Зинин Сергей Иванович

ПОЕЗДКА ЕСЕНИНА В ТУРКЕСТАН

С.И. Зинин

ПОЕЗДКА ЕСЕНИНА В ТУРКЕСТАН

Вступление

Поездку в далекий Туркестан С. Есенин предполагал осуществить в 1917 году. Поводов было более чем достаточно, но главный из них – лично встретиться с поэтом Александром Ширяевцем, с которым установилась заочная дружба с января 1915 года. «Когда я встречался в 1917 году с С. Есениным, - вспоминал критик В. Львов-Рогачевский, - он каждый раз с юношеским увлечением говорил о Ширяевце, с которым состоял в переписке. Он давал просматривать мне его рукописи, многие стихи своего друга тут же на память читал своим певучим голосом, говоря: «Его надо непременно перетащить в Москву из Азии. Он там задыхается» (1). Поэт П.Орешин при первой встрече с С.Есениным услышал от него вопрос: «А Ширяевца знаешь?» О своем желании навестить друга С.Есенин писал в Ташкент в июне 1917 года: «Дорогой Шура! Очень хотел приехать к тебе под твое бирюзовое небо, но за неимением времени и покачнувшегося здоровья пришлось отложить. Очень мне надо с тобой обо многом переговорить или списаться. Сейчас я уезжаю домой, а оттуда напишу тебе обстоятельно…» (VI, 94) (2). Возможно, что С.Есенина уговаривал поехать в Туркестан поэт Николай Клюев, который в январе 1917 года писал А. Ширяевцу: «…я все сам собираюсь приехать к тебе. Я был на Кавказе и положительно ошалел от Востока. По-моему, это красота неизреченная» ( 3 ).

24 июня 1917 года Есенин отправляет из Константинова в Ташкент письмо, в котором подробно описывает общественно-литературную среду в столице России. Поделился с другом планами проведения литературных вечеров и издания книг, в том числе и сборника «пятерых», в котором предполагалась публикация стихотворений А. Ширяевца, С. Есенина, А. Ганина, Н. Клюева и С. Клычкова. Выпустить в 1917 году планируемый сборник не удалось, но С.Есенин делает все возможное, чтобы стихи его ташкентского друга печатались. «Скоро выходит наш сборник «Поэты революции», - писал С. Есенин 16 декабря 1917 года А. Ширяевцу из Петрограда, - где есть несколько и твоих стихов. Гонорар получишь по выходе. Пиши, родной, мне, не забывай. Ведь издалека тебе очень много надо, а я кой в чем пригожусь» ( VI. 98-99).

Во время гражданской войны и проходивших в стране перемен в общественной и литературной жизни переписка друзей почти прекратилась, но С. Есенин продолжал заботливо относиться к А. Ширяевцу. Сохранилось письмо, которое С. Есенин отправил с подвернувшейся оказией. В конце лета 1919 года в Ташкент выехали знакомые С. Есенина. «Милый Шура! Будь добр, помоги устроиться и приюти ночевать моих хороших знакомых, - писал С. Есенин. – Они расскажут тебе обо всем, о чем не имею времени передать тебе письменно. Во многом они пригодятся тебе сами. Если вздумаешь выбираться из Ташкента, то с ними тебе будет легче. Жизни нашей ты можешь не пугаться. Заработать мы тебе поможем всегда. На днях сдаю в набор твою книгу, в ней хоть всего около 48 стр., но тыс. 7 ты за нее получишь. Деньги переведу, как только будут принимать по телеграфу. Очень хотелось бы написать тебе много-много, но совершенно нет времени. Прости, родной. Любящий тебя Сергей Есенин» ( VI. 109).

По независящим от С. Есенина обстоятельствам, подготовленный сборник А. Ширяевца не был опубликован. 20 июня 1920 года С. Есенин пишет из Москвы: «Милый Шура! Извини, голубчик, что так редко тебе пишу, дела, дорогой мой, ненужные и бесполезные дела съели меня с головы до ног. Рад бы вырваться хоть к черту на кулички от них и не могу. «Золотой гудок» твой пока еще не вышел, и думаю, что раньше осени не выйдет. Уж очень трудно стало у нас с книжным делом в Москве. Почти ни одной типографии не дают для нас, несоветских, а если и дают, то опять не обходится без скандала. Заедают нас, брат, заедают. Конечно, пока зубы остры, это все еще выносимо, но все-таки жаль сил и времени, которые уходят на это» И в этом же в письме в конце сообщает: «В октябре я с Колобовым буду в Ташкенте, я собирался с ним ехать этим постом, но (он) поехал в Казань, хотел вернуться и обманул меня» (VI, 111-113).

О Ширяевце и его литературной деятельности в Ташкенте С. Есенину мог рассказать приехавший зимой 1921 года в Москву представитель Туркцентропечати В.И. Вольпин. «Ты, по рассказам, мне очень нравишься, - писал С. Есенин, - большой, говорят, неповоротливый и с смешными дырами о мнимой болезненности. Стихи твои мне нравятся тоже, только, говорят, ты правишь их по указаниям жен туркестанских инженеров. За это, брат, знаешь, мативируют. (VI, 112-113).

О поездке в Туркестан в близком окружении С. Есенина стали серьезно говорить зимой 1921 года, когда узнали, что Г. Колобова командируют по служебным делам в Среднюю Азию. Предполагаемая поездка непосредственно была связана с творческими планами поэта. На одной из встреч С. Есенин рассказал В. Вольпину, что пишет «Пугачева» и собирается поехать в киргизские степи и на Волгу, чтобы «проехать по тому историческому пути, который проделал Пугачев, двигаясь на Москву, а затем побывать в Туркестане, который по его словам, давно уже его к себе манит.

– Там у меня друг большой живет, Шурка Ширяевец, которого я никогда не видел,- говорил он оживленно» ( 4, с. 423).

Осуществить поездку в Туркестан С. Есенин смог только в апреле-мае 1921 года. В первой половине апреля 1921 года он писал своему другу А.М. Сахарову: «Я еду в Ташкент, в мае вернусь, что тебе нужно, накажи. Я привезу. Любящий тебя С. Есенин» (VI, 119).

До свидания, Москва!

16 апреля 1921 года

С. Есенин выехал из Москвы в Туркестан 16 апреля 1921 года (5). «Это был первый ласковый день после зимы, - вспоминала Г. Бениславская. - Вдруг всюду побежали ручьи. Безудержное солнце. Лужи. Скользко. Яна всюду оступается, скользит и чего-то невероятно конфузится, я и Сергей Александрович всю дорогу хохочем. Весна. Весело. Рассказывает, что он сегодня уезжает в Туркестан. «А Мариенгоф не верит, что я уеду». Дошли до Камергерской книжной лавки. Пока Шершеневич куда-то ходил за газетами, мы стоим на улице у магазина. Я и Яна – на ступеньках, около меня – Сергей Александрович, подле Яны – Анатолий Борисович. Разговариваем о Советской власти, о Туркестане. Неожиданно, радостно и как будто с мистическим изумлением Сергей Александрович, глядя в мои глаза, обращается к Анатолию Борисовичу: «Толя, посмотри, - зеленые. Зеленые глаза!» Но в Туркестан все-таки уехал - подумала я через день, узнав, что его уже нет в Москве ( 6, стр. 53)

В последний день перед отъездом, С. Есенин был в кругу близких ему друзей.

Галина Артуровна Бениславская (1897-1926) в 1919-1922 гг. работала в ВЧК секретарем Особой межведомственной комиссии, с 1921 г. преобразованной в Экономический отдел. С осени 1922 года по июнь 1925 г. сотрудничала в газете «Беднота». С Есениным познакомилась 4 ноября 1920 года на литературном вечере и в дальнейшем принимала близкое участие в его жизни. С августа 1923 г. до начала июня 1925 г. Есенин с сестрами жили в квартире Бениславской, которая занималась его домашними и издательскими делами. После смерти С. Есенина написала воспоминания. 3 декабря 1926 года застрелилась на могиле Есенина на Ваганьковском кладбище.

Козловская Янина Мечиславовна (1901 – 1970) была близкой подругой Г.А. Бениславской, работала в журнале «Беднота» литературным сотрудником, секретарем редакции. В 1936 году Я. Козловскую арестовали и судили. В лагере она находилась до 1947 года. Реабилитирована в 1956 году.

Шершеневич Вадим Габриэлович (1893 -1942), поэт, драматург, один из основателей и теоретиков литературного течения имажинизм в России, познакомился с Есениным в 1918 году. Их тесное общение приходится на имажинистский период Есенина. В. Шершеневич в 20-е годы опубликовал несколько полемических статей по теории имажинизма, которые С. Есениным оценивались критически. О Есенине написал в 30-годы воспоминания в книге «Великолепный очевидец», изданной в полном объеме в 1990 году.

Анатолий Борисович Мариенгоф (1897 – 1962) познакомился с С.Есениным в августе 1918 года. Они быстро подружились, некоторое время проживали в одной квартире в Богословском переулке в Москве. В 1919 – 1921 годах С.Есенин и А. Мариенгоф организовали и содержали книжную лавку, совместно выступали на литературных вечерах, создали издательство и публиковали свои поэтические сборники. С их именами связано развитие в России имажинизма, нового литературного направления в послереволюционный период. С. Есенин посвятил А. Мариенгофу стихотворение «Я последний поэт деревни…», поэму «Сорокоуст», драму «Пугачев» и книгу «Ключи Марии». С осени 1923 года наметились разногласия между Есениным и Мариенгофом, которые привели к разрыву дружеских отношений. О Есенине А. Мариенгоф рассказал в «Воспоминаниях о Есенине» (1926), «Романе без вранья» (1927) и «Романе с друзьями» (написан в 1950-е годы.).

Спутники С. Есенина

До

18 апреля

1921 года

С первых дней стало ясно, что дорога в Туркестан не будет легкой. Из-за разрухи и только что закончившейся гражданской войны движение железнодорожного транспорта в стране было нерегулярным. Пассажирских поездов практически не было. Вагон, в котором ехал С. Есенин, прицепляли к проходившим в восточном направлении поездам, в основном военным. В ожидании нужного состава приходилось сутками стоять на станциях и разъездах. Остановки также были связаны и с выполнением Г. Колобовым своих служебных обязанностей.

С. Есенин и его спутники ехали в специальном вагоне 1-го класса, который имел бронированные до окон боковые стенки зеленого цвета, а внутри был небольшой салон и два двухместных купе. Вагон когда-то был в распоряжении главы христианской церкви Грузии. Кроме стола, стульев и дивана, у последнего окна салона с левой стороны к стенке бы прикреплен столик для пишущей машинки. С. Есенин писал А. Мариенгофу: «Вагон, конечно, хороший, но все-таки жаль, что это не ровное и стоячее место. Бурливой голове трудно думается в такой тряске. За поездом у нас опять бежала лошадь (не жеребенок), но я теперь говорю: «Природа, ты подражаешь Есенину» (VI, 121).

Эпизод с бегущим за поездом жеребенком С. Есенин помнил до мелочей. Недавно это было. С. Есенин подробно описал этот эпизод в письме Е.И. Лившиц 11-12 августа 1920 года: «Ехали мы от Тихорецкой на Пятигорск, вдруг слышим крики, выглядываем в окно, и что же ? Видим, за паровозом что есть силы скачет маленький жеребенок. Так скачет, что нам сразу стало ясно, что он почему-то вздумал обогнать его. Бежал он очень долго, но под конец стал уставать, и на какой-то станции его поймали. Эпизод для кого-нибудь незначительный, а для меня он говорит очень много. Конь стальной победил коня живого. И этот маленький жеребенок был для меня наглядным дорогим вымирающим образом деревни и ликом Махно. Она и он в революции нашей страшно походят на этого жеребенка, тягательством живой силы с железной» (VI, 115-116). Этот эпизод С. Есенин поэтически пересказал в третьей главке поэмы «Сорокоуст», которая вызвала после публикации как хвалебные, так и осуждающие оценки. И сейчас, когда лошадь отстала от поезда, С. Есенин мог задать все тот же вопрос, который был и в поэме «Сорокоуст»:

Милый, милый, смешной дуралей,

Ну куда он, куда он гонится?

Неужель он не знает, что живых коней

Победила стальная конница?

Спутниками С. Есенина были Г.Р. Колобов и общий знакомый Лева.

С Григорием Романовичем Колобовым (1893 – 1952) С. Есенин познакомился в 1918 году. Г. Колобов родился и учился в Пензе, хорошо знал А. Мариенгофа. Некоторое время они втроем жили в одной квартире. После революции Г. Колобов работал в Народном комиссариате путей сообщения уполномоченным Высшего Совета перевозок при Совете Труда и Обороны, что давало ему право совершать инспекционные поездки по стране в специальном вагоне. Относясь дружественно и заботливо к Есенину, Г.Р. Колобов иногда приглашал его с товарищами в поездки в своем вагоне для организации и проведения творческих встреч с поэтами в городах, расположенных вдоль маршрутов этих служебных командировок. В августе 1920 года С. Есенин с А. Мариенгофом в вагоне Г.Р. Колобова совершил поездку на Кавказ.

В близком кругу друзей Г.Р. Колобова прозвали «Почем Соль». История возникновения этого прозвища описана А. Мариенгофом в «Романе без вранья». При встрече с друзьями Г. Колобов, который в романе выведен под своим литературным псевдонимом Молабух, задавал один и тот же вопрос: «А знаете ли, ребята, почем соль в Пензе?» И когда его просили ответить самому на этот вопрос, то он каждый раз называл все новые и новые цены, которые возрастали за один только день в несколько раз. Когда Г. Колобов, то есть Молабух, задал в очередной раз вопрос о цене соли в Пензе, то «Есенин посмотрел на него смеющимися глазами и как ни в чем не бывало оборонил: «- Н-да… за один только сегодняшний день на четыре тысячи подорожала». И мы залились весельем. У Молабуха тревожно полезли вверх скулы: «-Как так?» - «-Очень просто: утром семь, за кофе у Адельгейм – девять, а сейчас к одиннадцати подскочила». И залились заново… С тех пор стали мы прозывать Молабуха – Почем-Соль». ( 7, с. 333).

Г.Р. Колобов увлекался литературным творчеством, входил в группу имажинистов, писал стихи, был членом «Ассоциации вольнодумцев». Друзья посвятили ему изданный в 1920 год сборник «Имажинисты». С. Есенин объективно оценивал поэтические опусы Г.Р. Колобова, нередко подтрунивая над его склонностью несколько преувеличивать свои литературные способности. Так было и сейчас. В очередной раз услышав хвастливую речь хмельного друга, С. Есенин не удержался в письме А. Мариенгофу от сравнения Григория Колобова с Хлестаковым из гоголевского «Ревизора»: «Гришка пьян и уверяет своего знакомого, что он написал «Юрия Милославского», что все политические тузы – его приятели, что у него все курьеры, курьеры, курьеры» (VI, с. 120).

Вторым спутником С. Есенина был некто Лева, который заведовал хозяйственным обеспечением в пути следования. Он не претендовал на литературную известность, а выделялся способностью везде заводить родственные и дружеские связи. Фамилия его неизвестна. В «Романе без вранья» А. Мариенгоф приводит следующую характеристику Левы: «Есенин ехал с «Почем-Солью» в Бухару. Штат нашего друга пополнился еще одним комическим персонажем – инженером Левой. Лева на коротеньких кривых ножках, покрыт большой головой с плешью, розовый, как пятка у девушки. Глаза у него грустные, и весь он грустный, как аптечная склянка… От Минска и до Читы, от Батума и до Самарканда нет такого места, в котором бы у Левы не нашлось родственника. Этим он и завоевал сердце «Почем-Соли». Есенин говорит: - Хороший человек! С ним не пропадешь – на колу у турка встретит троюродную тетю. Перед отъездом «Почем-Соль» поставил Леве условие: «Хочешь в моем штате состоять и в Туркестан ехать – купи себе инженерную фуражку. Без бархатного околыша какой дурак поверит, что ты политехникум окончил?». Лева скуп до наивности, и такая трата ввергает его в пропасти уныния…» ( 7, с. 376-377).

Дела семейные

До

20 апреля

1921 года

В пути у Есенина было время для раздумья о своей личной жизни: «Еду я, конечно, ничего,- писал он А. Мариенгофу, - не без настроения все-таки, даже рад, что плюнул на эту проклятую Москву. Я сейчас собираю себя и гляжу внутрь. Последнее происшествие меня таки сильно ошеломило. Больше, конечно, так пить я уже не буду, а сегодня, например, даже совсем отказался, чтоб посмотреть на пьяного Гришку. Боже мой, какая это гадость, а я, вероятно, еще хуже бывал» ( VI, с. 120).

Неизвестно, о каком происшествии вспомнил Есенин в письме, но с начала 1921 года у него возникли сложности в семейной жизни, каковой в хорошем смысле у него уже не было.

Оставаясь наедине, Есенин часто погружался в воспоминания. Словно это было не год и не пять лет тому назад, а как будто вчера. Не все здесь в порядке. Всякое бывало на его кратком жизненном пути. В семейных делах все шло наперекосяк. Дважды С. Есенин пытался создать семейный очаг и оба раза неудачно.

С Анной Изрядновой все произошло как-то буднично. Анна была старше Сергея на четыре года. Она стремилась всячески облегчить неустроенную жизнь деревенского паренька. Их сближение вначале определялось совместной работой в корректорской типографии известного книгоиздателя И.Д. Сытина. Анна ненавязчиво, с душевной теплотой, стремилась приобщить его к культурной жизни столицы. Ей нравилось ходить с ним в театры, посещать Третьяковскую галерею, бродить по московским улицам. Анна была любознательной, с одобрением относилась к занятиям Есенина в Суриковском литературно-музыкальном кружке. Когда же Сергей стал слушателем Народного университета Шанявского, то нередко вместе с ним посещала лекции известных московских филологов и историков. Очень любила слушать стихи, которые в свободные часы читал Есенин.

Анна делала все возможное, чтобы Есенин мог больше заниматься творчеством. Сергей принимал это как должное. Обделенный в детстве душевной теплотой, он тянулся к тем, кто относился к нему с лаской и нежностью. Вскоре они стали жить в гражданском браке, а 21 декабря 1914 года по старому стилю у них родился Юрий. Для двадцатилетнего Есенина рождение сына было большой радостью. Он любил возиться с малышом , даже написал для него колыбельную. Сергей улыбнулся, представив себя в той маленькой московской комнатке с ребенком на руках и напевающего песенку. Не поэтический шедевр, но все же.

Будь Юрием, москвич. Расти, в лесах аукай

И ты увидишь сон свой наяву

Давным-давно твой тезка, Юрий Долгорукий

Тебе в подарок основал Москву.

С тех пор много воды утекло. Москва стоит, Юрий растет, а его дорожка пошла в другую сторону. После переезда в Петроград, службы в армии, длительной разлуки семейные отношения с Изрядновой перешли в дружеские, которые, правда, не прерывались и после женитьбы на Зинаиде Райх.

Есенин хотел выйти из полосы нахлынувших воспоминаний, но не тут-то было. Воспоминания не отпускали, заставляя в памяти менять одну сцену другой, как в кинематографе.

В 1917 году С. Есенин часто забегал в редакцию эсеровской газеты «Дело народа», где работала его новая знакомая Мина Свирская, безумно влюбленная в революцию и без которой не мыслила своей жизни. Поэт А. Ганин, с которым Есенин в последнее время подружился, был своим в редакции, а при встречах с восторгом рассказывал о молодой машинистке Зинаиде, которой посвящал свои стихи. И когда Ганин пригласил поехать к нему в гости, а родом он был из холодных северных краев, то сборы были недолгими. Свирская, правда, не смогла выбраться, выполняя опять какое-то партийное поручение, поэтому в Архангельск, Соловки, Мурманск выехали втроем. Или Сергей по-новому присмотрелся к Зинаиде за эти дни поездки, или он поверил в любовь с первого взгляда, но очень скоро он сделал ей предложение, которое после небольшого обдумывания было принято. ЗО июля 1917 года они обвенчались под Вологдой в Кирико-Иулиттинской церкви. Четыре года скоро будет, как они обменялись кольцами, но каких четыре года. В годы революционной ломки в стране они пережили и безумную страсть, и радость рождения детей, и суровые будни, и проживание в гостиницах, и споры по поводу различных бытовых неурядиц, да разве все перечислишь и упомнишь. Сложности начались после рождения Кости. Не имея своего постоянного пристанища, Сергей был против рождения сына, но Зинаида настояла на своем. Масло в огонь подливал Мариенгоф, с которым он снимал комнату в Богословском переулке. Анатолий не только невзлюбил Зинаиду, но при удобном случае намекал, что Костя не очень похож на Есенина. Пришлось Зинаиде жить в Орле у своих родителей. Изредка Есенин и Зинаида Райх встречались, но теплых чувств не было. Есенин привык к свободе, познал славу и высоко себя ценил как поэта, претендующего на видное место в русской поэзии. Во время одной из последних встреч Сергей оскорбил нецензурным словом жену, а она в ответ вернула это слово ему. Схватившись за голову, Сергей простонал: «Зиночка, моя тургеневская девушка! Что же я с тобой сделал?».. Натянутые отношения не могли долго продолжаться. После одного серьезного, с криками и слезами, разговора Есенин 19 февраля 1921 года подал в суд города Орел заявление о расторжении брака:

В Отдел Бракорасторжений

Сергея Александровича Есенина,

гр. Рязанской губ. и уезда,

села Константинова

Заявление.

Прошу не отказать в Вашем распоряжении об оформлении моего развода с моей женой Зинаидой Николаевной Есениной-Райх. Наших детей – Татьяну трех лет и Константина одного года оставляю для воспитания у моей бывшей жены Зинаиды Николаевны Райх, беря на себя матерьяльное обеспечение их, в чем и подписываюсь. Сергей Есенин, Москва, 19 февр. 1921 г.» ( VII (2), с. 207).

Свою подпись С. Есенин заверил в Тверском комиссариате Москвы 24 февраля 1921 года и переслал заявление в город Орел. Когда суд состоится – не известно, остается только ждать и ждать, временами размышляя о своей неудавшейся семейной жизни.

Мечты о любимой

До

21 апреля

1921 года

Нахлынувшая слава и признание лидерства в поэзии отодвинули в глубину сознания Есенина поэтический образ любимой женщины. Он делал все, чтобы этот образ не исчезал, не выпадал из его жизни, но сделать это было трудно, так как окружающая его обыденность была суровой, далекой от романтики.

Одиночество ему не грозило. На его жизненном горизонте появилось сразу несколько молодых девушек, которые не скрывали своих чувств к нему. Развод с Зинаидой Райх освобождал Есенина от внутренней моральной ответственности и делал его свободным. Эта «свобода» подтолкнула к решительным действиям и некоторых его поклонниц. Г. Бениславская записала в дневнике: «Становиться на чьем-либо пути тогда я не была способна. Узнав, что он «свободен», для меня ясно, что раз никаких внешних преград нет, то я пойду на все» Но она знала, что и соперниц у нее достаточно, Взять, например, Женечку Лившиц, эту стройную худощавую девушку из Харькова со строгим и очень изящно выточенным лицом восточного типа. Как влюблено смотрит она на Есенина и с какой жадностью слушает она его стихи! Есенин также к ней неравнодушен, пытается пойти на большую близость с ней, но Женя не поддавалась. Активность стала проявлять и молоденькая поэтесса Надя Вольпин, девушка с боевым и самостоятельным характером, живущая одна. Она влюблена в Есенина, но сближение этих двух свободолюбивых и очень неуживчивых характеров даже теоретически не предполагало перерастания в семейный союз. На брак с поэтом не могла рассчитывать ни одна из влюбленных в него в то время девушек. Есенин не был к этому готов.

Но память не отпускала. А что было бы, если бы он избрал другой путь? Сколько у него было за последнее время любовных встреч! Речь идет не о случайных интимных связях, о которых и вспоминать не хочется, У него складывались с девушками и длительные, нежные отношения, которые не забываются, хотя некоторые привязанности, если к ним внимательно присмотреться, могут показаться странными. Порой было трудно отличить подлинные чувства от выдуманных, рожденных воображением молодого Есенина.

Долгие годы продолжался его роман в письмах с Маней Бальзамовой, с которой он даже ни разу и не целовался. Вряд ли это можно назвать большой любовью, скорее это были теплые дружеские отношения. Сергей, доверяя Маше Бальзамовой, в письмах к ней откровенничал, писал обо всем наболевшем, но это было не признание в любви. Он не кривил, когда писал Грише Панфилову, что после первой встречи с Машей, которая неожиданно для него напросилась быть ее другом, он принял единственно разумное, с его точки зрения, решение «Я простился с ней, знаю, что навсегда, но она не изгладится из моей памяти при встрече с другой такой же женщиной» ( VI. с. 14). Встреч, действительно, не было, но переписка продолжалась долго.

Перед самым отъездом в Туркестан Сергей узнал, что 7 апреля 1921 года в возрасте 25 лет в селе Дединове Рязанской губернии скоропостижно скончалась Анна Алексеевна Сардановская. Известие о смерти Анны потрясло поэта. Он видел в ее смерти какое-то мрачное предзнаменование. Что-то обрывалось в его жизни, терялось безвозвратно. Поэт Иван Грузинов, навещая в эти дни Сергея, увидел его в ужасно взволнованном состоянии. И. Грузинов вспоминал: «1921 г. Весна. Богословский пер., д. 3. Есенин расстроен. Усталый, пожелтевший, растрепанный. Ходит по комнате взад и вперед. Переходит из одной комнаты в другую. Наконец садится за стол в углу комнаты:

- У меня была настоящая любовь. К простой женщине. В деревне. Я приезжал к ней. Приходил тайно. Все рассказывал ей. Об этом никто не знает. Я давно люблю ее. Горько мне. Жалко. Она умерла. Никого я так не любил. Больше я никого не люблю» (8).

Отъехав от Москвы, С. Есенин в вагоне это печальное известие оценивал более сдержанно. Он понимал, что не все, о чем он рассказывал Ивану Грузинову, соответствовало реальности, что в отношениях с Анютой Сардановской было много создано его воображением. Мечтать никому не запретишь, особенно когда хочешь не только любить, но и быть любимым.

Когда же он впервые увидел Анюту? Это случилось в 1906 году, до его поступления в Спас-Клепиковскую второклассную учительскую школу. В Константиново в дом священника отца Ивана приехали его дальние родственники, Вера Васильевна Сардановская с дочерьми Анной и Серафимой и сыном Николаем. Дом отца Ивана находился недалеко от избы Есениных. Сергей быстро подружился с прибывшими гостями, но больше всего ему приглянулась Анюта. Это была бойкая девчушка с уже сформировавшимся характером. Умела хорошо играть на гитаре, любила петь романсы и народные песни, знала поэзию, играла в любительских спектаклях.

Обычно Сардановские приезжали в Константиново накануне престольного праздника Иконы Казанской Божией Матери, который 8 июля в России широко отмечался. В праздновании принимали участие стар и млад. А какие были в эти дни спевки! После игр, танцев, застолий вечерами исполнялись любимые песни, чаще всего грустные. Запомнилось исполнение песен на слова А.П. Серебрянского «Умрешь – похоронят, сгниешь и не встанешь», А.В. Кольцова «Тяжело на груди, злая грусть налегла», Н.А. Некрасова «Не глади же с тоской на дорогу». Песни заставляли исполнителей и слушателей задуматься о смысле жизни, незавидной доли, предполагаемых несчастьях в будущем. Есенин не только любил слушать эти мелодии, но и был одним из активных хористов.

Сергей и Анюта часто уединялись, делились друг с другом сокровенными мыслями. У них было много общих тем для разговоров, но чаще всего говорили о своих занятиях в школе. Анюта училась в Рязанском епархиальном училище, которое закончила в 1912 году. При таких встречах она нередко просила Сергея прочитать свое или другого поэта стихотворение.

Юношеские чувства Сергея и Анюты не были для окружающих секретом. У них же дело дошло до тайного соглашения о будущей свадьбе после окончания учебы. Возможно, что инициатива исходила от Сергея, который считал себя вполне самостоятельным в принятии собственных решений. Об этом он рассказал в переданном Анюте несохранившемся стихотворении «Зачем зовешь ты ребенком меня». То ли в шутку, то ли всерьез, но свое решение о женитьбе они скрепили клятвой «Кто первый изменит и женится или выйдет замуж, того второй будет бить хворостиной».

Есенин, вспомнив эту клятву, грустно улыбнулся. Какие же они были наивными в те годы. После отъезда в Москву отношения с Аней начали ухудшаться. Ей стало известно, что Сергей ведет переписку с ее подругой Машей Бальзамовой. Такая измена ей была неприятна. Последовали упреки, подозрения. В феврале 1914 года Есенин написал Бальзамовой «С Анютой я больше незнаком, я послал ей ругательное и едкое письмо, в котором поставил крест всему» (VI, 58). Казалось, что все закончено, возврата к прежним отношениям нет. Но образ первой юношеской любви вытравить из своей души Сергей не мог. Он был самолюбив, не переносил неудач. В начале 1916 года Есенин отправляет в «Ежемесячный журнал» редактору Виктору Сергеевичу Миролюбову стихотворение «За горами, за желтыми долами…», которое было в апрельском номере журнала опубликовано с посвящением «Анне Сардановской». Есенину очень хотелось, чтобы Анюта прочитала его строки о родных местах, ощутила радость как бы повторной встречи. Это было не любовное послание девушке, а поэтический этюд о родной Рязанской земле, где в деревушках живут и трудятся крестьяне, где ходят в гости по лесным тропам или вдоль рек и озер, где далеко просматриваются золотые купола церквей и строения монастырей, к которым в одиночку или группами стекаются странники, чтобы поклониться и через молитвы донести всевышнему разные прошения верующих.

За горами, за желтыми долами

Потянулась тропа деревень.

Вижу лес и вечернее полымя,

И обвитый крапивой плетень.

Там с утра над церковными главами

Голубее небесный песок,

И звенит придорожными травами

От озер водяной ветерок.

Не за песни весны над равниною

Дорога мне зеленая ширь -

Полюбил я тоской журавлиною

На высокой горе монастырь.

Каждый вечер, как синь затуманится,

Как повиснет заря на мосту,

Ты идешь, моя бедная странница,

Поклониться любви и кресту.

Кроток дух монастырского жителя,

Жадно слушаешь ты ектинью,

Помолись перед ликом Спасителя

За погибшую душу мою.

Во второй половине июня 1916 года санитар С. Есенин получил краткосрочный отпуск. Несколько дней был в Константинове, виделся с Анной. Встреча убедила обоих, что отношения между ними изменились. Изменились не в лучшую сторону. Сергей хотел, чтобы Анюта видела в нем поэта, который становится знаменитым, что он уже не тот деревенский паренек, каким она его знала несколько лет назад. Сердечного разговора не получилось.

В конце июля Сергей Есенин возвратился на военную службу. Но его самолюбие было уязвлено. Он не хотел признавать, что в потере любимой девушки есть его вина. Стал писать Анюте письмо, но на ум приходили какие-то будничные фразы, не имеющие никакого отношения к его возвышенным чувствам. Неудивительно, что Есенин скоро получил ответ, в котором не было также нежных чувств: «Совсем не ожидала от себя такой прыти – писать тебе, Сергей, да еще так рано, ведь и писать-то нечего, явилось большое желание. Спасибо тебе, пока еще не забыл Анны, она тебя тоже не забывает. Мне несколько непонятно, почему ты вспоминаешь меня за пивом, не знаю, какая связь. Может быть без пива ты и не вспомнил бы? Какая восхитительная установилась после тебя погода, а ночи – волшебство! Очень многое хочется сказать о чувстве, настроении, смотря на чудесную природу, но, к сожалению, не имею хотя бы немного слов, чтобы высказаться. Ты пишешь, что бездельничаешь. Зачем же так мало побыл в Константинове? На празднике 8-го было много народа. Я и вообще все достаточно напрыгались, но все-таки». (VI, 380). Не такого письма ждал Есенин. Он тут же ответил, но опять сумбурно, без душевной теплоты и нежности. Понимал, что Анюта ожидает от него иных слов. Пришлось извиняться «Прости, если груб был с тобой, это напускное, ведь главное-то стержень, о котором ты хоть маленькое , но имеешь представление» (VI, 80). Под стержнем он понимал только свое предначертание быть поэтом.

А. Сардановская долго не отвечала. Осенью С. Есенин отправил ей небольшую записку, оказавшейся последней точкой не только в их переписке, но и во взаимоотношениях. «Очень грустно, - писал Есенин. - Никогда я тебя не хотел обижать, а ты выдумала. Бог с тобой, что не пишешь. Мне по привычке уже переносить все. С.Е.» (VI, 87).

Позже Есенин узнал, что Анна 4 февраля 1920 года вышла замуж за учителя местной школы В. Олоновского. Когда. Сергей вновь оказался в Константиново, то навестил Анну в деревне Дединово и подарил ей сборник стихов и автограф одного из своих стихотворений. Он не мог привыкнуть к новой фамилии Анюты по мужу, поэтому написал на подаренной книге «А.А. Алоновской», но потом исправил на Олоновскую. Перед отъездом из Константинова передал Анне письмо через знакомую монашку. «Что же пишет тебе наш поэт?»- спросила Сардановскую монашка. Анюта грустно ответила «Он, матушка, просит тебя взять пук хвороста и бить меня, сколько у тебя хватит сил». Но Есенин хорошо знал, что клятву первым нарушил он, так как женился намного раньше Анны. Так что хворостина не по ней, а по нему плакала, как любили поговаривать в деревне о виновнике.

Любовная тема в последние годы в жизни поэта и его творчестве как-то отодвинулась на второй план. Поэта больше волновали социальные проблемы. Интересная беседа состоялась в феврале 1921 года С. Есенина с литературоведом И.Н. Розановым. Узнав, что Есенин работает над трагедией «Пугачев», И.Розанов рассказал ему историю, которую слышал когда-то от самого Г.Короленко, мечтавшего написать повесть о трагической участи последней жены Пугачева. Ей было семнадцать лет, когда Пугачев взял ее «за красоту» себе в жены, взял насильно, так как она его не любила. Когда же Пугачева поймали и судили, то ее, без вины виноватую, схватили как лжецарицу и бунтовщицу и очень долго морили в тюрьме.

Есенина этот рассказ не заинтересовал. Он предполагал избежать любовной интриги в задуманной трагедии. На вопрос об отношении к теме любви в «Капитанской дочке» Пушкина С. Есенин ответил: «У Пушкина сочинена любовная интрига и не всегда хорошо прилажена к исторической части. У меня же совсем не будет любовной интриги. Разве она так необходима? Умел же без нее обходиться Гоголь». И после небольшого обдумывания продолжения разговора Есенин добавил: «В моей трагедии вообще нет ни одной бабы. Они тут совсем не нужны: пугачевщина – не бабий бунт. Ни одной женской роли. Около пятнадцати мужских (не считая толпы) и ни одной женской. Не знаю, бывали ли когда такие трагедии». (9, с.439).

«Емельян Пугачев»

До

23 апреля

1921 года

Во время поездки С. Есенин постоянно работал над поэмой «Пугачев». . Первую главу «Пугачева» С. Есенин читал друзьям в Москве еще до отъезда в Туркестан. Остальные главы он написал в основном в пути от Москвы до Ташкента и обратно. С. Есенин признавался, что в вагоне Колобова он «четвертую и пятую главу «Пугачева» написал» ( 8, с. 381).

Есенин не стремился исторически точно и хронологически выверено написать историю восстания под предводительством Емельяна Пугачева, хотя первоначально он назвал свое произведение «Поэмой о великом походе Емельяна Пугачева». Поэт пытался через художественные образы раскрыть драматические в истории России события, связанные с борьбой за свободу. Показать это в небольшой по объему пьесе было сложно. С. Есенину приходилось пересматривать с новых позиций устоявшиеся представления не только о самом Емельяне Пугачеве, но и о восстании крестьян в целом. Поэт вступал в полемику с теми авторами, которые обращались до него к теме пугачевского восстания. Среди них был и А.С. Пушкин, автор не только повести «Капитанская дочка», но и трактата «История пугачевского бунта». И.Н. Розанов вспоминал о беседе с Есениным в феврале 1921 года: «Я несколько лет , - говорил Есенин, - изучал материалы и убедился , что Пушкин во многом был неправ. Я не говорю уже о том, что у него была своя, дворянская точка зрения. И в повести и в истории. Например, у него найдем очень мало имен бунтовщиков, но очень много имен усмирителей или тех, кто погиб от рук пугачевцев. Я очень, очень много прочел для своей трагедии и нахожу, что многое Пушкин изобразил просто неверно. Прежде всего, сам Пугачев. Ведь он был почти гениальным человеком, да и многие из его сподвижников были людьми крупными, яркими фигурами, а у Пушкина это как-то пропало. Еще есть одна особенность в моей трагедии. Кроме Пугачева , никто почти в трагедии не повторяется: в каждой сцене новые лица. Это придает больше движения и выдвигает основную роль Пугачева» (9, с. 439).

По пути в Ташкент в черновом варианте были завершены третья глава «Осенней ночью» и четвертая «Происшествие на Таловом умете». В развитии драматических событий эти главы очень важны, так как в них было раскрыто перерождение казака Емельяна Пугачева в новый образ покойного императора Петра III.

Есенин раскрывает в образе Пугачева черты могучего бунтаря, который по призванию должен повести казаков и крестьян дорогой мести и борьбы. Но народ, желавший получить свободу, в ХVIII веке еще неспособен был ее завоевать. Вся надежда крестьян и казаков на лучшее будущее была связана с верой в хорошего царя. Пугачев вынужден был взять на себя роль такого царя, понимая, что это противоречит естественному ходу событий. В этом трагичность положения Пугачева. Он откликнулся на призыв народа взять на себя лидерство, так как народу был «нужен тот, кто б первый бросил камень…». Это лидерство подкреплялось именем царя. Другого пути не было. «Я значенье свое разгадал», - сообщает своим сообщникам Пугачев, а затем провозглашает: «Послушайте! Для всех отныне Я – император Петр!» И хотя эта весть удивляет некоторых атаманов из окружения Емельяна, так как они прекрасно знали, из какого роду-племени был Пугачев, но в результате все они торопливо провозглашают: «Да здравствует наш император, Емельян Иванович Пугачев!», а в итоге договариваются, что для всех он теперь не Емельян, а император Петр.

В «Пугачеве» почти все персонажи соответствуют реальным историческим лицам. О поступках и действиях героев поэмы С. Есенин узнавал из исторических документов о пугачевском бунте. Героями в поэме стали яицкий казак Иван Никифорович Зарубин (1736 – 1775), известный среди казаков под прозвищем Чика; каторжник Афанасий Тимофеевич Соколов (1714 – 1774), представленный в пьесе как Хлопуша; оренбургский казачий сотник Тимофей Иванович Подуров (1723 – 1775), который вел переписку Пугачева; яицкий казак Максим Григорьевич Шигаев (1726 – 1775), кому казачий сход поручал отстаивать их интересы в Санкт-Петербурге; оренбургский неслужащий казак Василий Иванович Торнов (1737 – 1775); яицкий казак Федор Федорович Чумаков (1729 – 1786), командовавший у восставших артиллерией и один из участников заговора против Пугачева; яицкий казак Иван Семенович Бурнов (1746 – 1775), также предавший Емельяна; илецкий казак Иван Александрович Творогов (1742 – 1819), который вел в стане мятежников судебные дела, а затем примкнул к предателям атамана. И только один вымышленный герой встречается в поэме. Это казачий сотник Пармен Крамин. Такого имени и фамилии нет в документах о восстании Пугачева. Известно, что среди заговорщиков был есаул Федульев Иван Петрович (1737 – 1803), который в черновиках к поэме именуется Федуловым. Есенин читал противоречивые показания арестованных казаков, принимавших участие в выдаче властям Емельяна Пугачева, но не стал в них углубляться, а обратился к вымышленному образу, что помогло ему в строгом соответствии требований драматического жанра усилить трагичность событий. В какой-то степени исторический Федульев стал прототипом сотника Крамина, хотя при создании этого художественного образа Есенин больше опирался на свою творческую фантазию. Фамилию Крамин и имя Пармен не были выдуманы поэтом, они встречались у его односельчан на родине в Константинове.

Антоновское восстание

До

24 апреля

1921 года

С. Есенин во время вынужденных стоянок на станциях был свидетелем интенсивного передвижения военных составов. В сторону Тамбовской губернии двигались эшелоны с красноармейцами, направляемые на подавление восставших крестьян под руководством Антонова. Заметно было, что в воинских составах в основном были солдаты из интернациональных подразделений Красной Армии: латышские стрелки. мадьяры и другие.

Крестьянские волнения в российских губерниях были вызваны тяжелейшим экономическим положением. Страшный по своим масштабам голод обрушился на многие губернии. До уборки нового урожая зерновых было еще далеко, а у большинства крестьянских семей давно закончились хлебные запасы. Питались чем бог пошлет: крапивой, лебедой, отрубями, жмыхом. Изредка пробивались слухи о фактах людоедства. Не семьи, а целые деревни вымирали от голода Из голодающих северных и среднерусских губерний крестьяне устремились на юг, надеясь там прокормиться и выжить.

Не везде народ мирился с создавшимся положением. Недовольные крестьяне стали винить во всем комиссаров, коммунистов, большевиков. Одобряя в целом советскую власть, они выступали против новых, порой очень жестоких, государственных методов управления. Восстание в Кронштадте 1 марта 1921 года было настоящим шоком для большевиков. Власти сумели быстро подавить мятеж, многих участников сослать, организаторов расстрелять, но новые и новые очаги недовольства вспыхивали в других местах. В некоторых уездах крестьяне были вынуждены с оружием в руках выступить против отрядов продразверстки, которые у земледельцев выгребали все запасы, не оставляя зерна даже для семян, тем самым обрекая сельчан на голодную жизнь Недовольство перерастало в вооруженные конфликты. Массовые волнения крестьян Тамбовской губернии возглавил Александр Антонов.

Антонов Александр Степанович (1886 – 1922) до революции вступил в партию эсеров, был в ссылке. В 1917-1918 годах назначается начальником уездной милиции города Кирсаново Тамбовской губернии. Не разделял взглядов большевиков. Когда партия эсеров стала притесняться коммунистами, был вовлечен в активные действия. Он видел, как у голодающих мужиков продовольственные отряды забирали из амбаров все подчистую, не оставляя на пропитание, не проявляя заботу о детях, стариках, больных. Если же находили у крестьян спрятанный от изъятия хлеб, то виновников брали в заложники, а тех, кто пытался силой отстаивать свое добро, без суда и следствия расстреливали. Эти карательные меры позволили Антонову быстро объединить вокруг себя недовольных. Восставших крестьян идейно возглавили эсеры. Активно заработал созданный «Союз трудового крестьянства» Выпускались листовки против комиссаров и большевиков , на собраниях и митингах выдвигались лозунги «Советы без коммунистов», «За свободную торговлю».

В 1920 году А. Антонов создает боевые отряды, оснащая их оружием и обмундированием из милицейских складов. Попытка привлечь Антонова к ответственности подтолкнула его к вооруженному мятежу и захвату уездного городка Кирсаново, расположенного при железной дороге из Саратова в Тамбов. За короткий срок в повстанческие отряды практически влилось все мужское население Тамбовской губернии. По образцу Красной Армии были созданы 2 армейских объединения из 18 хорошо вооруженных полков общей численностью до 50 тысяч человек. За короткий срок антоновцы полностью блокировали Юго-восточную железную дорогу, тем самым резко сократив подвоз хлеба с юга в центральные районы России. Волнения перекинулись из Тамбовщины на сопредельные губернии, где также свирепствовал голод и бесчинствовали продотряды. Правительство срочно принимали меры для подавления крестьянских волнений. После разгрома Врангеля значительные армейские силы под командованием М.В. Фрунзе были направлены на подавление вооруженных отрядов Нестора Махно, а часть регулярных войск перебрасывалась в мятежные губернии. С.Есенин мог и не знать, что за действиями армейских подразделений следил лично В.И. Ленин, который в начале 1921 года в одной из записок писал: «Надо ежедневно в хвост и гриву гнать (и бить и драть) главкома Фрунзе, чтобы добили и поймали Антонова и Махно» ( 10)

Командующим войсками Тамбовского военного округа был назначен прославившийся во время гражданской войны командарм М.Н. Тухачевский. Ему предписывалось в кратчайший срок ликвидировать сопротивление антоновских отрядов. С мятежниками стали жестоко расправляться. Не щадили никого. Иногда выжигались десятки сел и деревень с поголовным уничтожением всего проживающего в них населения. Против сильной государственной военной машины протестующие крестьяне не могли устоять. Восстание было обречено на поражение. В 1922 году в одной из перестрелок А. Антонов был убит.

События, связанные с тамбовским восстанием, совпали по времени с работой Есенина над поэмой «Пугачев». Сам Есенин не был свидетелем военных действий регулярных войск против антоновцев, но мог получать какую-то информацию от Г. Колобова, принимавшего участие в инспекционных проверках снабжения армейских подразделений. Анализ истории создания поэмы «Пугачев» показывает, что «живые впечатления поэта определили тяжелую трагическую атмосферу написанных во время поездки по пугачевским местам глав. Получалось так, что текст поэта вольно или невольно передавал чувства автора, вызванные крестьянскими восстаниями 20-х годов» (11).

Уже в первых главах «Пугачева» косвенно отразились события, связанные с подавлением вспыхнувшего в Кронштадте мятежа военных моряков и расправой над взявшими оружие крестьянами. В черновых вариантах поэмы Емельян Пугачев произносит слова, чуждые эпохе ХVIII века, когда все надежды на лучшую жизнь связывали только с хорошим царем. Пугачев же убеждает восставших в духе ХХ века:

Зарубите на носах, что в своем государстве

Вы должны не последними быть, а первыми…

В основной текст поэмы эти строки не попадут, но в одном из первых монологов Пугачева есть слова, которые соотносимы и с современностью, и со временем ХVIII века:

Невеселое наше житье!

Но скажи мне, скажи,

Неужель в народе нет суровой хватки

Вытащить из сапогов ножи

И всадить их в барские лопатки?

Дух протеста против несправедливости, а тем более насилия, был присущ Есенину.

Конечно, открытым текстом об антоновском движении невозможно было рассказывать. Об этом говорится в поэме тонкими намеками, иносказательно, в расчете на умного и догадливого читателя. Так появилось необычное в монологе казака Буранова сравнение с луной, которую «как керосиновую лампу в час вечерний зажигает фонарщик из города Тамбова…». Керосиновых ламп во времена Пугачева не было, тем более в глухих захолустных городках и селах. И специальность фонарщика появилась значительно позже в крупных губернских городах. Приводимое в поэме сравнение объяснимо только фактами современности.

Хорошо известные слова, произнесенные Емельяном Пугачевым в конце поэмы, «Дорогие мои … дорогие… хор-рошие…» были в 20-е годы более понятны читателям, так как они встречались в обращениях А. Антонова к восставшим тамбовским крестьянам (12). В черновом варианте эти слова произносит Чумаков, узнав о сговоре казаков выдать властям Пугачева: «Как же можно? Родные мои! Хорошие!» Но в окончательном тексте эти полные трагизма слова Емельян произносит дважды:

Дорогие мои… Хор-рошие…

Что случилось? Что случилось? Что случилось?.. (…).

А казалось… казалось еще вчера…

Дорогие мои… дорогие… хор-рошие…

Современные есениноведы обратили внимание на тройное скрытое в поэме указания, что пугачевский мятеж подавляет не Петербург, где царствовала императрица Екатерина II, а Москва., в которой находилось современное большевистское правительство (13). Когда же атаман Чумаков с болью рассказывает о разгроме пугачевских отрядов, то в его монологе слышится описание современной расправы над восставшими тамбовскими крестьянами, по своей масштабности и жестокости превосходящее подавление мятежа царскими войсками в ХVIII веке:

Нет, это не август, когда осыпаются овсы,

Когда ветер по полям их колотит дубинкой грубой.

Мертвые, мертвые, посмотрите, кругом мертвецы,

Вон они хохочут, выплевывая сгнившие зубы.

Сорок тысяч нас было, сорок тысяч,

И все сорок тысяч за Волгой легли, как один.

Даже дождь так не смог бы траву иль солому высечь,

Как осыпали саблями головы наши они.

Что это? Как это? Куда мы бежим?

Сколько здесь нас в живых осталось?

От горящих деревень бьющий лапами в небо дым

Расстилает по земле наш позор и усталость.

Лучше б было погибнуть нам там и лечь,

Где кружит воронье беспокойным, зловещим свадьбищем,

Чем струить эти пальцы пятерками пылающих свеч,

Чем нести это тело с гробами надежд, как кладбище!

Такое совпадение отдельных фрагментов исторической поэмы с послереволюционной действительностью позволяло некоторым критикам С. Есенина оценивать происходящие в произведении события с позиций современности. Еще до публикации «Пугачева», когда драма читалась и обсуждалась в узком доверительном кругу друзей, в одном из зарубежных журналов появился отзыв на рукопись поэмы. Рецензент, скрывшийся за псевдонимом Москвич, писал, что Есенину «собственно, нет и дела до реального, исторического Пугачева. Для Есенина Пугачев – только мужик, как пугачевщина – мужицкий бунт. Не конкретный, в определенных исторических условиях, крестьянский мятеж против екатерининской Империи, не мятеж против самовластия вообще, а именно мужицкий бунт, как таковой, протест мудрой мужицкой души против бездушной мудрости государства. Это больше бунт есенинский, чем бунт пугачевский…» (14).

C. Есенину были близки по духу требования восставших в Тамбовской губернии крестьян, поэтому он сочувственно относился к их протестам. У него и раньше стихийно прорывалось чувство недовольства против проводимой в деревне политики военного коммунизма. Он не мог быть равнодушным к ломке старого, но очень близкого и родного ему деревенского быта и крестьянских традиций. Да и взгляды эсеров, представлявших больше интересы крестьян, ему были понятны, так как в первые месяцы после революции С. Есенин был в хороших отношениях с редакцией эсеровской газеты, где печатались его стихи, был знаком с некоторыми лидерами эсеров, среди которых у него большим авторитетом пользовался Р.В. Иванов-Разумник.

Во время продолжительных или кратковременных стоянок С. Есенин встречал на вокзалах истощенных и изможденных крестьян с котомками, узлами, с детьми и бабами, которые бежали из голодающих деревень. Эта неуправляемая толпа при приближении к станции очередного поезда приходила в движение, пытаясь любыми способами пробраться в переполненные вагоны проходящих в восточном направлении поездов, хотя сделать это было сложно. Составов с гражданскими грузами было мало, а в военные эшелоны часовые не пускали, угрожая оружием. Специальный вагон Г. Колобова, в котором ехал Есенин, также охранялся часовым.

Убогий вид крестьян на железнодорожных станциях вызывал у Есенина сострадание, но он ничем не мог помочь им. Выслушивал внимательно различные истории, давал некоторые советы, мог рассказать о том, что писали газеты. О новой политике советской власти С. Есенин узнавал из материалов газеты «Правда», других центральных газет, которые получал Г. Колобов по должности. В газетах была опубликована речь В.И. Ленина на Х съезде партии большевиков, который состоялся с 8 по 16 марта 1921 года, и другие материалы о проводимой внутренней политике после окончания гражданской войны. 21 апреля 1921 года массовым тиражом была издана брошюра «О продовольственном налоге». Власти делали все возможное, чтобы довести до крестьян сведения, что скоро ненавистная им продразверстка будет отменена, а на смену ей придет твердый продовольственный налог, что будет разрешена свободная торговля излишками хлеба, а в городах развернется производство промышленных товаров. Но в эти обещания голодающие крестьяне не очень верили. Они думали больше о дне сегодняшнем и о хлебе насущном, чтобы пережить этот проклятый голод.

В многочисленных толпах крестьян на вокзалах встречались и нищие, которые добывали себе на пропитание исполнением песен, частушек. Возможно, что на одной из таких остановок С. Есенин услышал песню, которую любили петь повстанцы в антоновских отрядах. Мелодия была простой, а слова отражали современную боль. В дальнейшем эта песня станет одной из любимых у Есенина:

Что-то солнышко не светит,

Над головушкой туман,

Ай уж пуля в сердце метит,

Ай уж близок трибунал.

Ах, доля-неволя,

Глухая тюрьма!

Где-то черный ворон вьется,

Где-то совушки кричат…

Не хотелось, а придется,

Землю кровью орошать!

Эх, доля-неволя,

Глухая тюрьма!

Поведут нас всех под стражей,

Коммунист взведет курок.

По тропинке, на овражьей

Укокошит под шумок.

Эх, доля-неволя,

Глухая тюрьма!

Станция Рузаевка

До

25 апреля

1921 года

Сергей Есенин по пути в Ташкент останавливался в Рузаевке. Старожилы города Саранска и станции Рузаевка телеграфисты Валентин Григорьевич Ермолаев, Алексей Андреевич Абакумов, парикмахеры Александр Николаевич Котлов, Владимир Петровича Соколова, слесарь Владимир Сергеевич Корнилов, машинист Иван Алексеевич Чубуков хорошо помнили об однодневном пребывании С. Есенина в Рузаевке. Их воспоминания записал в 50-60-е годы есенинолюб А.А. Котлов. В изданной брошюре «Есенин и Мордовия» он писал: «Прибывший поезд дальше должен был следовать на Пензу. Но пензенская ветка с сильным подъемом. Поэтому, видимо, служебный вагон отцепили и поставили в тупик у товарной конторы, а поезд проследовал своим путем с помощью толкача на Пензу. Служащий товарной конторы Сергей Федорович Обухов, часто бывавший перед этим в Москве, узнал среди вышедших из вагона Сергея Есенина. Он-то и сообщил на вокзале, что в Рузаевке известный поэт. Рассказывали, что поэт побывал в депо, на вокзале, в телеграфе отправил в Москву телеграмму, охотно вступал в разговоры с местными жителями, рабочими и служащими, интересовался событиями в Рузаевке в революцию 1905 года, местами, где бывал Пугачев… Вечером того же дня вагон Есенина был прицеплен к поезду, который следовал по сызранской дороге в Самару» (15).

Имеются и другие свидетельства, подтверждающие пребывание С.Есенина в Рузаевке, которые А.А. Котлов привел в своей брошюре «Есенин и Мордовия»: « В феврале 1936 г. во время встречи с читателями г. Саранска П.В. Орешин рассказывал: «Есенин мне много рассказывал о своей жизни, о своих планах. Но о специальных поездах в Пензу или Саранск я не слышал от него. Но вот в Рузаевке, я точно знаю, Сергей бывал. Не раз он мне рассказывал о своей поездке в Ташкент, о том, как эта поездка утомила его своей медлительностью: от Москвы до Самары поезд тащился почти неделю. А в самой Самаре его вагон простоял три дня. Вспоминал он и остановку в Рузаевке». Спустя десять лет после этого рассказа Петра Васильевича Орешина мы посетили село Константиново и навестили мать поэта Татьяну Федоровну Есенину. Услышав, что мы из Саранска, который находится рядом с большой станцией Рузаевка, она оживилась: «О Рузаевке я слышала.. Давно, еще при жизни Сережи, с этой станции у нас жил один паренек из беспризорных. Приехал он с запиской от Сережи. Просил его приютить. Вот и жил, как свой…» (15).

Поездка в Пензу не удалась, хотя Г. Колобов хотел навестить и показать С. Есенину свой родной город. Из Пензы был родом и Анатолий Мариенгоф. По их рассказам С. Есенин мог представить общую картину города. Пенза была основана в 1666 году. Первоначально это был деревянный острог с небольшими посадами среди проживавших в крае мордвы и мещеряков. Жители Пензы были участниками многих исторических событий. В 1670 году острог был взят полками Степана Разина, а в 1774 году в городе побывали казаки Емельяна Пугачева. С ХVIII века Пензу определили главным городом Пензенского наместничества, затем центром Пензенской губернии. С конца ХIХ века Пенза становится важной железнодорожной станцией Сызрано-Вяземской железной дороги. От нее идут две ветви – до станции Рузаевка Московско-Казанской железной дороги и до станции Сердобск Рязано-Уральского направления. Город стоит на вершине и склонах довольно высокой горы и на окружающих ее равнинах. Здесь река Пенза впадает в Суру, берега правых притоков которой покрыты лесом, а левые – безлесны. На реке Сура стоит пристань, к которой причаливали до революции речные суда купцов, привозившие на городскую ярмарку хлеб и различные товары. После революции и гражданской войны в Пензе была такая же ситуация, как и в других городах России.

По техническим причинам поездка в Пензу отодвигалась на будущее, но название города нашло свое место в «Пугачеве». В поэме упоминание Пензы и домика на реке Сура было творческим отражением разговоров с Г. Колобовым о его родных местах. В поэме есть сцена, когда в далеких оренбургских степях казак Бурнов вспоминает, что у него в Пензенской губернии есть свой дом. Если обратиться к историческим документам, то окажется, что Иван Бурнов был родом из яицких казаков, а не пензенским жителем, которым никогда не был. Атаман Творогов, подговаривавший казаков к измене Пугачеву, обращается к Бурнову с напоминанием, что если не выдать властям Емельяна Пугачева, судьба которого уже предрешена, то придется расстаться всем с собственной жизнью. Играя на тонких чувствах жизнелюбия, он среди аргументов ссылается на любовь человека к родной земле, родному жилищу, родной семье:

Только раз ведь живем мы, только раз!

Только раз светит юность, как месяц в родной губернии.

Слушай, слушай, есть дом у тебя на Суре,

Там в окно твое тополь стучится багряными листьями,

Словно хочет сказать он хозяину в хмурой октябрьской поре,

Что изранила его осень холодными ветками выстрелами.

Как же сможешь ты тополю помочь?

Чем залечишь ты его деревянные раны?

Против таких доводов Бурнову было трудно устоять, и он соглашается примкнуть к изменникам.

Прибытие в Самару

26 или 27

апреля

1921 года

Переезд через Волгу не взволновал Есенина, об этом он ничего не сообщал в письме Анатолию Мариенгофу из Самары. Возможно, что поезд проезжал мост через реку ночью.

Дата приезда С. Есенина в Самару устанавливается на основании данных в письме Б. Мариенгофу. Известно точно, что 5 мая в гостях у Есенина был профессор С.Д. Балухатый. Есенин закончил писать письмо за четыре дня до встречи с профессором, сообщая другу в начале мая: «Прошло еще 4 дня с тех пор, как я написал тебе письмо, а мы еще в Самаре». Но в начале письма Есенин писал: «Сейчас сижу в вагоне и ровно третий день смотрю из окна на проклятую Самару». От точно установленной даты, то есть встречи Есенина с самарским профессором, приезд в Самару, таким образом, разделяет время около семи-восьми суток. Это позволяет делать вывод, что поезд на вокзал Самары прибыл 26 -27 апреля 1921 года (16).

Город Самара расположен на высоком левом берегу Волги, там, где впадает река Самара. Город основан в 1586 году. В ХVI-ХVII веках это место привлекало тех, кто искал вольницу и бежал от власти помещиков и других притеснителей. Особенно много беглых оседало в Самарской Луке, где образовывались вольные товарищества. Размещались в густых лесах вдоль Волги и в глубоких естественных пещерах, откуда было удобно наблюдать за проходящими купеческими судами, чтобы совершать на них налеты с целью грабежа и наживы. Город-крепость Самара и был сооружен в ХVI веке как раз для защиты купеческих караванов от разбойников. Город быстро разрастался, стал известным торговым центром в Среднем Поволжье, важным портом на Волге и крупным железнодорожным узлом, так как отсюда шли поезда в Сызрань, Уфу и Оренбург.

Традиции вольнолюбия в Самаре сохранялись долго. Самарские жители участвовали в восстаниях Степана Разина, Емельяна Пугачева. После провозглашения Советской власти, летом 1918 года город захватили белогвардейцы, которые были выбиты регулярными частями Красной Армии. В 1921 году в Самаре решались те же сложные вопросы ликвидации последствий гражданской войны, как и в других городах России.

Остановка в Самаре для С. Есенина и его спутников затянулась. Дальнейшее следование специального вагона зависело от многих причин. Необходимо было ждать попутного поезда, но когда это случится – никто не знал. Из-за этой неопределенности не разрешалось покидать территорию вокзала, чтобы не отстать от поезда. Отсиживались, в основном, в вагоне. «Климат здесь почему-то в этот год холоднее, чем у нас, - писал в Москву С. Есенин. - Кой-где даже есть еще снег! – Так что голым я пока не хожу и сплю, покрываясь шубой» (VI, 120).

С. Есенин начал писать письмо А.Б. Мариенгофу, в котором сообщал о своем не очень радостном пребывании в Самаре. Жаловался на дороговизну и плохое обеспечение продуктами питания: «Милый Толя! Привет тебе и целование. Сейчас сижу в вагоне и ровно третий день смотрю из окна на проклятую Самару и не пойму никак, действительно ли я ощущаю все это или читаю «Мертвые души» с «Ревизором»…. Лева сидит хмурый и спрашивает меня чуть ли не по пяти раз в день о том, съел бы я сейчас тарелку борща малороссийского? …Итак, мой друг, часто вспоминаем тебя, нашу милую Эмилию и опять, ОПмТЬ, возвращаемся к тому же: «Как ты думаешь, Сережа, а что теперь кушает наш Ваня?» В общем, поездка очень славная! Я и всегда говорил себе, что проехаться не мешает, особенно в такое время, когда масло в Москве 16-17, а здесь 25-30. Это, во-первых, экономно, а во-вторых, но во-вторых, Ваня (слышу, Лева за стеной посылает Гришку к священной матери), это на второе у нас полагается» (VI, 120-121). По деликатным причинам С. Есенин вместо нецензурной лексики использует сокращение ОПмТЬ. Авторская графика этого слова, по мнению комментаторов текста письма, подчеркивает его эвфемистический смысл, раскрываемый ниже в этом же письме (ср. «…Лева за стеной посылает Гришку к священной матери») (VI, 488). Не должно удивлять и обращение Есенина к Анатолию Мариенгофу по имени-прозвищу Ваня. У имажинистов прозвища были употребительны. В кругу друзей Мариенгофа звали «Рыжим» и «Ваней длинным» (17).

Критика имажинистов

Начало мая

1921 года

Во время прогулки по перрону С. Есенин прочитал в стенгазете заметку об имажинистах. В письме А. Мариенгофу докладывал: «Сегодня с тоски, то есть с радости, вышел на платформу, подхожу к стенной газете и зрю, как самарское лито кроет имажинистов. Я даже не думал, что мы здесь в такой моде. От неожиданности у меня в руках даже палка выросла, но за это, мой друг, тебя надо бить по морде» (VI, с. 122). Пока не удалось выяснить содержание прочитанной С. Есениным заметки, но судя по его реакции, отзыв был критически направлен против имажинистов. Возможно, что подобная отрицательная оценка имажинизма была откликом на публикацию 14 апреля 1921 года в газете «Известия ВЦИК» гневного письма наркома А.В. Луначарского, в котором говорилось: «Довольно давно уже я согласился быть почетным председателем Всероссийского союза поэтов, но только совсем недавно смог познакомиться с некоторыми книгами, выпускаемыми членами этого союза. Между прочим, с «Золотым кипятком» Есенина, Мариенгофа и Шершеневича. Как эти книги, так и все другие, выпущенные за последнее время так называемыми имажинистами, при несомненной талантливости авторов, представляют собой злостное надругательство и над собственным дарованием, и над человечеством, и над современной Россией. (…). Так как союз поэтов не протестовал против этого проституирования таланта, вываленного в зловонной грязи, то я настоящим публично заявляю, что звание председателя Всероссийского союза поэтов я с себя слагаю» (18).

Сборник «Золотой кипяток» был напечатан издательством «Имажинисты» во 2-ой Государственной типографии в январе 1921 года. В нем были опубликованы произведения трех авторов. С. Есенин был представлен стихотворением «Исповедь хулигана», А. Мариенгоф - поэмой «Развратничаю с вдохновением», а В. Шершеневич - поэмой «Перемирье с машинами». Отзываясь отрицательно о сборнике «Золотой кипяток», А.В. Луначарский, к сожалению, не увидел никакого различия между включенными в него произведениями, очень непохожих по стилю и содержанию. Он обвинил всех троих поэтов в том, что они «как бы нарочно стараются опаскудить свои таланты». Наиболее уязвимой для критики было произведение А. Мариенгофа «Развратничаю с вдохновением». В поэме автор, подчиняясь нахлынувшему на него «развратному вдохновению», через систему образов, представленных хаотично в тексте, поведал о своем рождении и творчестве, цинично высмеивая чувство любви, чрезмерно подчеркивая свою оригинальность и необычность, патетически провозглашая:

Люди, слушайте клятву, что речет язык:

Отныне и вовеки не склоню над женщиной мудрого лба

Ибо:

Это самая скучная из всех прочитанных мною книг.

Вадим Шершеневич в поэме «Перемирье с машинами» затронул важную для того времени индустриальную тему, лирически воспевая стальную суровость заводских корпусов, но неожиданно приходит к очень сомнительным выводам об отношении поэта к этой реальности:

Слушайте, люди: раковины ушей упруго

Растяните в зевоте сплошной:

Я пришел совершить свои ласки супруга

С заводской машиной стальной!

На этом фоне произведение С. Есенина воспринимается совершенно по-иному. В нем отчетливо прослеживается главная тема - тема любви к родине. «Я люблю родину, я очень люблю родину!» - восклицает поэт. С горечью С. Есенин замечает, что в этой любви больше боли и отчаяния, чем радости. «Бедные, бедные крестьяне!» - приходит поэт к выводу о жизни селян, обделенных житейскими радостями. Драматизм повествования усиливается за счет рассказа о своем творческом пути, глубокими корнями уходящего в крестьянский мир. В своей исповеди С. Есенин четко видит свое предназначение поэта в роли защитника обездоленных и униженных.

Я пришел, как суровый мастер,

Воспеть и прославить крыс,

Башка моя, словно август,

Льется бурливых волос вином,

Я хочу быть желтым парусом

В ту страну, куда мы плывем.

Смысл слова «хулиган», которое было вынесено в заглавие поэмы, необходимо понимать как синоним слова «защитник». Кто это поймет, тот может по-иному оценивать встречающуюся в тексте грубоватую лексику. Если же все внимание уделить только этой лексике, явно не ласкающей слуха, то смысл маленькой поэмы С. Есенина теряет четкие очертания. Жаль, что этого не заметил А.В. Луначарский, а его оценка нашла сторонников не только в столице, но и на периферии.

Литературный вечер.

Самара в «Пугачеве»

3 мая

1921 года

Прочитанная заметка об имажинистах в стенгазете подтолкнула С. Есенина к поискам автора написанного. Ему удалось познакомиться с самарским жителем Сергеем Николаевичем Любимовым и другими местными ценителями поэзии. По их предложению С. Есенин выступил на литературном вечере в Клубе железнодорожников. По завершении встречи поэт подарил устроителю вечера С. Любимову свою книгу «Исповедь хулигана» (М., «Имажинисты»,1921) с дарственной надписью: «Сереже Любимову. В знак приятного знакомства. Сережа Есенин. 1921 Самара май 3». (VII (1), 140).

С. Есенин продолжает работать над «Пугачевым». Название Самара встречается в тексте поэмы не так часто. Более того, используемый в черновых вариантах топоним Самара в окончательном авторском тексте в некоторых случаях убирается. Когда атаман Зарубин рассказывает о боевых достижениях восставших казаков и крестьян, он в одном из первых вариантов своего монолога перечисляет конкретные города и крепости:

Двадцать крепостей мы забрали у неприятеля,

Двадцать самых тяжелых крепостей.

И в Самаре, и в Пензе и в Саратове

Нас встречали …

При дальнейшей работе над этим монологом С. Есенин заменяет название Пенза на Пермь, Самару на Казань, а затем решает убрать из текста все перечисленные названия городов. Указать в поэме все захваченные крепости было невозможно, да такая задача и не ставилась. Масштабность победного распространения восстания в «Пугачеве» иллюстрируется не перечислением конкретных городов и сел, а представлена более обобщенно. В окончательном варианте это звучит так:

Треть страны уже в наших руках,

Треть страны мы как войско выставили.

Для Есенина Самара была своеобразной границей между Европой и Азией. В поэме «Пугачев» именно от Самары в далекую Монголию бегут калмыки в своих тридцати тысячах кибиток, хотя в предварительных вариантах было указано, что калмыки двинулись «из самарских степей за Чаган»…

Где-то по пути к Самаре Есенин увидел необычного вида ольху. В поэме ольха была представлена как символ - вестник надвигающейся беды, которая ожидает взбунтовавшихся казаков в недалеком будущем. Первоначально дерево-символ поэт хотел разместить на берегу речки Чаган, но передумал и заменил название Чаган на Самару. Об этом дереве-символе в «Пугачеве» казак Шагаев взволнованно рассказывает своим друзьям:

Около Самары с пробитой башкой ольха,

Капая желтым мозгом,

Прихрамывает при дороге.

Словно слепец, от ватаги своей отстав,

С гнусавой и хриплой дрожью

В рваную шапку вороньего гнезда

Просит она на пропитание

У проезжих и у прохожих.

Но никто ей не бросит даже камня.

В испуге крестясь на звезду,

Все считают, что это страшное знамение,

Предвещающее беду.

Что-то будет.

Что-то должно случиться.

Говорят, наступит глад и мор,

По сту раз на лету будет склевывать птица

Желудочное свое серебро.

Этот символ неминуемой беды соотносится не только с эпохой крестьянского восстания Пугачева. Он напоминал читателям о современном бедственном состоянии земли российской после революции и гражданской войны. Эйфория полной свободы и райского благоденствия, которая проявлялась в первые дни после революции, давно сменилась разочарованием из-за неисполнимости мечтаний. Многие в стране столкнулись с удручающей действительностью. Приходилось думать не о благоденствии, а о возможности выжить. Нищета и разруха бросалась в глаза повсеместно.

В Самаре на вокзале и возле него Есенин видел все тех же обездоленных крестьян, бегущих из своих родных мест. Они верили, что там, в Ташкенте или в другом южном городе, они обязательно заработают на хлеб, привезут зерно домой и спасут не только себя, но и своих родных. В повести «Ташкент – город хлебный», созданной в это время, А.Неверов записал разговор крестьян, которые подслушал обездоленный мальчишка Мишка Додонов: «Мужики в углу про Ташкент говорили, упоминали Самаркан. Тоже город, только еще за Ташкентом четыреста верст. Наставил уши Мишка, прислушался. Хлеб очень дешевый в Самаркане, дешевле, чем в Ташкенте. А в самом Ташкенте цены поднимаются, и вывозу нет – отбирают. Если к сартам удариться в сторону от Самаркана, - там совсем чуть не даром. На старые сапоги дают четыре пуда зерном, на новые – шесть. Какая, прости господи, юбка бабья – и на неё полтора-два пуда. Потому что Азия там, фабриков нет, а народ избалованный на разные вещи. Живет, к примеру сарт, у него четыре жены. По юбке – четыре юбки, а чай пьют из котлов. Увидят самовар хороший – двенадцать пудов. Потревожили разговоры хлебные Мишкину голову – защемило, заныло хозяйское сердце» (19, с. 221)… Подобная вера в счастливый исход поездки подпитывала надежду вынужденных переселенцев.

Профессор С. Балухатый

5 мая

1921 года

5 мая С. Есенин встретился с профессором Самарского университета С.Д. Балухатым. О встрече сообщил в письме А. Мариенгофу: « Еще через день. Был Балухатый, рассказал очень много интересного. Он собирается в Петербург. Я просил его зайти к тебе. Приюти его, возьми рукописи и дай денег» (

VI, 122).

Балухатый Сергей Дмитриевич ( 1892 – 1945), литературовед и библиограф, родился в Феодосии. В 1912 году закончил с золотой медалью Таганрогскую гимназию. С 1910 года начал публиковать в местной газете путевые заметки, рецензии, статьи на литературные темы. С.Д. Балухатый поступил на Историко-филологический факультет Петербургского университета, который окончил в 1917 году и был оставлен для подготовки к профессорскому званию. Интересовался вопросами русской литературы ХVII-ХVIII вв. Во время обучения в университете С.Д. Балухатый посещал семинарий профессора С.А. Венгерова, увлекался научной библиографией. Был секретарем «Толковой библиографии по истории древнерусской литературы». В 1918 году С.А. Венгеров привлек его на работу в Российскую книжную палату. Во второй половине 20-х годов С.Д. Балухатый возглавлял Библиографический кабинет при Институте истории искусств.

На филологическую подготовку С.Д. Балухатого сильное влияние оказал профессор В.Н. Перетц, известный специалист по истории русской литературы. В 1919 году по предложению профессора, который в это время проживал в Самаре, С.Д. Балухатый переехал в город на Волге. Его избрали профессором нового Самарского государственного университета. Самарский период в жизни С.Д. Балухатого характеризуется изменением его филологической ориентации. Он отходит от истории древнерусской литературы, уделяя больше внимания вопросам теории литературы. Подготовил несколько научных статей о ритмико-синтаксических особенностях русской речи, об опыте стилистического описания стихотворных произведений, о роли ритма в поэзии. В январе 1921 года написал письмо С. Есенину с просьбой оказать помощь в издании своих работ по поэтике. С. Есенин 22 января 1921 года ответил ему, что издательство «Имажинисты» готово опубликовать представленные рукописи на условиях оплаты, которая в три раза выше установленных ставок в государственных издательствах, «при этом половина выплачивается при получении рукописи, а половина после выхода книги» (VI, 118-119). Книги С.Д. Балухатова в издательстве «Имажинисты» не выходили. Профессор мог отказаться от услуг издательства «Имажинисты», так как сдал свои статьи в «Известия Самарского государственного университета», которые были отпечатаны в 1922 году. В 3-й выпуск «Известий» вошли пять научных статей С.Д. Балухатова, которые и были предметом обсуждения при встрече с С. Есениным.

О приезде С. Есенина в Самару С.Д. Балухатый узнал случайно. Он не мог упустить возможности повстречаться с известным поэтом. У них было о чем поговорить. Вспоминали предвоенный Петербург, затронули тему о современном развитии русской литературы. С. Есенин подарил профессору две свои книги. На «Исповеди хулигана» написал: «Дорогому Сергею Дмитриевичу Балухатому С. Есенин. 1921. май 5». На обороте титульного листа книги «Трерядница» (М. «Имажинисты». 1921) повторил с небольшим изменением дарственную надпись: «Сергею Дмитриевичу на добрую память С. Есенин. 1921. май 5. Самара» (VII (1), 141-142).

С.Д. Балухатый рассказал о своих исследованиях по поэтике, о проблеме художественного слова в различных литературных школах. В беседе не обошли стороной и работу С. Есенина над поэмой «Пугачев». Это позволило им поговорить о «Слове о полку Игореве», так как первоначальное название поэмы С. Есенина «Поэма о великом походе Емельяна Пугачева» уже напоминало о древнерусском памятнике, который оба великолепно знали. С. Есенин в 1917 году предпринял попытку вольного переложения «Слова о полку Игореве» в диалектных терминах (67). В.Н. Розанов записал мнение С. Есенина о влиянии древнерусского памятника на его творчество «Как-то разговор зашел о влияниях и о любимых авторах. – Знаете ли вы, какое произведение, - сказал Есенин, - произвело на меня необычайное впечатление? «Слово о полку Игореве». Я познакомился с ним очень рано и был совершенно ошеломлен им, ходил как помешанный. Какая образность! Какой язык!» (9, с.441).

С. Есенин неоднократно подчеркивал значимость древнерусского памятника в создании образности поэтического слова. «Через строго вычитанную сумму образов, - писал С. Есенин в «Ключах Марии», - «соловьем скакаше по древу мысленну», наш Боян рассказывает, так же как и Гомер, целую эпопею о своем отношении к творческому слову. Мы видим, что у него внутри есть целая наука как в отношении к себе, так и в отношении к миру. Сам он может взлететь соколом под облаки, в море сплеснуть щукою, в поле проскакать оленем, но мир для него есть вечное неколеблемое древо, на ветвях которого растут плоды дум и образов» (V, 128).

Отъезд из Самары

До

7 или 8мая

1921 года

Во время пребывания в Самаре свободное передвижение С. Есенина в течение почти 10-ти суток было ограничено территорией железнодорожного вокзала и привокзальной площади из-за его «вагонной жизни» и постоянного ожидания незапланированного отъезда. «Вот так сутки, другие, третьи, четвертые, пятые, шестые едем, едем, а оглянешься в окно, как заколдованное место – проклятая Самара,»— писал С. Есенин в Москву (VI, 121). Местная печать никак не отметила приезд поэта, тем более, что он был незапланированным. Контактов с самарскими поэтами, литераторами, за исключением встречи с С.Д. Балухатым и литературного вечера в Клубе железнодорожников, не было. Отъезд С. Есенина из Саратова определяется с учетом лимита времени, необходимого на дорогу до Ташкента, куда поезд прибыл 12-13 мая 1921 года.

Все свободное время С. Есенин работал над поэмой «Пугачев».

C. Есенину пришлось не только преодолевать устоявшиеся стереотипы о жанре и сюжете пьесы, но и по-новому использовать языковые возможности при художественной характеристике образов. Конечно, герои «Пугачева» говорят не тем языком, на котором общались русские в ХVIII веке, но ведь и пьеса должна читаться современниками Есенина, для которых язык пугачевского времени, если к нему обратиться в угоду исторической правде, будет непонятен. Нужно было найти такие слова-образы, которые позволяли бы современному читателю глубоко сопереживать вместе с героями поэмы. Неудивительно, что отдельные строки «Пугачева» в рукописи имеют до двадцати вариантов, а общее их количество по объему вчетверо превышают печатный текст пьесы.

Есенин постоянно испытывал творческие муки в поисках нужного слова для образного повествования. В «Пугачеве» встречается много слов-образов, а также выразительных сравнений при описании самых обычных явлений природы. В тексте , например, рассвет уподоблен клещам, звезды – зубам, темное небо – пасти, луна – колоколу, месяц – ягненку кудрявому и т.д. Эти образы были понятны и художественно выразительны. Поэт был убежден, что те, кто будет считать подобные слова-образы искусственными, могут показать свою поэтическую безграмотность, хотя и таких ценителей поэзии в то время было немало. . «Наше современное поколение не имеет представления о тайне этих образов,- писал С. Есенин в «Ключах Марии». – В русской литературе за последнее время произошло невероятнейшее отупление. То, что было выжато и изъедено вплоть до корок рядом предыдущих столетий, теперь собирается по кусочкам, как открытие. Художники наши уже несколько десятков лет подряд живут совершенно без всякой внутренней грамотности» (V, 206).

Раскрыть образное богатство русского языка стремились многие мастера слова, в том числе А. Блок и Н. Клюев, которых Есенин считал своими учителями. Во время работы над поэмой «Пугачев» их произведения стали оцениваться Есениным по-иному. В письме критику и литературоведу Р.В. Иванову-Разумнику Есенин откровенничал: « Я даже Вам в том письме не все сказал, по-моему, Клюев совсем стал плохой поэт, так же как и Блок. Я не хочу этим Вам сказать, что они очень малы по своему внутреннему содержанию. Как раз нет. Блок, конечно, не гениальная фигура, а Клюев, как некогда пришибленный им, не сумел отойти от его голландского романтизма. Но все-таки они, конечно, значат много. Пусть Блок по недоразумению русский, а Клюев поет Россию по книжным летописям и ложной ее зарисовке всех приходимцев, в этом они, конечно, кое-что сделали. Сделали до некоторой степени даже оригинально. Я не люблю их, главным образом, как мастеров в нашем языке. Блок – поэт бесформенный. Клюев тоже. У них нет почти никакой фигуральности нашего языка. У Клюева они очень мелкие («черница-темь сядет с пяльцами под окошко шить златны воздухи», «Зой ку-ку загозье, гомон с гремью ширгунцами вешает на сучья», «туча – ель, а солнце – белка с раззолоченным хвостом» и т.д.). А Блок исключительно чувствует только простое слово по Гоголю, что «слово есть знак, которым человек человеку передает то, что им поймано в явлении внутреннем или внешнем» (VI, 122-123).

Желание добиваться выразительности художественного образа подтолкнуло Есенина на пересмотр собственного мнения о роли просторечных и диалектных слов в поэтических текстах. В начале своего творческого пути он часто использовал диалектные слова, которые многим читателям были непонятны. За это рецензенты его справедливо критиковали. При переиздании Есенин внес в стихотворения поправки, заменяя некоторые диалектные и просторечные слова и выражения. Поэтому было оправданным его замечания в адрес Клюева, который в своих лирических произведениях использовал диалектные слова, смысл которых был понятен ограниченному кругу людей. Мало кто знает, что в северных говорах слово «зой» обозначает гул, шум множества насекомых, а «загозье» образовано от «загозынька» в значение кукушка, таким образом «загозий» - это кукушечий, наконец, «шаргунцы» употреблены в значении бубенчики, погремушки. Так писал Н. Клюев в 1915 году в стихотворении «Беседный наигрыш, стих доброписный». Есенин хорошо помнил эти строки, цитируя их в письме.

Не зря С. Есенин использует для характеристики своих собратьев по перу неологизм «приходимец», образованный соединением слов «проходимец» и «пришлый».По его мнению, такие «приходимцы» на русский язык смотрят как бы со стороны, не стараясь добраться до глубинных пластов. В статье «Ключи Марии» С. Есенин доказывал, что русский язык по своей природе красочен и выразителен, в нем скрыта глубокая образность, которая позволяла с древнейших времен русским понимать природу как живое явление. Эту неразрывную связь слова с жизнью поэт подчеркивал часто, упрекая имажинистов: «Собратьям моим кажется, что искусство существует только как искусство. Вне всяких влияний жизни и ее уклада. (…) Каждый шаг словесного образа делается так же, как узловая завязь самой природы» (V, с. 201).

Бузулук и Чаган

До

9 мая

1921 года

Поезд, к которому прицепили специальный вагон Г. Колобова, совершил вынужденную остановку в Бузулуке, уездном городе, расположенном в 166 верстах от города Самара при впадении речки Бузулук в реку Самара. Город интересовал С. Есенина в связи с работой над поэмой «Пугачев». Часть повстанческих сил Пугачева первоначально находилась в Бузулукской крепости для сбора продовольствия и фуража. Атаман Илья Арапов, сподвижник Емельяна Пугачева, неплохо справлялся со своими обязанностями. Зимой 1773 года в Бузулуке был зачитан манифест Пугачева, согласно которому атаману Арапову предстояло двинуться к городу Самара по Самарской линии от Бузулука. Но этого не произошло, так как правительственные войска освободили город. В 1775 году была предпринята неудачная попытка захвата повстанцами Бузулука. С. Есенину были знакомы и другие исторические факты осады крепости, об отношении горожан к восставшим, но при работе над текстом он не включил в «Пугачев» сведения об атамане Арапове, а географическое название Бузулук в поэме не встречается.

«Весной 1921 года станция была забита поездами,- вспоминал Павел Ануфриевич Касютин, начальник связи железнодорожного вокзала Бузулук в 20-е годы. - К нам на телеграф, на второй этаж, пришел мужчина и потребовал отбить телеграмму в Москву в Наркомпуть, показывая свои бумаги, что они едут в командировку в Среднюю Азию, а их почти на каждой станции, в том числе и у нас в Бузулуке, держат по несколько суток. А пришел он, наверное, от начальника станции. Я им (а он приходил еще с одним своим спутником) пояснил, что не могу предоставить права отправить телеграмму с ведомственного телеграфа, а пусть идут в город. Ходили они или нет, не знаю, но фамилию я запомнил хорошо. Еще он сообщил, что он поэт, говорили о многом, но одно врезалось в мою память. Есенин спросил: «А где Чаган и можно ли туда доехать?» Мы ему показали из окна второго этажа на идущий от Бузулука до Уральска большак. А вот зачем он спрашивал о Чагане, я до сих пор не знаю» (20).

Географическое название Чаган было хорошо известно поэту. В самом начале поэмы «Пугачев» Емельян спрашивает: «Ты ли, ты ли, разбойный Чаган, Приютил дикарей и оборванцев?» Название Чаган у Есенина ассоциировалось с границей, за которой начинается незнакомая ему Азия. В одном из первых вариантов рассказа о бегстве калмыков на восток, поэт назвал Чаган конечным пунктом: «Из самарских степей за Чаган», но в дальнейшем заменил топоним Чаган на географическое название Иргис И это было логично. Река Чаган протекала недалеко от обжитых мест, а Иргис была в далекой Тургайской степи. По рассказам кочевников, река Иргис течет то непрерывно, то плесами, образуя попутно небольшие озера. В верхнем течении реки вода пресная, а потом от солончаков меняет вкус. Дальше за рекой Иргис начинается бесконечная Азия.

Есенину было известно, что там, где широкое устье Чагана бурлит и впадает в реку Яик (так в старину называли реку Урал), находилась крепость Яицкий городок. Здесь произошло крупное сражение восставших казаков с регулярными правительственными войсками. С.Есенин читал в историческом исследовании Н.Ф. Дубровина, что после тяжелого и неудачного для восставших боя с правительственными войсками 3-4 июня 1772 года в 70 верстах от Яицкого городка, 5 июня казаки, опасаясь подкрепления неприятеля, решили переправиться через реку Чаган, чтобы уйти в надежные и безопасные места. Но регулярные войска сумели занять мост через речку , отрезали путь к отступлению и переловили многих беглецов. Отсутствие пушек у пугачевцев не позволило им одержать победу. Именно по этой причине в поэме Караваев объясняет исход неудачного боя:

И если б они у нас были,

То московские полки

Нас не бросали, как рыб, в Чаган.

В черновых набросках первоначально Есенин записал: «Нашей кровью не окрасили бы Чаган», но такое описание его не удовлетворило. Стал рассматривать вариант «Нашими телами не запрудили бы Чаган», но и он не получил авторского одобрения. Слишком натуралистично описывалось событие, а нужна была художественная зарисовка, поэтому в окончательном варианте и появилось сравнение разбитых повстанцев с рыбами.

После Самары С. Есенин сталкивался с многочисленными названиями железнодорожных станций, городов, небольших селений, рек. Некоторые были использованы в поэме. Почти все географические названия в «Пугачеве» были исторически реальными, не вымышленными. Их перечисление создает впечатление масштабности пугачевского восстания. В черновиках и основном тексте поэмы упомянуты 26 имен городов и 15 названий рек и морей, которые встречаются в исторических документах о восстании казаков. Изредка в перечень географических названий поэмы «Пугачев» вклинивались топонимы, которые появились значительно позже описываемых в поэме событий, но не всякий читатель мог обнаружить это несоответствие. В III главе атаман Чумаков объявляет, что «калмыки и башкиры удрали к Аральску в Азию». В действительности же городок Аральск возник в 1905 году во время строительства железной дороги Оренбург-Ташкент. Скорее всего, Есенину название запомнилось как отдаленный ориентир, напоминающий о большом внутреннем Аральском море на азиатских просторах.

Не было и исторического топонима Кокшайск, который упоминается в «Пугачеве». Есенин творчески использовал существовавший до революции топоним Царевококшайск, употребив его без первой части «царево», так как время было иное, да и сам город в 1921 году назывался Краснококшайск. Упомянул же его поэт в связи с тем, что здесь был конечный пункт железнодорожной ветки Московско-Казанского направления, указывающий на северные границы территории восстания Пугачева. Поэт остановился на усеченном названии Кокшайск, что органично вписывалось и в текст поэмы и в систему реальных топонимов (21).

Необычна история встречающегося в «Пугачеве» географического названия Джигильды. Придумать Есенин его не мог, но и на географических картах такого названия нет. Тюркское происхождение данного топонима очевидно. Известна железнодорожная станция Джилга, знакомо название горной цепи Джигертау и имя реки Джангильды, впадающей в реку Урал. Есенин эти названия мог услышать в разговорах или повстречал в каком-нибудь справочнике, историческом документе. Поэта привлекло необычное звучание топонима, хотя не исключается и свободная орфографическая запись услышанного географического названия. В поэме Есенин остановился на названии Джигильды для обозначения одной из крайних точек описываемой местности. Емельян Пугачев в четвертой главе говорит:

От песков Джигильды до Алатыря

Эта весть о том,

Что какой-то жестокий поводырь

Мертвую тень императора

Ведет на российскую ширь

Оренбургские встречи

До

10 мая

1921 года

Следующая остановка поезда была в Оренбурге. В городе более заметны последствия гражданской войны. Время было голодное и холодное. Не хватало продовольствия для населения, не было дров, угля для отопления, свирепствовала эпидемия холеры. На заборах висели желтые листки бумаги с приказом о борьбе с эпидемией. На такой же желтой бумаге печатались и местные газеты «Степная правда» и «Коммунар» В санитарной части Первой Армии издавались небольшим тиражом журналы «Красные зори» и «Санпросвет». В городе действовал кружок пролетарских писателей, который до 1920 года возглавлял П.И. Заякин-Уральский (22). По тем же причинам, что и в Самаре, Есенин не имел возможности официально встретиться с местными поэтами. Поезд мог отправиться в сторону Ташкента в любое время.

На вокзале С. Есенин познакомился с местным художником-краеведом Максимовым В.И. (1894-1958) и художником Кудашевым Н.В. (1889-1968). Они предложили совершить небольшую экскурсию по городу, не уходя далеко от территории железнодорожной станции. Походили по центральной Советской улице, которая до революции назвалась Николаевской, постояли у здания, где останавливался во время своего путешествия по пугачевским местам А.С. Пушкин. Дом был в запущенном состоянии, у властей до него руки не доходили. Доехали на извозчике до Форштадта, казачьего пригорода Оренбурга. В доме Н. Кудашева на улице Карла Маркса, состоялась беседа. Хозяин показал гостю свои художественные зарисовки местных достопримечательностей, в основном пейзажи. Сергей Есенин оставил Н. Кудашеву автограф своего стихотворения, написав на куске ватмана, на котором хозяин дома рисовал акварели (автограф не сохранился). Прощаясь с новыми знакомыми, Есенин стал говорить, что Русь распространилась только до Самары, а дальше уже было азиатское небо, всюду простираются чужие нерусские края. Немного охмелев, стал рассуждать о смысле жизни, о ее скоротечности, о стремлении быстрее делать добрые дела. Когда узнал, что Кудашев Н.В. высаживал в степи семена деревьев, чтобы в будущем на этом месте зашумела роща, Есенин похвалил инициативу и даже пообещал написать на эту тему стихотворение. Но нужно было спешить на вокзал, так как перспектива отстать от своих московских друзей не очень-то прельщала Есенина (23).

Во время небольшого застолья и знакомства с городом С. Есенин пытался уточнить некоторые исторические сведения о восстании Пугачева. Не скрывал, что работает над произведением о крестьянском освободительном движении. О многих интересных событиях из истории края рассказал В.И. Максимов. Во времена Пугачева крепость Оренбург имела овальную форму, была окружена крепостным валом высотой более 3,5 метра и рвом такой же глубины. На валу имелось 10 бастионов и два полубастиона для пушек. Четверо ворот вели из города в разные стороны – Яицкие, Самарские (Чернореченские), Сакмарские и Орские. Оренбург был очень необходим Пугачеву. Захватив город, можно было продвигаться дальше на Москву, пополнив вооружение и набрав новых борцов. Но взять город не удалось, хотя у Пугачева было 3 тысячи человек, 20 орудий и 10 бочек пороха. Все атаки на крепость в октябрьские и ноябрьские холодные дни были неудачными, а когда на помощь осажденному Оренбургу пришли новые правительственные отряды, восставшим ничего не оставалось делать, как снять осаду и отойти от города.

Сергей Есенин очень хотел добраться до Бердска, где была во время крестьянского восстания ставка Емельяна Пугачева, но это невозможно было осуществить из-за ограниченности времени. Его повезли поближе к реке Урал, показали полуразрушенную Георгиевскую церковь, с которой пугачевцы обстреливали Оренбург из пушек. Когда стало не хватать картечи, то решили пушки заряжать пятаками. Из поколения в поколение передавали горожане легенду о том, что во время такого обстрела дети бегали по улицам осажденного города и собирали медные гроши. Забавный, конечно, случай, но Есенин не обратил на него внимания и не использовал в поэме.

Уральский каторжник

До

13 мая

1921 года

В поэме «Пугачев» несколько раз говорится об осаде Оренбурга, при этом заметная роль отводилась Хлопуше, одному из сподвижников Емельяна Пугачева

Личность Хлопуши вызывала большой интерес у Есенина. Ему посвящена полностью пятая глава поэмы, озаглавленная «Уральский каторжник». С. Есенин создавал не исторический портрет повстанца, а художественный образ, поэтому в поэме переплетаются вымышленные характеристики героя с реальными фактами его биографии. В отличие от других героев в поэме приводятся различные биографические сведения о Хлопуше до его прихода к Пугачеву. С. Есенин хорошо знал подлинную жизнь Хлопуши, насыщенную событиями, описание которых хватило бы не только для небольшой главы, но и для отдельной повести или романа.

Мало кто из участников пугачевского восстания знал истинную биографию Хлопуши. В поэме этот главный герой назван не по имени и фамилии, а только по прозвищу. Почему его прозвали Хлопушей? Каторжник и сам не мог толком объяснить. Возможно, что это прозвище дали ему, когда он работал извозчиком и любил сильно хлопать кнутом. Не исключено, что произошло прозвище от слова «хлопуша» в значении «враль, хвастун», так как Хлопуша любил на судебных процессах, а их было в его жизни несколько, врать, давать лживые показания.

Настоящее имя Хлопуши было Афанасий Тимофеевич Соколов. Родился в 1714 году в селе Мошкович Тверской губернии, числился крестьянином вотчины архиерея Митрофана. Отпросился на жительство в Москву, где стал работать извозчиком. Познакомился с двумя солдатами Коломенского полка и вместе с ними участвовал в краже серебряных вещей, но все были арестованы. При допросе назвался беглым солдатом Черниговского полка. В наказание Хлопушу прогнали сквозь строй в тысячу солдат шесть раз, а затем отослали служить в военную команду. При первой же оказии он сбежал обратно в Тверскую губернию, где жил и работал под своим настоящим именем три года. Однажды в городе Торжок выменял лошадь для домашнего хозяйства, но оказалось, что ему продали ворованную. Никаких оправданий суд не принял во внимание, Хлопуша был нещадно бит кнутом и сослан в Оренбургскую губернию на жительство. Поселился в Бердинской слободе, недалеко от Оренбурга. Стал обзаводиться хозяйством, женился, через год родился сын. Со временем перешел работать на Покровский медный завод графа А.И. Шувалова. Однажды узнал, что с Ирбитской ярмарки едут татарские купцы с товаром и деньгами. Упустить такой случай обогащения Хлопуша не мог. Уговорил в помощники двух крестьян и совершил ограбление, но был опять схвачен. За кражу его не только избили кнутом, но вырвали ноздри и поставили на лице воровское клеймо. Сослали на каторжные работы в Тобольск, но и оттуда Хлопуша сбежал. Был пойман, бит вновь кнутом, закован в кандалы и посажен в тюрьму Оренбургской крепости.

И вот человек с такой биографией неожиданно появляется среди мятежников, настоятельно требуя встречи с Пугачевым:

Слава ему! Пусть он даже не Петр,

Чернь его любит за буйство и удаль (…)

Проведите, проведите меня к нему,

Я хочу видеть этого человека.

Когда Хлопушу в первый раз привели к Пугачеву, то Емельян, рассматривая изуродованное лицо каторжника, не удержался от шутливого вопроса: «Разве лучше тебя некого было губернатору послать?». Но через короткое время Хлопуша будет выделяться не только своим изуродованным лицом. Он станет одним из надежных и инициативных соратников Емельяна Пугачева. Хлопуша пройдет строгую проверку. За него поручится казак Михаил Шагаев, который сидел в Оренбургской тюрьме как участник восстания яицких казаков 1772 года и в тюрьме знал Хлопушу. Пугачев стал полностью доверять Хлопуше, предложил ему офицерский чин, от которого беглый каторжник отказался, ссылаясь на свою неграмотность.

Есенин знал, что Хлопуша прибыл в ставку Пугачева 2 октября 1773 года, поздней холодной осенью, когда наступила плохая предзимняя погода, на что указывали историки. Этот период времени отражается и в поэме. В своем объяснении пугачевцам, которые его задержали, Хлопуша говорит, что «тучи с севра сыпались каменной грудой», а «ветер волосы мои, как солому трепал и цепями дождя обмолачивал».

Есенин не стремился строго придерживаться достоверных фактов биографии Хлопуши. Сравнение черновиков поэмы и окончательного текста свидетельствует о желании поэта художественно усилить отрицательную характеристику каторжника. В первом варианте поэт записал: «Оренбургский губернатор подарил стране отчаянного негодяя и жулика Хлопушу». Не понравилось. При чем здесь оренбургский губернатор, который встретился с Хлопушей случайно? Не лучше ли записать в форме риторического вопроса: «Неужели вы не слышали в этой стране про отчаянного негодяя и жулика Хлопушу?» Но у кого и зачем спрашивать? Кому какое дело до его прошлого? В окончательном варианте на вопросы атамана Зарубина: - «Кто ты? Кто! Мы не знаем тебя! Что тебе нужно в нашем лагере…» - Хлопуша рассказывает о себе:

Ах, давно, знать, забыли в этой стране

Про отчаянного негодяя и жулика Хлопушу …

Был я каторжник и арестант,

Был убийца и фальшивомонетчик.

Есенин в поэме приписал каторжнику поступки, которые реальный Хлопуша не совершал. Он никогда не обвинялся в убийстве и тем более не был фальшивомонетчиком. Но эмоциональная выразительность художественного образа Хлопуши за счет дополнительных характеристик усиливалась.

Примечательно, что описание в «Пугачеве» подлинной цели прибытия Хлопуши в лагерь восставших отличается от достоверно известного факта. Совпадение было только в том, что как в реальной жизни, так и в художественном повествовании Хлопушу к Емельяну Пугачеву направил оренбургский губернатор Иван Андреевич Рейнсдорп, получивший среди современников характеристику человека недалекого и трусливого военачальника. Из исторических документов известно, что губернатор направил Хлопушу в отряды Пугачева с увещевательными манифестами, в которых разоблачался самозванец, выдававший себя за лжеимператора Петра.

- Я посылаю тебя, Хлопуша, на службу, - инструктировал каторжника губернатор, обещая при удачном завершении оплатить услуги деньгами. –Возьми ты четыре указа и поезжай в толпу Пугачева. Один отдай яицким казакам, другой – илецким, третий – оренбургским, а четвертый – самому Пугачеву. Рассказывай всем, что он не государь: и если подберешь партию, то постарайся увезти Пугачева в Оренбург (24).

В этом историческом рассказе нет интриги, нет остроты повествования. В поэме С. Есенин предполагал показать каторжника не как агитатора, а как убийцу. Конечно, Хлопуша в реальности никогда не был убийцей, но ведь и Пушкин бросил в его адрес упрек, что каторжник повинен в пролитой христианской крови. Есенин решает в поэме по иному рассказать о поручении оренбургского губернатора. Хлопуша должен был проникнуть в лагерь восставших казаков и убить Пугачева. В поэме об этом рассказывает сам уральский каторжник:

Вдруг… три ночи назад… губернатор Рейнсдорп,

Как сорвавшийся лист,

Влетел ко мне в камеру…

«Слушай, каторжник!

(Так он сказал.)

Лишь тебе одному поверю я.

Там в ковыльных просторах ревет гроза,

От которой дрожит вся империя,

Там какой-то пройдоха, мошенник и вор

Вздумал вздыбить Россию ордой грабителей,

И дворянские головы сечет топор –

Как березовые купола

В лесной обители.

Ты, конечно, сумеешь всадить в него нож?

(Так он сказал, так он сказал мне.)

Вот за эту услугу ты свободу найдешь

И в карманах зазвякает серебро, а не камни».

Хлопуша проявил себя во время восстания хорошим организатором. По поручению Пугачева он отправляется на Авзяно-Петровский завод, принадлежавший промышленникам Демидовым, где провел агитационную работу и вернулся с шестью пушками, бочками пороха и отрядом в пятьсот рабочих, что было хорошей поддержкой для осаждавших Оренбург казаков. Эта инициатива Пугачева нашла иное отражение в поэме, С. Есенин полностью приписал ее Хлопуше, который говорит:

Знаю я, за Сакмарой рабочие

Для помещиков пушки льют,

Там найдется и порох, и ядра,

И наводчиков зоркая рать.

В поэме С. Есенин показал Хлопушу талантливым военачальником. И это не было художественным вымыслом, а соответствовало реальным фактам. Во время пугачевского восстания Хлопуша нередко показывал такие полководческие качества, которые не могли проявить некоторые царские генералы и полковники. Хлопуша сумел организовывать успешно атаки на города и крепости, командуя только что организованными отрядами из казаков и крестьян, умело использовал в сражениях артиллерию.

Есенин в поэме называет Хлопушу непосредственным организатором осады Оренбурга. Атаман Зарубин сообщает, что «Оренбург, осажденный Хлопушей, ест лягушек, мышей и крыс». Если же обратиться к историческим источникам, то выясняется, что участие Хлопуши в руководстве осадой крепости было не столь значительным. Он обеспечивал восставших оружием, организовывал новые отряды повстанцев, но именно эти его действия давали ему повод бахвалиться перед другими атаманами:

Сердце радо в пурге расколоться,

Оттого, что без Хлопуши

Вам не взять Оренбург

Даже с сотней лихих полководцев.

Как известно, осада Оренбурга была неудачной для восставших, но читатель поэмы вряд ли будет обращать внимание на роль Хлопуши и определять меру его вины. . Он запоминается преданным Пугачеву соратником, храбрым воином и борцом за свободу, хотя в повествовании автором представлен как каторжник, вор, убийца и фальшивомонетчик.

От Оренбурга до Ташкента

До

13 мая

1921 года

Железная дорога от Оренбурга до Ташкента была построена в начале ХХ века. Императору Николаю П было представлено для утверждения два проекта. Первый вариант предусматривал строительство железнодорожных путей от Александров-Гая до Чарджоу, а второй – от Оренбурга до Ташкента. Император 4 апреля 1900 года написал резолюцию: «Предпочитаю в настоящую минуту направление Оренбург-Ташкент». Железную дорогу начали строить осенью 1900 года с двух сторон через Илецк, Актюбинск, Казалинск, Перовск и Туркестан. Строительство продолжалось до 1906 года. Поезда стали передвигаться в сторону Ташкента, минуя многие вновь построенные железнодорожные станции, по кратчайшей железнодорожной линии от Самары до Ташкента..

От Оренбурга железнодорожный путь прокладывали по безлюдным местам со скудной растительностью, безводностью и знойным солнцем. К поездам на станциях приезжали степные кочевники. Они пытались что-нибудь выменять, предлагая мясо, шкуры зверей, живых баранов, верблюжье молоко. Громко кричали на своем языке. Между станциями, а также за полустанками, в степи, видны были юрты, в которых жили киргизы. Так обобщенно россияне называли в то время всех степных кочевников. Изредка встречались родовые мусульманские кладбища с необычными для европейца кладбищенскими строениями.

В поэме «Пугачев» этнографические наблюдения С. Есенина нашли отражение в речи русских казаков, рассказывающих о степи, о кочевниках, их быте и обычаях. В тексте встречается выражения: «рев верблюдов сливался с блеянием коз», «не кибитки ль киргиз-стога?», «бараньи костры среди юрт», «кочевнический пересвист», «с солончаковых плесов потянулись в золото степей». Подобные образные зарисовки увиденного позволило Есенину передать общее впечатление о далекой Азии. Примечателен монолог Емельяна Пугачева о неизвестной Азии. Вряд ли мог так говорить в ХVIII веке неграмотный руководитель крестьянского восстания, который никогда не был в азиатских краях. Скорее всего, это было собственное есенинское мнение:

О Азия, Азия! Голубая страна,

Обсыпанная солью, песком и известкой.

Там так медленно по небу идет луна,

Поскрипывая колесами, как киргиз с повозкой…

Не с того ли так свищут монгольские орды

Всем тем диким и злым, что сидит в человеке?

Уж давно я, давно я скрывал тоску

Перебраться туда, к их кочующим станам,

Чтоб разящими волнами их сверкающих скул

Стать к преддверьям России как тень Тамерлана.…

Но как в европейской России, так и в азиатских местах на железнодорожных станциях до самого Ташкента толпились изможденные, озабоченные, неряшливо одетые люди, стремящиеся любым способом добраться до столицы Туркестана. Эти сцены наблюдал и описал А. Неверов: «На станции горели фонари бледным светом. В темноте копошились люди. Двигались огромными толпами, толкая друг друга, тонули в криках, в тонких голосах плачущих ребятишек. Лежали стадами, плакали, молились, ругались голодные мужики. Точно совы безглазые тыкались бабы с закутанными головами, с растрепанными головами. Тащили ребят на руках, тащили ребят, привязанных к спине, тащили ребят, уцепившихся за подол. Словно овцы изморенные падали бабы около колес вагонных, кидали ребятишек на тонкие застывшие рельсы. Щенками брошенными валялись ребята: и голые, и завернутые в тряпки, и охрипшие, тихо пикающие, и громкоголосые, отгоняющие смерть неистовым криком». (19, с. 242). Мрачная картина действительности. И так на каждой станции, на каждом разъезде. «По вагонам, по вагонным крышам ходили солдаты с ружьями, - писал А. Неверов.- сбрасывали мешки, гнали мужиков с бабами, требовали документы. Мужики бегали за солдатами, покорно трясли головами без шапок. Охваченные тупым отчаянием, снова лезли на буфера, с буферов на крыши, опять сбрасывались вниз и опять по-бычьи, с молчаливым упрямством заходили с хвоста, с головы поездных вагонов» (19, с. 255).

И все это ради хлеба, ради своего будущего. В чем вина этих людей? Разве у них на родине в полях раньше не убирали хороший урожай, не заполняли закрома зерном? Ведь раньше обеспечивали хлебом не только себя, но и продавали зерно в достаточном количестве. Почему это случилось в последние годы? Неужели во всем виноваты только природные условия? Такие вопросы витали, но на них не было ответа. Опасно было называть истинных виновников навалившегося несчастья, все старались списать на неурожай. Потом и кровью добивались урожая земледельцы, а их беспощадно грабили те, кто к этому урожаю никакого отношения не имел. Хлеб - это жизнь, это составная часть человеческого бытия. С хлебом нужно обращаться, как с живым существом, а не безжалостно и бездушно резать пшеничные и ржаные колосья как головы лебедей, а затем связанные снопы избивать при молотьбе цепями, перемалывать зерно в мельничных жерновах. Свою любовь к труду земледельца, тревогу о тяжелой судьбе хлеба Есенин выразил в стихотворении «Песня о хлебе», напечатанном в сборнике «Звездный бык» в начале 1921 года, на которое критики обратили внимание. В стихотворении не только прослеживается путь хлеба от начала уборки урожая до приготовленного и поставленного на обеденный стол пышного каравая, но и указываются виновники навалившегося на российскую землю голода. Виновата не природная стихия! Голод был результатом преступной, хорошо спланированной деятельности имеющих власть «шарлатанов, убийц и злодеев». И сейчас, по пути в Туркестан, глядя на обездоленных , покинувших не по своей воле родные края, вновь и вновь вспоминал поэт «Песнь о хлебе»:

Вот она суровая жестокость,

Где весь смысл страдания людей.

Режет серп тяжелые колосья,

Как под горло режут лебедей.

Наше поле издавна знакомо

С августовской дрожью поутру.

Перевязана в снопы солома,

Каждый сноп лежит, как желтый труп.

На телегах, как на катафалках,

Их везут в могильный склеп – овин.

Словно дьякон, на кобылу гаркнув,

Чтит возница погребальный чин.

А потом их бережно, без злости,

Головами стелют по земле

И цепами маленькие кости

Выбивают из худых телес.

Никому и в голову не встанет,

Что солома – это тоже плоть.

Людоедке-мельнице – зубами

В рот суют те кости обмолоть.

И из мелева заквашивая тесто,

Выпекают груды вскусных яств…

Вот тогда-то входит яд белесый

В жбан желудка яйца злобы класть.

Все побои ржи в припек окрасив,

Грубость жнущих сжав в духмяный сок,

Он вкушающим соломенное мясо

Отравляет жернова кишок.

И свистят по всей стране, как осень,

Шарлатан, убийца и злодей…

Оттого что режет серп колосья,

Как под горло режут лебедей

В раздумье о тяжелой доле крестьянства С. Есенин сделал на черновых листах рукописи поэмы «Пугачев» небольшие зарисовки, хотя рисовал он крайне редко.. Так появился рисунок с подписью «Колосья» в набросках к главе под названием «Ветер качает рожь». Этот же набросок поэт повторил в другом месте рукописи еще раз, подписав «Рожь».

Встреча с А. Ширяевцем

13 мая

1921 года

13 мая 1921 года Сергей Есенин приехал в Ташкент, столицу Туркестанской Автономной Республики, входившую в то время в состав РСФСР.

Неизвестно, что чувствовал С. Есенин, когда он, подъезжая к Ташкенту, рассматривал пригородную местность. Для человека, впервые прибывавшего в столицу Туркестана, все могло показаться необычным. Вот какие впечатления были у подростка Михаила Додонова в повести А. Неверова «Ташкент – город хлебный», приехавшего из России почти в то же время, что и Есенин, но только с различными целями: «Мимо садов ехали чудные, невиданные двухколесные телеги (арбы). Сытые лошади с лентами в хвостах и гривах играли погремушками. На лошадях верхом сидели чудные, невиданные люди с обвязанными головами, а от огромных колес поднималась белая густая пыль, закрывала сады, деревья, и нельзя было ничего увидеть сквозь нее. Потом верхом на маленьких жеребятах (ишаках) ехали толстые чернобородые мужики, тоже с обвязанными головами. Сидят мужики на маленьких жеребятах, стукают жеребят по шее тоненькими палочками, а жеребята, мотая длинными ушами, идут без узды, и хвосты у них ровно телячьи. Паровоз сделал маленькую остановку. Высунулся Мишка, увидел торговцев с корзинами на головах, услыхал нерусские голоса. Из корзинок, из деревянных корыточек глянули яблоки разные и еще что-то, какие-то ягоды с черными и зелеными кистями, широкие белые лепешки. «Вот так живут!» - подумал Мишка, облизывая языком сухие, голодные губы» (19, с. 278).

Возможно, что С. Есенин мог увидеть и иную картину, но и в ней обязательно были бы представлены необычно одетые местные жители, повстречались бы те же с огромными колесами повозки, слышалась та же незнакомая для русских тюркская речь.

Когда поезд остановился на ташкентском вокзале, началась суматошная высадка пассажиров. Некоторых радостно встречали, но многие, прибывшие в Ташкент ради заработка, настороженно поглядывали по сторонам в поисках свободного места, где можно было бы присесть, осмотреться и решить, куда дальше идти. Служебный вагон, в котором ехал С. Есенин, вскоре отцепили и поставили на запасной путь.

«Приехал Есенин в Ташкент в начале мая, когда весна уже начала переходить в лето, - вспоминал В.И. Вольпин. - Приехал радостный, взволнованный, жадно на все глядел, как бы вливая в себя и пышную туркестанскую природу, необычайно синее небо, утренний вопль ишака, крик верблюда и весь тот необычный для европейца вид туземного города с его узкими улочками и безглазыми домами, с пестрой толпой и пряными запахами» (4, с. 414).

На вокзале С. Есенина встретил поэт А. Ширяевец. Они были знакомы заочно с 1915 года, обменивались письмами. О приезде московских гостей А. Ширяевец, вероятно, был предварительно оповещен, так как работал телеграфистом в городском узле связи. На встречу с другом А. Ширяевец пришел не одни, а со своей невестой Маргаритой Петровной Костеловой, которая позже вспоминала: «Помню, как я обомлела перед красавцем в новеньком сером костюме, в шляпе, вся замерла и очень хотелось потрогать его, дотронуться до живого Есенина. Я ведь работала тогда в библиотеке, много читала и хорошо знала стихи Есенина» (25, с. 96).

Ширяевец (настоящая фамилия Абрамов) Александр Васильевич (1887 – 1924) родился в селе Ширяево Симбирской губернии в крестьянской семье. «Родители из крепостных крестьян, впоследствии – мещане, - писал А. Ширяевец в автобиографии.- Отец – самоучка, мать только читала с трудом, Окончил церковно-приходскую школу в Ширяево, проучился два года в самарском городском училище , служил чернорабочим, писцом». Родители всячески поддерживали в сыне стремление к знаниям, прививали ему любовь к народному песенному творчеству. В 1905 году после смерти отца А. Ширяевец с матерью уезжают в Среднюю Азию, спасаясь от нищеты и бесправия. Стал служить в почтово-телеграфном ведомстве Туркестана, вынужден был жить в городах Коканд, Чарджоу, Бухара, Ташкент. Это позволило ему не только хорошо узнать жизнь русских переселенцев, взаимоотношения среди чиновничества туркестанского губернаторства, но и поближе познакомиться с неизвестным для него бытом местных жителей. Писал лирические и прозаические произведения, публикуя их в местной и центральной периодической печати. «Живу сейчас среди казенной обстановки, людей «в футлярах», - писал А. Ширяевец в 1913 году друзьям в Москву,- под гнетом бесчисленных грозных циркуляров, не допускающих за человеком никаких человеческих прав. Но никакие циркуляры не вытравляют из меня любви к литературе вообще и поэзии в частности – только этим и дышу». Свои переживания отразил в неопубликованном цикле стихов «Почтово-телеграфные мотивы». Стихи подписывал А. Ширяевец, а очерковые зарисовки и фельетоны из местной жизни публиковал под псевдонимом А. Симбирский. В 1911 году в Ташкенте в коллективном сборнике «Стихи» А. Ширяевец был представлен циклом «Ранние сумерки. Стихи и песни». Заочно стал членом Суриковского литературно-музыкального кружка писателей-самоучек в Москве, занятия которого в это же время стал посещать и С. Есенин. Постепенно получает признание в далекой России. В 1912-1916 годах лирические произведения А. Ширяевца публикуют столичные журналы «Весь мир», «Огонек», «Ежемесячный журнал» и др. В 1915 году в журнале «Друг народа», который издавался Суриковским кружком, были опубликованы стихи С. Есенина «Узоры» и «Хоровод» А. Ширяевца. «Александр Васильевич! Приветствую Вас за стихи Ширяевца, - восторженно писал С. Есенин из Москвы 21 января 1915 года, - Я рад, что мое стихотворение помещено вместе с Вашим. Я давно знаю Вас из ежемесячника и по 2 номеру «Весь мир». Стихи Ваши стоят на одинаковом достоинстве стихов Сергея Клычкова, Алексея Липецкого и Рославлева. Хотя Ваша стадия от них далека. Есть у них красивые подделки под подобные тона, но это все не то. Извините за откровенность, но я Вас полюбил с первого же мной прочитанного стихотворения. Моих стихов в Чарджуе Вы не могли встречать, да потом я только вот в это время еще выступаю. Московские редакции обойдены мной успешно. В ежемесячнике я тоже скоро наверное появлюсь». (VI, 61). Д.Семеновский в январе 1915 года был свидетелем, как С.Есенин после чтения в «Ежемесячном журнале» очень ярких и удалых стихов А. Ширяевца, в которых говорилось о катании на коньках, на санках, о румяных щеках и сахарных сугробах, с восхищением говорил: «Какие стихи! Люблю я Ширяевца! Такой он русский, деревенский». (26) . Основная тема стихов А. Ширяевца – воспевание волжского раздолья, Жигулей, буйной силы вольнолюбивых волгарей. В дальнейшем А. Ширяевец опубликовал сборники стихотворений «Запевка» (1916), «Алые маки .Песни последних дней» (1917), «Край солнца и чимбета» (1919). В 1921 году пробует силы в драматургии. Написал пьесу «Отлетающие птицы», в которой рассказал о драматической судьбе восточной женщины, пытающейся обрести свободу Восточные мотивы отразилось в цикле поэтических произведений, посвященных Туркестану (27).

Первые знакомства

14 мая

1921 года

Железнодорожный вокзал в Ташкенте был расположен в европейской части города. Есенин с первых дней пребывания в городе окунулся в жизнь горожан и вскоре убедился, что ташкентцы не отличаются от российских соотечественников речью, одеждой, бытом, а тем более своими жилыми домами. Словно находишься не в далеком азиатском городе, а в обычном провинциальном городке России. Заметна была продуманная планировка новой европейской части Ташкента. Многие улицы были прямыми и широкими, обсаженные двумя рядами зеленых деревьев, которые еще не были покрыты летней серой пылью. Вдоль улиц протекали арыки, чистой водой которых не только поливали дворы, но и пользовались для бытовых нужд. Питьевую воду длительное время доставляли из Головачевских ключей. В некоторых местах провели водопровод, но большинство горожан в основном пили воду из колодцев или арыков. По улицам приятно было прогуливаться, так как движения транспорта практически не было, за исключением парных и одноконных извозчиков, которые доставляли желающих в любой конец города.

Есенина с Ташкентом в основном знакомил Александр Ширяевец, хорошо знавший все улицы и переулки. От вокзала они нередко добирались до Константиновского сквера, от которого радиально расходились улицы, одна из которых носила имя Пушкина. Так отметили горожане столетие со дня рождения великого русского поэта в 1899 году.

Пешком можно было дойти от вокзала до улицы Новой, где жил Ширяевец. Нужно было перейти небольшой Первушинский мост через канал Салар, выйти на улицу Жуковского, минуя винный завод с его дурманящими запахами браги, пройти по пешеходной дорожке несколько кварталов. Кроме обычных европейского типа одноэтажных домов по пути встречались необычные строения. Таков недостроенный римско-католический костел на берегу Салара. Его начали строить перед первой мировой войной. Строителями были военнопленные католики – поляки, венгры, австрийцы. Мастера изготовили статуи святых. Перед строящимся костелом словно замерли великолепные фигуры царя Давида, четырех евангелистов и большой статуи Христа, которые были сделаны из цемента, но после тщательной отделки выглядели как изваяния из песчаника. Строительство костела после революции было приостановлено. В недостроенном здании предприимчивые люди стали устраивать мастерские, склады, а на втором этаже флигеля открыли даже небольшое неблагоустроенное общежитие. Если пройти по улице Жуковского до Пушкинской, то можно увидеть небольшую протестантскую кирху, затем здание музыкального театра, строения бывшего дворянского собрания. Но это были не памятники старины, а современные постройки. В европейской части Ташкента бросающихся в глаза исторических памятников не было, так как эта часть города была относительно молодой.

А.В. Ширяевец знакомил Есенина с ташкентскими поэтами, писателями и художниками. Одним из первых, с кем повстречался гость из Москвы, был поэт Дружинин.

Павел Давидович Дружинин (1890 – 1965). родился в селе Тезиково Наровчатского уезда Пензенской губернии. Отец П. Дружинина «самоучкой» осилил грамотность и был писарем. Мать - безграмотная крестьянка. Жили в бедности. В 18 лет «зайцем» Павел уехал в Москву, где с трудом устроился дворником, а потом рабочим на кожевенном заводе. Начал писать, но первый опус «Сочинение из деревенской жизни» было возвращено из издательства «Посредник» с резолюцией «Не подходит». Подражая Кольцову, начал писать стихи. Отправил в еженедельную газету Суриковского литературного кружка «Доля бедняка», в которой и было напечатано его наивное стихотворение «К ней», напоминающее переработанную частушку. Был призван в армию. После революции П. Дружинин служил на Восточном фронте. В армейской газете публиковал фельетоны. Был переведен в 1920 году в Ташкент. Здесь же издал свою первую книгу стихов «Песни самоучки». В 1923 году после демобилизации возвращается в Москву. Автор нескольких поэтических сборников. В 1933 году в своей книге стихов «Серебряный вечер» опубликовал стихотворение «Поэт» (О, знаменитый и кудрявый…), посвященный памяти С.А. Есенина. Последняя книга П. Дружинина «Большая земля» была издана в 1960 году.

16 марта 1966 года в «Пензенской правде» П.Дружинин опубликовал воспоминания «Встречи с Есениным», в которых писал: «С Сергеем Александровичем Есениным я познакомился в Ташкенте. Произошло это знакомство, если не изменяет мне память, в 1921 году. Работал я в то время в управлении продовольственного снабжения армий Туркестанского фронта. В один из жарких ташкентских дней, сидя спиной к раскрытому окну за служебными делами, я почувствовал какое-то странное беспокойство. Такое беспокойство обычно бывает с людьми, когда на них кто-нибудь незаметно, но пристально смотрит. Оглянувшись, я увидел на тротуаре перед окном поэта Александра Ширяевца и рядом с ним незнакомого мне молодого человека в элегантном сером костюме и серой шляпе. Оба они, Ширяевец и незнакомый молодой человек, глядели на меня и улыбались, а Ширяевец делал знаки, чтобы я вышел на улицу. Любимым выражением Ширяевца, когда он встречал меня, было «Эй, Русь!»

-Эй, Русь, знакомься: Сергей Есенин, - сказал он, и его широкое круглое лицо расплылось в улыбке еще шире.

От неожиданности я даже растерялся. Сергей Есенин входил в то время в большую славу, она докатилась и до Ташкента. Стихи Есенина декламировали не только поэты, но и артисты, студенты, молодежь. Попутно с этой славой тянулась и другая – дурная слава .Однако передо мной стоял очень приятный на вид, простой, скромный паренек и с застенчивой улыбкой протягивал мне руку»( 28).

В тот же субботний день С. Есенин, А. Ширяевец, П. Дружинин присутствовали на литературном вечере ташкентского писателя С. Окова, который состоялся в Доме имени Луначарского. 13 и 14 мая 1921 года в газете «Известия», органе Центрального Комитета Коммунистической партии Туркестана и Центрального Исполнительного Комитета Советов Туркестанской Республики, было опубликовано объявление:

«ДОМ им. ЛУНАЧАРСКОГО.

В субботу 14 мая.

Литературный вечер произведений

пролетарского писателя Семена Окова

с участием автора и артистов драмы.

Вступительное слово скажет поэт

Александр Ширяевец».

Семен Оков (настоящая фамилия Овсянников) принадлежал к тем молодым пролетарским поэтам, которые воспевали свободный труд и социальные преобразования после революционных событий 1917 года. Несмотря на географическую отдаленность Туркестана от центра России, в литературном творчестве некоторых ташкентских поэтов проявлялись те же тенденции, которые были характерны для русской литературы метрополии. В газетах и журналах Туркестана перепечатывались стихотворения и поэмы москвичей, петербуржцев. Популярными были имена пролетарских поэтов В. Кириллова, М. Герасимова, входившие в литературное объединение «Кузница». С московскими пролетарскими поэтами из литературного объединения «Кузница» он был в хороших товарищеских отношениях. Вместе с М. Герасимовым, Н. Павлович, С. Клычковым написал киносценарий «Зовущие зори», дружил с В. Кирилловым, избранным в 1921 году председателем Всероссийской Ассоциации пролетарских писателей. Многие теоретические положения пролеткультовцев С. Есенин не разделял, нередко выступая с критикой, но товарищеские отношения поддерживал.

Семен Оков в 1920 году издал свой сборник стихов «Этапы», который и был представлен на поэтическом вечере. В сборник были включены стихи цикла «Туркестанские мотивы», а также стихотворения, воспевающие революционно-романтическую обстановку зарождающихся новых трудовых отношений (29).

Ташкентский поэт С. Оков в стихотворении «Бей молотом», которое он читал на вечере, попытался раскрыть душевное состояние человека-труженика, которого нельзя было отделить ни от орудий труда, ни от тяжелого, но творческого процесса:

Бей молотом! Бей молотом! Бей!

Окрашены лица пылающим жаром.

Железное плавим мы в пламени горна,

Работают руки проворно-проворно,

И вторит нам тяжко вздыхающий мех:

Э-э-эхх! Э-э-эхх!

Ничто не дается рабочему даром.

Удар за ударом!

Удар за ударом!..

Наполнены легкие чудом-угаром

Все тише, все ниже вздымаются груди…

А надо немало коммуне орудий!

А надо немало штыков-то для всех!

Э-э-эхх! Э-э-эхх!

Ничто не дается рабочему даром.

Удар за ударом!

Удар за ударом!

Бьем молотом! Бьем молотом! Бьем! (30).

Неизвестно, как отозвался С. Есенин о стихотворениях С. Окова.

О реакции С. Есенина на выступление С. Окова рассказал в воспоминаниях П. Дружинин: «Всюду, где бы я ни встречался в эти дни с Есениным, я видел перед собой светлоликого и тихого юношу с характерной есенинской прической. Он был как-то вдумчиво невозмутим. Только однажды, на вечере местного пролетарского поэта Семена Окова в Театре имени Луначарского, я видел Есенина несколько иным.

Выйдя на сцену, Оков начал рассказывать свою биографию. Мы с Есениным наблюдали из-за кулис за публикой, среди которой, нам показалось, было немало так называемых бывших людей. Когда Оков начал перечислять свою родословную и разъяснять, что он родился от бездомной нищенки, чуть ли не в хлеву, в зале послышался злой смех. Есенин вдруг потемнел лицом, сжал кулаки и полушепотом заговорил «Зачем, зачем он это делает, унижается, да еще перед кем унижается, чудак…» (28, с. 249).

Встречи на Ташкентском вокзале

До

18 мая

1921 года

Железнодорожная станция Ташкент была отделена от города каналом Салар. Кроме вокзала на территории станции находились главные мастерские, депо, большой материальный склад, нефтехранилище, приемный покой, дешевая столовая для железнодорожников, чайная. С городом станцию связывали три широких улицы: Госпитальная, Духовская и Куйлюкский проспект.

Во время пребывания в Ташкенте С. Есенин жил в служебном вагоне. Переехать к Ширяевцу не мог, так как тот сам жил в небольшой комнате с престарелой матерью. Проживание в гостинице его не привлекало. «Жил Есенин в своем вагоне,- вспоминал художник Ф.В. Лихолетов,- стоявшем где-то на дальних путях Ташкентского железнодорожного вокзала. Утром, переступая через многочисленные рельсы, вместе с Колобовым и их спутником шли на привокзальную площадь, брали извозчика и ехали в город – либо к Ширяевцу, который, по-моему, в эти дни не ходил на службу, либо сразу в какую-нибудь чайхану в Старом городе – завтракать. Иногда по дороге прихватывали и меня (я жил в одном из переулков, близ Пьян-базара, так прозвали Воскресенскую площадь)» (25, с. 75-76).

Нередко С. Есенин принимал своих новых друзей и у себя в купе. «В вагоне мне приходилось бывать, - вспоминала Е.Г. Макеева (Михайлова). - Есенинское купе всегда было в порядке, на столике лежали местные газеты и стопка бумаги, полка была застелена одеялом, на котором тоже были бумаги и книги. Помню, там лежала большая кипа сборников Есенина, которые он привез с собой и дарил потом перед отъездом» (25, с.84).

В Ташкент С.Есенин привез несколько своих поэтических сборников, изданных за последнее время. В основном это были книги, выпущенные издательством «Имажинисты», учредителем которого был сам поэт. Среди книг была переизданная «Радуница», о которой положительно отозвался рецензент в январском номере журнала «Книга и революция» за 1921 год Отпечатана книжечка была во 2-й Государственной типографии тиражом 4500 экземпляров. В этой же типографии тиражом в одну тысячу была опубликована «Трерядница», в которую вошли стихотворения «Песнь о собаке», «Я последний поэт деревни…», «Душа грустит о небесах…» и др. Третья книжечка была очень небольшая и включала на своих 12 страницах три произведения С. Есенина: «Дождик мокрый метлами чистит…», «Сорокоуст» («Трубит, трубит погибельный рог!..») и «Исповедь хулигана» («Не каждый умеет петь…»). Книжечка, вероятно, была напечатана без согласования с планом государственных издательств, поэтому на ней нет указаний ни на типографию, ни на тираж. Именно о таких изданиях писала газета «Известия ВЦИК» 14 апреля 1921 года, как раз перед отъездом С. Есенина в Туркестан. В опубликованном письме наркома просвещения А.В. Луначарского отмечалось, что «книги эти выходят нелегально, т.е. бумага и типографии достаются помимо Государственного Издательства незаконным образом. Главполитпросвет постановил расследовать и привлечь к ответственности людей, способствовавших появлению в свет и распространению этих позорных книг». С. Есенин понимал, что это резкое замечание наркома относится и к нему, поэтому не мог свободно через магазины продавать свою книгу, а старался больше дарить ее своим друзьям. Неудивительно, что первые рецензии на «Исповедь хулигана» появились в эмигрантской русскоязычной периодике, а не в отечественной.

На ташкентском вокзале происходили изредка неожиданные встречи с российскими земляками. Однажды С. Есенин увидел в красноармейской форме своего односельчанина Кузьму Цыбина, который учился вместе с Есениным в Константиновском училище на два класса старше, но был с ним в большой дружбе. Поговорить, правда, не пришлось, обменялись только приветствиями. «Вспоминаю, как он был обрадован, - рассказывал К.В. Цыбин, - когда мы с ним случайно повстречались в 1921 году на вокзале в Ташкенте. Я в то время уже около двух лет находился в рядах Красной Армии. В момент встречи я направлялся в распоряжение штаба одной из среднеазиатских бригад. Есенин, как он мне объяснил, приехал в Ташкент для выступления на литературных вечерах. Однако побеседовать нам в этот раз долго не пришлось. Когда мы с ним случайно увиделись на платформе вокзала, поезд мой уже отходил» (31).

Состоялась в Ташкенте встреча Сергея Есенина с московским писателем И.С. Рукавишниковым, который возвращался из Самарканда в Москву.

Рукавишников Иван Сергеевич (1877 – 1930) свои первые стихи опубликовал в конце ХIХ века. Известность получил изданный в 1912 году автобиографический роман И. Рукавишникова «Проклятый род» о жизни русского купечества. После Октября включился в культурно-просветительскую работу. И.С. Рукавишников разработал Устав Дворца Искусств (Федерального Союза Дворцов и Домов Искусств РСФСР), который был принят на учредительном собрании 30 декабря 1918 года и утвержден Народным комиссариатом по просвещению 12 января 1919 года (VII (2), c. 293-296). Сергей Есенин также был членом Дворца Искусств, принимал активное участие в проводимых в ней литературных мероприятиях.

И.С. Рукавишников был командирован в Туркестан в апреле 1921 года. Газета «Известия ТуркЦИК» писала 29 апреля 1921 года, что основной целью приезда И.С. Рукавишникова является организация в Ташкенте отделения Московского Дворца Искусств, так как аналогичные отделения уже были открыты в Петербурге, Саратове, Ялте. С докладом о целях и задачах Дворца Искусств И. Рукавишников выступил на учредительном собрании в помещении Ташкентского отделения Всероссийского союза поэтов. Предполагалось, что в Ташкентском филиале Дворца Искусств будут созданы литературный, художественный, музыкальный, театральный и археологический отделы. Так как археологический отдел предусматривал изучение памятников старины, то И.С.Рукавишников вместе с секретарем Московского Дворца Искусств должны были в Самарканде описать исторические памятники для дальнейшего их изучения. Такая поездка в Самарканд в начале мая 1921 года состоялась.

По возвращении И.С. Рукавишников рассказывал ташкентским друзьям о своих самаркандских впечатлениях. В городской газете «Пролетарий» было опубликовано объявление о вечере поэзии Рукавишникова в бывшем «электротеатре» «Гранд Вио». Пришло много любителей поэзии. Литературный вечер оставил у посетителей противоречивые оценки, так как московский гость проповедовал в своих стихах культ чистой красоты и неземной любви, а его поэзия была полна неясных мистических предчувствий, далеких от общественных интересов послереволюционного периода. О вечере в городской газете «Пролетрий» 15 мая 1921 года был опубликован фельетон «Мистика». Автор фельетона высказал нелестное мнение о приезде в Самарканд «нового гастролера», который «излил, так сказать, свою переполненную мистическим туманом душу перед аудиторией, жаждущей живого слова об искусстве». При встрече в Ташкенте С. Есенин и И. Рукавишников не обошли и тему отражения в современной литературе крестьянских освободительных движений. С. Есенин заканчивал работу над «Пугачевым», а И. Рукавишников собирал материал для своих будущих художественных произведений «Степан Разин» и «Пугачевщина».

В гостях у Михайловых

До

20 мая

1921 года

С. Есенина приглашают в гости ташкентские друзья и знакомые… Чаще всего он бывает на квартире А.В. Ширяевца в двухэтажном коммунальном доме № 54-55 на Новой улице. В небольшой и бедно обставленной комнате А. Ширяевец жил со своей матерью Марией Ермолаевной, очень радушно встречавшей московского гостя В становлении Ширяевца как поэта Мария Ермолаевна сыграла большую роль. Она с детства знакомила сына с народными русскими песнями, прививала любовь к самобытному миру деревенской России. Любила петь народные песни, о чем А. Ширяевец с благодарностью напомнит в одном из своих стихотворений: «Мамин голос надо мной звенит, что золотые самогуды-гусли». Всю свою жизнь прожила она ради сына, никогда не сомневаясь в его поэтическом даре.

Теплые материнские чувства она проявляла и к Сергею Есенину, которого всегда ожидал радушный прием. Мария Ермолаевна старалась каждый раз приготовить к обеду или к ужину какое-нибудь новое блюдо, в том числе предлагала и узбекские национальные кушанья. Маргарита Петровна Костелова вспоминала, как ей Есенин жаловался, что его в Ташкенте приучили есть помногу, что за ним никогда не водилось, а постоянное ощущение сытости даже как-то мешает ему. Он особенно пристрастился к зеленому узбекскому чаю, который Мария Ермолаевна заваривала по-особенному, вкусно, смешивая различные сорта.

Мария Ермолаевна не вмешивалась в разговоры сына с другом. Вечерами, поужинав, когда майское солнце медленно уходило в ночь, она пела любимые русские песни, которые внимательно слушал Есенин, порой стараясь ей подпевать.

Жила семья Ширяевца очень скромно. С легкой руки А. Неверова стало крылатой фразой название его романа «Ташкент – город хлебный». Конечно, если сравнивать с голодающими губерниями Центральной и Поволжской России, то на голод в Ташкенте не жаловались, но и здесь было далеко до райской жизни. Ширяевца российские друзья отговаривали в ближайшее время навсегда покинуть Ташкент. «Переезжать в Петроград я лично не советую Вам, т.к. с продовольствием дело обстоит катастрофически… Если Вы там скучаете, то зато наверное не голодаете…» - писал ему в мае 1921 года Павел Яковлевич Заволокин, составитель «Словаря русских поэтов и поэтесс». Издатель «Красного журнала» в Самаре писатель Н. Степной также предупреждал: «Ехать в Москву надобно, но забирайте побольше провизии. Иначе там плохо. У нас тоже голодно, не то что у Вас…». На самом деле с продовольствием возникали проблемы и в Туркестане. Перед самым приездом в Ташкент С. Есенина в газете «Известия ТуркЦИК» за 11 мая 1921 года было опубликовано объявление: «Коллегия Наркомпроса постановила организовать особую межведомственную комиссию по эвакуации детей из интернатов на родину в связи с недостатком продовольствия». (25, с. 66-70). А. Ширяевец жил на свое скромное жалование, стараясь по возможности помогать близким друзьям в России, пересылая им изредка в мешках пшеницу.

В один из свободных от служебных дел дней С. Есенин и Г. Колобов побывали в гостях у Гавриила Михайловича и Юлии Александровны Михайловых, проживавших по улице Первомайской, дом 4. Это была типичная интеллигентная городская семья, которая связала свою судьбу с Туркестаном.

Гавриил Михайлович Михайлов (1860 – 1947) приехал в 1892 году в Ташкент из Москвы, где он родился. Стал заниматься коммерцией. Для магазинов у сельских жителей закупал хлопок, шелк. Его до революции избирали членом Городской Думы, о чем сообщалось в газете «Туркестанские ведомости». После революции работал начальником транспортного отдела, затем в Узбекском союзе кредитно-сельскохозяйственных и кустарно-промысловых товариществ (Узбекбрляшу) и в других заготовительных организациях. Вступил в партию. Как экспедитор ездил не только по районам республики, но и в Иран для закупки чая и различных специй (32).

Его жена Юлия Александровна Михайлова (в девичестве Грансман) (1873 – 1953) родилась в Каттакургане, куда ее отец переехал из Оренбурга . Окончила женскую гимназию в Самарканде. В 1895 году вышла замуж за Михайлова и переехала в Ташкент. В городе зарекомендовала себя хорошей портнихой, ее услугами пользовалась великосветская знать. Была начитанной, писала стихи, любила играть в любительских спектаклях. Во время гастролей в Ташкенте в доме Михайловых в гостях была знаменитая актриса Вера Федоровна Комиссаржевская.

В семье Михайловых было две дочери и сын. Их возраст позволял непринужденно общаться с Есениным. Все они были образованными, любили поэзию, театр, искусство.

Старшая дочь Елена Гавриловна Михайлова (в замужестве Макеева) (1897 -1972) окончила Ташкентскую женскую гимназию. Знала английский, французский и немецкий языки. После революции окончила бухгалтерские курсы и работала бухгалтером в Музее искусств, где директором был художник А.Н. Волков.

Ее младшая сестра Ксения Гавриловна Михайлова (в замужестве Шишова) (1901 – 1985) окончила Ташкентскую гимназию и курсы восточных языков. Она занималась переводом текстов с английского, узбекского, фарси и латыни. Трудилась библиотекарем в Медицинской библиотеке, вела исследовательскую работу. Писала стихи, а ее переводы узбекских поэтов публиковались в печати. Очень любила играть в любительских спектаклях. В драматическом кружке Дворца текстильщиков она исполняла роли леди Мильфорд в «Коварстве и любви», Кабаниху в «Грозе», Кручинину в «Бесприданнице», Майсару в «Проделках Майсары».

Их брат Владимир Гаврилович Михайлов (1899 – 1982) окончил реальное училище в Ташкенте. Для продолжения учебы уехал в Томск, но после революционных событий возвратился в Туркестан. Всю свою дальнейшую жизнь он посвятил журналистике, более 30 лет проработав корреспондентом в республиканской газете «Правда Востока».

«Почему Есенин попал в дом моих родителей? – вспоминал Владимир Гаврилович Михайлов. – Он дружил в Москве с Григорием Колобовым, который тогда по-модному длинно назывался председателем контрольной транспортной фронтово-разгрузочной комиссии. А отец, Гавриил Михайлович, работал начальником транспортного отдела Наркомата рабоче-крестьянской инспекции Туркреспублики, имел непосредственное отношение к работе транспорта. Колобов захватил в Среднюю Азию Есенина и еще одного товарища. Фамилии его я не помню. Высокий брюнет с волосами, зачесанными на косой пробор. Он тоже декламировал стихи (Сестра уверяла, что это Мариенгоф, но я в этом не был уверен). Придя домой к обеду, я застал всю компанию за столом. Есенин сидел в сером костюме и, как мне казалось, застенчиво поправлял свисавшие на лоб золотистые кудри. В первую встречу разговор с ним был очень короткий. Он спросил: - Нравятся Вам мои стихи? Мой отрицательный ответ его несколько озадачил Я пошел в свою комнату и вынес только что изданную в Петрограде книжку стихов Константина Липскерова «Песок и розы». И удивило то, что Есенин сразу обратил внимание на самое мое любимое стихотворение. Он медленно прочел:

Чтоб отчизну любить,

надо в далях грустить по отчизне.

Чтоб уста полюбить,

прикасаться не надо к ним мочь

Чтоб в шатре бытия

полюбить все сокровища жизни,

Надо шатер приподнять

и взглянуть на мгновение в ночь.

- Да, это хорошо, - задумчиво произнес он. – Представляете: темнущая ночь. Шатер в степи. Полог распахнут. Оттуда яркий свет. В проходе стоит человек в шлеме, кольчуге, с копьем и, заслоняя ладонью глаза, всматривается в тьму.

То, что он сказал, было мне близко и понятно. Потом его отозвали» (25, с. 80-82).

Неотправленное письмо

Р.В. Иванову-Разумнику

До

21 мая

1921 года

С. Есенин в Ташкенте общался с различными людьми, но многие из них относились к нему как к почетному гостю, с соблюдением всех традиций гостеприимства. Ему же иногда нужен был собеседник, с которым можно было поговорить по душам, без всякого лукавства и настороженности, что твои слова могут быть истолкованы превратно. Таким собеседником в Ташкенте у Есенина заочно стал Разумник Васильевич Иванов-Разумник. Именно ему в свободное от встреч время С.Есенин начал писать письмо, надеясь отправить его из Ташкента: «Дорогой Разумник Васильевич! Я послал Вам письмо, книги, еще письмо, ждал от Вас какого-нибудь ответа и не получил его, и мне кажется, что Вы, по-видимому, обиделись за что-то (…) Я очень много думал, Разумник Васильевич, за эти годы, очень много работал над собой, и то, что я говорю, у меня достаточно выстрадано» (VI, с. 122).

Иванов-Разумник (настоящее имя Разумник Васильевич Иванов) (1878 – 1946) был известным критиком и историком литературы. Впервые С. Есенин встретился с ним в конце 1915 года. Р.В. Иванов-Разумник работал секретарем комитета Литературного фонда, в котором нуждающимся писателям и поэтам оказывали небольшую финансовую помощь. С. Есенин в это время находился в трудном материальном положении, поэтому вынужден был написать заявление на имя Р.В. Иванова-Разумника: «С войной мне нынешний год пришлось ехать в Ревель пробивать паклю, но ввиду нездоровости я вернулся. Приходится жить литературным трудом, но очень тяжко. Дома на родине у меня семья, которая нуждается в моей помощи. Ввиду этого, Разумник Васильевич, я попросил бы Вас похлопотать в Литературном фонде о ссуде руб. в 200. Дабы я хоть не поскору должен был искать себе заработок и имел возможность выбрать его» (VI, с. 77). Просьба частично была удовлетворена, С. Есенин получил 50 рублей.

Иванов-Разумник жил в Царском Селе, недалеко от Петрограда. В Царскосельском военно-санитарном поезде № 143 после призыва в армию начал служить санитаром С. Есенин. Это позволяло ему во время увольнений заходить к Иванову-Разумнику. Между ними установились дружеские отношения. 24 июня 1917 года С. Есенин писал А.В. Ширяевцу в Ташкент о пренебрежительном отношении некоторых петроградских литераторов к крестьянским поэтам, при этом специально подчеркивал: «Но есть, брат, среди них один человек, перед которым я не лгал, не выдумывал себя и не подкладывал, как всем другим, это Разумник Иванов. Натура его глубокая и твердая, мыслью он прожжен, и вот у него-то я сам, сам Сергей Есенин, и отдыхаю, и вижу себя, и зажигаюсь об себя» (VI, с. 96).

В первом выпуске «Скифов» стихотворение С. Есенина было посвящено Р.В. Иванову-Разумнику. Во втором номере «Скифов» была опубликована статья Р.В. Иванова-Разумника, в которой критик высоко оценил поэму С. Есенина «Марфа Посадница», назвав ее первой революционной поэмой о внутренней силе народной. В годы революции С. Есенин часто обращался за советом к Иванову-Разумнику. Это помогало ему избегать политических ошибок. В 1917-1918 годах Р.В. Иванов-Разумник сотрудничает в эсеровских газетах «Дело народа», «Знамя труда», в журнале «Наш путь». При его поддержке в них с марта 1917 года стали печататься произведения С. Есенина. Новый 1918 год С.Есенин с поэтом П. Орешиным встречали на квартире Р.В. Иванова-Разумника в Царском Селе. «С большим уважением и любовью относился Сергей к Иванову-Разумнику, - вспоминал хорошо знавший поэта В.С. Чернявский, - с которым неизменно встречался по делам практическим и душевным. «Иду к Разумнику, покажу Разумнику, Разумнику понравилось», - слышалось постоянно. Статьи Р.В. Иванова, принимавшего Есенина целиком, как большого поэта революции, совершенно удовлетворяли и поддерживали Сергея. Такой «отеческой щедрости» он, наверное, ни позже, ни раньше не находил ни у кого из авторитетных критиков» (33).

Когда был раскрыт заговор левых эсеров против советской власти, последовали репрессии. 13 февраля 1919 года Р.В. Иванова-Разумника арестовали органы ЧК. Только заступничество наркома А.В. Луначарского и жены М. Горького М.Ф. Андреевой позволило Р.В. Иванову-Разумнику избежать расправы. После переезда в Москву С. Есенин старался всячески поддерживать отношения с Ивановым-Разумником. «Мне очень и очень хотелось бы Вас увидеть, услыхать и самому сказать о себе, - писал Есенин 4 декабря 1920 года в Царское Село, - Уж очень многое накопилось за эти 2 1/2 г., в которые мы с Вами не виделись. Я очень много раз порывался писать Вам, но наше безалаберное российское житье, похожее на постоялый двор, каждый раз выбивало перо из рук. Я удивляюсь, как еще я мог написать столько стихов и поэм за это время» ( VI, с. 117).

Р.В. Иванов-Разумник был одним из организаторов в 1920 году в Берлине издательства «Скифы», в котором была опубликована его книга «Россия и Инония». Название «Инония – иная страна» придумано С. Есениным, автором поэмы «Инония», в которой «пророк Сергей Есенин», так себя он представил в поэме, писал о скором наступлении на земле, освобожденной революцией, прекрасной жизни, сказочного крестьянского рая. Время неумолимо доказывало неисполнимость предсказаний Есенина. Р.В. Иванов-Разумник в своей публикации как раз и говорил о крушении иллюзий поэта. В издательстве «Скифы» в 1920 году вышел сборник стихотворений Есенина «Триптих», в котором «Преображение» опубликовано с посвящением Р.В. Иванову-Разумнику. До отъезда в Туркестан они не встречались. Изредка переписывались. К сожалению, не сохранились ответные письма Р.В. Иванова-Разумника. С. Есенин не терял надежды на скорую встречу. Возможно, что это желание подтолкнуло его сесть в Ташкенте за письмо другу. Поговорить было о чем.

Письмо С. Есенин писал долго, в несколько приемов. В письме-черновике было много зачеркиваний, перестановок слов и предложений, свидетельствующие о напряженной работе над текстом. Что-то не позволило С. Есенину закончить письмо, но уничтожать его не стал, а доверил при отъезде в Москву А. Ширяевцу. На обороте последнего листа С. Есенин написал: «Неотправленное письмо Р.В. Иванову». Опубликовано письмо было после смерти поэта.

Встреча же с Р.В. Ивановым-Разумником состоялась после возвращения Есенина в Москву. Редактор берлинского журнала «Знамя» Александр Шрейдер после встречи с Есениным в Москве писал в Царское Село: «Дорогой Разумник Васильевич! Привезите какие-нибудь новые материалы о Блоке и для Берлина и для Москвы. Квартиру (совсем отдельная и хорошая комната), стол и все прочее Вам здесь уже устроены – устроил Есенин. Он ждет Вас с нетерпением…». Встреча состоялась. В письме М.М. Пришвину 5 октября 1921 года Р.В. Иванов-Разумник писал: «…Сережа Есенин – только что видел его после трех лет в Москве – написал сильную и крепкую вещь – поэму «Пугачев» (34, с. 75-76). В статье «Три богатыря» Р.В. Иванов-Разумник показал связь поэмы «Пугачев» с современностью: «Пугачев» Есенина – сильная, крепкая вещь, драматическая поэма – но, конечно, не историческая. В разбойных героях середины ХVIII века вложены чувства, мысли, слова «имажиниста» нашего времени, который сам о себе говорит: «такой разбойный – я». Эта модернизация, эта стилизация – прямая противоположность приему бесчисленных ауслендеров, у них современность жеманится под историчность, здесь же историческое переносится в современность. «Пугачев» Есенина – наш современник, и со всеми своими историческими соратниками живет он в наши дни, среди нас и в нас» (35).

С. Есенин во время пребывания с 9 по 12 февраля 1922 года в Петрограде не смог встретиться с Ивановым-Разумником, поэтому 6 марта 1922 года пишет с извинениями письмо, в котором, как близкому другу, исповедуется о своей жизни: «Живу я как-то по-бивуачному, без приюта и без пристанища, потому что домой стали ходить и беспокоить разные бездельники, вплоть до Рукавишникова. Им, видите ли, приятно выпить со мной! Я не знаю даже, как и отделаться от такого головотяпства, а прожигать себя стало совестно и жалко. Хочется опять заработать, ибо внутри назрела снова большая вещь. Для журнала Вашего я пришлю пока несколько стихотворений…» (VI, с. 133). Только в 1924 году во время приезда С. Есенина в Ленинград состоялась встреча с Р.В. Ивановым-Разумником в Царском Селе. Критик высоко отзывался о поэзии Сергея Есенина. По его убеждению, Сергей Есенин был большим поэтом на рубеже золотого и серебряного веков русской поэзии. На вопрос, кто может после Пушкина представлять на современном этапе русскую поэзию, критик немедленно ответил: «Несомненно, Сергей Есенин!» На вечере в Доме ученых по просьбе С. Есенина Р.В. Иванов-Разумник произнес вступительное слово о его творчестве. Это была их последняя встреча.

Известие о смерти С. Есенина потрясло Р.В. Иванова-Разумника. В книге «Писательские судьбы» он писал: «Гибель Есенина в 1925 году тесно связана не только с его болезнью (смотри его предсмертную поэму «Черный человек»), ведь и самая болезнь была следствием невозможности писать и дышать в гнетущей атмосфере советского рая. Знаю об этом из разговора с Есениным за год до его смерти, когда он приехал ко мне летом 1924 года в Царское Село…» (34, с. 84-85). Р.В. Иванов-Разумник работал над книгой о С. Есенине. 12 января 1927 года он сообщал Зинаиде Райх: «Я за этот год закончил свои записки о Сергее Александровиче – листов на 5 и совершенно не для печати, за исключением, быть может, нескольких страниц общего содержания». Судьба этих «Записок» неизвестна, возможно, что они погибли во время войны 1941-1945 годов (34, с. 87).

Ташкентское объединение поэтов

До

21 мая

1921 года

Ташкентское объединение поэтов было малочисленным. Не было единой четко выраженной поэтической школы. В 1919 году был создан «Кружок поэтов», члены которого выпустили сборники стихов «Лирика», «Рассвет» и др. Поэты при вступлении в кружок указывали на свою принадлежность к какому-нибудь литературному направлению. Среди них были «футуристы» (Г. Светлый), «имажинисты» (В. Вольпин), «крестьянские поэты» (П. Дружинин, А. Ширяевец) и др. Поэты делали попытки познакомить горожан с новыми веяниями в литературе. В Ташкенте 9 января 1921 года был организован костюмированный «Вечер истов», на котором должны были выступать представители местных футуристов, имажинистов, интимистов, эсперантистов и других групп. Но участники вечера не стали вникать в тонкости каждой заявленной группы, отдав предпочтение танцам и веселью. Ташкентские имажинисты публично заявили, что их устроители вечера обманули, хотя было очевидно, что ташкентская публика мало проявляла интереса к новым литературным течениям, о которых много говорили и спорили в центральных городах России.

В 1920 году было организовано Ташкентское отделение Всероссийского Союза поэтов, но это было формальное объединение, в котором не было лидера, не было своей программы. Оторванность от Центра была заметной. Журнал «Коммунистическая мысль» (Ташкент, 1920, № 1) отмечал незавидное состояние местной духовной жизни: «Обычная атмосфера медвежьих углов глухой провинции усугубляется оторванностью от центров, плохой информацией о текущих событиях, литературным голодом». Ко времени приезда Есенина мало что изменилось. В принятую декларацию были включены позаимствованные из документов Центра тезисы о пропаганде в обществе идей нового, революционного искусства, но они были далеки от реальности. Неудивительно, что в местной печати 21 декабря 1920 года появился фельетон, в котором едко высмеивалась позиция Союза поэтов и их любовь к громким революционным фразам. Называя Ташкентский Союз поэтов «Союзом детишек на мелочишко», автор фельетона писал:

Растревожили ваши чувства!

Мы ль на нее не мастера?

«Революция в искусстве?»

- Раз, два, вот она! Ура! (29, с. 87).

В Ташкенте было немало прозаиков и поэтов, претендующих на признание своего таланта. По публикациям и выступлениям на поэтических вечерах читатели знали произведения Александра Ширяевца, Валентина Вольпина, Семена Окова, Павла Дружинина, Бориса Лавренева, Александра Зонина, Анну Алмаатинскую, Джуру (Ю. Пославского), Георгия Светлого (Г. Павлюченко), Алексея Плотникова, Аполлона Нормана, Александра Балагина и других.

Окончание гражданской войны привлекло внимание местных властей и общественность к вопросам культурно-просветительской работы. Не было возможности издавать газеты, журналы, тем более книги, так как полиграфическая база была чрезвычайно слаба, а дефицит бумаги ощущался повсеместно. Поэтические сборники издавались редко.

Многие опубликованные в Ташкенте стихи местных поэтов были слабыми. С. Есенин мог познакомиться с изданными в 1919-1920 годах книгами «Мотивы города и революции», «Солнцебунт и ржа» Г. Светлого, «Рабочая соната» С. Терентьева, «Стихи и проза» А. Нормана, «Этапы» С. Окова, «Ярмо и воля» В. Вольпина, «Круг заклятый» Д. Кирьянова и других авторов.

Ташкентские поэты на своих заседаниях обсуждали вопросы профессионального мастерства. Это было необходимо в связи с заметным притоком в поэзию случайных людей, считающих рифмоплетство своим поэтическим даром. Возможно, что Есенин в беседах давал оценку прочитанной или просмотренной книге стихов ташкентских авторов, пытался популярно донести начинающим поэтам азы поэтического мастерства. Об этом можно судить по его откровениям в письме Р.В. Иванову-Разумнику: «Я очень много болел за эти годы, очень много изучал язык и к ужасу своему увидел, что ни Пушкин, ни все мы, в том числе и я, не умели писать стихов. Ведь стихи есть определенный вид словесной формы, где при лирическом, эпическом или изобретательном выявлении себя художник делает некоторое звуковое притяжение одного слова другому, т.е. слова входят в одну и ту же произносительную орбиту или более или менее близкую. Но такие рифмы, какими переполнено все наше творчество достать – стать, Пути – идти, Голубица – скрыться, Чайница – молчальница и т.д. и т. д. – ведь это же дикари только могут делать такие штуки Положим, язык наш звучащих имеет всего 29 букв, а если разделить их на однородные типы, то и того меньше будет, но все же это не годится. Нужно, если не буквенно, то хоть по смысловому понятию, уметь отделять слова от одинаковости их значения. Поэтическое ухо должно быть тем магнитом, который соединяет в звуковой одноудар по звучанию слова разных образных смыслов. Только тогда это и имеет значение. Но ведь «пошла – нашла», «ножка – дорожка», «снится – синится» - это не рифмы. Это грубейшая неграмотность, по которой сами же поэты не рифмуют «улетела – отлетела». Глагол с глаголом нельзя рифмовать уже по одному тому, что все глагольные окончания есть вид одинаковости словесного действия. Но ведь и все почти существительные в языке есть глаголы. Что такое синица и откуда это слово взялось, как не от глагола синеется, голубица – голубеется и т.д. Я не хочу этим развивать или доказывать перед Вами теорию поэтических напечатлений. Нет! Я единственно Вам хочу указать на то, что я на поэта, помимо его внутренних импульсов, имею особый взгляд, по которому отказался от всяких четких рифм и рифмую теперь слова только обрывочно, коряво, легкокасательно, но разносмысленно. Вроде: почва – ворочается, куда – дал и т.д. Так написан был отчасти «Октиох» и полностью «Кобыльи корабли». (VI, с. 123-125).

Незапланированный приезд С. Есенина в Ташкент для местных литераторов был незаурядным событием. С. Есенин бывал в помещении Ташкентского Союза поэтов, который размещался в небольших комнатах городского Дворца Труда, оставил здесь несколько своих книжек для реализации желающим. Он рассказывал о деятельности литературных объединений в Москве, о проводившихся дискуссиях и спорах, о встречах с читателями.

Споры об имажинизме

До

23 мая

1921 года

Нередко обсуждения проводились бурно, так как некоторые ташкентские поэты в штыки принимали основные требования имажинизма. О новом литературном течении в Ташкенте были наслышаны, но об имажинистах в основном судили по их скандальным выступлениям в Москве, которые до периферийного читателя доходили к тому же в искаженном виде. Сами заголовки российских газетных и журнальных статей против имажинистов, их декларации и поэтической деятельности уже свидетельствовали об оценочной позиции авторов: «Литературные спекулянты», «Литературное одичание», «Кафе снобов», «Новое поэтическое стойло», «Копытами в небо», «Банда оскандалилась» и другие (35). Газеты и журналы до Ташкента доходили. Слухи тоже. Говорили, что в своей рецензии на книгу В. Шершеневича «Лошадь как лошадь» писатель А. Серафимович предлагал поэта посадить в сумасшедший дом, а рецензент литературного отдела Наркомпроса даже призывал к физическому уничтожению некоторых имажинистов (36).

Отрицательно относились к имажинистам Н. Клюев, С. Клычков, А. Ширяевец, П. Орешин и другие крестьянские поэты, которых С.Есенин любил и уважал. Ему часто приходилось опровергать многие слухи, объяснять им основные положения имажинизма, доказывать, что его личное «хулиганство» ничего общего не имеет с деятельностью других поэтов-имажинистов, изображающих лирических героев циниками, шутами, клоунами, паяцами.

В Ташкенте сторонники имажинизма пытались еще до приезда С. Есенина разъяснять теоретические положения, но их доводы были неубедительны. 12 апреля 1921 года в газете «Известия ТуркЦИК» было опубликовано объявление:

ВСЕРОССИЙСКИЙ СОЮЗ ПОЭТОВ

12 апреля в зимней «Хиве»

КОРОБЕЙНИКИ СЧАСТЬЯ

(Илеаусинизм – новое слово в искусстве).

Скажет поэт Георгий Светлый. В диспуте участвуют

представители разных течений. Иллюстрация стихов

российских имажинистов в исп. артистов.

Или организаторы решили пооригинальничать, чтобы привлечь внимание публики, а возможно типографские работники не смогли понять новое слово «имажинизм» и напечатали его как «илеаусинизм», но в любом случае уже это свидетельствует о недостаточном знании и понимании сути имажинизма. (25, с. 103).

Приезд С. Есенина дал возможность ташкентцам получить разъяснения непосредственно из уст одного из лидеров имажинизма. По воспоминаниям В. Вольпина, принимавшего активное участие в таких встречах, «литературная колония в Ташкенте встретила Есенина очень тепло и, пожалуй, с подчеркнутым уважением и предупредительностью как большого, признанного поэта, как метра. И это при враждебном к нему отношении как к вождю имажинизма – течению, которое было чуждо почти всей пишущей братии Ташкента» (4, с.425). Особенно часто и остро нападал на Есенина за его имажинизм Ширяевец, видевший в имажинисте Есенина поэта, отколовшегося от их мужицкого стана.

С. Есенин пытался раскрыть неисчерпаемые возможности поэтического слова, в котором нужно видеть не только прямое наименование окружающего мира, но и скрытый потенциал для образной характеристики. Поэт должен разгадать этот накопленный с древних времен смысл слов при создании произведений. Без наличия у поэта подобного двойного зрения, по мнению Есенина, немыслимо подлинное творчество. Но это заслуга не только имажинистов. Такая традиция сформировалась в русской литературе с древнейших времен, начиная с великолепного памятника «Слово о полку Игореве», в котором поэтика образна и выразительна. Имажинисты только привлекли к этому общественное внимание. «Ты понимаешь, какая великая вещь и-мажи-низм! – говорил С. Есенин поэту В. Кириллову. – Слова стерлись, как старые монеты, они потеряли свою первородную поэтическую силу. Создавать новые слова мы не можем. Словотворчество и заумный язык – это чепуха. Но мы нашли способ оживить мертвые слова, заключая их в яркие поэтические образы. Это создали мы, имажинисты. Мы изобретатели нового. Если ты не пойдешь с нами – крышка, деваться некуда» (37).

С. Есенин и А. Мариенгоф везде декларировали, что имажинизм является чуть ли не единственным поэтическим выразителем революционной эпохи. Свою роль вождей имажинизма они оценивали очень высоко. А. Мариенгоф в своих воспоминаниях писал, что в 1921 году С. Есенин обратился к нему с предложением: «Давай-ка, Толя, выпустим сборник под названием «Эпоха Есенина и Мариенгофа». – «Давай». – «Это ведь сущая правда! Эпоха-то наша!» (7, с. 7).

В вагоне, оставаясь наедине после встреч и дискуссий, С. Есенин излагал свои мысли в письме Р.В. Иванову-Разумнику: «Я, Разумник Васильевич, не особенный любитель в поэзии типов, которые нужны только беллетристам. Поэту нужно всегда раздвигать зрение над словом. Ведь если мы пишем на русском языке, то мы должны знать, что до наших образов двойного зрения: «Головы моей желтый лист», «Солнце мерзнет, как лужа» - были образы двойного чувствования: «Мария зажги снега» и «заиграй овражки», «Авдотья подмочи пирог» - это образы календарного стиля, которые создал наш Великоросс из той двойной жизни, когда он переживал свои дни двояко, церковно и бытом. Мария – это церковный день святой Марии, а «зажги снега» и «заиграй овражки» - бытовой день, день таянья снега, когда журчат ручьи в овраге. Но это понимают только немногие в России. Это близко только Андрею Белому» (VI, 125).

Такое объяснение не вызвало возражений у оппонентов. Труднее воспринималось толкование основных положений имажинизма с есенинской точки зрения. Есенин не отрицал, что имажинисты выступают приверженцами полной свободы творчества, не подчиняясь никаким государственным, общественным, идейным и другим установкам. Сам Есенин при оценке творческого процесса придерживался только подлинной народности, опирающейся на реалистическое и религиозное мироощущение. В этом он принципиально расходился со своими собратьями по имажинизму, которые упрекали его за отступление от декларируемых ими основных имажинистских положений.

В 1921 году, как раз перед поездкой в Туркестан, С. Есенин говорил И. Розанову: «Многие думают, что я совсем не имажинист, но это неправда: с самых первых шагов самостоятельности я чутьем стремился к тому, что нашел более или менее осознанным в имажинизме. Но, - делает знаменательную оговорку Есенин, - беда в том, что приятели мои слишком уверовали в имажинизм, а я никогда не забываю, что это только одна сторона дела, что это внешность. Гораздо важнее поэтическое мироощущение» (9, с. 437).

В теоретической статье «Ключи Марии» (1918 г.) Есениным была предпринята попытка создания новой литературной школы, в центре которой был поэтический образ во всем его многообразии и сложности. Он выступил яростным сторонником связи искусства с жизнью и бытом народа, с окружающей его природой, с устным поэтическим творчеством (36, с. 176). Есенин считал, что в поэзии образность не должна быть примитивной. Поэтические образы нуждаются в расшифровке, чтобы понять их истинный смысл. В доказательство он привел рассказ античного историка Геродота о том, как один и тот же символ имел различные толкования.

Однажды персидскому царю Дарию I степные скифы прислали подношение из птиц, мышей, лягушек и стрел, которое царь истолковал как согласие скифов на капитуляцию. Когда же Дарий I обратился к мудрецам, то они дали приношениям скифов прямо противоположное толкование. Скифы через свои приношения как бы говорили царю, что если он не уйдет с быстротою птицы, не скроется в воде, подобно лягушке, и не зароется в землю, как мышь, то его поразят скифские стрелы.

Приводя этот пример, Есенин считал, что «искусство должно быть в некоторой степени точно таким». Имажинизм как раз и предполагает многоплановость создаваемых образов, которые иногда без усилий для разгадки не понять. Он напомнил, что когда он в 1917 году в поэме «Преображение» написал «Пою и взываю: Господи, отелись!», то на него обрушился поток несправедливых упреков и оскорблений, потому что в слове «отелись» некоторые критики увидели общеизвестный смысл. «Многие, видно, ничего еще не слыхали о мировых религиозных символах, - разъяснял Иванов-Разумник,- о «корове» в космогонии индуизма» (38). Сам Есенин объяснял, что «отелись» - значит «воплотись». В статье «Гармония образов (Новое в русской поэзии)» Г.Ф. Устинов подчеркивал трудность понимания таких образов-символов простому читателю: «Конечно, мы понимаем, что С. Есенин словом «отелись» хочет сказать Богу, чтобы он, наконец, принял реальный образ. Но где же додуматься до таких тонкостей простому рабочему и крестьянину?!» (39). По всей видимости, такой вопрос задавали Есенину и в Ташкенте.

При встречах с ташкентскими поэтами Есенин старался доходчиво раскрыть свое понимание имажинизма как нового литературного течения, показать его место в русской поэзии. Основные положения С. Есенин уже изложил в статье «Быт и искусство» (Отрывок из книги «Словесные орнаменты»), которая была сдана им в майский номер журнала «Знамя». Во время пребывания поэта в Туркестане журнал еще не поступил в Ташкент. Прочитав статью, ташкентские оппоненты могли бы найти ответы на многие задаваемые вопросы.

Его друзья имажинисты, конечно, много уделяют внимания образности в творческом процессе. но у Есенина и здесь был свой взгляд на проблему, имелась своя точка зрения. Если В. Шершеневич в своей книге «2 х 2 = 5» провозглашал лозунгами «имажинистической демонстрации: образ, как самоцель, образ, как тема и содержание», а А. Мариенгоф писал в «Буян-Острове», что «одна из целей поэта – вызвать у читателя максимум внутреннего напряжения, как можно глубже всадить в ладони человеческого восприятия занозу образа», то С. Есенин считал, что такие выводы поверхностны, так как создание образов направлено, прежде всего, на раскрытие содержания произведения. Он не соглашается с основными положениями теории чистого искусства, оторванной от реальной жизни. «Понимая искусство во всем его размахе, - писал С. Есенин, - я хочу указать моим собратьям на то, насколько искусство неотделимо от быта и насколько они заблуждаются, увязая нарочито в тех утверждениях его независимости» (V, c. 215).

Не мог согласиться С. Есенин и с мнением В. Шершеневича, что в сочетании слов и образа нет никакой закономерности, что «стихотворение не организм, а толпа образов, из него без ущерба может быть вынут один образ или вставлено еще десять». Есенин считал, что образы тесно связаны с выражаемым словом в соответствии со строгими законами творчества, которые в свою очередь определяются закономерностями жизни человека в каждую конкретную эпоху, поэтому «вся жизнь наша есть не что иное, как заполнение большого, чистого полотна рисунками». С. Есенин, не одобряя выверты и кривляния некоторых имажинистов, приходит к выводу: «У собратьев моих нет чувства родины во всем широком смысле этого слова, поэтому у них так и несогласованно все. Поэтому они так и любят тот диссонанс, который впитали в себя с удушливыми парами шутовского кривляния ради самого кривляния» (V, c. 220).

Старый город

До

24 мая

1921 года

С. Есенин продолжал знакомиться с Ташкентом. Больший интерес у него вызывал Старый город. Эта часть Ташкента сильно отличалась от Нового города. Вдоль узких и кривых улиц и переулков стояли желтовато-серые одноэтажные глинобитные дома без окон на улицу. На многих улицах не было деревьев и зелени, очень мало арыков. Все сады, виноградники расположены внутри дворов за высокими заборами из сырца. В городе много мечетей с невысокими минаретами, на которых аисты вьют гнезда. В центре Старого города находился большой базар, где рядами располагались торговые лавки, мастерские, чайные, караван-сараи. В базарные дни все заполняется местными и приезжими людьми, стадами овец, караванами верблюдов, всадниками и различными арбами. Далеко слышится гул толпы, крики разносчиков лакомств и воды, возгласы нищих, завывания странствующих дервишей, рев верблюдов и ослов. В этом гвалте и тесноте движение становится затруднительным. В обычные же дни все затихает. Изредка может проехать на ишаке в белой чалме старый узбек или торопливо пробежит, прижимаясь к стенам домов, женская фигура в парандже.

Есенину хотелось как можно ближе познакомиться с «живым Востоком». «Он приехал в праздник уразы,- вспоминал В. Вольпин,- когда мусульмане до заката солнца постятся, изнемогая от голода и жары, а с сумерек, когда солнце уйдет за горы, нагромождают на стойках под навесами у лавок целые горы «дастархана» для себя и для гостей: арбузы, дыни, виноград, персики, абрикосы, гранаты, финики, рахат-лукум, изюм, фисташки, халва… Цветы в это время одуряющее пахнут, а дикие туземные оркестры, в которых преобладают трубы и барабаны, неистово гремят. В узких запутанных закоулках тысячи людей в пестрых, слепящих, ярких тонов халатах разгуливают, толкаются и обжираются жирным пилавом, сочным шашлыком, запивая зеленым ароматным кок-чаем из низеньких пиал, переходящих от одного к другому» (4, с. 424). Во время празднования уразы русские любят выезжать в Старый город, где с заходом солнца начиналась шумная жизнь. Базары, харчевни, чайханы переполнялись посетителями. На это время все оживало, сюда приезжали веселить народ балаганы, цирк, фокусники, плясуны.

«Чаще всего ехали на Шейхантаур – там была отличная чайхана недалеко от мечети и мавзолея Ширдор,- вспоминал художник Ф.В. Лихолетов. – Усаживались на помосте – Есенину никак не удавалось сесть по-восточному, скрестив ноги, и он спускал их вниз, по-мальчишески болтая блестящими, всегда свежевычищенными коричневыми туфлями, которые он протирал тряпочкой, он был, что называется, франтом. Несмотря на жару, он почти всегда был в костюме и галстуке, а сорочек у него с собой было - не счесть. Стирала и гладила их какая-либо из поклонниц поэта, которые в нашей компании нередко бывали. Иногда это делала мать Ширяевца, Мария Ермолаевна, но ее Есенин не хотел затруднять, стеснялся. Что меня поразило – пил Есенин в Ташкенте мало. Разговоров о его разгулах московских я наслышался, а когда встретились, счел все это враньем. Сергей Александрович вел себя очень сдержанно и спокойно, утром к вину не прикасался, а вечерами у Ширяевца или даже в «Регине» (ресторан – С. З.) никогда границ не переходил…» (25, с. 76).

До Шейхантаура добирались на извозчике. Проехав по узкому мосту через канал Анхор, до чайханы добирались по пыльной Шейхантаурской улице, которая уходила вглубь Старого города. От чайханы по тенистой аллее можно было попасть на территорию древнего Шейхантаурского кладбища Нужно было пройти через красивые, выложенные причудливыми узорами из жженого кирпича ворота с резными массивными деревянными створками. У входа располагался заросший деревьями водоем Лангар, от которого выложенная кирпичом и обсаженная деревьями аллея вела к мавзолеям. Привлекали внимание растущие здесь же великолепные чинары, возраст которых исчислялся сотнями лет. Самая крупная чинара, согласно легенде, была посажена почти 700 лет тому назад, а чтобы обойти ствол этого дерева, нужно было сделать 25 шагов.

В конце аллеи открывалась панорама восточных сооружений. Древние построения были ветхими, запущенными, требовали реставрации и ремонта. Мавзолеи в форме шарового купола производили впечатление величественно застывших памятников древности. Есенин мог узнать, что самое большое историческое здание в древнем архитектурном ансамбле связано с именем шейха Ховенди Тахура, жившего в эпоху правления Тимуридов ХIV – ХV веков, в честь которого и была названа данная территория города Шейхантауром. Шейх считался святым, так как прославился умением исцелять больных. Бытовала легенда, что даже шапка шейха, если ее надеть, исцеляет головную боль, а стоит только постоять или потрогать ствол дерева, которое росло рядом с могилой шейха, то сразу почувствуешь облегчение от болей.

Мавзолей шейха с двумя куполами, высоким порталом со стрельчатой аркой, без каких-либо украшений выглядел скромным сооружением Рядом стоял другой мавзолей, еще более скромный и простой. По преданию одних источников здесь был похоронен знатный вельможа Калдыргачбий, а по другой версии - это была усыпальница принцессы кипчакских степей Калдыргачбиби. Более величественным выглядел мавзолей Юнусхана, одного из потомков Чингизхана. Перед этим мавзолеем поднимались высокие минареты, а рядом находилось несколько мечетей и медресе.

А. Ширяевец в книжечке «Край солнца и чимбета» опубликовал небольшое стихотворение «Шейхантаурское кладбище.(Умирающая арча)»:

Смерть входит и в священные углы,

Все никнет перед властным Азраилом…

Дерев священных жалкие стволы

В истоме смертной клонятся к могилам.

Все ниже и ниже… Стережет мазар

Бунчук, чернея в небе ясно-синем…

А рядом жизнь – клокочущий базар,

Торговцев выкрик, запах пряный дыни…

К историческому ансамблю примыкало древнее мусульманское кладбище, которое было в ХVI-ХIХ веках самым популярным «святым местом» в Ташкенте. Здесь справлялись религиозные мусульманские обряды, сюда приходили из разных мест верующие для поклонения. В дни мусульманских праздников при большом стечении любопытных зрителей проходили захватывающие перепелиные бои. Повсюду шла бойкая торговля лепешками, напитками, сладостями. В 1884 году в одном из медресе была открыта первая светская школа для узбекских детей, в которой обучали арифметике, географии, истории, родному и русскому языкам.

Обо всем этом С. Есенину рассказывали друзья за чашкой чая в уютной чайхане. Для европейца и сама чайхана была частью восточной экзотики, хотя городская культура Старого Ташкента уже впитала в себя много нового. «Чайханэ, убранные пестрыми коврами и сюзанэ,- вспоминал В. Вольпин, - залиты светом керосиновых ламп, а улички, словно вынырнувшие из столетий, ибо такими они были века назад, освещены тысячесветными электрическими лампионами, свет которых как бы усиливает пышность этого незабываемого зрелища. Толпа разношерстная: здесь и местные узбеки, и приезжие таджики, и чарджуйские туркмены в страшных высоких шапках, и преклонных лет муллы в белоснежных чалмах, и смуглые юноши в золотых тюбетейках, и приезжие «из русского народа», и разносчики с мороженым, мишалдой и прохладительными напитками. Все это неумолчно шевелится, толкается, течет, теряя основные цвета и вновь находя их, чтобы через секунду снова расколоться на тысячу оттенков. И в такую обстановку попал Есенин – молодой рязанец, попал из голодной Москвы. Он сначала теряется, а затем начинает во все вглядываться, чтобы запомнить» (4, с. 424).

Сергей Есенин проявлял интерес к литературе и искусству узбекского народа. Сказывалось, конечно, незнание узбекского языка, а также отсутствие прочных творческих связей с узбекскими литераторами. Известные контакты С. Есенина с узбекской культурой были случайными, ознакомительными. «Есенин очень хотел встретиться с «живым Востоком», с его людьми, искусством, поэзией, - вспоминала Е.Г. Макеева. – У меня были знакомые в каком-то учреждении, ведавшем культурой, у них я выяснила, что никакой возможности сделать это, так сказать, в официальном порядке нет. Национальное искусство находилось еще в состоянии становления, не было ни узбекского театра, ни творческого союза, послушать стихи и музыку можно было лишь у кого-либо дома, пригласив артистов, обычно выступавших в основном на свадьбах и тоях. В старом городе у отца были знакомые, устраивавшие такой той, фамилия их была Нарбековы. Мы с сестрой Ксаной, отцом, Колобовым и Есениным (был еще кто-то, но я не запомнила больше никого) отправились туда. Не знаю, по какому поводу был праздник, но помню, что ревели карнаи и дробно гремела дойра, выступали певцы, которым аккомпанировали на дутарах молодые, похожие друг на друга музыканты, все в одинаковых тюбетейках и халатах. Есенин был, мне кажется, несколько оглушен этим шумом, но не подавал виду, был, как всегда, внимателен и галантен, шутил и смеялся, однако чувствовалось в нем какое-то напряжение, он пытался вслушаться в чужие напевы, ощутить их мелодию, но, видимо, это ему не удавалось. Он быстро устал, музыка, пение, казалось, превратилась для него в общий, ровный гул, и он молча жевал какие-то сладости. На вопрос, понравилось ли ему на узбекском празднике, Есенин неопределенно пожал плечами и ответил в том смысле, что об этом трудно судить с первого впечатления, но во всем виденном чувствуется какая-то своя жизнь и своя очень живая и естественная радость. Этот разговор произошел между отцом и Есениным уже у вагона, в котором жили они с Колобовым и куда мы их проводили» (25, с. 83-84).

Встреча

с Ф. Раскольниковым

До

24 мая

1921 года

Бывал Есенин и на шумном Воскресенском рынке, расположенном в центре Нового города. В быту этот рынок был известен под названием Пьянбазар, так как увеселительных заведений, где было можно хорошо покушать и выпить, было предостаточно. На рынке бойко шла торговля как с прилавков маленьких магазинов и торговых лавочек, так и с рук. В «Романе без вранья» рассказывается о неудачной коммерческой сделке спутника Есенина Левы , который возлагал на среднеазиатские рынки большие надежды.: «Денег наскребли Есенину на поездку маловато, - описывал в романе А. Мариенгоф. - Советуемся с Левой – как бы увеличить капитал. Лева потихоньку от Почем-Соли сообщает, что в Бухаре золотые десятирублевки дороже в три раза. Есенин дает ему денег: - Купи мне. На другой день вместо десятирублевок Лева приносит кучу обручальных колец. Начинаем хохотать. Кольца все несуразные, огромные – хоть салфетку продевай. Лева резонно успокаивает: - Не жениться же ты, Сегежа, собигаешься , а пгодавать. Говорю, загаботаешь – и загаботаешь.

Возвратясь, смешно мне рассказывал Есенин, как бегал Лева, высунув язык, с этими кольцами по Ташкенту, шнырял по базарам и лавочкам и как пришлось в конце концов спустить их, понеся потери… Целую неделю Лева был мрачен и, будто колдуя, шептал себе под нос холодными губами: - Убитки!.. Какие убитки!» (7, с. 377-378).

Воскресенский базар в русской части города образовался сразу же после возникновения Нового города. До 1883 года на базаре было много грязных лавочек, в которые обычно набивались любители выпить. Здесь была разрешена продажа вина и пива, поэтому не только в праздничные дни, но и в будни топилось много мужчин. После того, как Ташкент стал обустраиваться новыми зданиями, городские власти начали наводить порядок и на центральном рынке. Были построены главные торговые здания из двух отдельных полукруглых корпусов. Тем не менее, в центре базара остались мелкие торговые ряды для торговли зеленью, фруктами, молоком, рыбой, обувью, галантереей, хлебом и другими товарами. В среду и субботу шла бойкая торговля редкими старыми вещами, украшениями.

До Воскресенского базара от железнодорожного вокзала доезжали на трамвае или нанимали кучера. Можно было за час-другой дойти и пешком через городской сад, который был заложен в 1882 году. В саду построили летнее театральное помещение, проводили различные выставки, организовывали народные гуляния.

На Воскресенском рынке С. Есенин встретился и познакомился с Ф.Ф. Раскольниковым.

Федор Федорович Раскольников (настоящая фамилия Ильин) (1892 – 1938) был известной личностью во время Октябрьской революции и гражданской войны. Биография Ф. Раскольникова, несмотря на его молодость, была овеяна легендами. Этот интеллигентный с виду человек в революционные годы держал в жестких руках буйную вольницу кронштадских матросов, принимал активное участие в потоплении Черноморского флота, чтобы корабли не достались Антанте. В 1918 году английская эскадра напала на Ревель, захватила эсминец «Спартак», где был и Ф. Раскольников, командовавший тогда флотом. Его выдал англичанам однокурсник по гардемаринским классам. Раскольникова заковали в кандалы. Подвергался унизительным допросам. В газетах англичане писали: «Мы захватили в плен первого лорда большевистского адмиралтейства». Ф. Раскольников провел в английской тюрьме девять месяцев и был обменян на девятнадцать английских офицеров. Возглавляя в 1920 году Каспийскую флотилию, Ф. Раскольников заставил англичан в городе Эндзели вернуть все военное имущество, которое они вывезли из Баку во время отступления. А какую выдержку и храбрость проявил он во время операции по спасению баржи на Каме, в которую были погружены четыреста пять арестованных рабочих и которым грозила неминуемая смерть (40). О героической биографии Ф. Раскольникова очень много рассказывал Сергею Есенину его друг Рюрик Ивнев, который хотел их познакомить.

«В первую зиму после Октябрьской революции, - вспоминал Ф.Ф. Раскольников,- в доме армии и флота, что на углу Кирочной и Литейного, состоялся обычный в ту пору митинг на тему: «Казачество и советская власть». Митинг был созван казачьей секцией Петроградского Совета. Огромный нетопленный зал был набит казаками с красными лампасами на синих шароварах и в высоких папахах набекрень, из-под которых выбивались на лоб густые и длинные чубы. После моего доклада председатель объявил:

- Слово имеет товарищ Рюрик Ивнев.

Хромая и опираясь на палочку, узкоплечий оратор вышел на авансцену и, щурясь от света ослепительных лампочек рампы, очень тонким, почти визгливым голосом нараспев прокричал несколько слов о казаках и революции. В то время как его правая рука опиралась на палку, левая оживленно размахивала лорнетом. Когда митинг кончился, Рюрик Ивнев подошел ко мне и, махая изящно сложенным лорнетом, приятно картавя, с томной манерностью предложил поехать к Сергею Есенину.

- Он живет недалеко отсюда. К тому же под Вами ходит машина,- с улыбкой добавил он.

Сергея Есенина я знал как поэта. Но мне было некогда, я торопился куда-то на другой митинг и с вежливой благодарностью отклонил приглашение Ивнева» (41, с. 48).

Судьба распорядилась таким образом, что встреча произошла в далеком Туркестане.

«Я познакомился с Есениным в мае 1921 года, в Ташкенте,- вспоминал Ф. Раскольников.- на базарной площади в знойный солнечный день. Прислоняясь к выбеленной известкой глинобитной стене, Есенин в новеньком сером костюме скромно сидел в базарной чайхане и с огромным аппетитом ел дымящийся плов с бараниной, запивая зеленым чаем из широкой, как маленькая миска, пиалы. В его глазах сияла безоблачная лазурь знойного ташкентского неба. Здороваясь, он привстал с вежливостью благовоспитанного пай-мальчика, очень приветливо улыбнулся и с интересом стал расспрашивать об Афганистане, куда я ехал. Мне сразу понравились ясные, голубые лучистые глаза Есенина, желтые волосы цвета спелой соломы, скромная сдержанность и пытливая любознательность ко всем проявлениям жизни» (41, с. 48).

О далеком Афганистане, куда был направлен посланником Ф. Раскольников, Есенин знал мало, поэтому он внимательно вслушивался во все, о чем ему говорили. Революционная Россия активно поддерживала борьбу афганского народа за свое освобождение от английской зависимости. Делались первые шаги по налаживанию дипломатических связей между соседними государствами. Экономическое положение России не позволяло оказывать в больших размерах материальную помощь Афганистану, но уже в 1920 году Советское правительство подарило афганскому народу оборудованную по последнему слову техники радиотелеграфную станцию. Это значительно сблизило горную страну с окружающим миром. 29 февраля 1921 года в Москве был подписан советско-афганский договор, в котором Россия признавала независимость Афганистана. Россия обеспечивала беспошлинный транзит через свою территорию закупленных Афганистаном в других странах грузов, обязывалась оказывать денежную материальную помощь (42).

О своей будущей работе Ф. Раскольников вряд ли мог подробно рассказать Есенину по дипломатическим причинам. «В марте 1921 года, - писал 25 июня 1923 года Ф. Раскольников в автобиографии. – ввиду окончания гражданской войны и перехода к мирному строительству, я демобилизовался и в качестве полномочного представителя РСФСР в Афганистане выехал на границы Индии, в соседстве с которой продолжаю находиться до настоящего времени» (43). Он не рассказал, что вместе с ним в далекий Афганистан в качестве корреспондента газеты «Правда» едет и жена, Лариса Рейснер, с которой Сергей Есенин познакомился в Петрограде в 1915 году. Ф. Раскольников не рассказал и о том, что в апреле 1921 года из Москвы в Афганистан выехала советская дипломатическая миссия, в которую входили 32 сотрудника. Дипломатическая миссия добиралась до места назначения с большими сложностями.

Встреча в Ташкенте с Федором Раскольниковым и разговор с ним запомнился Есенину. Уже позже об Афганистане, который почему-то представлялся ему не горной, а с песчаными просторами страной, что не совсем точно с точки зрения географии, поэт вспомнит в стихотворении «Эта улица мне знакома…»:

Видно видел он дальние страны,

Сон другой и цветущей поры,

Золотые пески Афганистана

И стеклянную хмарь Бухары.

После знакомства в Ташкенте Ф. Раскольников и С. Есенин встречались в Москве в редакции журнала «Красная новь», куда Ф. Раскольников был направлен работать после завершения дипломатической службы в Афганистане. К Есенину относился дружески, восторженно отзывался о его стихах, которые поступили в редакцию. 17 января 1925 года Ф. Раскольников писал поэту: «Ваши последние стихи «Русь уходящая», «Песнь о советском походе», «Письмо к женщине» приводят меня в восторг. Приветствую происходящий в Вас здоровый перелом. Жду от Вас нигде не напечатанных стихов для помещения их в «Красной нови». Крепко жму Вашу руку. С товарищеским приветом Ф. Раскольников» (44). После смерти С. Есенина Ф. Раскольников написал воспоминания «Сергей Есенин» и статью «Пушкинские мотивы в творчестве Сергея Есенина», ставшие известными после посмертной реабилитации Ф. Раскольникова в 1964 году За критику сталинского режима Ф. Раскольникова объявили врагом народа, что подтолкнуло его в вынужденной эмиграции, где он и умер вдали от Родины.

Художник А. Волков

До

24 мая

1921 года

Товарищеские отношения установились между С. Есениным и ташкентским художником Александром Волковым. Поэт неоднократно бывал на квартире художника по улице Садовой. Это было по пути от вокзала к месту жительства Александра Ширяевца. Сын художника Волкова пишет: «Вспоминаю рассказ отца о Сергее Есенине: «Он вошел в открытие двери моей квартиры в Ташкенте на Садовой улице. Это было так неожиданно и так просто. Совсем юный, прекрасный, радостью сверкающий. Мы встретились, будто давно знакомы. Читали друг другу стихи, сидели прямо на полу и рассматривали акварели. Тогда Есенин сказал Волкову: «Так вы же наш, имажинист – мы Вас принимаем к себе, художник Якулов против не будет!» (45). Волков в то время много экспериментировал в живописи… «Часа три сидели мы все вот так на полу, - вспоминал А. Волков. – Вдруг Есенин нервно вскочил, прислонился к стене и стал читать прекрасным звонким голосом. После этого пошли с ним в старый город» (46). С Волковым Есенина могли познакомить А. Ширяевец или В. Вольпин. Возможно, что и сам Есенин проявил инициативу, так как в Новом городе Ташкента об оригинальном художнике часто велись разговоры среди интеллигенции.

Волков Александр Николаевич (1886 – 1957) родился в Фергане. Отец его, Николай Иванович, служил врачом в 14-ом линейном Туркестанском батальоне. Семья Волковых жила в различных городах Туркестанского края. Николай Иванович хорошо рисовал и помогал сыну усваивать азы рисунка. После двухлетнего обучения в Ташкентском реальном училище Александр Волков был отдан в Оренбургский кадетский корпус, который закончил в 1905 году. Военным не стал, победила тяга к рисованию. В 1906 году поступает в Петербургский университет на отделение естественных наук, однако его все больше и больше привлекала живопись. В 1907 году стал заниматься в мастерской художника В. Маковского на курсах при Академии художеств. В 1910-1911 годах учится в частной школе М.Д. Бернштейна, где преподавали Н.К. Рерих, И.Я. Билибин, Л.В. Шервуд. В 1912 году поступил в Киевское художественное училище, которое окончил в 1916 году. Увлекался творчеством Врубеля, считал его своим учителем.

Возвратившись в Туркестан, А. Волков увлеченно рисует местную природу, делает много эскизов о жизни местного населения, создает несколько портретов. Особенно любил рисовать горы, которые манили своей величественностью и красотой. Проявил активный интерес к историческим памятникам среднеазиатской культуры. В дневнике того времени он записывает: «Орлы носятся ниже мечетей. Грандиозный зеленый купол на фоне ультрамаринового неба. Минареты, уходящие ввысь. Полуразрушенная арка. На развалинах сумбур камней. Местами арки – словно двери в небо. Провалившийся купол – зияющая глубокая рана бога. Страшно. Жутко. Серебряное кладбище. Безмолвие. Что-то невероятно прекрасное» (47).. Хотелось все это запечатлеть на полотне. За короткий период создал несколько сотен эскизов, десятки картин. В 1919 году в Ташкенте организуется первая выставка работ А. Волкова, которая привлекла внимание общественности. В газете «Красный звон» (11 августа 1919 года) рецензент писал: «Там, где Волков вступает в соприкосновение с землей, небом, горами и обитателями Туркестана, он открывает все новые области».

В 1919 году Волков работает директором первого Государственного музея искусств в Средней Азии. Музей открыли в экспроприированном великолепном дворце великого князя Николая Константиновича Романова, двоюродного дяди императора Николая II.

Здание Государственного музея искусств располагалось на центральной Романовской улице , которая была как бы планировочной осью Ташкента. Улица проходила через весь Новый город и связывала окраинные районы с основным центром торговли – Воскресенским рынком. От рынка на север по этой улице располагался цирк Юпатова. Напротив одноэтажного магазина общества «Треугольник» были небольшой сквер и церковь святых Иосифа и Георгия. В этом же районе находились кинотеатр «Хива» и магазины. С. Есенин часто бывал здесь, куда в вечернее время обычно приходили отдыхать многие горожане.

Здание, выделенное для Музея, было невелико, но оригинально по своему архитектурному решению. Проектировал его известный архитектор А.Л. Бенуа. Строение располагалось в глубине участка за кованной металлической решеткой. При планировке и строительстве здания соблюдалась абсолютная симметрия. Один зал дворца был расписан в местном национальном стиле, другой сохранил своеобразие европейской средневековой традиции. Вокруг дворца были высажены дубы.

А. Волков на территории Музея организовал свою студию. Материальное обеспечение студийцев было мизерным. Сотрудничали с художественным техникумом-интернатом в старой части Ташкента. Иногда приходилось выезжать на арбах в Старый город. Привозили на людные места краски, оставшиеся на складах текстильных фабрик, старую оберточную бумагу или обои и раздавали молодежи, предлагая им попробовать что-нибудь нарисовать. Затем рисунки привозили в Музей, где устраивались выставки народного творчества. В эти годы А. Волков обучал живописи и рисунку в Туркестанской народной школе живописи, а с 1920 года работал инспектором школьного отдела по организации художественного образования во всех школах первой и второй ступени. Во время знакомства с Есениным в мае 1921 года А. Волков преподавал на педагогическом факультете Туркестанского государственного университета и в Центральных художественных мастерских.

Весной 1921 года отмечали первую годовщину открытия в Ташкенте Средне-Азиатского Государственного Университета (САГУ), разместившегося в учебных зданиях на Куйлюкской улице. К этой дате была приурочена и выставка художественных работ А. Волкова, на которой художник выставил новые свои картины и эскизы, сильно отличающиеся от традиционных реалистических полотен. Есть упоминания очевидцев, что на этой выставке побывал и Есенин. Художник показывал ему картины «Караван», «Солнце», «Женщина на верблюде», «Старый мавзолей», «Арба с собачкой», «В чайхане», серию картин цикла «Восточный примитив». Картины «Беседа под веткой граната», «Беседа под сенью шатра» написаны в манере, напоминающей живопись Ван Гога, рисунки Матисса, полотна Гогена, творчеством которых А. Волков в то время интересовался. С. Есенин не был пассивным зрителем. В 1921 году он проявлял интерес к работам западноевропейских современных художников. «Мы несколько раз посетили с Есениным музей новой европейской живописи: бывшие собрания Щукина и Морозова, - писал И. Грузинов. – Больше всего его занимал Пикассо. Есенин достал откуда-то книгу о Пикассо на немецком языке, со множеством репродукций с работ Пикассо» (8, с. 369).

Волков выделялся своим темпераментом, авторитетностью высказываний и суждений. Он много рассказывал Сергею Есенину о Туркестане, о Ташкенте. Его память хранила немало интересных историй. В городе Волков слыл чудаком, по крайней мере, так о нем отзывались. Однажды поспорил, что обойдет вокруг Ташкента без копейки денег. И обошел, ночуя там, где его заставала ночь: в чайхане или под открытым небом, в садике или незнакомом доме. Но эти странности как раз и могли привлечь внимание С. Есенина. Он интересовался незаурядными личностями, так как и сам к ним относился. «Да, что-то было в нем странное, - вспоминал А. Волков. - В 1921 году приехал в Ташкент неожиданно… Я тогда писал картину «Свидание». Углы глаз и дуги бровей, круг солнца… Есенину нравилось. Он всегда неожиданно уходил и неожиданно возвращался… Что-то в нем было такое! «Суровые, грозные годы! Да разве всего описать?» Как мне дорога эта неправильность – «да разве всего описать». Вернее сказать: мне нравится истинность этой строки. Не знаю, почему он тогда приехал в Ташкент. Впрочем, тогда многие сюда приезжали .Но он чувствовал, что здесь что-то важное должно совершиться для России. Настоящие поэты не выбирают случайных дорог…» (48).

А. Волков оставил очень скудные воспоминания о встрече с Есениным, хотя дружба их продолжалась и после возвращения поэта в Москву. Известно, что С. Есенин принял участие в организации персональной выставки ташкентского художника в Москве, когда в 1923 году А. Волков на суд столичных ценителей живописи выставил 120 своих живописных полотен и акварелей.

Новый город

До

25 мая

1921 года

С. Есенин использовал все возможности для знакомства с Новым городом. «Старый город Есенину и его друзьям показывала моя сестра Елена, - рассказывал В. Михайлов. – Она же возила его в театр им. Свердлова (тогда «Колизей») и еще куда-то». О приезде московского поэта многие были наслышаны, при встречах его приветствуют. «Однажды мы с Есениным отправились в театр «Колизей» на какой-то спектакль (или концерт), - вспоминала Елена Макеева. – Неожиданно кто-то встал с кресла и объявил: «Товарищи, среди нас находится известный поэт Сергей Есенин!» Реакция публики была восторженной – отовсюду неслись приветственные крики, аплодисменты, кто-то бросил к нашим местам цветы. Есенин был весьма смущен. Начало спектакля задержалось на несколько минут» (25, с. 92).

Есенина приглашают на литературные вечера для чтения своих стихов, предлагают выступить перед публикой о современной поэзии. В Ташкентском клубе Красной Армии он прочитал лекцию об имажинизме и имажинистах. Горожан привлекла афиша, на которой кратко было написано название лекции – «Бунт нас». Такое название предложил сам поэт. В первом отделении С. Есенин подробно объяснял основные положения имажинизма, для иллюстрации привлекая стихотворения различных авторов. Однако больший интерес у публики вызвало второе отделение, где С. Есенин стал читать свои стихи, не объясняя теоретических положений о ритмике и образности произведения. По воспоминаниям Е. Макеевой, «особенно тепло публика встретила стихотворения «По-осеннему кычет сова…», «Песнь о хлебе», «О пашни, пашни, пашни…», а чтение «Исповеди хулигана» многих смутило и шокировало. Можно предположить, что поэта раздражала собравшаяся разношерстная публика, среди которой было определенное число случайных, далеких от поэзии лиц, поэтому он не убирал из текста малопоэтические слова, словно нарочно, грубо и обнажено» (25, с. 93).

Встречи С. Есенина с любителями поэзии помогал организовывать А. Ширяевец. В некоторых случаях они носили случайный характер. «Однажды, - вспоминала Наталья Михайловна Саввич, жившая на той же улице, где и А. Ширяевец, - перед началом сеанса в кинотеатре «Хива» вместо оркестра выступили поэты, среди них прочел одно свое стихотворение и Есенин, делал он это непринужденно и весело, а потом пригласил собравшихся познакомиться со стихами имажинистов, покупать их книги, - помнится, это можно было сделать в помещении Ташкентского союза поэтов» (25, с. 100).

Есенина познакомили с Николаем Николаевичем Кулинским, первым директором Туркестанской публичной библиотеки после революции, хорошим знатоком поэзии и великолепным собеседником. С. Есенин, А. Ширяевец, В. Вольпин побывали в гостях у Н.Н. Кулинского. За накрытым для гостей столом на террасе велась задушевная беседа, читали любимые стихи.

Для привлечения читателей Н. Кулинский с 1918 по 1922 годы создал при библиотеке «Студию искусств», которая представляла собой небольшой самодеятельный театр с весьма интересным репертуаром. Постановки осуществлялись в помещении библиотеки. Н. Кулинский возглавлял студию и был постоянным режиссером всех спектаклей (49). В репертуаре «Студии искусств» были не только произведения классиков, но и современных авторов. «Он был прекрасным декламатором, - вспоминала участница студии Селуянова Наталья, - производил на слушателей большое впечатление, когда читал художественные произведения. Н.Н. Кулинский был раньше артистом, поэтому свободно использовал при чтении мимику и выразительные жесты» (50).

По приглашению директора библиотеки С. Есенин выступил перед слушателями «Студии искусств», которая называлась также и «Студией живого слова». Об этой встрече оставила воспоминания Евгения Эммануиловна Ромонат, одна из слушательниц студии: «Занятия наши проходили в помещении библиотеки, когда в ней не было посетителей. Есенина сюда привел Ширяевец, которого мы все хорошо знали. Он представил своего друга, и тот без предисловий и уговоров стал читать свои стихи. Читал очень просто, без рисовки и завывания, как иные поэты. Каждое его слово будто ложилось в душу, а все мы, студийцы, именно в этом кое-что понимали после серьезных занятий с Кулинским. Не могу забыть, как он читал «Песнь о собаке» - удивительно точно и человечно, так что слезы появились у многих на глазах, да и сам поэт, кажется, был растроган, и голос его дрожал. Чувствовалось, что он не декламирует, а переживает то, что запечатлено в слове. В этот момент для нас не важно было, что это читает сам Есенин, и значительным казалось то чувство сострадания и боли, которое поэт донес не только словом, но и сердцем, голосом, душой. Эта встреча произвела на нас всех огромное впечатление и наложила отпечаток на дальнейшие наши занятия: Хотелось проникнуть в глубины поэтического слова, ощутить в нем ту проникновенность и человечность, какие слышны были в голосе Есенина» (25, с. 92-94).

Те, кто встречался с Есениным во время его пребывания в Ташкенте, всегда подчеркивали популярность поэта среди горожан, особенно молодежи. Мария Андреевна Гейциг, в то время слушательница бухгалтерских курсов, рассказывала, что когда разносился слух о выступлении Есенина, занятия на курсах стихийно прекращались, молодежь бежала туда, где по слухам он должен был читать свои стихи. (25, с. 99).

В Новом городе Ташкента с учетом своих возможностей горожане старались не отставать от европейской культуры, стремились следовать последней моде в кино, танцах, песнях. Есенин относился к этим веяниям с прохладцей. Художник А. Волков вспоминал: «В Ташкенте на все была мода… на танец шимми, на Джимми, остроносые ботинки. В кинотеатре «Хива» шел фильм «Кабинет профессора Калигари» с Конрадом Вейтдом в главной роли. Есенин в кино не пошел. Сказал: «Надоело». Пробовали его затащить в концерт, где заезжая певица пела «Шумит ночной Марсель». Но он и оттуда удрал – по ногам со скандалом. «Пустите, - говорит, - меня, не за тем я сюда приехал». Вышел на улицу, а там верблюд стоит, склонил к нему свою голову. Есенин обнял его за шею и говорит: «Милый, унеси ты меня отсюда, как Меджнуна…». Пришел ко мне, сел на пол в комнате возле окна и стал читать стихи «Все познать, ничего не взять пришел в этот мир поэт». Потом он написал о Бухаре, которую никогда не видел «И стеклянная хмарь Бухары». Хоть всю жизнь проживи в Туркестане, лучше не скажешь. Эта хмарь, знаете, что ? Зной, смешанный с пылью веков, зной, оплавляющий камни бухарских куполов, их голубые изразцы. И откуда он это знал? Ведь он никогда не видел Бухары. Где же начинается Восток? И еще это, помните: «Я люблю этот город вязевый». Как там сказано? «Золотая дремотная Азия опочила на куполах…» (48).

Постепенно С. Есенин стал проявлять тоску по России. «Я помню, мы пришли в старый город небольшой компанией , долго толкались в толпе, а затем уселись на верхней террасе какого-то ошхане, - вспоминал В. Вольпин. - Вровень с нами раскинулась пышная шапка высокого карагача – дерева, которое Есенин видел впервые. Сверху зрелище было еще ослепительнее, и мы долго не могли заставить Есенина приступить к еде. В петлице у Есенина была большая желтая роза, на которую он все время бережно посматривал, боясь, очевидно, ее смять. Когда мы поздно возвращались в город на трамвае, помню то волнение, которым он был в этот день пронизан. Говорил он много, горячо, а под конец заговорил все-таки о березках, о своей рязанской глуши, как бы желая подчеркнуть, что любовь к ним у него постоянна и неизменна» (4, с. 425).

В письме Р.В. Иванову-Разумнику после рассуждений о языке и образах в поэзии С. Есенин неожиданно перешел к вестям московским. Он вспомнил, что в первом сборнике «Дома искусств», который читал перед отъездом в Туркестан. писатель Евгений Иванович Замятин опубликовал небольшую статью-памфлет «Я боюсь», в которой высказал опасения, что в русской литературе будут занимать место юркие представители, вытесняя подлинных литераторов. Е. Замятин очень кратко отозвался и об имажинизме, заметив попутно, что творчество поэтов-имажинистов вторично и они неминуемо окажутся в будущем в поэтическом тупике. С. Есенина задело, что Е. Замятин высоко отозвался о поэзии В. Маяковского: «И по-прежнему среди плоско-жестяного футуристического моря один маяк – Маяковский. Потому что он – не из юрких…». Е. Замятин юмористически обыграл название сборника В. Шершеневич «Лошадь как лошадь» при противопоставлении имажинизма и футуризма: «Лошадизм московских имажинистов – слишком явно придавлен чугунной тенью Маяковского. Но как бы они ни старались дурно пахнуть и вопить - им не перепахнуть и не перевопить Маяковского» (VI, 500). С этим С. Есенин никак не мог согласиться. «Посмотрите, что пишет об этом Евг. Замятин в своей воробьиной скороговорке «Я боюсь» № 1 «Дома искусств», - писал он Р.В. Иванову-Разумнику. –Вероятно, по внушению Алексея Михайловича он вместе с носом Чуковского, который ходит, заложив ноздри в карман, хвалит там Маяковского, лишенного всяческого чутья слова. У него ведь почти ни одной нет рифмы с русским лицом, это помесь негра с малоросской (гипербола – теперь была, лилась струя – Австрия). Передайте Евгению Ивановичу, что он не поэта, а «Барыбу увидеть изволили-с» (VI, 125-126). У Есенина была великолепная память. Он читал повесть Е. Замятина «Уездное», в которой главный герой Анфим Барыба внешне напоминал Маяковского. Вот как в повести говорилось о Барыбе: «Тяжкие железные челюсти, широченный четыреугольный рост… Да и весь-то Барыба какой-то широкий, громоздкий, громыхающий, весь из жестких прямых и углов» (VI, 500). Этот образ очень напоминал Маяковского, с которым у Есенина происходили неоднократно стычки при оценке поэтического мастерства. Есенин не скрывал своего мнения о поэзии Маяковского, подчеркивая принципиальное между ними различие. Он говорил поэту Эрлиху: «Знаешь, почему я – поэт, а Маяковский так себе – непонятная профессия? У меня родина есть! У меня – Рязань! Я вышел оттуда и, какой ни на есть, а приду туда же! А у него – шиш! Вот он и бродит без дорог, и тянуться ему некуда». (51). С. Есенин хотел дальше развить свою мысль, но ограничился только намеком, что в нападках на имажинистов виноват писатель Алексей Михайлович Ремизов, но конкретных примеров не привел, перейдя вновь на разъяснение сути художественного образа.

Литературный вечер

25 мая

1921 года

Есенин не планировал публичных выступлений, но и не мог отказаться от предложения рассказать о себе и своем творчестве ташкентским читателям. В.И. Вольпин вспоминал: «Ташкентский союз поэтов предложил Есенину устроить его вечер. Он согласился , но просил организовать его возможно скромнее, в более или менее интимной обстановке. Мы наметили помещение Туркестанской публичной библиотеки» (4, с. 425-426).

Литературный вечер состоялся 25 мая 1921 года. Об этом культурном событии сохранились воспоминания очевидцев. Организационные хлопоты легли на плечи заведующей детским залом библиотеки Александры Евгеньевны Николаевой, которая до работы в библиотеке преподавала русский язык и литературу школьникам. Ее дочь, Селуянова Наталья Александровна, вспоминала: «Большим событием для ташкентцев был приезд Сергея Есенина. Мама устроила вечер у себя в детской библиотеке. Работа по подготовке вечера была очень большой, так как в читальный зал пришлось впустить очень много народу, для чего надо было получить специальное разрешение. А.В. Ширяевец уже не работал в библиотеке, но приходил ежедневно, так как был с мамой в товарищеской дружбе и помогал ей в организации этого вечера. В первой комнате продавались сборники стихов Есенина. На вечере присутствовало много поэтов: Джура, Ширяевец, Светлый, Вольпин, Дружинин и др. Народу собралось очень много, было душно, окна не пропускали воздуха, так как на них висели желавшие слушать Есенина и не попавшие в зал. Читал Есенин очень выразительно, и его чтение оставляло глубокое впечатление. Овации были бесконечны. Впоследствии я слышала много чтецов в Ленинграде и Москве, но даже превосходные чтецы не производили такого впечатления. Только бесстыдство некоторых фраз заставляло опускать глаза и краснеть. Дамы, особенно пожилые, глаз не сводили с Есенина, так как он и внешне был великолепен. В нищем, по тому времени, Ташкенте, когда на службу ходили в сшитых дома тапочках и даже босые, он был в серо-зеленом костюме и лакированных туфлях. Я не смела попросить у него автограф, как другие, так как была еще очень застенчива» (50).

Об этом же литературном вечере оставила воспоминания М. Костелова: «Туркестанская публичная библиотека, где выступал Есенин, представляла тогда небольшое одноэтажное здание, в котором была прихожая, затем маленькая комната с картотеками и читальный зал, тоже не очень большой, рассчитанный человек на тридцать. Находилась библиотека на углу улиц Романовской и Воронцовской, впоследствии неоднократно переименованных. Помню хорошо, как будто вчера это было. В полдень 25 мая 1925 года к нам, на Самаркандскую, примчался Александр Ширяевец, поэт. Я с ним дружила. Он сообщил, что сейчас в Туркестанской публичной библиотеке состоится встреча Есенина с читателями. Когда мы подошли к библиотеке, на верхней ступени крыльца в окружении множества людей стоял Сергей Есенин. А. Ширяевец принарядился для этого есенинского вечера; вокруг стояли люди в мешковатых брюках, а он был в праздничном костюме, в белой рубашке с цветочками, весь сверкающий, нарядный – он воспринимал все , связанное с Есениным, как свое кровное и как праздник русской поэзии, в которую был влюблен.

Вход в библиотеку был с улицы Романовской, перед входом – круглое крыльцо из узорно выложенных кирпичей. Есенин стоял на этом крыльце, тоже в своем красивом костюме, в шляпе, молодой, элегантный, сказочный. Лель – так я тогда его называла.

Потом толпа повалила в зал, народу было страшно много. Я замешкалась и в зал не попала, стояла где-то в дверях, но Есенина видела и слышала хорошо.

Обычно, когда выступал Есенин (например, в Студии искусств или перед сеансом в кинотеатре «Туран»), первым начинал Ширяевец, знакомивший зрителей с Есениным и представлявший его публике. Здесь же, посколько вечер был организован, так сказать, официально Туркестанским отделением Всероссийского союза поэтов, вступительное слово сказал председатель отделения Георгий Светлый (Павлюченко).

Есенин снял шляпу, положил ее на стул, на который опирался, когда читал стихи. Лицо его побледнело, он читал звонко, вдохновенно, без перерывов. Весь зал и комната перед ним были заполнены народом, окна – они в полуметре от земли – тоже были облеплены, так что в зале стало темно и очень жарко. Есенин стоял весь мокрый, но пиджака не снял; мокрый чуб свисал на вспотевший лоб. Однако он все читал и читал, помню его интонации, когда звучали «Песнь о хлебе», «Песнь о собаке» и что-то из поэмы «Пугачев». Потом Ширяевец с гордостью сказал мне, что мы, ташкентцы, были первыми, кто слышал «Песнь о хлебе» и «Пугачева», так как они написаны Есениным недавно» (25, с.105-107).

Оставил воспоминание о вечере и присутствовавший на нем В. Вольпин: «Небольшая зала библиотеки была полна. Преобладала молодежь. Лица у всех были напряженные. Читал Есенин с обычным своим мастерством. На аплодисменты он отвечал все новыми и новыми стихами и умолк совершенно обессиленный. Публика не хотела расходиться, а в перерыве покупала все книги Есенина, выставленные союзом для продажи. На все просьбы присутствовавших прочитать хотя бы отрывки из «Пугачева», к тому времени вчерне уже законченного, Есенин отвечал отказом» (4, с. 426).

По мнению П. Тартаковского, более точно о цикле прочитанных поэтом произведений сказал В. Вольпин, который свои воспоминания написал 21 марта 1926 года, в то время как М. Новикова (Костелова) говорила о вечере через полвека, а это могло сказаться на точности изложения фактов. Скорее всего, С. Есенин ни «Пугачева», ни отрывков из этой поэмы на вечере в Туркестанской публичной библиотеке не читал (25, с. 98).

С. Есенин передал в фонды Туркестанской публичной библиотеки по одному экземпляру своих книг, привезенных в Ташкент. В отделе редких книг Государственной публичной библиотеки имени Алишера Навои с 1921 года хранятся книги С. Есенина, изданные в 1918 – 1921 годах: «Сельский часослов» (М., 1918), «Трерядница» (М., 1920), «Звездный бык» (М., 1921) «Радуница» (М., 1921). Купить их в то время из-за материальных трудностей библиотека вряд ли могла (52).

С. Есенин покидал зал, получив в награду цветы. Некоторые поклонники его поэзии, купив книги, просили надписать их. Хотела получить автограф и Маргарита Костелова, но в суете не удалось этого осуществить. Тем не менее, она стала одной из обладательниц двух книг С. Есенина, на которых поэт оставил свой автограф. Помог ей в этом Александр Ширяевец. Когда на квартире во время ужина С. Есенин дарил «Трерядницу» с автографом «Шурке милому. С. Есенин. Ташкент. 25 май 1921.», А. Ширяевец передал другу просьбу своей невесты. На двух отобранных для подарка книгах появились следующие надписи: на «Треряднице» - «Маргоше С. Есенин. 1921. май, 25. Ташкент.» и на «Исповеди хулигана» - «Маргоше. С лучшими пожеланиями. С. Есенин. 1921, 25. май, Ташкент». А. Ширяевец вручил на другой день книги с автографами Маргарите Петровне Костеловой, которая сохранила их до своей смерти, демонстрируя неоднократно эти ценные подарки в Музее Сергея Есенина в Ташкенте.

С. Есенин привез в Ташкент значительное количество своих книг, но сохранилось их очень немного, а с автографами еще меньше. По этому поводу художник Ф.В. Лихолетов вспоминал: «У меня самого долго хранилась есенинская «Трерядница», купленная при следующих обстоятельствах .Есенин привез с собой много своих сборников, изданных незадолго перед его приездом. Книги эти распродавались им самим перед выступлениями – то ли для привлечения публики, то ли для пропаганды имажинизма: их выпустило, по-моему, издательство «Имажинисты». Есенинские сборники шли нарасхват, один из них достался и мне (потом он куда-то пропал). Попросить Есенина надписать книгу – такая мысль у меня не возникала, мне кажется, тогда это было не в ходу, как сейчас, когда собирание автографов стало модой. Помнится, почитатели и покупатели есенинских книг его об этом тоже не просили, а жаль, осталась бы память о пребывании Есенина в Ташкенте» (25, с. 77-78).

В этот же день произошла встреча С. Есенина с поэтом Василием Федоровичем Наседкиным, который стал обладателем книги «Исповедь хулигана»(«Имажинисты», 1921) с дарственной надписью на первой странице: «т. Наседкину. В знак приязни. С. Есенин. 1921. 25 мая. Ташкент». В Ташкенте в этот день В.Ф. Наседкин оказался случайно, проездом в Россию из Самарканда, где он служил в действующей армии.

Наседкин Василий Федорович (1895 – 1938) вырос в крестьянской семье в Башкирии. Познакомился с С. Есениным в 1914-1915 годах, когда оба занимались в Университете А.Л. Шанявского. В 1918 – 1920 годах В. Наседкин служит в Красной Армии. В 1920 году его направляют в Туркестан, где боролся с басмачами. Был ранен, и его направили на лечение в Башкирию. Во время службы в Туркестане проявил большой интерес к Востоку, написал цикл стихов восточной тематики, в том числе и о Самарканде, где проходил армейскую службу. Демобилизовался в 1923 году и поступил учиться в Высший литературно-художественный институт, основателем и первым директором которого был поэт В. Брюсов. Одновременно с учебой редактирует журнал «Город и деревня», а с 1924 года переходит на работу в журнал «Красная новь». Поэзия Наседкина, воспевающая красоту родной природы, формировалась на раннем этапе под сильным влиянием творчества Есенина. Активное общение С. Есенина и В. Наседкина относится к 1923 – 1925 годам. 19 декабря 1925 года В. Наседкин женился на сестре Есенина Екатерине. Вместе с родственниками С. Есенина принимает активное участие в организации похорон поэта. «Смерть Есенина была тяжелой утратой для Наседкина, - вспоминала Е.А. Есенина. – Он всегда верил, что поэзия Есенина будет жить долго Он тщательно собирает материалы к биографии Есенина, пишет воспоминания о нем». В. Наседкин в 1927 году издал книгу «Последний год Есенина». Репрессирован в 1938 году по ложному обвинению. Посмертно реабилитирован (53).

На квартире А. Ширяевца среди споров на литературные темы были разговоры о работе С. Есенина над поэмой «Пугачев». К этому времени были написаны многие главы, которые требовали тщательной редакторской шлифовки и доработки. Окончательно определилась авторская оценка личности Емельяна Пугачева и его роль в повествовании. С. Есенин рассказывал об этом А. Ширяевцу, стараясь попутно выразить и собственную точку зрения на смысл жизни, ради чего он жил. Ведь он тоже как бы «значенье свое разгадал».

А. Ширяевец попросил гостя оставить в альбоме на память автограф. С. Есенин, как бы продолжая разговор о предназначении в жизни, записал отрывок из 3 главы поэмы, который озаглавил «Из поэмы «Пугачев». Запись носит явно личный характер, подчеркивая духовную близость автора и Пугачева:

Знаешь, ведь я из простого рода

И сердцем такой же степной дикарь!

Я умею, на сутки и версты не трогаясь,

Слушать бег ветра и твари шаг.

Оттого что в груди у меня, как в берлоге,

Ворочается зверенышем теплым душа ,

Мне нравится запах травы холодом подожженной,

И сентябрьского чистотела протяжный свист,

Знаешь ли ты, что осенью медвежонок

Смотрит на луну, как на вьющийся в ветре лист?

По луне его учит мать мудрости своей звериной,

Чтобы смог он, дурашливый, знать

И прозванье свое, и имя.

.. .. ..

Я значенье свое разгадал.

И подписал «С. Есенин. Азия. 1921. 25 мая».

А. Ширяевец с гордостью позже показывал друзьям этот автограф С. Есенина.

«Каменно-железное чудище»

А. Ширяевца

26 мая

1921 года

В детском читальном зале Туркестанской публичной библиотеки заведующая Александра Евгеньевна .Николаева рассказала молодым читателям о проведенной встрече с Сергеем Есениным. «На следующий день после выступления С. Есенина на вечере в библиотеке состоялось обсуждение, - вспоминала ее дочь Наталья Александровна Селуянова. - Мама сделала доклад для детей о творчестве Есенина и читала доступные им стихи о хлебе, о собаке и др., а мне больше всего понравилось о поезде («на лапах чугунных поезд»)» (54). Речь шла о поэме С. Есенина «Сорокоуст», написанной С. Есениным в августе 1920 года и ставшей популярной после ее публикации.

На квартире А. Ширяевца продолжались беседы о поэзии, роли поэта в общественной жизни. Сменилась тональность разговора. Есенин и Ширяевец стали лучше понимать друг друга. За время пребывания С. Есенина в Ташкенте постепенно менялось отношение к нему А. Ширяевца, для которого есенинский имажинизм стал представляться литературным течением, имеющий право на дальнейшую жизнь. Совпадали у них и некоторые оценки современных поэтов. Конечно, расхождения частично сохранились. Каждый из них остался при своем мнении, но это не повлияло на их дружеские отношения в будущем.

А. Ширяевец восторженно отзывался о дореволюционных публикациях С. Есенина. В 1918 году он писал: «Весь русский, молодец молодцом звонкоголосый Есенин. Он еще юноша, выступивший только в этом году своей «Радуницей», но какой крепкий голос у него, какая певучесть в чеканных строчках… Любимой невесте Руси подарены следующие строки одного из есенинских стихотворений, проникнутого почти юношеским восторгом преклонения перед чудесной родиной:

Если крикнет рать святая:

- Кинь ты Русь, живи в раю!

Я скажу: не надо рая,

Дайте родину мою!

Сергей Есенин свеж и юн. Он, как это принято говорить, «весь в будущем»… Происходят и будут происходить великие потрясения, неизбежные во время революции, когда добывается лучшая доля. Но что бы там ни было, мы спокойны за народ, пока шлет он нам таких песенников…» (54).

У Ширяевца меняется тональность в оценке творчества С. Есенина в первые годы после революции. Об известных ему произведениях Есенина он отзывался порой неодобрительно. Его не устраивала ни тематика, ни стиль, ни отношение автора к содержанию. Во всем видел нездоровое влияние есенинского окружения. В 1920 году после прочтения «Инонии» А. Ширяевец написал едкую пародию на Есенина:

Не хочу со старьем канителиться,

Имажинизма я соску сосу.

Я предсказываю: бог отелится!

Эй, торгуй, наша фирма, во всю! (25, с. 107).

А. Ширяевец был хорошо знаком с творчеством современных ему поэтов, каждого характеризовал со своей точки зрения. Он не любил лицемерить и угодничать. Хорошо знавший его поэт Семен Фомин писал: «Ширяевец был цельная и типично русская натура, в которой таилась уверенность в себе, в своей силе, прямота и правдивость, чуждая хитрости и лести. Он резал правду-матку в глаза и терпеть не мог фальши в какой бы то ни было форме. У него никогда не было внутренних противоречий и расхождений слов с делом. Вот это и ценил Есенин в Ширяевце» (55).

За последние два года А. Ширяевец написал объемный труд в 250 страниц, в котором иллюстрировал свои теоретически выводы большим количеством стихотворений поэтов различных школ и направлений. С. Есенин познакомился с рукописью. На титульной странице хорошим почерком было выведено: Александр Ширяевец. Каменно-железное чудище. О городе. Город, Горожанин, Поселянин в поэзии последней. 1920. Октябрь.

О содержании рукописи можно было догадаться уже при чтении первых строк: «Я буду говорить о Городе, о том Каменно-Железном Чудище, которое само по себе страшно не менее, чем его растленный хозяин и опекун - Капитализм, о блевотине, изрыгаемой этим чудищем в Райский Сад Искусства. Я хочу доказать, что Русское искусство начинает издавать мертвый дух оттого, что оно зарождается в каменно-железном чреве Города, оттого что навсегда отвернулось от чудотворных ключей родной матери-Земли. Перед нами встанет с искаженным от боли и бешеной злости лицом Горожанин, но встанет также исполикий сын Земли, встанут и не изменившие Земле. Нам будет видно, как губителен, как страшен и неумолим железно-каменный зверь. Начинаю…» (56).

В рукописи А. Ширяевца представлены стихотворения В. Брюсова, С. Городецкого, В. Горянского, А. Блока, А. Рославлева, И. Северянина, С. Черного, З. Гиппиус, В. Инбер, М. Моравской. Он специально подбирал тексты, по которым можно судить о пагубном влиянии промышленного города и городской культуры на нравственность, веру и другие благородные чувства людей. С явным негодованием А. Ширяевец отзывается о поэзии, по его мнению, «ошалелых людей», к которым он отнес В. Хлебникова, В. Маяковского, В. Шершеневича, А. Мариенгофа, Н. Соколова, О. Розанову. Их творческие пророчества А. Ширяевец сравнивает со строительством домика из опилок, вряд ли предполагающего долгое существование. «Ладья нового искусства, - читал С. Есенин мнение друга, - руководимая столь опытными кормчими как Маяковский, Хлебников и Шершеневич и К, ткнулась в берег, и вот, на навозной благоухающей куче, по указаниям итальянского архитектора Маринетти поставлен домик из опилок, под вывеской «футуризм» и «имажинизм». Для того, чтобы убедиться, что домок вышел действительно славненький, перейдем от узывчиво вопящих девок к обитателям этого дома, сделаем последнее обозрение, прислушаемся к пророческим голосам, вопящим не менее узывчиво. Должен добавить, что на славненьком домишке золотыми буквами искрится огненный завет великого архитектора Маринетти: «БУДЕМ ДЕРЗКО ТВОРИТЬ БЕЗОБРАЗИЕ В ЛИТЕРАТУРЕ И УБЬЕМ ВСЯКУЮ ТОРЖЕСТВЕННОСТЬ… НУЖНО ПЛЕВАТЬ КАЖДЫЙ ДЕНЬ НА АЛТАРЬ ИСКУССТВА…» (56, с. 240).

Проповедникам новых течений в литературе в рукописи А. Ширяевца противопоставлены крестьянские поэты С. Клычков, Н. Клюев, П. Карпов, П. Орешин, М. Артамонов, С. Фомин, которые в своем творчестве сохраняют связь с богатым народным поэтическим наследием. В своей любви к русским традициям А. Ширяевец не чурается и некоторой идеализации реальной жизни русского народа. Отказаться от признания истинных корней своего поэтического творчества он не мог. В свое время он ответил В. Ходасевичу на подобные упреки: «Отлично знаю, что такого народа, о котором поют Клюев, Клычков, Есенин и я, скоро не будет, но не потому ли он и так дорог нам, что его скоро не будет? И что прекрасней: прежний Чурила в шелковых лапотках, с припевками да присказками или нынешнего дня Чурило в американских штиблетах, с Карлом Марксом или «Летописью» в руках, захлебывающийся от откровенных там истин? Ей-богу, прежний мне милее! Пусть уж о прелести современности пишет Брюсов, а я поищу Жар-птицу, поеду к тургеневским усадьбам несмотря на то, что в этих самых усадьбах предков моих били смертным боем» (57).

В рукописи есть специальный раздел, посвященный Сергею Есенину, который был многозначительно озаглавлен «Блудный сын». С. Есенин прочитал внимательно: «Блудным сыном или падшим ангелом можно назвать Сергея Есенина, «Рязанского Леля», златокудрого полевого юношу, загубленного Городом. Шел Сергей Есенин по Рязанским полям со свирелью нежной, и таковы были полевые, весенние песни его:

Выткался на озере алый свет зари.

На бору со звонами плачут глухари.

Плачет где-то иволга, схоронясь в дупло.

Только мне не плачется – на душе светло.

Знаю, выйдешь к вечеру за кольцо дорог,

Сядем в копны свежие под соседний стог.

Зацелую допьяна, изомну, как цвет,

Хмельному от радости пересуду нет.

Не отнимут знахари, не возьмет ведун –

Над твоими грезами я и сам колдун.

Ты сама под ласками сбросишь шелк фаты,

Унесу я пьяную до утра в кусты…

Много хороших песен спел Есенин, пока припадал на родную траву, заливалась свирель – не наслушаешься. Радовал всех! Но дошел златокудрый юноша до «гулких улиц столиц», натолкнулся на хороших людей – много их в Городе. Увидел Мариенгофа – цилиндр тот примеряет – в «Анатолеград» хочет отплывать; Шершеневича многодумного - к Соломону приглядывался зорко Вадим Габриэлович, и, готов быть апостолом имажинизма, галстук на двенадцать номеров завязывает, - и еще много кое-кого и кое-чего увидел Есенин и… и началось «преображение» Сергея Есенина…

Вот «обновленная» граница его души:

Не устрашуся гибели,

Ни копий, ни стрел дождей, -

Так говорит по Библии

Пророк Есенин Сергей.

Время мое приспело,

Не страшен мне лязг кнута.

Тело, Христово тело

Выплевываю изо рта…

…Одним словом, пообещав град Инонии … с Кузнецкого моста, Сережа переселился в кафе – обсуждать вкупе с Толей и Димой план мирового переустройства…Не знаю, зрит ли Господь «словесный луг» Есенина, но думаю, что хороший хозяин и овцы паршивой на такой луг не пустит…

Сережа, Сережа, не больно ли ножкам резвым – расстояние-то ведь довольно приличное – Москва – Египет! Валяй уж и за Египет - Шершеневич и Мариенгоф одобрят весьма и поаплодируют, только каково это родственничкам да друзьям твоим. А свирель-то в кафе валяется, а Рязанские поля-то без Алеши Поповича остались… Не пора ли припасть опять на траву, а? Пророки-то ведь не из кафе выходят… -Вернись!…» (56).

Резко о Есенине автор рукописи скажет в разделе, где приводится характеристика творчества Сергея Городецкого и Любови Столицы: «Есенин постыдно променял свирель Леля на хриплую трубу «нового искусства», бросив свои поля…» (56).

Есенин понимал, что Ширяевец написал это не для того, чтобы обидеть своего друга, а в надежде, что Есенин одумается и уйдет от своих собратьев-имажинистов. Приходилось вновь и вновь растолковывать основные положения имажинизма, не скрывая при этом своего критического отношения к творчеству других поэтов-имажинистов.

Есенин поставил последнюю точку в споре с ташкентским другом по поводу существующих в творчестве Ширяевца поэтизированных представлений о Руси, напоминающие предания о сказочных Кижах. Основным теоретиком этих иллюзорных взглядов был Николай Клюев, в свое время заметно повлиявший на творческое становление Есенина и Ширяевца.

Есенин был уверен, что реальная Русь совсем иная, что ее прогресс будет опираться не на иллюзии, а на живой русский ум, смекалку и веру в свои силы. Ширяевец с этим не соглашался. В его творчестве отчетливо звучала тоска по утраченной патриархальной крестьянской Руси. В стихотворении «Китеж» показана сцена отражения в озере несуществующего града Китежа, где под звон церковных колоколов ходят люди в одеждах прошлых лет, тем самым внешне отличаясь от иноземных гостей. В письме 26 июня 1920 года Есенин призывал своего друга: «Потом брось ты петь эту стилизованную клюевскую Русь с ее несуществующим Китежем и глупыми старухами, не такие мы, как это все выходит у тебя в стихах. Жизнь, настоящая жизнь нашей Руси куда лучше застывшего рисунка старообрядчества. Все это, брат, было, вошло в гроб, так что же нюхать эти гнилые колодовые останки? Пусть уж нюхает Клюев, ему это к лицу, потому что от него самого попахивает, а тебе нет.» (VI, с. 113).

Переубедить Ширяевца было трудно. Свою поэтическую программу он продолжал отстаивать как в своем теоретическом исследовании, так и в публичных спорах о лирике. В одном из стихотворений Ширяевец писал:

Напев жалейки грустно-хлипкий,

Ключи подземные криниц

Не променяю я на скрипки

И на шампанское столиц!

Я иноземные огарки

Не стану нюхать-смаковать!

На что Венеции мне арки! –

Пойду с жалейкой полевать!

И, с песней странствуя по весям,

Я миг заветный улучу

И запалю до поднебесья

Родную Русскую свечу! (58).

Прочитав рукопись А. Ширяевца о пагубном влиянии городской культуры на традиционно национально русскую, Есенин не стал скрывать своей оценки. О своем видении роли поэта в обществе он кратко выразил в надписи на 1-ой странице подаренной А. Ширяевцу книжке «Исповедь хулигана»:

«Александру Васильевичу Ширяевцу с любовью и расположением С. Есенин. Я никогда не любил Китежа и не боялся его, нет его и не было так же, как и тебя и Клюева. Жив только русский ум, его и люблю, его кормлю в себе, поэтому ничто мне не страшно, и не город меня съест, а я его проглочу (по поводу некоторых замечаний о моей гибели)» (VII (1), 201).

Постепенно, после длительных бесед и споров, А. Ширяевец стал приходить к мнению, что С. Есенин заметно отличается по своим теоретическим взглядам от остальных имажинистов. Тем не менее, резкие критические оценки о московских имажинистах он не изменил.

Не все в творчестве А. Ширяевца удовлетворяло и С. Есенина. При высокой оценке его стихов, написанных на российскую тематику, С. Есенин, прочитав изданный в Ташкенте в 1919 году сборник стихов А. Ширяевца «Край солнца и чимбета: Туркестанские мотивы», откровенно писал другу: «Пишешь ты очень много зрящего. Особенно не нравятся мне твои стихи о востоке. Разве ты настолько уж осартился или мало чувствуешь в себе притока своих родных почвенных сил?» (VI, с. 113).

После краткого знакомства с подлинным Востоком С. Есенин стал лучше понимать те условия, в которых жил и занимался литературной деятельностью А. Ширяевец, по воле судьбы оказавшийся отрезанным на большой срок от своей этнической Родины. После смерти А. Ширяевца С. Есенин говорил В. Вольпину, что «до поездки в Ташкент он почти не ценил Ширяевца и только личное знакомство и долгие беседы с ним открыли ему значение Ширяевца как поэта и близкого ему по духу человека, несмотря на все кажущиеся разногласия между ними» (4, с. 426).

Поездка в Келес

До

27 мая

1921 года

Ташкентские друзья продолжали знакомить С. Есенина с бытом и культурой узбеков. Была организована поездка за пределы Ташкента к знакомому Михайловых узбеку-землевладельцу Алимбаю, который жил в пригородной железнодорожной станции Келес. «В другой раз, когда Есенин пришел к нам (мы жили в доме Приходько на Первомайской улице), - воспоминала Е.Г. Макеева, - мы пригласили его после обеда поехать в Келес к знакомому отца Алимбаю. Это был человек интересный, неплохо знавший русский язык и свою, узбекскую, поэзию. Есенина ему представили как большого «русского хафиза». На супе у арыка, текущего рядом с его двухэтажным , красивым домом, мы сидели довольно долго, ели сладости, а потом плов: затем Азимбай начал нараспев читать стихи, по-моему, не только по-узбекски, но и, видимо, на фарси (говорю об этом потому, что узбекский я немного понимала). Есенин как бы в ответ прочел что-то свое, тоже очень напевное и музыкальное. Алимбай и его гости одобрительно кивали головами, цокали языками, но мне трудно было понять, действительно ли нравятся им стихи Есенина, или это обычная дань восточной вежливости и гостеприимству. Но что я ясно ощущала – это то, что сам Есенин слушал стихи поэтов Востока очень внимательно и напряженно, он весь подался вперед и вслушивался в чужую гортанную речь, силясь словно воспринять ее внутренний ритм, смысл, музыку. Он расслабил галстук, распустил ворот сорочки, пот стекал по его лицу (было жарко, и мы выпили много чая), но он как будто не замечал этого, слушал, ничего не комментировал и не хвалил, был задумчив и молчалив. Казалось, он сопоставляет услышанное с чем-то, и в нем идет невидимая работа: но, может быть, это только представилось мне? На обратном пути Есенин обратил внимание на то, что ни «за столом», ни рядом совсем не было женщин, кроме нас с Ксаной. Правда, изредка появлялась закутанная в темное фигура или откуда-то выдвигалась тонкая рука с подносом, чаем или пловом. Отец рассказал о тогдашних, еще живых обычаях мусульман, об ичкари, о том, что большинство узбекских женщин не скоро еще снимут чадру, хотя с этим ведется борьба» (25, с. 85).

Положение женщины в мусульманском Туркестане было определено строгими законами шариата. Есенину, как певцу любви, прекрасного, возвышенного, казалось странным, что он за все время пребывания в Ташкенте так и не увидел открытого лица узбекской девушки, женщины. Ему рассказывали, что делаются первые шаги по освобождению женщины и возвращению ее в общественную жизнь, но это встречает яростное сопротивление со стороны фанатично настроенных сторонников сохранения мусульманских обычаев и традиций. С. Есенин мог прочитать 19 мая 1921 года в газете «Известия ТуркЦИК» редакционную статью «Женщины Востока», в которой говорилось: «На Востоке все против женщины: напластование вековых исторических традиций, изуверский религиозный фанатизм, своеобразие социальных отношений, окостенелый уклад семейной жизни и бесчисленное множество всевозможных бытовых условий и веками укоренившихся предрассудков – все это крепкими узами опутывает мусульманскую женщину и ввергает ее в мрачную бездну поистине варварского полуживотного существования, весь смысл которого сводится к процессу деторождения и скотски покорному выполнению властной воли повелителя-мужчины». Не эти ли мотивы через несколько лет у С. Есенина выльются в поэтические строки «Персидских мотивов»: «Мы в России девушек весенних На цепи не держим как собак».

Если же восточная женщина проявляла желание освободиться от определенных шариатом норм поведения, то ее, как правило, ожидал трагический конец, при этом мужу, или иному родственнику, лишивших ее права свободно жить, наказание не предусматривалось. На эту тему в 1921 году А. Ширяевец написал пьесу «Отлетающие птицы» о драматической судьбе угнетенной восточной женщины. В стихотворении «Женщине-сартянке», так тогда европейцы называли женщин местной национальности, А. Ширяевец возмущенно писал:

Ты – вечная раба. Мулла и жирный бай

Едят твою шурпу и пьют кумыс твой пьяный.

Навеки спрятали то ль в погреб, то ль в сарай,

И сеткой грязною закрыли лик румяный.

Засохла, сморщилась без времени. Давно

Средь душных стен не дышишь ты ветрами.

Очнись, раба! Открой к заре окно!

Сияй, сверкай текинскими коврами (27).

Есенин хорошо знал стихотворение Ширяевца из цикла «Бирюзовая чайхана», в котором говорилось о невозможности открыто познакомиться с восточной женщиной

Ем сочный виноград янтарно-хризолитовый,

А в небе бирюза, и мысли бирюзовы,

Чайханщик Ахмеджан с усердною молитвою

Сидит на коврике и бьет поклоны снова.

Проходит девушка. Из-под чембета глянули

Глаза лукавые, без робости и страха.

Вот скрылась за углом. – Прощай! Прощай!

Но, стану ли

Роптать на жизнь, на мудрого аллаха!

Смущен мой Ахмеджан, знать, тоже за молитвою

Увидел, старый плут… -

Не прочь пожить он снова!

Ем сочный виноград янтарно-хризолитовый,

А в небе бирюза, и мысли бирюзовы!

Есенин, вспоминала Е. Макеева, сказал, что это стихотворение «его не волнует, поскольку подлинность эмоции в нем не подтверждена искренностью живого слова (передаю, конечно, примерный смысл сказанного). Не думаю, чтобы этот разговор имел непосредственное отношение к той теме, которая пройдет впоследствии через многие стихи «Персидских мотивов», но кто знает, может быть, какое-то зерно идеи и зародилось в душе Есенина в этот момент?» (25, с. 86).

Слишком приземленным показался С. Есенину воспетый Ширяевцкм эпизод, не вызывающий у читателя сопереживания. Но сюжет, действительно, запал в душу и получит выход в его поэтическом изложении через несколько лет, когда на далеком от Ташкента Кавказе С. Есенин создаст свои великолепные «Персидские мотивы», в том числе и запоминающуюся «Чайхану».

В послереволюционном Туркестане отношения между местным населением и европейцами находились на начальной стадии доброжелательного сосуществования. В небольшой повести Джуры (Ю. Пославского) «У белого озера», опубликованной в 1919 году в ташкентском журнале «Рабочая кооперация», рассказывается о юноше-узбеке Омире, который решил приобщиться к европейской культуре. Он влюбляется в русскую женщину, но без ответного чувства, так как его избранница любила европейца. В ярости юноша убивает ее. Трагедия не в том, что юноша был отвергнут женщиной другой национальности. Трагедия в том, что эти высокие чувства заранее были обречены из-за принадлежности героев повести к разным цивилизациям. Неудивительно, что Омир в итоге срывает с себя европейскую одежду и возвращается к обычной жизни «азиата-туземца».

С. Есенин в Ташкенте видел размежевание горожан по национальному признаку, вернее, по принадлежности к религии. Мусульманский мир был практически для европейцев закрыт. Между Новым городом в Ташкенте, где в основном проживали европейцы, и Старым городом, заселенном мусульманами, граница просматривалась отчетливо. Канал Анхор делил город на две административно самостоятельные части. После революции новые власти делали все возможное, чтобы сблизить горожан, привлечь лиц тюркских национальностей к участию в общественно-политической жизни, вырвать их из традиционной замкнутости. Новые отношения между европейцами и местным мусульманским населением складывались сложно. . На страницах майских газет, которые были доступны Есенину для чтения, публиковались различные материалы о проводимой в крае национальной политике. 15 мая 1921 года в «Известиях ТуркЦИК»а Г.Сафаров в статье «Очередные вопросы национальной политики» подчеркивал, что нужно обращать внимание не на национальный признак, а на классовую принадлежность. По его мнению, «совсем недавно киргизов, узбеков и туркмен пытались объединить в одну «несуществующую тюркскую нацию» и делить только по «производственному» признаку – на оседлых и кочевников, а теперь делается на советской основе путем осуществления национальной автономии через советы трудящихся».

Творческую интеллигенцию власти Туркестана стремились привлечь для решения культурно-просветительских, национальных и иных вопросов. В Ташкенте 21 и 24 мая 1921 года состоялись совещания по организации Пролеткульта в Туркестане. Есенин мог познакомиться с опубликованной 26 мая 1921 года в газете «Известия ТуркЦИК» статьей «Пролеткульт в Туркестане», подписанной псевдонимом «Пролетарий», в которой отмечалось, что «Пролеткульт ведет свою работу не по национальному, а по классовому признаку, и объединить он должен как европейский, так и туземный пролетариат, при этом ведя идейную борьбу как с русским, так и туземным национализмом».

Но это была теория. Есенин не стал вникать в суть вопроса. В последние дни пребывания в Туркестане его стали больше интересовать события в России, куда он должен скоро вернуться. По дороге в Келес С. Есенин продолжил начатый в первое посещение дома Михайловых разговор с Владимиром Михайловым о русской земле, русской природе, русских традициях. «Мы встретились вскоре, когда поехали на пикник к богатому узбеку-землевладельцу Алимбаю возле станции Келес, - вспоминал В. Михайлов. - Там состоялся более конкретный разговор. Я, еще зеленый, мало что видевший юноша, сказал, что мне чужда российская природа, березки, деревни, ржаные поля. Я, мол, люблю горы, кишлаки, сады. Вот я и показал ему вдаль на клеверное поле, где люди с сетями ловили перепелок, чтобы угостить нас пловом с перепелками. Есенин посмотрел на меня с сожалением.

- Вы же не видели России, вы ее не знаете, Здесь же у вас все искусственное: и сады, и насаженные деревья, и даже реки. Салар, Бозсу вырыты людьми. Это не то. Красиво, но не то.

Больше на эту тему разговоров не было в тот день. Думал ли я, что уже через пять лет буду наизусть знать все его стихи и даже подражать ему!» (25, с. 81-82).

В гостях у В. Вольпина

28 мая

1921 года

Есенин побывал в гостях у ташкентского поэта В.И. Вольпина, с которым познакомился в Москве.

Вольпин Валентин Иванович (1891 – 1956) - литератор, библиограф, издательский и книготорговый работник. С 1918 года работал в ташкентских газетах и журналах, в полиграфическом отделе Туркцентропечати, с 1921 года – ее полномочный представитель в Москве. Между С. Есениным и В. Вольпиным установились теплые дружеские отношения. В 1921 году на «Треряднице» (М. «Имажинисты». 1921 г.) С. Есенин на титульном листе записал: «Милому Валентину Ивановичу Вольпину приязненно. С. Есенин. 1921». Осенью 1923 года В.И. Вольпин переехал из Ташкента в Москву и работал в книжной торговле. В конце 1923 года предпринял попытку издать есенинский сборник «Москва кабацкая». Позднее принял участие в подготовке к печати сборника С. Есенина «О России и революции» (1925) О хорошем отношении С. Есенина к В. Вольпину свидетельствует дарственная надпись на титульном листе книги «Персидские мотивы», изданной в 1925 году: «Милому Вольпину, люблю, люблю. С.Е.» После смерти поэта В.И. Вольпин написал в 1926 году воспоминания «О Сергее Есенине» и издал «Памятку о Сергее Есенине» (1926), составив совместно с Н.Н. Захаровым-Минским библиографию изданных произведений С. Есенина и литературы о творчестве поэта.

В.И. Вольпин проживал в доме на Иржарской улице в центре Нового города Ташкента. С Есениным он часто встречался. Устроить отдельный прием дорогому гостю считал своим долгом, так как в Москве был радушно принят С. Есениным. Вместе с женой Миной Соломоновной подготовили для гостей богато убранный стол, украсив его ягодами и фруктами, о которых в Москве можно было только мечтать. Были приглашены близкие друзья С. Есенина.

В этот день никто не спешил на службу. В непринужденной обстановке велась беседа на различные темы. Говорили и о скором отъезде московских друзей. Когда зашел разговор о поэме «Пугачев», то многие стали просить гостя прочитать вновь написанное. Все знали, что на одной из встреч в доме Михайловых Есенин читал отрывок из «Пугачева». Присутствовавший Владимир Михайлов вспоминал: «Есенин после обеда прочел монолог Хлопуши из «Пугачева», над которым он тогда много работал. Я слушал очень внимательно и был потрясен силой, звучавшей в этом произведении» (25, с. 82, 90). Есенин не стал возражать. В. Вольпин писал в воспоминаниях: «Однако он почти целиком прочитал свою трагедию через два дня у меня на квартире. Долго тянулся обед, затем чай, и только когда уже начало темнеть, Есенин стал читать. Помнил он всю трагедию на память и читал, видимо, с большим наслаждением для себя, еще не успев привыкнуть к вещи, только что законченной. Читал он громко, и большой комнаты не хватало для его голоса. Я не знаю, сколько длилось чтение, но знаю, что, сколько бы оно не продолжалось, мы, все присутствующие, не заметили бы времени. Вещь производила огромное впечатление. Когда он, устав, кончил чтение, произнеся заключительные строки трагедии, почувствовалось, что и сам поэт переживает трагедию, может быть, не менее большую, чем его герой.

Боже мой!

Неужели пришла пора?

Неужель под душой также падаешь, как под ношей?

А казалось… казалось еще вчера…

Дорогие мои… дорогие… хор-рошие…

Он кончил. И вдруг раздались оглушительные аплодисменты. Аплодировали не мы, нам это в голову не пришло. Хлопки и крики неслись из-за открытых окон (моя квартира была на первом этаже), под которым собралось несколько десятков человек, привлеченных громким голосом Есенина. Эти приветствия незримых слушателей растрогали Есенина. Он сконфузился и заторопился уходить. Через несколько дней он уехал дальше в глубь Туркестана, завоевав еще один город на своем пути» (4, с. 426-427).

Хозяину дома С. Есенин подарил книжечку «Исповедь хулигана» с дарственной надписью: «Валентину Ивановичу Вольпину на добрую память. Сергей Есенин».

Несостоявшаяся поездка в горы

До

29 мая

1921 года

С. Есенин хотел выехать на природу за пределы Ташкента. Его манили хорошо виднеющиеся за пределами города покрытые снегом вершины Чимгана, волновали рассказы о бурных реках и чудесных садах в предгорной местности. Осуществить поездку было трудно из-за отсутствия транспорта и сохраняющейся сложной обстановки после гражданской войны. Художник Ф. Лихолетов помог организовать небольшой загородный поход. . Он вспоминал: «Из наших встреч с Есениным еще запомнилась поездка в предгорья Чимгана, «на природу». Я захватил с собой холст и краски, пытался воспроизвести какой-то пейзаж с буйной зеленью и бурной речушкой, клокотавшей между камнями. Есенин долго смотрел на неглубокий, но злой поток воды, сказал, что она похожа на верблюжью шерсть, и, вздохнув, вспомнил чистую голубую воду речушки своего детства.

Вокруг, казалось, совсем близко, высились покрытые снегом вершины Чимгана. Есенину не верилось, что до них около ста верст, и он уговаривал извозчиков поехать дальше вверх по дороге, но они решительно отказались.

Свой холст я хотел затем подарить Есенину, да раздумал: картина показалась мне неудачной» (25, с. 77).

Но даже это кратковременное знакомство с местностью пригородного Ташкента запало в память поэту, так как в поэме «Пугачев» появились сравнения, навеянные увиденным. В одном из первых вариантов монолога Пугачева С. Есенин записал: «Но зато так бурливо, так бешено и гордо мчатся воды потоков и рек нагорных», затем заменил на другой: «Но за то кто бы знал, как бурливо и гордо свищут брызгами желтые горные реки». Но и это не понравилось. . Появилась новая строчка «Скачут там пенножелтые горные реки». И только в окончательном варианте слово «пенножелтые» заменено на образное «шерстожелтые». Эти слова произносит взволнованно Емельян Пугачев:

Но зато кто бы знал, как бурливо и гордо

Скачут там шерстожелтые горные реки!

В «Пугачеве» сравнение горных рек по цвету с верблюжьей шерстью встречается в заключительной главе, которая в окончательной редакции была дописана в Москве после возвращения Есенина из Туркестана.

Возможно, что командировка Г.Р. Колобова предусматривала посещение не только Ташкента, но и других городов Туркестана, в частности, Полторацка (современный Ашхабад) Ташкент в то время был границей соединения двух железных действующих дорог. Здесь заканчивалась северная железнодорожная линия, управление которой осуществлялось из Оренбурга. Далее, в сторону Каспийского моря, шла Средне-Азиатская железная дорога, управление которой находилось в Полторацке (Ашхабаде). До Полторацка можно было доехать поездом № 4, который шел дальше до Красноводска. Возвращался же поезд из Красноводска в Ташкент уже под номером 3. В своей монографии П.И. Тартаковский ошибочно считал, что поезд № 4 едет из Ташкента только до Самарканда, а дальше от Самарканда до Красноводска якобы должен курсировать поезд № 3 (25, с. 119).

Г. Колобов должен был совершить краткую инспекционную поездку в Полторацк, но С. Есенин, вероятно, не очень хотел проводить все дни в вагоне в условиях среднеазиатской жары. Он предложил другой вариант. В доме Г. Михайлова не раз бывал персидский консул Ахмедов, с которым установились не только деловые, но и дружеские отношения. Официальная резиденция персидского консульства находилась в Самарканде. Консул Ахмедов, по воспоминаниям Е. Михайловой (Макеевой) согласился с предложением Г. Михайлова приютить на несколько дней российского поэта, который хотел поближе познакомиться с истинным Востоком, чего не могли осуществить его друзья в европеизированной части Ташкента. Было решено, что С. Есенин сойдет в городе Самарканде, а Г. Колобов в своем спецвагоне проследует дальше до Полторацка. На обратном же пути через три дня С. Есенин вновь присоединится к Г. Колобову.

Вместе с С. Есениным в Самарканд, с разрешения отца, сопровождающей поехала и Елена Михайлова, которая оставила об этой поездке воспоминания. По ее мнению, С. Есенин очень хотел «осмотреть старинные архитектурные ансамбли, ступить на древнюю землю Согдианы, познавшей многих завоевателей и властителей, ушедших в небытие, но сохранявшей одну лишь власть - нетленную и вечную власть красоты» (27, с. 122).

Из Ташкента пассажирский поезд № 4 отправлялся дважды в неделю: в воскресенье и среду. Прибывал же поезд в Самарканд соответственно в понедельник и четверг в 10 часов 12 минут утра. После 21-минутной остановки пассажирский поезд № 4 отправлялся из Самарканда до станции Каган (приезжал в 5 часов вечера 30 мая), от которой уже другим наземным транспортом можно было доехать до Бухары, и только 31 мая в середине дня делал остановку в Полторацке (Ашхабаде). Затем поезд уходил в Красноводск и возвращался назад как поезд № 3, который в Самарканд возвращался утром 2 июля 1921 года. Об этом можно было прочитать в самаркандской газете «Пролетарий» от 13 мая 1921 года, где было опубликовано «Расписание хода пассажирских поездов № 3, 4 через станцию Самарканд с 1 мая 1921 года».

Вечером в воскресенье 29 мая специальный вагон Г.Р. Колобова прицепили к поезду № 4 «Ташкент-Красноводск», так как других поездов в этом направлении не было, и С. Есенин со своей спутницей и московскими друзьями отправились в древний Самарканд (27, с. 119).

Древний Самарканд

30 мая

1921 года

Утром С. Есенин прибыл в Самарканд. О городе ему много рассказывали А. Ширяевц и В. Наседкин. В своем стихотворении «Самарканду» В. Наседкин воспевал красоту древних памятников, оставляющих неизгладимое впечатление при их посещении:

Нежнейший ветер – горное дыханье.

В траве весенний звон и тих и слаб.

Я на валу. Октавами – стихами

Поет в душе, бежавшей серых лап.

Руинные холмы – Афросиаб.

Стою один. Заворожен горами.

Но от сереневой завесы Зеравшана

Мой взор Биби-Ханым и башням Регистана.

Недаром детства радужный туман

Качал тебя, о мудрый сын Востока… (59).

Самарканд всегда считался одним из интереснейших городов Средней Азии. Здесь сохранилось много запоминающихся старинных архитектурных памятников. С древнейших времен в исторических письменных источниках при упоминании Самарканда использовали сравнения «лик земли», «город святых», «сад угодников божьих», а европейские писатели называли город «Туркестанской Москвой» или «среднеазиатским Римом». Это был центр богатой культуры и традиций, где вековая история оставила заметные следы. Сюда до новой эры пришли воины Александра Македонского, которые встретили сильное сопротивление свободолюбивых горожан под знаменами легендарного Спитамена. В VIII веке город был захвачен и разграблен арабами. Горожане вынуждены были оставить городище Афрасиаб и начать строить новый город западнее прежнего места. Самарканд часто подвергался набегам. Особенно жестоко расправился с самаркандцами за оказанное сопротивление Ченгиз-хан, который снес все строения, а оставшихся после массового уничтожения горожан продал в рабство. И только в ХIV веке, когда Самарканд стал резиденцией Тимуридов, город был застроен величественными мечетями, дворцами и зданиями в окружении великолепных садов. В Европе Самарканд был хорошо известен как важный торговый центр на Великом шелковом пути (60).

В Самарканде, по воспоминаниям Е. Михайловой (63), ее и С. Есенина приветливо встретил персидский консул Ахмедов. Он пригласил гостей на обед в городском ресторане, на котором были и другие работники консульства. После обеда консул с торжественной улыбкой сказал, обращаясь к Елене Гавриловне,:

- В четыре часа придет машина, я добился разрешения прокатать Вас с месье с километров тридцать.

Эта любезность консула была весьма кстати, так как у С. Есенина знакомых в Самарканде не было, а древний город хотелось посмотреть. Город большой, пешком за короткий срок не обойдешь.

Поездка на автомобиле позволила С. Есенину познакомился со многими историческими памятниками города Консул прикрепил к гостям переводчика, который по ходу экскурсии давал различные исторические справки и пояснения.

Самым отдаленным от железнодорожного вокзала был исторический памятник Шахизинда, что в переводе на русский язык означает «живой царь». Это был ансамбль мечетей и мавзолеев, построенных в эпоху исламизации местного населения, которую в VII веке в Самарканде и его окрестностях осуществлял святой Хусам. Согласно легенде, он жил в одной из пригородных пещер. Однажды после проповеди Хусан неожиданно снял свою голову и, держа ее в правой руке, живым скрылся в пещеру и оттуда больше не показывался. С этих времен и появилось название «живой царь». В дальнейшем на этом месте стали хоронить родственников правителей Самарканда и богатых горожан. Все сооружения были построены двумя рядами по склону высот Афрасиаба. Чтобы подняться на самый верх, нужно было воспользоваться лестницей из жженого кирпича в 37 ступеней.

Наружные стены мавзолеев и мечетей, а также различные арки были покрыты разноцветными изразцами. В красивом сочетании зеленого, голубого, синего, белого, лилового и гранатового цветов были видны различные рисунки, а также надписи из Корана на арабском и персидском языках.

Если идти от Шахизиндана к центру Самарканда, то невозможно обойти архитектурные памятники ансамбля Регистан, рядом с которым расположился шумный базар. Перед медресе и мечетью стояли многочисленные ряды торговых палаток, различные строения, привлекающие одурманивающим запахом восточных блюд, плова и жареного шашлыка.

Гости осмотрели разрушающийся мавзолей Биби-ханум, построенный Тимуром в 1399 году. Строили мастера из Индии. Это было громадное здание, украшенное великолепными изразцами, позолотой. Огромные входные двери были сделаны из бронзы. С годами архитектурный памятник сильно разрушился, но по-прежнему сохранял свою красоту и величие.

В конце базарной улицы на границе с русской частью города расположена городская площадь Регистан, которую использовали для оглашения собравшимся горожанам известий о важных событиях. На площади правоверные мусульмане в пестрых халатах и белых чалмах на голове совершали молитвы. Площадь была обставлена тремя мечетями-медресе. В центре располагалась мечеть-медресе Тилякари (то есть «раззолоченная»), построенная в 1647 году. Квадратная арка фронтона, стены и минареты здания были облицованы цветными изразцами, образующие изящные рисунки. В здании располагалось 25 келий для учеников и мулл.

Справа от Тилякари находилась мечеть Ширдор (то есть украшенная львами). Она была построена чуть раньше. Над ее величественной аркой изображены из желтых изразцов два льва с раскрытой пастью.

Напротив Ширдора расположена мечеть Мирзо Улугбека, построенная в 1434 году внуком Тимура. Фронтон мечети состоит из громадной арки, по бокам которой возвышаются два минарета, наклоненные в стороны. И здесь многочисленные надписи из Корана выполнены разноцветными изразцами.

Недалеко от Регистана просматривался великолепный купол Гур-Эмира, мавзолея великого Тамерлана. Обойти его было невозможно.

Это был невысокий, но превосходно украшенный разноцветными узорами и надписями портал, на котором возвышалось восьмигранное здание мавзолея, увенчанное ребристым куполом. Стены и купол были облицованы изразцами с преобладанием голубого цвета. Внутри мавзолея было верхнее и нижнее помещение. В верхнем помещении находились девять намогильных плит. Выделялась темно-зеленая, расколотая на две части, полированная плита из нефрита, лежащая над могилой Тимура. На плите арабской вязью была выбиты сведения о великом полководце и государственном деятеле Средней Азии. Нижнее помещение представляло собой собственно усыпальницу в виде сводчатого подвала, в котором были погребены Тимур и его родственники. Над могилами их лежали мраморные плиты с соответствующими надписями.

Заметна была запущенность и неблагоустроенность вокруг мавзолея. Хаотично лежали развалившиеся части построек и обросшие вековым наростом песка и пыли надгробия, на которых с трудом просматривалась арабская вязь. Но это не уменьшало впечатления о величии прошлой эпохи, а сам архитектурный памятник казался сказочным на фоне убогих и примитивных жилых помещений самаркандских жителей на прилегающих кривых и узких улочках.

В Самарканде С. Есенин убедился, что о величии эпохи Тимура напоминают только сохранившиеся исторические памятники. Современная жизнь самаркандцев была совершенно иной.

Вспомнились слова А. Ширяевца из небольшого стихотворения «Самарканд», опубликованного в книжечке «Край солнца и чимбета»:

Самарканд – человеком песнь небу пропетая!

Все здесь дышит минувшею славою,

Все в похмелии!

В поэме «Пугачев» С. Есенин, возможно, хотел частично отобразить передаваемые из поколения в поколение жителями Средней Азии воспоминания об ушедшем великом прошлом, но ограничился лишь записью о том, что сейчас в крае только певец «жалобно поет о поре Тамерлана».

О великом Тамерлане (1336 – 1405) С. Есенин читал в примечаниях А.С. Пушкина к его историческим разысканиям о восстании Емельяна Пугачева. Он знал о походе Тамерлана в сторону Руси, во время которого был разбит золотоордынский хан Тохтамыш, разрушен древнерусский город Елец, захвачена большая добыча, а в рабство были угнаны многие славянские женщины. В народном предании, которое А.С. Пушкин выписал из книги академика П.И. Рычкова «Топография Оренбургской губернии» (1762), говорилось, что «Тамерлан, возвращаясь из России, намеревался напасть на оную». Этот факт запомнил С. Есенин. В поэме «Пугачев» встречается сравнение «Стать к преддверьям России, как тень Тамерлана», которое подчеркивает неосуществимость намерения Пугачева стать правителем России, как не была выполнена и мечта восточного завоевателя.

«

Новый город»

Самарканда

1 июня

1921 года

Ночлег был организован консулом. «Мы остановились прямо в консульском помещении, - вспоминала Елена Гавриловна, - а затем, на другой день Ахмедов пригласил нас к себе, в свою резиденцию. Помню, так много было там всяких встреч, так много всякого блеска, что Есенин был в полном восторге… Ему очень понравилось.» (63). Удивляло С. Есенина только отсутствие женщин, кроме Елены Гавриловны. На все вопросы поэта по этому поводу окружавшие его восточные мужчины только разводили руками, удивляясь неосведомленности европейцев о строгих мусульманских обычаях. «Он страшно хотел, - вспоминала Е. Михайлова, - встретив любую женщину, приподнять паранджу, взглянуть, - а какая она? А там паранджи были совсем глухие, какие-то покрывала-чадры. Но он как-то разглядел. Там одна Мариам-ханум ему страшно понравилась. Он ей посвятил стихи. Где они у меня затерялись – не помню! Они не опубликованы, нет…» (63).

Общаться приходилось больше с Еленой Гавриловной. Рассказывал ей о друзьях, о России, порой выдумывал различные истории. «Как-то вечером на него напал припадок откровенности, - вспоминала Е.Михайлова, - когда мы собирались отдыхать, сидели на веранде. И он рассказал о своей первой жене, которая уехала в Афганистан и там умерла от чумы, от холеры, не знаю, ль чего умерла – журналистка. Говорил о Москве, приглашал туда, говорил о своих приятелях, которых я знала по литературе и которые мне страшно не нравились. Я ему говорю:

- Нет, Вы меня таким товаром не угощайте, это мне не по вкусу!

- А знаете, Елена Гавриловна, и все-таки мы будем с Вами большими друзьями, несмотря вот на такие разногласие во взглядах.

Я говорю: - Ну, сориться нам незачем, как будто!».

Консул предложил гостям покататься на лошадях. «Я сроду не садилась на лошадь, - вспоминала Елена Гавриловна. – Есенин привык только в деревне, как он сам говорил, когда в ночное выходил. Вот мы и были плохие наездники, но поехали. Обошлось без происшествий. Ехала я амазонкой, с соответствующим костюмом: английский жилет и юбка длинная. Духа не могла перевести…».

Продолжали знакомиться с памятниками Самарканда в сопровождении высокого и сильного драгомана (переводчика), который постоянно предупреждал, чтобы не нарушали сложившихся обычаев, чтобы не попасть в неприятную историю. Несмотря на предупреждения, в одну историю гости покали. «Мы проходили мимо одной площади, - вспоминала Елена Гавриловна. – Там сидели нищие-прокаженные, с какими-то темными болячками и язвами. Есенин посмотрел и говорит: «Уф-ф! Даже смотреть невозможно!». А я… У меня была одна мысль, может им чем-нибудь помочь. Такие крошечные медяки у них в чашках деревянных лежали! Есенин не выдержал, засунул в карман руку, достал пригоршню каких-то медяков и бросил в первую попавшуюся ему чашку. Боже, что тут началось! От всех мест – из дальних и ближних – бросились все наперебой к нам, сбивая друг друга с ног, чуть не смяли нас. Если бы не этот драгоман, то из меня бы лепешку сделали. Драгоман схватил меня под мышки, поднял выше головы и кричит Есенину: «Вперед, вперед, вперед!». Есенин пробивал нам дорогу, а драгоман – за ним. Потом драгоман его обогнал. Есенин сзади шел, а он меня как щит нес на руках. Поставил на подоконник какого-то высокого здания, отдышался и говорит:

- В Персии подавать милостыню нельзя большую, можно маленькую, одну копеечку какую-нибудь!

- Почему?

- Да потому, что у вас получится такая же история, что вас могут растерзать в клочки, не желая вам причинять ничего плохого!»

После осмотра древних памятников Самарканда Есенин знакомился с европейской частью города, застроенной в последние десятилетия. Здесь было много садов и виноградников, в тени которых просматривались одноэтажные дома европейской постройки. Обращали на себя внимание добротные и оригинальные строения для военного губернатора, здание военного собрания. В этой части города располагались многие административные учреждения, женская и мужская гимназии. Запомнился великолепный, простирающийся на сотни метров широкий Абрамовский бульвар, названный в честь первого устроителя города. Затем ходили по широким улицам «русского» Самарканда, где С. Есенин любовался посаженными тополями, белыми акациями и густыми карагачами, поразивших его своей формой и зеленью. Даже пообещал своей спутнице, что он обязательно напишет стихи об этих удивительных самаркандских деревьях.

Вечером вместе с Е. Макеевой побывали на спектакле самаркандского театра «Теревсата» (Театр революционной сатиры), об открытии которого 19 мая 1921 года сообщала городская газета «Пролетарий». Репертуар был представлен современными пьесами, в которых чаще всего классические сюжеты переделывались и «дописывались» под революционную действительность. Такими были спектакли «Интернационал», «Когда спящий проснется».

Самарканд надолго запомнился С. Есенину. Вернувшись в Москву, С. Есенин рассказывал друзьям о поездке в Туркестан. «Несколько дней тому назад я видел Есенина, ты его знаешь, - писал художник К. Петров-Водкин в 1921 году своей жене. – Он вернулся в полном восторге от Самарканда и очень посвежел» (45, с. 8). Нет, Есенин не написал поэтического произведения ни о городе, ни о карагачах, но через год при поездке по Европе 9 июля 1922 года поэт писал в Москву А. Мариенгофу: «Вспоминаю сейчас о (…) Туркестане. Как все это было прекрасно! Боже мой! Я люблю себя сейчас даже пьяного со всеми своими скандалами…

В Самарканд - да поеду-у я,

Т-там живет - да любовь моя…» ( VI, с. 143).

Осматривая древние памятники в Италии, С. Есенин сравнивал их с самаркандскими, отмечая архитектурное и эстетическое превосходство последних. Об этом говорила журналистам Айседора Дункан, побывавшая с гастролями в Ташкенте 16 июля 1924 года. Корреспондент «Туркестанской правды» писал: «Находясь по пути в Харбин по приглашению тов. Карахана, Айседора Дункан решила поехать в Самарканд, а на обратном пути остановилась в Ташкенте. А. Дункан восхищена городами-садами Туркестана и колоритностью местных костюмов. «Уже давно, - делилась артистка с корреспондентом «Туркестанской правды», - путешествуя по странам с поэтом Сергеем Есениным, слышала о красоте Туркестана. Указывая Есенину на величественные пейзажи Италии и других мест, я всегда наталкивалась на неизменный ответ: «А все же это не Самарканд» (61).

Возвращение

в Ташкент

2 июня

1921 года

В четверг вагон был прицеплен к поезду № 3 «Красноводск – Ташкент», который в 10 часов 33 минуты отбыл в столицу Туркестанской республики. С. Есенин и Елена утром, прибыв на автомашине, позавтракали в самаркандском доме консула Ахмедова. На прощание из дома консула принесли в горшках массу цветов и букеты. Провожали гостей шумной толпой, что было необычно для провинциального вокзала. «На вокзале публика спрашивала, - вспоминала Елена Гавриловна. – «А это кто?» - «Певица!» - «Ну хоть бы спела, хоть бы спела!» - У меня - глаза на лоб… - «Ну возьмите хоть одну ноту!». Никогда я в жизни не пела и не могу петь. Отделалась милыми улыбками, поклонами, и мы отбыли обратно в Ташкент» (63).

Возвращались в Ташкент днем, что позволяло внимательно присматриваться к местности.

Железная дорога от Каспийского моря в Ташкент через Ашхабад, Самарканд была построена раньше, чем дорога из Оренбурга, по которой ехал С. Есенин.

От Самарканда железная дорога в сторону Ташкента была проложена по высокому переходу Нуратинских гор через узкую часть ущелья, более известной как Тамерлановы ворота.

После небольшой станции Джизак начиналась безводная Голодная степь, где речки быстро сохнут, а оросительные каналы встречаются очень редко. От такого пейзажа настроение не было радужным. В свое время об этом писал А. Ширяевец в стихотворении «Голодная степь»:

Верблюжьи кости в желто-серой глине…

Какой простор! Но нищ и жалок он!

- Кто расколдует этот мертвый сон

Забытый Богом и людьми пустыни?..

Дырявый череп. Пылью солно-белой

В лицо метнул вдруг ветер. Тишина.

- Ужели где-то в берег бьет волна,

Цветут сады?..

От степи омертвелой

Лечу я вскачь, гоню коня нещадно

Туда, где люди, плеск реки прохладной!

В начале ХХ века постепенно и в эту степь стала проникать жизнь. В 1899 году по инициативе и на средства великого князя Николая Константиновича был сооружен канал, который брал начало у селения Беговат на берегах Сырдарьи. Это позволило начать освоение безводных земель. Вдоль канала быстро образовались новые поселки Николаевский, Конногвардейский, Романовский, Надежденский, Верхне-Волынский и Обетованный, где стали жить как строители канала, так и приехавшие из Центральной России переселенцы. Вода преобразовывала пустынные места. Зазеленели посадки деревьев. Стали сеять хлопок. Выращенные на огородах овощи и бахчевые привозили на станцию Голодная степь, которая стала торговым центром.

После Голодной степи поезд проезжал четырехпролетный мост через реку Сыр-Дарья. Дальше по пути замелькали небольшие железнодорожные станции, редкие кишлаки и аулы Ташкентского уезда. Поздно вечером поезд прибыл на Ташкентский вокзал.

Прощальный обед

З июня

1921 года

В этот день семья Михайловых пригласила всех москвичей на прощальный обед к себе домой. В.Г. Михайлов вспоминал: «…И, наконец, последняя встреча во время прощального обеда там же, на Первомайской. Они пришли, и у каждого в руках был букет. Колобов подарил моей матери ирисы, брюнет преподнес младшей сестре Ксаночке (она здравствует и поныне) букет алых роз, а Есенин вручил старшей сестре Леле (Елене Гавриловне Макеевой – С.З.) розы белого и нежно-розоватого цвета». (27, с. 82).Во время прощального застолья делились впечатлениями о пребывании в Ташкенте и Самарканде, обменивались мнениями о происходящих событиях в России и Туркестане. В воспоминаниях художника Ф.В. Лихолетова можно прочитать об оценке Есениным своей поездки в Туркестан: «Мне показалось, что Есенину очень понравилось в Туркестане. Иногда он говорил о той свободе от мелочных дел и ненужных затей, которую испытывал здесь, о счастье жить, как хочется, рядом с милыми и добрыми людьми, под этим вечно голубым, жарким небом, среди зеленых садов и журчащих арыков (он называл их ручьями). Но когда я однажды спросил его, мог бы он написать о Востоке, о туркестанской природе, которая вдохновляет нас, русских художников, он отрицательно закачал головой и сказал, что не представляет себе этого, что восточные стихи Ширяевца, хоть они и хороши, все же слабее, как ему кажется, тех, где русская душа поэта рвется из каждого слова. Когда позже, через несколько лет, я прочел «Персидские мотивы» - прочел не сразу, а отдельными стихами, - я решил, что Есенину удалось побывать в Иране и именно это изменило его мнение о Востоке как возможном источнике поэтического вдохновения. Во всяком случае, так воспринимал я, помню, первое же прочитанное стихотворение:

Улеглась моя былая рана,

Пьяный бред не гложет сердца мне,

Синими цветами Тегерана,

Я лечу их нынче в чайхане.

Они показались мне написанными где-то здесь, в Средней Азии, в Персии, в Тегеране. Но потом я узнал, что Персия у Есенина выдумана, и подумал: «Видимо, все же взял что-то русский поэт у неба и земли Туркестана, подметил на ташкентской улице, в чайхане, в узбекском дворике – во всем, что так легко проглядывается сквозь «персидские» пейзажи и детали его восточного цикла» (25, с. 78-79).

Возвращение в Москву

С

3 по 9 июня

1921 года

Возвращение из Ташкента в Москву было не таким продолжительным, как это случилось по пути из Москвы в Ташкент Вновь в окнах вагона мелькали безлюдные степи Казахстана, предгорья Урала, мост через Волгу, леса российских губерний. Очень редко на станциях встречались друзья, знакомые. Поэт Семен Оков писал 27 июня 1921 года из Киева в Ташкент А. Ширяевцу: «В дороге, не то в Челкаре, не то в Актюбинске, забыл точно, встретились мы с Есениным и около часа проболтали на литературные темы. Пригласил меня зайти к нему, продолжить разговор в Москве, но как я писал уже, зайти мне к нему в Москве не удалось» (25, с. 124).

Большую исследовательскую работу о поездке Сергея Есенина в Ташкент и Самарканд осуществил ташкентский литературовед доктор филологических наук П.И. Тартаковский, опубликовав в 1981 году книгу «Свет вечерний шафранного края (Средняя Азия в жизни и творчестве Есенина)». Его выводы и сейчас актуальны. В заключении первой главы своей монографии П.И. Тартаковский писал: «Поезд, с прицепленным к нему вагоном, служившим Есенину домом в течение полутора месяцев, двигался к Москве, куда Есенин прибудет 9-го или 10-го июня, чтобы уже в воскресенье, 12-го, принять участие в «демонстрации искателей и зачинателей нового искусства». Позади были встречи с Ширяевцем, с Азимбаем, ташкентским Старым городом, с древним Самаркандом, казалось, быстро позабытыми в сонме новых дел и свершений, но на самом деле оставшимися в памяти и в душе – навсегда.

Впереди было многое, и среди всего – горячее стремление повторить удивительное путешествие на Восток, к далекому таинственному острову поэзии – в Персию. Есенин, мы знаем, так и не попал в страну своей поэтической мечты.

Но поезд мчался в будущее, и впереди был единственно возможный для Есенина путь к Тегерану и Хорасану, к Хайяму и Саади – путь великого художника. Путь, который естественно и закономерно пересечется с тем прошлым, что только вчера было оставлено позади, в знойном Туркестане.

Есенин-гость, Есенин-путешественник уезжал, чтобы возвратиться на Восток, но уже в новом качестве – автора и героя великолепных «Персидских мотивов», русского Мастера – ученика великих восточных Мастеров…» (25, с. 124-125).

С этим трудно не согласиться.

Content

Зинин Сергей Иванович ПОЕЗДКА ЕСЕНИНА В ТУРКЕСТАН

С.И. Зинин ПОЕЗДКА ЕСЕНИНА В ТУРКЕСТАН

Вступление

До свидания, Москва! 16 апреля 1921 года

Спутники С. Есенина До 18 апреля 1921 года

Дела семейные До 20 апреля 1921 года

Мечты о любимой До 21 апреля 1921 года

«Емельян Пугачев» До 23 апреля 1921 года

Антоновское восстание До 24 апреля 1921 года

Станция Рузаевка До 25 апреля 1921 года

Прибытие в Самару 26 или 27 апреля 1921 года

Критика имажинистов Начало мая 1921 года

Литературный вечер. Самара в «Пугачеве» 3 мая 1921 года

Профессор С. Балухатый 5 мая 1921 года

Отъезд из Самары До 7 или 8мая 1921 года

Бузулук и Чаган До 9 мая 1921 года

Оренбургские встречи До 10 мая 1921 года

Уральский каторжник До 13 мая 1921 года

От Оренбурга до Ташкента До 13 мая 1921 года

Встреча с А. Ширяевцем 13 мая 1921 года

Первые знакомства 14 мая 1921 года

Встречи на Ташкентском вокзале До 18 мая 1921 года

В гостях у Михайловых До 20 мая 1921 года

Неотправленное письмо Р.В. Иванову-Разумнику До 21 мая 1921 года

Ташкентское объединение поэтов До 21 мая 1921 года

Споры об имажинизме До 23 мая 1921 года

Старый город До 24 мая 1921 года

Встреча с Ф. Раскольниковым До 24 мая 1921 года

Художник А. Волков До 24 мая 1921 года

Новый город До 25 мая 1921 года

Литературный вечер 25 мая 1921 года

«Каменно-железное чудище» А. Ширяевца 26 мая 1921 года

Поездка в Келес До 27 мая 1921 года

В гостях у В. Вольпина 28 мая 1921 года

Несостоявшаяся поездка в горы До 29 мая 1921 года

Древний Самарканд 30 мая 1921 года

Новый город» Самарканда 1 июня 1921 года

Возвращение в Ташкент 2 июня 1921 года

Прощальный обед З июня 1921 года

Возвращение в Москву С 3 по 9 июня 1921 года