Елена Дорош

Брошь с черным опалом

Мусина жизнь

У Муси была хорошая жизнь – с имуществом, едой и Большой. Имущество было богатым. Много ценных и замечательных вещей, но главное – собственное кресло. Мягкое, с подушечкой. А рядом на диване всегда сидела Большая. На Мусино кресло с подушечкой она не претендовала. Даже если с него удобнее было смотреть на яркую мигающую картинку, Большая в кресло ни за что не садилась. Понимала, что это место хозяйское. С едой вообще проблем не было никогда. Тут тебе и молочко, и рыбка, и сухие вкусные кусочки, и мяско с любимой подливкой – словом, не пересказать. Слюной захлебнешься. Но главный подарок судьбы – Большая. Она служила Мусе преданно и самозабвенно. И то и се, и приласкать, и почесать. И подушечку взбить. Стоило Мусе только мяукнуть, как Большая тут как тут. Чего тебе, Мусенька-красавица, надо? Кстати, да. Муся еще и красавица. Большая ей каждый день говорила, но Муся и сама знала: прелесть ее удивительна и бесподобна! Вся черненькая и пушистенькая, а лапки и воротничок на шейке – белые. Вот какая!

Хорошая жизнь закончилась неожиданно и как-то так, что Муся ничего не поняла. Однажды утром она не нашла в своей тарелочке еды, пофыркала и пошла искать Большую. Та лежала на диване и готовить еду не собиралась. Муся сначала тихо, а потом все настойчивее стала требовать свое, но что она ни делала, Большая так и не встала. Потом по дому затопали какие-то чужие ноги, и Муся, чтобы не разозлиться окончательно, выскользнула на лестницу и сбежала вниз. Гулять Муся любила возле лавочки, на которой часто сиживала Большая. Непонятные и странные события утра немного напугали Мусю, поэтому подняться домой она решилась, только когда все затихло и ноги ушли. Сидя на коврике у двери, Муся долго просила Большую впустить ее. Но дверь так и не открылась. Это было неслыханно.

Ночь Муся провела на коврике, просыпаясь каждый раз, когда слышала шаги. Но это были чужие шаги. Большая не возвращалась.

Утром Муся еще долго звала под дверью. Дверь была родная и пахла восхитительно, за ней ждали любимое кресло, подушечка, тарелочка и другие чудесные вещи и запахи. Все находилось рядом, стоило лишь приоткрыть щелочку, но за дверью было тихо.

Муся не знала, что и думать. Куда подевалась Большая? Почему она не приходит служить, кормить и ухаживать? Муся злилась, фыркала, но постепенно ее существо заполнило другое, ранее не ведомое чувство. Оно было крайне неприятное. От него у Муси внутри все сжималось, а в животе становилось холодно и тоскливо.

Придавленная новыми ощущениями, Муся даже забыла на время, что голодна, но вечером ей все же пришлось отправиться на поиски пропитания. Стараясь не удаляться далеко, Муся побегала по округе. Найти еду было непросто, конкуренция была высока. Дважды Муся что-то находила, но ее прогоняли уличные коты. Муся не считала себя пугливой, но коты были такие страшные и злобные, что ничего не оставалось, как только пулей бежать и прятаться под спасительной скамеечкой у подъезда.

Вечером голодная Муся хотела вернуться на свой коврик, но входная дверь оказалась заперта. Ночь пришлось провести под лавкой. Было холодно, Муся дрожала, но не уходила, продолжая звать свою Большую. Она не могла поверить, что ее хорошая жизнь закончилась.

Много тоскливых дней и ночей провела Муся на улице. Становилось все холоднее, часто шел дождь. Землю усыпали разноцветные листья-шуршавчики, ветер шевелил их, они бежали по дорожкам, совсем как красивые бумажки, которые Большая привязывала к ниточке, и Муся ловила их, играя и резвясь.

Теперь было совсем не весело, но грязная и отощавшая от такой жизни Муся все-таки пыталась надеяться, что голод и тоска не навсегда. Не может быть, чтобы навсегда.

Довольно долго Муся училась находить еду. Даже пыталась ловить воробьев. Иногда это удавалось, но чаще приходилось довольствоваться объедками с помойки. Брезгливая Муся поначалу страдала, но все же хищник в ней постепенно пробуждался.

Хорошая жизнь отодвигалась все дальше, но цепкая память не отпускала. Несколько раз Мусе удавалось попасть в свой подъезд. Коврик был на месте. Дверь все так же закрыта. И все такое же холодное молчание за ней.

В один из неожиданно теплых дней Муся, выслеживая птицу, забралась по веткам на козырек своего подъезда. Наблюдая за добычей, она кралась по толстой трубе под окнами. Вдруг что-то словно толкнуло ее. Муся замерла. Нос втянул знакомый запах – сильный и совсем свежий. Муся перелезла на подоконник и заглянула в окно. Перед ней была ее комната. Там никого не было, но кресло все так же стояло у стены, и на нем лежала подушечка. Муся оторопела. Как могло случится, что ее дом так близко? Стекло было холодное. Муся понюхала его и осторожно поскреблась. Запах шел сверху. Муся пригляделась. Наверху в окне была дыра. Большая редко открывала окно, боялась сквозняков и воров, но сейчас вот она – возможность попасть домой, в свою полузабытую жизнь! Большая ждет внутри, поняла Муся. Напружинив тело, она вскочила в окно и спрыгнула на подоконник.

Все, буквально все было по-прежнему! Имущество цело. А еда? Муся бросилась на кухню к своей тарелке. Тарелка стояла на том же месте, полная молока!

Муся жадно пила, вздрагивая всем телом. Молока она не пробовала с того ужасного дня!

Вылизав блюдце, Муся поискала, нет ли чего-нибудь еще. Но больше ничего не было. И тут Муся почувствовала, как кто-то поднимает ее с пола. Большая? Нет! Чужой запах, другие руки!

– Попалась! – сказал незнакомый голос.

Муся замерла.

Беглянка

Всю дорогу до Питера Агата находилась в полуобморочном состоянии. Предполагалось, что без малого суток хватит, чтобы все продумать. Как ночью добраться до дома бабушки Наты, где Агата ни разу не была, раздобыть ключи, попасть в квартиру. Потом решить, что делать, потому как кто виноват, она знала и так. Вопрос, на что жить, тоже был весьма актуален, и подумать над ним опять же надо было в дороге.

Казалось, Агата весь путь напряженно раздумывала и что-то вроде придумала, но выяснилось, что мысли просто являлись перед ней в какой-то душной полудреме, потом исчезали, сменяясь другими, путаное сознание переключалось на воспоминания минувшего дня и как бешеное крутилось на месте вхолостую. Когда поезд втянулся на перрон, и Агата, старательно пересиливая боль во всем теле, вышла из вагона, стало понятно, что время потрачено бездарно. На автомате она дошла до площади Восстания и наконец просто застыла в ступоре на тротуаре.

Сознание включилось на десятой минуте великого стояния. Дальше Агата действовала быстро и, как ей казалось, довольно собранно. Таксист молча кивнул, ловко вырулил на Невский, уверенно и недолго покрутился по ночным улицам и остановился перед огромным каменным домом. Через арку Агата попала в маленький двор. Подъезд был закрыт.

В другое время Агата долго мялась бы, стесняясь будить людей ночью, но сейчас, издерганная и уставшая, мучаясь от боли во всем теле, решительно набрала на замке восьмерку. Пиликало так долго, что Агата начала впадать в отчаяние. Наконец хриплый голос спросил «кто?» и закашлял.

– Извините, пожалуйста, – проблеяла Агата, – я за ключом от пятнадцатой квартиры. Я Агата Вечер. Вам звонила бабушка Фая. Фаина Вечер.

– Кому вечер, а кому ночь давно, – просипел голос.

– Это фамилия. Мы родственники бабушки Наты. Я с поезда. Мне ключи нужны. Не пугайтесь, ради бога.

– По ночам звонят, а ты не пугайся! Заходи.

Дверь открылась.

На пороге восьмой квартиры стоял щуплый дедок в семейных трусах и фуфайке.

– Ты, что ли, добрый вечер?

Агата согласилась, что да, она – добрый вечер. Дедок прищурился и оглядел посетительницу с головы до ног.

– Держи ключи. Этот от подъезда, эти четыре от квартиры. Наталья воров боялась, дверь у нее запиралась, как Форт-Нокс.

– Спасибо большое, – кланяясь образованному дедку, Агата взяла увесистую связку.

– Ага, бывай, добрый вечер. А чего это ты стремная такая? – в спину ей просипел дедок, но Агата уже ковыляла вниз по лестнице, вдохновленная тем, что все получилось так гладко.

Дверь квартиры бабушки Наты на втором этаже соседнего углового подъезда оказалась закрытой всего на один замок. И тут ей повезло. Агата вошла и нащупала выключатель. Свет зажегся сразу в коридоре и на кухне. Агата прошла в полутемную комнату и, стараясь не делать лишних движений, села на диван. Счастье. И диван нормальный. Все. Доехала.

Это была последняя внятная мысль. Через секунду путешественница спала сидя, уронив голову на спинку дивана.

Утром оказалось, что ночью она все-таки легла и даже чем-то укрылась.

Агата долго лежала, разглядывая комнату. Большая, с высокими потолками, тесно заставленная разномастной мебелью, она казалась темной. Агата с трудом закинула голову, чтобы рассмотреть окно. Шторы были задернуты. Значит, есть надежда на солнце. А это хорошо, когда хоть на что-то есть надежда. Худо, когда уже не надеешься ни на что, даже на то, что останешься жива. Но об этом думать было страшно.

– Я подумаю об этом завтра, – в лучших традициях классической литературы сказала себе Агата, повернулась к стене и снова провалилась в сон.

Вот она поднимается по фанерным, наспех сколоченным ступеням на пьедестал. Это Олимп. Площадка узкая и шаткая. Она стоит, изо всех сил пытаясь сохранить равновесие. Надо играть хорошо, ведь она на сцене, все смотрят. Опозориться нельзя. Помост шатается, но Агата видит, что к ней на выручку уже спешит Олег. Он поднимается по ступеням и встает рядом. Агата вздыхает с облегчением и с улыбкой поворачивается к нему.

– Нааа, – рычит Олег, и в лицо ей летит крепкий кулак!

– На тебе, сука!

Голова откидывается вместе с телом, и она летит вниз!

Оп!

Агата резко села, пытаясь отдышаться. Комната немного покружилась у нее перед глазами и встала на место. Тело ломило немилосердно.

Где это она? Несколько секунд ушло на то, чтобы сориентироваться. Ну, ясно. Она в Питере на диване. А сколько, интересно, времени? Агата поискала глазами часы. Часы обнаружились на трюмо, но они стояли. Надо было включить телефон, но это было так страшно, что Агата долго не могла решиться. Телефон – источник опасности, как только он заработает, ее вычислят, найдут. ОН найдет и убьет ее. Новая симка была куплена на вокзале, старая сломана и выброшена, опасаться нечего, мама сходит с ума от неизвестности. Надо звонить.

Агата набрала номер и замерла от страха. Вдруг ОН уже там, и сейчас она услышит его вкрадчивый голос?

– Доню, сердце мое, ты где? – мама сразу заплакала.

– Мама, все хорошо. Я доехала. Уже в квартире. Все хорошо. Ты в порядке? Ничего не случилось?

– Ничего, доню, никто не приходил и не звонил. Чем тебе помочь?

– Мамочка, не волнуйся. Давай долго говорить не будем. Я отдышусь и наберу тебя. Телефон этот не записывай, запомни четыре последние цифры. Будешь знать, что это я. После звонка сразу удаляй.

– У тебя деньги есть хоть сколько?

– Хоть сколько есть, ну, а потом найду работу. Ты, главное, не паникуй.

– Агатушка, как же так вышло? – мама рыдала в голос.

– Мам, давай не будем. Я в безопасности. Сейчас главное, чтобы ты была в порядке. Отпуск можешь взять? Если что, за свой счет. Поезжай к сестре. Поживешь там, пока все не утрясется. Все, мам, целую. Жди звонка. Соберись, прошу тебя.

Агата торопливо нажала на красный кружок на экране и прижала телефон ко лбу. Что делать? Как пережить этот кошмар? Бедная, одинокая мама!

Так. Стоп, машина! Даже не думай разгоняться! Знаешь ведь, что сама во всем виновата, чего ж ты тут распричиталась, доню моя? Давай начинай собирать себя по кусочкам для новой жизни!

Продолжая практиковаться в искусстве самовнушения, Агата с трудом, но встала и занялась делами. Первым пунктом значился осмотр квартиры. И тут ее ждал сюрприз. Ни душа, ни ванны в квартире не оказалось. Обнаружился набор разновеликих тазов и раковина на кухне. Где же мы моемся? А у ставка! А зимой? Та шо той зимы! Бормоча себе под нос, Агата попыталась включить газовую колонку. Удалось не сразу, но чудом было уже то, что в квартире все работало. Свет горел, батареи грели, вода шла. И почти горячая.

– Ура капитану Смоллетту! – провозгласила Агата как герой мультика «Остров сокровищ». – Попробуем помыться.

Помыться удалось, но как-то не очень. То стоя, то приседая в большом тазу, синюшное местами тело очистить получилось, несмотря на боль, но вымыть волосы не представлялось возможным. Их было слишком много. Даже дома на голову уходила уйма времени и сил. Агата всегда бесилась и ругала почем зря бабушку Фаю, которая под страхом самоубийства заставляла растить этот бесполезный сноп. В конце концов – «в оконцовке», как говорила бабушка – под краном Агата сперва намылила голову, а затем частями промывала длинные пряди. Сушить волосы без фена пришлось долго, потом, кривясь и охая, убирать огромную лужу на полу.

Возя тряпкой по линолеуму, Агата нашла возле батареи блюдце и маленькую мисочку. В квартире жила кошка? Где же она?

Следы пребывания животного обнаружились по всей квартире. Кошка явно была здесь хозяйкой. В кресле у окна лежала большая вышитая подушка с явными следами кошачьих игр. Интересно, кто забрал бедняжку после смерти хозяйки? Спросить у соседей?

Соседей как таковых не оказалось. На площадке была еще только одна дверь, заляпанная краской и закрытая наглухо. От целого этажа осталась только однокомнатная квартира Наты, бабушкиной сестры. Что скрывалось за закрытой дверью? Еще одна питерская загадка. Ладно, разберемся позже.

Выйти из дома Агата смогла только к вечеру второго дня, когда боль слегка притупилась и стало ясно, что внутренности все-таки целы. Страшно хотелось есть, кроме того, ее одежонка мало подходила к местной погоде. Надо было купить хотя бы свитер и теплые брюки. Было холодно, но солнечно. Для Питера неплохо. Поковыляв по окрестным улицам, Агата выяснила, что поселилась в исторической части города, в принципе знакомой всем, кто бывал в Петербурге на экскурсии. Дворцовая площадь, Адмиралтейство, Исаакий были от места ее нынешнего обитания, что называется, в шаговой доступности. Шаверма нашлась за углом, одежда – в переходе метро, аптека – в доме напротив.

Ну что ж, пока справляемся, похоже. Сплюнем через левое плечо и попробуем поискать работу. Денег на самом деле почти не осталось.

С пакетом продуктов, запасом обезболивающего и пачкой газет Агата вернулась в квартиру, выпила две таблетки анальгина и стала искать работу. Какую же работу мы можем найти? По специальности отметается сразу. Если муж будет искать ее здесь, то геммолога найти несложно. Их не миллион. Кроме того, нет ни диплома, ни трудовой книжки, а без документов получить приличную работу невозможно. Да дело даже не в этом. Долго свободно и без опаски разгуливать она вряд ли сможет, кто-то увидит и узнает, поинтересуется у Олега, что делает его женушка в культурной столице. Ну а что будет потом, даже представить страшно. Работа должна стать ее убежищем. Спрятаться, чтобы не нашли. Мыть посуду в общепите, полы – в офисе. Уборщица приходит, когда сотрудники разошлись. Рано утром или поздно вечером. Пришла, помыла, ушла. Невидимка. Никому не интересная. Моль. То, что надо. Только не очень далеко от дома, чтобы не мелькать на улице или в транспорте. А волосы можно убирать под платок или купить такую шапку, чтобы прижимала ненавистные кудри к голове, и они не привлекали внимание.

Однако Питер не хотел впускать к себе непрошеную гостью, приблудную беглянку. Время шло. Деньги закончились, уже три дня Агата голодала. Хлеб и кипяток – вот до чего она докатилась. Найти хоть какую-нибудь работу в этом огромном городе оказалось нереально. Ниша посудомоек и уборщиц была прочно занята братьями и сестрами из Средней Азии. Газетные объявления часто оказывались пустышками. Агата, осторожно пробегая по тротуарам и поминутно оглядываясь, заходила в магазины, кафе, офисы и просто спрашивала, нет ли работы. Какой? Да любой. Извините, нет.

И все же подохнуть с голоду она не успела. В один из дней Агата зашла в старинный особняк, на котором было до десятка табличек с названиями офисов. Она уже научилась пробираться мимо охраны. Лифт не работал, пришлось обходить шесть этажей, взбираясь по крутым лестницам. В здании было очень тепло, Агата взмокла, голова под вязаной шапкой немилосердно чесалась. Результат блиц-опроса о наличии вакансий был плачевен. На последний этаж она вползла около шести вечера, когда люди начали расходиться. Агата решила сначала зайти в туалет и хоть на минуту снять шапку. В дамской комнате было прохладно, приятно пахло, даже играла музыка. Агата посмотрела на себя в зеркало. Худое угрюмое лицо в черной траурной шапке, да еще со следами синяков показалось ей таким страшным, что слезы хлынули неожиданно для нее самой. Агата сдернула шапку, наклонилась и стала остервенело чесать голову, давясь слезами. Пучок размотался, волосы свесились до пола.

– Боже мой, что это?

Крупная женщина смотрела на ее гриву, прижав руку к груди.

– Какие волосы необыкновенные! Какая красота!

Пипец! Сейчас предложит продать на шиньон. Да, впрочем, все равно. Агата подошла к раковине и стала молча умываться.

– Вам плохо? – не отставала дама.

– Нет. Извините, я сейчас уйду.

– Вы кого-то искали?

– Искала. Работу.

– Какую, если не секрет?

Дама стала мыть руки, продолжая открыто любоваться черными кудрями.

– Я ищу любую работу, которую смогу выполнять.

И тут неожиданно услышала:

– Убирать офис сможете?

Агата уставилась на даму, не веря своим ушам.

– Мы вчера уволили уборщицу. Запила некстати. Объявление дать не успели. Что скажете? Такая работа вам подойдет?

– Не то слово. Только у меня… трудовая книжка осталась в другом городе. Пришлют позже. Это преодолимо?

– Если ненадолго, то да. Возьмем на испытательный срок по договору.

– А сколько у вас испытывают уборщиц?

Женщина засмеялась.

– Два месяца. Успеете решить свои проблемы?

Знали бы вы, какие у меня проблемы.

– Конечно, – твердо сказала Агата.

На следующий день в шесть утра Агата вышла на работу в офис юридической компании.

Агата вечер

Вся жизнь Агаты – это бабушка и мама. Фаина и Маруся. Отца она не помнила. Правда, иногда в памяти всплывало красное пальто, которое надевает на нее маленькую какой-то мужчина. У него большие руки. Он поднимает Агату и смеется ей в лицо. Ты мой камушек драгоценный, тяжеленький! Иногда ей даже слышался густой голос, зовущий ее по имени, но воспоминания не складывались в цельную картинку, образ оставался мутным и неопределенным. У мамы в кошельке была фотография. На ней двухлетняя Агата сидит у отца на коленях. Она таращит черные глаза в камеру. Отец наклонил голову, заглядывая маленькой дочери в лицо, его большие руки крепко держат ее.

Фотография ничего не проясняла, но другой не было. Отсутствие отца в их жизни мама объяснила коротко:

– Мы разошлись, и он уехал в другой город.

Ее лицо при этом становилось холодным и закрытым, а значит, дальше расспрашивать было нельзя. На том и остановились. Однако каждый раз, глядя в зеркало, Агата видела отцовские черты в своем облике. Она уже знала, что наполовину еврейка, и догадывалась, что глаза и нос унаследовала от отцовской родни. Украинка Маруся была типичной хохлушечкой: полненькая и круглолицая, вся такая сдобная и румяная с ямочками на щеках. Агата взяла от нее только голос. Марусино чудесное сопрано, когда-то пленившее известного геммолога, приехавшего консультировать местных специалистов, было самым ценным даром их дочери. Все остальное Агата считала неудачным.

Уже взрослой внучке бабушка сказала как-то, что на отца она тоже не очень похожа. Только черные кудри, которые Агате не разрешалось подстригать, все же были отцовские. Возможно, волосы были в самом деле хороши, но всю жизнь они досаждали своей хозяйке до такой степени, что избавление от этой копны всегда было самым горячим желанием.

Голос прорезался у Агаты довольно рано, быстро окреп и без всяких музыкальных школ звучал как хорошо поставленный. Начиналось все с напевных украинских песен с мамой на два голоса, но когда дочь начала щелкать как орехи оперные партии, Маруся решила, что быть Агате певицей.

Сперва были разговоры, потом уговоры, а закончилось все тем, что Агата стала геммологом. Как мама. Ждать славы оперной дивы долго и накладно, а кормиться надо было здесь и сейчас. Жили три женщины трудно. Помощи от отца не поступало. То ли он не желал, то ли мама отказывалась. Думать об этом было недосуг. Агата училась прилично, и после института ее без проблем взяли на ювелирный завод.

Жизнь текла своим чередом, перспективы виделись тоже вполне определенно. Найти мужа и нарожать детей не годилось. Джентльменский набор провинциальной девочки Агату не прельщал. Стать крутым первоклассным специалистом, много зарабатывать, ни от кого не зависеть. Это да.

Все изменилось на раз. Однокурсница родом из Ялты пригласила Агату к себе на каникулы. Только дурак мог отказаться от такого предложения. Агата с восторгом погрузилась в курортную жизнь. Море, пляж, ночная набережная, молодежные тусовки с пивом и жареной барабулей. Однажды вечером они познакомились с ребятами из Магарачского колледжа. Энологи впечатлили любознательную Агату. Они часами рассказывали о вине, его истории и особенностях, водили девчонок на закрытые дегустации, где в бокалы наливали не сладкую бурду, как туристам на массандровских презентациях, а настоящее выдержанное марочное и еще бог знает какое чудесное вино.

Так в жизнь Агаты вошел Олег, самый интересный собеседник, самый большой знаток, самый обаятельный, а очень скоро и вообще самый-самый.

Агату он не замечал. Она была довольно закомплексована, в компании не выделялась, пупок зря не оголяла, волосы вообще убирала под летнюю соломенную шляпу.

Но однажды все изменилось. Студенты репетировали спектакль, и Агата с девчонками, которых набралось человек пять-шесть, ходили на репетиции. Спектакль был в стиле греческих трагедий, но с сатирическим подтекстом.

В конце представления на сцене появлялся Олимп, на него поднимались Дионис и богиня. Звучала торжественная песнь, прославляющая виноделие, прекрасная небожительница наливала богам и людям вино из кувшина.

Агате нравился спектакль, но еще больше – Олег, играющий роль Аполлона – рассказчика эпической истории. Он был очень хорош! Ему шли туника и парик с золотыми кудрями, и играл Олег выразительно, обращая на себя внимание.

После спектакля предполагалась вечеринка.

За два часа до представления выяснилось, что девушка, исполнявшая роль богини, заболела. Роль была невелика, поэтому решили найти замену. Режиссер, высокий лысый дядька, стал рассматривать девушек, пришедших поболеть за актеров. Выбрав трех прелестниц, дядька отправился с ними в аудиторию проверять актерские и музыкальные способности соискательниц. Последней к режиссеру подошла Агата в соломенной шляпе.

– Гимн спеть сможешь? Пой! И шляпу сними!

Через час в белой тунике Агата взошла на Олимп.

Потом она часто вспоминала свою первую минуту славы. Как замолк зал, когда она поднялась на свой пьедестал, какие лица были у зрителей, когда она запела, и главное – какие глаза были у Олега. После спектакля он подошел к Агате и сказал:

– Богиня, я твой!

Потом все закрутилось, как в центрифуге. Через три месяца, не приходя в сознание, они поженились.

Вспоминая потом их совместную жизнь, Агата не могла понять, почему все хорошее и замечательное вдруг превратилось в плохое и страшное. Или это случилось не вдруг?

Больше года после переезда к Агате, Олег не мог найти работу, ведь он хотел трудиться по специальности. Но там, где не растет виноградная лоза, виноделы не нужны. Агата не упрекала, не требовала. Просто работала больше обычного и все время думала, как помочь мужу. Наконец Олегу надоело собственное безденежье, и он пошел работать в такси. Агате стало полегче, но крутить баранку – совсем не то, что было нужно Олегу. Он страдал. Иногда бывал грубым.

А потом в городе открылся новый ресторан, хозяин которого решил создать заведение европейского уровня. Потребовался хороший сомелье. Олег получил работу. Достойную. Интересную. По крайней мере, так думала Агата, ожидая, что теперь-то они заживут той жизнью, о которой мечтали.

Почему же этого не случилось?

Новая жизнь и старая боль

Работа уборщицы оказалась не такой простой, как ей казалось. Первое время она уставала ужасно. Офис занимал один этаж, площадь была небольшая, но Агата слишком уж старалась. Не убирала, а буквально вылизывала помещения. Надо было понравиться, чтобы не выгнали.

Через неделю стало полегче. То ли привыкла, то ли наконец вычистила все углы, исправила косяки своей предшественницы. Сначала Агата приходила рано утром, но затем перешла на вечерний вариант. Офис работал до шести. Агата появлялась в семь. К этому времени уходили даже самые старательные. Торопиться, чтобы успеть к началу рабочего дня, незачем. Темно и тихо. Остывают компьютеры. За окнами сияет Невский. Агата не спеша наводила порядок. Можно было даже попеть. После работы она с наслаждением мылась в душе. Обнаружив, что в офисе есть душевая комната, Агата была несказанно счастлива. Это было больше, чем она ожидала.

Еще один плюс – не надо запихивать волосы под шапку. Никто ее не видит. Некого и бояться.

Ей даже выдали небольшой аванс. Ну как небольшой? Кому небольшой, а кому спасение от голодной смерти. У мамы денег просить было нельзя ни в коем случае, иначе сразу стало бы ясно, что дела плохи. Агата радовалась возможности нормально питаться. Она даже сделала одну штуку: стала ставить на подоконник блюдце и наливать в него молоко. Форточку держала открытой.

Агата ждала. Молоко менялось каждый день.

И вот однажды она услышала, как кто-то мягко спрыгнул на подоконник. Подкравшись, Агата заглянула в кухню. Небольшая черная кошечка лакала молоко, дергая ушами и хвостом.

Агата ловко схватила долгожданную гостью поперек живота.

– Попалась!

Кошка не сопротивлялась, позволила отнести себя в комнату. Агата хотела посадить ее на колени и хорошенько рассмотреть, но кошка мягко перепрыгнула в кресло и улеглась на подушку.

– Так, значит, вот кто тут хозяйка. Отлично. Нашего полку прибыло. Осталось познакомиться. Как же тебя зовут?

Кошка смотрела на Агату и молчала, только уши шевелились, прислушиваясь к голосу. Догадайся, мол, сама.

Агата разглядывала новую подругу. Кошка хоть и небольшая, но взрослая. Лапки беленькие и на шее словно белый воротничок. Симпатичная умная мордашка.

– Ничего. Не все сразу. Главное, ты вернулась домой. Хотела бы и я сделать то же самое.

Муся слушала, слушала, да и заснула. Дома.

Три дня Агата просто кыскыскала. Проблема кошачьего имени решилась неожиданно. Агата решила выбросить отрывной календарь, валявшийся без дела на комоде. Пролистала странички – вдруг вывалится что-то важное. На одном листке прочла: «Купить корм Мусе».

– Муся, Муся! – позвала Агата. Кошка нарисовалась в проеме.

Вот и познакомились.

Появление Муси принесло Агате некоторое успокоение. Женщина с кошкой. Нет, не так. Женщина и кошка – уже небольшая семья. Они живут вместе, едят, общаются, согревают друг друга. Муся встречает Агату с работы. Иногда провожает. Намечаются даже некоторые чувства. По крайней мере, с Агатиной стороны. Что ни говори, ячейка общества налицо.

Если бы ночью перестали сниться кошмары…

Олег боготворил ее волосы. Не позволял самой их расчесывать, потому что она выдергивала слишком много. Усаживал жену на стул перед телевизором и бережно, прядь за прядью… Агата успевала вздремнуть, пока длилось это камлание…

Как он волок ее за волосы по квартире, намотав пряди на кулак! Как привязал за волосы к стулу и бил, бил, бил!

Агата просыпалась от собственного крика. Муся тоже подскакивала на своей подушке и убегала на кухню. Боялась новой родственницы.

День приносил заботы и давал время успокоиться. В квартире Агата чувствовала себя в безопасности. Ну, почти. Особенно, если выходить из дома как можно реже.

– Ничего, Муся, изба у нас крепкая, волкам не добиться. А Серебряное Копытце мы все равно не проглядим. Увидим обязательно. Потерпеть надо.

Зато на работу можно было ходить без опаски. Темнело рано. Приближался декабрь. Агата выбирала не самый короткий, но наиболее безопасный путь – дворами. Шмыг, шмыг, потом юркнуть в дверь и быстренько на лифте на шестой этаж. Обратно тем же макаром. А дома Муся, телевизор и раз в неделю психотерапевтический звонок маме.

Поздняя осень в Питере – это что-то. Ветрище и холодища! Одежонку пришлось прикупить потеплее. Агата ходила в длинной дубленке с капюшоном. В темноте лица не разглядишь, а значит и не узнаешь. То, что надо.

Агате казалось, что она почти не страдает, просто пока страх не прошел. Страдала мама. Разрушенная жизнь дочери, ее бегство и неприкаянная жизнь в чужом городе терзали Марусино сердце. Самой ей тоже приходилось опасаться. Олег ни за что не откажется от Агаты. Пока жив, не перестанет ее искать. Единственная ниточка, ведущая к Агате – ее мать. Сколько было возможно, Маруся побыла у сестры. Потом пришлось вернуться и жить в постоянном страхе. Подстеречь ее у дома ничего не стоит. Пытать и бить Олег уже наловчился с Агатой. Маруся боялась, плакала и ждала звонка от дочери.

Голос Агаты звучал бодро и успокаивал. Пересказав события недели, она переходила к повествованию о Мусе, ее хитростях и смешных королевских замашках, о том, чем кошку лучше кормить зимой, чтобы не мерзла, и всяких милых женскому сердцу мелочах. Например, чем лучше чистить ковролин, как оттереть пятна от кофе с велюрового дивана, каким шампунем мыть голову, чтобы волосы не электризовались под шапкой. Всю неделю Агата придумывала темы, чтобы не дать матери свернуть на кривую дорожку рассуждений о загубленной судьбе дочери и начать плакать. К концу разговора голос Маруси переставал дрожать. Дав матери наказы быть осторожнее, Агата заканчивала терапию бодрой фразой «мамуля, не печалься, прорвемся!» и отключалась.

А ночью ей опять снился Олег.

Она не поняла, когда муж начал принимать наркотики. Его настроение всегда было переменчивым, он легко впадал в депрессию, так же быстро и внезапно выходил из нее. По десять раз на дню психовал из-за всего на свете: дебильных клиентов в ресторане, кретина-директора, который вместо нормального бордо привез суррогат, дурацкого выключателя в ванной. Кстати, почему выключатель, а не включатель? Какой урод придумал, не знаешь?

Агата считала мужа слишком впечатлительным, старалась потушить вспышки бешенства, когда лаской, когда шуткой, не обращала внимания на всякие мелочи и просто любила.

Она даже считала, что очень счастлива. Пока не нашла закатившийся под ванну шприц. До нее дошло не сразу: потащилась спрашивать, откуда шприц.

Она пряталась от мужа три дня. Не у мамы, конечно. Потом Олег нашел ее. Стоял на коленях. Целовал синяки на руках и разбитую губу. Потом отвез домой и бурным сексом завершил процесс примирения.

Агата не была совсем наивной. Она сразу поняла, что это лишь начало и дальше будет только хуже. Но уходить было некуда. По крайней мере сразу.

Агата стала лихорадочно искать варианты спасения. Идею попробовать спасти мужа, вылечить, удержать на краю – отмела сразу. Куда заводят женщин всепрощение и жертвенность, ей давно было известно из мировой литературы и кинематографа. Ударил раз, ударит и второй. Надо уходить как можно быстрее. К черту любовь и жалость! Вопрос в том, сколько у нее времени. Возможно, немало. Олег был ласков, смотрел виновато и преданно. Выносил мусор и мыл посуду, каждый вечер пылко уверял в своей любви, целовал страстно и нежно. По его словам выходило, что наркотики – это случайность, которая больше не повторится.

Агата старательно делала вид, что верит мужу, но видимо получалось у нее неубедительно. Насчет времени она тоже ошибалась. Оказалось, его не осталось.

Обычно в субботу Олег приходил с работы особенно поздно, за полночь. Что поделаешь, главный выходной. В ресторане много отдыхающих от трудовой недели господ, ценящих не разливное пиво, а марочное вино из лучших хозяйств Европы. Но в этот раз муж вернулся непривычно рано. Агата насторожилась, однако Олег сразу лег и попросил градусник и нурофен. Лекарства хранились в коробке из-под обуви в шкафу на кухне. Агата вела активные поиски блистера с красными прозрачными таблетками, когда Олег неожиданно обнял ее сзади и прижался к спине.

– Ты хочешь меня бросить? – вкрадчивым мягким голосом спросил он.

– С ума сошел? Нет, конечно!

Видимо, слишком быстро ответила.

Дальше был ад. Таких изощренных издевательств Агата представить себе не могла. И не знала, что бывает такая боль. Сначала она пыталась еще что-то говорить, просить, умолять остановиться, но от увещеваний Олег, казалось, зверел еще больше. Держать жертву привязанной уже было неинтересно. Оторвав Агату от стула, муж швырнул ее на пол и стал убивать.

Даже через много лет Агата так и не смогла вспомнить, как она сообразила схватить осколок разбитой вазы.

Олег закричал тонким голосом и закрыл лицо руками.

В невменяемом состоянии Агата как-то выбралась из дома, пешком, почти не соображая, дошла до вокзала. Все планы спасения рухнули. Сейчас можно было только предупредить Марусю, чтобы никому не открывала, никуда не ходила и ждала звонка дочери.

Чудом было то, что на ней оказалась куртка. Наверное, схватила на автомате. В кармане лежали и паспорт, и банковская карта. На билет в Петербург денег хватило. Агата всю ночь просидела на вокзале, забившись в самый темный угол зала ожидания, мучаясь от боли и пытаясь осмыслить все произошедшее. Ничего не получалось. Сознание не слушалось. Казалось даже, что время от времени она впадала в обморочное состояние, потом очухивалась, вздрагивая то ли от боли, то ли от страха, судорожно оглядывалась и опять сжималась на жестком сиденье.

Позвонить матери ночью она не смогла. Представила ужас, который та испытает, и решила набрать ее мобильный номер хотя бы после пяти. Перед самым отправлением поезда. Прямо сейчас зять к ней не прибежит, значит, стоит повременить. Утром будет не так страшно. Эту здравую мысль Агата старалась не терять из виду всю ночь.

И еще одно она понимала, даже находясь в бреду. Серьезно ранить Олега она не могла. Его крик стоял в ушах, но Агата была уверена: скоро мучитель придет в себя. Порез зарастет, и муж – или уже не муж, а враг – начнет искать ее. Олег не из тех, кто отказывается от своего. Агата была его женщиной, его трофеем. Настоящий охотник не откажется от трофея никогда, и ему не надоест преследовать добычу. Чтобы настичь и убить, а потом набить тушку поролоном и прибить к стене.

Так стоит ли бежать, если охота уже началась?

О жилье в Питере Олег не знал. После смерти Наты, бабушкиной сестры, квартира принадлежала ее сыну, проживающему на ПМЖ в Канаде. Возиться с наследством тому было недосуг, и он предложил дальним родственницам наведываться в Питер, когда захотят, а заодно и присматривать за жильем, пока суд да дело.

Маме позвонила в половине шестого. Маруся от шока впала в транс и смогла только сказать, что Олег не появлялся.

Агата села в поезд и уехала.

И вот теперь у нее новая жизнь. Только боль старая. Не уходит. Не отпускает.

Было уже почти одиннадцать, а она не закончила уборку. Вроде все, как обычно, но работалось с трудом. Может, она заболевает? Да вроде нет. Все болезни начинались у нее с промокших или замерзших ног. В Питере приходилось быть особенно внимательной. При таком климате простуда – дело обычное. Но ей разболеться нельзя никак. На помощь никто не придет, поэтому надо держаться.

Размышляя над причинами своего состояния, Агата решила, что для бодрости духа можно немножко, в полголоса, попеть. Она уже открыла рот, как вдруг послышался явственный шум. Сразу насторожившись, даже уши встали торчком, как у Муси, Агата выглянула в коридор.

Из кабинета начальника, который она убирала всегда последним, вдруг вышел мужчина в черном пальто и стремительно пошел к выходу. Высокий. Худой. Агата никогда не видела директора «живьем», но почему-то сразу узнала. Марк Андреевич Стельмах. Она протерла ручку двери. Как правильно его называть? Глава компании? Или, может, голова фирмы? Она прошла в кабинет. Раз есть голова, то есть и попа. И, похоже, эта попа как раз она, уборщица. Нет, она – хвост конторы! Который все подметает. Агата хохотнула, достала из-под стола начальника корзинку и вытряхнула мусор в мешок. Сейчас модно ставить на рабочий стол фотографии жены и детишек. На этом столе не было никаких фотографий, безделушек от Сваровски и прочих красот. Компьютер, бумаги. Ничего лишнего. Она протерла поверхность. Алла Петровна отзывалась о директоре хорошо. По ее словам выходило, что Марк Андреевич – подарок для подчиненных. В меру строг, в меру лоялен. Лично для нее, Аллы Петровны, сделал немало хорошего. Вроде бы помог отцу вырвать квартиру из лап «черных риелторов». И маму то ли в больницу устроил, то ли в санаторий. Просто загляденье, а не голова!

Агата втащила пылесос и нажала на педаль. Агрегат взревел. Какое, собственно, ей дело до начальника, с головой или без?

Ей бы со своей головушкой разобраться.

Агата распрямилась, перевела дух и тихонько запела каватину Розины из «Севильского цирюльника». Душа нуждалась в чем-нибудь вдохновляющем!

Но задевать себя я не позволю, и будет все, как я хочу.

Ни перед чем я не оробею, поставлю я все на своем.

Сто разных хитростей и непременно поставлю я все на своем.

Да, все поставлю я на своем!

Этакую уверенность да самой Агате!

Марк Стельмах

В восьмом классе Марк спросил деда, кто в их семье воевал на фронте во время Великой Отечественной войны.

– Никто, – кратко ответил дед.

А потом рассказал Марку, что в сорок первом году его прадед отбывал наказание в Севдвинлаге, где строил железную дорогу от Коноши до Котласа. Лагерь располагался в деревне Синега. Там Арсений Благовещенский и оттрубил девять лет. Арестовали его в Ленинграде, где старинный дворянский род Благовещенских, занесенный в Родословную книгу Дворянского депутатского собрания Санкт-Петербургской губернии, подвизался испокон веков. Со стандартной формулировкой «враг народа» Арсений был отправлен по этапу в декабре сорокового. По дороге обморозился и чуть не помер, но по молодости пережил и это. После жил на поселении в Вельске, а в пятьдесят шестом был восстановлен в правах. В Ленинград Арсений больше не вернулся. Имение и два доходных дома Благовещенских давно канули в Лету, родню разметало, многие поменяли внушающую подозрение фамилию на рабоче-крестьянские. Куда и к кому ехать, Арсений не знал. Женился прадед поздно и тоже взял фамилию жены – Стельмах. Эта хоть и звучала по-немецки, была вполне пролетарской и означала «тележных дел мастер». Всю любовь бывший каторжанин вложил в сына Петра. О таком образовании, которое получил дед, в Вельске и не слыхали. Кроме того, что мальчик преуспевал во всех школьных предметах, он знал три языка, увлекался астрономией, изучал историю искусства, писал стихи. С такими талантами Петру самое место было в столицах, но Арсений, до конца не веривший в то, что кошмар репрессий не вернется, держал сына при себе.

Только после смерти отца Петр уехал из Вельска, но не далеко. Он осел в Архангельске. Там женился на библиотекарше Зое, там родилась Светлана, единственная дочь.

Всю жизнь дед проработал учителем. Про свое происхождение не распространялся. Даже жена знала о нем немного. Дочь он обожал так же, как когда-то Арсений его самого. Но Светлане его любовь была ни к чему, ей нужны были удовольствия и свобода. В пятнадцать она сбежала с дембелем из воинской части, рядом с которой жили Стельмахи. И понеслось!

Сначала родители знали о ее перемещениях, но потом Светлана просто исчезла с радаров. От переживаний Зоя заболела раком. Умирала тяжело. Петр не отходил от постели жены до конца, после похорон долго не мог успокоиться, потом начал искать дочь.

Нашлась Светлана через год. Петр приехал в Вологду, где обнаружились следы беглянки, разыскал убогий барак, в котором дочь обитала вместе с очередным сожителем. В провонявшей кошками и перегаром комнатенке за столом, заставленным грязными тарелками, спала его Светланушка, откинув испитое неузнаваемое лицо, и храпела. Рядом на диване дрых мужик с жутким синюшным лицом.

Петр долго стоял посреди комнаты. Потом повернулся, чтобы уйти и никогда не возвращаться. И тут в сваленной на кресле куче тряпья кто-то завозился. Петр решил, что это кошка, но из кучи вылез ребенок, по виду годовалый. Ребенок посмотрел на Петра круглыми синими глазами и протянул ему замусоленный кусочек хлеба, который держал в руке.

Домой Петр вернулся дедом.

Он никогда не рассказывал Марку, как отвоевал право воспитывать внука.

Светлана исчезла из их жизни навсегда.

Марк никогда не чувствовал себя обделенным, несмотря на то, что жил всегда только с дедом. Наверно потому, что Петр любил его за всех.

Школу Марк закончил в шестнадцать, потому что пошел сразу во второй класс. Во втором классе ему тоже особо делать было нечего, но на большее директор не отважилась. Да и как учиться с ребятами на два года старше? Заклюют. Марк долго был низкорослым и худым, но в последний школьный год вдруг пошел в рост, вытянулся и оказался очень похожим на Арсения Благовещенского. Та же породистая стать, те же ярко-синие глаза. Петр иногда засматривался на парня, не мог глаз отвести, так он напоминал прадеда.

Когда пришло время решать, кем быть, Марк долго не мог выбрать профессию. Ему нравилось все. В результате выбор огорошил Петра. Друг Лёнчик ехал в Питер учиться на юридическом и сманил Марка. Важно не то, что на юридическом, а то, что в Питер.

Сказано – сделано. Друг Лёнчик провалился и отправился прямиком в Школу милиции, а Марк легко поступил на факультет международного права.

Итак, круг замкнулся. В Петербург вернулся блудный сын.

Ева

Время шло. Марк учился на третьем курсе и уже вполне освоился в культурной столице.

Еву он увидел на показе в Доме моды. Марк был далек от фешен-индустрии, как тыква от балета. Анемичные модели, с застывшими лицами дефилирующие по подиуму, казались одинаковыми. И тут в самом конце вышла она. Да. Это было тело! Прямо Тело с большой буквы! Ни намека на костлявость, мягкие линии, идеальные пропорции. Зал замер. С едва заметной улыбкой, глядя поверх голов, она дошла до края площадки, постояла, медленно обвела глазами зрителей, вдруг резко повернулась и быстро ушла. Все мужчины аплодировали стоя. Девушка рядом с Марком прошипела подруге:

– Что позволяет себе эта сука! Тут вообще-то показ мод, а не презентация валютных проституток!

Марк был ошарашен. Оглушен. Потрясен. И это еще мягко сказано. Эта женщина стояла у него перед глазами и днем и ночью. Стала наваждением. Полгода Марк искал возможность познакомиться, но попасть на ее орбиту было непросто. Где супермодель и где никому не известный студент.

Борис Жовнер, приятель по университету, сказал однажды, что видел Еву в ресторане «Астория». Марк стал ходить в этот ресторан, но всех его денег хватило на три раза. Тогда он попросту стал слоняться у «Астории» по вечерам в глупой щенячьей надежде увидеть предмет своей страсти. Но Ева больше не появилась.

Свежей идеей стало – встречать Богиню у Дома моды.

Девушки, которые участвовали в показах такого уровня, домой не уходили и даже не уезжали. Их увозили. Конечно, Ева никогда не выходила одна. Мужчины, сопровождавшие ее, выглядели настоящими хозяевами жизни. Марк не мог определить ни марки машин, ни стоимость часов на их запястьях, но и так было понятно, что только такие мужчины имеют право прикасаться к Богине, обнимать, обладать ею. Отступая в тень у подножья лестницы, по которой спускалась она под руку с господином в дорогом пиджаке, Марк все понимал. Но это ровным счетом ничего не меняло. И он опять приходил к Дому моды, чтобы хоть на минуту увидеть любимую.

Только однажды Богиня приехала одна. Такси остановилось, Ева вышла и стала быстро подниматься по лестнице. Она куталась в воротник и не поднимала лица, но Марк все равно заметил бледные щеки и заплаканные глаза. Забыв обо всем, он шагнул к ней. Обнять, утешить, защитить.

Ева вскинула глаза и посмотрела даже не мимо, а сквозь него, словно на пустое место.

Этот взгляд приморозил его к ступеньке. Ева торопливо подбежала к двери и исчезла. А он остался стоять.

Чтобы как-то выжить, Марк взялся делать рефераты студентам младших курсов. Заработать получалось немного. На ресторанную жизнь в ожидании Евы накопить было трудновато, все-таки надо было есть, пить, покупать одежду. Поденщина измотала парня в конец, но безумная страсть все гнала и кружила его в бессмысленном и бурном водовороте.

Однажды ночью, когда Марк корпел над курсовиком для очередной бестолочи, позвонил пьяный Борюсик и доложил, что неплохо сидит с парой милых девочек в ресторане «Штакеншнейдер», известном своим поистине имперским шиком.

– Рад за тебя, – пробормотал Марк, пытаясь понять, какого черта Борюсику надо.

– Прикинь, кто тут сидит за соседним столиком совсем один? – заплетающимся языком спросил прожигатель жизни.

– Наследный принц Саудовской Аравии? – предположил Марк.

– Твоя Ева, поц недоделанный!

Марк шел по Невскому к ресторану и абсолютно четко понимал, что идти туда не надо. Он шел, не чувствуя холода, хотя вышел из дома без пальто.

Швейцар распахнул перед ним дверь и вздернул косматые брежневские брови. Стараясь не видеть этих невыносимо презрительных бровей, Марк быстро буркнул «меня ждут» и протиснулся внутрь.

Ева действительно была одна. Это было так странно и удивительно, что Марк не смог удержаться. Когда он вошел, заиграла музыка. Обойдя поднявшегося навстречу Борюсика, он подошел к Богине.

Подошел и протянул руку.

– Разрешите пригласить вас на танец.

Она взглянула. Сначала высокомерно, через мгновение – удивленно. И поднялась.

На подиуме Ева смотрелась необычайно высокой, но оказалось, что она все же ниже его. Марк положил руку на ее талию. Она подняла глаза и улыбнулась. Только ему.

Все было настолько нереально, что Марку казалось – он смотрит кино про самого себя. Поэтому, когда после танца она пригласила его за свой столик, он воспринял это как должное. Ведь в фильмах всегда так и бывает.

Ева небрежно махнула рукой. Через секунду над ними склонился в позе ожидания лощеного вида официант, которому было приказано налить коньяку. Марк смотрел, как золотистая жидкость наполняет бокал, и словно во сне вспомнил, что денег у него только на автобусный билет.

Ева подняла свой бокал, выпила глоток и неожиданно встала.

– Проводите меня. За коньяк можете не переживать. У меня дома есть лучше, а ужин за счет заведения.

Она пошла не оборачиваясь, и он, словно продолжая смотреть фильм, пошел за ней, не понимая смысла того, что она только что сказала.

Несмотря на супермодельность, жила Ева в обычном доме. Она пригласила его пройти в комнату и исчезла.

Марк был совершенно потерян. Что он здесь делает? Что ему надо делать? Ева привела его к себе не просто так. Значит, сейчас все случится. Он постоял у окна, сел на диван. Вытер руки о джинсы. Может, вспотели? Глупо это будет выглядеть. Как подросток на первом свидании с влажными от страха ладошками.

Ева вошла неслышно и остановилась в дверях. Голая и прекрасная, она разглядывала Марка, наклонив голову и улыбаясь.

– Обожаю, когда ты делаешь круглые глаза. Пуговичные. Как у плюшевого мишки.

– У мишки черные.

– Черные пуговицы закончились. Остались небесно – голубые, такие наивные и глупые…

Она упала на него сверху. Ее великолепное тело закрыло Марка от всего мира, белые волосы, свесившись, заслонили собой вселенную.

Вспоминая потом первую ночь с Евой, Марк понял, что ключевыми в ее фразе о глазах были слова о плюшевом мишке. Она именно так его воспринимала – мягкой игрушкой. По закону обращения с игрушками и развивались их отношения. Поиграла и выбросила за ненадобностью. Надоела плюшевость.

В тот вечер он, как всегда, ждал Еву у входа. Она долго не появлялась, наконец вышла, опираясь на руку какого-то господина в светлом пальто. Не замечая никого, кроме Богини, Марк шагнул, воскресая после разлуки. Не останавливаясь, Ева вскинула глаза и посмотрела. Даже не мимо, а сквозь него, как тогда, полгода назад. И также, как тогда, он вмерз в плитку, которой была вымощена площадка перед входом в Дом моды.

Так долго и мучительно он шел к ней. А закончилось все в один миг. Словно на экране, Марк увидел, как Ева садится в блестящую черную машину, господин усаживается рядом, шофер закрывает дверцу и уезжает. В чистых стеклах отражается лестница и стоящий на ней человек. Маленький. Как насекомое.

Марк еще два года не мог вылезти из этой любви. Покончить с собой мысли не возникало, но пьянки до беспамятства, драку в подворотне с отмороженными братками, потом месяц в больничке, бешеные гонки по трассе на чужом байке – весь набор покинутого влюбленного пережить пришлось.

Неизвестно, кто настучал деду, скорее всего, Лёнчик, но старик вызвал Марка к себе. И все прекратилось.

В Питер Марк вернулся задумчивым, но вменяемым. Надо было писать диплом, начинать подыскивать работу и жилье. Жизнь понемногу возвращалась в свое русло. Амок закончился. Плюшевость исчезла тоже. Марк повзрослел.

Ниночка Корц

Работу в приличном юридическом агентстве он получил через четыре года, а еще через пять стал его руководителем. Сама компания принадлежала дяде того самого университетского приятеля – Бориса Жовнера. Наверное, бездетный дядя мечтал, чтобы контору возглавил племянник, но с Борюсиком этот номер пройти не мог. Сибарит и эпикуреец, Жовнер почти с радостью сбросил груз ответственности на друга и остался при нем, работая по мере сил и желания.

Марку нравились его работа, жизнь в Петербурге и даже одиночество, когда можно не спешить домой и знать, что никому ничего не должен. На земле у него был единственный родной человек – дед. И этого было достаточно.

Кайфа от свободы и одиночества хватило на пять лет. Разумеется, схимничеством тут и не пахло, девушки в его жизни случались и нередко. Но они появлялись всегда как-то невзначай и так же ненапряжно уходили в небытие. Марк уже было привык к этакой облегченности своего бытия, но тут в его жизни появилась Ниночка.

Он оформлял сделку для постоянного клиента Генриха Корца. Сделка была не то чтобы очень проблемной, но требовала от юриста осторожности и тщательности. Корц зашел в контору по делу и мимоходом похвалил работу молодого человека. Зашел не один, а с дочерью. Марк не разглядел ее тогда, собственно, просто не обратил внимания, но через три дня девушка позвонила. Ей нужна была консультация по вопросу долевого участия при покупке недвижимости и что-то там еще. Марк помог.

Через неделю Ниночка позвонила опять, на этот раз насчет проблем с разделом имущества у подруги. Марк помог снова. Еще через неделю Ниночка просто пригласила его на ужин в качестве благодарности. Все было яснее ясного, но Марк, продолжая проявлять удивительное тупоумие, и на этот раз никакой ответной активности не проявил. Если бы не Борюсик, игра в одни ворота могла продолжаться долго. Он назвал Марка сельским идиотом и популярно объяснил, что когда девушка сама приглашает тебя в ресторан, то ты по меньшей мере должен в ответ отвести ее сначала в театр, потом в еще более фешенебельный ресторан, а потом, проводив домой, напроситься на кофе. Марк так и сделал, только на кофе напрашиваться не стал. Ниночка сама предложила. Не сразу, а после третьего свидания. К тому времени сельский идиот уже понял, к чему все движется. Ниночка совсем не походила на его приходяще-уходящих подруг, это была женщина другого сорта. Поэтому с ней все должно быть не так, как раньше. Он вполне отдавал себе отчет, что за годы после Евы-разрушительницы оброс комплексами и просто боится серьезных отношений. Но Ниночка нравилась ему. Она была умна, образованна, мила. От нее веяло спокойствием и какой-то мягко обволакивающей силой. Она приближалась к Марку все ближе, осторожно входя в его жизнь, принося с собой заботу, внимание, каких он никогда не получал от женщины.

Все случилось очень просто.

Они занимались любовью в ее небольшой милой квартирке, потом сидели на балкончике с видом на Фонтанку, пили вино и болтали. Марку казалось, что с его души словно смывается ржавчина. Все было просто замечательно. «Так и должно быть», – подумал он.

За полгода встреч с Евой он практически ничего о ней не узнал. Только один раз она громко крикнула в трубку:

– Идите к черту! Я никогда не вернусь в этот ваш Псков!

Наверное, если бы он стал расспрашивать, она что-то рассказала бы. Но он не расспрашивал. Мир, в котором жила Богиня, просто не предполагал каких-то задушевных разговоров, откровений и проникновений во «внутреннюю вселенную». Это был суровый мир с жесткими законами. Довольно скоро он осознал, что его желание стать нужным, близким, родным – наивный бред. Ева не просто сжилась с этим миром. Она стала его частью. Ей было комфортно в нем. Она не нуждалась в нежности. По большому счету она не нуждалась и в любви.

Нина охотно и интересно рассказывала о семье, особенно об отце. Марк узнал, как Генрих Корц создавал свою уникальную коллекцию, как в поездки по разным странам часто брал дочь, учил ее разбираться в драгоценных камнях и хотел, чтобы она тоже стала геммологом.

– А почему не стала?

– Это скучно.

Ниночка улыбнулась, и Марку показалось, что он ее прекрасно понимает. Мертвые камни и жизнь, древо которой, как сказал бессмертный Гете, «пышно зеленеет».

О матери она говорила всегда коротко. Видимо, не хотела бередить рану. И это тоже было объяснимо и понятно.

С Ниночкой все было иначе. Постепенно Ева стала забываться, образ ее стал расплывчатым и побледнел. Марк почувствовал себя свободным.

Через полгода они с Ниночкой поженились.

Благовещенские

Обретя, как ему казалось, твердую почву под ногами, Марк занялся наконец поисками следов рода Благовещенских на берегах Северной столицы.

В его распоряжении была могущественная всемирная паутина, и Марк не сомневался, что при определенной интенсивности поиска быстро узнает все, что хочет. Облом он осознал примерно через полгода. Информации было полно, но очень неравноценной и часто неоднозначной. Сайтов, пытающихся аккумулировать сведения по родословным русских фамилий и истории известных дворянских родов, нашлось немало, но скоро выяснилось, что авторы просто искали способ заработка, принимая заказы на поиск предков. Дальше хуже. Благовещенские – все-таки не самая редкая фамилия. И на берегах Невы тоже. Кто из них имеет отношение именно к его Благовещенским? Промаявшись почти год и накопив гору информационного мусора, Марк не то чтобы отчаялся, но подустал.

Все-таки таким специфическим поиском должны заниматься те, кто этому учился. Негоже, когда пироги печет сапожник. Эта здравая мысль, наконец осенившая разум Марка, привела бедолагу в один серьезный архив. Получить доступ к этому Клондайку информации оказалось так сложно, что пришлось подключать тяжелую артиллерию. Генрих Исаакович, пожав плечами в безупречном пиджаке, похлопотал, и перед враз оробевшим Марком разверзлись двери хранилища памяти рода человеческого.

Около недели ушло на оформление заявки и заполнение всяческих форм. В конце концов Марк оказался лицом к лицу с девушкой средних лет со славной русой косой, перекинутой на грудь.

Девушка, назвавшись Александрой, смотрела приветливо и внимательно. Марк несколько приободрился.

– Вы ищете сведения о Благовещенских. А какая именно ветвь рода вас интересует?

Марк выложил все, что было ему известно. Александра слушала и что-то записывала в блокнот. Закончив, Марк взглянул на архивариуса, как он обозначил ее про себя, с надеждой. Поможет?

– Поможем, – словно услышав его вопрос, ответила она, – перечень документов будет готов через неделю.

Ровно через семь дней Марк получил список и подробную консультацию, как следует с ним работать.

– Вы знаете, – неожиданно услышал он, – у нас раньше работала одна Благовещенская. Год назад ушла. Тоже искала информацию о родственниках.

– А можно с ней как-нибудь связаться? Телефон не дадите?

– К сожалению, не могу. Вы сами ее найдете. Она в Ельцинской библиотеке сейчас работает. Только учтите, во-первых, Благовещенская она по мужу, во-вторых, возможно, ваши предки только однофамильцы. Ну а в-третьих, ее может в Питере не быть. Они с мужем часто уезжают.

На Сенатскую площадь он помчался в тот же день. Все же в библиотеку, хоть и Президентскую, попасть было проще. Он стал спрашивать, где найти Благовещенскую. По глупости Марк не догадался узнать в архиве ее имя.

Оказалось, зовут ее Ольгой Васильевной. Пожилая женщина с классической внешностью библиотекаря, как его представлял себе просвещенный ум Марка, смотрела заинтересованно и с любопытством.

Представившись, Марк снова выложил тот скудный запас информации, которым владел, и спросил:

– Вы что-нибудь об этих Благовещенских знаете?

Оказалось, женщина, сняв очки, внимательно его разглядывает.

– Знаю. И даже больше, чем вы надеялись. Дело в том, что мой муж, Александр Николаевич Благовещенский, приходится вашему прадеду Арсению Благовещенскому, как я понимаю, внучатым племянником.

У Марка непроизвольно открылся рот. Ольга Васильевна заулыбалась, довольная произведенным эффектом.

– Мой муж по образованию историк. Почти двадцать лет, как только это стало возможным, он восстанавливает родословное древо именно наших с вами Благовещенских.

Марк молчал, потрясенный степенью своей глупости. Какого хрена он столько времени прожигал жизнь в интернете?

– Я рада, что мы встретились. И именно сейчас. Дело в том, что муж задумал написать книгу. Его давнишней идеей было разыскать всех потомков. Так сказать, собрать семью, столь долго разобщенную. Что скажете?

– Даже не знаю, что сказать. Я просто обалдел. То есть, простите, обомлел.

Благовещенская весело засмеялась. Смех у нее был славный, звонкий и задорный.

– Не тушуйтесь. От своих внуков мы регулярно слышим и не такие неологизмы. Русский язык прекрасен во всех своих проявлениях. Так что балдейте на здоровье.

Марк почувствовал, что любит эту женщину.

– Могу я познакомиться с Александром Николаевичем?

– Надеюсь, что не только познакомиться. Но прямо сейчас он работает во Франции. Ищет сведения по тем из Благовещенских, которые иммигрировали в первую и вторую волны. Затем поедет в Канаду. Там тоже обнаружились следы. Так что полгода мы с вами его не увидим. Правда, потом мы уже вместе собирались поработать с архивами тех лагерей, где отбывали срок наши с вами предки. Арсений был не единственным репрессированным, как несложно догадаться. И тут нам может помочь ваш дедушка. Так что мы будем весьма признательны, если вы нас отрекомендуете. Я уже готовлю поездку. Это будет на следующий год.

– Так что же, выходит…

– Выходит, извините, то, что завтра же он свяжется с вами по скайпу. Или в любой системе для видеоконференций. Вы сможете?

– Конечно. Буду ждать сигнала.

– Я думаю, что некоторые сведения Александр сможет вам выслать на почту.

Марку хотелось расцеловать эту замечательную женщину. Ничего себе! Столько искать и столько найти! Не было ни гроша, да вдруг алтын!

Они обменялись контактами, и счастливый Марк вывалился на улицу, чувствуя головокружение от успехов. Прямо по Ленину.

Благовещенские оказались прекрасными людьми. Реликтовыми, как сказал бы Генрих Исаакович. Их, в буквальном смысле, подвижничество, преданность своей цели, интеллигентность и бескорыстие впервые заставили Марка задуматься о том, что эти качества взращивались в его предках столетиями. Глядя на Ольгу и Александра Благовещенских, он понял, что значит иметь за спиной, так сказать, в анамнезе десятки поколений русских дворян. Его дед был точно таким же. Интересно, передались ли лучшие родовые черты ему самому? Что ж, вскрытие покажет.

Они общались в сети уже довольно долго, но увидеться все не удавалось. Благовещенские собирали материал для книги и в Петербурге бывали не так часто, как хотелось Марку. Впрочем, Александр Николаевич присылал интереснейшие материалы, а Ольга Васильевна иногда звонила. Понемногу Марк узнавал историю своего рода.

– Дом Благовещенских, в котором появился на свет ваш прадед, находился неподалеку от Исаакиевского собора, поэтому родители Арсения и он сам являлись прихожанами этого храма. Семья была очень верующая.

Благовещенская говорила неспешно и интересно. Марк заслушался.

– Они даже дружили с настоятелем, Леонидом Богоявленским. К сожалению, в двадцать втором он был арестован. Потом собор передали Главнауке и сделали антирелигиозным музеем с маятником Фуко, подвешенным под куполом. Вы его, конечно, уже не застали.

Ольга Васильевна хмыкнула и рассказала, что Арсения арестовали, когда он стоял возле маятника и молился.

– Исаакий был для Благовещенских словно центр вселенной. Там крестили, отпевали. Оттуда и забирали.

«Прошу тебя, храни меня, не дай пропасть в изгнании, собор с библейским именем – мой центр мироздания», – вдруг вспомнились Марку слова когда-то услышанной песни Розенбаума.

В этот день ноги сами принесли его на Исаакиевскую площадь. Он купил билет и вошел в собор. Стоя под куполом, поднял голову и долго смотрел вверх, пытаясь понять то, что понимал и во что верил его прадед, Арсений Благовещенский.

Тогда он обрел нечто важное. Место, связавшее его с родом Благовещенских. С тех пор Марк стал приходить и стоять в центре собора, под самым куполом. Там, в вышине, парил белый голубь. Марк смотрел, и ему казалось, что связующая нить становится крепче.

Блинное наслаждение

Питерский октябрь в этом году обещал быть теплым. И, как водится, обманул. На улице было холодновато и серо, но это не портило Борюсику настроение. Покончив с таким противным и нудным делом, как работа с документами строительного концерна, он вырулил из кабинета и собирался уже посвистеть, как вдруг из бокового коридорчика появилась женщина и, не заметив его, пошла к выходу.

Женщина была незнакомая, по крайней мере, со спины. Она шла неторопливо, неся в руке пальто, и Борюсик, тоже притормозив, залюбовался высокой шеей, узкой спиной, тонкой талией и плавными движениями бедер. Вдруг произошло неожиданное. Женщина подняла руку, что-то сделала с головой, и ей на спину хлынул целый поток волос, упал вниз и рассыпался блестящими черными завитками в районе колен. Это было так неожиданно и красиво, что Борюсик остановился, потом прибавил шагу, чтобы догнать ее, но когда выбежал на площадку, услышал только звук опускающегося лифта. Борюсик зачем-то повертел головой, хотя и так было понятно, что незнакомка укатила, достал сигарету из пачки и, закурив, стал спускаться по лестнице.

На следующий день он спросил Марка о женщине, но тот даже не предполагал, о ком может идти речь. Сотрудниц оба знали в лицо. На клиентку незнакомка была не похожа. Да и что ей делать в офисе в девять вечера?

– Откуда же она взялась?

– Черт ее знает. Чего ты так всполошился? Неужели так хороша?

– Я ее сзади видел.

– А вдруг спереди она орк?

– С таким задом все равно, какая она спереди. Ты бы видел! Богиня! Юдифь! Далила! А потом я всегда говорил, чтобы увидеть красоту Лейлы, надо смотреть на нее глазами Меджнуна!

– Уже чувствуешь себя Меджнуном?

– Таки да. А будешь стебаться, я тебя, поц недоделанный, укушу!

Об этом разговоре Марк забыл через три минуты.

Борюсика чудесное видение волновало чуть дольше. Для начала он поспрашивал сотрудников, однако безуспешно. К Алле Петровне тоже заглянул, но и тут его ждал «афронт»: на эту неделю у офисной феи был больничный. Борюсик приуныл, но ненадолго. Его двоюродная тетка, дама приятная во всех отношениях, решила посетить открытие выставки Рембранта в Эрмитаже. Пропустить такое развлекалово Борюсик не мог. Тетка, хоть и считала себя редкостной интеллектуалкой, была баба разбитная и всегда заканчивала общение с высоким искусством в пабе на Казанской. Кроме того, с теткой у Борюсика были общие секреты, по большей части, фривольные. На следующий же день он кинулся в пучину легкого и необременительного разврата. Образ Далилы померк в его сознании.

Агата не заметила идущего за ней Бориса Жовнера. Она даже не знала о его существовании. Агата спешила к себе и мечтала о том, чтобы лечь и вытянуть усталые ноги.

Дома она с наслаждением стащила с себя свитер и потянула вниз молнию на брюках. Последнее время одежда сидела на ней намного свободнее. Штаны так вообще можно было снимать, не расстегивая. Отворив дверцу шкафа, она посмотрела в зеркало. Да… Немного осталось привлекательного. Питерская жизнь обстругала-таки бока.

– Скучная картина! Тучи без конца, – продекламировала она детский стих, рассматривая свое отражение.

Картина уж точно – скучнее некуда. Даже грудь как-то скукожилась и стала казаться меньше. Про лицо и говорить нечего. Глаза словно провалились, и скулы стали острыми. Если и дальше так пойдет, то в случае чего можно будет прятаться за швабру. «Доска – два соска», – сказала бы бабушка Фая. Она худых терпеть не могла. Она просто не могла этого вынести. По ее словам, у нее сразу начиналась «сердечная дистрофия, нет, аритмия, тьфу, атрофия». Поэтому, когда она видела внучкины мосластые коленки, тут же начинала откармливать «бухенвальдску дитину», как рождественского поросенка. Иногда Агата даже сбегала от вареников, пирогов и пампушек, но Фая всегда ее находила и усаживала за стол. Этот бабушкин стол, заставленный яствами, так и встал перед глазами. Агата сглотнула слюну.

– Надо держаться. Да, Муся?

Муся, двигавшаяся к своему блюдцу на кухне, подняла мордочку, посмотрела и изменила направление. Подошла, потерлась. Ее бока как раз выглядели неплохо. Шерстка стала гладкой и блестящей, глаза перестали гноиться. Вот к кому судьба была благосклонна. И это справедливо. Агата наклонилась и погладила подружку.

– Ничего, авось, скоро и я нагуляю жирку. Не век же мне мыкаться и на диете сидеть.

Она решительно закрыла шкаф.

– А давай-ка мы кашу пшенную сварим! От нее, говорят, в весе неплохо прибавляют.

Муся отбежала и уже из коридора посмотрела неодобрительно. Что за глупости приходят некоторым в голову? – вот что означал ее взгляд. Агата засмеялась. Смех получился не очень веселым, но все же получился.

Молока для пшенной каши оказалось маловато, зато хватило на пять больших блинов. Тоже неплохо.

– Давай устроим пир под названием «Плотоядное блаженство»! Хотя нет! Пусть будет «Блинное наслаждение»!

На даче

В декабре контора отмечала юбилей. Двадцать пять лет на рынке юридических услуг, по нынешним временам, солидно. Дата выпадала на середину недели, поэтому отмечать решили в пятницу в ресторане, а в среду просто хлопнуть по рюмашке после работы. Вообще-то Марк был против. Знал он эти «хлопки». Но Борюсик канючил с понедельника, всех подговаривал, и в результате Марк дал себя уболтать. Но только минут на сорок! Все были согласны и разошлись после «хлопанья», как водится, к полуночи.

Мудрая Алла Петровна загодя предупредила Агату, что уборку придется перенести на утро четверга.

На утро, так на утро. В шесть Агата была на посту. Следы празднования впечатляли. Пустые бутылки и коробки из-под пиццы, тарелки с объедками, туфля с обломанным каблуком на столе, пролитый везде, где возможно и уж конечно везде, где нельзя, кофе и тому подобное. Апофеозом стал презерватив в туалете. Хорошо, что только один. Агата умаялась, пока приводила офис в божеский вид. Хорошо, что никто из сотрудников вовремя на работу не явился. Уборку удалось закончить лишь в начале одиннадцатого.

Агата уже оделась и как раз собралась уходить, когда в пустой еще офис вошла молодая женщина в светлой шубке. Она быстро прошла в кабинет директора, разговаривая на ходу по телефону, а через минуту вышла оттуда с портфелем.

– Да, нашла. Сейчас привезу, не волнуйся. Позвоню, как подъеду.

Женщина, не обращая на Агату внимания, прошла мимо, сделала несколько стремительных шагов и вдруг остановилась, словно натолкнувшись на какое-то препятствие. Она резко обернулась и посмотрела на Агату.

– Вы кто?

– Местная уборщица.

– Аа…

Женщина развернулась и ушла.

Агата тоже поспешила убраться восвояси, не желая попадаться никому на глаза лишний раз. В лифте она подумала, что взгляд у женщины был какой-то странный. А может, ей показалось? Скорее всего, странная тут только сама Агата.

Через минуту она забыла этот мимолетный эпизод.

Спустя неделю после достопамятного корпоратива Ниночка сказала Марку, что нужно нанять кого-нибудь убраться на даче. После смерти ее отца Генриха Исааковича никто из них туда не ездил, дача стояла забытая и одинокая. В самом деле пора навести там порядок, прибраться и в доме, и в саду, наконец раздать какие-то вещи, сжечь старье. Прежние работники уволились и разъехались по новым хозяевам.

– У тебя в офисе есть уборщица. Может, она согласится заработать? Например, ездить на выходные. Не знаешь, она одна живет?

– Понятия не имею. Позвони Алле.

– Нужен еще человек сад убрать. Займусь сегодня. Чего тянуть? Знаешь, Маркуша, я устала. И на душе тяжело. Ты все равно в командировку уезжаешь. Что скажешь, если я съезжу в Будапешт? На недельку хотя бы. Или на две. Похожу в Сеченьи. Погреюсь. Потом съезжу на Балатон. Попью водички, просто подышу. Позвоню девчонкам, может, найду себе попутчицу. Помнишь наш отель за оперным театром? Террасу с видом на базилику Святого Стефана? Конечно, поехать с тобой было бы лучше, но я понимаю, что не время.

Их первая совместная поездка была действительно прекрасной. Буда и Пешт, Геллерт, Рыбацкий бастион, дивной красоты здание парламента, Дунай. Много воздуха и света, прогулки целыми днями, а вечером – купальни Сеченьи и вино в номере отеля на террасе с видом на город.

Марк видел, что Ниночка выглядит усталой и напряженной. Он был готов бросить дела и помочь жене в чем угодно, но она сама приняла решение, поехать вместе не предложила, и он неожиданно понял, что ему тоже не мешало бы побыть одному. Наверное, усталость сказалась на них обоих. Будет лучше заняться работой, тем более, что новый проект уже требовал его личного участия.

Марк ожидал, что неделя будет бурной, но внезапно поездка в Калининград сорвалась из-за проблем у заказчиков. В пятницу дела закончились до обеда, но он еще пару часов смотрел документы.

В конце концов Марк осознал, что тупит. Чего ради сидеть и делать вид, будто что-то делаешь? Эх, куплю картуз и поеду за границу, вспомнил он фразу из любимого мультика про Емелю. Почти бегом он вышел из офиса, заехав домой, резво собрался и уехал на дачу.

Вторая половина декабря, а снега еще не бывало. Сырость и черные деревья. Погода как всегда промозглая, но морозами и не пахло – только прелой листвой. Марк вдыхал любимый с детства запах и вспоминал их с дедом молчаливые прогулки по старому лесу рядом с домом.

Дед вообще говорил мало, особенно если мог без этого обойтись. Зато Марк мог болтать всю дорогу обо всем на свете, бегать по лесу, а вернувшись, снова говорить. Дед слушал всегда очень внимательно, без тени улыбки, словно внук говорил в самом деле что-то умное и важное. Как же Марк любил эту его сосредоточенную молчаливость…

Иной раз, когда он чем-нибудь тешил деда, тот, размякнув, называл внука «друг ситный», и Марк знал, что сейчас можно просить у старика все, что душе угодно. В эти моменты удавалось уговорить Петра на рассказ о семье, о судьбах далеких, по мнению мальчика, предков.

Марк подошел к крыльцу и удивился, увидев освещенные окна. На секунду затормозил перед террасой и наконец вспомнил, что Ниночка, кажется, хотела нанять кого-то убрать в доме. Марк оглянулся, ища глазами садовника, или как там? Рабочего по саду? Сад был пуст, но в доме шуровали вовсю. Черт! Он тогда зачем приперся! Ревизором что ли? Ходить, выискивать косяки и пальчиком тыкать?

Потоптавшись на крыльце, он было решил убраться восвояси, но вместо этого решительно потянул ручку двери. В холле горел свет, но звуки доносились из соседней с ним кухни. Гремел телевизор или, может, плейер, выл пылесос и примешивался еще какой-то свист. В общем, Содом и Гоморра! Марк открыл рот, чтобы явственнее обозначить свое присутствие, но дверь неожиданно бахнула позади него, закрываясь. Все стихло мгновенно, только свист не прекратился, а, казалось, лишь усилился. Незваный хозяин решительно прошагал на кухню. В центре, как определил про себя Марк – «посередь двора», стояло существо и смотрело на него, выставив перед собой трубу пылесоса. На плите бешено свистел чайник. Марк молча подошел и выключил газ, избавив чайник от неминуемой гибели. А затем повернулся к странному существу, смотревшему на него из-под надвинутой на лоб шапки.

– Здравствуйте, я хозяин дома.

Вышло в точности как «здравствуй, Маша, я Дубровский». Марк уже начал беситься навроде чайника, но существо неожиданно мягким грудным голосом сказало:

– Здравствуйте, Марк Андреевич. Я уборщица.

Марку кивнул, заметил, что чайник надо выключать, и пошел в спальню, обронив у порога, что приехал поработать, мешать не станет, будет у себя.

На том и расстались.

Вечер он провел в одиночестве и, слава богу, в тишине. Просидев за компьютером часа три, он наконец закончил ковыряться в документах и спустился вниз выпить коньяку. Чудной тетки нигде не было видно. Он открыл дверцу посудного шкафа и подвигал бутылки. Генрих Исаакович любил хороший коньяк и всегда держал в квартире и на даче несколько бутылок. Одни чуть початые, другие почти пустые. Марк вдруг понял, что пить ему совсем не хочется, поднялся наверх и просто лег спать.

Утро явно собиралось быть мудренее вечера. Марк проснулся рано, но чувствовал себя отдохнувшим. Он всегда хорошо спал в этом старом доме, который несмотря на многочисленные перестройки, расширения и углубления, продолжал упорно сохранять ауру классической профессорской дачи начала двадцатого века. Та часть, где был кабинет хозяина дома, любезно отданный под нужды зятя, к счастью, улучшениям не подвергалась. Большая квадратная комната с балконом, старой мебелью и огромным письменным столом очень нравилась Марку. Ниночка любила жить в новой каменной пристройке, где были высокие потолки, дизайнерская мебель и система «умный дом». Ей не нравился запах деревянного здания, она уверяла, что там воняет «старыми мокрыми мышами и продуктами их жизнедеятельности». Марк хохотал, но ночевал в кабинете, с его низкими потолками и стенами «в обойчиках».

Хотелось сыру и кофе. Марк натянул толстый свитер и как есть, в трусах и тапках спустился на кухню. Предвкушая дивный ранний завтрак, нашел в холодильнике твердый сыр, откромсал от него порядочный кусок, положил на ломоть подсохшего бородинского хлеба и приготовился налить огроменную кружку растворимого кофе. Еще и сливок добавить побольше.

Сглотнув голодную слюну, Марк обернулся в поисках любимой, не факт, что вымытой с прошлого раза, кружки. В дверях торчала давешняя странноватая тетка и смотрела на него, натянув на рот воротник свитера.

После Агата рассказывала ему, какое неизгладимое впечатление произвел на нее его вид. Бабушка Фая называла семейные трусы «распашонками» за их необычайную ширину и просторность. Агата даже не предполагала, что такой мужчина, как Марк, носит деревенские труселя, да еще расхаживает в них по местам общего пользования. Она боялась заржать в голос, поэтому торопливо спрятала готовый засмеяться рот в воротник. Эпизодец был комический, но именно в этот момент ее страх перед Марком исчез. Глядя на растерянного начальника, Агата вдруг почувствовала спокойствие и даже непонятное умиротворение.

– Можно я ведро заберу?

Марк кивнул. Тетка сгребла тряпки, ведро, перчатки, бутылки со всякими моющими средствами и не торопясь удалилась. Ну, и как он мог забыть, что в доме посторонний человек? Стареет, что ли?

Поел Марк только после того, как надел джинсы, носки и причесался. И тут спохватился, что не поинтересовался, ела ли уборщица. Обнаружив ее в туалете оттирающей унитаз, он голосом наследного лорда предложил не стесняться и брать все, что найдет в холодильнике. Уборщица посмотрела на него, как ему показалось, надменно и ответила, что с его стороны это очень любезно.

Весь день тетка его раздражала. Она шуровала по всему дому, чистила, мыла, скребла и все это делала слишком громко. Причем больше всего бесило то, что делала она все руками, ползая на коленках. Проходя мимо, Марк небрежно заметил, что в доме полно всяких приспособлений для облегчения труда уборщиц. Странная женщина снова, как утром, посмотрела на него надменно и спокойно ответила, что непременно воспользуется «приспособлениями» в следующий раз, а сейчас придется мыть по старинке, на карачках, потому что дом очень запущен, грязи много и если не выгрести из всех углов, то результат уборки будет сомнительным.

Полдня Марк работал, но выходило плохо. Мешали мысли о жене, ее непонятной замкнутости, даже отчуждении. Смерть отца заставила Ниночку измениться или что-то другое? Почему-то казалось, что дело не в уходе Генриха. Руфа рассказывала, что даже в подростковом возрасте Нина достойно пережила гибель матери, быстро оправилась, а ведь Мария была ей гораздо ближе отца. После похорон Генриха Нина первое время вела себя достаточно ровно. Съездила в Иерусалим, выполнила просьбу отца. И после поездки вдруг стала какой-то непривычно нервной. В чем дело? Их брак стабилен, кажется, они вполне довольны друг другом. Или не вполне? Он-то где мог накосячить? За три года после свадьбы они почти не ссорились. Мир, дружба, спокойствие – их девиз.

В конце концов стало ясно, что думалось плохо. Мыслишки были какими-то уж слишком примитивными, прямо скажем, убогими. Как-то не получался у него психоанализ. Тревога, впрочем, не проходила, но, решительно выбравшись из-за стола, Марк решил, что раз садовника жена нанять не смогла, то не грех самому встать к станку. В подарочной дедовой фуфайке и кирзовых сапогах, рассчитанных, как известно, на солидного потребителя, он до темноты обрезал кусты вдоль дорожки, сгребал листья и гнал от себя бессмысленные раздумья.

Уже вечером, сидя в одиночестве в кабинете, Марк вдруг вспомнил об уборщице и задал себе вопрос, почему эта особа кажется ему такой странной. Ощущался в ней какой-то когнитивный диссонанс.

Во-первых, что-то нелепое было в ее облике. То ли бесформенные одежки, то ли какой-то чудной куль на голове, прикрытый мужской шапкой, называемой в народе «чеченкой». Было трудно понять, сколько ей вообще лет. Но при этом держалась она нехарактерно для уборщицы. Разговаривала с ним странным тоном, будто наемный работник как раз Марк. Смотрела и того хуже, вроде с насмешкой. Марк вспомнил утреннюю сцену на кухне и неожиданно засмеялся. Громко, на весь дом. Черт, вот болван!

На том день и закончился.

Воскресенье выдалось еще холоднее. Знаменитое питерское низкое небо, казалось, совсем легло на голову. Марк ел, пил, работал то в саду, то за столом. В принципе, отдохнуть получалось. Уборка в доме тоже продолжалась полным ходом. Все в том же стиле, с шумом и скрежетом. Хорошо хоть музыка больше не гремела. И на том спасибо.

После трех, когда только начало темнеть, в доме воцарилась, наконец, тишина. Марк решил, что уборщица удалилась восвояси. Так сказать, по-английски. Не прощаясь. Теперь можно поплавать в бассейне, а потом решить, ехать в город вечером или завтра с утра.

На большом дачном участке Корц хватило места даже для крытого бассейна. Отдельно стоящее здание соединялось с жилыми помещениями небольшим переходом, который начинался из коридора на втором этаже пристройки, выходил на узкую галерею, что тянулась внутри по периметру над бассейном и заканчивалась лестницей, ведущей в раздевалку. А уж из раздевалки можно было выйти к воде. Марк, в который раз удивляясь вычурности замысла архитектора, вышел на галерейку и остановился в недоумении. В бассейне кто-то был. Заглянув через перила вниз, он увидел, что из воды выходит женщина. Она поднялась по лесенке, держась за поручни, обтерла себя ладонями, сбрасывая капли, потом сняла с головы полиэтиленовую шапочку для душа и потрясла головой. Из-под шапки высыпались черные кудри и укрыли тело с головы до ног. Женщина двумя руками сначала яростно почесала голову, потом скрутила свои необыкновенные волосы в длинный жгут, отбросила его за спину и тут подняла глаза.

– Черт! – подумал Марк.

– Блин! – подумала Агата, повернулась и почему-то на цыпочках посеменила в раздевалку.

То, что вышедшая из воды нимфа и есть странная тетка-уборщица, Марк понял довольно быстро, но остальное не укладывалось в голове никак. Что за странные метаморфозы? Зачем был нужен нелепый маскарад? Или как? Игры с переодеванием? Марк решил, что встречаться с этой особой, еще более странной, чем казалось, не будет ни за что. Во всяком случае по своей инициативе. Пусть уезжает, как приехала. В понедельник он выяснит у Аллы, что за персона эта уборщица. Решив, что на этом можно поставить точку, Марк собрался и уехал в Питер. Сначала он, конечно, убедился, что особа тоже покинула сей приют комедиантов.

Из-за воскресных пробок до дома Марк добирался долго и всю дорогу был зол. Погода, пробки, заляпанная грязью машина – все бесило до невозможности. А может, всему виной была прекрасная голая женщина, то и дело всплывавшая в памяти? Но об этом Марк думать себе запретил.

На том и постановили.

И была ночь, и было утро

Вернувшись с дачи уже затемно, Агата решила сначала все же накормить Мусю, а уж потом свалиться на диван и попытаться осмыслить последние события. К своей мисочке Муся подбежала довольно резво, наголодалась за два дня, но понюхав котлету, есть ее не стала, села, аккуратно обернувшись хвостиком, и посмотрела вопросительно.

– Ну и что мы фырдыбачим? Не хочешь столовскую котлетку? Я тебе говорил, хочу ватрушек, а ты чего напекла? – сказала Агата голосом домовенка Кузи и достала из холодильника рыбку. Пока размораживала, пока доставала косточки и резала на кусочки, пила чай с отвергнутой кошкой котлетой и умывалась, а потом еще, спохватившись, стирала запачканные внизу джинсы, настольные часы на комоде пробили полночь. Спать хотелось ужасно, уставший от работы организм требовал отдыха, но стоило ей вспомнить сегодняшний испуг, как сердце бешено заколотилось, и никакие уговоры и призывы, обращенные к самой себе, не помогли.

Умом Агата понимала, что в Питере она в безопасности. Конечно, относительной. И все же. О квартире Олег ничего не знает и узнать ни от кого не может. К Марусе он не заявлялся, поэтому даже не может быть уверен, что жена действительно уехала так далеко, а не прячется у кого-нибудь на даче. Нет, про дачу – это глупость, никто не станет сидеть на даче три месяца без работы. Первое время у Агаты был панический страх, что кто-то из знакомых просто увидит ее на улице, ведь Питер – популярная Мекка для многих людей. Но эта опасность тоже сведена к минимуму. Дом – работа – дом – вот девиз каждого ее дня. Во время своих коротких переходов она всегда крайне осторожна, даже чересчур. Шифруется, словно беглый преступник. А зачем? Может, ее никто не ищет? Просто накрутила себя с самого начала. Это можно понять. Все-таки стресс она пережила самый сильный в своей жизни. Потом телефон. Номер новый. Звонит только маме. За все время ничего подозрительного или явно пугающего не случилось. Надо просто начинать брать себя в руки, иначе и до психушки недалеко. В общем, с паранойей надо завязывать и жить нормально.

Агата размышляла уже половину ночи. Вертела свою жизненную ситуацию и так и сяк. И по всему выходило, что прошлое ушло безвозвратно и надо поверить, что все уже хорошо. Но ничего не получалось. Мало того, что страх не проходил, так еще неделю назад стало казаться, что за ней следят. Кто? Если Олег, то вычислив, где ее нора, а это было элементарно, он давно бы появился. Нашел, увидел и пришел. А потом избил или убил. Зачем ему ждать так долго? Чтобы беглая жена в полицию заявила? Самое странное было в другом. Когда Алла Петровна предложила заработать немножко на уборке дачи начальника, Агата согласилась с радостью. Не только из-за денег. Надеялось, что поганое ощущение, будто за ней кто-то наблюдает, исчезнет. Отвезли ее на машине фирмы. Кто мог знать куда? Правильно, никто. Сначала Агата и вправду почувствовала себя как Джанго освобожденный. Даже попела немного. А потом – щелк! Словно нажали на невидимую кнопку. Она как раз мыла окна на террасе и вдруг почувствовала, что из сада на нее кто-то смотрит в упор. Это не мог быть хозяин, который заявился накануне. Его голос явственно доносился сверху, он разговаривал по телефону. Но ощущение было таким, будто кто-то протыкает ее своим взглядом. Ненавидящим взглядом.

Кто на этой земле мог ее ненавидеть? Только один человек. Тот, кого она любила и считала главным подарком судьбы.

В первый миг Агата так испугалась, что убежала в глубину дома и минут двадцать не выходила из укрытия в виде кладовки для инвентаря. А потом представила себя со стороны. Вид был дикий. Просто дичайший! То, что она по собственной воле влезла в образ убогой прислуги, странно выглядящей и подозрительно себя ведущей, это полбеды. Оказывается, она к тому же буйно помешанная. Шугается невесть чего, ховается по кладовкам. Да, паранойя крепчает. Вспомнился смешной мультфильм про неудачника Мартынку:

– А родители ваши не сумасшедчи ли? А отец не пьюшший ли?

Хорошо, хоть чувство юмора осталось. Хотя и ему похоже жить недолго.

Лежа на диване, Агата, как в кино, видела себя с выпученными от страха глазами, трясущуюся, как мокрый цуцик, и ей стало смешно. Никто не смотрел на нее из сада, никто не следил. Все это чушь и фигня! Просто привыкла бояться, вот и вся правда.

Пакостные мысли слегка потеснились, и вместо них вдруг возникли другие. Например, о том, что скоро Новый год, и к ней в Питер приедет Маруся… Они встретят праздник втроем, три женщины, три кошки… И все будет хорошо… Начнется новая жизнь… И, может быть в новой жизни кто-нибудь посмотрит на Агату так же, как Марк Андреевич, когда увидел ее в бассейне. Не век же Агате носить лягушачью кожу…

На этой здравой мысли она заснула.

Марк вернулся с дачи около полуночи. Не успел раздеться, какпозвонила Ниночка. У нее все сложилось хорошо. Перелет, номер, погода и все остальное было отличным. Подруга оказалась приятной попутчицей, с ней было не скучно. Марк хотел рассказать дачную историю, но передумал. К чему? Да и о чем рассказывать? Ниночка спросила, как муж провел выходные. Ответил, что скучал. Голос жены был теплым, ласковым, и Марк успокоился, быстро уснул и спал без сновидений.

В понедельник он ни о чем не стал расспрашивать Аллу Петровну. И во вторник тоже. И в среду. И вообще решил выкинуть ерунду из головы. Всю рабочую неделю это удавалось прекрасно. С Калининградом, однако, тянулась какая-то нездоровая канитель. Поездка снова откладывалась. Сначала Марк нервничал, потом переключился на другие дела, и до выходных время пробежало незаметно.

На дачу он решил в этот раз не ездить.

И поехал. В субботу утром. Просто из любопытства.

Уборщица была на месте. Как говорится, все в той же поре. Балахонистая куртешка, штаны неопределенного цвета и размера, тряпки-губки, грохот и свист пылесоса. Марк нашел ее не сразу, она мелькала то там, то тут, но не подходила и, заметив его даже в отдалении, сразу скрывалась. Это называется «стараться не попадаться на глаза», понял Марк.

Его такая «диспозиция» тоже вполне устраивала. Двигаясь целый день по разным траекториям, они в итоге едва не столкнулись на кухне, и Марк увидел, что кое-что в облике женщины все же изменилось. Она сняла шапку. Теперь волосы были просто заплетены в косу и уложены вокруг головы. Марк невольно засмотрелся, увиденная в бассейне картине сразу всплыла в сознании. Мысленно одернув себя, он посмотрел женщине прямо в глаза и спокойно поинтересовался, как, собственно, ее зовут. А то, знаете ли, неудобно, он уже в трусах перед ней дефилировал, а имени не знает. Она улыбнулась слегка, одними глазами, и он невольно отметил, какие они черные. Зрачков не видно.

– Марк Андреевич, простите, что все время вас смущаю. Я просто стесняюсь, наверное. А зовут меня Агатой.

Итак, она звалась Агатой. Марк походил по саду и, возвращаясь через пристройку, случайно увидел нечто, что заставило его насторожиться. Кабинет Генриха Исааковича выходил на застекленную террасу. Стоя на ней, Марк увидел, как Агата зашла в кабинет, таща пылесос. Решив помедлить, чтобы не заставлять девушку снова стесняться, он через стекло смотрел, как она подошла к столу и, положив трубу пылесоса, нагнулась над рабочим микроскопом Генриха. Наверное, хотела рассмотреть, что лежит там, на стеклышке. Она чуть повернула объектив, не глядя, взяла со стола лежащий сбоку инструмент, что-то сделала им, не отрываясь от микроскопа, положила инструмент на место и пошла дальше. Марк замер.

Это что такое было? Стеснительная уборщица Агата уверенно пользуется профессиональным микроскопом и специальными ювелирными инструментами, проявляя внимание к камням, которые интересны только геммологам. Ни фига себе! Что же это за уборщица такая?

Решив осмыслить увиденное, Марк зачем-то заперся в своей комнате, потом, устыдившись, открыл дверь, вернулся в сад и пошел по дорожке вдоль забора.

В той части, которая была за домом, парк скорее напоминал лес. Однако неухоженность была кажущейся. Среди густых первобытных зарослей проложили плиточные дорожки, кое-где установили скамейки и изящные навесики от дождя, кроме того, по всему периметру над забором торчали камеры видеонаблюдения. Так что при всей своей величине парк был абсолютно безопасен.

Марк задумчиво шагал по дорожке вдоль забора, которую называли «объездной». Через час он понял, что на самом деле никакие путные мысли в голову ему не приходят. Какой-то калейдоскоп, обрывки из кусочков о Ниночке и ее неизвестных ему проблемах, бедняжке Софе, совсем порвавшей связи с семьей, Руфе и ее открытой, несмотря на все усилия Нины, враждебности, заморочках с Калининградом, странной взвинченности Борюсика. О вдруг ставшей подозрительной уборщице Агате.

Марк повернул к дому и шел теперь по радиальной дорожке. Уже на подходе к пристройке он вдруг увидел в кустах рядом с домом человека. Тот почти сливался с чернотой веток, и все же силуэт его явственно выделялся на фоне белой стены. Марк замер скорее от неожиданности и оторопело смотрел, как незнакомец, встав на выступ фундамента, заглядывает в освещенное окно, потом спускается, что-то крутит в руках и поднимается снова, направляя на стекло какую-то черную штуку. То, что сейчас произойдет нечто ужасное, Марк не осознал, а скорее почувствовал и, резко крикнув, побежал на черного человека. Он бежал и кричал, понимая, что не успеет, но добежав до стены, увидел, что неведомый преступник скрылся, а из боковой двери дома вылетела Агата, у которой безумное белое лицо.

Минуту они смотрели друг на друга и тяжело дышали.

Вопросы с ответами и без

Первоначальный план убрать на даче начальника быстро и качественно – провалился. Дом был на редкость запущен. Поэтому пришлось поехать туда и на следующей неделе.

Агата сидела в машине и вспоминала, как начальник застукал ее голой в бассейне. Почему-то она не испытывала никакой неловкости. Наверное, потому, что во взгляде, которым смотрел на нее хозяин дачи, не было ничего, по выражению бабушки Фаи, «срамного». Он смотрел иначе. Как смотрят на что-то красивое. Не как на статую или картину, но и не так, как смотрят мужики на голую бабу. И даже не так, как смотрел на нее Олег, когда она стояла богиней на пьедестале. Агата не могла бы сформулировать точнее, но взгляд Марка ей понравился. В нем не было намека. Ни на что. Но почему-то, даже не видя себя, Агата чувствовала, что щеки ее краснеют. Какое краснеют? Просто рдеют, как пионерское знамя.

Возможно именно поэтому все выходные она старалась реже попадаться Марку Андреевичу на глаза. Твое дело уборка? Вот его и делай! А то не дай бог еще подумает, что ты собралась тут хвостом крутить!

К обеду Агата все закончила в старом доме и ушла в пристройку. Современное здание убирать было легче, дело пошло веселее. Уже виделся свет в конце туннеля. Вдохновленная Агата решила закончить мытьем окон. Она запаслась спреем для стекол и наклонилась, чтобы подыскать подходящую тряпку. Вдруг за окном раздался ужасный крик, потом треск и топот! Агата рухнула на пол, прижавшись к батарее. Крик все звенел! Даже не крик, а рык какой-то. Агата на карачках добралась до двери, встала, ухватившись за ручку, и буквально вывалилась наружу навстречу дикому голосу!

Потом она никак не могла объяснить, какого черта выбежала из здания. Надо было рвануть внутрь, в безопасную глубину дома. «Нет ума рожоного, не дашь и ученого», – говаривала мудрая Фая, глядя на любимую внученьку.

Навстречу ей из парка выбежал Марк Андреевич.

Они глядели друг на друга, бурно дыша. Марк смотрел на нее так, словно поймал за кражей столового серебра. Агата судорожно оглянулась, посмотрела по сторонам. Никого. Тогда с чего он тут орал?

– Агата, кажется? – спросил Марк, стараясь справиться с дыханием. Это получалось лучше, чем соображать. Что он только что видел? Кто-то собирался убить эту женщину? У него в доме совершенно постороннюю женщину? Кто она вообще такая? От кого-то прячется? Возможно. Но на даче она оказалась случайно. Просто приехала убраться. Кем бы она ни была, зачем убивать ее здесь, не зная, на кого наткнешься? Или за ней следили? Как говорит Лёнчик, «вели» от самого Питера? Может она знаменитая преступница, скрывающаяся от правосудия под маской убогой техслужащей? А похоже, кстати. Нелепый маскарад, интерес к драгоценным камням…

– Вы кто вообще?

Агата струхнула.

– Марк Андреевич, простите, я не поняла.

– Я спрашиваю, кто вы такая и почему выдаете себя за уборщицу?

– Я не выдаю. Я на самом деле уборщица.

«Ну да. Именно как уборщицу вас, мадам, и хотели пристрелить. Конкуренты, должно быть», – подумал Марк и уже открыл рот, чтобы припечатать наглую лгунью. И тут его посетила мысль. А вдруг убить хотели совсем другую женщину? Убийца просто плохо рассмотрел ее через стекло. Думал, что это хозяйка дома. Неужели? Неужели мишенью должна быть Нина?

– Давайте зайдем в дом. Не против?

Марк пошел вперед, не оглядываясь. Ни жива ни мертва, Агата посеменила за ним.

Стремительно пройдя весь дом, он поднялся по лестнице и зашел в старый кабинет, интуитивно выбрав наиболее безопасную комнату. Второй этаж, окна на дорогу, внизу открытая лужайка.

Здесь и поговорим.

Он жестом пригласил Агату сесть, после сел сам и сложил руки в замок.

Допрашивать будет, смекнула она. Ну что ж, может, это и к лучшему. А то думает про нее невесть что. Наверное, подозревает семитский заговор.

– Убираете вы в самом деле хорошо. Спасибо. Вы нам очень помогли.

Не ожидавшая такого захода, Агата взглянула на него удивленно.

– Пожалуйста. Мне было совсем не трудно.

– А теперь, когда обмен любезностями состоялся, скажите мне честно, кто вы, откуда, чем занимались до того, как вам в голову пришла странная идея освоить профессию технической служащей.

Агата молчала, пытаясь угадать, чем могла спровоцировать такое сильное желание узнать о ней побольше. Казалось, она не шалила, никого не трогала, починяла примус. И тут вдруг такой взрыв эмоций. Что случилось там, в парке? Почему Марк закричал, а потом решил устроить ей аутодафе?

Марк не торопил ее с ответом, просто смотрел и ждал. Умеет держать паузу, догадалась Агата и вдруг подумала, что играть в молчанку в самом деле не имеет смысла. Не далее, как вчера, она и сама размышляла о том, что в честном племени уборщиц выглядит белой вороной. И что изменится, если она расскажет о себе? В ее истории нет никаких порочащих ее гнусных фактов, так чего темнить?

Агата собралась с мыслями и рассказала. При этом она старалась сделать повествование максимально коротким и сухим. Марк слушал. Хорошо слушал. У него были темные волосы и синие глаза.

– Марк Андреевич, как видите, ничего из ряда вон в моей истории нет. Я никого не посвящала не потому, что скрываю черное пятно на своей биографии. Просто мои обстоятельства никого не касаются. Я пытаюсь решать свои проблемы как умею.

– А кто вы по профессии? Вы не сказали.

– Я геммолог. И как я поняла, хозяин дачи тоже. Угадала?

– Странно, правда? Профессия довольно редкая. Просто… я случайно увидел, как вы рассматривали что-то в микроскоп в мастерской.

– Простите. Машинально, честное слово. Так вот почему вы так всполошились? Подумали, что я наводчица?

Слово «всполошились» его почему-то задело.

– Я не всполошился. Просто не люблю, когда меня дурачат.

– Да я вас не дурачила, что вы!

– Я понял. Простите, что наехал.

– А что там было в парке? Что за шум? Вы кричали. Я ничего не поняла, испугалась ужасно. Думала, муж меня выследил и сейчас явится по мою душу.

Она смотрела почти весело. Радовалась, что неприятный разговор окончен. Черные глаза блестели. Если сейчас он скажет, что видел, как кто-то целился в нее из пистолета, и только его крик предотвратил жуткий финал, что случится тогда? Она и так живет в страхе. К тому же он совсем не уверен, что ее ни с кем не перепутали. Хотя…

– А кто мог знать, что вы здесь?

– Абсолютно никто. Я ведь ни с кем не общаюсь. Только с мамой по телефону раз в неделю. Привез меня Иван Николаевич, ваш водитель. Увез он же. Как говорят в полиции, «засветиться» я нигде не могла.

– Там так говорят?

– Ну да. В каждом сериале.

Смешная. И храбрая. Вырвалась от мужа-садиста. Нашла жилье и работу в чужом городе. Моет полы и… справляется. Одна.

Не будет он ей ничего говорить. Во всяком случае, пока все не выяснит. С дачи они поедут на его машине. Надо подумать и поговорить с Лёнчиком.

А если убийца все же приходил за ней, хоть это и маловероятно? Если она будет знать, это поможет предотвратить вторую попытку?

– Кроме работы вы где-нибудь бываете?

– Нигде. Только в супермаркете, но он в соседнем доме.

– А живете вы где? Место достаточно людное?

– Людней не бывает. На Гороховой. А почему вы спрашиваете?

– Чтобы понять, стоит ли приставлять к вам охрану. Вдруг муж вас найдет?

Она ответила очень серьезно.

– Я боюсь. Просто двадцать четыре часа в сутки. Но на самом деле мой страх гораздо больше самой опасности. За все время я не встретила никого из знакомых. Из дома выхожу и возвращаюсь уже в темноте. Я очень осторожна. Но самое главное, что Олегу никто не может рассказать, где я есть. В этом я уверена.

Марк подумал, что скорее всего она права. Муж – наркоман и садист – все же не наемный убийца. Мучить женщину и убить ее – разные вещи. Скорее всего сейчас он топит свою злость в наркотическом дурмане. Надо рассказать Рыкову. Неужели опасность грозит Нине? Но ее-то за что убивать?

Подарок

Уведомление на бандероль Маруся получила в пятницу. В выходные почтамт не работал. В понедельник с утра в неурочный час, как делала теперь ежедневно, она заспешила на работу. Там пришлось задержаться, домой бежала в потемках, шарахаясь от каждого куста. Ни на какую почту уже не заходила. Вспомнила об уведомлении во вторник. Что-то тренькнуло вдруг в душе. Господи, а вдруг что-то важное прислали, какие-нибудь документы. Маруся попросила коллегу завезти ее вечером на почту и подождать там. Поздно идти одна боится. Это было чистой правдой. На почте по случаю приближающихся новогодних праздников было людно. Бедной коллеге пришлось ждать Марусю больше часа.

Небольшая бандероль показалась странно тяжелой. Маруся торопливо развернула упаковочную бумагу и, открыв коробочку с посылкой, опустилась на диван.

Генрих сам выбрал имя дочери. Маруся вообще-то мечтала об Оксане, имя Агата казалось ей созвучным гусиному гоготу. Почему сразу не Гагатой, есть и такой камень. В принципе называть девочку в честь поделочного минерала как-то неестественно. Но Агаты в природе все же существовали, и Маруся смирилась. Уменьшительный вариант так и не нашелся, называли Агатушкой. В общем, прикольно получилось.

Через неделю после роддома Генрих смог приехать. Привез для Маруси дивную брошь начала двадцатого века в стиле модерн работы знаменитого бельгийского ювелира Филиппа Вольферса. Брошь называлась «Жук и стрекозы». Большой жук из черного опала на изящном золотом листочке, который держат две стрекозы. Золото, эмаль, бриллианты. Брошь была настоящей драгоценностью. Но самым великолепным был черный опал. У него было имя – «Имаго». Так называют взрослых жуков. Почти не обработанный, лишь слегка отшлифованный, камень действительно по форме и размеру напоминал крупного жука со сложенными крыльями. Необыкновенная красота, переливы света, вспыхивающие радугой на черном фоне, завораживали и намекали на цену украшения.

Маруся была очарована подарком, хотя и понимала, что надеть брошь скорее всего не сможет. Ну и что, пусть просто будет символом того, что Генрих благодарен за дочь и любит их обеих. Маруся доставала украшение всегда, когда скучала по Генриху, и этого ей было достаточно.

Довольно быстро стало ясно, что Агата будет черноглазой. Генрих уверял, что такие глаза были у его матери.

– Смотри, как я угадал! Не глаза, а очи! Вот он, черный опал! Гляди, сколько блеска, какая игра цвета!

Маруся смеялась. Но что правда, то правда! Таких чернущих глаз не было даже у нее, потомственной украинки.

Шло время. Агате было уже два года. Фаина ругала дочь за то, что живет в любовницах, привечает женатого ухажера, ничего от него не требует и о будущем малышки не думает. Маруся в самом деле была довольна тем, что имела. Что Генрих женат, она знала с самого начала. И это ничего не меняло. А вот детей в законной семье у него не было. Значит, у Маруси есть шанс, что однажды любимый останется с ними навсегда. А нет, стало быть, не судьба. Что ж, как говорится, «бачили очи…»

Генрих приезжал всегда ненадолго, но и с возвращением не тянул. Благо его, известного геммолога, часто приглашали как эксперта для оценки драгоценных камней. Он мог ездить практически свободно.

И в этот раз, прощаясь, любимый предупредил, что вернется максимум через три недели.

Маруся заскучала через три дня. Открыла бархатную коробочку с брошью и обнаружила, что та пуста. Подарок исчез.

Маруся испугалась ужасно. Как могло случится такое? Поиски ни к чему не привели. Домой к ним никто не приходил. Воровать некому. В общем, кошмар! Маруся ждала Генриха со страхом, не представляла, как сказать о необъяснимой пропаже. Через три недели он не приехал. Через два месяца ожидания Маруся решилась позвонить. Голос в телефоне ответил, что номер в сети не зарегистрирован или набран неправильно. Маруся была послушной девочкой и сразу приняла условие звонить только в случае крайней необходимости. Вот и позвонила. Конечно, можно было разыскать Генриха по рабочему телефону в известном ювелирном доме, но это уже было такое унижение, которого Маруся не могла себе позволить.

Больше он не приезжал. Исчезновение подарка перестало быть тайной. Брошка уехала вместе с хозяином.

Все стало настолько очевидно, что раздумывать об этом не было необходимости. Ну что она могла? Ненавидеть любовника за обман? Презирать, что тайком забрал подарок? Ругать себя за глупость? И что бы это дало? Сама выбрала свою судьбу, нечего теперь винить кого-то. А брошь? Как говорится, Бог дал – Бог взял.

Маруся вытерла слезы и снова посмотрела на брошь. Сколько лет она не видела украшение, но помнила мельчайшие детали отделки. Черный жук, сидящий на золотом листочке, который держат две стрекозы. Благородный опал мягко светился. В его глубине вспыхивала и переливалась радуга.

Генрих просит прощения? Или прощается? Навсегда?

Маруся собралась и ночью выехала в Санкт-Петербург.

Агате позвонила Алла Петровна. С того дня, как она предложила отчаявшейся незнакомке работу, Алла слегка ее опекала. Они не то то чтобы подружились, нет, разница в возрасте, статусе и, в конце концов, характере работы этого все равно не позволила бы. Агата приходила и уходила, почти никого не заставая на рабочем месте. Алла Петровна царила в офисе днем. Ее обязанности и права почти не имели границ. Она ведала хозяйством, кадрами, охраной труда, транспортом и всем, без чего не могла обойтись ни одна контора. Кроме того, она была как бы внештатным психологом, так как знала все о каждом и всегда могла здраво рассудить, кто виноват и что делать.

С самого первого дня Агата старалась не подвести свою фею-крестную, чтобы та, не дай бог, не пожалела, что пригрела какую-то бабу с улицы без документов. Алла Петровна заметила ее служебное рвение и потому, наверное, продолжала благоволить уборщице.

Звонила она своей подопечной от силы пару раз и всегда по важному делу, поэтому, увидев ее имя на экране, Агата струхнула. Ну как хотят уволить? Трудовую книжку она так и не принесла.

Но Алла Петровна огорошила Агату сообщением, что в конце предпоследней перед праздниками недели Марк Андреевич собирает всех сотрудников для поздравлений. В последние дни всем будет не до этого, тем более, многие уже отпросились на несколько дней раньше, чтобы растянуть удовольствие. Приглашены все, в том числе и технические служащие, ну там, водители, курьеры, охрана и она, уборщица Агата.

– Я тебе раньше всех позвонила. Чтобы ты купила себе чего-нибудь подходящее. Стельмах, кстати, премию обещал. Прослежу лично, чтобы тебе тоже не забыли выписать.

– Алла Петровна, спасибо за приглашение, но я-то там зачем? Меня все равно никто из сотрудников в глаза не видел. Буду сидеть, как дура.

– Тебя видели я и директор. Так что не паникуй и не прибедняйся. Ты лучше пообещай мне, что волосы под шапку засовывать не будешь, а наоборот – вывесишь всю красоту на всеобщее обозрение!

Это было как раз то, чего Агате делать не хотелось. С проклятыми кудрями всегда одно и то же. Все начинают пялиться. Лучше накануне собрания она скажет, что животом мается и прийти не сможет. Как-нибудь без нее обойдутся. Но Алле она сказала совсем другое.

– Хорошо. Я постараюсь. Спасибо, Алла Петровна.

Никуда она не пойдет, конечно. Это понятно. И думать нечего.

В тот же вечер по пути на работу она заглянула в магазин женской одежды. Купить ничего не купила, просто прошлась мимо стоек с нарядами. На следующий день и того хуже. Загляделась на лодочки в витрине обувного. Агата смеялась над собой и была уверена, что через день-два шопоголик в ней умрет, не приходя в сознание. Но не тут-то было. Купить что-нибудь красивое, хотя бы примерить и покрутиться перед зеркалом, стало просто навязчивой идеей. Она вовсе не собиралась менять свое решение. Хотя… можно просто получить удовольствие от процесса! Была не была! Один раз живем! Она плюнула на все и купила в «Зара» на Невском узкие черные брюки и темно-зеленую блузу без воротника и рукавов. Это ведь можно надеть летом просто так, на прогулку, например. На туфли ушли все выходные. Она боялась разгуливать по центру, поэтому уехала на окраину и там обошла все магазины. Хотела купить черные лодочки на невысоком каблуке или вообще, балетки. В результате купила красные на шпильке. С полдороги решила вернуться и поменять, но то женское, что неистребимо сидело в ней, так и не позволило поступить разумно – хотя бы деньги сэкономить. Туфли обошлись дороже всего остального вместе взятого. И куда она в них собирается ходить? Летом на прогулку? Как раз навернется через пять шагов. Вот овца!

Ругаясь и злясь на себя, Агата приехала домой. Муся встретила ее в коридоре и выразительно мяукнула.

– Мусюшка, прости меня, дуру! Прошлялась, деньги профукала, а корм тебе купить забыла, дубина стоеросовая! Придется молочко пить и колбаску куриную доедать! Колбаска, конечно, паршивенькая, я ее для себя покупала, ты такую поди и есть не будешь, но другого ничего нет.

Муся, ничем не показав своего возмущения, запрыгнула в кресло, улеглась на подушечку и стала ждать, когда пригласят к обеду.

Агата так расстроилась из-за своего ничем не оправданного мотовства, что примерять обновки не стала. Просто убрала все в шкаф и побежала на кухню готовить Мусе еду.

Все равно никуда она не пойдет.

Утром ни свет ни заря в дверь постучали. Почему-то Агата не испугалась этого звука. Олег стучал бы иначе. Впрочем, скорее всего он бы вообще не стучал, а подкараулил ее в подъезде или за углом. Путаясь в одеяле, Агата вскочила с дивана и на цыпочках подбежала к двери. Береженого Бог бережет. Надо сначала в глазок поглядеть. Агата поглядела и обмерла. За дверью стояла Маруся. Собственной персоной.

Агата сразу поняла: что-то случилось. И не только потому, что мама приехала на неделю раньше, чем обещала. Марусины глаза горели каким-то лихорадочным блеском, она прятала их, косила в сторону и ни в чем не желала признаваться. Агата, испуганная необычным поведением матери, налегла с расспросами, но потом решила сначала согреть путешественницу, накормить, напоить, а уж потом все выпытать. Чутье подсказывало, что дело тут не в ней и ее муже-садисте.

Наконец немного пришедшая в себя Маруся уселась на диван. Она всю дорогу готовила для дочери речь, но так и не решила, с чего начать. И тут в дело вступила Муся. Она перелезла со своей подушечки на диван рядом с Марусей, потом перетекла ей на колени, разлеглась и заурчала.

– Ого! Ты глянь на нее! Признала тебя как родную. Ко мне так не ластится. Я для нее скорее обслуживающий персонал. Видно, ты ей больше нравишься. Чувствует добрую душу.

Маруся стала гладить кошку и понемногу рассказала дочери все. Об отце, его исчезновении из их жизни, о брошке и ее необычном возвращении.

– Я уверена, что брошь прислал твой отец. Только почему сейчас? Позднее раскаяние или что-то более серьезное? Может, он заболел и таким образом просит прощения у меня и тебя? Или хуже – умирает и так прощается?

– Мама, ты что, все еще любишь его? Ты с таким лицом приехала, что меня чуть кондратий не хватил.

– Не знаю, доню. Думала, что все давно пережито и быльем поросло. А увидела брошку, и сердце сжалось. Может, он нас с тобой видеть хочет? Как-то искупить?

– Не знаю, мам. Если для тебя это важно, я готова. Давай найдем о нем информацию, попробуем связаться.

Маруся, обрадованная поддержкой дочери, рассказала все, что было ей известно о Генрихе. Агата обещала, что сегодня вечером с компьютера в приемной офиса выйдет в интернет и все узнает.

– Хочешь брошку посмотреть?

Маруся достала из сумки коробку. Агата ахнула. Осторожно достала украшение. Брошь поразила ее не только удивительной красотой. Она сразу оценила искусство автора, изящество замысла и тонкость исполнения.

– Ты знаешь, чья работа?

– Смеешься? Я Вольферса ни с кем не спутаю. Вживую я его работы, конечно, не видела, но стиль неповторимый! Это что, каталожная вещь?

– Не думала об этом. Но можно выяснить, если интересно. Оцени опал. У него есть имя – «Имаго».

– Я сразу на него запала. Такая необычная форма.

– А цвет?

– Восторг души, правда. Ты знаешь, мам, а ведь он любил тебя. Такую вещь абы кому не дарят.

– Тебя он любил еще больше. Генрих выбрал эту вещь, потому что опал напоминал цвет твоих глаз. Такие же черные, а внутри – радуга.

– Да он поэт! Жаль только, оказался дешевкой. Свалил по-английски вместе с подарком. Жаба задушила.

– Не хочу его оправдывать, но, может, все не так просто, как мы думаем?

– Ладно. Спросим при встрече.

– Если успеем.

До работы оставалось много времени, можно наговориться. Агату тревожил вопрос – где Олег? Ее удивляло и пугало то, что ни напрямую, ни через кого-то он на Марусю не выходил и выяснять ничего не пытался. Что это значит? В то, что он и не собирался искать беглую жену, она не верила ни секунды. Не таков человек. Тогда почему от него ни слуху ни духу? Почти три месяца прошло. Маруся считала, что это хороший знак. Если за такой срок не объявился, значит о том, где сховалась Агата, ничего не знает. В это хотелось верить им обеим. Однако, зная мужа, Агата не сомневалась: рано или поздно он появится. И к этому надо быть готовой.

Вечером, закончив работу, Агата, как и обещала, залезла в интернет, пытаясь найти информацию о Генрихе Исааковиче Корце, геммологе и коллекционере. Сведений об отце обнаружилось немало, все-таки он оказался человеком известным. Но главным было то, что в октябре этого года Генрих Корц скончался.

Маруся отреагировала на известие как-то непонятно. Сначала заплакала, потом сказала, что так и знала, потом недоуменно спросила:

– Тогда кто прислал брошь?

Тот же вопрос волновал Агату. Предположим, Генрих попросил кого-то сделать это после его смерти. Тогда почему брошь передали только сейчас? В посылке никакой записки с объяснением не было. Хотя все может быть. Ну не смог человек раньше, занят был, забыл. В любом случае брошь – от Генриха. Других вариантов нет. Надо считать ее последним «прости» и в самом деле простить.

На том и порешили.

Уже ночью Маруся спросила дочь, почувствовала ли та что-нибудь, узнав о смерти отца. Не было смысла отрицать: все, что Агата узнала о своем отце, взволновало ее чрезвычайно. Возможно, сожаления от утраты не было, ведь она совсем не знала этого человека. Более того, история о том, как он бросил Марусю и свою дочь, вызвала у Агаты отнюдь не приятные чувства. И все же. Из найденной ею информации было очевидно, что Корц – человек неординарный и чрезвычайно талантливый. Прекрасный специалист, востребованный в своей профессии, к тому же коллекционер драгоценных камней с мировым именем. Достаточно, чтобы проникнуться уважением к любому из людей. Возможно когда-нибудь так и будет. Но пока… Как говорится, умом понимала, а сердцем не принимала.

– Мам, а ты знала, что у Генриха есть еще одна дочь?

– Наверное, родилась после того, как мы расстались.

– Да нет. Она старше меня на три года. Нина Корц. Мам, ты чего молчишь?

– Да вот размышляю о том, какая я дура. Прямо скажем, лохушка деревенская. Ведь он с первого дня знакомства говорил, что несчастлив в браке, жена детей не хочет, а он от этого страдает. Много ли бабе надо? Пожалела страдальца неприкаянного.

– Мы с тобой одним миром мазаны.

Семья Корц

Генрих и Руфина Корц были погодками, поэтому и росли как попугайчики-неразлучники – всюду вместе. Младшая сестра верховодила, была резкой и громкой. Не говорила, а кричала, ее командирский голос перекрывал в доме все другие шумы и звуки. Родители слышали только Руфу, поэтому если с детьми что-то случалось, они шли на голос и всегда безошибочно попадали в нужное место. Логично, что и прилетало за все проказы именно ей. Во всяком случае, в первую очередь. Как ни мал был Генрих, он довольно скоро сообразил, в чем его выгода. Он мог пакостить тихонько, сестра делала то же самое громко и получала наказание за двоих.

Так они и жили. Повзрослев, Руфа изменилась мало, оставаясь по-прежнему резкой, громкой, уверенной в себе и несгибаемой. Геня, превратившись в видного красавца Генриха, оставался под ее опекой. Руфа была преданной сестрой, наверное, поэтому замуж вышла поздно и как-то неудачно. Мужа ей подыскали из вдовцов, так как другие были уже пристроены еврейскими мамами в хорошие руки. Но бэушный муж тоже не зажился и почил в бозе, оставив Руфу с маленькой дочкой на руках.

Софа росла при матери и дяде, который не то чтобы был сильно озабочен проблемами сестры и племянницы, но помогал деньгами, связями и по-прежнему оставался рядом. Заработок стоматолога держал Руфину на плаву, но для приличной жизни помощь брата была кстати.

Девочка пошла не в их породу. Руфина, как и брат, была черноглаза и смугла, с густыми семитскими кудрями. Дочка оказалась рыжеватой, маленькой и тощей. Только бюст получился выдающимся. Настолько, что была недоступной осознанию сама мысль, как сие могло воздвигнуться на столь тщедушной основе. Софа шутила, что сначала из-за угла выплывает грудь, а потом она сама. На мужчин эта ее анатомическая особенность производила неизгладимое впечатление, поклонники сменялись, не успев запомниться. Учиться после окончания школы София не пошла, а напросилась к дяде, который работал в ювелирном доме и к тому времени имел приличный авторитет среди геммологов. Способности Софы, впрочем, пригодились. Выставки, презентации, экспозиции устаивались довольно часто, хорошие организаторы, работающие с огоньком, да еще за небольшие деньги, оказались востребованы. Софе нравилась такая жизнь. Она старалась без дураков, и сама не заметила, как выросла в хорошего менеджера. Дядя, заметив успехи племянницы, предложил оплатить учебу в хорошем вузе. Софа согласилась, и дело пошло.

Руфа с воодушевлением наблюдала, как из гадкого утенка проклевывается ничего такой лебедь, и мечтала пристроить дочь получше, чем себя саму когда-то. Предполагался ювелир или стоматолог. Первых вокруг было хоть отбавляй, но стоящий роман не случился. А время шло. Наконец забрезжил один стоматолог. Плененный, как и все, объемом Сониного бюста, он уже было поддался. Но тут случилось непредвиденное. София вышла замуж и за абы кого.

Парень был родом из Черногории и звался Станко Вукович. Софа готовила «Летний ювелирный салон» и следила за рабочими, которые собирали шатры, устанавливали оборудование, монтировали витрины. Командовал ими невысокий симпатичный парень. Софа считала, что парней она в своей жизни насмотрелась достаточно, и сначала удивилась лишь нестандартной реакции этого экземпляра на ее прелести. Он не только не пялился на пресловутый бюст, но и вообще отворачивался, когда она козочкой проскакивала мимо. Однажды Софа показывала рабочим, где, по ее мнению, были плохо натянуты тенты. Станко стоял рядом. Она потянулась, тыкая пальцем в провисший полог. И тут пуговичка на блузке расстегнулась. За ней вторая. Софа заметила оплошность не сразу, но обратила внимание, что парень вдруг построжал лицом, нахмурился и отвернулся. Когда Софа догадалась о причине столь суровой реакции, она умилилась. Надо же, какая невинность в наше время! Прям милота! Она присмотрелась к этому моралисту, и неожиданно он ей понравился. Парень вовсе не кокетничал таким образом. Он в самом деле был хорошим, порядочным и неглупым. София стала чаще разговаривать с ним. Сначала о деле, потом просто так. Дальше больше. Салон закончился. Станко с ребятами разобрали конструкции и уехали. Софа позвонила ему на следующий день и пригласила в кино. Парень учился в Питере в колледже, жил у двоюродного дядьки. В фирме, которая работала на ювелирном салоне, просто подрабатывал. Учеба закачивалась, и Станко планировал вернуться к родителям в Черногорию, где у них был семейный бизнес. Поначалу Софа не слишком переживала. Дольше нескольких месяцев ее романы все равно не длились. Однако в этот раз все было иначе. Час разлуки неминуемо приближался, а расстаться уже не было ни сил, ни желания. Софию закружил такой водоворот, что, не зная о предмете своей страсти практически ничего, она сама предложила ему пожениться и с легкостью необыкновенной согласилась ехать с милым в Черногорию на ПМЖ. А почему, собственно, нет? Страна-курорт, климат – не то что в Питере. Наличие семейного бизнеса наверняка предполагало стабильный достаток. Софа стала паковать чемоданы и попутно думать, как объявить о замужестве родне.

Порепетировать решила на двоюродной сестре. Ниночка минуты три обалдело молчала в трубку, но быстро справилась с удивлением и со свойственной ей спокойной и доброжелательной интонацией стала интересоваться подробностями и желать счастья. Софа была рада реакции сестры, ей был нужен хоть один союзник для разговора с матерью и дядей.

Генрих на новость среагировал довольно вяло, но все же предложил свою помощь. Он считал нелогичным сразу переезжать в другую страну. Надо хотя бы на первое время остаться в Питере, осмотреться, притереться, пообжиться. Дядя даже предложил подыскать местечко для новоиспеченного члена семьи поближе к родным, возможно даже в кругах, близких к ювелирному бизнесу. Глубокий солидный голос Генриха успокаивал и внушал надежду, что и с мамой все пройдет так же мирно. Как говорится, обойдется.

Не обошлось. Скандал был такой, что через неделю Станко и Софа, наскоро поженившись, вылетели в Подгорице с мыслью никогда не возвращаться к любящей мамаше.

Софии хватило на два года.

В чужих краях

В аэропорту их встретили братья мужа Лазар и Верко. Семейный грузовичок, пропахший почему-то гарью, тарахтел по кривым черногорским дорогам пять часов. Софа уже испугалась, что живут ее новые родственники у черта на куличиках, но оказалось, что проехали они всего сто тридцать километров. Городок на самом севере страны назывался Жабляк. Почти две тысячи жителей, два магазина, ресторан. Софа поняла, что в главном она не ошиблась – у черта на куличиках. Кураж ее заметно поубавился. Но это было только начало. Оказалось, что семья Вуковичей живет не в городе, а на хуторе, на склоне горного массива с таким ничего себе названием – Дурмитор. А семейный бизнес – отжиг угля.

Огромный дом, весь какой-то прокопченный, показался Софе таким устрашающим, что она откровенно струхнула.

Народу в доме толклось много. Отец Радован, мать Видана, вдобавок к братьям две сестры, Милица и Биляна, а также их мужья и дети.

И все как один дружно целыми днями отжигали древесный уголь в ямах и ретортах. Впрочем, встретили ее радушно. Даже очень. Захлопотали, засуетились и, не успели молодожены перевести дух, собрали стол, зажарили молочных поросят, навалили гору свежих овощей, дивно пахнущих лепешек и хлеба, заставили всю поверхность домашним вином и наливками. Еда была такой вкусной, поздравления такими искренними, что София одурела и по крайней мере три дня провела в невменяемом состоянии.

А потом началась обычная жизнь. Станко сразу стал работать, приходил усталый и грязный, впрочем, как и все остальные. Женщины занимались хозяйством. Целый день готовили, убирали, ездили на маленьком пикапе за продуктам, помогали мужикам. Стиральной машины в доме не было. Все стиралось руками. Водопровод был, но питьевую воду набирали из источника и хранили в огромных бидонах. Вечером вся семья собиралась на ужин с домашним вином. Говорили много. И все по-черногорски. Русского, кроме них двоих, не знал никто. Английского тоже. Поужинав, пели. Красиво.

Знаменитый бюст никого не впечатлил. Местные женщины носили закрытую одежду, о декольте тут и не слыхивали. Питерские наряды, следовательно, оказались не у дел. Ну, что было делать? Попробовать вписаться.

Софа вписывалась старательно. По крайней мере, ей так казалось. Она даже сносно выучила язык и понимала, что такое зольник, дымовые газы, пиролиз, недожег, отличала белый уголь от черного и красного. Однако оказалось, что все усилия не помогли принять свою судьбу и прижиться в новом мире. Софа чувствовала себя не просто чужой, а абсолютно лишней.

Через полгода она решила уехать. Поспешный брак был нелепой ошибкой и несусветной глупостью. Софа оказалась не готова к радикальным переменам и отдавала себе в этом отчет.

И тут выяснилось, что она беременна. С самого первого раза у них с мужем был просто обалденный секс. Каким бы усталым Станко не был, он любил ее самозабвенно, даря такие ощущения, каких считавшая себя искушенной Софа раньше не испытывала. С ним она расслабилась до такой степени, что, в принципе, беременности не удивилась.

Пришлось запихать чемоданчик обратно в шкаф. Можно было, конечно, воспользоваться интересным положением и смотаться якобы для безопасности будущего ребенка. Софа решила остаться. Через полгода родился Игорь. Здесь его имя произносили без смягчения – Игор.

Через год она с ребенком все же вернулась в Питер. Сломалась.

Матери Софа не звонила ни разу. Связь поддерживала с Ниночкой. Добрая сестренка утешала и успокаивала. Ей София и сообщила о возвращении, в глубине души надеясь, что Нина поможет помириться с мамой.

Так и случилось. Руфа, вдоволь настрадавшись, приняла блудную дочь в свои объятия. Не без упреков, разумеется. Игорек же был встречен со всеобщим умилением. Единодушно было признано, что ребенок пошел в семью Корц.

Уезжая, Софа говорила новой родне, что едет на короткое время показать матери внука, но сама знала, что не вернется. Понял это и Станко. Провожая жену и сынишку в аэропорт, он был спокоен и внимателен, как обычно. Но после их отъезда не позвонил ни разу. Софа тоже не звонила, страшась сказать решающие слова, поэтому сначала радовалась его молчанию. Через месяц она все поняла и была благодарна мужу за такое безболезненное расставание. Ну что же? Назад в будущее?

Софа вернулась на прежнюю работу, оставив Игорька на бабушку, и жизнь понемногу вернулась в прежнее русло, как будто и не было никакого Станко и его Черногории.

Как писал Поэт, «год прошел, как сон пустой». Все было один в один, с той лишь разницей, что «царь женился на другой», а Софа вместо этого затосковала по брошенному мужу. Боясь признаться самой себе, что она такая романтическая дура, Софа крепилась еще полгода, а потом позвонила ему. Станко долго молчал в трубку, то ли не верил своему счастью, то ли уже не хотел его такого, но потом сказал, что приедет. Софа еще спросила, как идиотка:

– Навсегда?

Станко снова помолчал, а потом ответил:

– Посмотрим.

Окрыленная Софа стала готовиться к приезду мужа, решив вытерпеть все, даже громкие скандалы Руфы. Она сняла квартиру, перевезла сына и вещи, поговорила с дядей насчет работы для мужа и купила красное нижнее белье.

Станко приехал и не упрекнул ее ни словом, ни взглядом. Оказалось, он с самого начала понимал, что жизнь, в которую он ее привез, не для избалованной питерской девочки. Понимал и всегда был готов услышать «прощай». Просто надеялся, что произойдет это не слишком быстро.

Софа, в который раз поразившись его благородству, решила загладить свою вину и устроить для них настоящую семейную жизнь. Красное белье тоже, кстати, пригодилось.

Генрих был великодушен и довольно быстро пристроил Станко к делу. Тот стал заниматься поставками материалов для ювелирного производства, быстро разобрался и преуспел.

У него вообще все получалось на редкость хорошо. Очень скоро Генрих это оценил и стал поручать мужу племянницы ответственные поручения, в том числе конфиденциальные.

Только громкоговорящая Руфина все не могла успокоиться. Она называла зятя «станок» и не упускала случая фыркнуть при нем по любому поводу.

Возможно, Руфа ждала, когда Станко сорвется, и у нее наконец-то появится возможность показать себя во всей красе. А в громком скандале ей равных не было!

Однако время шло, а зять вел себя безукоризненно дипломатично. Софа была благодарна мужу за терпение и понимала, что у матери нет никаких шансов. А это внушало надежду, что со временем все утрясется, как говорится, устаканится.

Проклятые алмазы

Игорьку было пять лет, когда умерла мать Станко. Он вылетел в Черногорию. А через два дня Генрих обнаружил пропажу партии якутских алмазов, за доставку которых отвечал Станко.

Софа с трудом дозвонилась до мужа. Станко как всегда ответил не сразу.

– Ты веришь, что я ничего не брал?

– Да! – Софа почти крикнула. Она ни на миг не поверила в причастность Станко. А потом попросила его не возвращаться, пока все не выясниться. Станко с неохотой согласился. Оба они были уверены, что разлука долго не продлится, но вышло по-другому.

Генрих вытребовал племянницу к себе в кабинет и впервые в жутком гневе орал и угрожал. Как ни пыталась Софа защитить мужа, дядя не верил ни единому слову. Он был убежден, что отъезд был подстроен, чтобы вывезти камни за границу. Он не сомневался в вине Станко и обещал, что найдет вора и накажет. Софе стало по-настоящему страшно.

Софа пыталась предупредить мужа, но его телефон молчал. Прошла неделя. Потом еще одна. А потом позвонил старший брат Станко – Лазар и сказал, что ее мужа нашли убитым недалеко от аэропорта в Подгорице. Сказал по-черногорски, и Софа сначала решила, что плохо поняла. Тогда Лазар повторил по-русски:

– Станко умер.

На похороны она не успела. Билетов не было даже в бизнес-класс, высокий сезон был в разгаре. Станко похоронили без нее. Они с Игорьком приехали только четыре дня спустя. Большой прокопченный дом Вуковичей замер. Никто не работал, не готовил, не пел песен. Радован, потерявший сразу и жену, и сына, лежал в больнице с сердечным приступом. Остальные члены большой семьи как будто не знали, что теперь делать. Софа и сейчас была тут лишней. Ей не с кем было поговорить, да и начинать разговор Софа боялась. Ей казалось, все знают, из-за чего убили Станко и кто это сделал. Но уехать сразу она не могла.

Погруженная в мрачные мысли, Софа не сразу заметила, что Игорек быстро освоился в незнакомой семье. Мать увезла его годовалым, он ничего не помнил, но был принят как среди взрослых, так и другими детьми Вуковичей. Стоило ему проснуться, он с ходу начинал во всем участвовать, ввинчивался в любую группу людей и тут же оказывался ее центром. Старшие двоюродные братья и сестры уже все понимали и скорбели вместе со взрослыми. Слишком маленький, чтобы осознать смерть отца, Игорек был всегда весел и чрезвычайно бодр. Его энергия не иссякала до позднего вечера, пока он просто не засыпал там, где стоял или сидел. Однажды он полез за игрушкой под кровать и тут же уснул, забыв вылезти. Софа думала, что Игорек просто очень похож на отца, поэтому вызывает у всех родных Станко особые чувства, но потом поняла, что ее малыш – единственный, кто вносит в гнетущую атмосферу хоть немного радости. Это неописуемо милое существо, гремучая смесь обаяния, лукавства, искренности, озорства и доброты, был нужен всей семье, чтобы пережить страшные времена. Его даже свозили в больницу к деду, и тот впервые после приступа сел на кровати. Игорек тут же пристроился рядом, стал расспрашивать Радована, что он тут делает, почему домой не идет, поведал, что считает лепешки с сыром самыми вкусными на земле, а потом взял деда за руку. Старик был растроган и рад этому солнечному лучику.

Софа понимала, что делать ей тут совершенно нечего и все же уехать не решалась. Игорек был нужен этим людям.

Она часто бродила одна и пыталась хоть что-то осмыслить. Станко убили из-за алмазов, и сделал это Генрих. Не сам, конечно. У людей, которые всю жизнь работают с драгоценными камнями, всегда есть связи в криминальном мире. Софа знала, что дядя время от времени имеет дело с людьми из этого круга. Камни приходят и уходят разными путями, не всегда легальными. К тому же Генрих был известным коллекционером, а это тоже особая история. Конечно, доказать причастность Корца к убийству невозможно. Дважды на хутор Вуковичей приезжали полицейские, расспрашивали и ее. Но что она могла им рассказать? Тех, кто убил Станко, уже и след простыл. Это было понятно. Софа отнюдь не была наивной, что-то знала, о многом догадывалась. Когда Генрих открыто обвинил ее мужа в воровстве, он не прямо, а намеком дал понять, что допускает причастность к этому племянницы. То есть она следующая? Станко камни не брал, в этом Софа была уверена. Но его убили. Хотели узнать, где алмазы, и ничего не добившись, просто выстрелили в голову. И что теперь? Где Генрих будет искать камни? Получается, примется за нее? Других подозреваемых у него похоже нет.

Вопрос: где же эти проклятые алмазы?

В Черногории царило лето. Дом стоял на склоне горы, густо поросшей соснами. Дивный сосновый дух заполнял пространство и легкие. Софа не закрывала окно в комнате на втором этаже, где поселили их с Игорешкой, и свежий хвойный запах успокаивал и утешал. Мужа она защитить не смогла. Может, есть шанс спасти себя и сына? Как?

Софа представляла стоимость пропажи. Генрих пошел на убийство, чтобы вернуть украденное, значит, будет искать, пока не найдет. Она промучилась всю ночь, но к утру задремала.

Проснувшись, Игорек сам оделся и уже хотел было пойти позавтракать. Есть он хотел всегда, и утром самой первой была мысль о вкусной еде, которая ожидает его сегодня. Мама спала, но будить ее не обязательно. Нужно пойти вниз на кухню. Там всегда есть чем полакомиться. Он направился к двери. Путь лежал мимо кучи игрушек. Равнодушно пройти мимо такого богатства не получилось. Малыш сел на пол и забыл обо всем.

Софу разбудили звуки веселой игры, затеянной сыном. Его игрушки занимали пол комнаты, и с каждым днем куча увеличивалась. Малыш тащил все, что находил интересным. Велосипедный звонок, гнутую поварешку, пассатижи (вот кто-то обыскался!), сухие корешки странной формы, какие-то коробки. «Надо будет разобрать», – подумала Софа.

Время шло, а она так и не могла решить, как быть. Страх рос в геометрической прогрессии и уже заполнил весь мозг.

Игорек поехал со взрослыми на источник за водой. Его посадили на тележку и повезли вместе с пустыми бидонами. Софа, не зная куда деться от тоски и тревоги, ходила по комнате, пыталась что-то делать. На полу среди игрушек она увидела знакомую коробку. На день рождения, который был как раз накануне того, когда Станко узнал о смерти матери, Ниночка подарила ему дорогой подарок: серебряная фляжка для коньяка и крошечные рюмочки с логотипом известной фирмы были уложены в аккуратную плоскую коробку, обтянутую кожей. Софа удивилась, увидев набор. Зачем Станко взял его с собой? Он собирался в спешке, может, случайно засунул? Как нелепо выглядела эта вещица здесь, в деревенском доме. Софа открыла коробку. Из рюмочки ей на подол высыпались какие-то белесые камешки.

Софа присмотрелась и закрыла глаза.

Этого просто не могло быть. Все-таки камни взял Станко. Украл и уехал. Все это время они лежали в коробке. Здесь, в этой самой комнате. Зачем? На что он надеялся? Как он мог оставить жену и сына рядом с тем, кого обокрал? Что собирался делать с камнями?

Следователь говорил, что при Станко нашли только документы и авиабилет в Петербург. Зачем он хотел вернуться, если камни были у него?

Софа сидела на полу и тупо смотрела прямо перед собой. Горсть алмазов так и лежала у нее в подоле. Шок был такой сильный, что она не слышала никаких звуков, не шелохнулась даже тогда, когда Игорек обнял ее за шею и прижался к спине.

– Мама, дядя Лазар сказал, что я Титан. Это такой сильный великан. Я всю дорогу держал бидоны и не давал им упасть. Мама, пойдем покушаем немножечко. На кухне что-то варят, я нюхал. Я нюхал еще от ворот. Пойдем скорее, а то нам не достанется.

Сквозь шум в ушах детский голосок пробивался с трудом. Софа смотрела на сына и не понимала ни слова.

Ужасно было, что алмазы пропали, но еще ужаснее то, что они нашлись.

Удар

Через три дня Софа с ребенком вернулись в Питер. Она так и не решила, что делать. Может быть, просто отдать камни Генриху и согласиться со всеми обвинениями? Но что-то в Софе восставало против этого. Что-то не укладывалось в тот простой сценарий кражи, который сложился в результате.

Станко был умен, и, если решился на авантюру, не подставился бы так глупо. Но дело даже не в этом. Нет! Вообще не в этом! А в том, что такой человек не мог украсть. «Этого не может быть, потому что этого не может быть никогда!» – всплыла в памяти Софии странная фраза.

То, что она знала о Станко, вопреки всему говорило ей, что он невиновен. Это невозможно доказать, тем более теперь, но это так.

Сначала Софа решила рассказать все Ниночке. Самая рассудительная, всегда понимающая и сочувствующая, Ниночка могла помочь. Хотя бы советом. Софа уже почти сделала это, но в последний момент ужаснулась, что хотела открыться дочери того, кого считает убийцей мужа. Тогда кому? Остается Руфа. Она может помочь, с ней было бы легче придумать, как выпутаться из этого кошмара. Но мать ненавидела Станко. Она станет орать, что так и знала, а может, даже обрадуется, что зять оказался преступником и поплатился за это своей жизнью.

Софа чувствовала себя загнанной в угол. Но сдаваться без боя было не в ее натуре.

Она поехала к матери, уверенная, что попадет под ураганный огонь обвинений.

И ошиблась. Руфа могла беситься, орать и чудить, но когда речь заходила о жизни близких людей, она становилась как скала. А то, что речь идет именно о жизни дочери и внука, она поняла сразу.

Руфа долго молчала после услышанного, и Софа уже стала бояться, что мать просто впала в анабиоз. Потом Руфа вдруг притянула к себе дочь и прижала к себе. Крепко, как в детстве, когда девочку сильно обижали. Софа настолько не ожидала такой реакции, что громко разрыдалась. Они плакали вместе, две женщины, две матери. Самые родные друг другу в этот горький час.

Они проговорили всю ночь. Игорек по обыкновению уснул в соседней комнате в куче игрушек, купленных заботливой бабушкой. Они перенесли малыша на кровать и снова сели думать и рядить.

Руфа как всегда говорила безапелляционно. Она ни минуты не сомневалась, что Станко ни при каких обстоятельствах сделать этого не мог. Возможно, он вообще не знал, что камни у него. Его подставили. Использовали втемную, чтобы вывезти алмазы из страны. А когда хотели изъять камни, Станко все понял, отказался участвовать в преступлении, и его убили.

И сделать все это мог только один человек. Генрих Корц. А раз так, нельзя просто пойти и вернуть эти проклятые алмазы. Генрих сразу догадается, что Софа все знает. Уже догадался вообще-то. Доказательств его причастности к убийству нет ни одного. Наши правоохранительные органы этим делом не занимались. Скорее всего из Черногории тоже запроса не будет. Вроде бы опасность Генриху не грозит. Но есть Софа. А если он решит, что племянница может не захотеть молчать? Даже получив камни обратно, Генрих всегда будет помнить, что убил за них человека. И Софа тоже будет помнить об этом всегда, а значит будет для него источником опасности. Корц не тот человек, который ждет нападения. Он всегда нападает первым.

Алмазы можно вернуть только в обмен на гарантии безопасности для Софы и ребенка. Какие? Да хоть расписка, которую они положат в банковскую ячейку для сохранности!

Руфа была весьма убедительна, и Софа согласилась на этот вариант.

После возвращения она с дядей не виделась. Не могла заставить себя посмотреть ему в глаза. Он знал, что Софа в Питере, но на связь тоже не выходил. Ниночка позвонила сразу, утешала и расспрашивала. Софа старалась быть осторожной, ничего лишнего не сказала, но в голосе все равно чувствовалась фальшь. Ниночка была огорчена, но углубляться не стала. Она всегда была очень тактичной, ее сестренка.

Наконец Софа собралась с силами и отправила дяде СМС с предложением встретиться. Генрих ответил, что на этой неделе очень занят. И добавил: «Надеюсь, ничего серьезного?»

Софа просто задохнулась от такого цинизма и в бешенстве написала: «Я все знаю. Камни верну только в обмен на письменную гарантию безопасности. Иначе – полиция!»

Она ждала немедленного ответа. Но Генрих молчал. Софа позвонила матери, и та решительно заявила, что завтра они пойдут к дяде вместе.

Но они не успели. Корц действительно всегда нападал первым.

В этот же день из детского сада пропал Игорь, а Софе по телефону незнакомый низкий голос сказал, что любая попытка привлечь милицию станет для ребенка приговором. Нервничать не надо. Надо просто вернуть камешки. Завтра. Ей позвонят.

Даже в шоковом состоянии Софа сообразила, что на этот раз Руфе ничего говорить не надо. Она все сделает сама. Отдаст камни, а потом убьет Генриха. И сделает это прямо сейчас. Софа запихала пакетик с алмазами в карман, села в машину и поехала к дяде на работу. На месте его не было. Девушка на ресепшен сказала, что Генрих Исаакович приболел, к сожалению, и сегодня не приедет. Все больше безумея, Софа помчалась на Садовую, но Генриха не было и там. Домработница ответила по домофону, что сама ничего не знает, и предположила, что хозяин может быть на даче, раз заболел.

Путь до дачи Софа преодолела, почти не помня себя. Собираясь убить Генриха, она даже не подумала об орудии убийства и вспомнила о нем, только остановившись перед воротами дачи. Ее целенаправленного движения это не замедлило. Она задушит дядю голыми руками. Софа пробежала по дорожке, ворвалась в дом и с разбегу наткнулась на Марка, который спешил ей навстречу.

– Где он?

Соня не орала, а просто рычала, как зверь.

– Соня, что случилось? Господи, подожди!

Марк поймал ее, рвущуюся к лестнице, и крепко сжал, пытаясь остановить. Она не давалась, но Марк был очень силен, и даже бешенство, придававшее недюжинные силы, не помогло ей вырваться. Она билась, как зверь в капкане, но Марк все же усадил ее на диван и, не отпуская, сел рядом.

– Сонечка, милая, что случилось?

– Пусти, я все равно убью его! Мразь! Убийца! Ему мало Станко? Он хочет Игоря? Игоря?!

– Да подожди ты, Соня! Приди в себя! Сонечка! Что случилась?

Марк взывал к ее разуму, но напрасно. Софа рыдала, билась, но сказать ничего не могла, шаря вокруг невидящими глазами. Марк был испуган и, пытаясь прекратить истерику, ударил Софу по щеке, потом еще раз. Голова дергалась, Софа рычала. Марк прижал к себе эту безумную голову и не отпускал, пока женщина не затихла.

Ей было уже наплевать, и она рассказала все. Он не пытался ее прервать, ничего не уточнял, но когда Софа смогла посмотреть Марку в глаза, то увидела не глаза, а две льдины.

Через три минуты они уже мчались по дороге в Питер.

Марк остановил машину перед подъездом и повернулся к Софе.

– Соня, послушай меня внимательно. Во-первых, давай договоримся, что постараемся не вмешивать в это дело Ниночку. Во-вторых, отдай мне камни. Так надежнее. Ты понимаешь, что я говорю?

Софа сосредоточенно кивнула, хотя на самом деле ни в чем не была уверена.

Марк хотел уже вылезти из машины, но помедлив, снова повернулся к Софе и взял ее за руку.

– Соня, я не знаю, как я это сделаю, но с Игорем все будет в порядке. Я тебя не брошу. Ты мне веришь?

Софа сжала его ладонь. Говорить она не могла.

Еще в дороге Марк набрал несколько номеров и осторожно выяснил, что Корц в городе и в ближайшее время уехать не сможет. А это значит, что он в любом случае вернется домой. Марк решил подняться в квартиру и ждать. Он не стал набирать код на домофоне, а дождался входившего жильца и зашел следом, ведя Софу за руку. Они поднялись на площадку и позвонили в дверь. Если Корц все же дома, то убежать ему уже не удастся.

Домработница открывать не торопилась, и Марк крикнул ей через дверь, что у него срочное дело. Они прошли сразу в комнату и увидели сидящего за столом Генриха Исааковича.

Соня сразу бросилась на него, но Марк, предвидя такую реакцию, удержал ее и крепко обнял за плечи.

– Где мальчик?

Генрих молчал, его лицо было серым, явственно обозначились семитские черты: испуганные собачьи глаза, рыхлый нос, обвисшие щеки.

– Где мальчик, я спрашиваю? – голос Марка зазвенел сталью.

– Я не знаю. Я правда не знаю. Я не хотел… такого…

Генрих действительно был уверен, что камни вывез Станко. Что, собственно, он знал об этом приблудном муже, чтобы быть уверенным в его непричастности? Все выглядело столь очевидным, что Генрих, не мешкая, обратился к нужным людям с опытом решения подобных проблем. За солидную долю они должны были вернуть камни, не привлекая к этому ничьего внимания. Генрих был уверен, что все обойдется угрозами. Станко вернет алмазы и больше никогда не появится на их горизонте. Но вышло иначе. Станко все отрицал, но ночью его перехватили на пути в аэропорт. Значит, решил свалить с камушками. Его просто пристрелили, но камней при нем не нашли.

Когда Генрих обо всем узнал, он в панике решил отменить заказ. Но солидные люди объяснили ему, что дело будет закончено, только когда найдут камни. Иначе ему придется заплатить неустойку, в десять раз превышающую первоначальную сумму.

Генрих понял, что попал. Эти люди пойдут до конца. От него уже ничего не зависит. И он решил умыть руки.

СМС племянницы стало для него шоком. Он решил немного потянуть время, чтобы придумать, как все это закончить и выйти сухим из воды. Он боялся своих партнеров, а теперь и Софы.

Генрих хотел сам поехать к племяннице на следующий день, но вечером ему позвонили и сказали, что ребенок у них и если женщина вернет камни, то с мальчиком ничего не случится.

– Почему они были уверены, что алмазы у нее?

– Я сам убедил их, что они у черногорца. Софа поехала туда, потом вернулась. Других версий не было. Ведь камни в самом деле оказались у нее. Значит, я был прав.

– Нет! – крикнула Софа. – Станко этого не делал!

– Это очевидно, девочка. Не надо закрывать глаза на …

– Об этом мы поговорим позже, – резко прервал Марк. – Где мальчик?

– Я не знаю. Поверьте, я тут ни при чем! От меня ничего не зависело. Они сами решили действовать… подобным образом.

Соня все же сорвалась и, перелетев через широкий обеденный стол, вцепилась в Генриха. Они упали. Софа сверху била, рвала и кусала! Генрих верещал, пытался отбиться, закрывал голову, но волчица уже добралась до горла и перегрызла бы его, не подоспей Марк. Он оторвал Софу от Генриха и притиснул к боку.

– Генрих Исаакович, вставайте и попытайтесь вспомнить все, что знаете об этих людях. Кто они, где их можно найти, куда они могли увезти ребенка. Только без причитаний и соплей. Это не ваш стиль. Мальчика надо спасти сегодня. Завтра может быть поздно.

– Я позвоню и скажу, что алмазы у меня. Они вернут Игоря.

– Вы что, идиот? Они же понимают, что по их следу тут же пойдет полиция. Ребенок – это их гарантия. Неужели вы не понимаете? Они не хотят доли. Они хотят все. От вас действительно уже ничего не зависит. Алмазов вы не получите. Игоря они будут держать при себе, пока не вывезут камни и сами не окажутся в безопасности.

– А потом?

– Мы не будем ждать этого «потом». Мы будем искать ребенка. Рассказывайте все.

Генрих обратил к Софе бледное, залитое кровью лицо.

– Софа, прости меня. Я не хотел.

Софа отвернулась. Она с трудом держала себя в руках. Марк сжал ее руку.

– Я же сказал – без соплей. Говорите все, что знаете, и пойдем в полицию. Без них нам не справиться.

Генрих вспоминал мучительно. Но оказалось, что знал он немало. Видимо, связи с криминалом в самом деле были давнишними. Среди нужной и ненужной им сейчас информации нашлось и то, что казалось важным. За городом, как сейчас было модно, бандиты оборудовали под свои нужды заброшенную спортивную базу. В городе засветиться просто. Город-то маленький. Поэтому была выкуплена никому не нужная территория с десятком полуразвалившихся строений. Подъезды плохие, деревеньки вокруг заброшенные, дач нет по причине особой болотистости местности. Классика жанра. Если нужно было кого-то «прокачать», его везли именно туда.

– Может Игорь быть там?

Генрих помолчал и кивнул.

Спасение

Глубокой ночью они подъехали к серому зданию, как будто растворившемуся в мутной сырой тьме. Возле машин, стоявших прямо на тротуаре у подъезда, курили какие-то люди, одетые во что-то еще более черное, чем темнота. Марк вышел. Софа не могла себя заставить повернуть голову и посмотреть на дядю. Она напряженно и нетерпеливо наблюдала над передвижениями людей на улице. Марк о чем-то говорил с толстым мужиком в камуфляже. Потом к ним подошли еще трое. Тянулись томительные минуты, казавшиеся Софе вечностью. Вдруг все стоявшие быстро забрались в машины, которые ловко спрыгнули с тротуара и вмиг исчезли за углом. Марк подбежал к их белой тойоте, они тоже поехали, но совсем в другую сторону. Софа вцепилась ему в плечо.

– А мы куда?

– Вас я высажу ближе к дому.

– Я никуда не пойду. Я еду с тобой.

– Соня, пойми, вы там не нужны. Неизвестно, кого мы там увидим.

– А ты?

– Я, наверное, смогу пригодиться. Но, возможно, справятся и без меня тоже. В любом случае, сейчас не время пререкаться. Люди знают, что делают.

Марк высадил молчавшего всю дорогу Генриха и довез Софу до дома. Она взяла с него слово звонить сразу, как только они найдут Игоря. Марк обещал.

Он летел по шоссе, не глядя на спидометр. Дворники не успевали смахивать грязь со стекол, Марк наклонился вперед, почти лежал на руле.

Потом машина съехала с трассы, и дело пошло не так прытко. Ползя буквально на брюхе, тойота грузно переваливалась через рытвины на заросшей лесной дороге. Казалось, здесь никто не проезжал лет двадцать. Марк уже начал сомневаться, что свернул в нужном месте, но тут впереди сверкнул и погас фонарик, а через секунду перед капотом материализовался человек. Марк резко затормозил. Машина встала как вкопанная.

Дальше пошли пешком. И не по дороге, а лесом. Хорошо, что Марк был в дедовых кирзачах, иначе просто не смог бы преодолеть чавкающую под ногами вязкую болотину. Дважды нога капитально застревала, но Марку удавалось вытянуть ее, ухватившись за ветки деревьев. Так в полной темноте они шли, казалось, наугад и в неизвестном направлении, но, как и в первый раз, внезапно рядом с Марком из темноты выткались еще двое, один молча указал им вправо, и оба опять исчезли в темноте.

Наконец добрались до забора из бетонных плит. Сверху – проволока. Снова классика жанра.

Марк подошел в командиру.

– Лёнь, ну что? Там?

– Насчет мальчика пока не ясно, но охрана имеется. Четверо бугаев. А раз охрана, значит есть что охранять.

– Что будем делать?

– Сейчас аккуратненько подползем и посмотрим. В цоколе горит свет.

– Я тоже.

– Слушай, Энгельс, это задача не для тебя. Навыки не те. Будешь ждать, когда зачистим.

– Лень, послушай, ты профессионал и все такое. Но я единственный, кого Игорек знает. Я в драку не полезу, но когда найдете мальчика, я постараюсь взять на себя все проблемы – испуг, шок, плач. Возможно, даже хуже. Я пригожусь.

– Добро. Тогда пальтецо свое сними. Заметно. Возьми вот куртку. Пойдешь сзади. Не шуми. Олрайт, Христофор Бонифатьич?

Когда Марк увидел, как ребята перепархивают через забор там, где срезали колючку, он решил, что переоценил свои возможности. Застрянет, точно. Обошлось. Перелез.

С интервалами перебежали и залегли в низких кустах у окон цокольного этажа, похожих на фрамуги: невысоких и длинных. Наверное, когда-то тут находились душевые для спортсменов. Помещение было большим, но потолки низкие. Кафель кое-где остался, все остальное было выворочено и вывезено. Зато имелись двухъярусные койки, ящики и бильярдный стол, заставленный жратвой и бутылками. Типичная картина бандитского логова. Ничего оригинального. Марк подумал об этом и забыл. В комнату вошли жильцы.

Их было двое. Другая пара дежурила на улице. Марк неосознанно вжался в землю, хотя видеть их бандиты не могли. На одном их ящиков у окна стояла электрическая плитка. Тот, что был помельче и поплоше, поставил чайник и засуетился, открывая банки с консервами и солеными огурцами, нарезал хлеб, разлил по стаканам водку. Они выпили, о чем-то лениво переговариваясь. Голоса слышны, но слов не разобрать. Они с ребятами лежали почти вплотную к окнам по обеим сторонам, ближе уже никак. Марк решил передвинуться и лечь прямо напротив фрамуги, надеясь услышать хоть что-то через щели в рамах. Окна начали запотевать. Видно чайник закипел и исходил паром. Марк чуть приподнял голову, и тут тот, что шестерил, дернул и открыл окно. Марк еле успел вжаться лицом в землю. Рама легла прямо на откос окна, открывая прямо перед ним всю картину. Вывалил пар, смешанный с затхлым запахом сырого помещения, пота, перегара и рыбы.

– Нормально. Оставь. Пусть проветрится.

Здоровый мужик, развалясь на стуле, засадил еще стакан. Слышно было лучше, чем отлично. Узнать бы, где мальчик. Марк знал, что сейчас ребята Лёнчика без шума обыскивают все помещения и делают это очень профессионально. В доме было тихо.

Вошли те, что оставались на посту. Марк подумал, что будет смена караула, но пришедшие разделись и, усевшись за стол, начали торопливо пить и закусывать. Итак, все в сборе. Это облегчало бойцам задачу. Нашли ли ребенка?

Самый здоровый был уже сильно пьян. Видно, начал давненько.

– Санек, хорошо сидим. Жаль, баб нету. Было бы еще хорошей, – бугай заржал и пихнул соседа. – А че нету? Есть же пацан! Может, он сгодится?

– Да не, Жора, его на всех не хватит, маловато будет, – захихикал шестерка.

– Так я всем и не предлагаю. Мне хватит, а вы, как хотите. Что останется – все ваше!

Все заржали и, стукнув стаканами, выпили. Марк похолодел. Горло ссохлось, невозможно стало просто сглотнуть.

– Тащи закуску, щас мы ее оприходуем.

Под гогот ублюдков, шестерка побежал, топая берцами.

Наверное, окно было слишком узким, напасть через него молниеносно было невозможно, его схватят прежде, чем он вылезет. Но Марк об этом не думал. В каком-то отчаянном рывке он бросился в проем, продрался, разрывая одежду, и буквально свалился на голову бугая, вцепившись всем, что у него было: зубами, руками, ногами. Бугай захрапел и повалился, подмяв Марка под себя.

Наверное, Марк сильно ударился спиной и головой, потому что все произошедшее после видел не очень четко и плохо понимал. Он пришел в себя от голоса Лёнчика.

– Так. Выводим висельников по одному и пакуем.

Друг склонился над Марком, который продолжал валяться на полу.

– Ты как, Энгельс, живой?

Марк промычал что-то невнятное.

– Отлично, – обрадовался Лёнчик, – значит, еще поскачешь по тротуару. А я уж испужался, что ты откинулся на манер щуплого. Мы его и приложить как следует не успели, он от страха гикнулся.

– Дурак ты, Лёнчик. И шутки у тебя дурацкие.

– Это из какого мультика?

Марк закрыл глаза.

– Да ладно, не тушуйся. Знаю я, что ты мультики любишь пересматривать и тексты учить.

Марк вдруг резко сел, чуть не стукнув Лёнчика по носу.

– Где Игорь? Он жив?

– Да не дергайся. Все в порядке. Они его в пустой ящик из-под снаряжения какого-то засунули. Когда отморозок щуплый за мальчиком побежал, его до ящика этого проводили и утихомирили. Мальчишечка, видимо, от духоты сомлел, плохо понимал, где он и что. Ну и испугался, конечно. Мы его сразу с первой машиной отправили. Сейчас они уже на подъезде к больнице.

– В какую больницу его повезли?

– В ближайшую районную. Километров тридцать на северо-восток.

Через полчаса Марк вырулил на шоссе и по навигатору помчался в больницу. Он успел только спросить у ребят, смогли ли отморозки позвонить кому-нибудь из своих хозяев. Узнав, что всех повязали мгновенно, как сказал Лёнчик, «без шума и пыли», Марк решил, что сначала сам убедится, что с Игорем все в порядке, а уж потом сообщит Соне. Иначе она может не выдержать. Операция заняла довольно много времени, уже светало. Следовало торопиться, и он гнал как сумасшедший.

В больнице

Марк позвонил Софе через час после приезда в больницу. Он понимал ее состояние и то, как мучительна для матери каждая минута ожидания. Но лучше еще немного неизвестности, чем ужасная новость. Только когда врач сообщил, что мальчик пришел в себя, состояние стабилизируется, из-за глубокого шока он почти ничего не помнит, но это и к лучшему, Марк набрал наконец номер Софы.

Пока они ждали, когда мальчик проснется, приехал подполковник Рыков. Он прошел сразу к врачу. За ним на полусогнутых семенили нянечка и медсестра. Марк позвонил жене и, не вдаваясь в подробности, сказал, что у Софы были проблемы, пришлось подключиться. Софу он все время держал за руку. Ниночка перезвонила сестре через секунду, но та вообще не могла говорить и нажала отбой. Потом. Все потом. Сейчас имеет значение только Игорь.

Явился Рыков. Посочувствовал, успокоил, потом пожал Сонин локоть и уехал. Марк сходил за кофе. Но и кофе не зашел. Соня даже челюсти не смогла разжать.

Они вошли в палату вместе. Софу просто не держали ноги. С порога они услышали:

– Мама, а здесь дают питание? Я еще в прошлом годе кушал. Ты меня заберешь?

Марк думал, что Соня сейчас сорвется и напугает ребенка, но та спокойно сказала, что питание тут, конечно, дают, но завтрак уже закончился, а обед еще и не думал начинаться, поэтому она привезла с собой хорошую булочку и отличный клубничный йогурт, такой же, какой они пробовали на прошлой неделе в торговом центре. Она поцеловала сына обычным утренним поцелуем и стала деловито выкладывать еду. «Кремень. Вся в мать», – подумал Марк и решил, что может быть спокоен за этих двоих. Справятся.

Марк поздоровался с Игорьком, погладил его по голове. Рука правда у него дрожала, но он посмотрел на Соню и кое-как справился.

Наконец Марк вышел на крыльцо больнички. День разгулялся. Дождя не было и, судя по всему, не ожидалось. Можно потихоньку трогаться. Он сел за руль, сдал назад и, выезжая с больничного двора, увидел бегущую к крыльцу Руфу.

Всю дорогу Марк пытался переключиться на текущие рабочие проблемы, но удавалось это плохо. События ночи просто стояли перед глазами, заставляя сердце колотиться прямо в горле.

Зазвонил телефон. Ниночка. Что ей сказать? Что ее отец убил мужа племянницы и чуть не погубил ребенка? Что ничего еще не закончилось, потому что злосчастные алмазы лежат у него в кармане? Ночью он просил Соню не вмешивать Ниночку, которая была совершенно ни при чем. Ему самому будет очень трудно выполнить это требование. Но он постарается изо всех сил.

Марк действительно не очень представлял пока, как развязать этот алмазный гордиев узел, но теперь к ситуации подключился верный Лёнчик. Вместе они придумают, как вывести из-под удара всех членов семьи Корц и отвязаться от бандитов.

Марк сразу поехал в контру. Скорее из-за того, что для разговора с женой нужно было собраться с мыслями. Хотя, с другой стороны, объясняться должен Генрих. Посмотрим, какую версию для дочери придумает он.

Марк вдруг подумал, что до вчерашнего дня не знал об этой истории вообще ничего, а сегодня оказался в ее эпицентре и даже как-то взял на себя активную роль. Надо немного отвлечься и поработать.

Поработать не удалось. Не успел он зайти в кабинет, как позвонил Рыков и попросил срочно приехать. На горизонте замаячили главные бандиты. Марк помчался в управление уголовного розыска.

Леонид Рыков

– Если Леня Рыков берется помогать, он это делает, друг ситный Энгельс, – встретил его подполковник полиции.

Он был чрезвычайно доволен собой. Впрочем, Марк тоже в который раз понял, как здорово иметь такие крепкие связи в такой архисерьезной организации. Если бы Лёнчик закапризничал или просто хоть немного затупил, они бы не спасли мальчика, а может того хуже – всю семью.

Сведения, которые сообщили «языки» о своих хозяевах, вывели угро на верхушку группировки, которую пасли уже три года. Про этих важных господ ребята знали многое, но ухватить скользкую братию все никак не удавалось. Убийство и похищение стали именно тем, что позволило количеству наконец-то перерасти в качество. Если Генрих даст правильные показания, то сам останется в стороне, а господ посадить поможет. А изъятие из обращения этих прытких господ весьма существенно почистит воздух в нашем любимом городе. Лёнчик рассказывал и весь светился от самодовольства.

– Ну, что, Энгельс, тянет на медаль?

– На орден. И бюст на родине героя.

Лёнчик сощурился, посмотрел на друга как-то смущенно и, кашлянув в кулак, сказал:

– Кстати, о бюсте. Я конечно понимаю, что не в тему, но почему ты не говорил, что у тебя есть такая классная родственница?

Марк даже не сразу понял, о ком речь.

– Ты дебил, Рыков? Она мужа похоронила и сына чуть не потеряла! У тебя вообще, кроме как в штанах, чувства есть?

– Есть. Точно есть. Ты не кипешуй, Энгельс. Я все понимаю и никуда лезть не буду. Пока. Просто буду рядом на всякий случай.

– Нет, я от тебя просто в восторге, Лёнчик! У тебя вообще переходов нет! Утром в первый раз увидел, днем уже заруливает!

– Ну и что? Не хочу выглядеть кикимором в твоих благородных глазах, но мне одного взгляда хватило, чтобы залипнуть.

– Кончай, Рыков. Сейчас надо дело завершить. И не думай, что я буду сводничать!

– Очень надо. Я и без твоего, так сказать, юридического сопровождения обойдусь.

– Заканчивай, сказал. Лучше объясни, чем еще я могу быть полезен.

– Поедешь со мной к тестю? При тебе он меньше наврет.

– Думаешь?

– Он уже во всем признался, но тогда был, скажем так, в стрессе. Вдруг захочет переписать историю. А при тебе это будет сложновато. И кстати, отдай мне камушки, а то потеряешь ненароком.

Генрих ждал полицейских, но появление зятя его неприятно удивило и напрягло. Марк понял, что Лёнчик был прав. У Генриха уже была готова несколько иная история. Генрих стал сбиваться, путаться, и в конце концов Лёнчик дожал его, заставив вывалить всю правду. Рыков слушал внимательно, поигрывая пакетиком с алмазами. Корц то и дело спотыкался о них взглядом. В конце концов ему ничего не оставалось, как согласиться дать показания против своих давних партнеров из криминальных кругов. Оставив потухшего Генриха скорбеть, они вывалились на улицу и вдохнули прохладный вечерний воздух.

– А дальше что будем делать?

– А дальше, друг мой Энгельс, мы не будем мешать работать профессионалам. Поезжай домой. Выспись.

Действительно. На сегодня хватит. Марк завел машину и сидел в ней еще минут двадцать. Собирался с силами. Ночные подвиги все-таки достаточно его измотали. Да и разговор с Корцем, фактически допрос, тоже. Все, чем он занимался со вчерашнего дня, было будто бы не с ним.

К дому он подъехал уже достаточно спокойным и собранным. Ниночки дома не оказалось. Марк набрал номер. Звонок шел, но ответа не было. Может, она, не находя места от тревоги, поехала к Соне сама? Или, чего доброго, к отцу? Ехать искать глупо. Не раздеваясь и все еще надеясь, что сейчас жена перезвонит, Марк прошел на кухню и автоматически включил чайник. Зачем? Чаю совсем не хотелось. Хотелось выпить водки и лечь спать. Он снова три раза подряд набрал номер жены. Не отвечает.

Ниночка перезвонила через два часа и сказала, что Генриха увезли с инфарктом. Голос был напряженным и испуганным. Марк сорвался и полетел в больницу.

Генрих Корц скончался в больнице через три недели от повторного инфаркта, но слово сдержал. Его показания очень помогли Рыкову. Дела о краже алмазов завершилось благополучно, хотя и не для всех. Исполнителям и заказчикам убийства и похищения пришлось несладко. Подполковник Рыков об этом позаботился.

Новый год

На праздник в офисе она не пошла. «Зря уши мыла», – сказала бы бабушка Фая. Агата даже с мамой делиться своими сомнениями не стала. Боялась, что даст себя уговорить. Почему-то вдруг стало страшно. Боялась вылезти из лягушачьей шкурки? Или того, что успешные снобы-юристы посмеются, мол, уборщица – и так вырядилась? Просто стеснялась выглядеть Золушкой на чужом балу? Или ее смущало чье-то присутствие? Агата промаялась весь вечер, пытаясь осмыслить свои ощущения. Наконец Маруся, заметив, что Агата ходит «смурная», вытащила ее прогуляться. На работу придется идти утром тридцать первого, а сегодня все равно вечер свободный. Можно в темноте дойти до набережной и просто подышать невским воздухом.

На улице действительно стало лучше. Все же Питер – это лекарство для неприкаянных душ. Нева в этом году не замерзла. В темноте вода казалась густой, как мазут. Две женщины, прижавшись боками, брели вдоль Дворцовой набережной под защитой ветреной зимней ночи, поддерживая друг друга, пытаясь скрыть свою тревогу и надеясь, что все будет хорошо.

Человек в машине, наблюдавший за ними, думал иначе. Скоро все изменится. Эти две суки получат по заслугам. Вот тогда все будет хорошо.

А наутро Агату ждал сюрприз. Его преподнесла все та же расчудесная Алла Петровна. Вчера, оказывается, была лотерея, и все сотрудники повытаскивали подарки. Кто билеты в театр, кто – в цирк. А некоторые – в ресторан, причем, прямо в новогоднюю ночь. Поскольку Агаты не было, ей отошло, что осталось. Последние два билета были в оперу.

– Ты не расстраивайся, ладно? Зато в Мариинку! Там красиво, вот увидишь. Жаль, что тебе пойти не с кем.

Агата чуть не завизжала в трубку. Два билета в Мариинский театр! Боже, о таком она и мечтать не смела! Вот это подарок! Подарок из подарков! Подарище! Не зря все-таки она прикупила себе классные вещички! Агата, рассыпавшись в благодарностях, повесила трубку и затискала Марусю так, что та заикала.

– Мы идем в оперу, представляешь!

Наутро она нашла билеты на столике в приемной. Давали «Дона Карлоса» Верди. За дирижерским пультом – маэстро Гергиев! Арию Елизаветы Валуа из последнего акта – «Ты, кто суетность мира познал» Агата особенно любила и знала наизусть. Скоро, уже скоро она ее услышит:

Прощайте, прощайте, прекрасные золотые мечты, утраченные иллюзии!

Узы разорваны, свет померк!

Прощайте, прощайте, годы моей юности!

Новогодняя ночь прошла в разговорах и почти что в трезвости. Бутылку шампанского на двоих так и не дожали. Эх, была бы бабушка Фая! На любое сообщение о проблемах, все равно, мировых или семейных, она неизменно реагировала предложением выпить. Наливала маленькую рюмочку самодельной настойки на калгане и, опрокинув в рот, закусывала салом. Любые напитки, даже шампанское, Фая заедала этим волшебным продуктом и чувствовала себя прекрасно. Бабушка ни за что бы не позволила двум бабам «журиться» в новогоднюю ночь. Как там она одна в своей незалежной? С кем опрокидывает рюмочки?

Разговоры тоже не поднимали градус настроения. Переключиться на позитив не получалось. Как понять, что задумал Олег? Где он может быть? До какой степени они могут чувствовать себя в безопасности в Петербурге? Сколько еще прятаться? Вопросов было не счесть, а ответов – ни одного.

Под бой курантов загадали желание. Должно быть, одно на двоих.

Новогодние праздники тянулись долго. Когда же четвертое? Сил нет терпеть!

Маруся уговаривала:

– Не егози! Бабушка сказала бы, что у тебя в попе свербит, аж очи повылазили!

– Так я и не спорю. Повылазили!

Агата сама не могла понять, отчего такой нервяк. Она всегда считала себя довольно уравновешенной, а тут мандражирует, прямо как неадекват какой-то. Стресс выхода ищет?

С обеда Маруся занялась дочкиными волосами. Только она умела их уложить. Каким-то образом она разделяла их пробором на два потока и укладывала так, что прическа получалась, по ее выражению, «сложносочиненной» и очень красивой. Возилась больше часа. Упрели обе. Маруся от усилий, Агата от свербежа. Наконец, нарядившись, замерли перед зеркалом в коридоре. Зеркало было старое, мутноватое и кривоватое, но все равно было понятно, что они обе удались красотками. И на том спасибо.

Марк и Ниночка зашли в ложу бельэтажа, когда зал только начал интенсивно заполняться. Марк облокотился на бархат и стал рассматривать снующих по проходу зрителей. Партер, как всегда бывает в театре перед спектаклем, был весьма оживленным местом. Люди входили, искали свои места, здоровались со знакомыми, потом выходили в буфет и туалет, потом снова по кругу. Наблюдать все это сверху было очень забавно. Вдруг в проходе он увидел Агату. Она была в чем-то зеленом, волосы уложены в замысловатую прическу, заставлявшую держать голову чрезвычайно прямо, как у принцесс крови. Вот дошла до своего ряда, оглянулась и поманила рукой невысокую полную женщину. Они сели в кресла и склонились друг к другу. Марк продолжал смотреть и не сразу понял, что говорит ему жена.

– Я говорю, достань бинокль.

Ниночка разложила складной театральный бинокль и стала высматривать знакомых. Марк отодвинулся в глубину ложи и достал телефон. Черт знает что! Пялится на чужую женщину, сидя рядом с законной женой, извращенец!

Агата сидела с красными от возбуждения щеками. Время от времени она прикладывала к горящему лицу руки, пытаясь ими остудиться. Но руки тоже были горячими. Соскучившись по счастью, она испытывала восторг просто от того, что находится в таком сказочном месте, в полной безопасности, в ожидании дивной музыки и прекрасных голосов солистов!

И тут она почувствовала спиной чей-то взгляд. Словно дуло пистолета уперлось между лопаток. Жар, согревавший ее весь день, мгновенно сменился холодом, да таким, что она в мгновение ока обездвижила и замерла, напружинив спину, не смея повернуться. Маруся читала программку, приблизив ее к глазам, и ничего не заметила. Агата вцепилась в подлокотник, но тут же разжала руки. Нельзя пугать маму. Она откинулась на спинку кресла, изо всех сил удерживаясь от желания оглянуться. Все равно ничего не увидит в полутьме уже притушенных ламп. Это тот самый взгляд, который она почувствовала, когда мыла окна на даче. Тогда она убежала в кладовку и сидела, трясясь от ужаса. Кто смотрит ей в спину с такой ненавистью? Олег? Да как такое может быть? Это просто абсурд. Или паранойя уже плавно переходит в шизофрению?

Марк, отложив телефон, снова сел так, чтобы видеть сидящих внизу людей. Глаза сами, независимо от хозяина, нашли Агату. Она сидела, сложив руки, и смотрела прямо перед собой. Задумалась? Интересно, о чем?

Марк не подозревал, что в этом зале на Агату пристально смотрит еще один человек. Смотрит, зная, еще чуть-чуть, и эта тварь сдохнет. Скоро. Уже скоро.

Такси не стало заезжать во двор, и женщины, расплатившись, пошли к своему подъезду. Лишь только они миновали арку, как сверху прямо позади них что-то упало на землю и бабахнуло, подняв огромное облако пыли. Не успев ничего понять, они схватились друг за друга и понеслись к крыльцу. Агата бешено рванула дверь, затолкала Марусю внутрь и, спрятавшись за спасительной броней железа, выглянула. Пыль медленно оседала, и они увидели разорвавшийся, как снаряд, мешок сухого цемента. Прямо над аркой покачивалась на стене люлька. Еще один такой же мешок свешивался с нее угрожающе.

– Ночью или на худой конец завтра опять рванет, – констатировала Маруся.

– Славно, если не кому-то на голову. Я думала, окочурюсь от страха.

– А я уже окочурилась. Побежали скорее домой.

– Надо найти телефон этого строителя и сказать, что, если кто-нибудь тут ляжет, он сядет.

Женщины захлопнули дверь, проверили, что замок закрылся, и побежали домой.

Тот, кто стоял в это время, прижавшись к стене в глубине арки, грязно выругался. Опять не получилось. Чертовы везучие суки! Они уже были на мушке, и курок он взвел. Секунда, и одна из них упала бы на землю, задетая пулей. Мешок с цементом грохнулся за мгновение до выстрела, оглушив и осыпав его пылью, а когда она осела, двор был пуст.

Человек отлепился от стены и быстро пошел в сторону улицы. Ничего не отменяется. Только откладывается ненадолго. А пока надо решить еще одну проблемку. И на этот раз без промаха.

Утро с мамой

Они проснулись одновременно. В комнате было очень светло и даже солнечно.

– Сегодняшний день объявляется праздником ненасытного, нет, беспробудного лентяя!

Агата сладко потянулась на своей продавленной могучими телесами бабы Наты половинке дивана, подрыгала ногами, взбивая одеяло, и посмотрела на часы. Почти одиннадцать! Ничего себе они даванули после культпохода! Так долго она тут еще не спала. Наверное, это от того, что под боком очень уютно сопела мама, как в детстве, когда они жили втроем в десятиметровой бабушкиной комнате.

– Предлагается с постели не вставать, пижамы не снимать, весь день телик смотреть, ничего не готовить, лопать бутерброды и пить чай с кофе.

– А Муся согласна?

– А Мусю мы подмажем взяткой в особо мелком размере – маленькими баночками «шебы». Я вчера купила аж пять штук. Пусть будет счастливый кошачий Новый год!

– Ну тогда я первая иду писать, а ты поставь чайник.

– А как же – с постели не вставать?

– Обсикаешься!

Агата включила телевизор. Тут же рядом материализовалась Муся. Примостилась и поглубже зарылась в одеяло. Зачинщица лентяйского бунта тоже укуталась потеплее и решила, что сегодня ни за что не позволит себе ни тревог, ни страха.

По телеку шел повтор новогоднего концерта. Знакомые и надоевшие всей стране до зубовного скрежета лица перепевали старые песни с новыми словами. Новые слова были гораздо хуже старых и отдавали пошлятиной. Агата переключила канал и попала на «Труффальдино из Бергамо» по пьесе Гольдони. Это ж другой коленкор! Маруся обожала старые фильмы, а Флориндо Аретузи вообще был ее любимым героем!

– Мам, иди скорей, твоего Флориндо показывают!

Маруся принесла чай с бутербродами. Они долго возились, устраиваясь поудобнее, и в конце концов согнали с дивана Мусю. Та убежала на кухню и затихла. Нашла угощение.

– Знаешь, что вспомнилось? В детстве, когда я тупила за уроками, ты меня называла «древовидной Агатой». Я тогда думала, ты сама такое прикольное слово придумала. Вместо «дубины».

Маруся засмеялась.

– К чему это ты?

– В «Зара» на одной женщине я видела подвеску с очень красивым древовидным агатом. Цвет ближе к янтарному и рисунок очень яркий. Ветки, знаешь, такие выразительные. В общем, даже засмотрелась и вспомнила, что раньше агат использовали как детектор лжи. Дескать владельца камня трудно обмануть и ввести в заблуждение. Думаю, каждой бабе надо в кармане агат носить, а то дурят нас кому не лень и кто не попадя.

– Камень интересный. Мы сейчас с ним мало работаем. Лет пять назад делали серьги с моховым агатом. Представляешь, дядька один заказал для жены, чтобы денежки меньше транжирила. Вычитал в интернете, что агат лечит от расточительности.

– Жмот.

– А кстати, ты видела на комоде фигурку на подставке из цоизита? Мне всегда такой нравился. Оттенок зеленого очень приятный и вкрапления из кристаллов рубина четкие. Интересно, кто ей подарил?

– А помнишь, я тебе с Байкала кулончик с серафинитом привезла? Ну тот, что простой кабошон! Ты его носишь? Он сильный. Нервы лечит и давление снижает.

– Сейчас бы не помешал. Размером с тыкву. Я из-за всего этого кошмара до того допсиховалась, что недавно соседа чуть не прибила!

– Ромчика?

– Ага. Иду с работы, трясусь, а он сбоку из кустов вылезает на карачках. Я как шмякну его по головушке пакетом с синенькими, что тетя Сима дала, и бежать. Вот ты ржешь, а мы оба чуть копыта не отбросили. Ромчик-то думал, его жена подстерегла. Он под кустами пол-литру сховал, глотнул от души, вылезает счастливый, что життя налаживается, а его по башке убивают.

– Ты знаешь, мам, я часто думаю о природе своего страха перед Олегом. Почему я так сильно испугалась сначала – понятно. Не была готова. Но я же сильной себя считала. А получилось, он одним махом заставил меня искурочить всю жизнь. Бежать, прятаться, уборщицей работать по чужим людям. Быть тем, кем не являюсь. Сначала я думала, что страх меня защищает. Делает внимательней и осторожней. Я ведь и за тебя боялась. Знаешь, у Льва Халифа есть такой стих.

– Из чего твой панцирь, черепаха? –

Я спросил и получил ответ:

– Он из пережитого мной страха.

И брони надежней в мире нет.

Вот и я так думала. А оказалось, я вообще не живу. Просто сижу в своем панцире и жду, когда он заявится и меня прибьет. Так всю жизнь можно просидеть. Я даже не пытаюсь бороться, я сдалась, заранее уверенная, что не победю и не побежу? Может мне нравится это садо-мазо? Влезла в шкуру жертвы и кайф ловлю? А страх, он накапливается. И убивает изнутри. Уже хочешь перестать, а не можешь.

– Что ж делать?

– Надо просто перестать быть черепахой. Выбросить на хрен этот панцирь. Появится – и отлично. Увижу – первая к нему подойду. Ничего он мне не сделает.

– Ой ли?

– Мам, ты тоже, что ли, черепаха?

– Причем старая и мудрая. Бояться не стыдно. Олег опасен. Ты тут совсем одна. Как ты с ним собираешься справиться?

– Пока не знаю, но я уже не совсем одна. Есть и в Питере добрые люди. Не вылезай, я еще бутербродов сварганю. Эх, обожруся и помру молодой! Помнишь Мартынку из мультика?

– Это который «щас спою»?

– Да нет! Какая ты дремучая у меня!

Агата поставила на плиту турку с кофе. Кого, интересно, она имела ввиду, когда уверяла, что уже не одна? Почему в этот момент она подумала о Марке? Конечно, он выслушал ее и обещал помочь, если понадобится. И что? Да ровным счетом ничего! Марк просто благородный человек. Хотел девушку успокоить и все. Обычная в таких случаях вежливость. Кроме того, есть еще кое-что. Когда вчера выходили из театра, она все время вертела головой, вдруг увидит в толпе того, чей взгляд пробуравил ей спину. И увидела Марка. Он вышел с какой-то женщиной, кутавшейся в шубу, потом отстал и, порывшись в кармане, выудил сотовый. Посмотрел на экран и засунул обратно. Значит, он тоже был в театре. Мог видеть ее. Может быть, и там, на даче тоже он? Да нет, фигня! Она ему никто. Он ее и знать не знал. А кто же тогда? Кто все время где-то рядом? Кто видит ее, а она его – нет?

Куда бежать?

Накануне Марусиного отъезда Агата проснулась еще засветло и долго лежала без сна. Хотелось поворочаться, найти удобную позу и снова заснуть. Но ворочаться было нельзя. Она подождала, когда спина совсем затечет, и поднялась. Не успела поставить турку на огонь, встала и мама. Что же им обеим не спится?

Маруся копошилась в комнате. Агата прислушалась. «Кто з любовью нэ знаеця, той горя нэ знае», – грустно-прегрустно напевала мама.

Пригорюнившись и подперев рукой румяную щеку, Маруся сидела на диване и чесала брюшко Мусе, привалившейся к ее боку.

– Мам, ты чего это запечалилась?

– Да нет, доню, чего мне печалиться? Вот передачу смотрю про молодого актера, который сыграл заглавную роль в фильме «Ужас старой усадьбы». Интересно, кого же он там играл?

– Понятное дело! Или Ужас, или Старую усадьбу. Роль-то заглавная!

– Точно. Как это я не догадалась?

Они засмеялись, но смех получился невеселым. Агата села и, совсем как Муся, привалилась к теплому маминому боку. Ей хотелось, чтобы ее тоже почесали. Маруся вздохнула и погладила дочкину руку.

– Почему нам с тобой с мужиками не везет, не знаешь?

– Я тоже об этом часто думаю. Мне кажется, мы… слишком торопимся.

– Куда? – удивилась Маруся.

– Торопимся отдать все и сразу. Слишком стараемся, понимаешь?

Маруся снова вздохнула.

– Понимаю, наверное. Знаешь, я бывало смотрю на Генриха и думаю: «Да наплевать на все! Лишь бы рядом был». Вот дура!

– Думаешь, я лучше? Я даже гордилась, что просто люблю и ничего не требую взамен.

– Похоже, доню моя, женщины семейства Вечер не украсят собой стройные ряды феминисток!

– Да и фиг с ними, с рядами! Помнишь, как я тискала тебя, когда маленькая была? Еще стих сочинила: «Ты моя пампушка, сладкая ватрушка, мягкая подушка, сахарная плюшка»!

– Вот «подушка», кстати, была лишней!

– Да подушка тут – самое приятное!

И Агата принялась тискать и щекотать хохочущую маму.

На следующий день Маруся уехала. Агата так не хотела этого, что даже зубы сжала, чтобы ненароком не сказать «не бросай меня». С мамой было так тепло на душе! Она последний раз помахала рукой вслед поезду и повернулась, чтобы отправиться восвояси. Подняла глаза и увидела в толпе на перроне Олега.

Он просто стоял и смотрел на нее с улыбкой. Она так любила его улыбку. Такую обаятельную. Немного насмешливую. Агата остолбенела. Страх сжал живот, а потом забил собой горло. Какой-то мужик грубо толкнул ее, проходя мимо. Очнувшись, Агата рванулась навстречу своему мучителю, но его уже не было на том месте. Врешь – не возьмешь! Она помчалась в здание вокзала, отчаянно ища глазами. Выбежала на площадь и стала метаться. Где же ты, гад? Только покажись. Я тебе в глотку вцеплюсь и буду грызть, пока не порву. Вся потная от бессмысленной беготни и бешенства, Агата очнулась только когда поняла, что в прострации мчится не домой, а в офис. Ну что ж, может оно к лучшему. Если Олег ждет у дома, то она не пойдет туда сейчас, в темноте. Всю ночь он караулить не сможет. Окочурится на ветру и холоде.

– Переночую в конторе, а завтра пойду в полицию.

Эта вслух произнесенная фраза ее успокоила. Агата взяла у уставшего от безделья охранника ключи и на лифте поднялась на шестой этаж. В офисе было тепло и тихо. В конце коридора поблескивала в темноте елка. Они с мамой елку покупать не стали. Агата разделась, приготовила чай, взяла несколько печенюшек из своего теперь уже прошлогоднего запаса и уселась с этим богатством на полу под елкой. Елка была настоящая и пахла изумительно. Агата понемногу успокоилась, напилась горячего чаю и решила, что раз так, то можно немного попеть. Для обретения душевного равновесия. Она обожала дуэт Лизы и Полины из «Пиковой дамы». Эта нежная мелодия всегда ее умиротворяла. Жаль, второго голоса нет. Справившись с дуэтом, довольная собой Агата перешла на Memory из «Кошек».

– Память. Я одна в лунном свете, дням былым улыбаюсь. Жизнь прекрасна была, – пела Агата, чувствуя, как голос крепнет и наливается силой. Закончить концерт решила колыбельной Марии Магдалины все из того же любимого Уэббера. «Все хорошо, милый, все хорошо». Это так успокаивает. Конечно, как Сара Брайтман ей сегодня не спеть, но все же.

И тут совсем близко под чьими-то ногами скрипнул пол. Агата дернулась под елкой, не зная вставать или отползать. И куда?

– Не пугайтесь, ради бога! Это всего лишь я, – раздалось в темноте. Агата ничего не поняла.

– Кто там? – трясущимся голосом проблеяла она.

– Кто, кто! Марк в пальто!

Зажегся свет, и перед обалдевшей Агатой предстал директор. На самом деле в черном длинном пальто.

– Если я напугал, то я не хотел. Зашел забрать бумаги. Сначала не понял, где поют, а потом уже боялся прервать. Просто слушал. Это чудо какое-то ваш голос! Честно говоря, не ожидал, что это вы.

Агата все продолжала сидеть под елкой, вцепившись в колючую елочную ветку, видимо, в попытке подняться. Марк понял, что в самом деле напугал ее, идиот! Он осторожно освободил ветку и помог сиделице встать на ноги.

– Что вы тут делаете?

– Праздную Новый год.

Марк хотел уточнить, с какой стати она празднует в офисе на полу, но поглядев повнимательнее, говорить ничего не стал. Они добрались до диванчика в коридорной нише и сели. Агате совсем не хотелось объясняться с начальством по поводу своего присутствия в офисе. Зачем снова грузить человека чужими проблемами? Он заберет бумаги и уйдет. У него в жизни все хорошо. От Марка пахло дорогим одеколоном и немножко кофе. Агата уже открыла рот, чтобы наплести чего-нибудь и побыстрее закончить это нежданное рандеву, но Марк вдруг встал и потянул ее за собой.

– У меня есть идея. Хочу присоединиться к вашему торжеству. В моем кабинете есть бутылка белого вина, а в приемной – фрукты и печенье. Приглашаю вас в гости.

Она хотела указать на очевидную нелепость этого предложения, но Марк уже шуровал за дверью, открывая дверцы шкафов. Большими глотками они выпили из высоких бокалов, закусили половинками крепкого зимнего яблока, и оба сразу почувствовали себя свободнее. Она и не заметила, как рассказала о счастливых днях рядом с мамой, сегодняшней встрече с мужем, о том, как не помня себя примчалась спасаться в офис и как стала петь, потому что всегда себя так успокаивала. Попоет под нос и успокоится.

Марк слушал и думал, что не сможет просто уйти и оставить ее со страхом и одиночеством. Ему хотелось что-то сделать для нее. Помочь. Нет, не просто помочь, а решить все проблемы. Разом. И еще. Ему очень хотелось попросить ее спеть. Почему-то представилось, как будет двигаться при этом ее горло, заблестят необыкновенные черные глаза, станет подниматься грудь. Подумав об этом, Марк решительно встал и сказал, что оставаться в офисе глупо и незачем. Дома тоже может быть опасно, но он знает место, где она может остаться.

– Марк Андреевич, мне так стыдно, что я вас гружу. Можно мне просто переночевать на диване?

– Нет. Я отвезу вас в хороший дом к надежным людям.

– Тогда давайте еще чуть-чуть посидим. Если вам не трудно. Я даже могу спеть, если вам понравилось.

Марк молча кивнул, и она спела нежную и печальную украинскую песню. Она не смотрела на него. А он смотрел и не мог оторваться. Наверное, Агата почувствовала что-то в его взгляде, потому что, закончив песню, резко встала и налила вина.

– Вино в самом деле дивное. В Пюлиньи-Монтраше делают самое великолепное белое вино из бургундских. Это ведь Гран-Крю?

Она повертела бутылку.

– Точно. Вы его пробовали раньше?

– Олег по образованию энолог. Работает сомелье в ресторане. Он хотел, чтобы я тоже разбиралась в вине. Не скажу, что мне это удалось, просто бургундские вина очень узнаваемые.

– Вы меня удивляете второй раз за вечер. Сначала голос, теперь это. Может, еще какие-нибудь таланты имеются? Живопись, карате?

Они рассмеялись, и Агата почувствовала, что ее зажатость неожиданно исчезла. Она встала и протянула Марку руку.

– Марк Андреевич, спасибо вам за все. Поехали, куда вы там хотели меня отвезти. Я уже в порядке.

Марк вызвал такси и отвез ее к Соне.

Знакомство с Соней

Софа, которую Марк лишь наскоро предупредил по телефону, встретила их растерянным непонимающим взглядом. Марку она доверяла и была рада его видеть. Теперь, когда общение с семьей было сведено к минимуму, он был вроде связника между ними всеми. Но тут непонятно откуда нарисовалась женщина, которой вроде как нужна помощь или что-то подобное.

Софа была одна. Игорька на пару дней выклянчила Руфа. Дочку она не позвала. Не хотела делиться суперпризом в виде обожаемого внука. Софа и не возражала. Ей хотелось побыть одной. Последнее время все чаще. А тут гости, да еще такие странные. Женщина показалось Софе довольно молодой, лет двадцать пять, не больше. Интересно, кто такая? Марк что, оставит ее и уедет? Но Марк прошел в комнату и уселся на диван. Так-с. Значит, дело серьезное.

– Ну что ж, познакомимся? Я Софа. Или Соня. Как нравится.

Агата, ужасно стесняясь, назвалась.

– Вечер – это ведь фамилия?

– Да. Украинская.

– Боже, как красиво – Агата Вечер. Почти как вечерний агат. Не обижайтесь только, пожалуйста. Это я с дуру ляпнула, но согласись, ассоциация неплохая.

Агата и не обижалась. Соня ей понравилась сразу. То, что она легко и незаметно перешла на ты, тоже было добрым знаком. В самом деле приятный дом и хорошие люди.

– Если вы уже познакомились, то можно напроситься на чай? – выглянул из комнаты Марк.

Софа не собиралась приставать с расспросами, но любопытство ее разбирало. Чтобы отвлечься, она стала накрывать на стол, поглядывая на парочку, сидевшую на диване. Кто она Марку? Это был главный вопрос повестки дня.

Марк прикидывал, что можно рассказать Соне, не напугав еще и ее. А то вместо одной испуганной пташки получит двух. А это уже стая.

Версия вышла следующая. Агата, сотрудница его фирмы, поругалась с пьяницей мужем. Ушла из дома. Решила переночевать в офисе, где он, Марк ее и застал. Ну, не оставлять же человека одного в пустом помещении? Больше ей пойти не к кому. В других местах муж, который все не угомонится, ее найдет. Соня – самый надежный человек. Верный друг и понимающая женщина.

Соня слушала, кивала сочувствующе, потом сказала, что приютит беглянку с радостью, и пошла стелить в детской.

Она не поверила ни единому слову.

– Ну вот. Теперь вы в безопасности. По крайне мере на сегодняшнюю ночь. Завтра заеду, будем думать, как вас от этой напасти избавить.

– Марк Андреевич, это просто ужасно, что вы занимаетесь моими делами. Мне так стыдно. Может, дальше я сама…

– Не может. Я, конечно, вам никто, но так уж получилось, что я уже подписался. Все, я поехал. Пишите письма мелким почерком.

Марк решительно захлопнул за собой дверь и почти побежал вниз по лестнице. Потому что ему очень хотелось остаться.

Агата вернулась за стол.

– Ты будешь смеяться, Агата, но весь вечер я смотрела на тебя и думала, кого ты мне напоминаешь.

Соня вошла с полотенцем и халатом в руках.

– Ты мне напоминаешь мою маму. В молодости, конечно. Не чем-то конкретным, хотя и в лице, и в фигуре… что-то до боли знакомое. Я сейчас тебе покажу мамину фотку примерно в твоем возрасте. Сама увидишь.

Соня присела перед шкафом и стала копаться. Выудив толстый альбом, она быстро перелистала его и ткнула в одну из фотографий. Агата нагнулась поближе. На фотографии молодая черноволосая женщина с серьезным лицом держала под руку мужчину, который, напротив, широко улыбался.

– Это мама моя Руфа. С братом.

Агата сглотнула. Блин, куда она попала? Как могла мать Сони быть сестрой ее отца? Это уже слишком. Она чуть было не спросила Соню, но вовремя одумалась. Спросила совсем другое.

– А Марк тебе кто?

Соня посмотрела снизу.

– Марк мне муж двоюродной сестры. А тебе?

– Нины?

– Ты ее знаешь?

– Нет. Слышала в офисе.

– Ты юрист? Марк сказал, ты у него работаешь.

– Работаю. Только уборщицей.

Соня села на пол поудобнее и заявила:

– Хватить врать.

Агата испугалась и заторопилась:

– Соня, я не вру, правда. Я от мужа сбежала. Ночью, без документов, без всего. В Питере бабки двоюродной квартира пустовала. Я работу найти долго не могла. Меня Алла Петровна спасла.

– А теперь муж нашел, что ли?

– Я его на улице увидела, когда маму на поезд провожала. Так что, наверное, да. Нашел. В офис примчалась просто на автомате, хотела отсидеться.

– Ну, хоть что-то правда. Он алкоголик? Бузит?

– Хуже. Наркоман. Избил меня, когда спросила, что за ампулы в ванной. А потом догадался, что хочу уйти и… почти убил. До сих пор не понимаю, как смогла вырваться.

– Ты не ответила насчет Марка.

– Марк знает об этой истории. Он тоже не поверил, что я уборщица по призванию. Хочет помочь.

– Ну то, что он добрый самаритянин, я уже знаю. И все-таки?

– Соня, поверь. Больше ни-че-го. Он меня увидел две недели назад, когда я убиралась у них на даче. В офис я вечером прихожу, когда все разошлись.

– Ты извини, что я устроила допрос с пристрастием. Нина – хороший человек. Мне было бы неприятно думать, что Марк привел ко мне любовницу, которую прячет от жены.

– Поверь. И близко нет. Да мне бы и в голову не пришло у него помощи просить. Надо было тихо сидеть под елкой, он бы и не услышал.

– А ты гопака плясала?

– Пела.

Соня неожиданно звонко засмеялась.

– Ой, не могу! Ее убивать собираются, а она песни под елкой распевает! Или частушки?

Агата засмеялась вместе с Соней. Действительно, со стороны она, наверное, выглядела комично. Под елкой с выпученными от страха глазами, распевающей во все горло, да еще не тили-тили, трали-вали, а оперные арии. Просто треш! Ей вдруг стало так легко, что даже спать захотелось. Но у Сони были другие планы.

Хозяйка потащила ее за стол и объявила, что им обеим не мешает хорошенько выпить. Ну, выпить, так выпить. Они глотнули коньяка, закусив сыром. Потом еще по чуть-чуть и решили, что надо сварить, нет, лучше нажарить картошки. И банку с огурцами солеными открыть.

– Я хоть и чистокровная еврейка, закусить люблю по-русски. Жаль, ни водки, ни селедки нет. А то бы гульнули!

– Я водку как-то не очень.

– Да я тоже. Так, выпендриваюсь. А сама… Даже когда мужа убили, напиться как следует не смогла. В горло не лезло. Правда иногда от одиночества так выть хочется, что выпить – самое то.

– У тебя сыночек? Я заметила фото.

– Игорек. Гремучая смесь еврейской мамы и черногорца. Красавчик, каких не видно! А характер! Короче, весь в папу. Напоминалка на всю жизнь.

Агата, впечатленная услышанным, не знала, можно ли расспрашивать дальше. Но Соня хотела выговориться. Как в поезде, когда с легкостью открываешь душу незнакомому попутчику.

Так, под коньячок она все и рассказала о своей жизни. Агата слушала, даже не заметив, как умяла тарелку жареной картошки. Кому-то алкоголь язык развязывает, а ей, видать, живот. Когда речь зашла о Генрихе, она насторожилась, аж уши торчком встали. То, что она узнала о его роли в гибели Станко и похищении Игорька, расстроило, но не удивило. Разве она ожидала, что ее отец окажется хорошим человеком? Скорее, наоборот. Но все равно было горько и почему-то обидно. Как Маруся могла полюбить такого негодяя? Родить от него ребенка.

– С Ниночкой мы сейчас почти не общаемся. Так, изредка и ни о чем. Не могу себя пересилить. Жалко, конечно. Она ведь ничего не знает. Но пусть кто-нибудь другой ей рассказывает, что ее папаша – убийца. Сама она не спрашивает, хотя о чем-то догадывается, наверное. Но догадываться и знать все же разные вещи.

– А Марк? – не удержалась Агата. Сонины глаза налились слезами.

– А Марк поехал спасать Игоря. Мне его никогда не отблагодарить. Давай за его здоровье!

Агата не возражала.

Спала она неважно. Утром решила, что после душа наверняка полегчает. Сони слышно не было. Агата долго сушила волосы, потом прокралась на кухню и, увидев на столе молотый кофе, заварила покрепче прямо в кружке. Не хотелось рыться в чужих шкафах в поисках турки.

Она отпила глоток и подошла к окну. Шел снег. Первый путевый снег за всю зиму. Сегодня же Рождество! Спаси, Господи, и помилуй нас грешных. Когда все закончится, она пойдет в храм и будет молиться перед Богородицей на коленях. Только бы все закончилось.

Запивая горьким напитком свои тревожные думы, она пропустила появление Сони.

– Ты просто Ундина! Русалка на ветвях! Как тебе удалось такую гриву отрастить?

– Под дулом пулемета. Меня бабушка запугивала, что если обрежу хоть миллиметр, застрелится огурцом в зарослях укропа.

– Но ведь чудо же! Сиди так! Я любоваться буду. У мамы моей такие же кудри, но она всегда коротко стриглась.

Агата и так уж поняла, что Руфина – ее родная тетка, а Соня – двоюродная сестра. И Нина тоже ее сестра. А еще жена Марка.

– Смотри, Агата. Снег-то какой! Пушистик! Наконец-то. Надоела чернота. Здорово! Это хорошая примета!

Как Агата хотела в это верить, кто бы знал.

Разгром

Пока ехал домой, Марк думал, стоит ли рассказать об Агате Лёне Рыкову. А что, собственно, он расскажет? Нет, товарищ подполковник только руками разведет. Тогда попробуем сами.

Нина была дома. Крикнула ему, что ужин в холодильнике, но греть придется самому. Она зашивается. Русский музей готовил выставку авангарда в Тель-Авиве, и Нина делала каталог на иврите. Марк снял надоевшую за день одежду и устроился на диване с бокалом вина. На этот раз кьянти классико. Интересно, что бы сказала о этом тосканском продукте со знаменитым черным петушком на горлышке бутылки девушка Агата?

Он стал думать о сегодняшних событиях, забыв о документах, которые забрал из офиса. Потом пришла Ниночка, прилегла, свернулась клубочком рядом. Положила руку мужа себе на голову.

– Сегодня весь день проторчала за столом. Что-то плохо получается. Текст сухой, деревянный. Вдохновения нет. Наверное, потому, что работать в новогодние праздники – кощунство.

Марк погладил жену по волосам. Она в самом деле выглядела усталой. Личико бледное.

– Хочешь, я приготовлю тебе ванну с теми розовыми шариками, что тебе нравятся?

– А вина принесешь?

– И винограду.

Ниночка поцеловала его в ладонь и мягко улыбнулась. Все хорошо.

До квартиры Сони Марк добрался только к обеду. Снег валил не переставая.

Предупрежденные им женщины никуда не выходили. Они, похоже, поладили. Были серьезны и собранны. План им был объявлен такой. Марк берет ключи и едет на квартиру Агаты. Они ждут его сигнала. Дальше действуют по обстановке. Грандиозностью план не отличался, но Агата была рада любой помощи. Она пошла за ключами. Глаза Марка проводили ее. Соня проводила глазами взгляд Марка.

Марк позвонил через два часа и сообщил, что в квартире на Гороховой кто-то побывал. Агата кинулась одеваться.

– Подожди, я с тобой. Поедем на моей машине.

Когда вошли во двор, Агату неожиданно затрясло. Соня прижала ее локоть. Квартира бабушки Наты представляла собой жалкое зрелище. Мебель топором не рубили, но все ящики были вынуты и вывернуты. Со столов все сброшено на пол, посуда побита. Знаменитые тазы и те валялись по всей квартире днищем кверху. Соня ахнула. Агата кинулась искать Мусю, но ее нигде не было. Форточка была закрыта. Может успела выскользнуть в дверь, когда пришел чужой? Марк вышел из комнаты и молча кивнул. Задавать вопросы было излишним. Все и так было ясно. Олег.

Соня сообразила быстрее всех. Она сняла шубку и деловито прошлась по развалинам Помпеи. Ничего страшного, собственно, не случилось. Надо попробовать навести порядок и тогда оценить масштаб разрушений. Женщины принялись собирать барахло и все, что не было изуродовано злобными руками. Марк вышел встречать Лёнчика. Тот решил приехать сам.

Лёнчик был солиден и строг.

– Ну что? Все успели затоптать?

Посверкивая глазами и косясь в сторону Сони, он прошелся по квартире и резюмировал в лучших полицейских традициях.

– Так, слушай мою команду. Здесь, здесь и здесь ничего не трогать. Сначала снимем пальчики. Здесь не ходить, следы не затаптывать. Барахло можете собирать. Тазы тоже. А то у вас черт ногу сломит. Выясните, что пропало. Составьте список. Я пройдусь по соседям и встречу ребят.

Женщины слушали, прижавшись друг к другу. Смотрели на грозного начальника круглыми глазами. Как куры на насесте. Умеет, умеет товарищ подполковник. Ишь, как их забирает!

Лёнчик пошел встречать группу, а Марк бочком пробрался в безопасное место. В деле наведения порядка от него толку было мало. Теперь стало очевидно, что тогда на даче убить собирались именно Агату. За этим приходили и сюда, а не найдя жертвы, разгромили квартиру. Или это только акт запугивания? Да нет! Какое, к черту, запугивание! В нее уже целились из пистолета, и если бы он тогда не спугнул убийцу… Марк почувствовал, что ему, как говаривал Лёнчик, «заплохело».

Агата рядом собирала с пола постельное белье, измазанное грязью. Вдруг она застыла, наклонившись, а потом медленно распрямилась и посмотрела на Марка.

– Что? Вы что-то услышали?

Агата помотала головой и двинулась в сторону трюмо. Забыв о наказе Лёнчика, она присела перед тумбочкой и стала перебирать остатки каких-то коробочек.

– Марк, я кажется, знаю, что пропало. Брошь.

Тут приехали ребята Рыкова, и начались снятия показаний, отпечатков и другие рутинные для полиции процедуры. Агата рассказала Лёнчику о пропаже.

– Описать брошку сможете?

Агата описала. Марк слушал, какая-то мысль мелькнула у него в голове и исчезла, не дав себя рассмотреть.

Группа уехала не скоро. Лёнчик остался и предложил по причине общей усталости и нервного переутомления переместиться куда-нибудь в лучшее место.

– Я не могу. У меня Муся пропала. Останусь и поищу. Может, на другой этаж убежала?

– Весьма, весьма благое намерение. А вы не подумали, мадам, что ваш мальчик-налетчик может вернуться и закончить свое черное дело?

– Я останусь с Агатой и помогу. Вы, товарищ начальник, поезжайте с Соней, куда вы там хотели? А мы подъедем позже.

Против такого предложения Рыков возражать не посмел.

Марк закурил у окна, а хозяйка «мамаева побоища» пошла на кухню, нашла Мусину плошечку и налила молока. Пакетики с кормом валялись на полу, но к счастью, остались целы. Агата выложила корм на газетку, поставила все на подоконник и открыла форточку. Однажды она уже приманила кошку на этот трюк. Авось и сейчас сработает. Тут же, на полу она обнаружила не распечатанный пакет с молотым кофе. Как это Олег не догадался его порвать и рассыпать по квартире, чтоб ей не скучно было? Турка оказалась сплюснутой, поди сапогом давил. Зато маленькая кастрюлька цела. Агата взялась варить кофе.

На запах подтянулся Марк. Агата выудила из расколотой пластмассовой сахарницы не раскрошенные кусочки рафинада, и тут обнаружилось, что целая чашка только одна. Она уж было решила пить из блюдца, но глазастый Марк высмотрел в куче осколков металлический мерный стакан для сыпучих продуктов, который был вымыт и водружен на стол. Пили кофе с комфортом, не торопясь. И тут Марк вдруг вспомнил о пропавшей брошке и спросил, была ли она сколь-нибудь ценной.

– Точную стоимость я определить не могу, но несомненно вещь очень дорогая.

– Вы уверены? Впрочем, простите. Забыл, с кем имею дело. Ваш… муж о ней знал?

– Точно нет. Я сама увидела ее две недели назад.

– Она хранилась у вашей матери?

– В том-то и дело, что нет. Маме прислали посылку, и на следующий день она выехала ко мне.

– Откуда посылка?

– Она думала, что… это подарок.

– От кого?

– Она не сказала.

– А почему поехала к вам?

– Хотела узнать об отправителе.

– Как? И почему в Питере? Или она все-таки знала дарителя?

– Наверное, знала.

– Агата, не понимаю, что вы мямлите. С этой брошкой что-то нечисто?

– Возможно, но не в том смысле, в каком вы думаете. Да. Дарителя она знала, и жил он здесь. Не знала только то, что даритель этот умер несколько месяцев назад и брошь прислать не мог.

– А кто мог?

– Никаких догадок по этому поводу нет.

На самом деле, одна догадка все же была. Но она казалась до того странной, что озвучивать ее никому не следует. Особенно Марку. Они молча допивали кофе и думали каждый о своем. И тут в тишине раздался тихий звук, словно мыши под полом заскреблись. Агата подняла голову и насторожилась. Звук повторился. Агата на цыпочках прошла в комнату, прислушалась, легла и заглянула под диван. Из темноты на нее смотрели два горящих глаза. На радостные возгласы прибежал Марк. Муся была извлечена из своей норы, расцелована, приглажена и отнесена на кухню. Пока кошка лакала молочко, они оделись и, договорившись с Мусей больше не пугаться и не прятаться, оставили страдалицу пировать одну.

Объяснение

Марк вышел первый и оглядел двор. Позвонил Агате. Та выбежала и быстро нырнула на переднее сидение тойоты. Марк включил кондиционер.

– Куда поедем?

– А разве не к Соне? Впрочем, раз вы спросили, то возможно… мы там будем лишними?

– Какая вы сообразительная. Я Лёнчику сказал, что сводничать не буду, но и мешать тоже не хочу. Посмотрим, чем закончится его кавалеристская атака.

– Мне кажется, Соне очень одиноко. Она очень хорошая. И ваш друг мне понравился!

– А я?

Марк спросил и тут же пожалел. Как это у него вырвалось? Агата молчала. Может не расслышала? И тут он заметил, что она внимательно смотрит на него.

– Вы это в шутку спросили или всерьез?

– Сам не знаю.

– Ну вот когда будете знать, спросите еще раз.

Они замолчали. Так, в молчании переехали через Дворцовый и помчались в сторону Лахты. Марк злился на себя, поэтому рулил, сосредоточенно глядя перед собой. Агата вообще смотрела в сторону, боясь повернуться и взглянуть на него. Дороги были почти пустые. Народ сидел все больше по домам. Снег закончился, и стали хорошо видны свежие белые одежды на деревьях вдоль дороги.

Агата решила, что они так и будут молчать, пока не приедут… куда? И тут Марк резко затормозил и съехал на обочину.

– Что случилось?

– Ровным счетом ничего, кроме того, что я чувствую себя имбецилом.

– Если вы насчет вопроса, то не смущайтесь. Я понимаю. Случайно вырвалось. С кем не бывает.

Марк уловил в ее голосе те самые надменные нотки, которые так бесили его в начале их знакомства. Ну нет! Больше так разговаривать с собой он не позволит!

Он повернул ее к себе и встряхнул. Она вытаращила свои чернущие глаза и открыла рот, но Марк не дал ей возможности сказать что-то непоправимое для него. Он закрыл ее рот своими губами и не отрывался так долго, что потерялся и во времени, и в пространстве.

Агата потом не могла вспомнить, кто очнулся первым. Наверное, все-таки Марк, потому что в салоне стало холодно и пришлось завести машину. Когда его лицо отодвинулось на некоторое расстояние, Агата тоже немного пришла в себя и обнаружила, что в припадке безумия они в общем-то продвинулись не слишком далеко. Одежда была почти в порядке, только у Марка расстегнута рубашка. Неужели это с ней происходит? Ей внезапно стало ужасно жарко. Агата дернулась, чтобы открыть хотя бы окно, но Марк поймал ее. Она очень близко увидела его серьезные глаза. Даже в зимней темноте было видно, какие они синие. Они смотрели, узнавая друг друга. Агата не выдержала первой и потянулась к нему губами. Второй поцелуй был еще длиннее. Они уже ничего не могли контролировать. И тут сзади заревела фура. Они враз оглянулись и увидели перебегающего шоссе лося. Большая черная тень скакнула через дорогу, фура промчалась, обдав их снежным потоком.

– Марк…

– Агата, подожди. Дай я скажу. Я знаю, что ты сейчас про меня думаешь. В данный момент я думаю про себя то же самое. Поэтому…

«Если сейчас он скажет, что мы поторопились и поэтому давай забудем все, что произошло, я выйду из машины и убегу к чертям собачим все равно куда», – подумала Агата.

– Поэтому дай мне время доказать тебе, что я не прощелыга, не стрекозел, гуляющий от жены и берущий все, что плохо лежит, не инфантил, тянущийся за конфеткой и не понимающий, что делает, не Казанова, собирающий любовные трофеи, не…

Агата закрыла его рот рукой.

– Все, все. Остановись. Я и так поняла, что словарный запас у тебя богатый. Ничего такого я про тебя не думаю. Я про тебя думаю… совсем другое. Но это неважно. Важно, что сегодня нам надо остановиться и замереть. Не могу объяснить почему.

– Я понимаю.

– Нет. Не понимаешь. Но если я расскажу, то все… закончится.

– Хорошо. Отложим вечер вопросов и ответов на потом. Сейчас надо вычислить и найти ту мразь, которая хочет тебя убить.

– Почему ты решил, что он меня убить собирается? Может, просто пугает?

– Нет. Не просто. Я точно знаю, потому что я его видел.

И Марк рассказал о встрече с убийцей на даче, о том, что сначала не поверил, что цель – она, а убедившись, жутко испугался, что может потерять ее. Он говорил, страшась, что Агата от ужаса впадет в панику, но она слушала сосредоточено, как будто речь шла не о ней.

– Я понимаю, что самой мне не справиться, – наконец сказала она. – И вдвоем мы вряд ли что-то сможем. Он нас видит, а мы его нет. Он прячется, а мы на виду. Шансов мало.

– У нас, может, и мало. Но есть Лёня Рыков. Он профессионал.

– Ты уже говорил с ним?

– Говорил, но тогда я думал, что покушались на мою жену. Лёнчик обещал проверить и просил не мельтешить под ногами. Сейчас понятно, что она ни при чем. Погром в квартире лишил эту версию оснований. Но это… еще хуже.

Агата пропустила последнюю фразу мимо ушей.

– Лёнчика надо подключить как можно скорее. Возможно, времени у нас мало.

– Тогда чего мы ждем?

– Тянем время, чтобы приехать не слишком рано. Вдруг Лёнчику свезло?

Агата засмеялась и чмокнула Марка в щеку.

– Ты настоящий друг.

– Так это ты меня еще в драке не видела!

– А что, очень крут?

– Просто зверь!

Марк развернулся через две сплошные, и они помчались в город.

Перед дверью в квартиру Агата вдруг замешкалась.

– Марк, я боюсь. Вдруг Соня по нашим лицам догадается?

Марк взял ее руку и поцеловал.

– Вот и хорошо.

Соня открыла не сразу. Настолько не сразу, что Агата с Марком, переглянувшись, решили, что их прогнозы сбылись. Наконец дверь распахнулась. За ней стоял Лёнчик, на шее которого гордо восседал Игорек, а на его шее – большой плюшевый медведь. «Стоит комод, на комоде – бегемот, на бегемоте – обормот», – вспомнил Марк стишок про памятник Александру Третьему.

– Дядя Марк, это ты пришел? А кого ты привел?

– Гостя неописуемого. Ее зовут Агата.

– Тетя Гагата, проходи! Мы сейчас торт есть будем! А картошку, мясо и чипсы я уже съел!

– Ничего. Мы и чайком обойдемся.

Агата улыбалась, глядя на малыша. Действительно, чудесный! Вдруг остро захотелось и себе такого же. Она исподтишка глянула на Марка. Тот снял мальчика с «седла» и тискал, целуя в обе щеки. Из кухни выплыла Соня. На ней было трикотажное платье, надетое, по всему видно, с умыслом. Бюст был шикарен, как никогда.

– Ребята, простите, за топотом копыт звонок не слышали.

Игорек перекочевал за стол и сразу принялся за торт. Женщины дружно принялись что-то нарезать, крошить и раскладывать по тарелкам, а Лёнчик вывел Марка покурить на лестницу.

– Итак, Энгельс, выкладывай. Откуда краля и с чего ты за нее так паришься.

Марк рассказал все, что знал и о чем догадался. Лёнчик, щурясь, курил, время от времени задавая короткие вопросы. Включил Глеба Жеглова.

– Значица так. Пальчики есть, но мало. В перчатках работали, однако все равно наследили. И по всему получается, что их двое было. Не смотри ты так неосторожно, я могу подумать что-нибудь не то.

– Кончай дурить. Объясни путем.

– Кухню раскрывать не буду, но поверь мне на слово. Их было двое. Первый, предположительно, муж, второй – баба. Мужа этого, как в кино говорят, «пробили по базе». Олег Вячеславович Махов. Работает в ресторане. По профессии энолог. Винодел, значит. Не сидел. Но есть информация, пока не проверенная, что связан с поставщиком дури по имени Рашид. Крепко за него пока не взялись. Но приглядываются. И есть интересный фактик. Месяца два-три назад у него появились денежки. Не то чтобы большие, но ребята заметили. И появились они у него после приезда некой дамы. С дамой этой его видели на улице возле его дома. Дама неместная, никому не знакомая. Как появилась, так и убыла. А месяц назад наш красавчик также отъехал в город-герой Ленинград. По слухам, за женой, которая от него сбежала по неизвестным широкой общественности причинам. Ну что? Сходится пасьянс?

– Почти. Откуда женщина?

– Вот это, брат Энгельс, нам и предстоит выяснить. Возможно, дама наша, питерская. А стало быть украшеньице может находиться у нее. Хотя кража не была основной целью. Тут скорее у каждого свои интересы. Махов этот, похоже, псих конченый. Жену то ли хочет убить, то ли нет.

– Как это?

– Ну прикинь. Он ведь нашел ее давно. На даче не завалил? И что! Ее прикончить пара пустяков. Так нет. Он ей специально показывается, перед носом маячит. Квартиру громит, а зачем? Брошь найти? Так чего ее искать, если она на трюмо в коробочке лежит, как специально для воров приготовленная. Нет. У него цель другая. Он ее убийством пугает, хочет сломать. Я даже знаешь, что думаю? Он ее и на даче твоей убивать не собирался. Выстрелить – да. Убить – нет. Это, брат, не профессиональный киллер, а психологический садист. Он убивает ее медленно. Страхом. А когда она сломается, в ногах у него станет ползать, вот тут…

– Все! Кончай, психоаналитик хренов!

– Да не хнычь, друг ситный! Никаких «вот тут» не будет! Лёнчик Рыков этого урода поймает и упрячет в места, не столь отдаленные, чтобы жизнь хорошим людям не портил. И кстати, твоя Рапунцель мне понравилась.

– Она не моя.

– Это ты расскажешь полиграфу. А другу детства надо говорить правду, одну только правду.

Марк внезапно почувствовал, что очень устал. Так устал, что язык не ворочается, поэтому перепалку с Лёнчиком, пусть даже шуточную, он просто не выдержит.

– Лень, я тебя прошу. Без инсинуаций.

– Да ладно. Я ж только хотел прикольнуться для настроения!

– Шею сверну.

– Умеешь ты уговаривать, паря! Эх, друг Энгельс, нам ли быть в печали? Пошли, наказание мое.

Тепло – жарко – холодно

Стол у Софы был знатный. Солидный. Как говорится, в лучших традициях. От деда в наследство достался. Настоящий дуб, массивные ножки. Еще и стулья с высокими спинками – под стать. Для больших застолий. На такой накрыть – три дня готовить. Но женщины как-то справились. Чего-то нарезали, что-то покрошили, наставили вазочек и плошек с маринадами, соленьями и прочими немудреными яствами. Картошку – в центр. Рядом – батарея бутылок. Пусть стоят! Мясо прямо со сковородки разложили по нарядным тарелкам. Красота! Мужики, вернувшись, оценили мгновенно! С заблестевшими от такой красоты глазами быстренько расселись по местам.

– Ты глянь, Энгельс, есть ведь женщины в русских селеньях, простите за банальность! С такими хоть в огонь, хоть в воду! Они и там накормят до отвалу!

Лёнчик был счастлив в этом доме рядом с предметом своих мечтаний и не скрывал этого. Соня, поначалу немного оторопев от такого напора, быстро освоилась, встрепенулась, повеселела и необычайно похорошела. Агата переводила взгляд с Лёнчика на Соню и радовалась, что прямо сейчас у них на глазах зарождаются новые отношения. Может быть, любовь.

Будь Соня не так занята, она бы тоже посматривала и тоже кое-что примечала. Марк и Агата почти не разговаривали друг с другом, старательно не встречались взглядом, сосредоточенно жевали, глядя в тарелки. Марк выглядел усталым, Агата тоже была какой-то вялой. В другое время Соня увидела бы в этом некую закономерность, но все ее внимание оттягивал на себя неугомонный Лёнчик.

– А почему Энгельс? – спросила она у своего гиперактивного гостя.

– Да потому что Марк С. Что получилось? Правильно, Маркс!

– И потому Энгельс?

– И потому Энгельс. На Маркса не тянул. Бородой не вышел.

Сонечка засмеялась. Бюст дрогнул. Лёнчик смотрел любовно. Может, все не так плохо в ее жизни?

Через час спохватились, что Игорек затих в детской. Соня вскочила, но Лёнчик пошел сам. Он весь день играл с мальчиком и уже считал себя его покровителем. Он заглянул в дверь и, приложив палец к губам, поманил остальных.

Игорек сидел в куче игрушек, прижимая к себе большую пожарную машину, и крепко спал, свесив буйную головушку.

Соня снова сунулась, но Лёнчик опять мягко отстранил ее. Аккуратно поднял малыша и перенес на кровать.

Агата скосила глаза на Соню и подумала, что если бы в этот момент товарищ подполковник видел, как та на него смотрит, то сделал бы предложение руки и сердца прямо тут, как говорится, не отходя от кассы.

Время было уже позднее, и Марк собрался уезжать. Агата решила, что ночевать поедет к себе. Хочется – не хочется, но мешать людям строить светлое будущее – свинство. Она хотела уехать с Марком, но он вытаращил на нее глаза. Следом за ним возмутилась Соня. Агата сопротивлялась. Все решил трубный глас подполковника. Ночевать она останется здесь под его личной охраной. Соня закашлялась. Рыков и глазом не моргнул.

– Я останусь в гостиной на этом милом диванчике, если, конечно, наша хозяйка не возражает.

Хозяйка возражать не посмела. Прав народ. Против лома нет приема.

Игорька Соня забрала к себе, а гостью снова уложила в детской. Агата уснула, как только голова прикоснулась к подушке, но среди ночи проснулась и испугалась, что кричала во сне. Но вокруг было тихо. Или нет. Из кухни доносились голоса, приглушенный смех.

– Воркуют.

Сон был мерзкий. Олег тащил ее по снегу возле дачи Корца, потом стал заваливать грязной землей и приминать, топая прямо по животу и лицу своей жертвы. Агата во сне ощущала на лице тяжелый башмак, давящий и ломающий ей кости. Было ужасно больно, грязь забивала ноздри, становилось все невозможней дышать. Она пыталась вылезти, рвалась изо всех сил, но не могла пошевелиться. А Олег все втаптывал ее в грязь.

Заснуть уже не получилось. Хотелось пить, но пойти на кухню было нельзя. Надо дотерпеть до утра и поехать к себе. Агата представила, какая работа ее ждет, и вздохнула. Хотя уборка – это полбеды. Глаза боятся, а руки делают. Хуже, что все, от вилки до подушек, надо покупать заново. Хорошо, что на работу только через два дня. Итак, работа. И что же у нас с ней? А тоже ничего хорошего. Надо искать другую. На старой оставаться нельзя никак. Там Марк. А Марк не должен быть рядом. Он муж Нины, ее сестры. В этом месте надо поставить точку.

Она приедет домой, запрет дверь на все четыре замка, станет убирать грязь и думать.

Теперь Олег. С появлением подмоги в лице умницы подполковника в этом деле забрезжил свет в конце туннеля. А вдруг нет? Может, Олег хитрее и страшнее?

Как все это вообще могло с ней случиться?

Нет! Стоп! Об этом она уже думала-передумала и ни шиша не надумала. Хватить сыпать соль на эту рваную рану. Давно решено, что виновата во всем она сама. Хоть пособие пиши. Как выйти замуж с широко закрытыми глазами.

Марк. Стоп! Стоп! Стоп!

Агата промаялась до утра. Встала рано и тихонько, чтобы никого не будить, оделась. Осталось улизнуть по-английски. Она уже надевала куртку, когда в проеме двери вдруг увидела Лёнчика. В майке, открывающей массивное пузцо, и веселеньких «распашонках». Традиция у них такая, что ли? Привалясь к косяку, он попивал кофеек и с интересом наблюдал Агатины манипуляции.

– И чего это вам, девкам, в такую рань не спится? Нешто кручинушка какая спать-почивать не дает? Али нужда, змея подколодная, из дому гонит?

Агата вздохнула. Ну прямо кот-баюн нашей эпохи.

– Леонид, поймите, у меня дома разгром и… кошка.

– Натюрморт? Кошка в разгроме?

Агата молча смотрела. Лёнчик почесал пузо.

– Агата, не переживайте. Мы спасем и разгром, и кошку, и вас. Но для этого нужно выполнять мои команды и ни в коем случае не проявлять никакой инициативы. Вот прямо никакой. Никакусенькой. Ваши хаотичные, непродуманные, нелогичные действия могут иметь непредсказуемые последствия и затруднить работу профессионалам. Ферштейн?

– Гитлер капут, – мрачно ответствовала Агата.

– Вот и славненько. А теперь давайте пройдем на кухню, и пока все спят, побеседуем. У меня к вам есть несколько вопросов.

Агата разделась и поплелась на кухню. Лёнчик зашел уже в свитере и джинсах. Это был другой человек. У него было жесткое лицо и холодный цепкий взгляд. Агата оробела.

– Расскажите все с самого начала. Итак?

Через два часа на кухню стали подтягиваться проснувшиеся хозяева. Соня вышла в розовой маечке с приспущенным плечом, очень свежая и душистая. Следом вбежал Игорек и с ходу залез Лёнчику на колени.

– Дядя Леня, как ты думаешь, у пожарной машины десять скоростей или сто? Ты уже завтракал? Я тебе отдам вторую котлету. Хочешь? У меня их три. Ты умеешь играть в «Майнкрафт»? У мамы в телефоне есть еще «Прыгуши». Я вчера…

– Стоп, раз, два! Давай сначала пойдем умоемся, а потом я отвечу на все вопросы разом и по отдельности. Договорились, сэр Гарри?

Сэр Гарри с готовностью кивнул и опрометью кинулся в ванную. Вот кто рад выполнять любые команды, лишь бы этот большой добрый дядя не уходил. Агата с Соней переглянулись.

Звонок в дверь заставил их вздрогнуть. Соня пошла открывать. Агата приложила руки к вдруг ставшему горячим лицу. Это Марк?

Приехала Руфа. Оказывается, все забыли, что сегодня в час Игорек должен быть на новогоднем представлении в океанариуме.

Руфа зашла на кухню и громко оценила обстановку.

– У тебя гости? Уже с утра или еще с вечера? – спросила она, приподняв брови.

– Так ведь кто ходит в гости по утрам, тот поступает мудро! Разрешите представиться. Леонид.

Лёнчик протиснулся мимо Руфы и, развернувшись к ней лицом, стукнул пятками в носках. Руфа посмотрела на эти носки.

– Военный?

– Подполковник Рыков.

Руфа прижала руки к груди и крикнула:

– Соня, это же спаситель нашего мальчика!

– Мама, не кричи. Испугаешь.

– Что ты говоришь! Как такой человек может упасть на испуге? Соня, где твоя благодарность? Как ты встречаешь гостя? Что у тебя на столе? Почему ты не позвонила? Я бы привезла лучшие блюда!

Агата, уже открывшая рот, чтобы назвать себя, опешила от столь бурных эмоций. Но Лёнчик и тут оказался на высоте.

– Уважаемая Руфина Исааковна, позвольте вас уверить, что прием прошел на высочайшем уровне. Все – и меню, и обслуживание – было выше всяких похвал. Ваша дочь София – лучший образец хозяйки дома. Мы все в полном восторге.

Соня хихикнула, но Лёнчик смотрел чрезвычайно серьезно. Довольная Руфа пожала Лёнчику руку и изрекла:

– Наш дом безусловно всегда открыт для вас.

– Уфф… Мама, ну теперь можно тебе представить Агату?

Агата улыбнулась. Руфа улыбнулась в ответ. Женщины стояли рядом, и Соня, засмеявшись, заметила, что они в самом деле немного похожи. Лёнчик тоже обратил на это внимание, но его удивило другое. Агата не засмеялась вместе со всеми. Наоборот, слова Сони ее как будто рассердили. Она отвернулась и стала убирать со стола.

– Девочка, где ты взяла такую косу? Это же не коса, а непосильная ноша для мужских сердец! Если ты не замужем, то не торопись. Мы найдем того, кто к такой косе приложит-таки приличный капитал.

Агату спасла Соня.

– Мама, отстань от Агаты. Лучше одевай Игоря. Уже половина двенадцатого.

Женщины еще минут двадцать суетились и толпились в прихожей, а Лёнчик подумал, что сегодня же покопается в биографии славной девушки Агаты Вечер. Что-то с ней не так. Зазвонил телефон. Марк спросил, есть ли новости по розыску Олега Махова. Лёнчик прикрыл трубку рукой и тихо ответил, что ребята отзванивались час назад. Роют. Будут докладывать по ситуации.

– Энгельс, ты в данный момент где кровь проливаешь? Какой Калининград? Там что, кто-то работает? Значит так. Я еду в управление. Подруливай ко мне часа через два. Поговорим. Девушкам приказано сидеть смирно и не баловаться. Послушают, куда им деваться. Кстати, твоя дивная Рапунцель утром чуть было не свалила к себе домой. Говорит, у нее там разгром и кошка. Ты разберись. Домой ей пока нельзя. Пусть муженек ее поищет, понервничает. Авось засветится неподалеку. Все. Бывай, не кашляй.

Подполковник Рыков быстро собрался и уехал, обещав вернуться.

Марк и Нина

Марк проснулся затемно и не сразу сообразил, почему лежит на кровати одетый. Рядом, закутавшись, спала Ниночка. Вчера, когда он добрался до дома, машины жены на стоянке не было. Марк позвонил на сотовый. Нина не ответила. Он постоял на улице, набирая номер через каждые три минуты, потом все же поднялся в квартиру. Тревожась за жену, Марк ходил по комнате, размышляя, кому еще позвонить. К Соне она поехать не могла, к Руфине и подавно. Подруги? Возможно, но о них было известно так мало, что ни одного номера телефона у него не было. Где она могла зависнуть так поздно? Есть пара-тройка любимых ресторанов, туда, что ли, позвонить? Идиотская мысль. Что еще? Прогулка на свежем воздухе? Нина терпеть не могла бесцельно мотаться по улицам. За все время их отношений они никогда не гуляли по городу просто так. Какие еще варианты? Да никаких! Черт! Оказывается, он знает о своей жене досадно мало. Круг знакомых, интересов, кроме общего, довольно узкого? Нина всегда говорила, что он, Марк, заменяет ей весь мир и его одного достаточно для счастья. Это было не так. Совсем не так. И они оба это знали. Просто она давала понять, что он нужен, ценен, любим. И Марк был благодарен за это. И что теперь ему с этим делать?

Марк понимал, что накручивает себя. Что, собственно, случилось? Да ровным счетом ничего. Нина не ребенок. Она и раньше вполне могла себе позволить провести где-то вечер без него. Могла не предупредить, что у нее встреча. Пропустить его звонок. Иногда вернуться поздно. Они взрослые люди, и у каждого свои дела. Их брак с самого начала строился на доверии, и они оба старались его оправдать. Получалось. Что же он сейчас так задергался? Почему нервничает сверх всякой меры?

Ну-ка, Энгельс, поднатужься и сформулируй. Может, просто чувствуешь, что виноват перед женой? Пытаешься излишней тревогой за нее заглушить голос нечистой совести? Впрочем, совесть нечистой быть не может. Она или есть, или ее нет. Как насчет тебя? Переживаешь за нее или за то, что с ней могло что-то случиться из-за тебя? Волнуешься или только старательно делаешь вид? Перед кем? Если себе глаза хочешь замылить, то можешь не стараться. Ты ведь уже понял, что очень сильно любишь другую женщину. И это чувство совсем не похоже ни на слепую страсть к Еве, ни на спокойную нежность, которую ты испытываешь к Ниночке. Оно вообще ни на что не похоже. Не стоит пытаться осмыслить, когда и как это случилось. Случилось и все.

– Не увиливай, Энгельс, – мысленно сказал он себе. – Может быть все потому, что у вас детей нет?

Ни разу за три года Ниночка не заводила разговор о детях. Однажды Марк спросил, хочет ли она ребенка.

– Конечно, милый. А почему ты спрашиваешь?

Он не нашелся что ответить.

– Я считаю, все должно идти естественным путем. Наш малыш нас еще не выбрал. Но мы будем надеяться, правда, дорогой?

Марк кивнул. А через полгода случайно увидел возле ее сумочки противозачаточные таблетки. Конечно, он «не вздрогнул, не сошел с ума, не проклял все, что было в прошлом», как писал поэт. Он даже ничего не сказал жене, хотя не понимал, почему она просто не сказала, что не хочет детей. Пока не хочет. Вообще не хочет. Зачем нужно было это фальшивое «наш малыш нас еще не выбрал»?

Больше они не говорили на эту тему, но какой-то крючок словно зацепился за что-то в груди и остался. Марк не пытался обвинить Ниночку. Напротив, сделал вывод, что по какой-то причине она не может ему доверять.

Думая об этом, он вспомнил подслушанный однажды телефонный разговор деда и его слова, сказанные кому-то в трубку:

– Без детей вы просто пара, а с детьми – семья.

Почему эти слова запомнились ему тринадцатилетнему? Может быть, потому, что себя с дедом он считал настоящей семьей?

Марк дошел до кухни и, налив в стакан воды из-под крана, выпил ее большими глотками. Не помогло. Надо бы набрать номер жены еще раз. Вместо этого он бросил телефон на стол, ушел в спальню и в чем был лег на кровать.

Буду просто ждать.

Ниночка мило сопела, лежа рядом с ним. Когда она вернулась? Впрочем, неважно. Все в порядке. Это главное.

Он пошел в ванную, на ходу сбрасывая с себя вещи. Контрастный душ всегда помогал сосредоточиться. Ну-ка, где твоя волшебная сила?

Из душа Марк вышел сосредоточенным не более, чем до него. Кофе тоже не помог. Некое размягчение мозгов было очевидным. Вместо юношеских любовных терзаний и рефлексии по этому поводу следовало попытаться понять, как решить главную проблему – предотвратить убийство человека. И неважно там, любимого или нет. Или очень сильно любимого. Просто человека.

Лёнчик, наверное, уже в строю. Вот кто не позволит бабам мешать работе. Марк набрал номер друга и сразу понял, что тот еще у Сони. Впрочем, голос Лёнчика был строг и деловит. Может голос быть деловитым? Поразмышлять над семантикой слова Марку не дали. Лёнчик вызвал его к себе. Значит, есть новости.

Нежные руки обняли Марка сзади. Он вздрогнул от неожиданности.

– Ты что? Испугался? Прости.

Ниночка обошла диван и села рядом, прижавшись теплым боком. Взяла руку мужа и положила себе на колено. Марк посмотрел на свою руку, лежащую на нежно-голубом шелковом колене.

– Ты почему одетым спал?

– Тебя ждал.

– Что-то случилось?

– Да нет. Просто было уже поздно. Дозвониться не мог.

– Телефон в шубе оставила. Не слышала. Арина позвонила. Помнишь ее? У нее проблемы с работой в Израиле. Неверно перевели резюме. Получилась чушь. Пришлось даже немного пообъясняться с ее работодателем. Решение по вакансии должны принять через два дня, а тут такое. Хорошо еще, что позвонили. Могли ведь просто отказать без объяснения причин. Она так разнервничалась. Пришлось согласиться на рюмку коньяку после всего пережитого. А ты как? Что с Калининградом?

– Все зависло на праздники. Думаю, через несколько дней все же придется ехать.

– Ты туда сейчас звонил?

– Нет. Лёне Рыкову.

– Уууу… Это серьезно. У него какие-то юридические проблемы?

– Да нет. С чего ты взяла?

– Голос у тебя был каким-то… тревожным. Словно речь шла о делах.

Марк освободил руку и встал.

– Не грузись. Давай я тебе лучше сделаю кофе. Раф, как ты любишь. Даст ист фантастиш!

Звучало фальшиво. И пошло.

– Валяй, готовь. У Аринки закуски никакой, только лимон. У меня аппетит после коньяка разыгрался, сил нет, а у нее даже с хлебом напряженка. Вот как человек живет? Не может же она все время в общепите питаться! Я в душ успею?

Ниночка, легко переступая босыми ногами, побежала в душ, крикнув уже под шум включенной воды:

– Ты сегодня дома?

– Нет! Есть дела!

– У меня тоже! Если задержусь, не волнуйся!

– Телефон к шее привяжи!

– Ладно, милый! Не ругайся! Я исправлюсь!

Они позавтракали, болтая о всяких пустяках. Вернее, болтала Ниночка. Она хотела весной попасть на цветение тюльпанов в Голландию. Или лучше полететь погреться? Весной в Питере опасно. В апреле людям на головы «сосули» падают. Лучше переждать эту неприятность на Сицилии. Что скажешь?

Марк смотрел в веселое лицо жены, пожимал плечами и остро ненавидел себя.

Фальшивые камни

Чтобы немного успокоиться после разговора с Рыковым, Агата позвонила маме. Маруся недоумевала по поводу того, что Олег до сих пор никак не проявил себя. Она пыталась узнавать о нем в ресторане и у друзей. Давно его не видели, говорят. А с работы он, оказывается, уволился в декабре и больше не появлялся. Неужели плюнул на это дело и тихо наркоманит где-нибудь в притоне? Агата выразила надежду, что так и есть, стараясь, чтобы голос ее не выдал. С мамы уже хватит этого кошмара.

– Бабушка звонила. Твой новый номер она не знает, забеспокоилась.

– Как она?

– Да как… Журюсь, говорит, та ридаю, як дитина.

– Вернусь домой, сделаю все, чтобы ее забрать.

– Хорошо бы, доню. Только как понять, что уже можно?

– Мамуля, все налаживается.

– Может злодей этот уже… канул в Лету? У тебя ведь тоже не появлялся?

– Нет.

– Доню… Это правда?

– Мам, ну рассуди сама. Если бы он меня нашел, я бы уже… загорала в Тимбукту.

– А где это?

– Откуда ж я знаю!

Они рассмеялись. Кажется, убедила. Попрощавшись с мамой, Агата постояла у окна, посидела, попила воды, походила по квартире. Успокоиться не получалось. Почему не звонит Леонид? Куда пропал Марк? Хоть бы Соня вернулась поскорей. Промучившись часа два, она решила спеть. Что-нибудь сложное. Из Петра Ильича. Лизу или Иоланту? Про полночь, которая близится, а Германа все нет, как-то актуальнее. Она запела, сначала вполголоса, а потом увлеклась.

– Ах, истомилась, устала я, ночью и днем только о нем, – выводила Агата и чувствовала, как сдавливают грудь терзания Лизы. Она видела себя у этой канавки, понимала, что любимый не придет никогда, а значит, жить ей больше незачем.

То, что в квартире кто-то есть, она поняла не сразу. Рванула навстречу шуршанию в коридоре и увидела рыдающую на подставочке для обуви Софу.

– Соня! Что?

– Ты певица, что ли? Из Большого? Так поешь, что меня на слезу прошибло.

Соня высморкалась в салфеточку и посмотрела на Агату покрасневшими глазами. У ее ног стояли пакеты с продуктами.

– Ты без Игоря?

– Мама решила, что мы плохо следим за ребенком, все больше с мужиками кокетничаем, и отбила его на сегодняшний вечер. Кстати, они звонили? Нет? Тогда давай, что ли, ужин приготовим. Смотришь, кто-нибудь и подтянется на запах.

Они потащили пакеты на кухню.

– Так ты что? Профессиональная оперная дива?

– Да нет. Я вроде Фроси Бурлаковой. Самоучка.

– Да ты что? – поразилась Софа. – Никогда бы не подумала! Такое спеть – лет десять учиться надо! А чего ты в консерваторию не пошла? С таким голосом была бы уже в Ла Скала!

– Да как-то не случилась Ла Скала. В доме ни мужиков, ни денег. Пришлось выбирать из того, что могло нас прокормить.

– А кем ты работаешь? Ну, в смысле, у себя.

– Я геммолог.

– Ого! Так Генрих наш покойный тоже геммологом был. Причем известным. Не слышала? Корц?

Осторожнее, Агата.

– Слышала кое-что. А что мы варить будем?

– Да вот думаю, свинина или курица? Запекать или жарить?

Они увлеклись выбором меню и разговор перетек в безопасное русло. То, что она никому, ни Соне, ни Марку не рассказала, что приходится им родственницей, начинало Агату мучить. Сначала она сама не знала, потом все сложилось так, что признаться стало как-то неудобно, а теперь – совсем неловко. Во-первых, вдруг они подумают, что она затесалась в их семью с умыслом. Причем вовремя так появилась, аккурат после смерти Генриха. Может, хочет кусок наследства отхватить, профурсетка этакая? А во-вторых, она влюбилась быстрее, чем поняла, что Марк – муж ее сводной сестры, и теперь признаться – значит навсегда вырвать его из сердца. Конечно, именно так и надо поступить. Но как смочь? Нет, надо сделать иначе. Когда все закончится, и Олега найдут, она просто тихо исчезнет из жизни этих людей. И не надо никому ничего рассказывать. Собственно, зачем? Они прекрасно проживут и без нее. Забудут быстрее, чем ее поезд исчезнет вдали. А она постарается начать все сначала. Вернется на завод, запишется на курсы вождения и обязательно в кружок хорового пения. И закроет этот гештальт.

Агата поняла, что плачет и, боясь, что Соня заметит слезы, быстренько прошмыгнула в ванную. Умывшись, постояла в прихожей, успокаиваясь, и тут в дверь позвонили. Она открыла. На коврике сидела Муся. Агата чуть не завопила от радости.

– Муся, Мусенька, ты откуда взялась?!

Агата подняла пушистую подругу и прижала к груди. Тут только она заметила Марка, который улыбаясь, смотрел на их с кошкой нежную встречу.

– Я подумал, с Мусей тебе будет спокойней и…

Она не дала ему договорить. Обняла свободной рукой и поцеловала. Крепко. От всей своей исстрадавшейся от печальных раздумий души. Она ведь мысленно уже попрощалась с ним навсегда. Ее поцелуй был таким страстным и чувственным, что Марк, забыв о кошке, сильно прижал Агату к себе и, не давая отстраниться, ответил тем же. Наверное, Соня так и застала бы их прилипшими друг к другу, но Муся возмутилась! Она рассерженно мяукнула и, вырвавшись на свободу, сиганула в сторону кухни. Оттуда сразу же раздался визг Софы.

– Ааааа! Это кто? Блин, откуда кошка? Это чья такая?

– Соня, не пугайся! Это не дикий камышовый кот, а всего лишь Муся! – крикнул Марк, не выпуская из рук Агаты.

– Это моя, – подтвердила Агата, продолжая обнимать Марка за шею.

И тут на лестнице послышались шаги. Агата втащила Марка в прихожую и захлопнула дверь. Соня вышла и уставилась на них. Наверное, с их лицами было что-то не то, поэтому Агата прошмыгнула в кухню и срочно полезла в холодильник за молоком. Кормить дорогую гостью.

Марк о чем-то разговаривал с Соней в прихожей. Дает мне время прийти в себя, поняла Агата. Она несколько раз выдохнула и, налив в блюдце молока, начала неторопливо нарезать овощи для салата. Дура. Как есть, настоящая дура. Закрыть гештальт, говоришь? Всем твоим честным намерениям – грош цена. Стоило его увидеть – уже рассиропилась. Целоваться полезла, лобызаться, так сказать. Потерпеть не могла? Ну и что дальше?

Ругая себя последними словами, она понимала, что находясь рядом с Марком, сдерживаться не сможет. Значит, надо установить дистанцию. Километров эдак в тысячу или две. «Я твердо знаю, что любовь пройдет, когда два сердца разделяет море». Это откуда? А, из «Собаки на сене». Золотые слова.

Когда Марк с Соней вошли, она была спокойна, как буддистский монах. Сейчас Марк посмотрит на нее и поймет, что поцелуй был лишь проявлением благодарности за Мусю и более ничего. Но Марк не смотрел на нее. Он разговаривал по телефону и выглядел озабоченным.

– Ты приехать сможешь? Я у Сони. Нет? Я могу быть полезен? Тогда что? Понял. На связи.

Марк посмотрел на женщин и неожиданно подумал, что в который раз замечает – в минуту опасности или тревоги Агата и Соня словно притягиваются друг к другу. Вот и сейчас Соня сразу встала рядом с Агатой, и та прижалась к ней боком, словно ища защиты или защищая. А ведь они знакомы три дня. Странные создания эти женщины.

Марк отказался даже от чая и уехал, не объяснив куда. Женщины остались коротать вечер в одиночестве. Ужинали в молчании. Обе понимали, что любой разговор свернет на тревожащие всех события, а им и без того было не по себе. Что-то назревает. Эта мысль витала в воздухе.

– Агата, не откажи. Спой что-нибудь. Если можно.

Что ж. Агата, не чинясь, спела Summertime Гершвина. Соня закрыла глаза и наслаждалась. И было чем. Получилось хорошо.

– Эх, мне бы голос… – мечтательно сказала Соня. – А то единственное достоинство – бюст! Да и то все думают, что силиконовый! Такая досада.

Немного развеселившись, Соня решила похвастаться и показала серьги, подаренные на свадьбу двоюродной сестрой.

– Смотри, какая прелесть. Нина сказала, что украшения с рубином в древности дарили новобрачным на счастье. Красотища?

– Да, очень красивые. Рубин еще дарили для смягчения любовных страданий, особенно если любимый умер.

– Неужели? Значит, надо поносить. А то лежат в серванте.

Агата поднесла серьги поближе к свету, чтобы рассмотреть рубины.

Камни были очень чистые, густого, насыщенного цвета. Такие в природе встречаются крайне редко и стоят невероятно дорого. Если это не синтетика, то подарок действительно королевский. Она пригляделась внимательнее.

– Можно рассмотреть поближе? – спросила она.

– Конечно. Вам, геммологам, наверное, это жутко интересно. Ниночка говорила, что камни дорогие.

Агата достала из сумки складную ювелирную лупу, которую по многолетней привычке всегда таскала с собой. Натренированный глаз геммолога разглядел на камешках едва видимые полосы. Поверхность явно была поцарапана. Но корунды относятся к высокому классу твердости, уступая лишь алмазам. Даже синтетические рубины поцарапать нелегко. Возможно имитация – пироп или альмандин? Не может быть, чтобы Нина подарила сестре обычные стекляшки, не предупредив об этом.

Агата посмотрела на Соню. Настоящий рубин точно пригодился бы ей. Стекло не помогало еще никому.

Они посидели еще немножко и решили лечь спать. Ведь всем известно, что утро вечера мудренее, поэтому непременно принесет хорошие новости.

– Ты знаешь, – сказала напоследок Соня, – мне почему-то кажется, что мы с тобой близкородственные души. Странно, правда? Знакомы всего ничего, а такое ощущение, что давно.

Агата только вздохнула.

Муся, не найдя в доме удобное кресло с подушечкой, улеглась в ногах у Агаты. Все лучше, чем одной где-нибудь на коврике.

Звонок

Звонок Агата услышала сразу, как будто сидела и ждала. Она схватила трубку. На дисплее высветился номер. Она его знала наизусть. Но как? Стараясь унять дрожь, ответила «алло» и прижала руку к горлу, в котором бешено колотилось сердце.

– Ну привет, женушка моя любимая. Вот послушай.

И хриплый смех. А потом:

– Помогите, помогите, пожалуйста. Меня хотят убить… Меня зовут Нина Корц. Какой-то человек увез меня и затащил в подвал… Помогите кто-нибудь…

Снова смех.

– Такие вот дела, малышка. Думала, не узнаю про сестричку, про папашку? Смешная ты моя. А подвальчик знаешь где? Дачку помнишь, где ты подвизалась? Давай приезжай, иначе… И не вздумай звонить сама знаешь куда. Услышу или увижу, удавлю и уйду лесом. Жду. Целую.

Она выбежала из дома и помчалась на проспект, по которому неслись машины. На ее отчаянное махание рукой среагировал дюжий мужик с пышной окладистой бородой. Она ворвалась в машину раньше, чем он открыл рот.

– Пожалуйста, отвезите меня, я покажу куда! Умоляю!

– Да хорошо, хорошо, не волнуйся. Раз так кричишь, значит нужда серьезная.

Агата выхватила телефон. Она сразу решила, что позвонит Марку и Лёнчику. И тут поняла, что у нее нет ни одного номера. Ни того, ни другого. Просто в милицию? Поверят? Если да, то поедут с мигалками и сереной. А этого делать нельзя. У Сони точно есть нужные телефоны. Но… у нее нет и номера Сони.

– Господи боже мой, что мне делать?

Кажется, она сказала это вслух.

– А ты помолись и попроси. Господь услышит.

Агата посмотрела на мужика. На нем было черное пальто, а под ним виднелась ряса и толстая серебряная цепочка от креста.

– Тебе, я вижу, помощь нужна. Что случилось-то? Расскажешь, пока едем? Может, с Божьей помощью скумекаем, как с бедой справиться. Ну что, полетим на всю дужку? Давай, кобылка моя гужевая, вспомни, как иноходцем была!

Мужик вдавил педаль в пол, и машина понеслась по ночной трассе.

Борюсик в делах и не у дел

К жене своего приятеля Борюсик всегда относился с чувством неглубокого, но все же умиления. Ниночка, на его просвещенный взгляд, была совсем непохожа на еврейских дев. Не только внешне. Ее характер скорее отдавал Прибалтикой пополам с Югом. Этакая мягкая рассудительность, женственная твердость, милая невозмутимость и непогрешимое спокойствие. Борюсик никогда не западал на таких дамочек, но испытывал к ним нечто похожее на братскую любовь.

Борюсик сразу и во веки веков одобрил женитьбу Марка. Еще бы! Единственная дочурка знаменитого Корца! Это по-нашему, по-взрослому! Борюсик и сам был не против заполучить эту девицу в официальные жены, но на таких, как он, правильные девушки не клюют. Он же папашины денежки спустит вмиг, а правильные девушки наследством дорожат, холят, лелеют и поэтому ищут таких приличных мальчиков, как Стельмах. Марк и после свадьбы будет жить на свои, на женушкины денежки покушаться не станет, лизать тестю задницу и выпрашивать кусок пирога даже не подумает. Он очень скучный. Все благородные люди очень занудные и скучные. Но выгодная женитьба друга может принести дивиденты не только ему самому. Попасть в ближний круг Корца вслед за Марком, стать, так сказать, другом семьи – неплохая перспективка для Бориса Жовнера. Возле таких людей, как Генрих Корц, всегда есть чем поживиться. Кроме того, еврей еврея, как рыбак рыбака… Борюсик не сомневался, что Корц еще та шельма и дела делать умеет.

Марку он, само собой, свои идеи озвучивать не стал, но кинулся рьяно помогать со свадьбой, больше всех суетился, в общем, выложился на все сто. Марк был благодарен за хлопоты, а это Борюсик считал началом дальнейшего сближения и ступенькой для своего перехода в другое качество.

Когда позвонила Ниночка и предложила встретиться, чтобы обсудить одну проблемку, он обрадовался. Ни разу за те три года, что они жили с Марком, она ни о чем его не просила. А он очень хотел быть ей полезным.

Они встретились в кофейне на Рубинштейна. Ниночка была в трауре. Борюсик отметил ее бледность и даже немного пожалел. Наверное, похороны отца ее измотали. Всего две недели прошло.

Ниночка закурила. У нее есть просьба. Да, да, она знает, что Борис всегда к ее услугам. Но просьба носит конфиденциальный характер, следовательно, разговор должен остаться между ними. Борюсик затрепетал. Вот он, его шанс. Тесно сойтись с Генрихом он не успел, старый козел откинулся раньше, зато его наследница пришла к нему за помощью. А это хороший знак.

Проблема была в завещании.

Ниночка рассказала, что, получив свидетельство о смерти отца, написала заявление в нотариальную контору. Точнее, не она сама. Ей было не до этого. Но помощница отца подсуетилась. Завещание было оглашено сегодня. Оказалось, что на наследство есть еще один претендент. Какая-то женщина. В завещании названы ее имя, фамилия и отчество. Точного адреса нет, только город. Нотариус не смог послать этой даме официальное извещение, дал только объявление об открытии наследного дела в газетах и соцсетях. Сразу никто не откликнулся. В принципе нотариус не обязан вести розыск, но этот старый служака все же послал запросы, кажется, в Росреестр и МВД.

Ниночка была обеспокоена тем, что никогда не слышала об этой женщине от отца. Откуда она взялась? Конечно, можно подождать, когда ее разыщут официальные органы, но для семьи и авторитета отца будет лучше, если они найдут эту неизвестную даму раньше. Кто знает, возможно она… аферистка. Хотя заранее делать какие-то выводы, наверное, не следует. Во всяком случае, ей бы этого не хотелось.

Ниночка смотрела на Борюсика большими светлыми глазами, в которых читалась неподдельная обеспокоенность. Если дама в самом деле окажется родственницей, они с радостью примут ее в семью. Но в этом надо убедиться. Марку она ничего не говорила. Он мало понимает в таких делах. К тому же наверняка не захочет вмешиваться в наследное дело. Побоится, что его могут заподозрить в корысти. Она совсем одна и не знает, кому может довериться в столь деликатном деле. Может быть, верный друг Борис посоветует, как ей поступить?

Ниночка посмотрела вопросительно, и Борюсик ответил ей преданным и честным взглядом. Он готов взвалить эту проблему на свои плечи. И поможет Ниночке совершенно бескорыстно.

– Назовите ее имя, и я постараюсь сделать все, что в моих силах.

– Я могу рассчитывать, что…

– Ниночка, можете не продолжать. Слово верного друга. Никто ничего не узнает.

Ниночка передала ему листок бумаги, и он прочел: Агата Генриховна Вечер. И дата рождения.

Ба! Вот так форшмак. Значит у Генриха есть внебрачная дочь, а у нашей Ниночки – сестра? Ну и ну! А дело о наследстве становится все чудесатей и чудесатей.

Свое слово, кстати, Борюсик сдержал, и одно это уже тянуло на подвиг. Он действительно никому не обмолвился ни единым словом. Пусть он будет единственным доверенным лицом обманутой дочери. Не стоит делиться такой честью.

Через два дня он выяснил о второй наследнице все, что хотела знать Ниночка.

Таки да. Девушка Агата Вечер действительно приходится Корцу дочерью, и это черным по белому указано в свидетельстве о рождении. Следовательно, Генрих ребенка признал. А из этого факта следует… много чего.

Борюсик передал Ниночке все, что накопал.

– А фотография?

– Фотографий этой дамы я как раз не нашел. В соцсетях ее нет, на сайте ювелирного заводишки – тоже. Кстати, пошла по стопам отца. Она геммолог. Да, есть еще муж. Олег Махов. Сведения о нем я тоже отправил вам на почту. Его аккаунты, разумеется, проверил. Четыреста девяносто семь фотографий и ни одной с женой. Мать тоже селфи не любит, видать. Бабка на Украине. Ну, эта вообще старорежимная. Подруг вычислить не удалось. Так что пока облом. Но только пока. Я умею искать, и я ее найду.

– Борис, спасибо вам. Я очень неловко себя чувствую. Наверное, зря я все это затеяла. Просто растерялась. Не ожидала такого сюрприза… от папы. Давайте на этом остановимся. Все эти расследования… это как-то… недостойно. Вы можете подумать, что все из-за наследства. Это не так, поверьте.

Борюсик взял нежную ручку и поцеловал. Бедная Ниночка.

– Нина, послушайте. Ваше состояние вполне естественно. Нет нужды оправдываться. Только не вам. Не вам.

– Спасибо, Борис, вы настоящий друг. Я этого не забуду.

Так, так. Уже теплее.

– Прошу вас никому не рассказывать о наших… изысканиях.

– Можете на меня положиться. А сейчас разрешите откланяться. Дела. Ваш муж – настоящий сатрап. Сам работает и других заставляет. Представляете?

Ниночка улыбнулась. Борюсик с поклоном отбыл. Ниночка посмотрела ему в след и, достав из сумочки телефон, набрала номер.

Борюсик обещал Ниночке покончить с «изысканиями», именно поэтому тем же вечером занялся поисками еще старательнее. Ведомыми только ему путями удалось найти скан паспорта сестренки. Наши люди, они такие беспечные. Всюду рассылают свои персональные данные. Наивняк полный. С фотографии на него смотрела черноглазая и черноволосая девица, совсем не похожая на Ниночку. Впрочем, на Генриха тоже, хотя какие-то родовые черты все же прослеживались в серьезном лице. Борюсик уже собрался выслать фото Нине, но вовремя вспомнил, что она прикрыла их сыскное бюро. Лучше назначить встречу и сказать, что информация поступила раньше. Ниночка, конечно, будет благодарна. Но важнее, что она снова убедится в его способностях. И у него появится еще один шанс стать ей немного ближе.

Борюсик позвонил, но телефон Нины был отключен. Он зашел к Марку и походя поинтересовался здоровьем его жены. Известие о том, что Ниночка улетела в Иерусалим по просьбе отца, Борюсика огорчило не слишком. Улетела? Ну так прилетит. Подождем, а пока накопаем еще чего-нибудь. Копать мы умеем.

Ниночка вернулась через неделю, но Борюсику не перезвонила. Почему бы это? Неужели интерес пропал? Борюсик позвонил сам и предложил встретиться. Нина, извинившись, отказалась, сославшись на какую-то срочную работу. На намеки относительно новой информации спокойно ответила, что не хочет знать больше того, что уже знает.

Борюсик разозлился. Сначала посвящает его в семейные тайны, другом близким называет, а потом дает понять, что в нем не нуждается. Квак бы не квак!

И Борюсик занялся этой историей всерьез.

Спустя некоторое время он уже знал, что сестра Агата в бегах, но след ее затерялся. Мамаша знакомым говорит, что с дочерью в ссоре, и где та находится, не знает. Врет, конечно. Но мамаша, похоже, кремень. Надо зайти с другой стороны. Он зашел и выяснил, что беглянка убыла со своей малой родины на поезде, следующем в славный град Петров. Круг сужался. Борюсик корпел. Время шло.

И тут вдруг выяснилось, что ищет преподобную Агату не он один. Причем ищет истово, рьяно. Брошенный муж? Но, судя по тому, что о нем известно, возможностей искать там, где ищет он, Борюсик, у этого мужа быть не могло. Сбрасывать со счетов супруга не следовало, уж больно обиженный, но тут действует кто-то более умный и опытный. Неужели все-таки Ниночка? Да нет, не похоже. Зачем тогда отказываться от услуг «близкого друга»? Все равно он уже в курсе. Наняла кого-то другого? Но тогда круг посвященных стал еще шире, а это ей зачем? Кроме того, Ниночка не способна играть в такие игры. Ей вся эта возня с самого начала была неприятна. Она и к нему обратилась скорее от растерянности и неожиданности. Кто же этот неизвестный конкурент? Официальные инстанции так не ищут. МВД и иже с ним, они же только запросы разные шлют. А тут работает кто-то сильно заинтересованный. Очень, очень сильно.

Так продолжалось до конца декабря. Борюсик уже подумывал бросить это дело. Интерес потухал. И, похоже, не только у него. Тот, на чьи следы он повсюду натыкался, тоже как-то притих. Может, пресловутая наследница нашлась все же? Борюсик проверил. Нет. Тогда, ну ее к черту? Борюсику больше не хотелось тратить свое время на никому не нужные поиски.

И все же где она может быть?

Ниночка опять уехала. По словам Марка, отдохнуть. В Будапешт. Что ж, отлично. Махнем и мы! Борюсик подсуетился и улетел в Прагу есть «вепрево колено» и пить свежее пиво. Разумеется, не один. И так увлекся, что остался там на Новый год.

На родину вернулся уставший от отдыха. Надо было обозначиться на работе. Или еще празднуем? А черт! В этой стране никто не работает! На всякий случай решил заехать в офис. Припарковался далековато. Пыхтя и ругаясь, напялил пальто, завязал потуже шарф и побежал петушком к подъезду. Метров за пятьдесят до двери в долгожданное тепло он увидел выходящего оттуда Марка. Тот был не один. Следом вышла женщина. Ее длинные черные волосы были заплетены в косу, и была та коса почти до колен. Как ни мимолетна была давнишняя встреча, Борюсик мгновенно узнал и волосы, и походку. Он остановился пораженный. Откуда она здесь, его Лейла? Словно почувствовав взгляд, женщина на мгновение обернулась. Борюсик обомлел, не веря своим глазам. Марк открыл дверь машины, женщина села на переднее сидение, и они укатили.

Агата Вечер катается с мужем своей сестры на машине? Нашлась, значит? Воссоединилась с семьей? Как это он пропустил такой пассаж? Позвольте! А что она делала в офисе тогда, в октябре, когда Борюсик видел ее впервые? И почему Марк скрывал, кто она такая?

Борюсик стоял на тротуаре, забыв добежать до подъезда.

Что, твою мать, за дела?

Борюсик не мог решить, как ему отнестись к тому, что он увидел и узнал. Выходит, эпопея с наследством закончилась? Все счастливы, целуются и расходятся по домам? А он, как всегда, на обочине? Как так? Борюсик почувствовал себя обиженным. Столько сил было приложено, чтобы влезть в подружки и друзья этой семейки, а ему даже не удосужились сообщить?

На волне негодования он сунулся было звонить Ниночке, но вовремя одумался. Говорить-то что? Марку вообще звонить незачем. Эта сволочь ему больше не друг!

Вдоволь наобижавшись и нажалевшись себя, он отправился скорбеть в Hamlet+Jacks в Волынском переулке и завис там, чувствуя себя униженным и оскорбленным.

Долгая ночь

Из ресторана Борюсик выбрался после полуночи и, не без труда забравшись в машину, стал решать, не поехать ли бить морду гаду Стельмаху. Нет, пожалуй, сейчас он не в форме, и дело может кончиться плачевно. Тем более, что на Ниночку он был обижен гораздо сильнее. Ишь, цаца какая! Даже не позвонила обрадовать близкого друга! А с другой стороны, ей-то чего радоваться? Денежки папашины теперь делить придется!

Борюсик зашелся смехом и решил, что в отместку поедет к Нине и будет издеваться над обманутой наследницей. Он явственно представил, как Ниночка станет смущаться и хмуриться, слушая его язвительные подколы, и ему понравилась эта картина.

К дому своих обидчиков Борюсик подъехал уже в третьем часу. Пробираться пришлось окольными путями, чтобы не нарваться на лишение прав за езду в нетрезвом виде. Припарковавшись на детской площадке прямо напротив подъезда, Борюсик решил немного посидеть в машине и чуток добавить для храбрости. Достал из кармана фляжечку с коньяком, отхлебнул, зажмурившись, выдохнул и почувствовал, что готов к битве за свое человеческое достоинство и гражданские права.

Борюсик уже взялся за ручку двери, как вдруг увидел выходящего из подъезда человека. По виду подростка. Что делают эти придурки, когда их родители спят? Подросток подошел к машине, уселся в нее и стал осторожно выезжать со стоянки. Машина проехала мимо и, как ни был Борюсик пьян, он узнал и машину, и того, кто был за рулем.

Интересненько! Куда это Ниночка собралась ночью, да еще в таком странном прикиде? А вот это мы щас узнаем!

Борюсик запихнул фляжечку поглубже, вырулил из двора и поехал следом. Его азарт преследователя возрастал по мере удаления от дома, даже голова прояснилась немного от возбуждения.

Ниночка, не останавливаясь, проехала город и помчалась по шоссе. На дачу едет, догадался Шерлок. Зачем? Свидание? Вот было бы хорошо, если бы выяснилось, что Ниночка изменяет мужу-паршивцу. Как бы он тогда посмеялся! А может, ее там как раз муж и ждет? Но машина Марка точно стояла у подъезда.

Раздумывать было некогда. Ниночкина красная инфинити подкатила к дому, ворота открылись, она заехала и скрылась из виду за кустами. Борюсик проехал дальше и свернув, покатил вдоль забора. Недаром он старался ошиваться на этой даче как можно чаще. Все подходы знал наизусть. Он объехал участок и остановился около небольшого пролома в заборе. Летом рабочие выносили через него мешки со строительным мусором. Дыру, как водится, не заделали. Вряд ли хозяева об этом помнят, а он сразу сообразил, что можно незаметно подобраться поближе и узнать грязные тайны этой отличницы – Ниночки Корц.

Стоя за углом, Борюсик слышал, как хлопнула дверь машины, звякнули ключи, потом на первом этаже зажегся свет. Он осторожно прошел вдоль здания и заглянул внутрь. В холле никого не было. Борюсик прокрался дальше к освещенному кухонному окну. А вот и цаца. Зачем-то открывает дверь погреба, начинающегося прямо из кухни. Что ей там надо? Борюсик с любопытство смотрел, как Ниночка распахивает дубовую, обитую кованым железом дверь, наклоняется и начинает втаскивать в погреб что-то тяжелое. Снизу было видно плохо, он приподнялся, встав на выступ фундамента, и увидел, что втаскивает она… человека. Лица он не разглядел, потому что от ужаса свалился на землю. Его тело любезно принял свежий сугроб. Борюсик выполз из него и на карачках резво двинулся прочь от дома. Выбравшись из зоны видимости, он забежал за здание бассейна и дрожащими руками достал телефон.

– Марк, ты жив? Скажи, ты жив?

– Борис, ты что, охренел уже от пьянства?

– Нет, я не от пьянства. Я от страха. Марк, я у тебя на даче. Тут твоя жена… кого-то убила. Я думал, тебя. Но если ты жив, то тогда кого-то дру…

Жесткая рука закрыла Борюсику рот. Он дернулся, но вырваться не смог. Последнее, что он увидел, были черные прутья какого-то куста.

Когда вечером Марк вернулся, в окнах их квартиры горел свет. Значит, Ниночка дома. Обычно новогодние праздники они проводили вместе. В этом году впервые – врозь. С ним все понятно. Он подлец. Но Нина? Конечно, она была занята каталогом, но не настолько, чтобы не бывать дома самой и не требовать его присутствия рядом. Как будто она не хотела быть с ним, и поэтому всячески избегала. Когда они оставались вдвоем, она была нежна и мила, как обычно. Марк боялся, что она захочет секса, но нет. Даже намека не было. Возможно, заметив его холодность, она просто не желала навязываться?

Думая эти «подлые и трусливые», как он сам определил, думы, Марк поднялся на лифте. За дверью слышалась музыка. Что празднуем?

Ниночка вышла ему навстречу веселая и спокойная. Легкие волосы развевались, глаза блестели. Она наконец-то закончила каталог. Завтра сдаст начальству и все.

– Отпразднуем? – спросила она.

– Прямо сейчас? – растерялся Марк.

– К сожалению, нет. Завтра все закончится, тогда и выпьем. Сегодня хочу пораньше лечь. Я заварила тот китайский чай, что привез Борис. Хочешь?

Он согласился и на чай, и на чизкейк, и на свежее полотенце. Не успел раздеться, как жена уже принесла на подносе керамический чайник.

– Можно, я за тобой поухаживаю?

Она налила чай и поставила перед ним.

– Пей, пока не остыл. Мне понравился. Немножко терпкий, но не горький.

Она хотела еще что-то сказать, но тут зазвонил телефон. Сунув чашку ему в руку, Ниночка убежала на кухню. Марк попробовал. Он не сразу полюбил эти китайские вариации на тему чая. Дед приучил его к простому, черному, с пятью кусочками сахара. Нина долго и терпеливо объясняла, в чем прелесть напитка, который пах распаренной мочалкой и на вкус был как вода после вымоченного в ней банного веника. Марк поставил чашку и решил сначала сходить в душ. Может, после омовения и элитный чай зайдет лучше? Он сел на кровать, расстегивая рубашку. Что-то голова кружится. Устал или перенервничал? Лёнчик велел ему сидеть дома и ждать сигнала. Что он задумал? Надо бы ему позвонить.

Это была последняя четкая мысль.

В голове гудел набат. Марк дернулся, пытаясь во сне дотянуться до выключателя и убавить громкость. Ручка крутилась во все стороны, но звук тише не становился. Он зарычал от злости и проснулся. Голова лежала на телефоне, который звонил прямо в ухо. Марк сел, не очень ясно сознавая, где находится. Телефон надрывался. Борюсик? Этому что надо ночью?

– Марк, ты жив? – услышал он. Пьяный, что ли?

Марк слушал лепечущего бред Борюсика, не понимая ни слова. Но вдруг в голове словно что-то лопнуло, и до него дошел смысл слов «твоя жена кого-то убила». Он рванул в комнату, на ходу выкрикивая ее имя. Квартира была пуста. Марк бросился в коридор, сдернул с вешалки куртку. Висевшая рядом белая шубка мягко съехала и свалилась на пол, из кармана выпала какая-то странная штука и, проехав по гладкой плитке, остановилась у его ноги. Марк нагнулся и поднял ее.

Только выбежав из дома и ступив на покрытый свежим снегом тротуар, он понял, что так и не надел ни куртку, ни сапоги. Ноги в носках моментально промокли, но возвращаться домой было нельзя. Хорошо, что дедовы сапоги он возит в багажнике на случай, если придется откапываться. Он натянул кирзачи прямо на босые ноги. Господи, только бы успеть!

Беда

Они уже почти доехали, но тут им навстречу откуда-то из-за поворота выскочила машина. Отец Дмитрий резко повернул, уклоняясь от столкновения, и его хонда зарылась в сугроб. Спереди что-то треснуло, потом вылетела подушка безопасности, припечатавшая батюшку к спинке кресла.

– Ох, ты ж… Грехи мои тяжкие… – просипел отец Дмитрий из-под подушки.

Агата была цела. Странно, но она оказалась пристегнутой. Ее лишь мотнуло резко вперед.

Она с трудом приоткрыла заднюю дверь и, обрывая пуговицы, выдралась из машины в сугроб. Снег залепил лицо, забился за воротник и в сапоги. Агата этого не почувствовала. Гребя по собачьи и помогая себе коленками, она выбралась на дорогу и, не оглядываясь, побежала к дому Корца. Внизу горел свет, и она пошла на него, не пуская в голову никаких мыслей и чувств. Просто открыла дверь, как во сне, прошагала по террасе, потом по каменному полу кухни и прямо в открытую дверь погреба…

Горела только одна тусклая лампочка, Агата помедлила, привыкая… Сзади кто-то шевельнулся и толкнул ее в плечо, она рефлекторно отскочила и повернулась. Каблук с прилипшим мокрым снегом наступил на что-то, нога поехала вперед, Агата стала заваливаться, не успев даже взмахнуть руками, чтобы удержать равновесие. Человек, стоявший за спиной, выпустил ей в лицо струю газа из баллончика, но Агата упала быстрей. Газ ударил в стену. И тогда человек, зарычав, бросился на нее сверху, придавил всем телом и вцепился руками в шею. Лица Агата не видела, только оскаленный рот с очень белыми зубами. Она пыталась столкнуть нападавшего, но тот давил все сильней и сильней… Агата стала терять сознание.

Тут в глаза ударил сильный свет, кто-то ввалился в погреб и, оторвав от нее страшного человека, отбросил того к стене. Агата хотела привстать, но силы кончились. Она закинула голову и отключилась.

Первое, что она почувствовала, придя в себя, был дикий ужас. Она вздернулась и подалась назад, готовясь с самому страшному. Рот, не повинуясь, выдавил крик.

– Ааааааа…

Огромная туша, заслонявшая собой свет, повернулась и голосом Лёнчика сказала:

– Оля, займись. А то ее сейчас кондратий хватит.

Чья-то жесткая рука сжала запястье, и мягкий женский голос приказал не волноваться, а успокоиться и смирно лежать. Агата послушалась. Она всегда слушалась учителей и докторов. Невидимая в темноте Оля чем-то звякнула и неожиданно воткнула в руку Агаты иголку. Через несколько секунд глаза сами собой слиплись, и открыть их снова не было ни сил, ни желания.

Очнулась она, когда поняла, что плывет, покачиваясь, по морозному воздуху. Интересно, куда? В райские кущи?

– Да нет, – ответил Лёнчик, – до кущ на нашей машинешке не доедешь, прикажет долго жить, а вот до больнички довезем.

Неужели она что-то еще говорила? Ей казалось, что язык не шевелится. Вдруг все резко остановились.

– Фу ты, ну ты! Это еще что за Евпатий Коловрат?

Агата с трудом повернула голову и увидела отца Дмитрия, бегущего из ворот в рясе со сверкающим в темноте крестом и винтовкой наперевес. Он поднял оружие и зычно крикнул:

– Всем стоять! Не двигаться! Пристрелю, нехристи поганые! А ну-ка, положите девушку на место!

Подполковник Рыков покрутил головой.

– Бог в помощь, батюшка! Вы как раз вовремя.

Отец Дмитрий тяжело дышал, мокрые кудрявые волосы прилипли к красному лицу. Он присмотрелся к людям во дворе и опустил ружье, громко выдохнув.

– Слава тебе, Боже, слава тебе! – напевным речитативом сказал он и широко перекрестился.

– Откуда вы, батюшка, тут взялись?

– Так девоньку эту вез. Я сегодня в архондарик паломников заселял, возвращался в приход ночью. Уж почти довез, а тут оглашенный какой-то нам навстречу. Она сзади сидела, вылезла и чесать. Я пока из подушки… ее и след простыл. Куда бежать – не знаю! Метался почем зря! Потом слышу – машины тарахтят и люди вроде. А служба-то, видать, закончилась?

– Почти. Но вы молодец! Ружьецо-то откуда?

– Так я ж охотник. Разрешение имеется. Все честь по чести.

Они стояли рядом, оба большие, как богатыри из сказки, и поглядывали друг на друга с удовольствием.

Рыкова окликнули.

– Товарищ подполковник, задержанная пришла в себя. Выводить?

Задержанная? Разве это не Олег ее убивал?

Агата слезла с носилок, которые все еще держали четыре мужика. Из двери вышли двое, а за ними…

– Нина… – выдохнула Агата.

Ниночка шла, держа перед собой руки в наручниках. Она шла, как слепая, спотыкаясь и почти падая. Сопровождающие то и дело подхватывали ее.

Агата зажала рот рукой, не веря глазам.

Ниночка подняла голову и нашла ее глазами. Агата узнала эти глаза. Это они смотрели ей в спину в театре, преследовали на даче. Боже, сколько ненависти! Агата зажмурилась, не в силах вынести этот взгляд!

– Сука, мразь, – выплюнула Ниночка, – тварь подзаборная! Думаешь, ты Корц? Ты никто! Я – Корц! Я! А ты никогда не станешь! Гадина! Ты и твоя мать, обе вы шлюхи!

Нина кричала, и Агата вздрагивала от каждого слова, словно в нее попадали пули. Еще немного, и она упадет, прошитая очередью из этих страшных слов.

– Нина… – сказал кто-то за спиной.

Ниночка захлебнулась криком и посмотрела на говорившего. Агата обернулась. В белой рубашке и с таким же белым лицом позади нее стоял Марк и смотрел на жену.

Ниночка попятилась и, отвернувшись, бросилась к машине. Полицейские помогли ей сесть. В черноте салона микроавтобуса ее совсем не стало видно.

Агата сделала шаг к машине. Земля ушла из-под ног, и она упала на скользкий снег.

Борюсику снилась мама. Он лежит с температурой. Горло завязано теплым платком. Мама приподнимает ему голову и подносит ложечку с горячим чаем.

– Пей, Бобушка. Это полезно. Это тебя вылечит.

Чай проливается на грудь, он горячий, и Борюсик вздрагивает.

Он открывает глаза и видит наклонившуюся к нему здоровую румяную морду.

– Выпей чайку. Поможет, – говорит морда. – Как зовут-то тебя?

– Бобушка.

– Пей, Бобушка. Это полезно. Замерз поди, пока на земле валялся.

– Ты кто?

Язык не слушается, из горла вырывается лишь сиплый шепот.

– Сержант Мартынюк.

Морда смотрит ласково, улыбается даже. В ад тащить не собирается. По крайней мере, сразу.

– Ты из ада?

– Никак нет. Водитель я. Велено тебя в чувство привести и чаем напоить.

– Кем велено?

Борюсик все еще боится. Вдруг это черт человеком прикинулся и глаза ему отводит. А потом хвать!

– Подполковником Рыковым, кем же еще?

Знакомая фамилия возвращает Борюсика в реальность. Он приподнимается и видит освещенный двор, людей, стоящих возле больших машин, и постепенно осознает, что жив.

– Мартынюк, а где Рыков? Ты его видишь?

– Как не видеть. Вон стоит. С мужиком в фуфайке разговаривает. Гляди, Бобушка, вон у крайней машины.

Борюсик пригляделся и увидел Марка. Тот уже собирался залезть в микроавтобус, стоя на подножке. Борюсик хотел крикнуть, чтобы Марк забрал его с собой, но голос не слушался.

– Ты, Бобушка, не надрывайся пока. Ребята придавили тебя легонько. Ты попей горяченького, горлышко и отойдет помаленьку.

– Ну как ты, Борис? Оклемался?

В машину залез подполковник, за ним еще двое в черном.

– Сейчас поедем до хаты. По дороге успокоишься. В управлении зафиксируем показания. Ферштейн?

– Чьи показания?

– Твои, мил друг. Как ты здесь очутился. Что хотел. Что видел. Все, как на духу.

– Я арестован?

– Да нет, что ты. Просто оказался в нехорошем месте в неправильное время.

Возражать Борюсик не стал.

Вместе?

Когда Марк, уложив Агату на заднее сидение полицейской машины, уже собирался сесть рядом, его окликнул Рыков.

– Слушай, Марк, не хочу, чтобы Агата слышала, но в подвале мы нашли труп ее мужа. Учитывай это, если вдруг начнет спрашивать.

Марк молча смотрел.

– Причина смерти пока не до конца ясна. Возможно, обычный передоз. Поезжай давай, а то уже посинел весь.

Машина выехала из дачного поселка на трассу, постепенно набирая скорость. Марк смотрел на дорогу и ровным счетом ничего не видел. Только черноту.

Агата спала целый день и половину следующей ночи. Разлепив наконец глаза, она долго рассматривала потолок, пытаясь понять, чей он. Животу было тяжело, как будто на нем лежал мешок с… чем? Агата приподняла голову. Так и есть. Муся. Спит на ней. Все-таки интересно, где мы находимся? Голова ворочалась с трудом и жутко болела, но после минуты наряженных раздумий и скашивания глаз в разные стороны Агата все же догадалась, что лежит дома, на своем продавленном диване. Как она сюда попала? Откуда взялась кошка?

В коридоре на полу лежал квадрат света. Значит, на кухне кто-то есть. Соня? А может, мама?

Она встала, обнаружив, что спала в свитере и джинсах, и потащилась на кухню.

Марк сидел за столом и что-то писал в планшете. Перед ним лежали какие-то бумаги. Агата молча смотрела. Какой же он красивый.

– Проснулась? Как ты?

Марк встал и подошел очень близко. Сил отвечать не было. Но переспрашивать он и не стал. Его руки притянули и прижали крепко-крепко. Потом губы стали касаться лица, шеи, волос. Агата замерла, как сурикат, боясь спугнуть блаженство. Господи, сделай так, чтобы он держал меня вечно.

Марк, как всегда, остановился первым. Агата сразу ощутила, что теряет устойчивость. Пришлось под белы руки вести ее в комнату и укладывать. Она удержала его за свитер.

– Не бросай меня, пожалуйста.

– Может, тебе все же поспать?

Агата помотала головой.

– Я выспалась на всю оставшуюся жизнь. Лучше… Нет, не лучше. Не рассказывай пока ничего. Я боюсь.

– А когда ночью поперлась одна прямо в лапы муженька, не боялась?

– Я запретила себе думать и чувствовать. Иначе умерла бы от страха.

Марк наклонился и поцеловал ее.

– Ты смелая, но глупая.

– Ругай меня, ругай. Глупая – не то слово. Все гораздо хуже. Гораздо. Не пойму только, откуда взялся Лёнчик и… все остальные. А ты как туда попал?

– Рыков сам все расскажет. Но не сейчас. Сейчас нам надо отдохнуть. Кстати, я не понял, где тут ванная?

Агате неожиданно стало смешно.

– У нас вместо ванной – тазы, – давясь от смеха, пробулькала она, – в количестве шести штук.

– Черт! А я-то обыскался. Тогда предлагаю утром поехать к Соне. Я ведь теперь тоже бездомный.

Агата перестала смеяться и посмотрела серьезно. Бездонные страшные омуты, а не глаза.

– Марк…

– Давай расскажемся друг другу завтра. А сейчас нет ни сил, ни желания. Можно, я рядом лягу? Спать хочется ужасно.

– Ложись. Другого спального места все равно нет.

Агата пододвинулась, чувствуя, что щеки стали горячими. Тронь – обожжешься.

Марк вытянулся рядом. Они не касались друг друга даже краем одежды, но у обоих было ощущение, что сосед по дивану – электрошокер, вдавленный прямо в живот. Агату затрясло так, что она отодвинулась к самой стенке и вжалась в нее. Господи, только бы не заметил. Холодная стена немного притушила колотун, дыхание успокоилось, и Агата провалилась в спасительный сон.

Марку было тяжелей. Не только от опасного соседства. Стараясь справиться с дыханием, сердцебиением и остальными проявлениями возбуждения и желания, он думал о том, что даже теперь, когда все самое страшное позади, оставшись наедине с любимой женщиной, он не может к ней прикоснуться. Ее муж в морге, его жена в тюрьме. Как удивительно и страшно переплелись их судьбы. Но главное – ничего еще не закончилось. Завтра они, возможно, узнают то, что разлучит их навсегда.

Звонок грянул, как гром с небес. Марк подскочил и, ничего не соображая, кинулся открывать, лишь бы этот жуткий звук прекратился. За дверью стоял незнакомый молодец. В плечах косая сажень, во всю щеку румянец.

– Здравия желаю, Марк Андреевич. Сержант Голубцов. Товарищ подполковник велел доставить вас на место.

– Какое такое место? – Марк пытался собраться. Выходило плохо.

– Встречи с товарищем подполковником. Адрес у меня забит в навигаторе.

– А место встречи изменить нельзя? – с надеждой спросил Марк.

– Никак нет. Велено прибыть в двенадцать ноль-ноль.

Марк поплелся будить Агату и собираться.

К назначенному времени они все же опоздали.

– Попадет мне от товарища подполковника, – печалился Голубцов.

Наконец приехали на место и отпустили бедолагу восвояси, клятвенно пообещав взять всю вину на себя.

Первым их встретил Игорек в костюме Бэтмена.

– Что, круто? – спросил он с порога и, услышав возгласы восторга, убежал.

Соня была прекрасна. Уложенные в фантазийную прическу волосы, макияж, новое платье – все сегодня выглядело великолепно. Агата улыбнулась Марку глазами.

– Товарищ подполковник задерживаются, – сообщила она. – Сказали, что работают с преступным элементом. Хоть вы мне расскажите, что все это значит.

Марк и Агата, не отвечая, прямиком направились кто в ванную, кто в комнату переодеваться. Пока они приводили себя в порядок, прошел час, и товарищ подполковник наконец прибыли-с.

Агата услышала его голос, досушивая волосы. Переплюнуть Соню было невозможно, однако она тоже решила немного приодеться, для чего прихватила из дома трикотажное платье глубокого синего цвета, который шел ей больше всех других. С лицом ничего поделать было нельзя. Бледность и синяки под глазами не спрячешь.

Агата вспомнила, как они с бабушкой ходили в баню. Фая любила горячий пар. Агата уже высохнуть успевала, а бабушка все сидела. Отпаривалась. Выходила довольная, улыбающаяся, румяная.

– Какая ты у меня красивая, бабуль! – восклицала Агата.

– Так это я еще рожу мочалкой не терла! – отвечала польщенная Фаина.

Агата улыбнулась воспоминанию и снова пригорюнилась. Сегодня ей даже мочалка не поможет. Хотя… Она порылась в сумке и достала давно забытую помаду. Может, радикально ничего не изменится, но все же…

Марк вскинул глаза, и они засинели еще больше. Агата покраснела и отвернулась к плите, старательно делая вид, что собирается помочь с готовкой. Она все еще не могла поверить, что имеет право на его восхищение, тем более такое явное.

Между тем остальные были заняты делом. Игорек в новом наряде нарезал круги по квартире, Лёнчик с интересом оглядывал накрытый к обеду стол. Соня порхала вокруг, как фея Хорошая Погода из мультфильма о Спящей красавице.

Наконец все угомонились и расселись. Обед начался. Агата поглядывала на Лёнчика, пытаясь угадать, чего от него ждать. Марк тоже нервничал, поэтому ел мало, зато выпил залпом три стакана минералки. Соня переживала за качество жареного мяса и за то, что все такие напряженные. Только Лёнчик был безмятежен и ел с превеликим удовольствием, подкладывая вкусные кусочки Игорьку.

Марк знал, что эта безмятежность обманчива. Холодный ум профессионала продолжает работать на полную мощность, что-то прокручивая, сопоставляя и выстраивая логику разговора.

Точки над «И»

– Ниночка всегда знала, что она единственная. Единственная дочь. Единственная наследница. Она была уверена, что беспокоиться не о чем, но заявление нотариусу направила через три дня после смерти отца. Чего тянуть?

Можно было не сомневаться, что отец ничего не оставил ни сестре, ни племяннице. Для того, чтобы убрать их из списка претендентов на наследство, был придуман изящный ход.

Рыков посмотрел на Соню. Она была напряжена, но изо всех сил старалась выглядеть спокойной. Лёнчик незаметно вздохнул.

– Это Нина украла у отца алмазы и сделала так, чтобы подозрение пало на Станко. Она была уверена, что камни найдут и оскорбленный Генрих вычеркнет из завещания всех, кого сочтет причастным к краже. Все случилось именно так, как задумывалось. Генрих с самого начала не сомневался в виновности мужа племянницы, уверенный, что алмазы вывезены из страны. Насчет камней он не ошибся. Не буду отравлять ваши мозги рассказом о том, как был организован вывоз и как в результате увлекательных манипуляций алмазы оказались в доме Станко.

– Увидев, что Марк напрягся, Рыков мельком взглянул на Соню, которая сидела, опустив голову, и продолжил словно с другого места.

– Корц обратился к криминальному авторитету, с которым давно и плодотворно сотрудничал. Он всего лишь хотел вернуть камни, но Станко был убит, а алмазы не найдены. Получилось, что Нина, желая достигнуть своей цели, подставила отца, сделав его соучастником убийства. Но хуже всего, что алмазы на самом деле пропали. Партнер Корца по криминальному бизнесу имел в этих камнях львиную долю, и Генрих понял, что ему самому грозит серьезная опасность.

Алмазы нашла Соня. Она не сразу решила, как ей поступить. А бандиты между тем перешли к жестким мерам. Раз даже перед лицом смерти Станко Вукович не рассказал, где спрятал камни, значит, берег их для кого-то. Например, для жены и сына. Чтобы надавить на Соню, украли ребенка. Мальчика спасли, алмазы нашли, но ни к Корцу, ни к бандитам они уже не вернулись. Генрих слег с инфарктом и скончался в больнице. Если бы он выздоровел, партнеры получили бы с него все, что им причитается, и даже больше.

Так закончился первый проект Нины Корц. Своего она все же добилась. Генрих удалил из завещания сестру и ее семейство. Он так и не узнал, что вся эта заваруха – дело рук его дочери.

Все шло отлично, пока из нотариальной конторы не поступило неожиданное известие. Есть еще один претендент на наследство Корца. Его разыскивают, но пока не находят.

Ниночка была шокирована тем, что обнаружились другие наследники. Но настоящее потрясение ожидало ее на оглашении. Все состояние Генрих Корц поделил между двумя своими дочерьми – Ниной Генриховной Корц и Агатой Генриховной Вечер.

Нина была оскорблена. Не тем, что у нее есть сестра, о которой она ничего не знала, и даже не тем, что отец изменял матери, обманывая и жену, и ее, Ниночку. Она пришла в бешенство, узнав, что отец не просто поделил добро между дочерьми, а именно незаконнорожденной завещал самое ценное – коллекцию драгоценных камней, которую собирал всю жизнь. А ведь у Ниночки имелись на нее виды. Была даже готова купчая на приобретение некой недвижимости на берегу теплого южного моря. Вмиг Ниночка возненавидела всех: отца, его любовницу и сводную сестру.

Но Ниночка была не из тех, кто делает что-то сгоряча. У нее созрел новый проект.

Сначала надо было узнать о сестре как можно больше. И тут пригодился Борис Жовнер. Выяснив максимально быстро все, что возможно, Нина поняла, что брошенный муж Агаты может быть полезен. Она объявила, что должна лететь в Израиль, якобы для того, чтобы выполнить просьбу отца: помолиться у Стены Плача. На самом деле поехала в город, где жила сводная сестра. Все было даже лучше, чем предполагалось. Олег оказался законченным наркошей, страстно желающим одного – найти жену и наказать.

Ниночка решила использовать бесноватого наркомана, чтобы убрать сестру и ее мать со своей дороги. Олег показал фотографии. Теперь Нина знала сестру в лицо. Однако главное оставалось тайной. Олег хотел добиться информации о том, где скрывается Агата, от Маруси. Нина отговорила его, обещав несчастному обманутому мужу помощь. Она начала искать сама, приказав легко попавшему под ее влияние Олегу ждать сигнала. Время шло. И тут Ниночке невероятно повезло. Она зашла в офис мужа, чтобы забрать для него документы. В коридоре с пылесосом в руках стояла ее сестра. Оказалось, она все время была рядом. Мыла полы в офисе Марка. Ниночка решила, что это знак!

Оставалось выполнить главное. Олег согласился сразу и на все. Но он был не так прост, как Нине казалось, и быстро догадался, что его используют. Кроме того, он с самого начала не собирался никого убивать. Напугать до смерти – да, убить – нет. Он страстно желал наказать – унизить, растоптать, подчинить своей воле. Это стало его навязчивой идеей. Но от него ждали совсем другого. Олег решил вести собственную игру.

Заполучив Агату на дачу, Нина решила, что все будет очень просто. Но тут нарисовался Марк и помешал Олегу выстрелить. Нужен был другой план. И Ниночка его придумала. Она решила убить двух зайцев, заставив Марусю помчаться в Питер. Гениальная мысль была послать ей брошь. Эффект получился именно тот, что и предполагался. Потрясенная Маруся поспешила приехать.

Вторая попытка состоялась, когда женщины возвращались из театра. Эта попытка провалилась из-за упавшего некстати мешка с цементом.

Разгром квартиры был не просто актом устрашения. Нине нужно было в тайне от Олега забрать брошку. Ни единая ниточка не должна была вести к ней, а это брошь – вещь известная. Ниночка не раз надевала ее и была уверена, что украшение всегда принадлежало семье – то есть ей. О том, что в свое время Генрих подарил брошь некой Марии, а потом, видимо, забрал ее, она узнала случайно. Коробочка стала плохо закрываться. Ниночка решила посмотреть почему, подняла подушечку, к которой крепилась брошь, и нашла карточку со словами «любимой Марии Вечер от преданного Генриха». Нина сразу поняла, кто такая эта Мария, и план, как выманить вторую жертву из дома, был готов.

Все это время Олег продолжал выяснять, что Нине нужно на самом деле. И понемногу выяснил. Подслушал несколько разговоров, которые Нина вела без опаски, думая, что под кайфом он ничего не соображает. Однажды он сумел залезть в ее сумочку и заглянуть в паспорт. Генриховна – все-таки редкое отчество. Кое о чем Олег элементарно догадался и решил шантажировать сообщницу. Все могло бы получиться, но в наркотическом дурмане он слишком поспешил угрожать Ниночке разоблачением, этим подписав себе приговор.

Но сначала Нина срежиссировала последний акт.

Запись для Агаты они сделали вместе. Потом Ниночка дождалась, когда после секса с ней Олег уснет, сделала ему укол, зная, что доза смертельна, забрала его телефон и уехала домой. Надо было позаботиться об алиби. Она заварила Марку чай, добавив снотворного. Когда муж уснул, послала сообщение сестре и отправилась на дачу. Оставалось совсем немного. Олег, как и ожидалось, был мертв. Ниночка перетащила труп в погреб и стала ждать.

Замысел был прост. Агата убивает мужа, а потом и себя тем же способом, вколов лошадиную дозу наркотика.

Ниночка не догадывалась, что уже несколько дней за ней следили. И не только полицейские. Обиженный Борис ехал за ней от дома, став невольным свидетелем преступления, о чем успел сообщить Марку.

Все случилось, как она хотела. Агата примчалась на дачу и с ходу полезла в погреб. Ниночка вовсе не собиралась устраивать разборки, заводить с жертвой предсмертную беседу, излагать причины своего поступка и тому подобное. Такое бывает лишь в кино. Она хотела просто убить Агату, чтобы самой жить долго и счастливо.

Лёнчик и Соня

Рыков со свойственной профессиональным полицейским вниманием к деталям последовательно излагал факты, не забывая следить за реакцией слушателей. Когда Соне стало плохо, он отреагировал молниеносно, подхватив ее на руки. Придя в себя, она отказалась лежать в спальне, уверив, что хуже уже не будет. Рыков понимал, что сегодня Соня потеряла мужа второй раз, и дал себе слово, что больше эта женщина страдать не будет. Никогда.

Агата реагировала сдержаннее. По крайней мере, внешне. Услышав то, о чем она не могла даже догадываться, Агата только сжала руки так, что побелели костяшки. Марк взял эти сцепленные намертво пальцы и больше не отпускал.

Рыков видел, что все сейчас испытывают жуткий шок, но то, что они собрались вместе, помогает переживать не так остро, по крайней мере, без истерик. А это уже неплохо. Подполковник не любил истерик, особенно женских, хотя видел их на своем веку немало. Он и сам нервничал больше обычного. Несколько дней тому назад, бреясь перед зеркалом, он честно признался отражению, что считает их своей семьей. Соню и Игорька он просто заберет себе и все. Марка вместе с Агатой – тоже. Ну, в смысле, под свое крыло. Он ощущал, что все эти люди – его прайд, и он, Рыков, его охраняет.

Закончив печальную повесть, Леонид встал и зажег свет, потому что уже некоторое время они, не замечая того, сидели в темноте. Яркие лампы сделали все праздничным и веселым: накрытый стол, елку, засунутую по причине прихода большого количества народа в угол, огромное блюдо с фруктами на подоконнике. Только лица людей смотрелись среди разноцветия диссонансом. Лёнчик оглядел угрюмые физиономии членов своего прайда и заявил, что пора испить кофею и начать приходить в нормальное состояние.

Соня взглянула горестно, но все же встала и направилась к плите. Марк с тревогой посмотрел на Агату, которая по-прежнему сидела со сцепленными руками, глядя в пол. Он осторожно провел по смоляным прядям рассыпавшихся волос, успокаивая ее. Неожиданно Агата встала и, ни на кого не глядя, сказала, что поедет домой. Стало понятно, что уговаривать ее бессмысленно.

В передней Лёнчик отдал Марку ключи от своей квартиры, сказав, что останется здесь. Марк благодарно кивнул. Соня стояла рядом с Агатой, подавая то шапку, то шарф, то сумку, а потом припала к ней и заплакала. Лёнчик, который все время был начеку, быстро увел ее, обняв за плечи.

Марк надеялся, что уговорит Агату поехать с ним, но она покачала головой.

– Извини, но мне нужно побыть одной и все обдумать.

Она прошлась по комнате, посидела на диване, постояла у окна. В квартире было чисто и непривычно пусто. Пока она жила у Сони, Алла Петровна организовала уборку. Прошлой ночью Агата была в таком состоянии, что не заметила исчезновения разгрома, а сегодня даже не сказала Марку «спасибо». Возможно уже и на скажет. Как поет Андреа Бочелли – Time to say good bay. Вот и ей пришло время сказать «прощай».

Закрыв дверь за Марком и Агатой, Рыков отвел Соню на кухню и приткнул на угловой диванчик. Пусть посидит, подышит. Сам стал варить кофе. Он действительно чувствовал, что проголодался. Наверное, умаялся в роли птицы-говоруна. Соня подошла неслышно и прислонилась к широченной спине.

– Спасибо тебе.

– Вельми понеже, – сипло ответствовал Лёнчик и повернулся. Соня была так близко, что он моментально вспотел. Руки сами потянулись обнять и стиснуть, но тут угрожающе зашипел кофе. Они оба дернулись и схватили турку так, что половина выплеснулась на плиту.

– Блллл…

– Что ты сказал?

– Ничего вообще. У меня в зобу дыхание сперло от твоей близости. Прямо потерялся весь.

Соня разлила по чашкам остатки кофе и только тогда ответила:

– Врешь ведь.

Лёнчик развернул ее к себе и сказал, глядя точно в лоб:

– Я все понимаю, но не хочу терять время, если я в твоей жизни лишний. Поэтому скажи прямо сейчас – да или нет?

– Ничего себе напор… – пробормотала Соня.

– Не увиливай. Да или нет?

Соня встала на цыпочки и обняла за шею.

– Такой ответ подходит?

– Еще как…

И тут они одновременно вскрикнули:

– Игорь!!!

На этот раз он спал на журнальном столике. Видимо, Бэтмен залетел туда отдохнуть. Лёнчик раздел и уложил его, заботливо укрыв одеялом.

– Я буду хорошим отцом. И хорошим мужем.

Глубокой ночью, поглаживая Соню по спине, он сказал твердо и безапелляционно:

– Завтра заберу вас к себе.

Соня проснулась от того, что ей было невыносимо жарко. Она дрыгнула ногой, пытаясь скинуть одеяло, и обнаружила, что никакого одеяла нет, а есть большой горячий живот, на котором она спит, и большая горячая рука, которая прижимает ее сверху.

– Ты чего лягаешься? – просипел голос в районе ее макушки.

Соня задрала голову и в дополнение к животу обнаружила еще волосатую грудь и щетинистый подбородок с ямочкой. На Лёнчике одеяла тоже не было – в чем она убедилась, скосив глаза в сторону и вниз – и вся ничем не прикрытая красота находилась прямо перед ней. К тому же вид она имела довольно воинствующий. Соня решила немного отодвинуться, но обладатель всего представшего перед ее очами богатства совершил маневр прямо противоположный и оказался над ней, прижав так, что улизнуть не представлялось возможным.

Отдышавшись после сеанса любви, Соня вдруг спохватилась, что сегодня рабочий день, а на часах девять, значит, они оба благополучно опоздали.

– Обижаешь, любимая. Я уже тебя вызвал на сегодня для дачи показаний.

– Да ну? А для себя какой отмаз изобрел?

– Работаю в архиве.

– Диссертацию пишешь?

– Напрасно смеешься, моя прелесть. Архив МВД, между прочим, место, где знают все обо всех.

Соня вздохнула и улеглась на привычное место – живот возлюбленного.

– Жаль, что я там не работаю. Наверняка была бы в курсе, что двоюродная сестра – убийца.

– Не преувеличивай значение архивов. В душу человеку они залезть не могут. Это всего лишь хранилище информации о прошлом.

– Знаешь, Лень, мне всегда казалось, что Ниночка самая приличная из нас. Мы все сложные, с тараканами. И мама, и Генрих, и я. Ниночка всегда была такой понимающей, сочувствующей. И еще очень рассудительной, спокойной. Представляешь, я рассказывала ей о Станко и этих проклятых алмазах. Она успокаивала, говорила, что все наладится. А выходит, она все это сама…

– Не стану утешать. Я и сам был в шоке, когда понял, к кому ведут все ниточки.

– Ты следил за ней?

– Конечно. Но главная сложность ситуации была не в этом. Трудно сохранять хладнокровие, когда дело касается двух близких мне людей – тебя и Марка. Ему, кстати, сейчас хуже, чем нам.

– Марк все время просил не вмешивать ее, не расстраивать. Выходит, она и его сумела обмануть. И делала это много лет. Даже муж видел в ней только то, что она хотела показать.

– Может быть, он просто не хотел вглядываться?

– Почему? Не любил? Ты знаешь, – Соня села на кровати, – мне всегда казалось странным, что у меня они не паровались – Марк и Нина. Вроде должны подходить друг другу. Идеальная же пара! А нет! Смотрю на них, а пазл не складывается. Не могла понять, почему.

Соня посмотрела на Лёнчика и увидела, что тот не слушает, а любуется ее голой грудью. Она рассердилась.

– Ну вот что вы, мужики, за примитивные существа! А ему о высоком, а он на сиськи мои пялится! Еще спроси, не силиконовые ли!

– Насчет силикона я еще ночью проверил – натур продукт!

Соня хлопнула по тугому пузу и сделала попытку слезть с кровати. Лёнчик перехватил, хотел смять. Соня не далась.

– Ты знаешь, в детстве мы с Ниной были очень близки. Я восхищалась и даже как бы завидовала ей. Она всегда была…

– Хорошей?

Лёнчик утихомирился и смотрел внимательно.

– Скорее правильной. Впрочем, тогда для меня «хорошо» и «правильно» было одно и то же. А завидовала, потому что не понимала, как у нее это получается. Всегда правильно поступать, никого не бесить, радовать близких успехами в учебе, вовремя поздравлять родственников с днем рождения и всем нравиться. Мне даже было стыдно, что я как раз вся неправильная. Я же старалась! Но у меня не получалось так… гладко и красиво, как у сестры.

– Поэтому вы и отдалились друг от друга?

Соня приподнялась и чмокнула колючую щеку.

– Вот уж никогда бы не заподозрила в этой бритой голове подобной проницательности!

– У меня не только в голове, у меня и в других местах проницательности хоть отбавляй, – ухмыльнулся Рыков. – Я вообще проницать обожаю…

– Не приставайте, товарищ подполковник!

– Кто пристает? Я просто…

Соня увернулась и села на постели. Он тут же снова уставился на ее грудь.

– Ну все, я ухожу…

Она подвинулась к краю кровати. Он удержал и неожиданно серьезно сказал:

– Я просто не хочу, чтобы ты снова плакала. Пытаюсь отвлечь. Получается по-солдафонски. Прости.

Соня шмыгнула носом и нырнула в спасительную норку – Лёнчикову подмышку.

– Просто я пытаюсь понять, как все это могло случиться. И именно с Ниной. С ней никогда ничего плохого не случалось. Мне казалось, она жила спокойно и… слова не подберу… ровно.

– А почему вы все же отдалились? Она не хотела душевной близости, или ты не могла преодолеть детские комплексы?

Соня фыркнула и ткнула кулачком в крепкий бок.

– Это что, допрос с пристрастием?

– С пристрастием – это по-другому. Показать?

Она взвизгнула, соскочила на пол и запулила в него подушкой. Оба захотали.

– Мама! – послышалось из соседней комнаты. – Ты надо мной смеешься?

Соня с Лёнчиком, скатившись с кровати с разных сторон, лихорадочно напялили одежду и пулей вылетели из спальни. Игорек, прыгая на кровати, вытаращил на них глаза.

– Дядя Лёнчик, ты когда пришел? Я тебя миллион веков не видел! Будешь со мной завтракать? Чур, мне пельмени, а тебе каша! Согласен? Она с маслом!

– Согласен кашу и пельмени поровну!

– Фууу… Каша невкусная! Я хочу пельмени со сметаной!

– Порошу не торговаться, – вступила Соня, – а то отменю «Брынзу» в субботу!

Игорек прыгнул с кровати на Лёнчика и обхватил его худенькими конечностями. Лёнчик прижал его и закружил.

– Знаете, сэр Гарри, в чем секрет настоящего мужчины?

– В чем? – заинтересовался сэр, вися на своем верном паже.

– В том, чтобы всегда слушаться маму!

– А ты слушался?

– Еще как! И потому вырос большим, сильным и очень умным!

– Прошу всех умников проследовать в ванную для умывания! – скомандовала Соня и пошла готовить завтрак своим мужчинам.

Когда Игорек доел третью порцию пельменей и побежал жить своей насыщенной жизнью, Соня снова завела прежний разговор. Лёнчик понимал – ей нужно выговориться.

– Повзрослев, я стала еще неправильнее, чем в детстве. Вот мужа, например, выбрала неподходящего. Нина как-то сказала, что лохи – это те, кто ни гадости сделать не умеют, ни ответить на нее. Тогда я не поняла, кого она имела в виду, и пропустила слова мимо ушей. Теперь я понимаю – себя она точно лохом не считала. Вот скажи, зачем ей нужно было убивать Агату?

Лёнчик пожал плечом и приналег на яичницу.

– Не так уж сильно Нина была привязана к отцу, чтобы сделать это из ревности. Мне вообще всегда казалось, что она не способна на шекспировские страсти.

– Таких страстей конец бывает страшен. Ромео и Джульетта. Второй акт.

Соня вздохнула. Она не хотела шутить. Лёнчик понял и замолчал.

– Даже Марка она любила так же ровно и спокойно, как жила.

Рыков взял ее руку, перевернул и поцеловал в ладонь.

– Выходит, ты ошибалась на ее счет.

– Мне казалось, я неплохо знала сестру.

– Человек сам себя не знает. Знаешь, что мне отец Дмитрий сказал? Ну, тот былинный богатырь, помнишь? Он говорил, в Библии сказано – никто не знает какую ношу поднимет. Я думаю, так и Нина. Пока у нее все было, как ты говоришь, гладко да ровно, она тоже была… гладкой и ровной. Правильной. А потом раз – асфальт закончился. Надо через ров прыгнуть и тогда снова на хорошую дорогу попадешь. И тут она не сдюжила. Не смогла эту ношу поднять, понимаешь?

– Не такая уж непосильная ей ноша досталась – сестра.

– Которая у нее отняла половину наследства и право быть единственной настоящей Корц.

– Все из-за того, что она не хотела отдавать?

– Она не хотела делиться. Просто не умела.

Тут Соня, внезапно вспомнив, сказала:

– А ведь я была права, когда заметила, что мама и Агата похожи! Конечно, мне и голову не могло прийти, что мы сестры, но согласись, глаз у меня – алмаз!

– Не то слово! Бриллиант! Яхонт! Смарагд!

Лёнчик притянул Соню и смачно чмокнул в губы.

– Ишь ты, какие мы слова знаем! Не думала, что в полиции такие образованные люди работают!

– Это еще что! Я еще и вышивать, и на машинке…

Соня любовно посмотрела на свое сокровище и твердо заявила:

– Во всем этом кошмаре точно есть одно хорошее – я нашла сестру. И она мне очень нравится!

Лёнчик кивнул.

– Вы с ней похожи. Ты в одиночку поехала на разборки с Генрихом, она полезла в подвал сестру спасать. Налицо фамильные поведенческие штампы. Кстати, именно после того, как ты заметила сходство Агаты с твоей матерью, я стал ковыряться в вашей семейке и потянул за правильную ниточку. Так что ты мне очень помогла своей наблюдательностью. Настоящая жена сыщика!

Соня сделала удивленное лицо.

– Это ты о ком?

– Да все о нем. О законном браке. Или ты думаешь, что я из тех, кто поматросит и бросит? У нас, у Рыковых такого не водится. Мы стреляем редко, но метко.

Соня сложила губы бантиком.

– А ты уверен, что попал?

– Уверен, что вы с Игорем – мои. И я вас никому не отдам.

Соня спрятала лицо на волосатой груди своего рыцаря и незаметно смахнула слезу. Неужели так бывает?

Она ничего не спросила о Станко. Просто не смогла, хотя многие вопросы остались без ответа. Может быть когда-нибудь потом, когда боль утихнет, Рыков расскажет ей всю правду. Но не сейчас. Не сейчас.

Прощание

Жилище Лёнчика находилось в таком старом доме, что увидев это обшарпанное строение о трех этажах в первый раз, люди предполагали найти внутри что-то вроде бомжатника с тараканами. Марк знал, что впечатление обманчиво. Лёнчик выбрал это место, потому что окна квартиры выходили на Обводный канал. Имелся даже балкончик со столиком и двумя креслицами. Это было основное преимущество. Ведь нет ничего лучше, чем посиживать на балкончике с баночкой пивка и наблюдать за снующими по воде катерками с беззаботными туристами. В квартире также имелись две большие комнаты с высоченными потолками, приличная сантехника и кухня с огромным холодильником, полным пива и банок с разносолами, присланными заботливыми родственниками. Лёнчик вообще был ужасно хозяйственным и, даже будучи волком-одиночкой с ненормированным рабочим днем, свою холостяцкую берлогу любил и обустраивал.

Марк немного посидел на кухне, пытаясь залить в себя немного пива в надежде расслабиться, потом плюнул на это дело и улегся на диване, закутавшись в плед. Он был уверен, что не уснет, и провалился в сон, не успев додумать ни одной даже коротенькой мысли.

Агата. Это было первое, что он произнес про себя, проснувшись наутро. Марк посмотрел на часы. Восемь. Через час начнется первый послепраздничный рабочий день. Сотрудники его фирмы уже садятся в свои машины, чтобы выехать со своих загородных дачек. А он даже представить себе не может, чем будет заниматься на работе. Марк резко поднялся и пошел в душ. Вода освежила, но рабочего энтузиазма не прибавила ни на йоту. Он сварил кофе, поглядывая на часы, и позвонил Агате. Теперь он знал ее номер. Он долго слушал гудки в трубке, рассвирепел и, прыгнув в машину, помчался на Гороховую.

Марк ворвался в квартиру, уже готовый прибить первого, кто попадется. Попалась только Агата, и он сходу наорал на нее за то, что она не берет трубку. Она не возмутилась и не оправдывалась, просто сидела на диване и смотрела на него. Марк испугался. Он сбросил пальто на пол и сел рядом.

– Марк, я уезжаю.

– Зачем?

– Глупый вопрос, не находишь?

– Нахожу. Но все равно не понимаю.

Агата глубоко вздохнула, поднялась и ушла от него в дальний угол.

– Ты все прекрасно понимаешь. Все закончилось, и я могу вернуться домой. Мама ждет. Работа – тоже. Моя жизнь там.

Марк поднялся и подошел.

– Твоя жизнь? А моя? Моя где? Где-то в другом месте? Отдельном от тебя?

Какие же они синие, его глаза. Не голубые, а именно синие. Сейчас они горят возмущением и оттого еще прекраснее. Агата закрыла глаза, чтобы не видеть и не умереть от любви к нему прямо тут, на этом самом месте. Его губы коснулись ее век, потом щек, шеи… Целоваться с ним, чувствовать его руки на плечах, спине, бедрах, зарыться пальцами в густые волосы, любить его, отдаться целиком, полностью, без остатка – на свете не может быть ничего лучше и желаннее. Но именно этого делать нельзя. Неправильно. Их разделяет сейчас так много всего, что Великая Китайская стена, по сравнению с этим, просто картонная прокладка.

Агата уперлась руками ему в грудь. Он остановился, тяжело дыша.

– Я не могу. И знаю, что ты… будешь жалеть… потом. Пусти, пожалуйста, а то я сломаюсь.

– Агата…

– Марк, я люблю тебя. Хочу, чтобы ты знал. Я люблю тебя очень сильно. Поэтому должна уехать сейчас. Не могу объяснить… Просто чувствую… И не говори, что ты тоже меня любишь. Сейчас не говори. Я ослабею тогда, а мне нельзя. Прошу тебя, уйди.

Оставшись одна, Агата долго стояла у окна. Шел снег. Легкий, пушистый. Какой-то утешающий. Хотелось заплакать, но глаза были сухими.

На следующий день она купила большие ножницы. Решив, что так будет проще, заплела косу, чтобы отрезать все на раз. Даже попробовала, но ничего не вышло. Стало очевидно – ножницам этакую толщину не осилить. Она тщательно расчесала кудрявые пряди и посмотрела.

Волосы всегда воспринимались как нечто отдельное от нее самой. Вроде школьного рюкзака. Тяжело, надоело, а никуда не денешься – надо носить. Она привыкла не любить свою гриву и всегда мечтала от нее избавиться. Сегодня это наконец случится.

Глядя в зеркало, Агата словно наяву увидела веселые кудряшки на ставшей необыкновенно легкой голове, почувствовала, как прохладно стало открытой шее…

Это была другая Агата. Новая и… чужая, что ли.

Бабушка, мама и… Марк будут ждать ту, старую. Думать о ней, представлять. Любить. Эта, новая, была сама по себе.

Она хотела этого? Хотела? Или нет?

– Все это ерунда на постном масле, чушь, фигня и сопливый бред! – громко сказала она своему отражению и схватила ножницы. Лезвия хищно щелкнули. Она с силой сжала их и… засунула в ящик.

Оказалось, отрезать старое нелегко. Да и надо ли?

Рано утром Агата собралась и поехала к отцу Дмитрию. Храмы всегда стоят на возвышении, поэтому ярко-синие с золотыми звездами купола были заметны издалека. Значит, храм в честь Богородицы.

Служба уже шла. Агата купила свечи, встала у двери и слушала. Голос у батюшки низкий, густой. Маленький хор подпевает красиво. Отец Дмитрий стал читать «Символ веры», прихожане подхватили охотно и дружно. Агата очнулась, когда стали прикладываться к кресту. Подошла. Отец Дмитрий посмотрел внимательно. Она и не заметила, что по лицу текут слезы.

После разговора с батюшкой стало легче. Он проводил ее до ворот и перекрестил.

– Не думай о жизни худо. Она – милосердный дар. Не стоит залезать в окоп и начинать от всех отстреливаться. Живи радостно. Люби. Благодари Господа.

Отец Дмитрий оглядел окрестности, посмотрел на тихую Агату и вдруг удивил:

– Берднард Шоу сказал, что надо просто гулять по цветущему лугу и наслаждаться природой, но не забывать о ядовитых змеях, которые прячутся в изумрудно-зеленой траве. Так и делай.

Она уехала дневным поездом. Муся уехала вместе с ней.

Возвращение

Маруся с вечера замесила тесто, Агата накрутила фарша для начинки. Мелко нарезав сало, они вытопили его и зажарили до хрустящих квадратиков. Бабушка Фая ела пироги только так, разламывая их пополам и макая в растопленное сало, «мачку», как она называла этот дивный соус. Наливочку пришлось раздобывать у соседей – больших авторитетов в этом деле. Вареники с картошкой и творогом уже двое суток ждали своего часа в морозилке. Фаршированный гусь томился на балконе, пока температура еще позволяла. Там же в огромной кастрюляке доходил до нужной кондиции борщ. Все было готово, включая пампушки с чесноком.

Бабушка Фая прибыла аккурат к обеду. Мастерство не пропьешь. Маруся с Агатой облепили ее и долго не отпускали.

– С вами с голодухи помрешь. Вот ведь липучки липучие. Скажите лучше, сметана покупная?

– Покупная, – признались они, хлюпая носами.

– Так я свойской привезла. И колбаски. Дядька Мыкола, тот, что слева, кабанчика заколол, так она как раз поспела к отъезду. Ну, ведите, что ли, к столу.

Дочь с внучкой побежали вперед, и у Фаины была возможность незаметно вытереть мокрые глаза. Слава богу, дома.

Когда они наконец отвалились от стола с набитыми животами, бабушка Фая потребовала полный отчет о всех делах за последнее время. Маруся принялась рассказывать. Агата хотела присоединиться в качестве заинтересованной слушательницы, но ее отвлек звонок.

Соня спросила, приехала ли бабушка. Выяснив, что все хорошо, объявила, что у нее есть небольшая новость.

– Мы приглашаем тебя на свадьбу! Будешь моей свидетельницей!

– И это у нас называется «небольшая новость»?

– Ну, мы же просто распишемся и все. А потом поедем на нашу новую дачу. Представляешь, Лёнчик купил прямо на берегу Финского залива! Скрывал до последнего! Подарок к свадьбе! Домик небольшой, но новый и милый ужасно. Для Игорька места много, двадцать соток почти. Что скажешь, сестричка? Учти, на тебя вся надежда. Платье на меня не найти. То бюст не влезает, то я вся в нем, как ложка в стакане. Будем искать с перламутровыми пуговицами.

– Да погоди ты, заговорила совсем! Какого числа?

– Через месяц и три дня. Но ты приезжай раньше, хотя бы на неделю. Сможешь? Умоляю! Я скучаю по тебе ужасно!

– Думаешь, я не скучаю? По… всем вам. Но у меня на работе затык. Я ведь недавно восстановилась. Потребую отпуск – начальник гикнется.

– Не понимаю, зачем тебе вообще работать? Ты теперь богатая женщина! Можешь себе позволить лениться всю оставшуюся жизнь.

– Ага, могу.

– Ну, так что? Не приедешь?

Голос в телефоне погрустнел. Агата помолчала. Эх, была не была!

– Как ты могла подумать такое? Конечно, я приеду! Жди!

Последнее время Марк стал замечать, что сотрудники покидают свои уютные и насиженные рабочие места гораздо раньше положенного времени. Надвигающееся тепло дурно повлияло даже на несгибаемую Аллу Петровну. Сегодня, например, она испарилась из офиса после трех и до конца рабочего дня не появилась. К шести он остался в конторе в одиночестве, чему, честно говоря, был рад. Пару часов довелось поработать в тишине и покое. Торопиться все равно некуда. Впрочем, он давно обещал вернуть Лёнчику дрель, которую одалживал, чтобы просверлить несколько дырок в новой квартире. Марк уже месяц пытался придать своему обиталищу жилой вид – полку в ванной прибить, картины повесить, шторы, наконец. Какую-то мебель он купил с лету. На первом этаже стояли диван и телевизор, на втором кровать, металлическая стойка для одежды и… кресло, на которое он пристроил подушечку. Так. На всякий случай. И все. То ли уставал к вечеру, то ли куражу не было. Квартира была хорошая, двухъярусная, с панорамными окнами. Мечта поэта. Марк радовался, но как-то вяло. Все произошедшее с его семьей и близкими людьми до дна вычерпало из него энергию. Ему казалось, что и саму жизнь тоже словно вычерпали экскаваторным ковшом.

Нине дали десять лет. Еще до суда она подала на развод и написала отказ от свиданий с Марком. Соню и Руфу тоже видеть не захотела. Вообще никого из родни. Исчезла из их жизни и все. Марк пытался писать. Письма вернулись нераспечатанными. Лёнчик приносил скудные вести, которые тяжелым осадком ложились на душу.

Теперь Агата. Она уехала и не позвонила ни разу. Он знал, что с Соней они общаются, и был этому рад. Так он мог получать хотя бы крохи сведений о ее жизни. Он не разрешал себе тосковать по ней и все же тосковал. Мучительно и сильно. Друг Лёнчик убеждал, что надо сделать первый шаг. Марк соглашался, но номер Агаты так и не набрал.

Был уже девятый час, но на Невском все еще толпились машины. Он покрутился, объезжая пробки, потом долго искал, куда приткнуть автомобиль. К Лёнчику поднялся с дрелью под мышкой уже в начале десятого, гадая, бодрствуют ли еще хозяева и принимают ли гостей.

На коврике у двери Рыкова сидела кошка. Марк остановился, не дойдя до площадки. Сердце вдруг застучало где-то в голове за ушами.

– Муся, – позвал он, не веря своим глазам. Кошка спустилась к нему и мяукнула, подняв мордочку. Он взял Мусю на руки и поднес руку к звонку. Дверь отворилась, и он остался стоять с поднятой рукой.

– Здравствуй, Марк. Я приехала.

Они не отрывались друг от друга всю ночь и утром, пытаясь заснуть, случайно дотронувшись, начинали все сначала. А в перерывах вели донельзя интеллектуальные разговоры.

– Почему Малевич выбрал именно квадрат? Если бы он нарисовал черный супрематический круг, то я бы стал его вечным фанатом. У тебя зрачков не видно. Словно колодец. Или портал.

– Скажи лучше – черная дыра.

– На дыру не похоже.

– Тогда на кляксу?

– Мне всегда казалось странным, что цветной кружок в глазу называют радужной оболочкой. Поэтично, конечно, но реально – где тут радуга? Теперь то я, дурак, понял.

– Где?

– В твоем супрематическом черном глазу.

В конце концов Морфей решил взять свое, и оба просто провалились в сон, продолжая обниматься, словно боялись отпустить друг друга.

Проснулись, когда весеннее солнце уже начало клониться к западу, а телефоны устали надрываться, брошенные и позабытые хозяевами.

– Марк, – хриплым голосом позвала Агата, – ты не знаешь, какой сегодня день?

– Майский. День. Именины сердца.

Марк, не открывая глаз, провел рукой по ее коленке, которую обнаружил у себя на животе, затем по спине, плечу, груди…

– Нет, так нельзя, погоди…

– Почему нельзя? Чего годить?

– Мы должны хотя бы число выяснить. Или день недели.

– Зачем? – не сдавался он.

– У нас же свадьба. Мы с тобой свидетели.

– Иеговы?

– Марк, кончай придуриваться. Ты не спишь, я же вижу… И чувствую…

Через полчаса она предприняла новую попытку. Опять неудачную. В конце концов их разогнал звонок в дверь.

– Вы чего тут делаете? Мы все телефоны оборвали!

Лёнчик ворвался в квартиру и с ходу выпил бутылку воды, стоявшую на столе.

– Соня в панике, а вы тут милуетесь! Живо собираться! Едем в магазины!

Став в одночасье обладателем семьи, состоящей из двух женщин и ребенка, Лёнчик поверил в себя и со всеми без исключения разговаривал командным голосом. Особенно после победы над громкоговорящей еврейской тещей, которая поначалу принялась было на правах старшей родственницы наскакивать на зятя, но, получив квалифицированный отпор, окончательно и бесповоротно присмирела. А увидев Лёнчика при полном параде, в форме и с орденом на груди, уверовала, что Соне в жизни точно повезло.

Полусонные Марк и Агата потащились в машину, готовые с честью нести свидетельский крест.

Крест оказался тяжел.

Пока женщины подыскивали друг другу наряды, Лёнчик с Марком затаривались в супермаркете мясом и алкоголем. Это было не в пример более приятное занятие, чем маята по модным бутикам. Однако вскоре им пришлось поменяться местами. Женщины отправились руководить закупкой съестных припасов, чтобы хватило на все кумпанство, а бедняги мужеского пола отбыли наряжать жениха. Мучения оказались еще те! Некондиционные параметры Лёнчика просто сводили с ума. Они измотали восемь продавщиц в пяти магазинах, пока наконец приличный прикид не был куплен. Загрузив обновки в машину, они закурили, признавшись друг другу, что подобного стресса не переживали. Пока ждали дам, Марк рассказал другу детства, что вчера вернулись Благовещенские. Они в восторге от деда. Просто плакали от счастья, познакомившись с таким чудесным родственником.

– Верю, – улыбнувшись, сказал Лёнчик. – Дед у тебя мировой. Помнишь, как мы первый раз надрались на Новый год и уснули на чердаке? Мои родители уже с собаками нас искать собирались, а дед сразу нашел, никому не сказал, приволок к вам домой и под холодную воду! Блин, до сих пор вздрагиваю! Папка мой прибегает, а мы чинно чай пьем с вареньем! Чистые и румяные! Меня даже не ругали тогда, так я был прекрасен в образе невинного дитяти!

– Ну да. Зато мне всыпали за двоих. Я с тех пор водку в рот не беру! Задница начинает чесаться!

– Ну, ты у нас натура впечатлительная, сие известно. Так что Благовещенские?

– Завтра Агата поедет принимать коллекцию, а потом договорились встретиться в кафе. Хочу представить Агату как свою жену.

– Давно пора, друг мой Энгельс. Эту женитьбу я одобряю сразу и во веки веков! Не в такой светлый день будь сказано, но насчет Корцев я тебе еще тогда говорил, что эта семейка – в жопу лазейка!

– Да уж. Говорил. Помню, как хотел тебе врезать.

– А Рапунцель наша ведь тоже в сущности Корц. Слава богу, не в папашу пошла.

– А венчать нас знаешь кто будет? Отец Дмитрий.

– Тут ты не оплошал. Мировой батюшка. А тещу будущую ты уже лицезрел?

– Она завтра приезжает. Не против познакомиться? Соня им теперь родня. И Руфа. И ты.

– Елы-палы, так мы с тобой через жен породнимся? Капец! Ты и так всю жизнь у меня перед глазами маячишь, так теперь решил свояком заделаться? Без мыла залезть в мою семью хочешь?

– Дубина ты стоеросовая, Лёнчик. Это ты в нашу семью просочился, когда Соню стал клеить.

– Точно. Замкнутый круг. Помнишь, как у Высоцкого: «Приду домой, там ты сидишь»? Нет от тебя спасения, классик ты наш марксизма-ленинизма!

Впереди замаячили Соня и Агата. За ними два крепких бойца толкали вереницу тележек с продуктами.

– Довезем, как считаешь? – поинтересовался Марк.

– Думаешь, успеем добежать до канадской границы?

– Уверен, нас это не спасет!

– Не печалься, друг Энгельс! И не такое довозили! Справимся!

Коллекция Корца

Агата вступила в наследные права совсем недавно, но успела уже притомиться от бумаг, нотариусов, бесконечных согласований и утрясок дел и делишек. Во всем немалом наследстве, доставшемся ей, она с интересом отнеслась только к одной его части – коллекции драгоценных камней. Но как раз ее увидеть не удавалось. Коллекция ждала в Петербурге.

Наконец встреча состоялась.

К ювелирному дому, одному из крупнейших в стране, они с Марком подъехали к исходу рабочего дня. Управляющий по фамилии Сытенький, серьезный, как судебный исполнитель, и важный, как хранитель королевской печати, провел их в святая святых. Коллекция Корца занимала специально оборудованные две комнаты.

Марк не раз оформлял сделки Корца при покупке драгоценных камней. Даже будучи полным профаном, он понимал ценность коллекции и ее красоту. Агата смотрела на коллекцию глазами профессионала и была поражена тонким вкусом отца, его исключительным искусством.

Великолепие коллекции заключалось даже не дороговизне камней, а в их исключительности.

Неописуемая благородная красная шпинель и чистейшей воды александрит, стоящий дороже бриллиантов. Дивный оранжевый сапфир, а следом коричнево-красный альмандин. Агату удивил редкий даже в лучших коллекциях фиолетово-синий танзанит, название которому придумал Тиффани. Благородный зеленый жадеит спорил красотой с ярко-зелеными цаворитом, верделитом и демантоидом, который часто путали с изумрудом. И тут же сам великолепный колумбийский изумруд с включением, похожим на паучка. Бериллы вообще были всех разновидностей и цветов! А турмалины! Не только рубеллит, но и коричневый дравит, красный сибирит, сиреневый апирит, черный шерл.

Агата долго любовалась кристаллами турмалина, напоминающего кусочек спелого арбуза. А рядом два брата «арбузика» – турмалины «синяя кепка» и «голова мавра».

Марк был изумлен причудливым синим азуритом в породе. Агата объяснила, что хорошие кристаллы азурита – редкость, стала говорить умные слова – «шессилит», «псевдоморфозы», «инкрустация», но Марк уже засмотрелся на вытянутые пластинчатые кристаллы кианита, потом потрясенно разглядывал ставролит с темным крестом в сечении, а затем долго расспрашивал, что тут делает окаменелый головоногий молюск, который выдает себя за приличный минерал и называется «аммонит».

Агата как раз собиралась рассказать, почему лабрадор называют «золотом глупцов» и поразить воображение Марка тем, как этот камень высекает искры при ударе.

Но тут позвонили Благовещенские. Стало понятно, что пиршество красоты придется отложить.

Они оставили коллекцию на откуп трем геммологам, которых предложил ювелирный дом, и вывалились наконец на улицу.

Вечер с Благовещенскими принес Марку столько информации, что увиденное в офисе напрочь вытеснилось из его головы новыми впечатлениями.

Агата была потрясена не меньше. Родовое дерево Благовещенских оказалось большим и ветвистым. Обживаться на топком Невском берегу они начали вместе с царем Петром, до этого подвизались службой по всей матушке России или барствовали на своих землях. Водоразделом стала, как и у всех, революция семнадцатого. Впрочем, Благовещенские называли ее «большевистским переворотом». Далее в судьбе рода были сплошь черные трагические страницы: в тридцатых годах власть настойчиво морила владельцев неприглядной фамилии. Арсению повезло одному из немногих. Он выжил и пустил корень, удаленность которого от исторической родины позволила ему сохраниться. Слушая, Марк закрывал глаза и ему казалось, что он видит в тумане забвения лица своих родичей, прекрасные и не очень, но одухотворенные какой-то общей скорбью по сбывшемуся и несбывшемуся.

Агата сидела, затаив дыхание. История рода Благовещенских – это как заново созданный учебник истории. Не прилизанный школьный, а настоящий, написанный слезами и кровью своих авторов – людей, для которых жизнь в этой стране стала суровой епитимьей.

Мысли мчались, как бешеные, мешая новые впечатления с шоком последних месяцев. Она вспомнила, как сестра кричала ей в лицо, что подзаборная нищебродка никогда не станет настоящей Корц. До сегодняшнего дня Агата была согласна с этим на все двести. Ложь, предательство, подлость – вот главное наследство, полученное Ниной от отца, чьей достойной преемницей та стала.

Но сегодня… Сегодня, увидев коллекцию Генриха Корца, Агата испытала иные чувства.

Главной особенностью коллекции было именно то, что собиралась она с необыкновенной любовью. Камни приняли эту любовь в себя и сами стали ее источником. Как бы ты ни презирал коллекционера, не заметить этого было невозможно. Это была отнюдь не жадная, корыстная страсть человека к драгоценным камням – источнику богатства и тщеславия. Тут явно ощущалось иное… Агата не могла сейчас копнуть глубже, но вдруг поняла, что натура Генриха Корца таила в себе не только темное начало. Прекрасные камни несли в себе иную частицу души отца, то светлое, что таилось в ее глубине.

Они уже почти дошли до дома Марка, когда Агата вдруг сказала:

– Я очень хочу познакомиться с твоим дедом.

И заглянула ему в глаза. Не слишком она торопит события?

– Я как раз хотел тебе предложить съездить к нему. Скучаю ужасно.

Агата облегченно вздохнула и взяла Марка под руку.

Последнее время он бывал у деда нечасто и всегда один. Нина ни разу не предложила поехать вместе. Если Марк звонил в Архангельск, она выходила из комнаты, прошептав «не буду мешать». И никогда не спрашивала, о чем был разговор. Почему именно сейчас он вспомнил об этом? Почему раньше все поступки Нины воспринимались иначе? Впрочем, к чему эти «почему»? Он жил с женщиной, но совсем ее не знал. Или не хотел знать. Ему было спокойно. И он почитал это за счастье. Но, оказывается, счастье… Счастье никак не связано с тем, что он чувствовал раньше.

Сверху он посмотрел на Агату и вдруг совершенно явственно увидел, как она, блестя черными супрематическими глазами, слушает их с дедом разговор, жмется к трубке, чтобы получше разобрать, о чем там толкует Петр Арсеньевич, наконец, не вытерпев, влезает и кричит в телефон:

– Ждите, мы скоро приедем! И не вздумайте простудиться!

Марк даже головой помотал, настолько реальной была картина, и вдруг спросил:

– А дети у нас будут?

Она не удивилась.

– Да.

И добавила:

– Понимаешь, без них мы просто пара, а с ними – семья.

Маруся и Баграм

Маруся приехала на том же поезде, в том же вагоне и даже с той же приятной молоденькой проводницей. Разница была лишь в настроении пассажирки. Маруся выпорхнула из вагона, как птица из клетки, и тут же увидела стремительно идущую ей навстречу пару. Рядом с дочерью шагал, держа ее за руку, высокий мужчина. Он показался Марусе таким красивым, что она затрепетала. Он напоминал кого-то до боли знакомого… Ну конечно! Флориндо Аретузи! Рост, осанка, походка! Один в один!

Увидев мать, Агата подпрыгнула и кинулась к ней через людской поток.

– Доню, ну як ты? – от волнения перейдя на «ридну мову», спросила Маруся. Агата молча обняла ее и прижалась к румяной, теплой после вагона щеке.

Марк смотрел серьезно, лишь ярко-синие глаза слегка щурились. Маруся засмущалась. Агата поспешила их познакомить и потащила на улицу. Пока ехали по городу, Агата спрашивала о бабушке, делах на заводе, в общем, дала время немного оклематься от вида шикарного мужчины. Они заехали поесть в небольшое кафе на Малой Морской и там огорошили ее тем, что приехала она не просто так, а на свадьбу племянницы Софии Корц. Пока Маруся приходила в себя, Марк с кем-то поговорил по телефону и доконал бедную женщину сообщением, что завтра ее будут знакомить со всеми чадами и домочадцами в ресторане израильской кухни Saviv на Большой Конюшенной. Это было уже слишком. Мысленно перетряхнув три раза свой маленький чемоданчик, Маруся обнаружила в нем, кроме ночнушки и халата, скромное платьице, что называется, на каждый день, и кофточку в комплекте с черными шерстяными брючками. Поглощая шарлотку, Маруся то бледнела, то краснела от осознания предстоящего ей неминуемого позора. В конце концов дочь заметила ее близкообморочное состояние и, наклонившись, шепнула:

– Ты чего, мам? Никак, струхнула от обилия родственников? Не бойся, они хорошие.

Маруся глянула с недоверием.

– Может, не надо в ресторане? Может, как-нибудь по-простому? У меня нарядов, кроме домашних, ни одного.

Агата довольно улыбнулась и чмокнула маму в щеку.

– На квартире тебя ждет сюрприз. Будешь у меня краше всех!

Марусю доставили до квартиры бабушки Наты, предупредив, что там ее ждет Муся, и наконец отбыли.

Заслышав шум, Муся вышла навстречу из кухни. Увидев, что явилась Своя, Муся подошла поздороваться. Маруся подняла кошку и потрогала круглое брюшко.

– Ого, да тебе скоро рожать. Совсем чуть осталось.

Муся мяукнула, соглашаясь.

В комнате Маруся нашла обещанные сюрпризы. Их было целых три. Темно-красное платье, лаковые лодочки и… – она не поверила глазам – светло-коричневая норковая шубка, такая легкая и пушистая, что у Маруси перехватило дыхание. Ну и кто тут бедная провинциалка?

Она быстро надела платье, встала на каблуки, накинула шубу и покружилась во всей красе перед зеркалом. В нем отразилась такая шикарная женщина, что Маруся залюбовалась.

– Маруся, ты Маруся, люблю я твою вроду, – тихонько пропела она, оглядывая себя, и тут раздалось громкое мяуканье. Маруся обернулась на кошку и в одну секунду поняла, что та решила окотиться прямо сейчас.

Баграм Закарян уже неделю и два дня был в бешенстве. Еще немного такой работы, и идея открыть гостиницу к началу сезона накроется, как говорят русские, медным тазом. За время длиннющих новогодних праздников рабочие окончательно развратились и возвращаться в нормальное состояние, похоже, не собирались. Сегодняшний день грозил стать худшим из худших. Все, что можно испортить, испортили. Все, что можно испоганить, испоганили. Он приехал после обеда и увидел работников, передвигающихся, словно мухи, обрызганные дихлофосом. Баграм на всех наорал, построил в колонну по четыре и отправил к чертовой бабушке до завтрашнего утра, пригрозив, что уволит без содержания каждого, кто завтра явится в непотребном виде. Потом еще раз осмотрел результаты сегодняшних трудовых усилий и пришел во взрывоопасное состояние. Работы по электропроводке были почти завершены, но оказалось, что провода соединены не сваркой, пайкой или опрессовкой, и, уж конечно, не клеммами, а обычной скруткой, при этом алюминиевые вместе с медными. Это было выше его сил! Минуты три Баграм рычал от бессильной злости, а затем начал все переделывать.

Громкий стук в дверь раздался, когда он стоял на стремянке в трех метрах от пола и устанавливал на кабель зажимные клеммники. Баграм выругался и продолжил работать. Стук раздался снова, еще громче и настойчивей. Если это прораб вернулся, то ему конец! Баграм подошел к двери и рывком распахнул ее, готовясь к страшному!

За дверью стояло волшебное видение и таращило на него испуганные глаза.

– Телефон есть? – выпалило видение.

Баграм молча вытащил телефон.

– У меня кошка родить не может! Куда звонить?

Баграм оторопело пожал плечами.

– Боже, я тут ничего не знаю! Телефон забыла в кафе или непонятно где! Муся маленькая, котята вылезти не могут! Крупные, должно быть! Круглосуточные ветеринарки у вас есть? Далеко бежать?

Ошарашенный Баграм слушал этот бред еще пять секунд, потом отобрал телефон и спросил:

– Куда идти?

Видение икнуло и показало рукой. Баграм прошел в комнату, посмотрел на кошку и велел нести теплое одеяло, чистые тряпки, ножницы и вазелин.

Через полчаса трое крошечных котят уже сосали молочко, а утомленная Муся дремала, изредка поднимая голову, чтобы убедиться, что потомство не расползлось.

Маруся, не менее утомленная, чем новоиспеченная мамаша, смотрела на спасителя круглыми глазами, растеряв от волнения все слова. Баграм понял ее состояние и спросил:

– А чай у вас есть?

Маруся улыбнулась, ямочки на щеках вспыхнули, и сердце Баграма ухнуло в пропасть.

– Чаю у нас много. А еще сушки с маком и сухарики. Будете?

За чаем они узнали друг о друге много интересного. Маруся рассказала, как очутилась в Питере и почему осталась без телефона. Баграм поведал, почему решил открыть в этом доме гостиницу и еще о том, что сюда приехал из Москвы, где двадцать пять лет строил дома и вместе с женой растил дочь. Потом жена объявила ему, что у нее появилась возможность уехать на работу в Америку, и благополучно отбыла. Как оказалось, не одна. После развода он решил перебраться ближе к дочери, которая вышла замуж и обитала в Петербурге. Здесь строилось много чего, работы хватало, но в скором времени Баграм загрустил. Зять работает в гостиничном бизнесе, он и предложил купить помещение и открыть мини-гостиницу. Баграм загорелся попробовать себя в новой сфере и с ходу ввязался в дело, которое на поверку оказалось не таким простым, но сработало именно так, как и предполагалось. Скучать стало некогда.

– А откуда вы знаете, как роды у кошки принимать?

– У родителей в Мартуни… Это город такой в Армении. Так у нас всегда были овцы. Я отцу помогал, вот и научился.

Маруся смотрела на этого мужчину и думала… Да ничего она не думала! Просто смотрела и любовалась. Без всяких дум!

Баграм тоже смотрел и не мог оторвать глаз от ямочек на нежных щеках, смешливого рта, веселых и внимательных глаз, завитка волос надо лбом.

Она так и не сняла красное платье и лодочки. Похоже, это и был ее главный выход.

Новые и старые родственники

Дискомфорт от встречи с родственниками Генриха оказался не таким сильным, как ожидалось. Соня улыбалась, а Руфа сразу обняла Марусю и шепнула:

– Я про вас с девочкой знала. Брат рассказал.

Маруся приободрилась.

Никаких опасных разговоров за столом не затевали, о трагических событиях прошедших месяцев не вспоминали. Тем для разговоров хватило и так. Основной стала, разумеется, еврейская кухня, лучшими образцами которой был густо заставлен стол. Кроме известных форшмака, хумуса и фаршированной рыбы, ей сначала в охотку, а потом под давлением пришлось отведать фалафель, макфрум, храйме и тушеную говядину под мудреным названием «эсик-флейш». Под конец принесли голубцы в томатном соусе, которые тут именовались «пракесом». Ну и пусть. Голубцы тоже были чрезвычайно вкусны, хотя Маруся запихнула их в себя уже с трудом.

Занятая гастрономическими открытиями, Маруся, впрочем, не забывала общаться с новыми знакомыми и родными. Ей понравились Соня и Руфа, умилил и рассмешил Игорек, впечатлил Лёнчик, который нынче был в ударе, но про себя она решила, что Марк – лучшее украшение этой компании. Она посматривала на Агату и видела на ее лице все, что хотела увидеть.

К концу обеда Маруся все чаще стала смотреть на часы. Агата заметили и наклонилась к ней.

– Мам, ты что, торопишься куда-то? Что-то случилось? За Мусю волнуешься?

– Да нет. Просто за мной должны заехать.

– Кто? – удивилась дочь.

– Ну… один человек.

– Этот человек – мужчина?

– Ну да. И что такого?

– Ни фига себе! Что такого? Ты сутки как приехала! Признавайся, где ты его взяла?

Маруся понизила голос.

– Он наш сосед по площадке. Вернее, не сосед, а хозяин будущего отеля.

– Это тот, что мешки на головы честным людям кидает?

– Ага. Только если бы не он, наша Муся не родила бы. Он этих котят прямо рукой из нее вытащил. И все живые.

– Силен мужик! А зовут его как, знаешь?

– Баграм. Баграм Закарян.

– Так он… армянин?

– Ну и что с того?

– Да ничего, – Агата прыснула в кулак, – армян в нашем роду еще не было!

– Не беги впереди паровоза!

– Да чего уж там!

Лёнчик подошел к ним сзади и обнял.

– Дорогие мои новые родственницы…

– Они как раз старые. Это ты без году неделя, – вставил Марк.

– Попрошу не перебивать старшего по званию, друг мой Энгельс. Это, во-первых. А во-вторых, я просто вижу, что они чем-то обеспокоены и…

У Маруси в сумочке зазвонил вновь обретенный телефон. Она ответила и покраснела.

– Извините, я… За мной приехали… Я сейчас скажу, что пока не могу…

– Мама, я думаю, будет правильнее пригласить спасителя нашей Муси сюда. Мы все хотим его поблагодарить.

– С ума сошла?

– Почему нет?

Маруся отнекивалась, но Марк с Лёнчиком уже вели к столу Баграма. Все засуетились, задвигались, стали усаживать гостя, угощать, жать руку. Маруся сидела ни жива ни мертва и только пуще покраснела.

Баграм вел себя так, как будто не происходит ничего необычного. Вчера на нем была грязная спецовка, а сегодня белая рубашка и модный пиджак. Марусе он показался лучше прежнего. Баграм поймал ее взгляд, и она не отвела глаз. Ну и пусть все смотрят! Ей все равно! И ничего не страшно!

Маруся выпрямилась и, окончательно осмелев, подняла бокал.

– Давайте выпьем за любовь!

Никто не возражал.

Черный опал

Поздним вечером, когда они наконец вернулись домой, Марк спросил, почему она никогда не вспоминает о брошке. Агата подползла поближе к Марку и прижалась.

– Трудно об этом говорить. Мне жаль, что она так и не нашлась. Генрих действительно хотел ее вернуть. Мама считала, что в броши – его любовь к нам обеим.

Марк взял ее ладонь и, повернув, положил на нее что-то, завернутое в лист бумаги.

– Я не хотел никому говорить.

Брошь была прекрасна. Легкокрылые стрекозы держали изящный листочек, на котором сидел большой черный жук. Золото, эмаль, бриллианты, черный опал.

Марк не сказал о брошке Леониду, и она поняла почему. Пусть это преступление будет нераскрытым. Ведь оно все равно не осталось безнаказанным.

– А ты знаешь, что римляне за невероятную красоту называли опал «ребенком прекрасным, как любовь»? А на латыни «опалус» означает «чарующий зрение»?

– Даже не подозревал.

– Не смейся. Многие считают опал самым красивым самоцветом в природе. За высочайшую игру цвета. Черный из благородных опалов самый редкий. Он только кажется непрозрачным. Внутри него целая радуга! Эти переливы должны быть видны при свете почти за метр.

– Этот черный опал очень дорогой?

– Да, но не в этом дело. Опалы очень разные. Есть огненный, бесцветный гиалит, голубовато-белый джиразоль, гидрофан, что значит «водяной», зеленый празопал, смоляной. Более ста разновидностей. И каждый уникален. Этот камень из Нового Южного Уэльса. Это штат в Австралии. Мама говорила, что опал напоминал отцу цвет моих глаз.

– Дай-ка проверю. Действительно. Игра цвета необычайная. И радуга! Вижу радугу!

Муся услышала смех и подняла голову. Чего это они шумят посреди ночи?

Потянувшись, Муся спрыгнула с кресла и стала спускаться по скользким блестящим ступеням. Под лестницей в большой плетеной коробке было тихо. Муся осторожно перелезла внутрь и легла на бок. Сразу послышалось пиканье и возня. Отдохнула, называется. Ну, давайте уж. Один, второй. Где третий? Вот и третий. Черненький с белыми лапками. Все на месте. Как хорошо.

Всю ночь в Питере шел дождь.

Content

Елена Дорош
Брошь с черным опалом

Мусина жизнь

Беглянка

Агата вечер

Новая жизнь и старая боль

Марк Стельмах

Ева

Ниночка Корц

Благовещенские

Блинное наслаждение

На даче

И была ночь, и было утро

Вопросы с ответами и без

Подарок

Семья Корц

В чужих краях

Проклятые алмазы

Удар

Спасение

В больнице

Леонид Рыков

Новый год

Утро с мамой

Куда бежать?

Знакомство с Соней

Разгром

Объяснение

Тепло – жарко – холодно

Марк и Нина

Фальшивые камни

Звонок

Борюсик в делах и не у дел

Долгая ночь

Беда

Вместе?

Точки над «И»

Лёнчик и Соня

Прощание

Возвращение

Коллекция Корца

Маруся и Баграм

Новые и старые родственники

Черный опал