотрел на Ноэми.

Во рту у Ноэми появился металлический привкус крови, а в ушах послышалось тихое гудение.

* * *

Проснувшись, Ноэми поняла, что стоит у подножия лестницы. Лунный свет струился через витраж, окрашивая ее ночную рубашку в желтый и красный. Часы ударили один раз, и половицы скрипнули. Ноэми положила руку на перила и прислушалась.

15

Ноэми постучала и подождала, снова постучала и снова подождала, но дверь оставалась закрытой. Даже шагов за ней не было слышно. Она стояла у домика Марты Дюваль, нервно теребя ремень сумки. Ну и что это могло значить? Пришлось вернуться к Фрэнсису, который с любопытством наблюдал за ней чуть в стороне. Машину они оставили рядом с городской площадью, однако сюда пришли вместе, хотя Ноэми и сказала, что Фрэнсис может подождать ее, как в прошлый раз. Но нет, Фрэнсис уверил ее, что не прочь прогуляться. Может быть, он собирался присматривать за ней?

– Кажется, никого нет дома, – сказала Ноэми.

– Хочешь подождать?

– Нет. Мне еще нужно зайти в клинику.

Парень кивнул, и они пошли обратно, по дороге не перекинувшись ни словом.

Ноэми боялась, что и доктора на месте не окажется, но увидела Хулио Камарильо еще на улице.

– Доктор, – окликнула она.

– Доброе утро, – поздоровался Хулио; в одной руке он держал бумажный пакет, судя по всему с едой, в другой – медицинский чемоданчик.

– Вы сегодня рано встали. Подержите минутку?

Фрэнсис забрал у него чемоданчик. Доктор Камарильо достал из кармана связку ключей и, открыв дверь, пригласил их войти.

– Мы с вами не знакомы, – обратился Хулио к парню, – но я видел вас на почте с доктором Камминзом. Вы ведь Фрэнсис, да?

Фрэнсис вместо ответа кивнул, его лицо ничего не выражало.

– Когда зимой я приехал сюда, мой предшественник, доктор Корона, рассказывал о вашем отце, – продолжил Хулио. – Когда-то они вместе играли в карты. – Увидев, что Фрэнсис нахмурился, он повернулся к Ноэми. – Как ваша рука? Что-то беспокоит? Вы поэтому здесь?

– Мы могли бы поговорить? У вас есть время? – спросила она.

– Конечно, конечно, пойдемте.

Ноэми прошла за ним в кабинет. В дверях она оглянулась – Фрэнсис, вопреки ее ожиданиям, остался в приемной: засунув руки в карманы, сел на стул и устремил взгляд на пол. Она почувствовала облегчение – значит, он вовсе не шпионит за ней, как она подумала у дома Марты. На всякий случай она поплотнее закрыла дверь и села напротив доктора Камарильо, занявшего свое место за столом.

– Так в чем дело?

– У Каталины случился припадок…

– Припадок? Она страдает эпилепсией?

– Нет. Я купила настойку у Марты Дюваль. Каталина сама попросила меня об этом, сказала, что лекарство Марты помогает ей уснуть. Но когда моя кузина выпила настойку, с ней произошло что-то странное… припадок. Я хотела поговорить с Мартой, собственно, для этого и приехала, но ее не было в доме. Скажите, доктор, может быть, вы слышали о чем-то подобном? Было такое, чтобы от лекарств Марты кто-то пострадал?

– Марта периодически уезжает в Пачуку навестить дочь или же отправляется на сбор трав, возможно, поэтому вы ее и не застали. А насчет того, пострадал ли кто-то от ее снадобий, я не слышал. Скорее наоборот. Марта Дюваль пользуется уважением в городе. Вашу кузину осматривал доктор Камминз?

– Да, его сразу вызвали. Он сказал, что припадок был вызван опиумной настойкой. Опиумной…

Хулио взял ручку со стола и покрутил в руках:

– Знаете, не так давно опиум использовали для лечения эпилепсии. Но вы сказали, что ваша кузина эпилепсией не страдает… Вообще, любое лекарство может вызвать сильную аллергическую реакцию, вплоть до шока, судорог… Но Марта всегда осторожно относится к таким вещам.

– Доктор Камминз назвал ее шарлатанкой.

Хулио покачал головой и положил ручку на стол:

– Она не шарлатанка. К Марте многие обращаются за помощью. Если бы я считал, что она может навредить, я бы, как врач, вмешался. Но у меня нет для этого оснований.

– А если допустить, что Каталина приняла слишком много настойки?

На самом деле так оно и было, но Ноэми не стала посвящать доктора в подробности.

– Ну, это было бы ужасно. Тогда она могла потерять сознание, ее бы тошнило… – Карандаш снова оказался в его руках. – Простите, давайте все же уточним. Я сомневаюсь, что Марта дала вам опиумную настойку.

– Не понимаю… – Ноэми подалась вперед. – Опиумная настойка – лекарство, которое можно найти в аптеке. Марта готовит свои лекарства, используя местные травы и растения. У нас здесь нет маков, из которых можно приготовить опиумную настойку.

– То есть вы хотите сказать, что Каталине стало плохо от чего-то другого?

– Я ничего не хочу сказать, я не знаю.

Ноэми нахмурилась. У нее не получалось разобраться со всем этим. Ей хотелось найти легкий ответ, но такого не было. Откуда ему взяться, даже если доктор не знает.

– Простите, но больше ничем не могу помочь. Может, мне стоит посмотреть вашу сыпь? Вы меняли бинт? – спросил Хулио.

– Нет. Я совсем забыла об этом.

Ноэми даже не открывала маленькую баночку с мазью – было не до того. Когда доктор снял повязку, она ожидала увидеть ярко-красную воспаленную кожу. Возможно, даже хуже, чем раньше. Но ее запястье было совершенно чистым – ни пятнышка.

Кажется, это удивило доктора Камарильо.

– Поразительно, – сказал он. – Раньше я такого никогда не видел. Обычно на то, чтобы сыпь прошла, уходит семь – десять дней, а иногда и больше. Но тут и двух дней не прошло.

– Должно быть, я везучая, – пожала плечами девушка.

– Да уж… – Он покачал головой из стороны в сторону. – Вам еще что-нибудь нужно? Если нет, я могу сказать Марте, что вы искали ее.

Ноэми подумала о своем странном сне и о том, что она снова ходила во сне. Сказать ему? Нет, не стоит. Он не может помочь. Скорее всего, Вирджиль был прав, утверждая, что Камарильо слишком юн и неопытен. Вирджиль… Она нахмурилась, меньше всего ей хотелось соглашаться с Вирджилем, и вот на́ тебе. После приступа Каталины он отчитал ее как девчонку: Вы подчинитесь этому простому указанию…

– Да, это было бы очень мило с вашей стороны, – рассеянно ответила она.

* * *

Ноэми мечтала об одном – чтобы о ней забыли хотя бы на время: ей хотелось побыть в одиночестве. По возвращении она закрылась в своей комнате и легла на кровать. Однако и часа не прошло, как появилась Флоренс. Принесла поднос с обедом и молча поставила на стол. Но ей и не надо было ничего говорить – все чувства отражались на лице. Ноэми подумала, что у нее лицо тюремщика, готового отвести заключенного на казнь.

Уже в дверях, уходя, Флоренс сказала:

– Вирджиль хотел бы поговорить с вами. После обеда. Вам хватит часа?

– Конечно, – заставила себя кивнуть Ноэми.

– Хорошо. – Ледяной взгляд. – Тогда я зайду за вами.

Ровно через час Флоренс вернулась и повела Ноэми к комнате Вирджиля. Предупреждая о приходе, стукнула в дверь один раз. Костяшки так мягко коснулись дерева, что Ноэми засомневалась, услышит ли Вирджиль, но он произнес громко и четко:

– Заходите.

Флоренс открыла дверь и пропустила Ноэми. Сама заходить не стала – закрыла дверь и тут же ушла. Тюремщица. Первое, что бросилось Ноэми в глаза, – большой портрет Говарда Дойла. Руки скрещены на груди, на пальце сияет янтарное кольцо. Казалось, не нарисованный Говард Дойл, а вполне себе живой смотрит на нее с другого конца комнаты. Трехстворчатая расписная ширма с изображением лилий и роз разделяла комнату на две части: спальню и гостиную. На полу лежал поблекший ковер, у стены – пара кресел с потертой кожаной обивкой.

– Этим утром вы снова ездили в город, – раздался голос Вирджиля из-за ширмы. – Вы, должно быть, догадываетесь, что Флоренс не нравится, когда вы так поступаете – уезжаете, не сказав никому ни слова.

Ноэми подошла ближе к ширме. Только сейчас она заметила, что среди цветов скрывается змея. Уроборос. А может, змей в саду Эдема.

– Мне непонятны ваши запреты, – сказала она. – Я свободный человек.

– Дело не в запретах. Дорога плохая. Здесь часто бывают дожди, а это грозит оползнями. Дождь затопил шахты в год моего рождения. Мы потеряли все.

– Да, я заметила, что у вас тут не рай. Дорога действительно плохая. Но проехать можно.

– Это пока. Иногда мы бываем отрезаны от внешнего мира. Принесите мне, пожалуйста, халат со стула.

Ноэми взяла со стула тяжелый красный халат и, не подумав, шагнула за ширму. И тут же пожалела об этом. Вирджиль стоял с обнаженным торсом – змей из райского сада. Щеки девушки вспыхнули.

– Как же тогда доктор Камминз добирается до вас? – сказала она первое, что пришло в голову. Если он хотел шокировать ее, нужно быть выше.

– У доктора Камминза есть грузовик. Мы в свое время не обзавелись.

– Думаю, Фрэнсис предупредил бы меня, если бы считал поездки опасными. К тому же сегодня не было дождя.

Она что, оправдывается?

– Фрэнсис… – произнес Вирджиль, завязывая пояс халата. – Похоже, с ним вы проводите больше времени, чем с Каталиной.

Это упрек?

Нет, отогнала она кольнувшую ее мысль. Все немного по-другому. Вирджиль оценивает ее, как ювелир оценивает бриллиант, пытаясь определить чистоту… или как энтомолог рассматривает крылья бабочки под микроскопом.

– Я провожу с ним ровно столько времени, сколько позволительно.

Вирджиль улыбнулся одними губами, глаза оставались холодными.

– Вы так осторожны со словами. И так напряжены. Пытаюсь представить вас в городе на вечеринке. Я слышал, вы любите маскарады?

Он вышел из-за ширмы и жестом пригласил ее сесть, но Ноэми предпочла стоять. Она вообще предпочла бы уйти. Ей было душно в этой комнате.

– Забавно, но я тоже подумала о маскараде. Мне кажется, вам не меньше моего нравится это действо, – ответила она.

– Что вы имеете в виду?

– Каталине плохо не в первый раз. Она уже пила эту настойку, и результат был таким же.

Ноэми хотелось увидеть его реакцию. Он прощупывал ее. Теперь ее очередь.

– Вы и правда проводите много времени с Фрэнсисом, – с неприязнью произнес Вирджиль. – Это он вам сказал? Да, моя жена принимала настойку, я просто забыл вам сказать.

– Как удачно.

– Не вам судить. По моим наблюдениям, у Каталины есть склонность к самоубийству…

– У нее нет склонности к самоубийству, – запротестовала Ноэми.

– Ах да, конечно, вы ведь все знаете, вам бесполезно что-то доказывать. – Вирджиль махнул рукой, словно прогоняя невидимое насекомое.

Этот жест разозлил Ноэми.

– Вы забрали мою кузину из города и привезли сюда. И если у нее появились мысли о самоубийстве, это ваша вина!

Выплюнув яд, она сразу же пожалела о своих словах, потому что впервые лицо Вирджиля дрогнуло. Чистое мгновение боли или, может быть, стыда.

– Вирджиль… – начала она, но он покачал головой, заставив ее умолкнуть.

– Нет, вы правы. Моя вина. Каталина… она ошиблась. – Он сел в кресло и опустил руки на подлокотники. – Пожалуйста, сядьте наконец.

Ноэми покачала головой. Желание сбежать усилилось. Комната давила.

Его территория. Его нора. Скорее всего, Каталина ни разу здесь не была. Огромный портрет, ковер времен царя Давида, такие же древние кресла, расписная ширма, выцветшие обои со следами плесени – все это принадлежало Вирджилю Дойлу. Его вкус, его вещи. Эта комната не могла быть другой. Светлые волосы выделялись на фоне черной кожи спинки, лицо казалось алебастровым.

– У вашей кузины живое воображение, – продолжил Вирджиль. – Думаю, она увидела во мне трагического романтического персонажа. Мальчика, потерявшего мать в юном возрасте, юношу, чье состояние испарилось за годы революции, мужчину, который рос с больным отцом в разрушающемся доме в горах.

Да, признала Ноэми, это должно было ей понравиться. В нем была страстность, которая не могла не привлечь Каталину, да еще и этот дом, окутанный туманом и… тайной. Но Каталине не отказать в здравомыслии, по крайней мере так было, и все это могло ей надоесть. Допустим, у нее открылись глаза – и что тогда?

Вирджиль усмехнулся:

– Несомненно, моя жена поначалу была очарована домом. В первые дни… Потом она решила, что при определенных усилиях его можно сделать веселее. Но мой отец, он не позволил бы ей сменить хотя бы одну портьеру. А мы живем так, как он велит. – Постукивая пальцами по подлокотнику, он посмотрел на портрет Говарда Дойла.

Не сказать, что Ноэми была удивлена.

– А вы сами хотели бы поменять тут хоть одну портьеру? – спросила она.

– Я бы многое поменял. Мой отец десятилетиями не покидал этот дом. Для него это идеальное видение мира. Вся наша ограниченность – из-за него, он тут хозяин.

– Простите, но в перспективе изменения возможны…

– Да, – согласился Вирджиль. – Но не такие уж грандиозные. Нельзя изменить суть вещей – вот в чем проблема. А если вернуться к Каталине, то она хотела кого-то другого, не меня со всеми моими недостатками. Как только мы поженились, она сразу почувствовала себя несчастной, и да, это моя вина. Я не оправдал ее ожиданий. А она… Она увидела во мне то, чего никогда не было.

Сразу… Но почему тогда Каталина не вернулась домой? В конце концов, середина двадцатого века, а не Викторианская эпоха. И тут же Ноэми поняла. Семья. Все были бы в ужасе, начиная с ее отца, светская хроника наполнилась бы ядом. Журналисты любят пережевывать такие истории.

– А вы? – спросила она. – Что вы в ней увидели?

Ее отец не сомневался, что все дело в деньгах. Конечно же Вирджиль не признается в этом, но Ноэми надеялась распознать правду в его глазах, прочитать ее в голосе, подобраться к ответу другими путями.

Ответ ее удивил.

– Мой отец болен, ему осталось недолго, и он, прежде чем уйти, хотел увидеть мою свадьбу. Ему нужна уверенность в том, что у меня будут жена и дети, что наш род не исчезнет. Впрочем, он и раньше требовал от меня заключения брачного союза. Я уже был женат, Ноэми.

– Вот как?.. – нахмурилась она. – Но что же случилось?

– В глазах моего отца моя первая супруга была идеальной женой, вот только он забыл спросить меня, что я чувствую по отношению к ней, – со смешком заметил Вирджиль. – Она была дочерью Артура Камминза. Отец еще в моем детстве твердил, что мы поженимся. «Однажды, когда вы поженитесь…» – это был постоянный рефрен. Когда нам обоим исполнилось по двадцать три, мы действительно поженились. Но я ей не нравился, а она казалась мне скучной. Возможно, мы бы не расстались, если б не постоянные выкидыши. Их было четыре, и они вымотали ее. Она меня бросила.

– Вы развелись?

Вирджиль кивнул:

– Да, и отец настаивал, чтобы я снова женился. Я несколько раз ездил в Гвадалахару и в Мехико. Там я встречал интересных и красивых женщин, и, думаю, моему отцу они бы понравились. Но именно Каталина привлекла мое внимание. Она была… как бы сказать? Милой. Для Дома-на-Горе это исключительное качество. Мне понравились ее мягкость, ее романтическая натура. Каталина хотела сказку, и я мог бы подарить ее. Но все пошло наперекосяк. Ее болезнь, бесконечные приступы грусти, одиночество… Вероятно, она стала понимать, что значит жить со мной, а я стал понимать, что значит жить с ней. Иллюзии рассеялись.

Сказка… Белоснежка, Красавица волшебным поцелуем расколдовывает Чудовище. Романтический хеппи-энд. Каталина читала ей все эти истории, наполняя каждую строчку драматичным смыслом. И вот он – результат ее мечтаний. Сказки, а тем более хеппи-энда не получилось, вместо этого – болезнь и непосильная ноша на ее хрупких плечах.

– Если Каталине не нравится ваш дом, вы могли бы переехать в другое место.

– Отец настаивает, чтобы мы жили здесь.

– Но у вас должна когда-то появиться своя жизнь? Вы ведь уже большой мальчик.

Он улыбнулся:

– Своя жизнь… Может, вы не заметили, но ни у кого из нас нет своей жизни. Я нужен отцу, а теперь моя жена больна, и все повторяется. Мы не можем уехать. Разве вы не понимаете всю сложность ситуации?

Ноэми кивнула. Ей совсем не нравилось это, но она понимала. Они здесь ходят кругами, а теперь и она вовлечена в это губительное движение. Может быть, действительно упаковать вещи и уехать? Мысль заманчивая, но она, Ноэми Табоада, не сделает этого. Сначала она разберется со всем этим до конца.

Вирджиль взглянул на девушку. Его пронзительные глаза были цвета размытой ляпис-лазури.

– Кажется, мы отошли от темы, ради которой я позвал вас сюда, – сказал он. – Я хотел извиниться перед вами за слова, сказанные в прошлый раз. Я был не в себе. Если я вас расстроил, мне очень жаль.

– Спасибо, – растерянно ответила Ноэми.

– Надеюсь, мы можем стать друзьями. Я вам не враг.

– Да, я знаю…

– Боюсь, мы начали не с той ноты. Давайте попробуем заново. Обещаю, я спрошу доктора Камминза о психиатре в качестве дальнейшего варианта. А вы можете помочь мне выбрать хорошего врача, мы даже можем написать ему вместе.

– Что же, была бы рада.

– Тогда мир?

– Мы же не на войне, помните?

– Ах да. Ну, все-таки.

Вирджиль протянул руку. Ноэми засомневалась, но потом пожала ее. Рука утонула в большой ладони; рукопожатие было крепким.

Потом она извинилась и ушла.

По пути в свою комнату она увидела Фрэнсиса, открывающего какую-то дверь. Парень замер, услышав ее шаги. Наклонил голову в молчаливом приветствии, но ничего не сказал.

Может быть, Флоренс отругала его за то, что он снова возил ее в город? Или Вирджиль сказал ему то же самое: кажется, ты много времени проводишь с ней? Она представила, как они ссорятся. Говард Дойл не любит громких звуков, и ссориться здесь можно только шепотом.

«Он больше не будет мне помогать, – подумала она, глядя на неуверенное лицо Фрэнсиса. – Я истощила все запасы его благожелательности».

– Фрэнсис, – позвала Ноэми.

Но он притворился, что не услышал. Юркнул в дверь и быстро закрыл ее за собой. Что в этой комнате, Ноэми не знала. Вход в Зазеркалье, в другой, темный мир.

Она прижала ладонь к двери, постояла немного и решила не стучать, понимая, что и так уже причинила много неудобств. Ей захотелось загладить свою вину, поговорив с Флоренс.

Мать Фрэнсиса о чем-то шепотом разговаривала на кухне с Лиззи.

– Флоренс, у вас есть минутка? – спросила Ноэми.

– Ваша кузина спит. Если хотите…

– Нет, дело не в Каталине.

Флоренс сказала еще что-то служанке, повернулась к Ноэми и жестом пригласила ее следовать за собой. Они прошли в комнату, где Ноэми еще не была. Там стоял огромный стол из цельного массива дерева, а на нем – старомодная швейная машинка. На открытых полках – пожелтевшие журналы мод затертого года и корзинки с принадлежностями для вышивания. Из стены торчали гвозди, отмечая места, где раньше висели картины, а теперь остались только темные пятна. Но сама комната сияла чистотой: нигде не пылинки.

– Что вы хотели? – спросила Флоренс.

– Я хотела объяснить. Этим утром я попросила Фрэнсиса отвезти меня в город. Знаю, вам не нравится, когда кто-то уезжает, не оповестив вас. Но это моя вина. Пожалуйста, не сердитесь на сына.

Женщина села в огромное кресло рядом со столом и, сцепив пальцы, пристально посмотрела на Ноэми:

– Вы считаете меня суровой, не так ли? Не отрицайте, я знаю.

– Скорее тут больше подходит слово «строгой», – вежливо ответила Ноэми.

– Хорошо, строгой. Важно поддерживать ощущение порядка в доме. Порядок в доме – порядок в жизни. Порядок помогает определить свое место в мире. Таксономические классификации помогают расставить живые и неживые объекты на правильные ветви. Вы понимаете, о чем я говорю? Нельзя забываться и забывать о своих обязанностях. У Фрэнсиса в этом доме есть свои обязанности, а вы отвлекаете его от них. Более того, заставляете забыть о них.

– Но он же не должен работать весь день…

– А откуда вам знать? Даже если у него есть свободное время, почему вы решили, что он должен проводить его с вами?

– Я не собираюсь отнимать все его свободное время, но я не понимаю…

– Рядом с вами он на глазах глупеет. Совершенно забывает, кем он должен быть. Неужели вы считаете, что Говард позволит ему быть с вами? – Флоренс покачала головой. – Бедный мальчик… – неожиданно пробормотала она. – Чего вы хотите от нас?

– Ничего. Я просто хотела извиниться, – сказала Ноэми.

Флоренс прижала руку к правому виску и закрыла глаза:

– Вы извинились. Теперь уходите, уходите.

Ноэми вышла и, подобно жалкому существу, не знающему своего места на таксономической ветви, некоторое время посидела на ступеньках лестницы, рассматривая крупинки пыли, танцующие в луче света.

16

Флоренс больше не позволяла Ноэми оставаться наедине с Каталиной. В комнате постоянно торчала одна из служанок, Мэри или Лиззи. Когда Ноэми зашла, Мэри перекладывала одежду в шкафу, хотя в этом не было никакой необходимости.

– Вы не могли бы сделать это попозже? – спросила девушка.

– В другое время у меня на это нет времени, – ответила Мэри бесцветным голосом.

– Но, пожалуйста…

– Да ладно тебе, – вмешалась Каталина. – Присядь.

– О, я… Впрочем, не имеет значения, – ответила Ноэми, пытаясь взять себя в руки. Она не хотела огорчать Каталину. К тому же Флоренс сказала, что ей позволительно провести с Каталиной полчаса, не больше, так что глупо терять время на перепалку. – Ты выглядишь намного лучше, – улыбнулась она кузине.

– Лгунья! – ответила улыбкой Каталина, но улыбка была слабой. – Взбить тебе подушки? А хочешь, принесу туфельки, чтобы сегодня ночью ты смогла танцевать, как принцесса на балу? Помнишь, ты читала мне сказку про двенадцать танцующих принцесс?

– Тебе еще нравились иллюстрации в этой книге…

– Да. Признаюсь, я бы и сейчас почитала ее.

Служанка повернулась к ним спиной, и Каталина бросила на Ноэми многозначительный взгляд.

– Может, почитаешь мне стихи? Помнишь мой старый сборник? Как же я люблю Сестру Хуану[20]!

Ноэми взяла с ночного столика книгу, которую Каталина привезла из Мехико.

– Что тебе почитать?

– «Глупые мужчины».

– «Глупые мужчины»…

Ноэми пролистала страницы и увидела сложенный листок бумаги. Взглянула на кузину – та ничего не сказала, но в ее глазах замер страх. Мэри все еще возилась с чем-то спиной к ним. Кивнув Каталине, Ноэми спрятала листок в карман и начала читать. До прихода Флоренс она успела прочитать несколько стихотворений. Надзирательница появилась с серебряным подносом в руках, на котором стояли серебряный чайник и серебряная с позолотой чашка, на фарфоровой тарелке лежало печенье.

– Каталине пора отдыхать, – сказала она.

– Да, конечно.

Ноэми захлопнула книгу и пожелала кузине хорошего дня.

Зайдя в свою комнату, она заметила, что тут побывала Флоренс. На столе стоял поднос с чаем и печеньем, как у Каталины.

У Наоми не было аппетита, и впервые за целую вечность она забыла выкурить сигарету. Подошла к окну и развернула листок. Наверху странички почерком Каталины было написано: «Это доказательство». Ниже шел текст, который был написан кем-то другим. Сама бумага была пожелтевшая от времени. Дата не проставлена.

Пробежав глазами первые строчки, Ноэми решила, что страничка вырвана из дневника.

Я пишу все это, потому что это единственный способ сохранить решимость. Завтра я могу растерять остатки смелости, но написанное, подобно якорю, удержит меня здесь и сейчас, в настоящем моменте… Я постоянно слышу их голоса, их шепот. Возможно, я смогла бы вынести это, если бы не он. Наш Господин и Хозяин. Наш бог. Разбитое яйцо и могучий змей, распахивающий ядовитые челюсти. Наше великое наследие, построенное из хрящей и крови, уходящее корнями так далеко… Боги не могут умереть. Вот что нам говорили, вот во что моя мама верила. Но мама не может защитить меня, как и спасти кого-либо из нас. Я, я должна это сделать. Не имеет значения, какое это убийство – обыкновенное или убийство с целью освобождения… Он избил меня, узнав о Бенито, но я поклялась, что никогда не рожу ему ребенка и не исполню его волю. Я абсолютно уверена, что смерть не будет грехом. Это освобождение и мое спасение. Р.

«Р» – одна буква в качестве подписи. Рут? Неужели это страница из дневника Рут? Вряд ли Каталина станет подделывать такое, даже если написанное было похоже на отчаянное послание кузины ее отцу. Но где Каталина нашла это? Старый огромный дом… Ноэми представила, как кузина идет по темным коридорам. Как поднимает незакрепленную доску пола и под ней находит дневник, а может, только этот листок.

Закусив губу, она снова перечитала написанное. Такое кого угодно заставит поверить в проклятия, привидения и прочую чертовщину. Да, ей тоже что-то такое снилось, но она никогда не придавала значения зловещим ночным шорохам. Глупости все это, воображение способно нарисовать что угодно на пустом месте, говорила она себе. Собираясь стать антропологом, она читала книги, посвященные мистическим верованиям, и всегда цеплялась за рациональное объяснение ужасов. Таких объяснений было предостаточно. В каком-то толстом журнале она наткнулась на статью, довольно сложную для нее, но тем не менее с карандашом в руках осилила ее. Автор статьи доказывал, что призраков видят страдающие болезнью Гентингтона, частым признаком которой являются психические расстройства. Не исключено, что Рут и, к несчастью, ее кузина стали жертвами этой болезни. Как бы то ни было, всему есть объяснение, и это объяснение нужно найти.

Она задумалась. Это доказательство, написала Каталина. Но доказательство чего? Положила листок на стол и разгладила его. Снова перечитала.

«Сложи все факты вместе, дура», – сказала самой себе, грызя ноготь. И каковы факты? Кузина говорила о голосах, о чьем-то присутствие в доме. Рут пишет о том же. Ноэми не слышала голосов, но ей снились кошмары, и она начала бродить во сне, чего не делала уже многие годы.

Напрашивается вывод, что все трое – и она, и Каталина, и Рут – просто глупые, нервные женщины. Какая там болезнь Гентингтона – раньше врачи поставили бы диагноз истерия. Но она точно не страдала истерией. Да и Каталина, пожалуй, тоже.

Хорошо, оставим истерию в покое. Если они, все трое, вступили в контакт с чем-то непонятным в этом доме, то обязательно ли это сверхъестественное? Можно ли найти более разумный ответ? Например, какое-то вещество могло повлиять на изменение сознания. Скажем, токсичные краски. При жизни Рут дом был новее, она могла надышаться красками и совершить непоправимое.

И еще один важный момент – есть ли совпадения? Есть ли совпадения в том, что видела она сама в ночных кошмарах, что видела и слышала Каталина и что видела и слышала эта Рут? Надо искать совпадения. Если их нет – все это выдумка.

Ноэми хотела поговорить с кем-то об этом, иначе она сотрет подошвы туфель, расхаживая взад-вперед по комнате. Положив исписанную страницу в карман кардигана, она взяла масляную лампу и направилась на поиски Фрэнсиса. Парень избегал ее несколько дней, скорее всего накрученный Флоренс, но вряд ли он захлопнет дверь перед ее носом. В любом случае она же не собиралась просить его об очередном одолжении – она просто хотела поболтать. Фрэнсис открыл дверь и застыл на пороге.

– Можно войти? Мне нужно с тобой поговорить, – сказала Ноэми.

– Сейчас?

– Да. Пожалуйста.

Он растерянно моргнул:

– Ну, конечно, проходи.

Его комната была музеем природы в миниатюре. Засушенные растения в рамках, рисунки, отпечатки… Ноэми насчитала с дюжину бабочек за стеклом, а по соседству с ними каких-то жуков и тараканов… Все было аккуратно подписано на латыни. В двух шкафах размещались тома в кожаных переплетах, на полу стопками лежали книги. В воздухе витали запахи старой бумаги, чернил и засушенных цветов.

Ноэми бросила взгляд на узкую кровать, накрытую темным покрывалом. Изголовье кровати было богато украшено орнаментом из листьев. В самом центре – Уроборос, змея, поедающая свой хвост.

На массивном письменном столе также лежали книги. В углу притулились пустая тарелка и чашка с остатками чая. Видимо, у Фрэнсиса была привычка читать за едой. В комнате был еще один стол, похороненный под грудой бумаг и заставленный рисовальными принадлежностями: карандаши, кисточки, перьевые ручки, сухие краски и разноцветные бутылочки с китайской тушью. Среди рисунков преобладали растения.

– Да ты художник, – сказала Ноэми, рассматривая рисунок одуванчика.

– Ну, иногда рисую, – смущенно ответил парень. – Боюсь, мне нечего тебе предложить. Даже чая не осталось.

– Ненавижу ваш чай, он ужасный! – воскликнула Ноэми, разглядывая другой рисунок, на сей раз георгина. – Знаешь, однажды я тоже попробовала рисовать. Думала, в этом есть смысл, ведь мой отец занимается красками. Но художник из меня не получился. К тому же мне больше нравятся фотографии – можно запечатлевать разные моменты.

– Но когда ты рисуешь, ты постоянно на что-то смотришь. Так ты запечатлеваешь суть объекта.

– О, да ты еще и поэт!

Фрэнсис смутился еще больше.

– Давай присядем, – сказал он, забрал лампу из ее рук (она все еще держала ее) и поставил на письменный стол.

Такая же лампа, но чуть побольше, горела на ночном столике, окутывала комнату теплыми янтарными тонами.

Парень убрал с кресла лежавшие в нем книги, освобождая его для Ноэми. Сам сел на стул, сцепив пальцы и слегка наклонившись вперед.

– Твой отец занимается красками? Ты хорошо знаешь семейный бизнес?

– Да нет, что ты. Подростком я приходила в кабинет отца и под его диктовку писала какие-то отчеты. Особого интереса у меня это не вызывало.

– То есть ты не хочешь участвовать в нем?

– Моему брату все это очень нравится. Но это другая история. По-твоему, если моя семья владеет компанией, производящей краски, я тоже должна этим заниматься? Или еще круче: может, мне стоит выйти замуж за наследника другой компании, производящей краски, чтобы расширить дело? – засмеялась она. – О нет. Может, я хочу заниматься чем-то другим? Может, во мне заложен талант, который нужно открыть? Представь, вдруг ты сейчас разговариваешь с известнейшим антропологом!

– Значит, не пианисткой?

– Антропологом, в свободное время выступающим с концертами.

Теперь рассмеялись оба. Кресло в цветочной гобеленовой обивке (розы) было удобным, и Ноэми все больше нравилась комната Фрэнсиса. Она повернула голову и посмотрела на акварельные рисунки грибов на стенах:

– Это тоже ты рисовал?

– Да. Несколько лет назад, получилось не очень хорошо.

– Перестань, они прекрасны!

– Спасибо. – Бледные щеки Фрэнсиса покраснели.

У Фрэнсиса было простое лицо, пожалуй, даже некрасивое. Вот Хьюго Дуартэ был красавчиком, но почему-то Фрэнсис выигрывал на его фоне. В нем не было плейбойских замашек и желания понравиться, показать себя лучше, чем он есть. Большой ребенок, увлеченный наукой. Неуверенный в себе, затюканный матерью, но при этом со стержнем – как уверенно он вел автомобиль по опасной дороге, и… он всегда появляется рядом с Ноэми именно тогда, когда нужно.

На Фрэнсисе была старая помятая рубашка, по своей комнате он ходил босиком. В нем было что-то милое и домашнее. Ноэми охватило жгучее желание наклониться и поцеловать его, и все же она колебалась. Легко поцеловать кого-то, когда это ничего не значит. Но когда это может иметь значение…

Она не хотела все усложнять еще больше. Не хотела играть с ним – парень этого не заслуживает.

– Ты же не рисунки мои разглядывать пришла, – сказал Фрэнсис.

Уж точно нет. Ноэми покачала головой, не зная, как начать.

– Ты когда-нибудь думал о том, что в твоем доме могут жить призраки?

Фрэнсис натянуто улыбнулся:

– Звучит странно.

– Уверена, так и есть. И у меня есть веская причина утверждать это. Ну, что скажешь?

Наступило молчание. Фрэнсис засунул руки в карманы брюк и опустил взгляд на ковер под ногами.

– Послушай, я не стану смеяться, если ты скажешь, что сталкивался с привидениями, – добавила Ноэми.

– Привидений не существует.

– А вдруг существуют? Ты когда-нибудь думал об этом? Знаешь, я когда-то читала книгу о Тибете. Ее написала женщина, Александра Давид-Неель. Она утверждает, что люди могут силой мысли создавать привидения. Как же она назвала их?.. А, вспомнила – тульпа.

– Похоже на небылицу.

– Может быть. Но в университете Дьюка есть профессор Райн, изучающий парапсихологию. Он считает, что такие вещи, как телепатия, это один из видов экстрасенсорного восприятия.

– Не понял. Что именно ты хочешь сказать? – осторожно спросил Фрэнсис.

– Я хочу сказать, что моя кузина в своем уме. Могу допустить, что в этом доме действительно есть призраки, но их появление можно объяснить с помощью логики. Как – я пока еще не знаю. Может, это не имеет ничего общего с парапсихологией, но… помнишь выражение: безумный шляпник?

– Нет. Я такого даже не слышал.

– Ну, смотри. Раньше считалось, что шляпники склонны к сумасшествию, а оказалось, все дело в материалах, с которыми они работали. Бедняги вдыхали ртутные пары, изготавливая фетровые шляпы. Давай пойдем дальше. Можно смешать краски с ртутью, чтобы предотвратить плесень. В минимальных количествах это безопасно, но, если пропорции нарушены или если краска используется при определенных условиях, людям становятся плохо. Они сходят с ума, а это – всего лишь краска.

Фрэнсис внезапно вскочил и схватил ее за руки.

– Больше ничего не говори, – тихо произнес он поиспански.

Странно, ведь до этого они общались на английском. И Ноэми не помнила, чтобы он касался ее. Если такое и бывало, то мимолетно, случайно. Но сейчас руки Фрэнсиса застыли на ее запястьях.

– Думаешь, я сумасшедшая, как шляпники? – спросила она тоже по-испански.

– Боже, нет. Думаю, ты в своем уме и очень умная. Даже чересчур. Послушай… Уезжай сегодня же. Прямо сейчас. Я довезу до города. Это место не для тебя.

Ноэми пристально посмотрела на него:

– Фрэнсис, признайся, о чем ты умалчиваешь?

Он еще сильнее сжал ее запястья.

– Ноэми, тот факт, что привидений не существует, вовсе не означает, что они не могут преследовать тебя. Что тебе не нужно бояться их… Ты слишком бесстрашна. Мой отец был таким же и дорого заплатил за это.

– Он упал в ущелье, – сказала Ноэми. – Или есть еще что-то?

– Кто тебе рассказал?

– Я первая задала вопрос.

Ее сердце кольнул страх. Фрэнсис вознамерился отойти, и на этот раз Ноэми сама схватила его за руки.

– Поговори со мной, – настаивала она. – Есть еще что-то?

– Он был пьян, упал в ущелье и сломал шею. Так ли необходимо это обсуждать?

– Да. Потому что ты ничего не обсуждаешь со мной.

– Это неправда. Я тебе многое рассказал. Если бы ты слушала…

– Я слушаю.

Он вырвал руки и с серьезным видом положил Ноэми на плечи.

«Сейчас я найду разгадку», – подумала она, но в эту минуту из коридора донесся стон, потом еще один.

В этом доме акустика была пугающей.

Фрэнсис вздрогнул и отошел.

– Это дядя Говард, – сказал он, скривившись. – У него сильные боли, он долго не продержится.

– Мне жаль. – Фраза была дежурной. – Должно быть, для вас это тяжело.

– Тяжело? Поскорее бы он отдал концы.

Звучало ужасно, но Ноэми могла представить, каково это день за днем, год за годом жить в скрипучем доме, говорить едва ли не шепотом и ходить на цыпочках, чтобы не побеспокоить старика. Уж какое тут сожаление, когда все чувства, которые могли возникнуть в юном сердце, были отринуты? Наоми сомневалась, что кто-то в этом доме любил Фрэнсиса, включая мать. Вирджиль? Вряд ли они были друзьями, десять лет между ними – огромная разница. Вирджилю повезло больше – он хотя бы изредка выезжал отсюда, а Фрэнсис намертво был привязан к дому.

– Эй! – Ноэми коснулась его руки.

– Помню, в детстве он бил меня своей тростью, – хриплым шепотом произнес Фрэнсис. – Учил меня быть сильным, как они говорили. А я думал: боже мой, Рут была права. Жаль, что она не смогла его прикончить.

Ноэми испытывала жалость к нему, он казался таким несчастным. Ей не хотелось отпускать его руку, но Фрэнсис сам убрал ее.

– Дядя Говард – монстр, – еще тише произнес он. – Не доверяй Говарду, не доверяй Флоренс и не доверяй Вирджилю. Теперь тебе нужно уходить. Поверь, так будет лучше. – Фрэнсис опустил голову и уставился в пол.

– Если хочешь, я могу еще немного побыть с тобой, – предложила Ноэми.

Он взглянул на нее и криво улыбнулся:

– У мамы будет приступ, если она увидит тебя здесь, а она может прийти в любую минуту. Когда дядя Говард в таком состоянии, мы должны быть рядом с ним. Иди спать, Ноэми.

– Как будто я смогу уснуть, – вздохнула она. – Попробую посчитать овец. Как думаешь, поможет?

Не зная, что еще сказать, она подошла к столу и провела пальцем по обложке книги, лежащей сверху. Уходить ей не хотелось. Если бы не этот дурацкий стон, Фрэнсис, возможно, рассказал что-то о призраках, населяющих дом. В каждом доме с историей есть свои призраки, ей было бы интересно услышать.

Фрэнсис снова поймал ее руку:

– Ноэми, пожалуйста… Я не солгал, мать действительно может прийти за мной.

Он отдал ей масляную лампу и открыл дверь. Ноэми вышла.

Прежде чем завернуть за угол, она обернулась. Фрэнсис, все еще стоявший у двери, был похож на призрака. Светлые волосы парня пылали огнем. Ничего удивительного – оптическая иллюзия, создаваемая свечами, горящими в его комнате. Однако Ноэми вспомнила старую легенду: колдуны и ведьмы могли превращаться в огненные шары и летать по воздуху. Кажется, так объясняли блуждающие огоньки в ночи. Та золотая женщина из ее сна – она тоже ведьма?

17

Ноэми разделась, легла в постель и стала считать овец. Она была слишком возбуждена мыслями о призраках, чтобы быстро заснуть. И не только о призраках. Ее будоражило то мгновение, когда она хотела наклониться и поцеловать Фрэнсиса.

Полежав еще немного, она решила, что стоит принять ванну.

При свете масляной лампы ванная комната выглядела сносно: не видно трещин на плитках, и даже пятна плесени исчезли.

Поставив масляную лампу на стул, Ноэми открыла кран и сняла халат. По мнению Флоренс, вода не должна быть горячей, но кто она такая, чтобы слушать ее мнение? Ноэми не собиралась отмокать в холодной воде, и ей было плевать на проблемы с бойлером. Комнату быстро наполнил пар.

Дома она бы добавила в воду соль или ароматные масла, но здесь и близко такого не было. Залезла в воду и расслабилась.

Дом-на-Горе, конечно, не был помойкой, но он был запущенным. Да, это правильное определение: запущенный. Вряд ли Каталина могла бы что-нибудь изменить, сложись обстоятельства по-другому. Запущенный дом гнил.

Мысль была неприятной.

Из крана капало. Ноэми закрыла глаза и, задержав дыхание, погрузилась под воду с головой. Когда она плавала в последний раз? Надо будет съездить в Веракрус. А еще лучше в Акапулько. Солнце, пляжи, коктейли… Дом-на-Горе быстро забудется. Можно позвонить Хьюго Дуартэ и узнать, какие у него планы на ближайшее время.

Вынырнув, Ноэми откинула волосы с глаз чуть ли не со злостью. Какой, к черту, Хьюго Дуартэ! Она все реже вспоминала его. Этим вечером в комнате Фрэнсиса ее пронзила стрела желания. Она знала, что это такое. Она успела испробовать поцелуи, объятия и более смелые ласки. И если пока еще не спала ни с кем, то только по двум вполне конкретным причинам. Первая: мужчины любят хвастаться своими победами, а огласки ей не хотелось. Вторая: ее могли поймать в ловушку, чтобы потащить к алтарю. Грех? А что такое грех? Но в компании Фрэнсиса она не думала ни о чем подобном.

«Ты становишься сентиментальной, – сказала она самой себе. – Он ведь некрасив».

Ноэми провела рукой по груди, рассмотрела плесень на потолке и отвернулась.

И увидела мужскую фигуру в дверях. Она моргнула, на мгновение решив, что ей показалось, но нет, фигура не исчезла.

Мужчина ступил вперед, и Ноэми поняла, что это Вирджиль. На нем были костюм в тонкую полоску, белая рубашка и галстук. Он держался непринужденно, словно зашел в свою ванную, а не ее.

– Ты красавица, – сказал он. – Не нужно двигаться и не нужно ничего говорить.

Ноэми охватили стыд и гнев одновременно. Что он тут делает? Она собиралась закричать, выскочить из ванны и ударить его. Ну да, надеть халат и ударить.

Но она не двигалась. С губ не сорвалось ни звука.

Вирджиль сделал шаг вперед. На его лице играла легкая улыбка.

Они заставят тебя думать о всяком, – прошелестел голос; она слышала его и раньше где-то в доме. – Заставят делать всякое.

Она вцепилась в края ванны, но это все, на что хватило сил. «Убирайся!» – хотелось крикнуть ей, но вместо этого она задрожала от страха.

– Ты ведь будешь хорошей девочкой, не так ли?

Вирджиль присел на корточки рядом с ванной и продолжал смотреть на нее с улыбкой. Кривая хитрая улыбка на идеальном лице. Он был так близко, что она видела золотые пятнышки в голубых глазах.

Мужчина потянул за галстук и снял его, потом снял пиджак и расстегнул пуговицы на рубашке.

Ноэми окаменела, она словно стала жертвой Горгоны.

– Ты хорошая девочка, я знаю. Будь добра со мной.

Открой глаза, – приказал голос.

Но ее глаза и так были открыты.

Вирджиль запустил пальцы в ее волосы, заставляя поднять голову. Грубый жест, никак не вяжущийся с ласковым голосом. Ноэми хотела оттолкнуть его, но не могла пошевелиться. Не отпуская волос, он наклонился, чтобы поцеловать ее.

Ноэми ощутила сладость на губах. Возможно, вино… Было приятно, и напряжение спало. Голос кого-то третьего исчез.

От ванны шел пар, губы Вирджиля касались ее все настойчивее, руки обвивали тело. Он прошелся губами по ее длинной шее, затем слегка куснул за сосок. Его щетина, касавшаяся кожи, была приятно грубой. Ноэми ахнула.

Кажется, она все-таки могла двигаться. Обнаружив это, она подняла руки, чтобы притянуть его к себе. Он не был врагом. Не было причин кричать на него, осыпать пощечинами. Наоборот, было много причин касаться его.

Его рука исчезла под водой, и он начал ласкать ее бедра. Ноэми больше не дрожала от страха – она дрожала от желания, распространяющегося по всему телу. Его пальцы играли с ней так, что у нее перехватило дыхание. Движение пальцев, глубокий вздох, потом…

Открой глаза, – прошипел голос, и девушка, вздрогнув, посмотрела на потолок. Потолок растаял. Она увидела яйцо, из которого вырастал тонкий белый ствол. Змея? Кажется, она уже видела такое изображение. Ну да, в комнате Фрэнсиса пару часов назад. Акварельные рисунки грибов с аккуратными подписями под ними. Пронзенная женская яйцеклетка без мембраны, а из земли поднимается гриб-змея. Алебастровая змея, пожирающая свой хвост…

Свет масляной лампы погас, и наступила тьма. Ноэми была уже не в ванной. Плотная ткань, в которую она была завернута, мешала двигаться, но все же ей удалось стянуть ее. Дерево… Она чувствовала запахи сырой земли и дерева. Костяшки пальцев ударились о твердую поверхность, поцарапав кожу.

Гроб. Это был гроб. А ткань – саван.

Но она не была мертва.

Ноэми открыла рот, чтобы закричать, сообщить всем, что она не мертва и никогда не умрет.

Послышалось назойливое жужжание, словно выпустили огромный рой пчел. Она прижала ладони к ушам. Ослепительный золотой свет заколебался, коснулся ее, добрался до ее лица и стал душить.

Открой глаза, – сказала Рут. Теперь Ноэми видела ее – Рут была вся в крови. Кровь на лице, на руках и под ногтями. Пчелы в голове жужжали. Подчинившись требованию Рут, Ноэми открыла глаза. Она была мокрой, банный халат распахнут, открывая взгляду ее наготу. На ногах не было туфель.

Комната, в которой она оказалась, была погружена во тьму, но Ноэми поняла, что это точно не ее спальня. Тускло засветилась лампа. Под чьими-то ловкими пальцами свет разгорался все ярче. Вирджиль. Он сидел на кровати и смотрел на нее.

– Что это? – хрипло спросила Ноэми, прижимая руку к горлу.

Боже, она могла говорить…

– Кажется, вы умудрились во сне пробраться в мою комнату.

Она учащенно дышала, как будто только что пробежала стометровку. Неловким движением запахнула халат.

Вирджиль потянулся за своим халатом, надел его и подошел к ней.

– Да вы вся мокрая, – сказал он.

– Я… я принимала ванну, – пробормотала Ноэми. – А вы что делали?

– Я? Спал.

Вирджиль сделал еще шаг, и Ноэми, отпрянув, чуть не опрокинула расписную ширму.

– Принесу вам полотенце, – сказал Вирджиль. – Должно быть, вам холодно.

– Ничего, терпимо.

– Маленькая лгунья, – без всякого выражения сказал он, роясь в шкафу.

Ноэми не собиралась ждать, когда он найдет полотенце. Ей хотелось поскорее вернуться в свою комнату, пусть даже и в полной темноте. Эта ночь лишила ее самообладания. Как и во сне, она окаменела.

– Вот, – сказал Вирджиль, передавая полотенце.

Ноэми уткнулась носом в мягкую ткань, прежде чем вытереть лицо и промокнуть волосы. Интересно, как долго она бродила по коридорам?

Вирджиль исчез в тени, и она услышала звон хрусталя. Он вернулся с двумя бокалами в руке.

– Присядьте и выпейте, – сказал он. – Это поможет согреться.

– Одолжите мне лампу, и я уйду.

– Выпейте вино, Ноэми, я настаиваю.

Он сел в то же кресло, что и в прошлый раз, но сначала поставил на стол масляную лампу и ее бокал. Свой бокал он держал в руке. Сжимая полотенце в руке, Ноэми села. Полотенце выпало из рук на пол, она взяла бокал и быстро сделала маленький глоток – только один.

Казалось, она все еще плывет во сне. В голове стоял туман, и глаза выхватывали только Вирджиля. Его красивое лицо было обращено к ней; он ждал, что она скажет. Ноэми поискала правильные слова.

– Вы были в моем сне… – пробормотала она.

– Надеюсь, сон был неплохой. – Улыбка на его лице была хитрой. Такой же, как и во сне. Пожалуй, даже немного злобной.

Страсть, которую она так живо ощущала, теперь была неприятным жжением в животе.

– Вы были в моей комнате? – спросила она.

– Вы сами только что сказали, что я был в вашем сне.

– Но это не было похоже на сон.

– А на что было похоже?

– На… на вторжение, – подумав, ответила Ноэми.

– Послушайте, я спал, а вы меня разбудили. Это вы вторглись в мою комнату ночью.

Она сама видела, как он вставал с кровати в своей комнате. И все же он не казался невинным. Но с другой стороны, он же не мог пробраться в ванную, подобно средневековому инкубу. Пробраться, чтобы напасть на нее.

Ноэми прикоснулась к запястью – ей хотелось ощутить под пальцами сине-белые бусинки. Но перед тем как принять ванну, она сняла браслет. Она была закутана в белый банный халат, а к телу все еще липли капельки воды.

Девушка встала.

– Пойду к себе, – объявила она.

– Знаете, после хождения во сне нельзя сразу засыпать, – сказал Вирджиль. – Мне, правда, кажется, что вам стоит выпить вина.

– Нет, спасибо, у меня была ужасная ночь, и я не хочу ее растягивать.

– Мм… И все же, если я не дам вам свою лампу, вам придется задержаться. Вы же не планируете возвращаться назад на ощупь. Этот дом очень темный.

– Именно так я и собираюсь поступить, если вы не проявите качества джентльмена и не поможете мне.

– Разве я не помогаю вам? Я дал вам полотенце, чтобы просушить волосы, и принес вина, чтобы успокоить нервы.

– Мои нервы в порядке.

Он встал, держа бокал в руке, и со скепсисом посмотрел на нее:

– Что вам снилось?

Она не хотела краснеть перед человеком, который так враждебно к ней относился. Но она вспомнила, как во сне его губы касались ее губ, как руки легли на бедра и по ее спине пробежало возбуждение. Эта ночь была пронизана желанием, грозила опасностью и пахла скандалом. То есть была полна всем тем, о чем ее тело и жадный ум втайне мечтали.

Возбуждение от бесстыдства и от этого мужчины.

Все-таки она вспыхнула.

Вирджиль улыбнулся. Хотя это было невозможно, складывалось впечатление, что он точно знает про ее сон и ждет, что она как-нибудь намекнет на продолжение. Туман в ее голове немного рассеялся, и Ноэми вспомнила слова. Ту единственную фразу: Открой глаза.

Она сжала руку в кулак, ногти вонзились в ладонь.

– Что-то ужасное, – покачала она головой.

Вирджиль казался разочарованным. Когда он гримасничал, его лицо становилось некрасивым.

– Может, вы надеялись зайти во сне в комнату Фрэнсиса? – спросил он.

Слова шокировали, и она с вызовом уставилась на него. Как он смеет?! Да еще после того, как предложил ей дружбу! Но теперь она понимала. Этот человек – лжец, он играет с ней, пытается сбить ее с толку. Становится добрым, когда ему удобно, а потом насмехается над ней.

– Возвращайтесь в постель, – сказала она, хотя на языке вертелись другие слова: «Да пошел ты!», схватила лампу и направилась к двери.

Добравшись до своей комнаты, Ноэми поняла, что начался дождь: по окну били струи. Она зашла в ванную комнату и огляделась. Вода остыла, пар рассеялся. Оставалось только выдернуть пробку.

18

Сначала Ноэми спала урывками – боялась, что снова отправится в сомнамбулические прогулки. Но потом уснула крепко.

В комнате послышались скрип половиц, шорох ткани, и девушка, в ужасе повернула голову к двери.

В комнату вошла Флоренс. Как всегда, темное платье и нитка жемчуга на шее. В руках она держала серебряный поднос.

– Что? – спросила Ноэми, садясь в постели; во рту все пересохло.

– Время обеда, – спокойно произнесла Флоренс.

Неужели так поздно? Ноэми встала и раздвинула портьеры. За окном все еще шел дождь, хотя день точно был в разгаре. Флоренс опустила поднос на стол и налила в чашку чай.

– О нет, спасибо, – покачала головой Ноэми. – Я бы хотела повидаться с Каталиной до того, как поем.

– Она уже снова вернулась в постель, – сказала Флоренс, опуская чайник на стол. – От лекарства ваша кузина становится сонливой.

– В таком случае скажите, когда приедет доктор. Он ведь должен навестить нас сегодня, не так ли?

– Нет, сегодня он не приедет.

– Но я думала, он приезжает каждую неделю…

– Идет дождь, – безразлично заметила Флоренс. – Он не поднимется на гору в такую непогоду.

– Но завтра тоже может быть дождливо. Ведь у вас сезон дождей, разве нет? И что тогда?

– Сами справимся, всегда справлялись.

Какие точные ответы на все! Казалось, Флоренс вызубрила назубок все правильные реплики.

– Пожалуйста, скажите, когда моя кузина проснется.

– Я вам не служанка, мисс Табоада. – В голосе Флоренс отсутствовала враждебность. Это был просто факт.

– Да, конечно, но вы требуете, чтобы я не навещала Каталину без предупреждения, а потом устанавливаете невозможное для меня расписание! – Ноэми знала, что грубила, но ей хотелось проделать брешь во внешнем спокойствии Флоренс.

– Если у вас какие-то проблемы, мисс Табоада, обсудите их с Вирджилем.

Вирджиль… Обсуждать что-то с Вирджилем ей хотелось меньше всего. Она скрестила руки на груди и уставилась на Флоренс. В ответ та смотрела на нее ледяными глазами, губы чуть изгибались в намеке на усмешку.

– Наслаждайтесь обедом, мисс, – сказала Флоренс, и в ее словах чувствовалось превосходство, словно она выиграла битву.

Ноэми поводила ложкой по тарелке с супом. Начинала болеть голова. Ей нужно поесть и принять таблетку, но вместо этого она решила прогуляться по дому.

Ноэми взяла свитер и спустилась по лестнице. Она надеялась что-то найти? Увидеть призрака, выпрыгивающего из-за двери? Если здесь такие и есть, то они избегают с ней встреч.

Комнаты с мебелью, накрытой чехлами, выглядели зловеще, как и оранжерея с давно увядшими растениями. Все это вызвало депрессию. В результате Ноэми отправилась в библиотеку. Занавески были задернуты, и она распахнула их. Взглянула на круглый ковер со змеей и медленно обошла его. В ее сне тоже была змея. Она вырывалась из яйца. Нет, из яйцеклетки. Если у снов есть значение, то о чем говорил этот сон?

Ну тут не нужно звонить психоаналитику, чтобы понять сексуальный подтекст. Поезда, въезжающие в туннель, являются точными метафорами – спасибо Фрейду, но и грибы фаллической формы, скорее всего, имеют тот же смысл.

Вирджиль Дойл прорывается к ней.

Это не метафора, все яснее ясного.

Ноэми поежилась, вспомнив о пальцах Вирджиля, о его губах… В этом воспоминании не было ничего приятного. Наоборот, все сжималось внутри от страха и тревоги.

Она взглянула на книжные полки, выбирая, что бы почитать.

Взяла несколько книг и отправилась в свою комнату. Встала у окна и выглянула наружу, покусывая ноготь, – раньше у нее не было такой привычки. Потом решила, что слишком нервничает и ей надо покурить. Достала сигареты, зажигалку и чашку, украшенную купидонами, которую использовала в качестве пепельницы. Затянувшись, уселась на кровать.

В библиотеке она даже не удосужилась прочитать названия выбранных книг. «Наследственность: законы и факторы, применяемые для улучшения человечества». Название второй было интереснее, что-то о греческой и римской мифологии.

Открыв книгу, она увидела блеклые следы плесени на титуле. Стала осторожно переворачивать страницы. Внутри плесени не было, лишь кое-где по паре крошечных пятен. Похоже на азбуку Морзе, как будто плесень отправляет послание.

Ноэми стряхивала пепел в чашку. Светловолосую Персефону, прочитала она, утащил в подземный мир Аид. Там она съела зерна граната, и эти зерна привязали ее к миру теней.

В книге находилась гравюра, изображающая похищение Персефоны. Пышные волосы украшены цветами, часть бутонов упала на землю, груди обнажены. Аид, стоя сзади, сжимает ее в объятиях. Руки Персефоны подняты в воздух, на губах застыл крик. Аид беспристрастен.

Ноэми захлопнула книгу, и ее взгляд переместился в угол, где плесень оставила черные пятна на обоях с розами. Она все еще рассматривала их, когда плесень вдруг пошевелилась.

Боже, что это?!

С сигаретой в руке она встала с кровати и подошла к стене. Плесень и правда двигалась, как в калейдоскопе. Зрелище завораживало. Сложные узоры исчезали и снова появлялись.

На первый взгляд плесень казалась черно-серой, но чем больше Ноэми смотрела на нее, тем заметнее становился золотистый оттенок. При смене узора он становился то более ярким, то более блеклым. Ноэми протянула руку, собираясь коснуться стены, испорченной плесенью. Плесень тут же отступила, но потом словно передумала. Запульсировала, запузырилась, как деготь, и из нее появился длинный изогнутый палец, манящий к себе.

Как ни странно, Ноэми не испугалась. Она услышала жужжание пчел и завороженно наклонилась вперед, собираясь коснуться плесени губами. Пробежалась рукой по мерцающим золотистым рисункам. Пахло землей, дождем и зеленью. Плесень билась под ритм ее сердца и скрывала тысячи секретов. Забытая сигарета, все еще зажатая в руке, обожгла пальцы, и Ноэми с криком выронила ее. Она быстро наклонилась, подняла окурок и кинула в чашку. Потом развернулась и взглянула на плесень. Та была совершенно неподвижна. Старые грязные обои на стене, и никаких движущихся узоров. Она кинулась в ванную и захлопнула дверь. Схватилась за край раковины, чтобы удержаться на ногах. Еще чуть-чуть, и она потеряет сознание.

Борясь с дурнотой, открыла кран и сполоснула лицо холодной водой. Дышать – вот что нужно делать.

– Черт побери, – прошептала Ноэми, двумя руками хватаясь за раковину.

Головокружение постепенно прошло, но она не собиралась выходить из ванной. По крайней мере пока… Пока не убедится… убедится в чем? Что галлюцинации прекратились? Или что она не сошла с ума?

Девушка взглянула на руку. Между указательным и среднем пальцами был ожог от сигареты. Надо будет где-то достать мазь.

Она еще раз сполоснула лицо и уставилась на свое отражение в зеркале. Громкий стук в дверь заставил ее подпрыгнуть.

– Вы там? – раздался голос Флоренс.

Прежде чем Ноэми успела ответить, Флоренс открыла дверь.

– Дайте мне минутку, – пробормотала девушка.

– Почему вы здесь курите, хотя это запрещено?

Что за глупый вопрос?

– Почему я здесь курю? Да, конечно, мое курение важнее того, что, черт возьми, происходит в вашем доме! – Она не кричала, но была близка к этому.

– Следите за тем, как вы разговариваете, юная леди.

– Я хочу увидеть Каталину. Сейчас!

– Вы не смеете приказывать мне. Вирджиль придет в любую минуту, и вы поймете…

Ноэми схватила Флоренс за руку:

– Послушайте…

– Немедленно уберите руку! – Флоренс чуть повысила голос, но Ноэми еще сильнее сжала пальцы.

– Что такое? – спросил Вирджиль.

Он стоял в дверном проходе и с любопытством наблюдал за ними. На нем был пиджак в тонкую полоску, как и в ее сне. Ноэми вздрогнула. Наверное, она уже видела его в этом пиджаке и образ отложился в подсознании. Однако смешение реальности и фантазии взволновало настолько, что она отпустила руку Флоренс.

– Мисс Табоада, как обычно, нарушала правила. – Женщина осторожно провела по волосам, хотя это было лишним: прическа осталась безукоризненной. – От нее одни проблемы.

– Что вы здесь делаете? – спросила Ноэми, прищуриваясь и скрещивая руки на груди.

– Я услышал крик и пришел проверить, все ли в порядке. Думаю, и Флоренс здесь по той же причине.

– Так и есть, – подтвердила Флоренс.

– Но я не кричала… – растерялась Ноэми.

– И я, и Вирджиль слышали вас.

Кричала? Она бы помнила это. Громко гудели пчелы… Впрочем, нет, никаких пчел не было. Сигарета обожгла пальцы, но не так уж громко она вскрикнула…

Они оба смотрели на нее.

– Я хочу увидеть свою кузину. Сейчас. Вы позволите мне это, или, клянусь богом, я вышибу дверь.

Вирджиль пожал плечами:

– Вышибать дверь нет никакой необходимости. Пойдемте.

Ноэми последовала за ним. В какой-то момент мужчина обернулся через плечо и улыбнулся, но она не ответила. Когда они зашли в комнату Каталины, Ноэми удивилась, увидев кузину бодрствующей. Мэри тоже была здесь. Все ясно, остаться наедине опять не получится.

– Ноэми? Что случилось? – спросила Каталина, отрываясь от книги.

– Мне хотелось проведать тебя. Как твои дела?

– Так же, как и вчера. Отдыхаю. Потихоньку превращаюсь в Спящую красавицу.

Белоснежка, Спящая красавица… Ноэми было все равно. Однако кузина тепло улыбалась, совсем как раньше.

– Ты выглядишь усталой. Все в порядке?

Немного поколебавшись, Ноэми покачала головой:

– Ничего такого. Хочешь, я тебе почитаю?

– Я как раз собиралась выпить чай. Присоединишься ко мне?

– Нет.

Ноэми сама не знала, что ожидала увидеть, но уж точно не Каталину в хорошем расположении духа и служанку, тихо расставляющую цветы в вазах. Эта сцена показалась ей искусственной, но ничего неправильного в ней не было. Она уставилась на кузину, пытаясь найти в ее лице малейший признак дискомфорта.

– Правда, Ноэми, ты как-то странно ведешь себя. Ты случайно не заболела? – спросила Каталина.

– Нет-нет, я в порядке. Не буду мешать тебе пить чай. – Ей не хотелось углубляться в подробности в присутствии Вирджиля и служанки, хотя им, судя по всему, разговор был неинтересен.

Ноэми вышла, Вирджиль последовал за ней и прикрыл дверь.

– Вы довольны? – спросил он.

– По крайней мере, успокоена, – сухо ответила Ноэми.

Ей было неприятно его общество и хотелось поскорее вернуться в комнату, но Вирджиль пошел рядом с ней, явно желая продолжить разговор.

– Я полагаю, успокоить вас невозможно.

– Что вы имеете в виду?

– Вы просто ищите недостатки вокруг.

– Недостатки? Нет. Я ищу ответы. И для меня эти ответы очень важны.

– Неужели?

Она остановилась:

– Я видела, как двигается плесень…

– Прошлой ночью или сейчас, днем?

– Сейчас. Но, кажется, и прошлой ночью, – пробормотала Ноэми, прижимая руку ко лбу.

До нее дошло, что в комнате ей придется взглянуть на уродливые обои с этим жутким пятном. Она не была готова к этому, поэтому поменяла направление и быстро направилась к лестнице. Можно посидеть в гостиной, а дальше будет видно.

– Если вам снятся кошмары, я могу попросить Камминза дать вам лекарство для улучшения сна, когда он приедет в следующий раз, – предложил Вирджиль.

Она пошла быстрее, стремясь увеличить расстояние между ними.

– Это не поможет, и мне не снятся кошмары.

– Но вы же ходили во сне прошлой ночью?

Ноэми резко развернулась. Вирджиль стоял на три ступеньки выше нее.

– Сегодня я не спала. Это другое…

– Звучит странно, – прервал ее Вирджиль.

– Конечно же странно, потому, что вы не даете мне ничего объяснить. Вы обрываете меня на полуслове.

– Я вижу, вы очень устали, – сказал он и спустился на одну ступеньку.

Ноэми преодолела еще три, пытаясь сохранить расстояние между ними.

– Так это вы это ей сказали? Каталине. Что я устала? И она вам поверила?

Вирджиль продолжил спускаться. У подножия лестницы он повернулся и взглянул на нее:

– Наверное, лучше на этом закончить наш разговор. Вы слишком взволнованы.

– Я не хочу на этом заканчивать! – неожиданно для себя отрезала Ноэми.

– Нет?

Вирджиль положил руку на плечо нимфы. В его глазах плясали похотливые искорки. Или ей кажется? Был ли подтекст у его «нет»?

Она бросила на него полный вызова взгляд и тоже спустилась. Но вся ее храбрость испарилась, когда Вирджиль наклонился вперед, словно бы собираясь положить руку ей на плечо.

Во сне у его губ был странный привкус… привкус спелого фрукта. Он разделся и проскользнул к ней в ванну, а она… она обвила руками его тело. Воспоминание было приправлено возбуждением, но и унижением.

Ты ведь будешь хорошей девочкой? – спросил он ее во сне. И вот они стояли при дневном свете, отнюдь не во сне, и Ноэми поняла, что то же самое Вирджиль может сказать и сейчас. Что его сильные руки могут найти ее не только в темноте.

Она боялась его прикосновений, но еще больше своей реакции на них.

– Я хочу уехать, – сказала она. – Можете попросить кого-нибудь отвезти меня в город?

– Сегодня вы импульсивны, Ноэми, – заметил Вирджиль. – Зачем вам уезжать, да еще так поспешно?

– Мне не нужна причина.

Даже если она не уедет, а просто доберется до почтового отделения и напишет отцу, будет лучше. Мир вокруг нее рушится, погружается в хаос, а сны становятся реальностью. Если она сможет обсудить все это с доктором Камарильо, то это тоже поможет. Ей важно снова почувствовать себя прежней Ноэми Табоада. Воздух… Ей нужен свежий воздух.

– В такой дождь мы не можем отвезти вас в город, Ноэми. Дорога опасна.

Она подняла голову и увидела капли, разбивающиеся о цветное стекло.

– Тогда я пойду пешком.

– Потащите свои чемоданы по грязи? Или воспользуетесь одним из них как лодкой? – засмеялся Вирджиль. – Не глупите. Если сегодня дождь прекратится, завтра утром можно уехать. Такой вариант вам подойдет?

– Да, – выдохнула Ноэми.

– В таком случае, если вы действительно решили покинуть нас, полагаю, нам нужно всем вместе отужинать в последний раз, – сказал Вирджиль, убирая руку с нимфы.

– Хорошо. Но я бы хотела перед отъездом поговорить с Каталиной.

– Да, конечно. Что-нибудь еще? – спросил он.

– Нет, ничего.

Она мгновение постояла, не зная, пойдет ли он за ней в гостиную, потом двинулась вперед.

– Ноэми? – произнес он.

Она остановилась и взглянула на него.

– Пожалуйста, не курите больше. Это нам мешает.

– Не волнуйтесь, – ответила она и, вспомнив об ожоге, взглянула на пальцы. От уродливого пятна не осталось и следа.

Она посмотрела на вторую руку, думая, что ошиблась. Но и там ничего не было.

Сжав пальцы в кулаки, она поспешила в гостиную; ее шаги гулко раздавались в коридоре. За спиной раздался смешок Вирджиля, но, возможно, ей показалось. Она уже ни в чем не была уверена.

19

Ноэми паковала чемоданы, чувствуя себя предательницей, и все еще сомневалась в своем решении. Возможно, лучше остаться… Она, правда, не хотела покидать Каталину. Подумав, она решила, что не поедет в Мехико, а вместо этого отправится в Пачуку, где попробует найти хорошего врача, и вместе с ним вернется в Дом-на-Горе. Дойлы конечно же будут недовольны, но это лучше, чем ничего.

Составив план действий и закончив собирать вещи, она отправилась на ужин. Раз уж это был ее прощальный вечер (по крайней мере на время), она надела парадное платье: темно-желтое, расшитое золотистыми нитками, с идеальным корсажем и большим бантом на талии. Может быть, вызывающе для этого дома, но для нее в самый раз, в этом платье она чувствовала себя победительницей. Дойлы, однако, тоже постарались. Стол был накрыт скатертью из белого дамаска, на него выставили массивные серебряные канделябры, а в комнате зажгли множество свечей. За ужином был снят запрет на разговоры, и едва ли не впервые в жизни Ноэми это раздражало – нервы были настолько взвинчены, что ей хотелось тишины. К тому же у нее разболелась голова. Вероятно, из-за вина: слишком крепкое и сладкое, с долгим послевкусием на языке.

Неприятная компания также не способствовала улучшению настроения. Ноэми была вынуждена притворяться дружелюбной, но ее терпению приходил конец. Вирджиль Дойл откровенно издевался над ней, да и Флоренс не отставала от него. В сущности, этой мумии можно было и рта не раскрывать – достаточно взглянуть на ее кислое лицо.

Девушка посмотрела на Фрэнсиса. Этим вечером он выглядел несчастным, и не надо было гадать почему. Интересно, кто повезет ее завтра утром в город. Она очень надеялась, что Фрэнсис. Тогда у них будет время поговорить наедине. Может ли она доверить ему заботу о Каталине? Фрэнсис тоже бросил на нее быстрый взгляд. Его губы раскрылись, словно он хотел сказать что-то, но Вирджиль не дал ему такой возможности.

– После ужина мы все пойдем наверх, – объявил он.

Ноэми повернулась к нему:

– Простите?

– Мой отец хочет попрощаться с вами. Вы же не имеете ничего против?

– Было бы невежливо с моей стороны уехать, не попрощавшись.

Вирджиль засмеялся:

– Мне кажется, несколько часов назад кто-то собирался пойти в город пешком.

Если Фрэнсис Ноэми нравился, то Вирджиля она точно не переносила. За его улыбками чувствовалась жестокость. И больше всего ей не нравилось, как он смотрел на нее, от этого взгляда хотелось закрыть лицо.

В своем сне она чувствовала то же самое. Почти. Она еще не забыла о вожделении, охватившем ее. Этот сон не скоро забудется, он был как дырка в зубе, к которой постоянно прижимаешь язык.

Ноэми уткнулась взглядом в тарелку. Она была уверена – Вирджиль знает все ее секреты, читает ее желания. Ей не стоит смотреть на него.

На некоторое время в комнате повисла тишина, потом зашла служанка и начала убирать тарелки.

– Вы намерены уехать, но, возможно, завтра утром будет проблематично добраться до города, – сказала Флоренс, когда принесли десерт и бокалы снова наполнили вином. – Дорога раскисла.

– Я буду надеяться на лучшее, – кротко ответила Ноэми и поскорее сменила тему: – Я слышала, из-за подтоплений вы потеряли шахту?

– Да, много лет назад, – кивнула Флоренс. – Вирджиль был еще ребенком.

– На самом деле шахта остановилась по другой причине. Воду можно было откачать, но в разгаре была революция. Почти все наши рабочие были вовлечены в эти события, тут уж не до добычи, – пояснил Вирджиль.

– А после революции? Разве нельзя было вернуть людей?

– Для этого требовалась жесткая рука, но отец долго болел и не мог следить за работами. Надеюсь, это скоро изменится.

– Изменится?

– Разве Каталина не говорила вам? Мы собираемся вновь открыть шахту.

– Вот как? – удивилась Ноэми. – Но для этого потребуются большие вложения. Разве у вас нет проблем с финансами?

– Моя жена решила сделать инвестиции.

– Что?! – Ноэми чуть не подскочила. – Вот об этом мне Каталина точно не говорила, да и вы не упоминали.

– Это внутреннее дело нашей семьи, – будничным тоном произнес Вирджиль, однако Ноэми была уверена: он хотел лишний раз кольнуть ее. Сказать, чтобы она не лезла, не совала свой нос в то, что ее не касается.

Она решила поддеть его:

– Получить деньги от Каталины, учитывая ее состояние, это по меньшей мере неприлично.

– Никто ее не принуждал, это ее решение. – Вирджиль нисколько не смутился. – Мне дорог Дом-на-Горе, я вырос в нем. Да, сейчас мы переживаем не лучшие времена, но пришло время встряхнуться. Как растения пробиваются к свету после зимы, так и мы должны найти дорогу в этот мир. Я считаю это естественным, и, думаю, Каталина тоже. К тому же вы сами недавно говорили о необходимости изменений.

Ноэми отодвинула стул и встала:

– Пойдемте, я попрощаюсь с вашим отцом. Прямо сейчас. Я устала.

Вирджиль вскинул брови и отодвинул бокал с вином:

– Ну что же, отец будет рад.

– Нет, еще слишком рано, – неожиданно запротестовал Фрэнсис. Это были его первые слова за весь вечер.

Вирджиль и Флоренс быстро взглянули на него, словно он сказал что-то оскорбительное. Ноэми не удивилась: в этой семье Фрэнсис не имел права голоса, родись он глухонемым, для них это был бы наилучший вариант.

– Рано? О нет, я бы сказал, сейчас самое подходящее время, – ответил Вирджиль.

Все встали, Флоренс взяла масляную лампу, стоявшую на буфете, и повела их наверх. В доме было очень холодно, ощутимо холоднее, чем все эти дни, и Ноэми, зябко поеживаясь, гадала, как долго Говард будет их принимать. Боже, она надеялась, что хватит и пяти минут. Ей хотелось забраться под одеяло и как можно скорее заснуть, а рано утром запрыгнуть в чертову машину.

Флоренс открыла дверь в комнату Говарда. Она была освещена свечами, но портьеры вокруг огромной кровати были задернуты. В воздухе витал неприятный запах. Гниющий плод. Ноэми сделала над собой усилие, чтобы не поморщиться.

– Мы пришли, – громко произнесла Флоренс, опуская масляную лампу на каминную полку.

Женщина подошла к кровати и начала сдвигать портьеры. Ноэми натянула на лицо вежливую улыбку. Она ожидала увидеть Говарда Дойла лежащим под одеялами, возможно, в зеленом халате, ведь старики всегда мерзнут. Но он был обнажен. Его кожа была пугающе бледной, костлявое тело расчерчивали вены цвета индиго. Одна из ног сильно раздута и покрыта сочащимися нарывами. Нарывы выглядели странно – они быстро пульсировали, меняя цвет от бледно-розового до багрового. Если бы не это движение, можно было бы подумать, что в постели лежит труп.

– Тебе нужно подойти ближе, – прошептал ей на ухо Вирджиль и крепко схватил за руку. Почему-то он перешел на «ты».

Ноэми, потрясенная увиденным, попятилась к двери. Однако Вирджиль с такой силой потянул ее назад, что чуть не сломал кости. Она ахнула от боли, но попробовала вывернуться.

– Помоги мне. – Вирджиль взглянул на Фрэнсиса.

– Не смей, отпусти! – отчаянно закричала девушка.

Фрэнсис не стал в этом участвовать, но Флоренс схватила Ноэми за свободную руку, и они вместе с Вирджилем потащили ее к изголовью. Ноэми взбрыкнула и опрокинула ночной столик. Стоявший под столиком фарфоровый ночной горшок раскололся, и на пол пролилась зловонная масса.

– На колени! – приказал Вирджиль.

– Нет!

Они толкнули ее, и пальцы Вирджиля вонзились в ее шею.

Говард Дойл медленно повернул голову на подушке и посмотрел на нее. Его губы были черными, струйка темной жидкости стекала по подбородку, пачкая простыни. Вонь стала такой невыносимой, что Ноэми затошнило. Она пыталась отползти, но хватка Вирджиля была железной. Он подталкивал ее все ближе к старику.

Дойл сел на кровати, протянул худую руку к девушке, запустил пальцы в ее волосы и подтянул ближе к себе.

Ноэми смогла разглядеть цвет его глаз. Они не были голубыми – в глазах ярко сияли пятнышки расплавленного золота.

Старик улыбнулся, обнажая испачканные черным зубы, и прижался к ней губами. Ноэми ощутила во рту его язык, затем горло обожгла слюна. Вирджиль все это время крепко удерживал ее на месте.

Через несколько долгих минут агонии поцелуй старика прекратился, и хватка Вирджиля ослабла. Ноэми была в полуобморочном состоянии. Мысли разбегались, ее клонило в сон. «Встань и беги», – сказала она себе, но подняться не было сил.

Вдруг что-то изменилось. Оглядевшись, Ноэми обнаружила, что она находится в пещере. Тут было много людей. В самом центре стоял мужчина. Ему передали чашу, и он сделал глоток. Непонятным образом Ноэми почувствовала, как жидкость обожгла его рот; пойло было настолько отвратительным, что он чуть не потерял сознание. Люди в пещере засмеялись, кто-то по-дружески сжал его плечо.

Они были не так дружелюбны, когда он пришел сюда. Поначалу они считали его чужаком. Поначалу они его остерегались, и по понятной причине, – услышала Ноэми пояснение.

Мужчина был светловолосый, с голубыми глазами. Очень похож на Говарда и Вирджиля одновременно, но одежда и ботинки на нем были ужасно старомодными, такие даже в прошлом веке не носили. Ноэми услышала шум моря. Пещера находится рядом с океаном? Потом прибой сменился звуком льющейся воды. В пещере было темно, кто-то держал фонарь, но его света не хватало. Светловолосый мужчина пошатывался, и его с двух сторон поддерживали под руки. Ноэми знала, что дело тут не в напитке, – мужчина давно болел, и его врач сказал, что болезнь неизлечима, но Дойл надеялся.

Дойл. Это конечно же Говард Дойл. Она видела отца Вирджиля. Или это не он? Они все так похожи…

Дойл хотел жить и пришел сюда в поисках лекарства. Ему сказали, что в подземной пещере он найдет тех, кто сможет ему помочь. Эти люди были изгоями, и никто толком не знал, были ли они вообще людьми. Он им не понравился, но им нужны были деньги, а у Дойла их было предостаточно. Собираясь сюда, он боялся, что они перережут ему горло и заберут серебро, но что еще оставалось делать? Он пообещал им, что если они сдержат слово и поставят его на ноги, то получат еще больше.

Однако дело было не только в деньгах – когда он попал сюда, то понял, что связан с ними чем-то еще. Он это знал. Он был одним из них. Вероятно, они тоже это знали, но поверили не сразу.

В углу пещеры Ноэми увидела женщину. Ее волосы свисали грязными прядками, простое крестьянское лицо было бледным. Костлявой рукой она придерживала шаль и с интересом смотрела на Дойла. Тут был и жрец – старик, присматривающий за жертвенным алтарем, на котором находились чаша, миска и лежала груда человеческих костей. Вместо свечей – мерцающие желтым грибы с конусообразными шляпками. Если я умру, мои кости добавятся к этой груде, – прочитала Ноэми мысли Дойла. Но он не боялся, он уже и так был наполовину мертв.

Девушка потерла виски. В голове нарастала боль. Картинка задрожала перед глазами. Она с трудом сфокусировала взгляд на Дойле.

Теперь он выглядел вполне здоровым, но он не спешил покидать пещеру. Дойл подошел к женщине, протянул ей руку, она встала, и он поцеловал ее. Ноэми ощутила пережитое им отвращение, но на лице Дойла застыла улыбка. Он должен притворяться. Более того, он должен был жениться на ней.

Ему нужно было, чтобы эти люди приняли его, ведь только тогда он мог узнать все их секреты. Вечная жизнь! Она лежала перед ним на блюдечке. Глупцы не понимали этого. Да, они владели тайными знаниями, но он знал больше. Ну как знал – догадался. Грибы! Грибы – чтобы вылечить раны. Но на самом деле они были способны на большее. Проникая внутрь, споры грибов дарили бессмертие. Ему удалось поговорить с жрецом, и тот подтвердил его догадку. Открывалось столько возможностей!

Дойл с самого начала знал и то, что его брак с этой женщиной всего лишь ритуальное действо, он был ненастоящим. В верхнем мире он мог жениться снова. Его ждали две сестры, старшая и младшая. Жрец сказал ему, что если споры проникнут в его кровь, то они перейдут и к его детям. Важна также плесень, она закрепляет эффект. И грибок.

Ноэми прижала кончики пальцев ко лбу. Головная боль усиливалась, перед глазами плыло.

Дойл был проницательным. Даже когда тело стало подводить его, ум оставался острым, как клинок. Теперь тело снова ожило, кровь, бегущая по его венам и артериям, гудела от молодой силы.

Жрец, распознав в нем эту силу, сказал, что он, Дойл, может возглавить их общину, ведь они давно искали такого человека. От жреца Дойл узнал, как эти люди попали сюда. Там, где они жили раньше, их стали преследовать, и тогда они погрузились на корабль, чтобы найти обетованное место. Однако разразилась буря, и корабль утонул. Оставшиеся в живых нашли эту пещеру, чьи стены были покрыты грибами. Извне мир менялся, но у них все оставалось по-прежнему. Про эту пещеру мало кто знал, да люди сюда особо и не совались, так как слухи ходили разные, и один из них, что это вход в преисподнюю или в царство мертвых. К тому же попасть сюда можно было только на лодке.

Слушая жреца, Дойл составлял план. Легкие, наполненные водой. Какая простая смерть! Физическое насилие прерывало бессмертие.

Он убил жреца, и эти глупые люди не сделали ничего, чтобы защитить старика. Испугались? Приняли Дойла за посланника Аида? Трудно сказать. Он загнал их в угол пещеры и стал сжигать их вещи. Пещера наполнилась дымом, дышать становилось все труднее.

Тут была лодка. Дойл затащил в нее женщину, свою жену. Та подчинилась, онемев от страха. Он с самого начала считал ее непривлекательной, но при свете дня она казалась ему уродливой. Большие глупые глаза, как у коровы, и огромный живот. Но она ему нужна. Послужит еще его целям.

Потом Ноэми увидела молодую женщину с ниспадающими на плечи светлыми волосами; рядом с ней была девочка.

– Наш брат изменился, – шептала женщина. – Разве ты не видишь? У него другие глаза.

Тот, о ком они говорили, вернулся из долгого путешествия. У них накопилось столько вопросов к нему, но он не давал им задавать их. Девочка считала, что с ним случилось что-то ужасное, что во время путешествия им завладело зло, но ее сестра всегда знала, кто он такой.

Я боялась его, боялась зла…

Ноэми посмотрела на свои руки, запястья нестерпимо чесались. Вдруг кожа лопнула, и сквозь нее стали прорастать грибы. Она чувствовала, как мясистые белые шляпки режут ткани и мышцы. Не в силах сдержать крик, она открыла рот, и из него полилась золотисто-черная жидкость, пачкающая пол.

Кто-то положил руку ей на плечо и прошептал на ухо:

– Открой глаза.

Прежде чем открыть их, Ноэми выплюнула собственные зубы.

20

– Дыши, просто дыши, – услышала Ноэми чей-то голос.

Из-за боли и слез она не могла рассмотреть, кто это. Мужчина поддерживал ее, пока из глотки вырывались рвотные массы, потом помог встать. Перед глазами танцевали черно-золотистые пятнышки. Никогда в жизни ей не было так плохо.

– Я умру? – прохрипела она.

– Нет, – возразил он.

Разве она уже не умерла? Ей казалось, что да. Во рту стоял привкус крови и желчи.

Ноэми уставилась на мужчину.

Она его знала, но имя все время ускользало. Ей было трудно думать, трудно отделять свои мысли от мыслей других. Кто она?

Дойл, она была Дойлом; глазами Дойла она видела, как он убил людей в пещере, сжег их.

Уроборос. Змея, кусающая свой хвост.

Мужчина вышел из ванной и прижал стакан с водой к ее губам. Теперь она узнала его: Фрэнсис.

Она легла на кровать. Фрэнсис сидел на стуле рядом с ней и полотенцем промокал пот с ее лба. Фрэнсис, да. А она – Ноэми Табоада, и это Дом-на-Горе. К ней вернулись воспоминания… обнаженное тело Говарда Дойла, его слюна у нее во рту…

Ноэми дернулась. Фрэнсис замер, а потом погладил ее по голове.

– Что вы сделали со мной? – спросила она. Говорить было больно, горло саднило.

Она опять представила Говарда, и ей снова захотелось в ванную – выблевывать все кишки.

– Тебе нужно встать? – спросил Фрэнсис, собираясь помочь ей.

– Нет. – Ноэми знала, что сама не сможет добраться до ванной, но ей не хотелось, чтобы он касался ее.

Фрэнсис засунул руки в карманы пиджака. Того самого вельветового пиджака, который, по ее мнению, так хорошо смотрелся на нем. Ублюдок! Он участвовал во всем этом. Теперь она сожалела, что с симпатией думала о нем.

– Я должен объяснить, – тихо сказал Фрэнсис.

– Как, черт возьми, ты можешь это объяснить?! Говард… он… ты… как?!

Она даже не могла облечь это в слова. Весь ужас пережитого.

– Послушай, давай я расскажу тебе историю, и потом ты задашь вопросы. Думаю, так будет проще всего, – предложил Фрэнсис.

Да, так будет лучше. Пусть он расскажет, а она послушает, даже если ей хочется ударить его.

– Полагаю, теперь ты понимаешь, что мы не такие, как все, и этот дом не похож на другие дома. Все дело в том, что Говард нашел средство, которое может продлевать человеческую жизнь…

– Да, я знаю. Я это видела, – пробормотала она. – Грибы и грибок.

– Видела? – спросил Фрэнсис. – Наверное, ты вошла во Мрак. И как далеко тебе удалось проникнуть?

Девушка уставилась на него. Парень все больше сбивал ее с толку.

Фрэнсис покачал головой:

– Ты верно сказала: грибы и грибок. Еще плесень. Все это живет под нашим домом и тянется до самого кладбища. Все это в стенах. Как огромная паутина. В этой паутине хранятся воспоминания, мысли, пойманные как мухи… Мы называем это хранилищем мыслей, воспоминаний, Мраком.

– Но как это возможно?

– Микориза – слышала когда-нибудь? Симбиотическая ассоциация мицелия грибов с корнями высших растений. Грибы, поселившиеся в нашем доме, могут вступать в симбиотические отношения с людьми. Микориза такого рода и создает Мрак.

– То есть у вас есть доступ к воспоминаниям предков?

– Но эти воспоминания по большей части разрозненные, они похожи на далекое эхо.

«Словно ты не можешь настроить радиостанцию», – подумала Ноэми и взглянула на угол стены, испорченный черной плесенью.

– Мне снились странные вещи. Хочешь сказать, это из-за дома? Потому что в нем плесень и грибок?

– Да.

– Но я же не принадлежу вашей семье…

– Думаю, причина очевидна – ты оказалась в этом доме.

До Ноэми стало доходить. Стены дома хранят грехи и злые секреты.

– Ваш дом действительно населен призраками. И моя кузина не сходит с ума – она просто видела этот ваш Мрак.

Фрэнсис кивнул, и Ноэми засмеялась. Неудивительно, что Фрэнсис так разволновался, когда она предположила, что странному поведению Каталины есть рациональное объяснение. Правда, она бы ни за что не догадалась, что это связано с грибами, с плесенью.

Взглянув на масляную лампу, горящую у ее кровати, девушка осознала, что понятия не имеет, сколько прошло времени. Как долго она находилась во Мраке? Может, много часов или дней? Она больше не слышала стук дождя.

– Что со мной сделал Говард Дойл? – спросила она.

– Споры грибов в стенах дома и в воздухе. Ты не осознаешь это, но дышишь ими. Они воздействуют на тебя, медленно разрушают. Но эффект может ускориться, – словно не слыша ее, сказал Фрэнсис.

– Что Дойл сделал со мной? – повторила Ноэми.

– Большинство людей, вступивших в контакт с грибами, умирают. Именно это и произошло с рабочими на шахте. Грибы убили их, кого-то быстрее, кого-то позже. Погибают не все – у некоторых сопротивляемость выше. Однако грибы все равно воздействуют на разум.

– Как в случае с Каталиной?

– Да, примерно так. Но бывает и хуже. Грибы могут полностью выжечь твою сущность. Ты, должно быть, заметила, что наши слуги молчаливы? От них мало что осталось. Их разум словно бы вырезали. Они превратились в тени.

– Но это невозможно…

Фрэнсис покачал головой:

– Ты когда-нибудь встречалась с алкоголиками? Алкоголь воздействует на мозг, разрушая его, то же самое делают грибы.

– О боже… Ты хочешь сказать, что это произойдет с Каталиной? Со мной?

– Нет! – поспешно ответил Фрэнсис. – Нет, нет. И у тебя, и у Каталины могут установиться симбиотические отношения с грибами. Слуги – особый случай, дядя Говард всегда считал их примитивными существами, а шахтеры были для него «перегноем».

– Симбиотические отношения… И что будет в этом случае? Что со мной произойдет?

Руки Фрэнсиса все еще были засунуты в карманы, но он заерзал на месте. Ноэми видела, как его пальцы сжимаются и разжимаются.

– Я уже рассказал тебе о Мраке, но не рассказал о родстве по крови. Мы особенные. Грибы для нас не ядовиты, и они даже могут сделать нас бессмертными. Говард прожил много жизней в разных телах. Он переносит свое сознание во Мрак и потом из Мрака может снова вернуться в тело кого-то из своих детей.

– Ты хочешь сказать, берет контроль над кем-то из детей? – не поняла Ноэми.

– Нет… То есть да – он всех держит под контролем, и не только детей. Но когда происходит переход, один из нас становится им… а прежнее сознание стирается, как будто ластиком. Для смены тела подходят только ближайшие родственники – дети: важно кровное родство. На протяжении многих поколений наша родословная оставалась чистой. Семья поддерживала симбиотические отношения. Никаких чужаков.

– Инцест… – пробормотала Ноэми, внезапно вспомнив свое видение. Молодая женщина и девочка. Одна из них сказала: «Наш брат изменился…» Говард женился сначала на одной сестре, потом на другой и собирался выдать Рут замуж за кузена. У него были дети от одной из сестер.

Внешность Дойлов… Все эти люди на портретах, похожие друг на друга…

– Как давно это происходит? – спросила Ноэми. – Сколько вашему Говарду?

– Не знаю. Три сотни лет, может, больше.

– Три сотни лет… Браки на родственниках, дети от них, а потом он переносит свой разум в одно из тел. Снова и снова. А все вы? Вы это позволяете?

– У нас нет выбора. Он – бог.

– У вас есть чертов выбор! И этот больной ублюдок – не бог!

Фрэнсис уставился на нее. Вытащил руки из карманов, постоял, медленно поднял одну руку и коснулся лба, потом покачал головой.

– Для нас – бог, – сказал он. – И он хочет, чтобы ты стала частью семьи.

– Так вот почему он вылил эту черную жижу мне в рот… – догадалась Ноэми.

– Они боялись, что ты уедешь. Они не могли позволить тебе. А теперь ты никуда не сможешь уехать, прости.

– Но я не хочу быть частью вашей чертовой семейки, Фрэнсис. И поверь мне, я вернусь домой, и я…

– Это место не позволит. Мой отец… я ведь так и не рассказал о нем.

Ноэми смотрела на черную плесень в углу комнаты, но теперь повернула голову и взглянула на парня. Он вытащил из кармана пиджака медальон, в который была вставлена маленькая пожелтевшая фотография.

– Ричард, – прошептал он, позволяя ей взглянуть. – Его звали Ричард.

Черты землистого лица Фрэнсиса смутно напоминали Вирджиля Дойла, но теперь она видела, что он был похож и на отца: острый подбородок, широкий лоб.

– Рут… Она не смогла убить Говарда. Если бы он был обычным человеком, то он бы не выжил, настолько серьезным было ранение, и грибы бы ему не помогли. Но Говард, как я тебе сказал, бог. Он сумел выкарабкаться. Однако его власть над другими людьми уменьшилась. Вот почему мы потеряли всех, кто работал на шахтах. Я имею в виду, кто не умер от такой называемой эпидемии.

– Не поняла… Они что, все были под гипнозом? Как ваши слуги?

– Нет, тут другое. Он был хорошим манипулятором, мог подтолкнуть к чему-то, мог напустить туману, образно выражаясь, хотя тумана в этих местах и так хватает, но после ранения он как-то притих.

– Так что насчет твоего отца? – спросила Ноэми, передавая ему медальон.

– В последние поколения семье было трудно иметь детей. Когда моя мама достигла нужного возраста, Говард попытался… но он был слишком стар, чтобы зачать ребенка, к тому же повлияло ранение. Были и другие проблемы…

Его племянница. Он попытался зачать ребенка с племянницей, – подумала Ноэми. Она представила, как Говард силится запустить свое семя в лоно Флоренс, и ее снова затошнило.

– Ноэми? – обеспокоился Фрэнсис.

– Я в порядке, – сказала она, побуждая его продолжать рассказ.

– Деньги… Контроль Говарда над рабочими ослаб, за шахтами – у нас было несколько шахт – некому было присматривать, поэтому их затопило. Денег не было, да еще революция подорвала наше финансовое положение. Но им нужны были деньги и дети, нить не должна обрываться. Мама нашла моего отца и решила, что он подойдет. У него были деньги. Не огромное состояние, но достаточно, чтобы помочь нам. Но важнее всего то, что он мог дать ей ребенка. Он переехал жить сюда, в Дом-на-Горе, родился я. Они хотели, чтобы он подарил ей больше детей, и желательно девочек, продолжательниц рода. Отец был жизнелюбивым человеком, но Мрак начал воздействовать и на него. Он начал сходить с ума. Хотел уехать, но не смог. В результате он бросился в ущелье. – Фрэнсис окинул девушку странным взглядом: в нем были стыд, отчаяние и надежда. – Ноэми… Если ты будешь бороться, будет плохо. Если подчинишься, если согласишься стать частью семьи, то все будет в порядке. Мой отец этого не понял.

– А Каталина? Она борется или подчинилась?

– Скорее подчинилась, – признал Фрэнсис. – Но она не очень… не очень подходит…

Ноэми покачала головой:

– Похоже, ты думаешь, что я подойду лучше, чем она. Почему?

– Это не я так думаю. Вирджиль выбрал Каталину, потому что решил, что она совместима с нашим домом, но, когда приехала ты, стало очевидно, что ты подходишь даже больше. Наверное, они надеются, что ты отнесешься к ситуации с бо́льшим пониманием.

– Надеются, что я буду рада присоединиться к вашей семье? Что я буду рада сделать что? Отдать свои деньги? Может, родить детей?

– Да. И то и другое.

– Вы свора монстров. А ты!.. Я доверяла тебе.

Фрэнсис напряженно уставился на нее, губы его задрожали – вот-вот расплачется. Это разозлило Ноэми. Это ей нужно рыдать. «Не смей», – подумала она.

– Мне так жаль…

– Жаль! Чертов ты ублюдок! – закричала она и вскочила с кровати.

– Мне правда жаль. Я не хотел всего этого, – сказал он, тоже вставая.

– Тогда помоги мне! Вытащи меня отсюда!

– Я не могу…

Ноэми замахнулась, чтобы ударить его, но было такое ощущение, что у нее в теле нет ни мышц, ни костей. Голова закружилась, и, если бы Фрэнсис не подхватил ее, она бы упала на пол.

– Отпусти! – потребовала девушка.

– Тебе нужно отдохнуть, – прошептал он. – Я что-нибудь придумаю, но сейчас тебе нужно отдохнуть.

– Убирайся к черту!

Он довел ее до кровати и заставил лечь. Ей хотелось кричать, царапаться и кусаться, но глаза закрывались. Плесень в углу комнаты билась, как сердце, обои шли волнами. Доски пола тоже закачались. Из образовавшейся щели выползла огромная черная змея и скользнула на покрывало. Ноэми, перестав дышать, наблюдала, как рептилия коснулась ее ног. Ледяная кожа змеи была покрыта крошечными пульсирующими наростами, из которых во все стороны разлетались споры.

Еще один сон, – подумала девушка. – Порождение Мрака, никакой змеи на самом деле нет.

Но змея была, и Ноэми дернула ногой, пытаясь отогнать ее. Внезапно кожа змеи распалась на куски, и по комнате стал распространяться запах гниения. На мертвой плоти расцветала плесень.

– Et Verbum caro factum est, – прошелестел чей-то голос.

Теперь Ноэми стояла на коленях. Было темно и очень холодно. Алтарь… На нем мерцали свечи, но все равно света не хватало. Алтарь был изысканнее, чем виденный в пещере. Его покрывала красная бархатная ткань, а свечи помещены в серебряные подсвечники. Присмотревшись, она заметила гобелены на стенах. Красные и черные, и на каждом изображение Уробороса. А вот и Дойл, одетый в красное. Рядом с ним стояла женщина с глазами коровы, она была на последнем месяце беременности.

– Et Verbum caro factum est, – снова раздался голос, и Ноэми поняла, что это голос Уробороса.

Появились две светловолосые женщины. Она видела их раньше. Сестры. Взяв ее под руки, они усадили ее в кресло. Высветилась картинка, как в кино или на сцене. Кладбище. Женщина рожала на кладбище.

Ребенок закричал, и Дойл поднял его. Et Verbum caro factum est, – шипело со всех сторон.

Ноэми знала, что произойдет, и не хотела это видеть. Она закрыла глаза, зная, что Дойл ножом взрезает ребенка.

Плоть богов.

Женщины протянули руки, и Дойл дал им по кусочку плоти. Челюсти стали пережевывать мясо.

Ноэми уловила чьи-то мысли: Раньше поедали плоть жрецов, но Дойл, наш бог, улучшил ритуал. Дойл прочитал множество книг по теологии, биологии и медицине. Он искал ответы и нашел их.

Глаза Ноэми все еще были закрыты, когда женщины прижали ткань к ее лицу. Она решила, что сейчас они убьют ее, разрежут тело и съедят. Но нет. Они запеленали ее и, живую, кинули в яму рядом с алтарем. Ноэми сказала: «Я жива», – но это не имело значения. Это было всего лишь воспоминание.

Грибы прорастут сквозь ее тело и попадут в стены. Мраку нужен разум. Нужна она. Так было всегда – до нее в жертву Мраку приносили других женщин. Все это придумал Дойл.

Дойл – бог.

Дойл будет жить вечно.

Нет, он не бог, он – монстр.

– Увидела достаточно, любопытная девочка?

– Так вот что ты думаешь обо мне, – раздался голос Дойла.

Он тасовал карты в углу комнаты. Ноэми смотрела на его сморщенные руки, янтарное кольцо на указательном пальце тускло поблескивало. Теперь это был Дойл, которого она знала.

Мужчина положил на стол три карты и медленно перевернул. Рыцарь с мечом, валет с монеткой в руке… Третью карту она не разглядела, зато видела через тонкую ткань рубашки гноящиеся нарывы на спине Дойла.

– Зачем вы показываете мне все это? – спросила Ноэми.

– Это дом показывает тебе. Он любит тебя. Надеюсь, ты наслаждаешься нашим гостеприимством? Хочешь сыграть со мной? – спросил Дойл.

– Нет.

– Жаль. – Он поднял третью карту: пустой кубок. – Ты все равно откажешься от себя в конце концов. Ты уже как мы – ты часть семьи, просто еще не понимаешь этого.

– Вы не испугаете меня своими трюками. И не сможете удержать меня здесь.

– Ты действительно так считаешь? – спросил Дойл, и нарывы на его спине запульсировали. На пол закапала темная, как чернила, жидкость. – Я могу заставить тебя сделать что захочу.

Он разрезал один из гнойников на руке длинным ногтем и прижал к серебряной чаше, похожей на кубок с карты; чаша наполнилась черной жидкостью.

– Выпей, – предложил он, и Ноэми, как под гипнозом, ступила вперед, собираясь сделать глоток, но в последнюю секунду одумалась.

Даже в ее сне Дойл пытался показать свою власть. Или это не сон? Да нет, сон, конечно же сон.

– Я убью вас, когда проснусь. Как только появится возможность, найду способ убить, – закричала она и, бросившись на монстра, погрузила пальцы в его плоть, сжала худую шею руками.

Пергаментная кожа рвалась под ее ногтями, стали видны мышцы и сосуды. Дойл ухмыльнулся, но теперь это был не Говард Дойл, а Вирджиль. Он с легкостью высвободился из хватки Ноэми и прижался к ее губам. За всем этим широко распахнутыми от боли глазами наблюдал Фрэнсис. Парень открыл рот, словно в мольбе, и из его рта выползли сотни личинок.

Откуда-то появилась змея и обернулась вокруг шеи Ноэми.

Ты наша, нравится тебе это или нет. Ты наша, и ты – это мы, – шипела она.

Ноэми попыталась снять с себя змею, но та лишь сильнее сжимала кольца. И вот уже открыла челюсти, готовясь поглотить ее целиком.

– Et Verbum caro factum est…

Но тут заговорил и женский голос:

– Открой глаза.

Я не должна забывать, – подумала Ноэми, – я не должна забывать, что нужно открыть глаза. Открою глаза, и все исчезнет.

21

Дневной свет. Ноэми никогда еще так не радовалась ему. От лучей, пробивающихся сквозь занавески, ее сердце воспарило. Она вскочила с кровати и раздвинула шторы. Немного постояла, прижав ладони к холодному стеклу. Потом подошла к двери и подергала за ручку. Дверь предсказуемо была заперта.

Ей оставили поднос с едой. Чай остыл, но девушка и не собиралась его пить, не зная, что в нем. Даже тост вызывал сомнение, но она все-таки откусила от него кусочек и запила водой из-под крана.

Хотя… если споры этих проклятых грибов рассеяны в воздухе, то какая разница? В любом случае она вдыхала отраву. Да еще кругом плесень.

Дверь шкафа была открыта, и Ноэми обнаружила, что ее чемоданы разобрали: платья висели на плечиках.

Было холодно, и она натянула клетчатое платье с длинными рукавами, украшенными белыми манжетами. Стало теплее; ей не особо нравилась клетчатая ткань, и она не могла вспомнить, по какой причине взяла это платье из Мехико, зато теперь нашла его уютным. Причесавшись и надев туфли, Ноэми еще раз попыталась открыть дверь. На подносе лежала ложка, и она стала размышлять над тем, можно ли ложкой поковыряться в замке, но тут замок щелкнул и в комнату вошла Флоренс. Губы, как всегда, поджаты, но и Ноэми не обрадовалась ее появлению.

– Собираетесь умереть от голода? – спросила Флоренс, глядя на поднос.

– Не могу сказать, что у меня прекрасный аппетит после вчерашнего, – сухо ответила девушка.

– Не хотите есть, не надо, – пожала плечами Флоренс. – Вас хочет видеть Вирджиль. Он ждет в библиотеке. Пойдемте.

Ноэми последовала за женщиной. В полном молчании они прошли по коридорам и спустились на первый этаж. И тут Ноэми решилась – отстав от Флоренс еще на пару шагов, ринулась к входной двери. Она боялась, что ее заперли, но ручка послушно повернулась, и девушка вырвалась в туманное утро. Туман был очень густым, гуще обычного, но это не имело значения. Высокая трава быстро намочила ноги, платье зацепилось обо что-то, но Ноэми, дернув юбку, продолжила бежать. Дождь попрежнему шел, хотя и не такой сильный, как вчера. Даже если бы сверкали молнии и гремел гром, она бы все равно не остановилась.

Но – остановилась. Внезапно ей стало трудно дышать, будто чья-то рука сжала ее горло. Ноэми ахнула и врезалась в дерево, низкие ветки до крови оцарапали висок.

– О черт, – пробормотала она.

Ей нужно идти медленнее и попытаться разглядеть дорогу, но туман был густым и дышать становилось все труднее. Ноэми поскользнулась и, упав, потеряла туфлю, пошарила рукой вокруг – туфля пропала.

С большим трудом ей удалось подняться на колени. Отдышавшись немного, она сняла вторую туфлю. Ничего, пойдет босиком. Только куда идти? В какую сторону? Туман окутывал деревья и кусты, дома вообще не было видно. А сзади… сзади слышался шорох – кто-то преследовал ее.

Ноэми хватала ртом воздух, пытаясь впустить его в легкие. Кое-как она заставила себя подняться. Четыре, пять, шесть шагов, и снова ее ноги подкосились.

Сквозь туман она увидела высокую темную фигуру, которая быстро приближалась к ней. Девушка вскинула руки, пытаясь защититься, но это не помогло: кто-то наклонился и поднял ее так легко, словно она была тряпичной куклой. Мужчина, но кто?

Защищайся.

Она ударила вслепую туфлей, которую по-прежнему держала в руке. Туфля попала по лицу. Мужчина сердито вскрикнул и отпустил ее. Она упала на землю и поползла на четвереньках, надеясь на чудо. Но чуда конечно же не произошло. Мужчина снова схватил ее и поднял на руки.

Он нес ее в дом, а Ноэми даже запротестовать не могла. Ее горло так сжалось, что едва получалось дышать. И что еще хуже, она осознала, насколько близко дом – она отошла от него всего на пару десятков метров.

У самого входа, где тумана было меньше, она повернула голову, чтобы взглянуть на мужчину.

Вирджиль.

Он открыл дверь и понес ее по лестнице. На витражном стекле круглого окна была изображена красная змея, кусающая хвост. Раньше Ноэми не замечала ее.

Вирджиль занес ее в комнату – в ее комнату – и осторожно опустил в ванну, прямо в одежде, затем открыл кран.

– Снимай одежду и вымойся, – сказал он.

Ноэми перестала задыхаться, но сердце заколотилось как у зайца. Она непонимающе уставилась на Вирджиля, держась за края ванны.

– Ты простудишься. – Он протянул руку, словно собираясь расстегнуть верхнюю пуговицу на ее платье.

Ноэми ударила его по руке и сжала воротник.

– Не смей! – закричала она, превозмогая боль в горле.

Вирджиль удивленно засмеялся:

– В чем дело, Ноэми? Ты решила поваляться в грязи под дождем, и теперь тебе нужно помыться. Так что снимай свою грязную одежду, или это сделаю я. – В его голосе не слышалось угрозы, он был ровным, но на лице читалась брезгливость.

Ноэми дрожащими пальцами расстегнула пуговицы, сняла платье и, скомкав, бросила на пол. Она осталась в одном белье. Может быть, хватит с нее унижений? Но Вирджиль оперся о стену и, склонив голову, смотрел на нее.

– Ну? – сказал он. – Ты вся в грязи. Раздевайся и мойся. У тебя даже волосы испачканы.

– Я не собираюсь раздеваться перед тобой.

Он чуть наклонился вперед, словно собираясь поделиться с ней секретом:

– Я могу заставить тебя раздеться. И сделаю тебе больно, не задумываясь. Но ты можешь снять одежду сама, как хорошая девочка.

У Ноэми закружилась голова. Она сняла белье и кинула в угол ванной. Потом взяла мыло с фарфоровой подставки, намылила руки, а потом голову. Она действовала быстро, смывая пену водой.

Вирджиль подошел и выключил кран. По крайней мере, он смотрел в пол, а не на нее. Потер губу пальцем.

– Ты порезала меня туфлей, – сказал он.

На его губах засохла кровь, и Ноэми порадовалась, что ей хоть это удалось.

– Ты поэтому издеваешься надо мной?

– Издеваюсь? В настоящий момент я всего лишь хотел удостовериться, что ты не потеряла сознание в ванне. Еще не хватало, чтобы ты тут утонула.

– Ты мог бы посторожить за дверью, свинья, – сказала она, убирая мокрую прядь с лица.

– Да. Но это было бы скучно.

Его улыбка могла бы показаться очаровательной, если бы они находились на вечеринке. Он одурачил Каталину этой улыбкой, но все же это была ухмылка хищника. Ноэми снова захотелось ударить этого негодяя.

Из крана капала вода. Кап, кап, кап… Кроме этого звука в ванной стояла тишина.

– Можешь передать мне халат, – сказала Ноэми.

Он не ответил.

– Я сказала, ты можешь…

Его рука опустилась на ее ногу, и Ноэми резко отпрянула, выплескивая воду. Ей инстинктивно хотелось выпрыгнуть из ванны и убежать. Но Вирджиль стоял так, что перекрывал ей дорогу. Ноэми поджала колени к груди.

– Убирайся, – сказала она, стараясь, чтобы голос звучал твердо, а не испуганно.

– Что? Внезапно застеснялась? – спросил он. – В прошлый раз все было не так.

– Тогда был сон, – пробормотала она.

– Это не значит, что он не настоящий.

Ноэми удивленно моргнула и открыла рот, готовясь запротестовать. Вирджиль наклонился вперед и опустил руку на ее затылок. Она вскрикнула, отталкивая его, но он схватил ее за волосы, запрокидывая голову.

Во сне… если это был сон… он запрокинул ее голову и поцеловал, и она возжелала его…

Но сейчас Ноэми не испытывала ничего подобного.

– Вирджиль, – раздался громкий голос Фрэнсиса, он стоял в дверном проеме, сжав кулаки.

Вирджиль повернулся к кузену.

– Что тебе надо? – спросил грубо.

– Приехал доктор Камминз.

Вирджиль вздохнул и пожал плечами, отпуская Ноэми.

– Поболтаем в следующий раз, – буркнул он и вышел из ванной.

Ноэми испытала глубокое облегчение, она прижала руки ко рту и наклонилась вперед, чувствуя, что сейчас разрыдается.

– Доктор Камминз хочет осмотреть тебя. Тебе помочь выбраться из ванны? – тихо спросил Фрэнсис.

Ноэми покачала головой. Ее лицо горело от стыда и унижения.

Фрэнсис взял сложенное полотенце из стопки на полке и передал ей.

– Я буду в комнате, – сказал он, вышел и закрыл за собой дверь.

Ноэми вытерлась, надела халат, кое-как причесала волосы и направилась за ним. Доктор Камминз попросил ее лечь, измерил пульс, затем открыл бутылочку со спиртом, намочил ватку и прижал к виску Ноэми. Успевшая забыть о царапине, она вздрогнула.

Фрэнсис стоял позади врача и выглядел взволнованным.

– Не вижу ничего серьезного, – сказал Камминз. – Тут даже перевязка не нужна. Но такого не должно было случиться. Я думал, вы ей объяснили ситуацию, – заметил он. – Если бы она повредила лицо, Говард был бы очень недоволен.

– О нет, доктор, – фыркнула Ноэми. – Фрэнсис мне как раз объяснил, что я нахожусь в доме склонных к инцесту монстров.

Камминз замер, но быстро взял себя в руки.

– Принеси воды, Фрэнсис, – сказал он и продолжил протирать ее лоб. – Девушка обезвожена.

– Я могу и сама справиться. – Ноэми выхватила у него ватку и прижала к виску.

Камминз нахмурился:

– Фрэнсис должен был поговорить с вами, но, наверное, он плохо все объяснил. Вы не можете покинуть этот дом, мисс Табоада. Никто не может. Дом вам не позволит. Если вы попытаетесь сбежать, будет еще хуже.

– Дом? Как дом это делает?

– Он это может. Только это и важно.

Фрэнсис подошел к кровати и протянул ей стакан воды. Ноэми сделала несколько глотков, настороженно глядя на мужчин. Внезапно она заметила то, чего не замечала раньше.

– Вы тоже их родственник? – спросила она Камминза. – Еще один Дойл?

– Дальнее родство. По этой причине я живу здесь и управляю семейными делами, – ответил Камминз.

Дальнее. Звучит как шутка. Ноэми сомневалась, что в клане Дойлов есть дальние родственники. Вирджиль говорил, что он женился на дочери доктора Камминза, и это означало, что они просто попытались вернуть дальних родственников в семью.

Ноэми сжала стакан в руке.

– Вы должны позавтракать, мисс. Фрэнсис, позаботься о ней! – приказал доктор.

– У меня нет ни малейшего аппетита.

– Не глупите. Фрэнсис…

– Чай горячий? Я не прочь плеснуть кипяток в лицо доброго доктора, – с улыбкой произнесла Ноэми.

Камминз снял очки и начал протирать платком.

– Кажется, вы решили быть несговорчивой. Не удивлен. У женщин такое бывает.

– Ваша дочь тоже была несговорчивой? – спросила Ноэми. Камминз резко вскинул голову и уставился на нее. Девушка поняла, что задела его за живое, и добавила перцу: – Вы отдали им свою дочь.

– Понятия не имею, о чем вы говорите, – пробормотал он.

– Вирджиль сказал, что она сбежала, но это неправда. Никто не может покинуть это место, вы сами так сказали. Оно бы не позволило ей уйти. Ваша дочь мертва, не так ли? Вирджиль убил ее?

Доктор вздрогнул, забрал стакан из ее руки и поставил на ночной столик.

– Возможно, вы дадите нам поговорить наедине, – вмешался Фрэнсис.

Камминз взглянул на Ноэми:

– Да. Ты должен образумить ее. Дом не потерпит такое поведение, и тебе это известно.

Прежде чем покинуть комнату, доктор обратился к Ноэми:

– Моя дочь умерла во время родов, если вам так интересно. Она не смогла подарить семье нужного ребенка. Говард считает, что Каталина и вы сильнее. Другая кровь. Посмотрим.

Он закрыл за собой дверь.

Фрэнсис взял серебряный поднос и поднес к кровати. Ноэми вцепилась в покрывало.

– Тебе правда нужно поесть.

– Еда наверняка отравлена…

Он наклонился и прошептал на испанском:

– В еду, которую тебе приносили до этого, особенно в чай, действительно что-то добавляли. Но с яйцом все в порядке. Я подскажу, что можно есть.

– Что…

– Говори на испанском, – зашептал Фрэнсис. – Говард… Он слышит через стены, но он не говорит поиспански. Он не поймет. Ешь, еда восстановит силы.

Ноэми взяла ложку и постучала по скорлупе сваренного вкрутую яйца.

– Я хочу тебе помочь, – снова прошептал Фрэнсис, – но это сложно. Ты видела, на что способен дом.

– Скажи, это правда, что я не могу уехать?

– Давай я отвечу так: дом может заставить тебя сделать определенные вещи и помешать сделать другие.

– Ты говоришь о контроле над разумом?

– В каком-то смысле. Это место… оно провоцирует определенные инстинкты.

– Я не могла дышать…

– Да, знаю.

Ноэми осторожно откусила кусочек яйца, потом еще один. Фрэнсис показал на тост и кивнул, но покачал головой, глядя на варенье.

– Должен быть способ выбраться отсюда… – прошептала Ноэми.

– Возможно. – Он вытащил из карман склянку и показал девушке. – Узнаешь?

– Да. Это лекарство, которое я дала кузине. Откуда оно у тебя?

– Доктор Камминз приказал избавиться от него после того случая, но я не стал. Спорами грибов насыщен воздух, а моя мать позаботилась о том, чтобы они были в твоей еде. Вот так они хотели получить власть над тобой. Даже не они. Дом, это место… Оно. Но оно чувствительно к определенным факторам. Например, не любит свет и некоторые запахи.

– Мои сигареты, – сказала Ноэми, щелкнув пальцами. – Они раздражают. Как и эта настойка, видимо.

Знахарка из города знала об этом? Или это просто совпадение? Каталина выяснила, что настойка ослабляет действие дома, это точно. Случайно или намеренно кузина нашла ключ, но ей помешали «повернуть» его.

Фрэнсис словно прочитал ее мысли:

– Каталина попыталась сбежать, но Вирджиль и Артур поймали ее и вернули. Они нашли лекарство, которое она принимала, выяснили, что оно мешало дому контролировать ее, и забрали его. Но они не учли один факт – что Каталина, должно быть, попросила кого-то в городе отослать письмо вам.

Каталина, умница… Она нашла решение и позвала на помощь. К несчастью, теперь и она, Ноэми, приехавшая спасать ее, оказалась в ловушке.

Она потянулась к склянке, намереваясь сделать глоток, но Фрэнсис перехватил ее руку и покачал головой:

– Помнишь, что произошло с твоей кузиной? У тебя может случиться припадок. Если пить, то пить понемногу. Слушай, вообще-то доктор Камминз прибыл по делу. Дядя Говард скоро умрет. Грибы продлевают жизнь, но не до бесконечности. Вернее так, его тело скоро сдаст, и начнется переход в тело Вирджиля. Все будут заняты этим моментом, и дом ослабнет.

– А когда это произойдет?

– Осталось немного. Ты же видела Говарда.

Ноэми не хотела помнить, что видела. Она опустила на тарелку недоеденное яйцо и нахмурилась.

– Он хочет, чтобы ты стала частью семьи. Подыгрывай, будь терпелива, и я вытащу тебя отсюда. Здесь есть туннели, которые ведут к кладбищу. Думаю, у меня получится спрятать там припасы.

– Что значит «подыгрывать»? – спросила Ноэми.

Фрэнсис избегал встречаться с ней взглядом.

Она взяла его лицо за подбородок и заставила посмотреть на себя.

– Они хотят выдать тебя за меня. Они хотят, чтобы у нас были дети. Хотят, чтобы ты стала одной из нас…

– А если я скажу «нет»? Что тогда?

– Говард в любом случае получит, что хочет.

– Он опустошит мой разум, как поступил с вашими слугами? Или просто изнасилует меня? – прищурилась Ноэми.

– Ну, до этого не дойдет, – пробормотал Фрэнсис.

– Почему?

– Потому что он предпочитает контролировать людей по-другому. Изнасиловать – это было бы слишком грубо. Он позволял моему отцу годами ездить в город, позволял Каталине ходить в церковь. Вирджилю и маме он позволил уехать из дома, чтобы найти супругов. Люди должны подчиняться его воле и делать то, что он хочет… делать добровольно. И вот этого «добровольно» он добивается любыми путями.

– Послушай-ка… а ведь иногда его контроль ослабевает. Рут смогла схватить винтовку, а Каталина попыталась рассказать о том, что у вас происходит, в письме.

– Да. И еще Каталина не призналась, кто дал ей настойку, хотя Говард пытался узнать. Знаешь, я, пожалуй, был не прав. Каталина не подчинилась.

– Я всегда верила в свою кузину, – кивнула Ноэми. – Кстати, вот еще один штрих, что ваш Говард не всесилен: шахтеры организовали забастовку. Нет, может, Говард Дойл и считает себя богом, но его власть имеет границы. И все же на протяжение десятилетий ему удавалось манипулировать большим количеством людей, а если этого становилось недостаточно, он мог убить или же заставить исчезнуть, как Бенито.

– Ноэми, мы начали с того, что я попросил тебя подыграть. Прямая конфронтация не сработает, – сказал Фрэнсис.

Она посмотрела на нож для масла и поняла, что парень прав. Что она может сделать? Станет брыкаться – и повторится та же самая история, как сегодня, если не похуже.

– Хорошо, – сказала она. – Если я соглашусь подыграть, то ты должен вывести и Каталину.

Фрэнсис не ответил, но Ноэми видела по его напряженному лицу, что его не радует такая перспектива.

– Я не могу оставить ее здесь. – Она посмотрела на склянку со снадобьем. – Ты дашь ей настойку и попробуешь освободить ее.

– Говори, пожалуйста, потише…

Ноэми схватила его за руку и прошептала:

– Ты должен пообещать. Поклясться жизнью.

– Хорошо, обещаю. – Он вынул пробку из склянки. – Выпей. Тебя потянет в сон, но, наверное, тебе в любом случае нужно отдохнуть.

– Ох… Вирджиль видит мои сны, – пробормотала она. – Он не поймет, о чем я думаю?

– То, что ты видишь, не совсем сны. Это – Мрак.

– Прости, но… Не знаю, могу ли я тебе верить. Зачем тебе помогать мне?

Фрэнсис был похож и не похож на своего кузена. Вирджиль казался крепким и сильным, а Фрэнсис был худощавым, с тонкими нервными руками. Вирджиль был жесток и отстранен одновременно, а Фрэнсис полон доброты. Но кто знает, не притворяется ли он. Ничто в этом месте не было тем, чем казалось. Дом, окутанный злыми тайнами…

Ноэми коснулась затылка, вспомнив, как Вирджиль запрокидывал ей голову, тянув за волосы.

Фрэнсис крутил в руке стеклянную крышку. Непонятно было, обидели его слова Ноэми или нет. Прошла целая вечность, прежде чем он заговорил:

– Существует такой гриб: Massospora cicadina. Я читал про него статью в журнале. Этот гриб паразитирует на цикадах, обостряя, а подчас и изменяя их чувства. В журнале говорилось, что цикады, зараженные Massospora cicadina, все еще поют, хотя их тело изъедено грибом. Поют, зовут пару, уже полумертвые. Представляешь? – Он вскинул на нее глаза. – Ты была права, когда говорила о выборе. У меня есть выбор. Не хочу закончить жизнь, притворяясь, что все хорошо.

– Пока у тебя получалось притворяться, – покачала головой Ноэми.

– Да. Но теперь здесь ты, и я больше не могу притворяться.

Она молча смотрела, как он наливает настойку в ложку, затем проглотила порцию. Настойка была горькой. Фрэнсис протянул ей салфетку, лежавшую рядом с тарелкой, и Ноэми вытерла губы.

Фрэнсис убрал склянку в карман и взял поднос, собираясь уйти. Она коснулась его руки, и он замер.

– Спасибо.

– Не благодари, – ответил он. – Мне стоило рассказать обо всем раньше, но я трус.

Ноэми откинула голову на подушки и позволила дремоте овладеть ею. Спустя некоторое время она услышала шелест ткани. В ногах кровати сидела Рут и смотрела на пол.

Не Рут… Воспоминание? Ноэми теперь понимала, что разум Рут все еще жил во Мраке, в трещинах, в покрытых плесенью стенах… Это он приказывал ей открыть глаза. Должно быть, под обоями прячется разум других людей, но не таких сильных, как Рут. Правда, то золотое свечение… Ноэми все еще не могла определить, что это было. Не Рут, нет.

– Ты слышишь меня? – спросила Ноэми. – Или ты подобна заезженным дорожкам на виниловой пластинке?

Она не боялась Рут. Та была обиженной юной женщиной. В других обстоятельствах они могли бы подружиться.

– Мне не жаль, – сказала Рут.

– Меня зовут Ноэми. Я тебя и раньше видела, но не уверена, что ты понимаешь меня.

– Не жаль.

Ноэми сомневалась, что девушка скажет что-то еще, но внезапно Рут подняла голову и уставилась на нее:

– Мама не может… не станет защищать тебя. Никто не защитит тебя.

«Твоя мама мертва, – подумала Ноэми. – Ты убила ее». Но она сомневалась, что был смысл напоминать Рут о таких вещах. Она протянула руку и коснулась плеча девушки. Рут казалась настоящей.

– Ты должна убить его. Отец никогда не отпустит тебя. Это моя ошибка. Я все сделала неправильно. – Девушка покачала головой.

– А как нужно было сделать? – спросила Ноэми.

– Я все сделала неправильно. Он бог! Он бог!

Девушка прижала обе руки ко рту и начала раскачиваться взад и вперед. Ноэми попыталась обнять ее, но Рут бросилась на пол и сжалась, все еще прижимая ладони ко рту. Ноэми встала на колени рядом с ней.

– Рут, не плачь, – сказала она, но по щекам Рут полились черные слезы, а изо рта и носа полилась желчь.

Рут начала раздирать себя ногтями, хрипло крича.

Ноэми отпрянула и врезалась в кровать.

Рут скребла пол, загоняя щепки под ногти.

Ноэми сцепила зубы от страха, и ей тоже захотелось плакать, но потом она вспомнила мантру.

– Открой глаза, – сказала Ноэми самой себе.

Так она и поступила. Открыла глаза и оказалась одна в темной комнате.

Снова шел дождь. Она встала и подошла к окну. Далекий грохот грома заставил ее занервничать. Где браслет? Браслет против сглаза? Но теперь он не поможет…

В ящике ночного столика она нашла пачку сигарет и зажигалку. Они все еще были здесь.

Ноэми щелкнула зажигалкой и стала смотреть на пламя. Потом выключила ее и вернула в ящик.

22

Фрэнсис вернулся на следующее утро, жестами показал, что можно есть, и дал еще одну порцию настойки. Вечером он снова пришел и сказал, что после ужина их ждет Вирджиль. Она поела, Фрэнсис взял лампу и повел ее в библиотеку. В коридоре было слишком темно, чтобы рассмотреть портреты, висящие на стенах, но Ноэми хотелось остановиться и еще раз взглянуть на портрет Рут. Это был импульс, рожденный состраданием. Рут была такой же узницей, как и она сама.

Когда Фрэнсис открыл дверь в библиотеку, Ноэми поразил неприятный запах заплесневевших книг. Она поймала себя на мысли, что вроде бы привыкла к нему и почти не замечала в последние дни. Что изменилось? Может быть, настойка подействовала?

Вирджиль сидел в кабинете за письменным столом. Полумрак делал его лицо совершенно белым. Не лицо, а маска. Тело напряжено, как у сидящего в засаде дикого зверя, пальцы переплетены.

Заметив их, он по-голливудски улыбнулся.

– Кажется, тебе лучше, – сказал он, обращаясь к Ноэми.

Не удостоив его ответом, девушка села в кресло перед столом, а Фрэнсис встал за ее спиной.

– Я попросил вас прийти, поскольку нам надо прояснить несколько моментов. Фрэнсис говорит, что ты понимаешь ситуацию и собираешься сотрудничать. – Кресло под Вирджилем скрипнуло.

– Если ты имеешь в виду мое понимание того, что я не могу покинуть этот ужасный дом, то да. К сожалению, у меня нет выбора.

– Не драматизируй, Ноэми, как только дом узнает тебя получше, ты почувствуешь себя комфортно. Вопрос в том, собираешься ли ты стать для нас проблемой, или по доброй воле присоединишься к семье?

Висевшие на стене оленьи головы отбрасывали длинные тени.

– По доброй воле… – усмехнулась Ноэми. – А что, есть другие варианты? Кажется, нет. Я выбрала жить, если ты это хочешь услышать. Не хочу закончить в яме, как бедные шахтеры.

– Мы не кидали их в яму. Они все похоронены на кладбище. Так или иначе они должны были умереть. Нужно делать землю плодородной.

– Перегной, да?

– Ноэми, это были истощенные крестьяне, кишащие вшами. Они все равно умерли бы.

– Твоя первая жена тоже была крестьянкой, кишащей вшами? Ты использовал ее, а потом она удобрила почву, так?

Она гадала, присутствует ли фотография дочери Камминза в иконостасе Дойлов. Кажется, да. Несчастная молодая женщина со вскинутым подбородком, пытающаяся улыбаться на камеру.

Вирджиль пожал плечами:

– Ты сама знаешь, что нет. Но она все равно не подходила, и я не могу сказать, что скучаю по ней.

– Как мило.

– Ты не сможешь заставить меня устыдиться, Ноэми. Сильные выживают, слабые остаются позади. Думаю, ты сильная, – заметил он. – И какое красивое личико. Темная кожа, темные глаза…

Темное мясо, – подумала девушка. Она была для них эквивалентом куска говядины, который мясник осматривает и заворачивает в навощенную бумагу. Что-то экзотичное, что возбуждает желание и наполняет рот слюной.

Вирджиль встал, обошел стол и начал ходить перед ними, поигрывая карандашом, который держал в руках.

– Моя семья, как ты знаешь, пыталась сохранить род чистым. Наше селективное размножение дало свои плоды – у нас абсолютная совместимость с домом. Но есть одна крошечная проблема.

– И какая же?

– Ты ведь слышала, что каштаны, стоящие особняком, стерильны? Им нужно перекрестное опыление. Кажется, и с нами происходит подобное. Мама родила папе двух живых детей, да, но у нее было много выкидышей. То же самое наблюдалось и в прошлом. Мертворожденные, смерти в колыбели… До Агнес у отца были другие жены, и ни одна из них не оказалась подходящей. Иногда нужно вводить свежую кровь. Конечно, мой отец всегда был упрям касательно подобных вещей, настаивал, что нам нельзя смешиваться со всяким сбродом…

– Высшие и низшие расы, – усмехнулась Ноэми.

– Именно. – Вирджиль пропустил ее иронию мимо ушей. – Старик даже привез землю из Англии, чтобы условия были такие же, как на родине. Он не собирался тесно пересекаться с местными. Но получилось так, что это стало необходимым. Вопрос выживания.

– Поэтому понадобился Ричард, – кивнула Ноэми. – И Каталина.

– Да, верно. Хотя если бы я увидел тебя раньше, то выбрал бы тебя. Ты здоровая, молодая, и ты нравишься дому.

– Думаю, и мои деньги не помешали бы.

– Ты права, это необходимое условие. Ваша тупая революция лишила нас состояния. Мы должны вернуть его. Вопрос выживания, как я уже говорил.

– Слово «убийство» здесь больше подходит. Вы убили всех тех шахтеров. Они заболели по вашей вине, а ваш врач позволил им умереть. Могу предположить, что вы убили и Бенито, любимого Рут. За что она вам отплатила.

– Ты не слишком вежлива, Ноэми, – заметил Вирджиль, раздраженно уставившись на нее. – Мне казалось, ты ей все объяснил. – Это уже относилось к Фрэнсису.

– Ноэми не станет сбегать. – Фрэнсис сжал плечо девушки.

– Ну что же, будем считать, что это первый шаг. Второй – ты напишешь письмо отцу, скажешь, что останешься здесь до Рождества, чтобы составить компанию Каталине. А после Рождества ты сообщишь ему, что вышла замуж и собираешься жить с нами.

– Мой отец будет недоволен.

– Тогда тебе придется написать еще пару писем, чтобы унять его тревоги. Думаю, первое послание мы напишем сейчас.

– Сейчас?

– Да. Садись за мой стол.

Ноэми неохотно пересела в кресло за столом. Сопротивляться бесполезно. Чистый лист бумаги и ручка были уже приготовлены.

– Ну, давай, – сказал Вирджиль.

– Я не знаю, что писать.

– Напиши убедительное письмо. Ты же не хочешь, чтобы твой отец навестил нас и, возможно, слег с таинственным заболеванием?

– Вы не посмеете… – прошептала она.

Вирджиль наклонился к ней:

– У нас на кладбище куча места, и, как ты подметила, наш врач не очень хорошо лечит.

Ноэми вздрогнула, посидела еще немного, взяла ручку и начала писать.

Когда она закончила, Вирджиль прочитал письмо и удовлетворенно кивнул.

– Ты рад? – подал голос Фрэнсис. – Она сделала то, что требовалось.

– Это еще не все, – усмехнулся Вирджиль. – Флоренс обыскивает дом в поисках старого свадебного платья Рут. Мы сами проведем свадебную церемонию.

– Что?! – выдавила Ноэми, во рту у нее пересохло.

– Мой отец большой любитель таких церемоний. Он их обожает.

– Но где вы найдете священника?

– Священника? Зачем? Отец сам вас обручит, он это и раньше делал.

– Меня выдадут замуж в церкви святого инцестного гриба? – спросила девушка. – Не уверена, что это законно.

– Не волнуйся, потом мы потащим вас к магистрату.

– Потащим – правильное слово.

Вирджиль с силой опустил письмо на стол, и Ноэми вздрогнула. Этот выродок нес ее на руках, словно она была легче перышка. Он может убить ее одним щелчком, прихлопнуть как муху.

– Считай, что тебе повезло. Фрэнсис может хоть сегодня ночью привязать тебя к кровати и трахнуть без всяких прелюдий, но отец считает, что это неправильно. Ты все-таки леди. Я позволил себе не согласиться с ним. Леди не похотливы, а ты не невинная маленькая овечка.

– Понятия не имею, о чем…

– Ох, точно имеешь.

Пальцы Вирджиля коснулись ее волос. Легкое прикосновение, от которого по телу пробежали мурашки, а по венам растеклось приятное чувство, словно она выпила шампанского. Такое же чувство, как в ее сне…

Ноэми захотелось укусить его за руку. Свирепый укол желания и ненависти. Она вскочила и зашла за кресло, словно хотела спрятаться:

– Не смей!

– Не смей что?

– Перестань, – сказал Фрэнсис, быстро подходя к Ноэми. Он взял ее за руку, напоминая взглядом, что у них есть план. Затем обернулся к Вирджилю. – Она моя невеста. Прояви уважение.

На лице Вирджиля появилась кислая улыбочка. Он театрально вскинул руки, словно внезапно сдался:

– Ну, кажется, ты действительно отрастил себе яйца, брат. Ладно, я буду вежлив. Но и она должна следить за языком и знать свое место.

– Так и будет. Пойдем, – сказал Фрэнсис и быстро вывел девушку из кабинета, прихватив с собой масляную лампу.

В коридоре Фрэнсис повернулся к Ноэми.

– Ты в порядке? – прошептал он на испанском.

Не ответив, Ноэми затянула парня в одну из пустых пыльных комнат, где стулья и диванчики был накрыты белыми чехлами. И тут же замерла. Впереди смутно прорисовывались какие-то тени. Она же не спит, откуда… Наконец до нее дошло, что она видит их с Фрэнсисом отражение в огромном, от пола до потолка, зеркале. Рама была украшена резными фруктами и цветами, а наверху – кольцо Уробороса; змеи были в каждом углу этого дома.

– Ты сказал, что займешься припасами, – повернулась она к Фрэнсису. – Но что насчет оружия?

– Оружия?

– Да. Винтовки, пистолеты?

– В доме нет оружия после Рут. Хотя… Дяди Говард держит ружье в своей комнате, но я не смогу подобраться к нему.

– Но что-то же должно быть!

В зеркале Ноэми увидела свое встревоженное лицо и отвернулась. По спине забегали мурашки.

– Ноэми? Что такое?

– Я не чувствую себя в безопасности.

– Я пони…

– Нет, ты не понимаешь. Должна тебе признаться, что я не являюсь самой собой, когда Вирджиль рядом, – сказала она, нервным жестом отбрасывая волосы с лица. – Точно не в последнее время. Притягательный – вот как Каталина описывала его. Ну, неудивительно. Однако тут дело не только в шарме, да? Это ты мне говорил, что дом может заставить тебя делать нечто такое…

Она замолчала, не закончив вопроса. Вирджиль ей совсем не нравился, и все же он вызывал в ней порочное возбуждение. У Фрейда она читала о влечении к смерти, об импульсе, заставляющем человека, который стоит на краю обрыва, почувствовать внезапное желание спрыгнуть. Вирджиль пробуждал в ней этот импульс – он тянул за ниточку подсознания, вытаскивая темные желания, играл с ней. Вероятно, то же самое происходило и с цикадами, о которых упоминал Фрэнсис. Они поют брачные песни, а гриб-паразит заживо пожирает их. Возможно, тень смерти вызывает в маленьких телах бурю желания, направляя к разрушению. Провоцируя плотские чувства, Вирджиль разбудил ее жадное импульсивное «я».

– С тобой ничего не произойдет, – попытался успокоить ее Фрэнсис, опуская масляную лампу на стол, покрытый плотным белым полотном.

– Откуда такая уверенность?

– Пока я рядом с тобой, и ты должна быть в этом уверена.

– Но ты не можешь все время быть рядом. Тебя не было в ванной в тот момент, когда он заставлял меня раздеваться.

На лице Фрэнсиса отразились стыд и гнев. Он хотел показать себя рыцарем и… не смог.

– Пожалуйста, Фрэнсис, тут должно быть какое-то оружие, – настаивала она.

– Моя опасная бритва подойдет? Могу отдать, если тебе станет легче.

– Хотя бы и так, станет…

– Тогда она твоя, – попытался улыбнуться парень.

Конечно же Ноэми понимала, что бритва ее не спасет. У Рут была винтовка, и что? Если это действительно влечение смерти, никакое оружие не сможет защитить ее. И все же ее тронуло желание Фрэнсиса помочь.

– Спасибо… – запоздала пробормотала она.

– Надеюсь, ты не против бородатых мужчин? Ведь я не смогу бриться, пока бритва у тебя, – пошутил Фрэнсис.

– Ну, немного щетины никому не помешает.

В Доме-на-Горе все казалось темным и грязным, но Фрэнсис вырос отзывчивым, он был как экзотическое растение, которое по ошибке посадили не на ту клумбу.

– Ты действительно мой друг, да? – Ноэми не совсем в это верила, ожидала подвоха, но, кажется, его не было.

– Неужели ты до сих пор не поняла? – ответил он без злости.

– Просто в этом месте трудно отделить настоящее от фальшивого.

– Да, знаю.

Ноэми стала бродить по комнате, проводя рукой по мебели, закрытой чехлами, чувствуя под тканью узоры, вырезанные на дереве. Фрэнсис наблюдал за ней, засунув руки в карманы. Она сдернула пыльную простыню с дивана и села, подобрав под себя ноги.

Фрэнсис сел рядом.

– Кто научил тебя испанскому? – спросила Ноэми.

– Отец… Ему нравилось изучать что-то новое, языки. Он обучал меня, даже пытался учить Вирджиля, но тому были неинтересны подобные уроки. Когда отца не стало, я немного помогал Артуру с документами. Поскольку он тоже говорит по-испански, я смог практиковать язык. Я думал, что займу место Артура.

– Что ты будешь служить в городе как посредник семьи? У тебя не было других желаний? Кроме как служить семье?

– В детстве я мечтал уехать. У детей часто такое бывает – например, присоединиться однажды к циркачам… Но потом… После случившегося с отцом я подумал, ведь он был сильнее меня, смелее и все равно не смог сопротивляться воле Дома-на-Горе. То есть он пытался, но вот чем все это закончилось…

Фрэнсис потянулся в карман пиджака и вытащил медальон, который Ноэми уже видела. На обратной стороне медальона был узор: золотые ландыши на синем фоне. Девушка провела ногтем по цветку:

– Твой отец знал о Мраке?

– До того как поселиться в Доме-на-Горе – нет. Он женился на моей маме, и она явно не упоминала об этом до свадьбы. Какое-то время он не знал. А к тому моменту, как он узнал всю правду, было уже поздно: дом не отпустил бы его.

– Наверное, тот же сценарий, что и у меня, – вздохнула Ноэми. – Не то чтобы у него был выбор.

– Думаю, он любил маму. Любил меня. Я не знаю.

Ноэми передала Фрэнсису медальон, и он убрал его в карман.

– Они действительно проведут свадебную церемонию? Нарядят меня в платье невесты?

Девушка вспомнила свадебные портреты в комнате Говарда. Представила, как Дойлы приглашают художника, чтобы тот нарисовал два портрета в том же стиле: ее и Каталины. Они ведь тоже сестры. Обе картины повесят над каминной полкой. А потом, что потом?..

Зеркало давало смутное представление о том, какой должна быть свадебная фотография, отражая силуэты Ноэми и Фрэнсиса. Впрочем, ничего в этом зеркале не было видно. Обман, оптическая иллюзия.

– Церемония – дань традиции. В прошлом устроили бы большой праздник, и все подарили бы тебе серебро. Шахты всегда были нашим бизнесом, все началось с серебра.

– Еще в Англии?

– Да.

– И сюда Дойлы приехали в поисках новых залежей серебра, так?

– На их рудниках в Англии оно закончилось. Серебро, а вместе с ним и удача. К тому же в Англии Дойлов стали подозревать в чем-то странном. Говард решил, что здесь, в Мексике, станут задавать меньше вопросов, что он сможет делать все что захочет. Он не ошибся.

– Ты знаешь, сколько рабочих погибли?

– Нет, невозможно узнать.

– А ты думал об этом?

– Да, – прошептал он, и в голосе прозвучал стыд.

Этот дом построен на костях. Люди устраивались на работу в шахту и не возвращались домой. Их не нашли. Прожорливая змея пожирает не свой хвост – она пожирает все вокруг, ее аппетит не насытить.

Ноэми вздохнула и уперлась подбородком в плечо Фрэнсиса. Так они просидели долгое время, она – смуглая, он – почти что альбинос, странный контраст. А вокруг них мгла дома размывала границы.

23

Теперь не было нужды стеречь Каталину, и они позволили Ноэми посещать кузину в любое время. Служанки в комнате не было. Ее компаньоном стал Фрэнсис. Наверное, Дойлы видели в них пару. Два симбиотических организма, связанных вместе. Надзиратель и узница. Пусть думают что угодно, главное – Ноэми могла поговорить с кузиной.

Она подтащила стул поближе к кровати. Фрэнсис стоял у окна на другом конце комнаты, не мешая им шептаться.

– Прости, что не поверила, прочитав твое письмо, – сказала Ноэми. – Мне стоило понять.

– Ты не могла, – ответила Каталина.

– И все же, если б я просто забрала тебя, несмотря на их протесты, мы бы не влипли так.

– Они бы тебе не позволили. Все равно спасибо, Ноэми. Спасибо за то, что ты пришла. От твоего присутствия мне лучше. Как в сказках, что я тебе читала: ты сняла заклятие.

Скорее все дело в настойке, которую тайком давал Каталине Фрэнсис, но Ноэми кивнула и взяла кузину за руку. Ей бы очень хотелось, чтобы было как в сказках. В сказках Каталины всегда был счастливый конец. Злодеев наказывали, порядок восстанавливали. Принц забирался в башню и спасал принцессу. Даже такие мрачные детали, как чьи-то отрубленные головы, забывались. Сказка заканчивалась, и Каталина непременно добавляла: «Все жили долго и счастливо».

Сейчас невозможно было произнести эти волшебные слова, но Ноэми надеялась, что им удастся сбежать.

– Он знает, что что-то не так, – внезапно сказала Каталина.

Эти слова обеспокоили Ноэми.

– Кто?

Каталина поджала губы. Такое и раньше происходило: внезапно она драматично замолкала, словно теряя нить беседы. Сколько бы Каталина не говорила, что ей значительно лучше, она еще не была самой собой.

Ноэми убрала выбившийся локон волос за ухо кузине:

– Каталина? Что случилось?

Молодая женщина покачала головой, затем повернулась к Ноэми спиной. Ноэми коснулась ее плеча, но та оттолкнула руку.

К кровати подошел Фрэнсис.

– Думаю, она устала, – сказал он. – Пусть отдохнет. Пойдем. Мама хочет, чтобы ты примерила платье.

Ноэми не представляла, как выглядит это злосчастное платье. Ей было совсем не до этого. И все же, когда она зашла в свою комнату и увидела выложенное на кровати платье, она почувствовала отвращение. Долгие годы свадебный наряд лежал в пыльной коробке, и казалось странным, что им не полакомилась моль. Фасон был старомодный. Высокое горло украшал кружевной воротник, а когда Флоренс подняла платье, оказалось, что по спине идут многочисленные перламутровые пуговицы. Ткань пожелтела от времени, но смущало не это. Платье принадлежало мертвым. Рут…

Возможно, первая жена Вирджиля тоже надевала его. Оно было… как сброшенная змеиная кожа.

Говард тоже готовился сбросить кожу – переселиться в новое тело… Не самая приятная мысль.

– Вам нужно примерить платье, чтобы я подогнала его под вас, – сказала Флоренс.

– У меня есть красивое платье. Пурпурное, из тафты…

Флоренс вскинула подбородок, сцепив руки под грудью:

– Видите кружево на воротнике? Его спороли со старого платья и пришили при последней подгонке. Пуговицы тоже старинные. Ваши дети… ваша дочь тоже наденет это платье. Так заведено.

Приглядевшись, Ноэми заметила несколько маленьких дырочек на корсаже – о нет, без моли не обошлось. Зная, что противиться бесполезно, она взяла платье и пошла в ванную комнату переодеваться. В зеркало даже не стала смотреться, боясь увидеть вместо себя другую.

Флоренс окинула ее критическим взглядом и отметила булавками, что нужно изменить. Затем Мэри, которая тоже была в комнате, открыла пыльную коробку поменьше и вытащила фату, из третьей коробки были извлечены туфли. Фата находилась в удручающем состоянии: красивый узор из цветов и завитков по краям испортили уродливые пятна плесени. Безнадежными были и туфли, к тому же чересчур большими. Но Флоренс сказала:

– Сойдет. Как и вы, впрочем, – презрительно добавила она.

– Если я вам не нравлюсь, могли бы попросить вашего дядю, чтобы он отменил свадьбу.

– Глупое создание. Надеешься, что дядя передумает? Зря. Его аппетит уже разгорелся. «Хорошая физическая форма, – сказал он. – Зародышам будет комфортно». – Флоренс сурово взглянула на девушку. – Обычная похоть всех мужчин. Дядя просто хочет заполучить тебя в свою коллекцию. Еще одна красивая девочка. Не имеет значения, что твоим мужем будет мой сын.

Мэри молча складывала фату, словно это бесценное сокровище, а не испорченный кусок ткани. Она даже не прислушивалась к словам хозяйки.

– Один бог знает, какой дегенеративный элемент скрывается в твоем теле, – продолжала Флоренс. – Чужак, представитель дисгармоничной расы. Но мы должны это принять. Это его воля.

– Et Verbum caro factum est, – машинально произнесла Ноэми, вспоминая фразу. Говард Дойл был для них богом и отцом, они все были его служителями и одновременно детьми, не допускавшими даже мысли о том, чтобы ослушаться.

– Ну, по крайней мере, ты обучаема, – заметила Флоренс с легкой улыбкой на лице.

Не ответив, Ноэми пошла в ванную снимать наряд. Ей хотелось отмыться, но она просто переоделась и вернула платье Мэри. Флоренс, к облегчению девушки, уже ушла. Она достала зажигалку и помятую пачку сигарет, курить не стала – просто подержала в руках. Эти предметы напоминали ей о доме в Мехико. Сможет ли она вернуться? Сердце защемило.

Чуть позже пришел Фрэнсис. Он принес ужин и завернутую в платок бритву. Ноэми пошутила, что это его свадебный подарок, и он засмеялся. Они сели рядом на полу, и Ноэми, поставив поднос на колени, немного поела. Потом они болтали ни о чем, как будто ничего в этом доме не происходило. Идиллию нарушил стон, который, казалось, звучал из стен. Стоны продолжались довольно долго, затем наступила тишина. Ноэми слышала эти звуки и раньше, но теперь они были какими-то особенными. Ей стало страшно.

– Скоро произойдет переселение, – сказал Фрэнсис, прочитав вопрос в ее взгляде. – Тело дяди Говарда разваливается. Вообще-то он так и не оправился после выстрела Рут.

– А что же он тогда не переселился раньше? Мог бы сделать это в тот день, когда Рут все это устроила.

– Не мог, – жестко ответил парень. – Не было нового тела для жизни. Ему нужно взрослое тело и сформировавшийся мозг. Двадцать четыре – двадцать пять, вот это подходит. Вирджиль был ребенком, Флоренс тоже, но, будь она старше, Говард никогда бы не переселился в тело женщины. Поэтому он держался все эти годы.

– А кто ему мешал переселиться, как только Вирджилю исполнилось двадцать четыре или двадцать пять?

– Никто не мешал. Но… Говард решил задержаться, чтобы восстановить порядок. Понимаешь, все взаимосвязано. Дом, грибы и плесень в нем, люди… Если семье наносится вред, такой же вред наносится и этим стенам. Рана Говарда затягивалась, и все здесь также укреплялось. Теперь он умрет, его тело даст плоды, и начнется новый цикл.

Ноэми представила, как у дома затягиваются шрамы, как он медленно дышит и кровь течет между досок пола. Это напомнило ей один из снов, в котором стены пульсировали.

– Ноэми… – Фрэнсис взял вилку с подноса и повертел ее в руках. – Я вам помогу, но я, правда, не смогу пойти с вами. Мы все тут связаны, и, если я сбегу, они легко нас найдут.

– Но ты не можешь остаться, – ахнула Ноэми. – Что они тогда с тобой сделают?

– Скорее всего, ничего. А если и сделают, то это будет не твоя проблема. – Он потянул к себе поднос. – Давай я это унесу и…

– Фрэнсис, перестань валять дурака. Ты пойдешь с нами.

– Нет, я не могу… Вас надо хорошо подготовить, – вскинул он голову. – Запас свечей, две масляные лампы, компас, карта, теплые пальто, чтобы вы с Каталиной не замерзли. Все это я уже припас. Не думай обо мне. Я… Я знаю только этот мир.

– Ты говоришь «мир»? Старый, прогнивший дом не составляет весь мир! И ты не орхидея, которая не любит пересадок. Нет, Фрэнсис, я не позволю тебе остаться. Возьми с собой отпечатки или любимые книги, что захочешь, но ты идешь с нами.

– Тебе здесь не место, Ноэми. А мне – да. Что мне делать за пределами дома?

– Все, что захочешь.

– Но это обманчивая мысль. Ты не ошиблась, сравнив меня с орхидеей. Меня так и выращивали. Орхидеи привыкают к определенному климату, к определенному количеству света и тепла. И я привык. Меня создали для одной цели. Рыба не может дышать без воды. Мое место с семьей.

– Ты не орхидея и не рыба.

– Мой отец пытался сбежать, и ты знаешь, как он кончил, – возразил Фрэнсис. – Мама и Вирджиль вернулись домой.

Парень безрадостно рассмеялся, и Ноэми почти поверила, что он останется здесь, как кефалофор[21] из холодного мрамора. Этот мученик даст дому нежно поглотить его.

– Ты пойдешь с нами, со мной, – решительно проговорила она.

– Но…

– Никаких «но»! Неужели тебе не хочется покинуть это место? Знаю, что ты ответишь, но я тебе не верю.

Фрэнсис втянул голову в плечи, заговорил он не сразу:

– Ноэми, как ты можешь быть так слепа? Самое большое мое желание – последовать за тобой, куда бы ты ни пошла. В чертову Антарктику, пусть даже я отморожу там пальцы ног, какая разница? Твоя связь с домом пока еще непрочна, а я слишком долго здесь жил. Рут попыталась найти выход, попыталась убить Говарда, чтобы сбежать. Не сработало. И гамбит моего отца тоже не удался. Нет решения.

Сказанное им имело горький смысл. И все же Ноэми упрямо отказывалась сдаваться. Неужели все в этом доме, словно букашки, пойманные сачком, только и ждут, когда их приколют к доске?

– Ну вот что, – сказала она. – Ты пойдешь за мной. Я стану твоим дудочником-крысоловом.

– Те, кто следует за дудочником, плохо кончают.

– Мы напишем другую сказку! – сердито сказала девушка.

– Ноэми…

Она подняла руку и коснулась его лица, пальцы скользнули по щеке.

Губы Фрэнсиса двигались, хотя он ничего не говорил. Может быть, собирался с силами сказать? Вместо этого он потянулся к ней и нежно привлек к себе. Дом затих, но Ноэми не любила такую тишину. Половицы, которые обычно скрипят, не скрипели, часы на стене не тикали, и даже дождь перестал шелестеть за окном. Казалось, притаившийся зверь выжидает, готовясь к прыжку.

– Нас слушают, да? – прошептала Ноэми. Их не могли понять, ведь они говорили на испанском. Но все равно это ее беспокоило.

– Да, слушают, – кивнул Фрэнсис.

Девушка видела, что и он напуган. В тишине его сердце стучало как барабан. Наконец она подняла голову и посмотрела на него. Фрэнсис прижал указательный палец к губам, встал и отошел. Ноэми задалась вопросом: может, кроме ушей, у дома есть и глаза?

Паутина раскинута, малейшее движение, и на них накинется паук… И тут в голову Ноэми пришла отчаянная мысль: Рут. Рут существовала где-то во Мраке, и с ней надо поговорить. Но она точно не знала, как это сделать.

После ухода Фрэнсиса девушка лежала на кровати, прислушивалась к своему дыханию, пытаясь в мельчайших деталях представить лицо молодой женщины. Она надеялась, что ее подсознание ответит на эти усилия.

Наконец Ноэми заснула.

Она и Рут были на кладбище; Рут вела ее за собой. Туман был очень густой, и Рут несла фонарь, испускающий слабый, болезненно-желтый свет. Наконец они остановились перед входом в усыпальницу. Перед ними была статуя Агнес; света от фонаря не хватало, и мраморная фигура оставалась в тени.

– Это наша мать, – сказала Рут. – Она спит.

Не твоя мать, – подумала Ноэми, – Агнес умерла молодой, ее ребенок тоже умер.

– Наш отец – монстр, по ночам он бродит по дому. Ты, вероятно, слышала его шаги за дверью, – сказала Рут и подняла фонарь повыше.

По мрамору заскользили пятна света и тени; взору Ноэми открылось лицо Агнес: невидящие глаза и сжатые губы.

– Твой отец больше не может тебе навредить, – сказала она Рут.

Могла бы и не говорить – какой вред можно причинить призраку? Но ей хотелось проявить милосердие.

Рут, однако, скривилась:

– Он всегда может навредить. Он не перестает нам вредить. И никогда не перестанет. – Рут повернула фонарь к Ноэми, и девушка поднесла руку к лицу, чтобы защитить глаза. – Никогда, никогда, никогда! Я тебя видела. Думаю, я знаю тебя. Знаю, знаю, знаю…

Ноэми казалось, что она говорит с живым человеком, а не с призраком. Может быть, не совсем нормальным, учитывая странное построение фраз и механические движения: Рут постоянно поднимала и опускала фонарь, словно заводная кукла.

– Верно, ты видела меня. В доме. Я живу там. – Ноэми мягко коснулась руки молодой женщины, останавливая ее. – Мне нужно задать тебе вопрос, и я надеюсь, что ты поможешь мне. Скажи, насколько сильна связь между вашей семьей и домом? Может ли кто-то из Дойлов покинуть его и никогда не возвращаться? – Она имела в виду Фрэнсиса.

Рут взглянула на Ноэми:

– Наш отец всесилен. Со мной… Он знал, что что-то не так, и послал маму остановить меня… и с другими, с другими тоже так было. Я пыталась не дать ему затуманить мой разум. Я составила план, для верности все записала… Важно было сосредоточиться на своей цели.

Страница из дневника… Это и есть ключ? Всеми средствами сосредоточиться на своей цели и позволить ей вести себя?

– Рут, скажи, кто-то из Дойлов может покинуть этот дом? – повторила Ноэми.

Но Рут, кажется, не слышала ее, глаза остекленели.

Ноэми не сдавалась:

– Ты ведь подумывала о побеге, разве нет? С Бенито?

Молодая женщина кивнула:

– Да, подумывала… Наша мать… – Долгая пауза. – Возможно, у тебя получится. Ты – другая. Я думала, что я смогу. Но это послушание… Оно в крови.

Она как цикада, о которых рассказывал Фрэнсис… Рут не ответила на ее вопрос – сказала «у тебя получится». Это, конечно, обнадеживало, но она должна вытащить парня из этого мрака, вырвать его из цепкой хватки Говарда Дойла. Ее решимость становилась все сильнее.

– Здесь так темно… – сказала Рут. – Ни луны, ни звезд. Только ночь и туман. Возьми это. – Она протянула Ноэми фонарь.

Передав фонарь, Рут села у подножия статуи. Ноэми устроилась рядом.

– Не забывай открывать глаза, – напомнила Рут.

– Открой глаза, – прошептала Ноэми.

Так она и поступила, вынырнула из сна и, повернувшись к окну, увидела, что день уже наступил. Вечером этого дня ее выдадут замуж.

24

Все было ровно наоборот, как и бывает в фарсе: сначала банкет, потом церемония.

Семья собралась в гостиной. Фрэнсис и Ноэми в этом дурацком платье сидели рядом, Флоренс и Каталина напротив них, а Вирджиль во главе стола. Ни Говард Дойл, ни доктор Камминз не присутствовали.

Слуги зажгли свечи – больше, чем обычно, тарелки поставили на белую дамасскую скатерть. В высокие бирюзовые вазы поставили цветы. Конечно же серебряная посуда, но не та, которую чистила Ноэми, – кубки, тарелки и приборы были очень старые, наверное, их использовали для праздников сотни лет назад. Привезли из Англии, как и землю, чтобы заново собрать мир и править как хозяева.

Фрэнсис был в сером двубортном сюртуке, белой жилетке и по-старомодному завязанном темно-сером галстуке. Ноэми гадала, примерял ли этот костюм жених Рут. В любом случае вещи были не из этого времени. Для Ноэми в каком-то сундуке отыскали другую фату: белое тюлевое бандо, закрывающее лоб. Она не ела, только пила воду, надеясь, что та не отравлена. Волшебное правило тишины действовало и в этот вечер, но на сей раз оно устраивало девушку. Ноэми взглянула на Каталину, и та посмотрела на нее в ответ. Вспомнилась картинка из книжки со сказками: во время свадебного пира в зал заходит злая фея. На этой картинке дамы сидели в пышных платьях и высоких головных уборах, а кавалеры были в кюлотах и камзолах, шитых золотом. Девушка коснулась серебряного кубка и снова подумала о его возрасте. Если Говард жил три сотни лет назад, или четыре, или пять… он мог пользоваться этой посудой, когда она была новой, и ходить в нарядах под стать. Сколько раз он переходил в новое тело? Она взглянула на Вирджиля, и тот, перехватив ее взгляд, поднял бокал, что заставило Ноэми смотреть в тарелку.

Раздался бой часов, и все, словно по команде, встали. Фрэнсис взял Ноэми за руку, и свадебная процессия (как громко звучит!) направилась в комнату Говарда. Ноэми понимала, что сценарий не изменить, и все же заколебалась перед дверью; она так сильно сжала руку Фрэнсиса, что, наверное, сделала ему больно.

– Мы вместе, – сказал он по-испански.

Они зашли в комнату, и Ноэми едва сдержала рвотный спазм. В церкви царил бы запах ладана, а здесь – запах разложения, гнили.

Говард лежал на кровати, но на этот раз под покрывалом. Его губы почернели и покрылись гнойниками. У кровати стоял доктор Камминз.

Заметив Ноэми, Говард широко улыбнулся:

– Прекрасно выглядишь, дорогая. Одна из самых красивых невест, которых мне повезло увидеть.

Ноэми попыталась посчитать, сколько именно их было. А… неважно. «Еще одна красивая девочка в коллекцию», – так ведь сказала Флоренс?

– Верность семье вознаграждается, а дерзость наказывается. Помни это – и будешь счастлива, – продолжил Говард. – А теперь я должен вас поженить. Идите сюда.

Камминз отошел в сторону, и Ноэми с Фрэнсисом встали у кровати. Старик заговорил на латыни. Ноэми понятия не имела, что он говорит, но в какой-то момент Фрэнсис опустился на колени, и она последовала его примеру. У этого отрепетированного послушания было значение. Все повторяется, – подумала Ноэми. – Круг. Змея кусает свой хвост.

Говард протянул Фрэнсису лакированную шкатулку, и тот открыл ее. На мягком бархате лежали два высушенных желтых гриба.

– Вы должны их съесть, – сказал старик.

Ноэми взяла в руку крошечный гриб, Фрэнсис сделал то же самое. Девушке не хотелось класть гриб в рот – вдруг он подавит действие настойки, которую она принимала? – но еще больше ее беспокоило происхождение грибов. Где их сорвали, уж не на кладбище ли, где гнили трупы? Или он вырос на теле Говарда и его сняли чьи-то ловкие пальцы? Текла ли кровь, когда перерезали ножку?

Фрэнсис коснулся ее запястья, показывая, что она должна скормить гриб ему, что она и сделала. Потом настала ее очередь: Фрэнсис положил гриб ей в рот. Облатка причастия… От этой мысли девушка чуть не захихикала – не потому, что было смешно: она была на грани нервного срыва.

Быстро сглотнула. У гриба не было вкуса, но вино в чаше, поднесенной Фрэнсисом к ее губам, было тошнотворно-сладким, хотя глоток она сделала крошечный. Ее поразил аромат вина – не сказать, чтоб отталкивающий, но он удивительно дополнял запахи комнаты: запахи болезни и разложения.

– Могу я тебя поцеловать? – спросил Фрэнсис, и она кивнула.

Он наклонился вперед и нежно коснулся ее губ, почти незаметно, как паутинка, потом встал и подал руку, помогая подняться.

– Ну что же, давайте дадим напутствия юной паре, – сказал Говард, – пожелаем им, чтобы они были плодовиты.

Свадебная церемония на этом закончилась. Вирджиль махнул Фрэнсису, чтобы тот следовал за ним, а Ноэми вывела из комнаты Флоренс. Она провела девушку в ее же спальню, украшенную слугами: напольные вазы с цветами, длинные свечи в канделябрах и букет, перевязанный старой лентой, на кровати. В комнате пахло цветами и воском. Это была пародия на романтику.

– Невесты Дойлов всегда были порядочными девушками, добродетельными и скромными, – сказала Флоренс. – Происходящее между мужчиной и женщиной для них являлось тайной.

Ноэми в этом сомневалась. Говард был распутником, и Вирджиль такой же. Вряд ли они тянули до свадьбы.

– Я тоже девушка скромная, – ответила Ноэми, – но достаточно подкованная. Могу назвать все части тела.

– Тогда ты справишься, – без всякого выражения произнесла Флоренс.

Она намеревалась помочь Ноэми раздеться, но та оттолкнула ее:

– Я сама справлюсь, можете идти.

Флоренс недовольно уставилась на нее, но все же вышла.

Ноэми прошла в ванную и посмотрела на себя в зеркало, затем вытащила булавки и бросила на пол фату. Снять платье из-за пуговиц на спине она не смогла.

Вернувшись в комнату, натянула поверх платья свитер и вытащила зажигалку, повертела ее в руках, чтобы успокоиться. Она чувствовала легкое головокружение. Ничего неприятного, не то что было в прошлый раз, когда она побывала в комнате Говарда. Вероятно, действие алкоголя… хотя она и не пила вино, разве что полглоточка во время церемонии.

Она посмотрела на пятно в углу комнаты. Теперь пятно не шевелилось, но по краю танцевали крошечные золотые искорки. Девушка закрыла глаза и поняла, что искорки были в ее глазах, словно она долго смотрела на лампочку.

Ей не хотелось с этим разбираться. Она села на кровать и, не открывая глаз, стала думать о том, где сейчас Фрэнсис, какие напутствия они ему дают. А во время церемонии? Бегали ли у него мурашки по спине, как у нее?

Вдруг Ноэми представилась другая свадьба, невеста в жемчуге.

На утро свадьбы сестра получила серебряную шкатулку. Внутри лежали красивые разноцветные ленты и коралловое ожерелье. Рука Говарда на ее руке, янтарное кольцо… она этого не хотела, но она должна…

Это была… Агнес или Алиса? Ноэми не знала. Алиса, скорее всего, Алиса, которая думала о своей сестре.

О сестре.

Эта мысль заставила Ноэми вспомнить про Каталину, и она открыла глаза. Если бы они могли переговорить… Сказать друг другу хоть слово, чтобы привести в порядок нервы.

В комнате стало теплее, и Ноэми собралась снять свитер. Она повернула голову и увидела Вирджиля, стоящего рядом с кроватью.

На секунду ей показалось, что она ошиблась, что это Фрэнсис, должно быть, ей почудилось. Что Вирджилю делать в ее комнате после церемонии? Но тут Вирджиль усмехнулся, и всякие сомнения отпали – Фрэнсис никогда так издевательски не усмехался. Ноэми вскочила, собираясь бежать, но Вирджиль схватил ее за руку.

– Ну вот мы и снова вдвоем, Ноэми, – сказал он.

Хватка была крепкой, и девушка знала, что ей не высвободиться. Она вздохнула:

– Где Фрэнсис?

– Фрэнсис? Его воспитывают. Думала, мы не узнаем? – Он залез в карман и вытащил склянку с настойкой. – Ты глупая, это все равно не сработало бы. Ну, как чувствуешь себя, новобрачная?

– Опьяненной. Вы нас отравили?

Вирджиль убрал склянку обратно в карман:

– Нет. Это наш маленький свадебный подарок – немного афродизиака. Жаль, что Фрэнсис не сможет насладиться.

Ноэми вспомнила, что у нее есть бритва – лежит под матрасом. Только бы добраться до нее! Но рука Вирджиля все еще сжимала ее руку, и, когда она попыталась оттолкнуть его, он не сдвинулся с места.

– Я замужем за Фрэнсисом, – напомнила она.

– Его здесь нет.

– Но твой отец…

– Его здесь тоже нет. Как забавно, все сейчас так заняты. – Он склонил голову набок. – Фрэнсис – зеленый юнец без опыта, а я знаю, что делать. Знаю, чего хочешь ты.

– Ничего ты не знаешь, – прошептала Ноэми.

– Я тебе снюсь, и ты сама ищешь меня в снах, – снова усмехнулся он. – Жизнь кажется тебе такой пресной, Ноэми. Тебе нравится опасность, а дома, в Мехико, тебя заворачивают в мягкие ткани, чтобы ты не разбилась. Но ты ведь хочешь разбиться, не так ли? Ты играешь с людьми и надеешься, что у кого-то хватит смелости сыграть с тобой.

Это не было вопросом, и Вирджиль не ждал ответа. Его губы накрыли ее. Она не сопротивлялась – у нее просто не было сил. Вирджиль прав, ей нравилось играть с людьми, она наслаждалась флиртом, и все суетились вокруг нее, потому что она Табоада, но иногда тьма окутывала ее сердце, и ей хотелось отпрыгнуть, как кошке.

Игра была ее частью, но та самоуверенная, подчас жестокая Ноэми была не она.

Должно быть, она произнесла это вслух, потому что услышала смех Вирджиля:

– Не ты? О нет, конечно же ты. И дело тут не в том, что я тебя провоцирую.

– Нет…

– Нет? Ты хочешь меня, ты обо мне мечтаешь. И мы с тобой понимаем друг друга. Признайся себе в этом, наконец. Под всеми слоями приличия ты просто сгораешь от желания.

Ноэми дала ему пощечину, но это ни к чему не привело. Последовала краткая пауза, он поймал ее лицо в ладони, потом пробежался пальцами по шее, щекоча. Ноэми ахнула в разрушительном, похотливом удовольствии.

Плесень в углу комнаты начала расплываться, теперь она была пронизана золотистыми венами. Вирджиль пытался поднять ее юбки, коснуться бедер, и Ноэми запаниковала.

– Подожди! – сказала она, останавливая его.

– Нечего ждать, проказница. – Он тяжело дышал, распаляясь все больше.

– Платье! – Ноэми надеялась выиграть время. – Помоги мне снять платье.

Вирджилю это понравилось. Он стянул с нее свитер и бросил на кровать, затем откинул волосы с ее затылка, собираясь заняться пуговицами, а Ноэми лихорадочно пыталась найти выход…

Уголком глаза она заметила, что плесень, еще больше увеличившись в размерах, стала стекать на пол. Рисунок из золотых треугольников превращался в ромбы, потом в вихри. Было такое ощущение, словно кто-то прижал к ее лицу огромную ладонь, пытаясь задушить.

Она не выберется из этого дома. Глупо было думать об этом. Потом мелькнула другая мысль: желание покинуть дом – ошибка. Теперь она хотела стать частью всего этого, хотела стать частью этого странного симбиоза. Хотела быть с Вирджилем.

О нет…

Вирджиль расстегнул верхние пуговицы, щекоча спину, его увлекала игра.

О нет…

Она давно уже могла уйти из этого дома. Нужно было уйти в самом начале, когда она почувствовала первое волнение, но оно и возбуждало, ведь так? Проклятие, призраки… Помнится, она с энтузиазмом рассказала об этом Фрэнсису: тайна, которую нужно разгадать.

И все время – это тошнотворное притяжение.

А почему бы и нет?

Почему нет?

Хочу…

Ее тело теперь было горячим, а плесень все стекала на пол – образовала целую лужу в углу. Лужа была черной – она напоминала черную желчь, которую Говард выплеснул ей в горло, и это вызвало отвращение. Во рту появился отвратительный привкус, Ноэми подумала о Каталине, подумала об Агнес и Рут, о всех этих ужасных вещах, произошедших с ними. Теперь дом хочет сделать это и с ней.

Она оторвала взгляд от мерцающей плесени и со всей силы ударила Вирджиля между ног. Не ожидая этого, он споткнулся о сундук у изножья ее кровати и упал, а Ноэми мгновенно выхватила спрятанную под матрасом бритву.

Сжав ее, она взглянула на Вирджиля. Видимо, он ощутимо ударился головой, глаза его были закрыты. Ну что же, ей повезло. Она склонилась над ним и потянулась за настойкой в кармане. Нашла склянку, открыла, сделала глоток и вытерла рот тыльной стороной ладони.

Эффект был мгновенный. Волной подступила тошнота, руки задрожали, склянка выпала из рук и разбилась. Схватившись за край кровати, Ноэми учащенно задышала. Боже мой… Она сейчас потеряет сознание. Чтобы прийти в себя, сильно укусила себя за руку. Сработало…

Лужицы плесени на полу таяли, как и туман в ее голове. Ноэми надела свитер, убрала бритву в карман, а в другой засунула зажигалку.

Она посмотрела на Вирджиля, все еще лежавшего без движения, и подумала вонзить ему в голову бритву, но руки дрожали, и сильнее было желание побыстрее сбежать от него.

Нужно забрать Каталину. Нельзя терять ни минуты.

25

Ноэми неслась по темному коридору, придерживаясь одной рукой о стену. От тусклых электрических лампочек было мало толку, они то гасли, то снова зажигались, но ноги несли сами. «Быстрее, быстрее», – повторяла Ноэми самой себе.

Она боялась, что комната кузины окажется запертой, но ручка сразу поддалась. Каталина сидела на кровати в белой ночной рубашке. Она была не одна, компанию ей составляла Мэри; служанка сидела, уставившись в пол.

– Каталина, мы уходим, – сказала Ноэми, протягивая руку к кузине, в другой она сжимала бритву.

Каталина не двигалась, кажется, она не замечала Ноэми, ее взгляд был пуст.

– Каталина, – повторила Ноэми громче.

Но молодая женщина даже не шевельнулась.

Ноэми прикусила задрожавшую губу.

– Каталина, ради бога, очнись…

Служанка подняла голову, в ее глазах полыхали золотые искры. Неожиданно легко для ее возраста она метнулась к Ноэми и толкнула на туалетный столик, пальцы сжались на горле девушки. Со столика с грохотом упало несколько предметов: фотография Каталины в серебряной рамке, флакон с духами, расческа… Ноэми выронила бритву.

Руки на ее горле сжимались все сильнее, она попыталась нащупать хоть что-нибудь, что можно использовать как оружие, пальцы потянули за салфетку, салфетка заскользила, и на пол упал фарфоровый кувшин.

– Наше… – прохрипела служанка. Голос не был похож не женский. Это был голос дома, голос демонов, прижившихся в этом месте.

Ноэми попыталась отодрать пальцы от своей шеи, но хватка была мертвой. Тянуть Мэри за волосы тоже было бесполезно.

– Наше… – Мэри оскалила зубы, как дикое животное, изо рта потекла слюна.

Ноэми уже теряла сознание, как вдруг кто-то оттащил от нее фурию. Судорожно глотая воздух, девушка выпрямилась и увидела Фрэнсиса.

Теперь женщина бросилась на него и стала царапать длинными когтями. Из ее распахнутого рта вырывался отвратительный визг. Толкнув Фрэнсиса на пол, она склонилась над ним, как хищная птица.

Ноэми подняла бритву и крикнула:

– Прекрати!

Женщина развернулась, готовая снова напасть на нее, и Ноэми, не совсем понимая, что делает, провела бритвой по ее горлу. Один раз, два, три – лезвие взрезало плоть. Мэри молча упала лицом вниз.

С пальцев Ноэми капала кровь, девушка застыла. К ней, покачиваясь, подошел Фрэнсис:

– Ты ранена?

Ноэми потерла шею и уставилась на мертвую женщину на полу. Мертвую? Она боялась перевернуть тело и взглянуть в лицо, видела только, что под телом расплывается лужа крови.

Сердце колотилось с сумасшедшей скоростью. Наконец она убрала бритву в карман и вытерла слезы с глаз.

– Ноэми?

Она вскинула глаза и уставилась на его бледное лицо.

– Где ты был? – спросила она. Ей хотелось ударить его за то, что он оставил ее одну.

– Меня заперли в комнате, – сказал он. – Еле выбрался. И пошел искать тебя.

– Ты не лжешь? Ты меня не бросил?

– Ты о чем? Нет, конечно! Скажи, ты не ранена?

Ноэми засмеялась жутким смехом, подумав о том, что за короткое время она отбилась от насильника и… и от этого чудовища – она покосилась на тело служанки.

– Ноэми… – повторил Фрэнсис.

В его голосе звучало беспокойство. Так и должно быть, все правильно.

– Нужно выбираться отсюда, – сказала она и повернулась к Каталине. Кузина так и сидела на кровати, не двигаясь.

Ноэми схватила ее за руку:

– Пойдем! – Но Каталина оставалась безучастной. – Фрэнсис, что с ней такое?

– Наверное, чем-то опоили. Я не знаю…

Ноэми притянула лицо кузины, заглянула ей в глаза и твердо произнесла:

– Мы уходим.

Молчание. Каталина не смотрела на Ноэми, ее глаза остекленели. Ноэми подняла с пола туфли и надела их на ноги кузины. Потом дернула ее за руку:

– Пойдем.

Каталина послушно последовала за ней.

Они пошли по коридору. В белой ночной рубашке Каталина выглядела как невеста. Или как Офелия. Впереди появилась чья-то тень и встала на их пути. Флоренс.

– Остановитесь, – сказала она спокойным голосом. В руках женщина держала ружье.

У Ноэми была бритва, но против ружья она бесполезна, к тому же Флоренс целилась прямо в нее.

Показав на бритву, Флоренс сказала:

– Бросай.

Рука Ноэми дрожала, но не голос.

– Не заставишь, – сказала она.

– Брось, – повторила Флоренс и перевела дуло на Каталину.

В холодных глазах светилась решимость, и Ноэми, сглотнув, разжала руку.

– Разворачивайтесь и идите вперед! – скомандовала Флоренс.

Они подчинились.

Флоренс привела их в комнату Говарда. Старик лежал на кровати, доктор Камминз сидел рядом с ним. Саквояж врача был открыт. Камминз вытащил из него скальпель, проколол пару нарывов на губах старика и прорезал тонкую пленку, затянувшую рот.

Говард вздохнул. Камминз положил скальпель на прикроватный столик и, что-то проворчав, стер капли пота со своего лба. Потом повернулся к вошедшим.

– Наконец-то, – сказал он, поднимаясь. – Процесс ускорился. Он не может нормально дышать. Пора начинать.

– Это все из-за нее. – Флоренс показала глазами на Ноэми. – Она приносит одни неприятности. Мэри мертва.

Говард утопал в подушках. Его рот был открыт, по подбородку стекала струйка желчи, кожа была цвета воска; хватаясь шишковатыми пальцами за одеяло, он издавал свистящие звуки.

Камминз поманил к себе Фрэнсиса:

– Иди сюда. Где Вирджиль?

– Он ранен. Я почувствовала его боль, – вместо сына ответила Флоренс.

– У нас нет времени идти за ним. Переселение должно начаться немедленно, – пробормотал врач. – Фрэнсис здесь, и этого достаточно.

– Но вы же не его имеете в виду… – растерялась Ноэми. – Выбран не он…

– Выбран он! – отчеканила Флоренс.

Внезапно до Ноэми дошло. Говард не собирался жертвовать сыном, своим любимчиком. Он выбрал парня, до которого ему не было никакого дела, чей разум он мог стереть без сожалений, чтобы записать новую программу. Значит, такова была их игра все это время? Засунуть Говарда в тело Фрэнсиса, а потом запустить к ней в постель? Она бы сразу не поняла, потому что ей понравилась оболочка Фрэнсиса.

– Но вы не можете… – пробормотала она.

А Фрэнсис уже шел к врачу, он был как под гипнозом. Ноэми постаралась схватить его за руку, но Флоренс оттащила ее к бархатному креслу, заставляя сесть. Каталина все это время с потерянным видом бродила по комнате; постояла у изножья кровати, потом снова походила и остановилась у изголовья.

– Все бы прошло тихо и быстро, – прошипела Флоренс. – Но ты не можешь спокойно посидеть в своей комнате, тебе нужно устроить скандал.

– Вирджиль пытался изнасиловать меня. Мне стоило убить его.

– Заткнись!

Ноэми попыталась встать, но Флоренс направила на нее ружье. Девушка сжала подлокотники. Фрэнсис стоял у кровати и слушал врача.

– Но он же ваш сын, – прошептала она.

– Это всего лишь тело, – ответила Флоренс, на ее лице не отразилось никаких эмоций.

Тело. Всего лишь тело. Тела шахтеров на кладбище, тела женщин, рожавших детей, тела детей, которые были всего лишь свежей кожей для Уробороса. А сам Уроборос лежал на кровати, ожидая смены цикла. Круг замыкался, чтобы началось все сначала.

Доктор Камминз положил руку на плечо Фрэнсиса и надавил. Парень опустился на колени и сложил руки, будто каялся.

– Склоните головы, помолимся, – приказала Флоренс.

Ноэми не подчинилась, но Флоренс сильно ударила ее по голове. От боли перед глазами заплясали черные точки. Интересно, они и Рут били, чтобы научить послушанию?

Руки она все-таки сложила.

Каталина в изголовье кровати сделала то же самое, на ее лице не было никакого выражения.

– Et Verbum caro factum est, – сказал Говард низким глубоким голосом. Его янтарное кольцо блеснуло, когда он поднял руку в воздух.

Ноэми не понимала смысла, но осознавала, что понимание здесь не обязательно. Послушание, принятие – вот что требовалось. Этот трухлявый гриб получал удовольствие, подчиняя себе других.

Отрекись от себя – вот чего он требовал в снах и наяву. Только это имело значение.

Отрекись от себя.

Ноэми подняла взгляд. Губы Фрэнсиса шевелились, он что-то шептал. Говард, доктор Камминз и Флоренс тоже что-то шептали в унисон. Голоса, соединившись, становились громче.

Ноэми услышала гудение. Казалось, сотни пчел прячутся под половицами и за стенами.

Говард поднял руки, намереваясь обхватить ладонями лицо Фрэнсиса. Ноэми вспомнила поцелуй старика. На этот раз будет еще хуже. Тело Говарда сплошь покрыто нарывами и пахло гнилью, он передаст свои споры и умрет. Нет, не умрет – проникнет в новое тело, и Фрэнсис перестанет существовать. Безумный цикл. Детей в этом доме пожирали младенцами, детей пожирали взрослыми… Дети – всего лишь еда. Пища для жестокого бога.

Каталина подошла ближе к изголовью. Все головы были опущены, и никто этого не заметил. Никто, кроме Ноэми.

Она увидела, как Каталина взяла со столика скальпель и непонимающе посмотрела на него. Вдруг выражение ее лица изменилось. На нем промелькнула вспышка узнавания, а затем черты исказила ненависть. Ноэми даже не знала, что Каталина может быть такой. Говард, заметив, что что-то не так, повернул голову. И в тоже мгновение скальпель пронзил его глаз. Каталина превратилась в мстительницу. Скальпель пронзал лицо, шею, плечи; на простыни полилась река крови и черного гноя. Говард трясся, словно через его тело пропустили электрический разряд; трясло и всех, участвующих в ритуале. Камминз, Флоренс и Фрэнсис упали на пол, сотрясаясь в конвульсиях.

Каталина бросила скальпель и медленно направилась к выходу, у дверей она остановилась и оглянулась.

Ноэми вскочила на ноги и бросилась к Фрэнсису. Его глаза закатились, видны были только белки. Девушка схватила его за плечи, пытаясь усадить.

– Фрэнсис! Пойдем! – Она побила его по щекам. – Вставай, пойдем!

Словно в тумане, он встал и, сжимая ее руку, пошел к двери. Но тут Флоренс ухватила Ноэми за ногу, и девушка, потеряв равновесие, упала; Фрэнсис свалился вместе с ней.

Она попыталась встать, но Флоренс крепко держала ее за лодыжку. Ружье… Как раз в тот момент, когда пальцы Ноэми сомкнулись на стволе, Флоренс с такой силой схватила Ноэми за руку, что раздался громкий хруст костей.

Боль была невыносимой, глаза наполнились слезами.

Флоренс встала и вытащила ружье из ее безжизненной руки.

– Ты нас никогда не покинешь, – сказала она и направила на нее ствол.

Ноэми знала, что промаха не будет, Флоренс убьет ее.

Потом они вымоют дом. Помоют полы, соскребут кровь и отстирают простыни. А ее тело кинут в безымянную яму на кладбище, как поступили со многими.

Ноэми подняла руку, словно собираясь защититься. Напрасно, все кончено.

– Нет! – закричал Фрэнсис и кинулся к матери, оба упали на бархатное кресло, где до этого сидела Ноэми.

Кресло опрокинулось, и одновременно раздался выстрел.

Девушка вздрогнула и перестала дышать. Фрэнсис лежал под матерью, и со своего места Ноэми не видела, в кого попала пуля.

– Фрэнсис… – тихо позвала она.

Фрэнсис пошевелился и встал. В руках он держал ружье. Глаза парня блестели от слез, он по-прежнему дрожал, но уже не так, как после прерванного обряда.

Флоренс неподвижно лежала на полу.

Пошатываясь, Фрэнсис подошел к Ноэми и беспомощно покачал головой. Возможно, он собирался заговорить, но стон заставил их повернуть головы к кровати. С ужасом Ноэми увидела, что Говард протягивает к ним руки. Одного глаза не было, но другой глаз был открыт, и в нем бушевало желтое пламя.

Говард выплюнул кровь и черную слизь.

– Ты мой… Твое тело мое… – прошелестел он.

Старик жестом приказал Фрэнсису приблизиться. Парень сделал шаг к кровати, и Ноэми поняла, что его не остановить: Фрэнсиса с рождения заставляли подчиняться. Почему-то она вспомнила Рут. Так вот в чем дело… Рут совершила самоубийство не потому, что ужаснулась своему поступку.

«Мне не жаль», – сказала она. Ее к этому подтолкнул Говард – в отчаянной попытке выжить он заставил девушку обратить винтовку на себя. Это и есть сущность Дойлов – они принуждали людей делать то, что было в их собственных интересах. Они манипулировали людьми, и они убили Рут.

Фрэнсис брел к кровати, Говард улыбался.

– Иди сюда, – как змея, шипел он. – Сейчас самое время, семя пора передать.

Говард снял с пальца янтарное кольцо и протянул его Фрэнсису, чтобы тот надел его. Символ согласия и переселения.

– Фрэнсис! – закричала девушка, но парень даже не взглянул на нее.

Доктор Камминз стонал. В любую секунду он встанет на ноги, а Говард все смотрел на них единственным глазом. Нужно заставить Фрэнсиса отвернуться! Нужно, чтобы он немедленно вышел из этого состояния, иначе будет поздно.

Стены комнаты начали мягко пульсировать. Они были живыми, поднимались и опадали, как большое дышащее существо.

Пчелы вернулись.

Сводящее с ума жужжание… Ноэми кинулась вперед и вонзила ногти в плечо Фрэнсиса.

Парень посмотрел на нее. Его веки трепетали, глаза вот-вот должны были закатиться.

– Фрэнсис!

– Мальчик! – Голос Говарда не должен был звучать так громко. Он отскакивал от стен, и эхо металось по всему дому.

Дерево стонало, пчелы жужжали и шелестели крыльями в темноте.

Мальчик, мальчик, мальчик…

Послушание в крови, – сказала Рут. Но послушание такого рода – оно как опухоль, а опухоль можно вырезать.

Ноэми вытащила ружье из рук парня. Она стреляла один раз в жизни – по мишеням в Эль-Десьерто де лос Леонес, и друзья брата аплодировали ее меткому попаданию. Потом они все посмеялись и поехали кататься верхом. Это было в другой жизни и не с ней.

Она подняла ружье и дважды выстрелила в Говарда. Фрэнсис, кажется, очнулся. Моргнул и уставился на Ноэми с открытым ртом. Она снова нажала на курок, но пули кончились.

Говард извивался в конвульсиях. Однажды, когда они всей семьей отдыхали на побережье у бабушки, служанка на ее глазах отрезала голову огромной рыбине. Рыба была живучей и, даже лишившись головы, продолжала биться. Говард был похож на эту рыбу. Его трясло так сильно, что кровать под ним шаталась.

Ноэми бросила ружье, схватила Фрэнсиса за руку и потянула к двери.

Каталина стояла в коридоре; прижимая обе руки ко рту, она смотрела поверх плеча Ноэми на Говарда. Сама Ноэми не решилась обернуться.

26

Добравшись до лестницы, они остановились. Внизу стояли слуги, Лиззи и Чарльз, и смотрели на них. Выглядели они пугающе, как сломанные заводные игрушки: тела сотрясала дрожь, руки сжимались и разжимались, рты застыли в кривой ухмылке.

– С ними что-то не так, – прошептала Ноэми.

– Это из-за того, что Говард потерял над ними контроль. Нужно попробовать пройти мимо них, надеюсь, они не причинят нам вреда, – сказал Фрэнсис. – Единственное… – Он замялся. – Входная дверь может быть заперта, а ключи у моей матери в кармане…

– Ну нет, обратно за ключами мы не пойдем, – сказала Ноэми, не сводя взгляда со слуг; меньше всего ей хотелось проходить мимо этой парочки.

– Мы можем спуститься по черной лестнице, – предложил Фрэнсис.

Он побежал дальше по коридору, и девушки последовали за ним.

– Здесь. – Он открыл какую-то дверь.

Черная лестница была узкой, над дверью с внутренней стороны горела одинокая тусклая лампочка, а дальше клубилась темнота. Ноэми вытащила из кармана зажигалку, щелкнула ею и стала спускаться, придерживаясь рукой за перила. Каталина шла за ней, не отставая ни на шаг, а Фрэнсис был замыкающим.

Вскоре с перилами начало происходить что-то странное: они стали скользкими, как тело угря, и вздымались волнами. Каталина вскрикнула. Ноэми почувствовала, что боль в ее поврежденной руке пульсирует в унисон с пульсацией дома. Сердце… она снова слышала стук сердца.

– Это Мрак, – сказал Фрэнсис. – Он хочет вас напугать. Не останавливайтесь, давайте быстрее.

Ноэми ускорила шаг, и они наконец спустились. Фрэнсис тяжело дышал, его лицо белым пятном выделялось в темноте.

– С тобой все в порядке? – спросила девушка.

– Не знаю, – ответил Фрэнсис. – Но это неважно. Нам нужно идти дальше. Там впереди комната – что-то вроде кладовки, ледника для продуктов, там стоит шкаф, он тяжелый, но его нужно отодвинуть.

Ноэми остановилась перед дверью, ведущей в комнату, о которой говорил Фрэнсис. Парень щелкнул выключателем, и под потолком засветилась лампочка. Пол был каменный, сверху свисали крюки для мяса. Полки пустовали, стены покрывала темная плесень.

Шкаф стоял у правой стены. Когда-то он был красивый: резные дверцы, выгнутая аркой антресоль, внизу два больших выдвижных ящика. Но плесень и на нем оставила свой отвратительный отпечаток.

– В нижнем ящике сумка… – сказал парень; он все еще пытался восстановить дыхание.

Ноэми наклонилась, выдвинула ящик и вытащила коричневую холщовую сумку. Внутри они с Каталиной нашли масляную лампу, компас и два свитера – все, что успел собрать Фрэнсис для побега.

– Ну что, толкнем шкаф? – предложила Ноэми, засовывая компас в карман.

Фрэнсис кивнул:

– Да, но сначала нужно перекрыть вход. – Он показал на дверь, через которую они вошли.

Быстро придвинули к двери небольшой металлический разделочный столик и навалили пустых ящиков – не идеальная баррикада, но сойдет.

Шкаф был тяжелый, однако втроем они справились. За шкафом пряталась маленькая дверь.

– Это вход в семейную усыпальницу, – сказал Фрэнсис. – Через нее мы выберемся на кладбище, потом выйдем на дорогу и спустимся в город.

– Нет… – прошептала Каталина, и ее голос испугал Ноэми. Девушка показала на дверь. – Там мертвые спят. Мы не можем… мы не можем… Ой… Что это?

Ноэми услышала глубокий-глубокий стон. Потолок над ними задрожал, и лампочка замигала.

Фрэнсис напрягся:

– Это Говард… он жив.

– Но я застрелила его, – затрясла головой Ноэми. – Говард мертв…

– Нет, – вздохнул Фрэнсис. – Ему больно, и он зол. Вместе с ним больно всему дому.

– Мне страшно, – прошептала Каталина.

Ноэми повернулась к кузине и крепко обняла ее:

– Потерпи. Мы скоро выберемся, обещаю.

Ноэми передала зажигалку Фрэнсису и попросила зажечь лампу. Когда затеплился огонек, она сказала, что понесет лампу сама.

– Но твоя рука… – возразил парень.

– Ничего, я справлюсь, – ответила Ноэми; с лампой в руках она чувствовала себя в большей безопасности.

Девушка подбадривающе улыбнулась Каталине, Фрэнсис толкнул дверь, и они вошли в туннель. Ноэми ожидала, что он будет самым обычным: скорее всего, земляные стены, укрепленные балками, – но нет.

Стены украшали желтые плитки с узором из лоз. В ряд тянулись подсвечники в форме змей; были даже свечи, слегка оплывшие, но все еще годные к употреблению.

На полу и на стенах росли крошечные желтоватые грибы. Здесь было холодно и влажно, грибам такие условия нравились, и по мере продвижения по туннелю их становилось все больше.

Ноэми заметила и кое-что другое: грибы слабо светились.

– Мне это кажется, да? – спросила она Фрэнсиса.

– Да, светятся, так и есть, – кивнул он.

– Как странно…

– Ну, не так уж и странно. Некоторые разновидности опят и горькие устричные грибы светятся. Правда, подругому, у них свечение голубоватое, а здесь, сама видишь, зеленое.

– Это грибы, которые Дойл нашел в пещере… – догадалась Ноэми и посмотрела наверх. Свод туннеля напоминал звездное небо. – Бессмертие… В этом…

Внезапно Фрэнсис схватился за стену, чтобы не упасть; он дрожал.

– Что с тобой? – испугалась Ноэми.

– Говард… Дом… Им больно. На меня это тоже влияет.

– Ты можешь идти?

– Да, наверное, – пробормотал парень. – Не уверен… Если я потеряю сознание…

– Мы можем на минутку остановиться, – предложила Ноэми.

– Нет-нет, все в порядке…

– Обопрись на меня.

– Но твоя рука…

– Далась тебе моя рука.

Фрэнсис заколебался, потом положил руку ей на плечо, и они пошли дальше; Каталина теперь шла впереди. Колонии грибов встречались все чаще, размер их тоже увеличивался. От потолка и стен исходил мягкий свет.

Вдруг Каталина остановилась, и Ноэми с Фрэнсисом чуть не врезались в нее. Туннель заканчивался массивными двустворчатыми дверями из очень темного дерева. Створки украшала серебряная змея с янтарными глазами, кусающая хвост, – Уроборос. В форме змей были и витые серебряные ручки.

– Эта дверь ведет в крипту, – сказал Фрэнсис. – Мы пройдем через нее и поднимемся наверх.

Он потянул за ручки. Створки были тяжелыми, но поддались довольно быстро. Ноэми зашла первой с горящей лампой в руках, но в лампе уже не было необходимости: в крипте было светло. Как живой органический гобелен все стены покрывали грибы, наполнявшие помещение ровным светом ярче факелов; это был свет умирающего солнца. Наверху висела люстра в форме свернувшейся в кольцо змеи, в серебряных чашах торчали оплывшие огарки. На каменном полу грибов почти не было, лишь тут и там через трещины прорывались отдельные шляпки. Легко можно было рассмотреть гигантскую мозаику: все та же змея, злобно кусающая себя за хвост. Ее глаза сияли, как живые. Вокруг рептилии вился узор из цветов и лоз. Такую же змею Ноэми видела в оранжерее. Уроборос… но этот был больше, роскошнее. На каменном возвышении стоял накрытый желтой скатертью стол, на нем – серебряный кубок и серебряная шкатулка. Стену за столом – он стоял к ней почти впритык – прикрывала тяжелая желтая занавеска.

Справа была еще одна дверь; она была приоткрыта, и за ней виднелись ступени.

– Эта дверь ведет в усыпальницу, – сказал Фрэнсис. – Нам туда.

Ноэми нахмурилась и подошла к столу. Поставила лампу и подняла крышку шкатулки. Внутри лежал нож с рукояткой, украшенной драгоценными камнями. Она взяла его в руки.

– Кажется, я уже видела этот нож, – пробормотала она. – Во сне.

Фрэнсис и Каталина непонимающе уставились на нее.

– Этим ножом Говард Дойл убивал детей, – продолжила Ноэми.

– Да… он делал это, – кивнул Фрэнсис.

– Это каннибализм.

– Нет, причастие. Дети Дойлов рождаются, зараженные спорами грибов, и поедание их плоти делает нас сильнее, крепче связывает с Мраком. С Говардом…

Фрэнсис согнулся пополам. Ноэми казалось, его сейчас вырвет, но нет, парень просто стоял, обхватив руками живот. Она положила нож на стол и подошла к нему:

– Что с тобой такое? Мы можем помочь?

– Больно, – прохрипел он. – Ей больно.

– Кому? Кому, Фрэнсис?

– Она говорит…

Ноэми услышала какой-то звук. Он был тихим, почти неуловимым. Немного похож на гудение и в то же время нет.

Жужжание, которое она периодически слышала. Жужжание стало громче.

Не смотри.

Вопреки предупреждению, Ноэми повернулась. Жужжание, как ей казалось, исходило от возвышения, на котором стоял стол, и она пошла к нему.

Жужжание усилилось.

Теперь было очевидно – его источник находится за желтой занавеской. Ноэми подняла руку.

– Не надо, – сказала Каталина. – Ты не хочешь это видеть.

Пальцы Ноэми коснулись ткани, и жужжание стало таким сильным, что ощущалась вибрация.

Не смотри.

Казалось, будто вокруг нее кружится рой пчел, невидимые крылья били по щекам. Инстинкт подсказывал отойти и закрыть глаза, но вместо этого Ноэми откинула ткань в сторону с такой силой, что чуть не сорвала ее.

И уставилась в лицо смерти.

Открытый в крике рот давно умершей женщины. Кожа высохла и напоминала пергамент, изо рта торчало несколько уцелевших зубов. Одежда, в которой похоронили женщину, давно истлела, и теперь ее наготу прикрывали грибы. Проросшие сквозь тело, они удерживали ее в вертикальном положении, пригвожденной к стене. Святая в соборе из грибницы, голову которой окружал нимб из сверкающих золотом грибов.

И именно это мертвое существо издавало жужжание. А золотое свечение Ноэми видела в своих снах.

Так вот кто жил в стенах дома…

Существо протягивало руку, на которой выделялось янтарное кольцо. Ноэми узнала украшение – оно было на портрете.

– Агнес, – прошептала она.

Жужжание стало невыносимым, оно приказывало ей узнать.

Ты должна знать.

…К ее лицу прижали ткань, и она потеряла сознание.

Очнулась уже в гробу. Испуганно закричала, хотя и была готова к этому. Как же страшно… Пыталась поднять крышку гроба, и щепки врезались в ладони. Крышка не двигалась. Она кричала так, что оглохла от собственного крика, но никто не пришел. Никто и не должен был прийти. Так было суждено.

Ты должна знать.

…Грибы нуждались в ней. В ее разуме. Сами-то они не обладают разумом – всего лишь организмы, сочетающие в себе признаки как растений, так и животных. Прихоть природы. Но они могли исцелять. Не дарить бессмертие, нет, но исцелять, продлевать жизнь, а иногда и лишать жизни. Однако Дойл, умный Дойл, увлеченный наукой и алхимией, догадался о том, о чем другие не догадывались.

Разум.

Грибам нужен разум. Став сосудом для воспоминаний многих поколений, грибы вберут их в себя. А он, Дойл, получит контроль. Грибы и разум, смешавшись, образуют нечто вроде воска, а Дойл будет печатью. Так и вышло. Эта печать клеймила новые и новые тела.

Ты должна знать.

…Жрецы народа, живущего в пещере, с помощью грибов могли передавать лишь случайные воспоминания, но Дойл пошел дальше. Когда он все придумал, ему нужен был человек, чтобы проверить свою теорию. Его жена. И его сестра. Она, Агнес, стала Мраком, и Мрак был Агнес, а Говард Дойл существовал во Мраке, питался им. Было больно. Было больно ей, Агнес, было больно Мраку. Было больно Дойлу. Было больно гниющему дому, стены которого изъедали теперь не только грибы, но и грибок, плесень.

Ты должна знать. Нам больно. Ты должна знать, знать, знать…

Ноэми, не в силах переносить жужжание, закрыла уши руками и закричала.

Фрэнсис схватил ее за плечи и развернул к себе.

– Не смотри на нее, – сказал он. – Мы не должны смотреть.

Внезапно жужжание прервалось; Ноэми подняла голову и посмотрела на Каталину, а потом в ужасе перевела взгляд на Фрэнсиса.

В ее горле застрял всхлип.

– Они похоронили ее заживо… Они похоронили ее заживо, она умерла, и из ее тела проросли грибы… Грибы, наделенные разумом… О боже…

Она учащенно задышала. Ее тянуло снова посмотреть на женщину, но Фрэнсис взял ее за подбородок:

– Нет. Смотри на меня. Ты с нами, здесь.

Ноэми набрала в легкие воздух, ощущая себя ныряльщиком, поднимающимся на поверхность. Снова взглянула на Фрэнсиса:

– Она и есть Мрак. Ты знал об этом?

– Сюда приходят только Говард и Вирджиль, – уклончиво ответил Фрэнсис. Он весь дрожал.

– Но ты знал!

Все призраки были порождением Агнес. Точнее, так: Агнес стала Мраком, и в этом Мраке жили призраки, матерью которых она была. Это сводило с ума. Дом с привидениями в английском стиле – милая сказка по сравнению с тем, что происходило в Доме-на-Горе. Агнес – мать, Дойл – отец, бог, как они его называли. Он создал мертвую жизнь из спор грибов. Разумную жизнь…

– Знал… – вздохнув, признался Фрэнсис. – Рут тоже знала, и ни она, ни я ничего не могли поделать. Агнес держит нас здесь, а Говард все контролирует с ее помощью. Поэтому мы никуда не можем уйти. Они не позволяют нам…

Фрэнсис весь вспотел, он опустился на колени, хватая Ноэми за руки.

– Фрэнсис? Что такое, Фрэнсис? Ты должен встать, – сказала девушка, ласково касаясь его лба.

– Он прав, он не может уйти. Как и вы, кстати, – уверенный громкий голос.

Вирджиль… Он прошел через открытую дверь. Был спокоен, даже безмятежен. Возможно, он – галлюцинация. Возможно, его здесь нет? Ноэми во все глаза уставилась на мужчину. Не может быть, – подумала она.

Вирджиль усмехнулся. Это точно был он, призраки так не усмехаются. К тому же от него пахло одеколоном. Вместо того чтобы идти за ними по туннелю, он прошел в усыпальницу по кладбищу.

– Ох, Ноэми, ты выглядишь шокированной. Но ты же не думала, что убила меня? И, надеюсь, ты понимаешь, что склянка с настойкой совсем не случайно оказалась в моем кармане. Я позволил тебе вырваться на какое-то время. Позволил устроить весь этот беспорядок. Ты умница.

Ноэми сглотнула.

– Но зачем?

– Разве не ясно? Чтобы ты могла подтолкнуть отца к краю. Я не смог, а Фрэнсис тем более не смог бы. Старик позаботился о том, чтобы никто из нас не осмелился поднять на него руку. Рут? О да, Рут. Но он заставил Рут убить себя. Непослушание наказуемо. Когда я узнал, что задумал Фрэнсис, ну, этот ваш побег, я подумал: вот он, мой шанс. Пусть девчонка вырвется из оков, посмотрим, что она может сделать, эта заносчивая чужачка, которая никак не хотела подчиниться нашим правилам. И ты не подкачала. Теперь отец умирает. Ты ведь чувствуешь, да? Его тело разваливается на части.

– Какая тебе выгода от этого? – спросила Ноэми. – Если его тело умрет, он все равно останется во Мраке. Его разум…

– Он ослаб, и теперь я контролирую Мрак! – сердито сказал Вирджиль. – Когда он умрет, то умрет навсегда. Я не позволю ему занять новое тело. Изменения… Ты ведь этого хотела, да? Ну что же, мы желаем одного и того же.

Вирджиль повернулся к Каталине:

– И ты здесь, моя милая женушка. Спасибо за вклад в вечерние развлечения.

Он подошел к ней и с притворной любовью поцеловал руку; Каталина вздрогнула.

– Не трогай ее, – сказала Ноэми и потянулась за ножом, лежавшим на столе.

– Не вмешивайся в то, что тебя не касается. Она моя законная жена.

Ноэми сжала рукоять:

– Лучше бы тебе…

– Лучше бы тебе бросить нож, – спокойно ответил Вирджиль.

Никогда, – подумала Ноэми и обнаружила, что ее рука задрожала; она ощутила мощный импульс, подталкивающий ее к подчинению.

– Я выпила настойку… Ты не можешь меня контролировать, – пробормотала она.

– Настойка так долго не действует, девочка. Пока ты перемещалась по дому, пока спускалась сюда, ты снова попала под влияние Мрака. Ты вдыхала все эти крошечные невидимые споры. Ты в самом сердце Мрака. Вы трое.

– Твой отец ранен, Мрак тоже ранен. Ты не можешь…

– Могу. Сегодня мы все пострадали, – сказал Вирджиль, и она увидела, что его лоб покрывают капельки пота, голубые глаза лихорадочно горят. – Но теперь я держу все под контролем, и вы сделаете так, как я скажу.

Ноэми показалось, что она держит в руке раскаленный уголь, и с криком выронила нож. Тот с громким звоном упал на пол.

– Ну, сказал же, – довольно заметил Вирджиль.

Ноэми взглянула на нож. Он был так близко, но она не могла его поднять, руку по-прежнему жгло.

– Надеюсь, ты полюбишь это место, – сказал Вирджиль. – Мой отец застрял в прошлом, а я смотрю в будущее. Мы снова откроем шахту, проведем нормальное электричество и закупим новую мебель. Нам понадобятся новые машины, новые слуги и, конечно, дети. Думаю, у тебя не будет проблем с тем, чтобы подарить мне детей.

– Нет… нет… – Ноэми ощущала хватку, словно ей на плечи положили невидимую руку.

– Иди сюда! – приказал Вирджиль. – Ты с самого начала была моей.

Грибы на стенах закачались, как водоросли под водой, затем выпустили облако золотистой пыли. Ноэми вдохнула пыль, и ее окутало уже знакомое сладкое темное чувство. Голова приятно закружилась. Боль исчезла.

Вирджиль протягивал к ней руки, и Ноэми представила, как он обнимет ее, как хорошо будет подчиниться его воле. Глубоко внутри какая-то часть ее кричала от стыда и негодования, но она ничего не могла с собой поделать.

Грибы засияли ярче, и Ноэми захотела коснуться их, провести руками по стене, прижаться лицом к мягкой плоти. Она наконец-то отдохнет, забудется. Грибы заберутся ей в ноздри, в рот и глазницы, устроятся у нее в животе и расцветут на бедрах. А Вирджиль… он… он будет глубоко в ней, и мир станет сплошным золотом.

– Прошу тебя, не надо, – сказал Фрэнсис.

Ноэми уже сделала шаг с возвышения, но Фрэнсис схватил ее за руку, ту, которая была повреждена его матерью. Она вздрогнула от боли и посмотрела на парня.

– Не надо, Ноэми, – прошептал он.

Было видно, что ему очень страшно. Тем не менее, не отпуская ее руки, Фрэнсис встал перед ней, закрывая своим телом, как щитом.

– Отпусти их, – сказал он Вирджилю.

– Отпустить? С чего бы это? Все, что мы делаем, это… это неправильно. – Вирджиль показал в сторону туннеля, по которому они пришли. – Ты ведь слышишь эти стоны, братец? Мой отец умирает, и, когда жизнь наконец покинет его дряхлое тело, я получу абсолютную власть над Мраком. Но мне понадобится союзник, а мы все-таки родственники.

Ноэми представила, как Говард Дойл стонет, истекая кровью. Как черная жидкость вытекает из его тела, когда он пытается дышать.

– Послушай, Фрэнсис, я не эгоист. Могу поделиться, – с чувством продолжил Вирджиль. – Ты хочешь вот эту девушку, – он показал на Ноэми, – но и я хочу ее. Однако это не повод ссориться – Каталина тоже милашка. Ну, не будь занудой.

Фрэнсис поднял нож, который выронила Ноэми, и выставил перед собой:

– Ты их не тронешь.

– Что, заколешь меня? Ну же, попробуй, но должен предупредить: меня сложнее убить, чем женщину. Ты умудрился убить свою мать. И за что? Из-за какой-то смазливой девчонки!

Фрэнсис кинулся на Вирджиля, но внезапно остановился, рука замерла в воздухе, все еще сжимая нож. Ноэми не видела его лица, но могла представить выражение. Наверное, такое же было и на ее лице, поскольку, как и она, Фрэнсис превратился в статую. Пчелы снова зажужжали.

– Не заставляй меня убивать не слишком любимого кузена, – сказал Вирджиль, подходя к парню. – Смирись.

В ту же секунду Фрэнсис оттолкнул мужчину, и тот влетел в стену.

На секунду Ноэми почувствовала его боль, адреналин пронесся по ее венам. Фрэнсис, гаденыш, – услышала она. Мрак соединил их на краткое мгновение, и Ноэми вскрикнула, чуть не прикусив язык. Ее ноги ожили. Один шаг, другой…

Вирджиль нахмурился. Теперь его глаза сияли золотом. Он стряхнул крошечные кусочки грибов, прилипшие к пиджаку.

Жужжание набирало силу.

– Смирись!

Фрэнсис снова кинулся на Вирджиля, но тот с легкостью остановил его. Он был намного сильнее и в этот раз готов к атаке. Перехватив руку парня, он ударил его по голове. Фрэнсис зашатался, но умудрился удержать равновесие и нанести ответный удар. Кулак разбил губы Вирджиля, и тот сердито ахнул.

– Гаденыш… Я заставлю тебя откусить собственный язык, – прошипел он.

Теперь Ноэми видела лицо Фрэнсиса. С его виска стекала кровь, глаза были широко распахнуты, рот открывался и закрывался, как у рыбы, вытащенной из воды.

Боже мой, Вирджиль это сделает. Заставит его откусить язык…

Жужжание пчел нарастало.

Посмотри на меня.

Ноэми развернулась, и ее взгляд упал на лицо Агнес, на ее безгубый, кричащий от боли рот. Она прижала ладони к ушам, сердито гадая, почему жужжание никак не остановится. И внезапно до нее дошло: Мрак был проявлением всех страданий, причиненных этой женщине. Агнес, бедная Агнес… Доведенная до безумия, до отчаяния, а потом до ярости. До сих пор в ней жила женщина, и эта женщина пыталась напомнить о себе. Она была змеей, кусающей хвост.

Она являлась в кошмарах, но пыталась предупредить о кошмарах других. Жужжание было ее голосом. У нее отняли язык, но она хотела рассказать о тех ужасах, что обрушились на нее. У нее забрали все, но осталась испепеляющая ярость. Она боролась даже мертвая. Чего она хотела?

Просто, чтобы ее освободили от этой пытки.

Хотела проснуться. Но не могла. Ноэми неловкой рукой подняла лампу. Ей вспомнилась фраза, которую говорила Рут:

Открой глаза.

Она шагнула к столу и снова посмотрела на Агнес.

– Пришло время открыть глаза, – прошептала она и кинула лампу в лицо мумии.

Грибы вокруг головы Агнес тут же загорелись, и нимб теперь стал огненным. Языки пламени стали быстро распространяться по стене, золотистые грибы чернели и лопались.

Вирджиль закричал. Это был даже не крик – вопль. Он упал на пол и стал царапать каменные плиты, тщетно пытаясь подняться. Фрэнсис тоже упал. Агнес была Мраком, и Мрак был частью их, поэтому они испытывали боль. Сама же Ноэми полностью пришла в себя – Мрак отпустил ее.

Она бросилась к кузине:

– Ты в порядке?

– Да. – Каталина яростно закивала. – Да, да.

На полу стонали Фрэнсис и Вирджиль. Вирджиль попытался дотянуться до ног Ноэми, но она ударила его в лицо и отступила подальше. Каталина подняла нож, выпавший из рук Фрэнсиса, и теперь стояла над мужем. Мгновение, и нож, опустившись, проколол ему глаз точно так же, как до этого Говарду Дойлу.

Из ее плотно сомкнутых уст не вырвалось ни всхлипа. Вирджиль задергался, хватая ртом воздух, потом затих.

Его кровь заливала змею, окрашивая ее алым. Девушки взялись за руки. Ноэми жалела, что у них нет ножа побольше, чтобы отрезать этому мерзавцу голову, как служанка поступала с рыбой.

Судя по тому, как Каталина сжимала ее руку, кузина желала того же.

Фрэнсис что-то пробормотал, и Ноэми опустилась на колени рядом, заставляя его встать.

– Ну, давай, давай, – твердила она. – Нам нужно бежать.

– Все вокруг умирает, и мы умираем, – пробормотал Фрэнсис.

– Да уж точно умрем, если быстро не выберемся отсюда, – согласилась Ноэми.

Пламя все больше охватывало крипту, гроздья грибов взрывались огнем.

– Я не смогу уйти…

– Сможешь, – сказала Ноэми. – Каталина, помоги нам!

Девушки поволокли Фрэнсиса к двери, через которую пришел Вирджиль. Ноэми взглянула на ступени и задалась вопросом: смогут ли они их преодолеть? Но другого пути не было. Оглянувшись, она увидела, что Вирджиль лежит на полу и огонь подбирается все ближе к нему. Надо было спешить.

Не придумав ничего лучшего, Ноэми ущипнула Фрэнсиса, чтобы тот открыл глаза и помог им. Парень кое-как смог преодолеть несколько ступеней, и они прошли через пыльную усыпальницу. Ноэми заметила серебряные таблички с именами, вазы с высохшими цветами и кучки грибов на земле, от которых исходило слабое свечение. По счастью, дверь была открыта, и они вышли из склепа в туманную ночь.

– Ворота… – Ноэми посмотрела на Каталину. – Ты знаешь дорогу к воротам?

– Здесь слишком темно и туман, – пробормотала девушка.

Да, туман, но теперь в нем не было золотого свечения, пугавшего Ноэми, жужжания тоже не слышалось. Агнес поглотил огонь, и оставалось надеяться, что она нашла покой. Но им надо было выбираться из этого места.

– Фрэнсис, ты должен знать, где ворота, – сказала Ноэми.

Парень повернул голову, и у него получилось кивнуть влево. Влево так влево, они двинулись в указанном направлении. Фрэнсис, опиравшийся на плечи девушек, часто спотыкался. Он что-то пробормотал и показал в другую сторону. Ноэми понятия не имела, куда они шли. Возможно, ходят кругами. Разве не иронично? Кругами!

Туман не собирался оказывать им милость, но наконец девушки увидели железные ворота кладбища – змея, кусающая хвост, поприветствовала троицу. Они выбрались на дорожку, ведущую к дому.

– Дом горит, – сказал Фрэнсис, когда они остановились перевести дыхание.

Так и было. Зарево разгоняло туман. Ноэми представила, как горят книги в библиотеке, как падают тяжелые портьеры, охваченные огнем, как лопаются стекла в буфетах, где стоит серебро, как превращаются в столб огня нимфы на лестницах. Ее сердце на секунду сжалось. Слуги Дойлов… они так и стоят там?.. Огонь разгорался все сильнее. Краска на старых картинах пузырилась, выцветшие фотографии сворачивались, превращая в пепел запечатленные на них лица. Потом она представила – нет, увидела! – комнату Говарда Дойла. На полу неподвижно лежал задохнувшийся в дыму Артур Камминз. Кровать Дойла горела, но сам старик все еще был жив. Он кричал, но никто не мог ему помочь.

Пронизывающие дом ядовитые нити мицелия тоже горели, добавляя жару. Органика всегда была хорошей пищей для огня. Пусть этот чертов дом сгорит дотла…

– Пойдемте, – устало пробормотала Ноэми.

27

Фрэнсис спал, укрытый одеялом до самого подбородка. В маленькой комнатке едва хватало места для узкой кровати, комода и стула. Ноэми сидела на стуле. На комоде стояла глиняная фигурка святого Иуды Фаддея, и Ноэми молилась ему, на всякий случай положив сигарету в качестве подношения. Ее губы медленно двигались, когда дверь открылась и в комнату зашла Каталина. На ней была простая ночная сорочка, принадлежащая подруге доктора Камарильо, а поверх она накинула коричневую шаль.

– Ноэми, дорогая, я пришла проверить тебя, прежде чем пойти спать.

– Да все в порядке, не волнуйся, – улыбнулась девушка.

– Тебе нужно поспать, – сказала Каталина, положив руку на плечо кузины.

Ноэми нежно похлопала ее по руке:

– Не хочу, чтобы он проснулся в одиночестве.

– Но прошло уже два дня…

– Да, знаю. Жаль, что мы не в сказке. В сказках все просто: нужно лишь поцеловать принцессу. Правда, у нас принц…

Обе посмотрели на Фрэнсиса. Его лицо цветом не особо отличалось от белой подушки.

Доктор Камарильо позаботился о них, когда они добрались до города. Он обработал раны, дал возможность помыться и переодеться, выделил им комнаты и позвал Марту, чтобы та принесла настойку, как просила Ноэми. Выпив ее – пили все трое, – они испытывали приступ тошноты и головную боль, но все быстро прошло. Только не для Фрэнсиса. Фрэнсис погрузился в глубокий сон, и его никак не могли разбудить.

– Измучив себя, ты ему не поможешь, – сказала Каталина.

Ноэми скрестила руки на груди:

– Знаю, знаю…

– Хочешь, я посижу с тобой?

– Все в порядке, милая. Клянусь, я скоро пойду спать. Хотя и не очень-то хочу. Я не устала.

Каталина кивнула, понимая, что спорить бесполезно. Обе замолчали. Грудь Фрэнсиса ровно подымалась и опадала. Если ему и снились сны, то точно не кошмары. Ноэми было почти жаль будить его.

Правда состояла в том, что сама она боялась спать, боялась снова увидеть золотое свечение, но еще больше – гниющее тело Говарда Дойла. Как живут люди после встречи с ужасным? Можно ли вернуться к нормальной жизни, можно ли двигаться дальше как ни в чем не бывало? Ноэми была оптимисткой, но все равно боялась спать.

– Доктор сказал, что завтра из Пачуки приедут полицейские и магистрат, – нарушила тишину Каталина. – Твой отец тоже приедет.

– Что мы им скажем? Не думаю, что нам поверят.

Они не договорились заранее, какую историю расскажут. Им повезло встретить по дороге в Эль-Триунфо фермеров, и те довезли их до городка, ничего не спрашивая. В доме доктора Камарильо Ноэми упростила историю: сказала, что Вирджиль сошел с ума и, как Рут, пытался убить всех обитателей Дома-на-Горе. Только, в отличие от Рут, он решил поджечь дом.

Однако это не объясняло, почему на Ноэми было свадебное платье, а на Фрэнсисе соответствующий костюм и почему одежда у всех перемазана кровью.

Дурацкое, конечно, объяснение…

Ноэми была уверена, что доктор Камарильо притворился, будто поверил ее россказням, и в его усталых глазах читалось молчаливое понимание.

– Отец поможет нам все уладить, – вздохнула она.

– Надеюсь, – кивнула Каталина. – Но что, если нам предъявят обвинения? Ну, ты понимаешь…

Ноэми подумала, что в Эль-Триунфо нет тюрьмы. Скорее всего, их отправят в Пачуку, но и в этом она сомневалась. Показания запишут, состряпают отчет, но доказать все равно ничего не смогут.

– Завтра мы поедем домой, – уверенно произнесла она.

Каталина улыбнулась, и Ноэми порадовалась этой улыбке. Так улыбалась Каталина, которую она знала с детства. Ее Каталина.

– Ну тогда поспи немного, – сказала Каталина, наклоняясь и целуя ее в щеку. – Они приедут рано.

Девушки крепко обнялись, Ноэми сдержала слезы – не сейчас. Каталина нежно убрала волосы с ее лица и снова улыбнулась.

– Моя комната чуть дальше по коридору, если понадоблюсь, – сказала она и вышла.

Ноэми вытащила зажигалку, свой счастливый талисман. Пачку сигарет дал ей Камарильо. Закурила, стряхивая пепел в пустую чашку. Спина болела. Она уже давно сидела на этом неудобном стуле, но отказывалась уходить, хотя и доктор, и Каталина уговаривали ее.

Сделала еще затяжку и вдруг увидела, что Фрэнсис пошевелился. Ноэми тут же погасила сигарету и стала ждать.

Фрэнсис и раньше шевелился – слегка поворачивал голову, но в этот раз все было по-другому.

Ноэми коснулась его руки.

– Открой глаза, – прошептала она. Рут говорила ей так множество раз, но Рут командовала, а голос Ноэми был наполнен теплом.

Веки парня затрепетали, и наконец он посмотрел на нее.

– Привет, – сказала она.

– Привет…

– Хочешь воды?

На комоде стоял графин с водой, Ноэми наполнила стакан и передала ему.

– Ты голоден?

– Нет… Может, попозже. Я ужасно себя чувствую.

– Ты и выглядишь не лучшим образом, – ответила Ноэми.

На губах парня появилась слабая улыбка, потом он издал смешок:

– Наверное, так и есть.

– Ты проспал целых два дня. Я думала, придется вытаскивать яблоко из твоего горла, как в сказке про Спящую красавицу.

– Про Белоснежку, – поправил он ее.

Фрэнсис попытался сесть, улыбка исчезла.

– Что слышно? – спросил он напряженным шепотом.

– Кто-то из горожан отправился в горы посмотреть, что осталось от дома. Ничего – дымящиеся руины. Дома-на-Горе больше нет, думаю, и грибов с плесенью.

– Да, ты, наверное, права. Хотя… мицелий может противостоять огню. Я слышал, что некоторые грибы… такие как… как сморчки, растут еще быстрее после лесного пожара.

– Это был не лесной пожар, и в доме росли не сморчки, – решительно ответила Ноэми. – Если что и осталось, мы можем вернуться и сжечь.

– Полагаю, да.

Казалось, эта мысль помогла парню расслабиться. До этого он крепко сжимал края одеяла, но теперь отпустил их. Его взгляд снова остановился на Ноэми.

– Что будет завтра, когда приедет твой отец? – неожиданно спросил он.

– О, да ты хитрец! – воскликнула Ноэми. – Подслушивал нас все время?

Фрэнсис смущенно покачал головой:

– Нет. Наверное, я уже почти проснулся, когда Каталина говорила, что твой отец завтра приезжает.

– Да, так и есть. Он скоро будет здесь. Думаю, мой отец тебе понравится. И тебе понравится Мехико.

– Я поеду с тобой?

– Но я же не могу оставить тебя здесь. Ведь я стащила тебя с горы. Думаю, я просто обязана защищать тебя, – сказала она беззаботным тоном. Ей было настолько трудно говорить беззаботно, что язык едва ворочался, но все равно удалось улыбнуться.

Фрэнсис выглядел испуганным и довольным одновременно. Ничего, все поправимо. Она научится жить без волнений и страхов и научит его.

– Мехико, – сказал он. – Огромный город…

– Ты привыкнешь. – Ноэми зевнула, прикрывая рот перевязанной рукой.

– Очень больно? – тихо спросил Фрэнсис.

– Немного. Какое-то время не смогу играть сонаты. Попробуем сыграть дуэтом, ты мне будешь помогать.

– Ноэми, а серьезно?

– Серьезно? Рука болит. Но это пройдет.

Может, и нет, может, она никогда больше не сможет играть на пианино, как раньше. Но это ерунда, будет хуже, если она не сможет забыть свою поездку в Дом-на-Горе, но ей не хотелось произносить это вслух. Зачем?

– Я слышал, кузина советовала тебе поспать. Кажется, это хорошая идея.

– Пфф! Спать скучно, – заявила Ноэми, вертя в руках пачку сигарет.

– Ты боишься кошмаров? – догадался Фрэнсис.

Ноэми пожала плечами и не ответила, выбивая пальцем дробь на пачке.

– Мне не снились кошмары о матери. Может, позже… – сказал Фрэнсис. – Но мне снилось, что дом целехонек, что я нахожусь внутри и в этот раз выхода нет. Я был там один, и все двери были крепко заколочены.

Девушка сжала пачку.

– Дома нет. Я же тебе сказала – нет.

– Он был еще шикарнее, чем прежде, – продолжил Фрэнсис. – Таким, каким был до запустения. Краски такие яркие, и в оранжерее растут цветы. Но… внутри было полно грибов, целый лес. И когда я шел, из моих следов вырастали грибы.

– Пожалуйста, замолчи, – попросила Ноэми и пожалела, что ему не снились убийства. Такой сон, как у него, волновал намного больше.

Девушка бросила пачку, и она упала между стулом и кроватью. Оба уставились на нее.

– Что, если дом никогда не исчезнет? Что, если он во мне? – Голос Фрэнсиса дрогнул.

– Не знаю… – ответила Ноэми.

Они сделали все, что могли. Уничтожили Мрак, уничтожили усыпальницу с ее тайнами. Дом должен исчезнуть. И все же он в крови.

Тяжело вздохнув, Фрэнсис покачал головой:

– Если он во мне, то нужно с этим покончить, и тебе не стоит оставаться рядом со мной, это не…

– Это был сон.

– Ноэми…

– Нет! Это был сон. А сны не могут навредить.

– Тогда почему ты не спишь?

– Просто не хочу. Это не имеет ничего общего с твоей проблемой. Твой сон ничего не значит.

Фрэнсис собирался запротестовать, но Ноэми улеглась к нему на кровать и обняла, заставив парня замолчать. Вскоре она почувствовала, как его рука легко коснулась ее волос, услышала, как бьется его сердце, успокаиваясь до нормального ритма.

Ноэми взглянула на Фрэнсиса. Его голубые глаза сияли непролитыми слезами.

– Я не хочу стать таким, как Говард и Вирджиль, – прошептал он. – Может, я скоро умру. Кремируй меня тогда.

– Ты не умрешь.

– Ты не можешь этого обещать.

– Мы будем вместе, – твердо заявила девушка. – Мы будем вместе, вот это я тебе обещаю.

– Как ты можешь обещать? – повторил он.

Ноэми зашептала, что Мехико – чудесный город, что в нем полно новых домов, в стенах которых точно не прячутся истории. Есть и другие города, где солнце вернет цвет его щекам. Они могут жить у моря, в доме с огромными окнами, которые они не будут занавешивать шторами.

– Сказки рассказываешь, – пробормотал он, обнимая ее.

Это Каталина рассказывала сказки. О принцессах в башнях и посланниках Кублай-хана. А она рассказывала историю, и Фрэнсису наконец стало все равно, врала она или говорила правду.

Он крепче обнял ее и зарылся лицом в ее волосы.

Наконец Ноэми заснула, и ей ничего не снилось. Когда она проснулась, комнату наполнял тусклый свет раннего утра. Фрэнсис повернул к ней бледное лицо. Ноэми гадала, увидит ли она однажды, если будет присматриваться, золотой оттенок в его голубых глазах. Или, может, ее собственное отражение в зеркале уставится на нее глазами из расплавленного золота?

Может, мир действительно про́клятый круг, змея глотает свой хвост, и конца нет – только вечное разрушение и бесконечное поглощение?

– А мне тут в голову пришло, что ты мне приснилась, – пробормотал Фрэнсис.

– Я настоящая, – прошептала Ноэми.

Они помолчали. Ноэми медленно наклонилась и поцеловала его в губы, чтобы он понял: она здесь и она действительно настоящая. Фрэнсис вздохнул и, закрывая глаза, переплел свои пальцы с ее пальцами.

Ноэми подумала, что будущее нельзя предсказать и нельзя угадать, как все получится. Считать иначе абсурдно. Но они были молоды и могли ухватиться за надежду. Надежду, что мир можно изменить, сделать добрее и приятнее. В конце концов, все зависит от них.

Поэтому Ноэми поцеловала Фрэнсиса во второй раз – на удачу. Когда он снова взглянул на нее, его лицо наполнилось такой неописуемой радостью, что девушка поцеловала его в третий раз – с любовью.

Благодарности

Спасибо моему агенту Эдди Шнейдер, редактору Трисии Нарвани и команде Del Rey.

Также спасибо маме, что разрешала смотреть ужастики и читать их в детстве.

И, как всегда, спасибо моему мужу, который прочитывает каждое написанное мной слово.

Об авторе

Сильвия Морено-Гарсия – автор восхваляемых критиками романов «Боги Нефрита и Тени», «Сигнал шума», «Темные вещи» и «Прекрасные», а также детектива «Неукрощенный берег». Она редактировала несколько антологий, включая выигравшую награду World Fantasy Award «Она идет в тени» (также известная как «Дочери Ктулху»). Сильвия живет в Ванкувере, Британская Колумбия.

Примечания

1

Мексиканский актер и певец.

2

Сеть высококлассных универмагов в Мексике.

3

Период мексиканской истории (1876–1911), когда страна находилась под управлением генерала Порфирио Диаса. В этот период произошел подъем мексиканской экономики.

4

Заповедник в Мексике.

5

От Morder (исп.) – кусать, впиваться.

6

Длинный и широкий мексиканский шарф.

7

На английский манер (фр.).

8

Племя индейцев в Мексике.

9

Гамио Мануэль (1883–1960) – мексиканский антрополог, археолог, социолог и лидер движения Автохтонизм.

10

Хубилай – монгольский хан, основатель монгольского государства Юань, в которое которое входил и Китай. На Западе известен благодаря Марко Поло под именем «Кублай-хан».

11

Лар Августин (1900–1970) – мексиканский композитор, певец, продюсер и актер.

12

И слово стало плотью (лат.).

13

Азанде – этническая группа севера Центральной Африки.

14

Кубинский народный танец.

15

Расписные фаянсовые плитки-изразцы ярко-голубого цвета.

16

Кирога Орасио – уругвайский писатель.

17

Американские антропологи.

18

Роршах Герман (1884–1922) – швейцарский психиатр и психолог.

19

Мистический монстр-призрак.

20

Мексиканская поэтесса, монахиня-иеронимитка.

21

С греч. «главоносец» – изображение святого, держащего свою голову в руках.

Content

Сильвия Морено-Гарсиа
Мексиканская готика

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

Благодарности

Об авторе

Примечания