Уайлдер Джасинда

Разоблаченная

Автор: Джасинда Уайлдер

Серия: Мадам Икс

Книга: Разоблаченная #2

Глав в книге: 15

Переводчики: RyLero4ka, Internal, Olka1798, Doctor_Rose

Редакторы:  Алина Едигарова (по 9-ю главу), Melinda01

Обложка:  Алёна Дьяченко

Перевод группы: Джасинда Уайлдер| Переводы книг (+18)

Аннотация:

Мадам Икс никогда не знала ничего, кроме квартиры в небоскребе, принадлежащей ее любовнику и хранителю, который контролирует каждый ее шаг и направляет ее желания. Калебу принадлежит ее тело, но души коснулся другой мужчина. Логан пробудил ее своей дикой истинной мужественностью, что показало ей новый путь, волнующий и пугающий.

Но желание Калеба владеть ею не имеет границ, и он не собирается отпускать ее. Не без борьбы, способной уничтожить всех...

ГЛАВА 1

Я обнажена, ты  ―  одет.

Кажется, так было всегда. Тебе просто нравится смотреть на мое обнаженное тело? Или это очередной способ контроля, манипуляции? Способ, чтобы держать меня взаперти, пленницей? Я думаю, оба варианта. Когда я раздета, что происходит очень часто, ведь теперь я живу в твоем похожем на пещеру доме, твои глаза постоянно скользят по мне, стреляют, поглощают каждый изысканный изгиб моей плоти. Они всегда на мне, даже когда ты в работе. Они быстро перемещаются с ноутбука на меня. Замедляются на аккуратной ровной шее, медленно смещаются на ложбинку между крупных грудей, затем на плоский живот, соединение между бедрами, а затем, как-то неохотно, как иногда кажется, ты заставляешь себя вернуться к работе.

Жизнь с Калебом Индиго  ―  музыка клавиш ноутбука, клик и клац, увертюра взглядов, прямых и украдкой. Ты ведь постоянно работаешь. Постоянно. Я просыпаюсь в полночь от звонка твоего телефона - обычный телефон со стандартной мелодией - и твоего краткого ответа:

―  Индиго.

Слушаешь внимательно, сосредоточенно, отвечаешь кратко, по делу, завершаешь вызов, кладешь телефон рядом на тумбочку и грубо прижимаешь меня к груди. Четыре утра: надеваешь брюки, влезаешь в рубашку, что-то пишешь по телефону и объявляешь, что появились дела по работе, а затем не возвращаешься до трех утра или четырех, а бывает и до шести. При возвращении выглядишь помятым и небритым с черными кругами под глазами. Тем временем я, ожидая твоего возвращения, не сплю. И ты это прекрасно знаешь.

И ты стоишь у моей стороны кровати, глядя на меня в ожидании. Я переворачиваюсь и смотрю на тебя. Медленно ты избавляешься от одежды. Ты не отводишь от меня взгляда, иногда убираешь простыню, обнажая меня. Я не могу не заметить, как натягивается молния на брюках, пока ты осматриваешь меня. И в тот же миг во мне вспыхивает желание.

Ничего не могу поделать.

Но я очень стараюсь. Просто чтобы проверить, не появился ли хоть малейший самоконтроль, когда ты рядом.

Но результат всегда один и тот же: я вижу тебя, наблюдаю, как ты освобождаешься от рубашки: быстро расстегиваешь ее, взмахиваешь руками, чтобы свести лопатки - и рубашка падает. Твой торс обнажен, великолепен, скульптура загорелого мускулистого совершенства. У меня перехватывает дыхание, я снова и снова сглатываю, будто могу проглотить свою потребность в тебе. Затем мой взгляд устремляется вниз, скользит по рельефному прессу с восемью кубиками, опускается к паху, выпирающей ширинке, и бедра сводит от горячего желания. От страсти начинаю задыхаться.

И мне не надо ничего говорить.

Ты расстегиваешь штаны, берешься за собачку молнии большим и указательным пальцами, медленно тянешь ее вниз. Выпускаешь свое желание на волю. Твой член покачивается у моего лица: огромный, твердый, идеальный.

И я погибаю.

Все мои желания исчезают.

Твои руки будут грубо прикасаться к моей плоти, царапая, дразня, обладая. И я буду наслаждаться этой грубостью в крепких объятьях жестких рук на моих ягодицах, тянущих меня к краю кровати, поддерживающих меня, когда ты погружаешься в меня, вызывая хныканье.

И я разобьюсь на осколки для тебя, наблюдая, как твои сухожилия на шее пульсируют и напрягаются, как живот сгибается, а бедра двигаются в такт; наблюдая, как пульсирует бицепс, когда ты держишь меня без малейших усилий за любую желаемую часть тела.

И ты тоже кончишь, но как всегда не быстро. Не раньше, чем я достигну своего апогея. А иногда пока я не достигну его дважды. Если я не достигаю его под напором толчков твоего тела, ты нажимаешь большим пальцем на клитор и заставляешь меня нежными, искусными, настойчивыми круговыми движениями, как будто точно знаешь, как доставить мне удовольствие.

Когда ты получаешь разрядку, это происходит тихо, с напряженным стоном, возможно, капли пота стекут по лбу, как будто даже твой пот подчиняется правилу искусности, которое, кажется, диктует твое существование.

А затем, покончив со мной, ты прикоснешься пальцем к моему лбу, отбросишь назад локон волос цвета воронова крыла и подаришь миг зрительного контакта, миг личной связи. Всего лишь миг, лишь кусочек времени. Но хотя бы что-то. Будто ты знаешь, что мне именно это и надо, чтобы продолжить эту... игру.

Уловки.

Обман.

Эти лже-семейные отношения.

Без этого мига интимности, заключенного в посткоитальном взгляде, я бы сгорела. Взорвалась.

И все равно я не удовлетворена. Встревожена.

Ты знаешь об этом.

Я знаю об этом.

Но мы не говорим об этом. Я пытаюсь, но ты увиливаешь, сворачиваешь разговор как грязный ковер. Отвечаешь на звонки, утверждаешь, что должен бежать на встречу, ответить по электронной почте, договориться с брокером.

Подопечные на обучении. Хотя ты слишком умен, чтобы никогда не упоминать при мне своих «подопечных».

Но я знаю, что ты ходишь к ним. Знаю, как ты «учишь» их, «принимаешь экзамен», когда уходишь от меня.

Я знаю.

Хотела бы я не знать, но я знаю. И не могу не знать. Это я тоже пробовала.

Ты проскальзываешь в белоснежную, идеально выглаженную рубашку, застегнутую до второй пуговицы сверху, заправляешь ее в брюки таким образом, чтобы пряжка твоего тонкого черного кожаного ремня находилась точно под линией пуговиц и над ширинкой. Ты закатываешь рукава до локтя на идеальную одну четвертую, проводишь рукой по своим темным волосам и уходишь. Уходишь, не сказав ни слова прощания, ни намека на то, куда собираешься или когда вернешься.

Бросаешь на меня беглый взгляд, это и есть миг нашей близости, касаешься большим пальцем моего локона, заправляя его мне за ухо. А после просто уходишь.

И я точно знаю, куда ты направляешься.

Ты не идешь к брокеру заключать сделку. Ты не идешь на переговоры с другими бизнесменами. Ты не идешь подписывать контракт или разыскивать новое помещение, или исследовать потенциальные инвестиции в недвижимость. Это все, что мог сделать бизнесмен; теперь я знаю, я изучала это. Ты президент, генеральный директор и председатель правления «Indigo Services, LLC», а также дюжины других предприятий, как частных, так и публичных. Ты должен сидеть в углу офиса со стационарным телефоном, прижатым к уху, компьютерным монитором перед собой, обсуждая отчеты «P-and-L», означающие прибыль и убытки... подписывать квартальные отчеты, которые не покажут даже пара.

Пар - это термин в гольфе, означающий минимальное количество ударов до заполнения лузы, но он часто используется в разговорах, чтобы обозначить минимальный стандарт. Я учусь новому теперь, когда у меня есть доступ к Интернету.

Ты определенно должен все это делать; я изучила, чем занимаются все гендиректора, что делают бизнесмены. Из телевизора, из книг, из интернета.

И я не думаю, что ты выполняешь хоть что-то из этого. Или же делаешь, но не тогда, когда я это предполагаю.

В четыре утра ты отвечаешь на электронную почту. В шесть будишь меня, чтобы заняться сексом, делаешь зарядку с полседьмого до полдевятого, принимаешь душ, ешь легкий завтрак, а потом, в девять, ложишься спать и спишь до полудня. Просыпаешься, вновь отвечаешь на электронные письма, созваниваешься со всеми, кто успел тебе позвонить, проделываешь некоторые манипуляции с электронными таблицами и графиками, а после просто уходишь.

Или иногда, после утреннего секса со мной, ты принимаешь душ и тогда уходишь.

И когда ты возвращаешься, то попросту избегаешь меня. Ты идешь в спортзал. Бреешься. И избегаешь меня. Работаешь. И продолжаешь меня избегать.

В конце концов, ты, возможно, посидишь со мной, мы пообедаем, поехав в ресторан, или же пойдем в театр.

А Калеб?

Я знаю, чем он занимается, когда уходит, когда игнорирует меня.

Он «учит» своих «подопечных».

«В переводе» это означает ― трахает.

Обучает бывших проституток, наркоманок и бездомных, как доставить удовольствие мужчине. Как правильно делать минет. Анальному сексу. Как управлять мимикой лица, чтобы выглядеть сексуально и соблазнительно во время этого. Как просить о сексе, не произнося при этом ни слова.

Ты обучаешь их этому, показывая все на практике.

Трахая их.

Они берут в рот твой член, а ты начинаешь инструктировать их, обучая искусству фелляции.

Ты наклоняешь их над кроватью и вставляешь свой член в пятую точку, рассказываешь им, как точно не повредить себе ничего в процессе, как точно получить удовольствие.

А после, вытащив свой член у них изо рта, ты кончаешь им на лица, утверждая, что это для их же блага, так как некоторым клиентам, хоть ты и не в их числе, это нравится. Или может нравиться.

Откуда я все это знаю?

Я дружу с Рейчел. Из третьей квартиры, снизу на третьем этаже. Рейчел, ранее известная как ученица под номером шесть-девять-семь-один-три, или просто «Три» для краткости. Ученица в твоей программе «С улицы в невесты». После того как ты уезжаешь на день, после трех часов сна, после того как я наблюдаю, как твой белый гладкий Майбах элегантно скользит по Пятой авеню, я спускаюсь на лифте на третий этаж и стучу в дверь номер три с бутылкой белого вина в другой руке.

Рейчел разливает всю бутылку в два стакана  ―  не в бокалы, потому что она не владеет ни одним из них, а скорее в большие цилиндрические стаканы для сока  ―  и мы пьем его, сидя на ее кровати, и разговариваем. Она рассказывает мне все. О своей прежней жизни, о которой она не хочет говорить, но почему-то открывается мне. О ее нынешней жизни в качестве невесты на обучении. Она мне все рассказывает. Иногда слишком много.

― Прости, для тебя это СМИ? - всегда спрашивает она.

СМИ: слишком много информации.

―  Да,  ―  говорю я ей. То, что ты был там, в той самой кровати, на которой сижу я, трахал ее в задницу, - это слишком много информации. То, что ты вытащил и кончил на ее спину,  ―  тоже слишком много информации.

И все же она продолжает рассказывать мне. Словно я священник, а она пришла ко мне на исповедь. Это девчачья болтовня, думаю, так ей кажется.

Для меня это образование, так это вижу я. Подобным образом я изучаю такие термины, как "выстрел спермы", о которых мне, вероятно, было бы лучше не знать.

Однако мне кажется странным, что ты никогда не вытворяешь со мной подобных вещей. Этого никогда не было.

Ты никогда не трахаешь меня в задницу. Не кончаешь мне на спину или на лицо.

Я пытаюсь представить свои ощущения, каково бы мне было, делай ты все это. Понравилось бы мне? Или я возненавидела бы все это? Чувствовала бы я себя униженной... или же подобное наоборот возбудило бы меня? Иногда, наверное, я бы чувствовала отвращение, а иногда, возможно, мне бы даже нравилось. Не думаю, что вправе даже спросить о подобном. И не думаю, что в самом деле хочу знать, как бы я отнеслась к этому.

Рейчел нравится испытывать боль во время секса. Нравится, когда ее шлепают. Жестко. Нравится, когда ей связывают сзади руки галстуком и трахают сзади, одновременно шлепая ремнем, засаживая ей по самые яйца. Это все дословно ее слова.

Я не хочу слушать все это.

Но и не могу прекратить спускаться к ней поговорить, хоть и знаю, что она станет рассказывать мне обо всем этом.

Я хочу знать, и я ненавижу себя за это желание.

Также она делится со мной пристрастиями своих подруг-подопечных. Четыре любит вставлять вибратор в попку во время секса. Пять - поклонница минета и обожает чувствовать сперму на лице. Семь, Восемь и Девять вообще не любят ничего из того, о чем знает Рейчел, а Два - поклонница аутоэротического удушья, то есть ей нравится, когда ее душат во время траха.

Я знаю, что на третьем этаже происходит намного больше сексуальных приключений, чем можно было бы назвать здоровым сексом.

Это так же говорит мне, что у тебя есть неестественное и, возможно, сверхчеловеческое сексуальное влечение. Хотя бы раз в день со мной. Рейчел утверждает, что обычно ты навещаешь ее раз в неделю. Плюс девочки Два и с Четыре по Девять. Включая меня, десять женщин. Каждый день другая женщина, плюс три сверху, чтобы иметь более одной в день. Что, честно говоря, является лишь одной перестановкой, основанной на доступной мне информации, переменных и моих математических навыках.

Думаю, в твоей жизни есть лишь секс.

И работа.

Хотя со мной ты спишь. Действительно спишь. Три часа утром - с девяти до двенадцати и, обычно пока «работа» не вмешается, еще три часа - с двадцати двух часов вечера до часу ночи. Странная разбивка на часы. Ты всегда в движении, всегда куда-то спешишь. Ты резко просыпаешься, полностью и сразу. Твои глаза распахиваются, ты дважды моргаешь, затем встаешь и одеваешься. Никогда не потягиваешься, не трешь глаза, не зеваешь, не колеблешься, сидя на краю постели, потирая рукой подбородок с отросшей щетиной. Просто... просыпаешься, полностью. Это неестественно.

Жить с тобой странно, вот что я понимаю.

Теперь мне никогда не бывает скучно.

Я все еще работаю. Но теперь я спускаюсь в старую квартиру, которая переделана в офис, где встречаюсь с клиентами. В спальне теперь есть компьютер и телевизор с большим экраном в гостиной. Это мое пространство. Если бы у меня был «дом», то это он, а не пентхаус, что я делю с тобой.

Нет никаких визуальных доказательств, что я живу с тобой. Я не знаю странно это или нет. Я не меняла ничего в обстановке. У меня есть отдел в твоем шкафу для моей одежды: под «шкафом» я имею в виду две тысячи квадратных футов, предназначенных для хранения одежды. Твой дом - это весь верхний этаж здания открытого плана, некоторые участки разделены движущимися экранами. Таким образом, шкаф - очень продуманная область, отделенная так, чтобы быть невидимой из любого участка квартиры, встроенные стойки, чтобы повесить костюмы, брюки и рубашки, полки для футболок, нижнего белья и носков. И моя одежда. Но кроме полок и вешалок с моей одеждой, случайный посетитель, которого и быть здесь не может, никогда не узнает, что я там живу.

Тут нет твоих фотографий, нет моих, нет фотографий твоей семьи или вообще хоть чьих-либо. Лишь абстракции в рамках неизвестных художников. Увеличенное изображения листьев или головы насекомого, гладь озера, представленная так, словно это зеркало, различные пятна или цветные полосы. Изображения с использованием толстых слоев красок, которые незамысловато переходят в текстуры крон деревьев. Необычно, безлико и в то же время прекрасно.

Как и ты, во многом.

Мое пространство - это старая квартира. Я все еще стою у своего окна и сочиняю истории о прохожих, которые снуют по тротуарам внизу.

Моя жизнь такая, как и прежде. Кроме того, что теперь я живу в пентхаусе, смотрю телевизор и брожу по интернету, а ты все еще имеешь доступ к моему телу, когда свободен. Полагаю, якобы я могу выйти из здания, если захочу.

Но у меня все еще нет собственных денег. Никогда не вижу чек или хоть одну долларовую купюру. У меня нет удостоверения личности.

Я все еще не контролирую свою клиентскую базу.

У меня нет другого имени, кроме Мадам Икс.

Нет каких-либо воспоминаний о прошлом, кроме того, что я испанка по происхождению... или это только по твоим словам.

***

Каждый из них принюхивается к стакану виски, ноздри раздуваются, глаза прищурены, губы поджаты. Оценивание.

― Что это за виски? - слышу я вопрос.

― Шотландский, вообще-то,  ― отвечаю я.  ― Макаллан 1939.

Каждый из них сжимает хрустальный стакан, губы касаются обода, золотая жидкость скользит. Язык смакует, сквозь хрусталь видно искаженные розовые очертания.

― Черт побери. Это нахрен великолепно.

― За десять тысяч долларов за бутылку он должен быть хорош,  ― отвечаю я.

Ни один из них не вздрагивает от суммы. Конечно, нет. Сегодня он  ― богатый мальчик высочайшего уровня. Семейные дома на Карибах, в Средиземноморье, на юге Франции, даже ранчо на пампасах Аргентины. Они пользуются абсурдно дорогими товарами, часами, ликерами, машинами, частными самолетами. Бутылка виски за десять тысяч - хороший тон.

Но это вовсе не значит, что хоть один обладает утонченным вкусом или является ценителем прекрасного.

Или блещет манерами.

Конечно же, нет.

Я пытаюсь вспомнить имя из досье; это наша первая встреча.

Клинт? Флинт? Что-то подобное. Пресное. Как у любого из них. Высокий, но не слишком. Ничего не выражающие карие глаза. Обычные каштановые волосы, могу поспорить, дорогая стрижка и укладка. Высокие резко очерченные скулы, как минимум. Не слишком развитая мускулатура или ярко выраженная, не слишком много времени проведено в спортивном зале, как может показаться. Голос с придыханием, словно говорит с заложенным носом. В реальности это сводит с ума.

Клинт. Так его зовут.

― Итак, мадам Икс.  ― Доктор Мартенс кладет ноги на мой кофейный столик, нагло, по-варварски.  ― Как именно это все происходит?

Я резко вдыхаю, чтобы набраться терпения и ради эффекта.

― Во-первых, Клинт, уберите ноги с моей мебели. А затем расскажите мне, читали ли вы инструкцию и контракт?

― Я просмотрел брошюру. Звучит, как продвинутая версия уроков этикета Эмили Пост для мужчин, только ты берешь штуку за час,  ― глоток виски, - и да, я читал контракт. В смысле, без шуток. Кто подписывает подобные контракты, не читая? Это не какое-то онлайн соглашение или типа того. Итак, я понял. Не прикасаться к вам, не приставать. Без разницы. У меня есть девушка и я не изменник, так что это не проблема. Честно говоря, я просто хочу поскорее разделаться с этим бредом.

― Почему вы здесь, Клинт?

― Потому что мой папочка сейчас распоряжается всеми активами, и он говорит, что мне пора бы научиться немного сглаживать острые углы, - язвительно, с нескрываемым сарказмом произносит он.

― А вы не согласны с этим?

Пожимает плечами.

― Черт, нет, конечно. То есть, не вижу в этом смысла. Что ты собираешься сделать? Скажешь прекратить хамство и расскажешь, какую вилку использовать на официальных приемах? К черту все.

Внезапно я чувствую дикую усталость от всех этих уловок.

― Это именно то, что я должна сделать. Сказать Вам, чтобы почистили свой лексикон. Сказать Вам, чтобы держали свои идиотские грязные ботинки подальше от мебели других людей, когда вы у них дома. И да, я должна сгладить ваши острые углы, научить вас вести себя прилично в обществе, будто в вашем неуклюжем варварском теле есть хоть капля хороших манер, - я перевожу дыхание и потираю переносицу, - но, честно говоря, Клинт, я не вижу смысла. Вы, вероятно, неисправимы.

― Что, к чертям, это значит?

― А значит это, что вы несуразный варвар, у которого нет и намека на манеры. Нет шарма. Нет самообладания. Кроме того, это значит, что у вас напрочь отсутствует потенциал этому выучиться. Это значит, Клинт, что вы попросту тратите мое время.

― О боги, ты настоящая стерва, ты это знаешь?  ― Они встают, карие глаза горят ненавистью.  ― Пошла к чертям. Я не должен выслушивать это от тебя.

― Так и есть.  ― Я указываю на дверь.  ― Как там говорят? А точно: скатертью дорожка.

Потом он уходит, а я испытываю облегчение.

Я правда не знаю, как долго еще смогу выносить подобное.

Представим, что то, чем я занимаюсь,  ― это «работа». Она представляет хоть какую-то ценность. Тем, что она мне нравится. Что она хоть что-то да значит. Для меня, клиентов, Калеба. Для кого-нибудь. Но это только... пустота. Игра. Все мы актеры.

Я не могу больше этим заниматься.

Внезапно я становлюсь подавленной, изнуренной. Взволнованной. Беспокойной.

Злой.

Чувство внутри меня не поддается описанию. Зияющая пропасть, метафизический голод. Необходимость куда-то идти, что-то делать, но я не знаю куда и что. Мне нужно что-то нематериальное. Эта необходимость доводит меня до паники, такое чувство, что если я не покину эту квартиру, это здание прямо сейчас, то могу взорваться, могу превратиться в размахивающую руками, кричащую, бормочущую сумасшедшую.

Внезапно я поднимаюсь, пытаюсь найти в себе хоть каплю спокойствия, разглаживая на бедрах белое платье из креповой ткани от Валентино. Я шевелю ногой в сандалии цвета лаванды от Маноло Бланик, будто такие простые физические нагрузки могут утихомирить тревогу во мне.

Я стою у лифта, вдруг звонок, оповещающий, что лифт прибыл на этаж, порождает бурю воспоминаний. Теперь у меня есть ключ. Или его дубликат. Я сама могу его

вставить и выбрать любой этаж, какой захочу. Двери открываются, и меня трясет, когда я вхожу в него. Пытаюсь бороться с гипервентиляцией.

Мне нужно идти.

Нужно выбраться.

Мне нужен воздух.

Я не могу.

Не могу.

Я сжимаю кулаки и зажмуриваюсь, стоя в лифте и пытаясь заставить легкие набрать воздух и выдохнуть его. Я заставляю себя протянуть руку и вставить ключ, а затем провернуть его. Я не обращаю внимания, какой этаж выбрала. Это не имеет значения. Какой угодно, но не этот.

Первый этаж. Вестибюль. Приглушенные голоса общающихся мужчины в деловом костюме и женщины за массивной стойкой из мрамора. Вестибюль  ― это открытое пространство, где царит черный мрамор, плитка метр на метр с золотистыми прожилками. Парящий потолок, пятнадцать метров в высоту. Девятиметровые кипарисы посажены в землю возле стен отеля по обе стороны вестибюля. Это пространство создано, чтобы запугивать. Единственный континент  ― это стойка ресепшена, за которой на подиуме стоят сотрудники отеля и буквально смотрят на посетителей свысока. Это напоминает мне о подиуме судьи из былых времен, когда он, в прямом смысле этого слова, сидит на несколько метров выше тебя, что породило надменную фразу «смотреть свысока».

Мои каблуки стучат по полу, каждый шаг эхом отражается от стен, словно выстрелы ружья. За мной следуют взгляды окружающих. Глаза следят за мной.

Я красивая.

Выгляжу дорого.

Потому что так и есть.

Я не знала этого раньше.

Прежде чем я совершила прогулку нагишом из тюрьмы  ― квартиры в пентхаус, таким образом сделав выбор всей жизни.

После этого я начала учиться.

Я многое узнала. Что мои обожаемые малинового цвета туфли на высоком каблуке от Джимми Чу стоят две тысячи долларов. Что платье от Валентино, которое сейчас на мне, стоит около трех тысяч долларов. Что каждый элемент одежды, которая у меня есть, до белья, - самый дорогой из возможных.

Я выяснила и не знала, что делать с этим открытием. И все еще не знаю. Я за них не платила. Я их не выбирала.

Я позволяю мыслям разбежаться, пока пересекаю пустой вестибюль, заставляя себя идти, словно я уверенная и амбициозная женщина. Мои бедра покачиваются, плечи расправлены, а подбородок высоко поднят. Я фокусирую взгляд на вращающейся двери, которая находится на приличном от меня расстоянии через километры черного мрамора. Я не узнаю ни один из взглядов. В центре вестибюля расположены двенадцать больших черных кожаных диванов, которые расставлены в форме квадрата по три с каждой стороны и между ними расставлены небольшие столики. Люди чего-то ожидают или беседуют, возможно, заключают деловые сделки, и все они наблюдают за тем, как я пересекаю вестибюль. Украдкой, я пересчитываю их. Четырнадцать.

Четырнадцать человек наблюдают, как я прохожу через холл, словно я крайне неожиданная особа, редкая достопримечательность.

Вероятно, я похожа на леопарда, который собирается пройтись по Пятой авеню.

Я пытаюсь слиться с его сущностью, перенять ее, словно я хищник, а вовсе не жертва.

Я прохожу через вращающиеся стеклянные двери на улицу. Сейчас конец августа, воздух тяжелый. Солнце ярко светит, его лучи, льющиеся между небоскребами, касаются меня. Шум Манхеттена нападает на меня физической волной: сирены завывают, мимо

пролетает полицейский автомобиль. За ним следует скорая помощь. За углом грохочет мусоровоз: слышно, как работает его двигатель. Десятки двигателей взвывают, когда на светофоре зажигается зеленый свет справа от меня.

Я заставляю себя идти. Отказываюсь позволять коленям подогнуться, а легким перестать функционировать. Паника словно нож в горле, лезвие в груди, электрические провода под напряжением, не позволяющие дышать. Цепкие когти паники впиваются в меня. Это из-за сирен. Звуки завывающих сирен, которые звучат словно рев диких животных, эхом отдаются у меня в ушах.

Где-то заскрежетали шины, но я не вижу самой машины, мои глаза плотно сжаты, а горячий темный мрамор жжет мой бицепс, когда я прислоняюсь к зданию, поддаваясь панике.

Я слышу вопросы, кто-то спрашивает, все ли со мной в порядке.

Очевидно, что нет, но я не могу ответить.

Пока я не ощущаю руку на плече.

Слышу голос в ушах.

Чувствую тепло большого тела, заслоняющего меня, блокирующего мир и звуки, и вопросы.

― Привет. Дыши, хорошо? Дыши, дыши, Икс.  ― Этот голос, словно тепло солнца, льющийся со скоростью света.  ― Это я. Я с тобой.

Нет. Этого не может быть.

Не может.

Я поднимаю взгляд.

Там.

Логан.

ГЛАВА 2

— Что... что ты. — Я прокашливаюсь и пытаюсь сказать снова. — Что ты тут делаешь, Логан?

Его ладонь дотрагивается до моей щеки, но я могу дышать.

— Слежу за тобой, конечно же.

— Логан.

Мои слова звучат немного грубо. Это подвиг воли.

Я слышу усмешку в его голосе, но и напряжение.

— Вообще-то, я не шутил. Я действительно преследую тебя. В смысле, я искал тебя. Надеялся увидеть. Поговорить с тобой хоть секунду.

— Зачем? — Звучит слабо, коротко и смущенно.

— Потому что я не могу перестать думать о тебе, Икс. Я пытался, но у меня не выходит. Получается только думать о тебе, а не думать — не получается.

Это заставляется меня улыбнуться.

— Наверное, ты жаждешь наказания.

— Однако жду. Я люблю наказания. — Он берет меня за руки, помогает встать. — На самом деле, у меня есть дело в этой части города, в соседнем здании. Я не мог пройти мимо, было любопытно тут ли ты. Счастлива ли. Я никогда не думал, что действительно увижу тебя.

Я растеряна. Что из этого правда?

— Ты противоречишь себе, Логан.

— Я знаю. Я пытаюсь не показать, насколько сбит с толку при встрече с тобой.

— Сбит с толку. Интересная фраза.

Я не спрашиваю, почему он сбит с толку. Не думаю, что мне понравится ответ.

— Ты запуталась, Икс?

— Полностью.

Неужели я пялюсь на него?

Похоже, пялюсь. Очень сильно, похоже. Я теряю сознание. Мое сердце стучит. Я хочу опять чувствовать его руки в своих.

— Хорошо, — говорит он, — тогда здесь мне больше делать нечего.

— Это не смешно, Логан.

— Нет? — Внезапно его голос становится до жути серьезным. Спокойным до невозможности. В нем стали звучать нотки холода.

— Что же мне тогда сказать? Что мне до чертиков, по-детски обиден тот факт, что ты предпочла его мне? Или что я реально не могу перестать думать о тебе? Хотеть тебя? Что я вновь хочу появиться у твоей двери, перекинуть через плечо и унести оттуда, словно я чертов гребаный викинг? Какие правила этикета уместны в данной ситуации, а, Мадам Икс?

— Не надо, Логан. Пожалуйста. — В моем голосе звучит мольба.

— Я по-прежнему чувствую тебя, твои обнаженные ноги на своей талии. — Его голос звучит у моего уха, он шепчет. Такой интимный. Такой чувственный. — Я чувствую жар от твоей тугой киски на своем животе. Ее запах. Ее влагу, которая была лишь моей. Только моей. Ты хотела меня, Икс. Я мог делать с тобой все, что угодно. Ты была нага и беззащитна в моих объятиях. Влажная, жаждущая и отчаянно желавшая меня. Я мог бы уложить тебя на ковер прямо там, в коридоре, и бездушно трахнуть, и уверен, если бы поступил так, ты бы не ушла от меня.

— Тогда почему же не трахнул?

Ох, будь я проклята.

— Потому что ты не была готова, как и не готова до сих пор. Ты была напугана, как и сейчас. Ты была как испуганный маленький кролик, выбравшийся из своей норы к свету солнца. В тебе живет львица, Икс. Нужно лишь отыскать ее и стать ею.

— Я не способна и трех метров пройти от двери на своих двух, Логан, — шепчу я, утыкаясь в хлопок его рубашки.

— Но ты вышла, верно? Крошечные детские шажки к лифту, Боб.

— Что?

— «А как же Боб?» — в ожидании спрашивает он. — Нет? Совсем? Ну ладно, не заморачивайся. Это просто отсылка к фильму.

Я вздыхаю.

— Полная амнезия, помнишь? Фильмы — отнюдь не мой конек, Логан.

— Ну, это будет первым, что я исправлю. Мы с тобой не будем месяц вылазить из постели, занимаясь горячим диким животным сексом, смотря фильмы голышом. Подсажу тебя на все великие фильмы, которые ты пропустила. «А как же Боб?»... это классика. «Страх и ненависть в Лас-Вегасе». «Славные парни». «Крестный отец», черт, я даже готов смотреть романтические комедии. «Ноттинг-Хилл», к примеру, — отличный вариант, или «Как отделаться от парня за десять дней». Или, нет, нет, «Реальная любовь». Господи, этот фильм просто потрясающий, хотя некоторые люди его ненавидят. Но мне он нравится. Он настоящий.

— Горячий и дикий животный секс, Логан? Ты это серьезно?

Он смеется у моего уха, притягивая меня ближе в свои объятия.

— Да, Икс. Горячий и дикий животный секс. Это лучшее занятие в мире. Никаких запретов, не нужно будет никуда спешить, никаких обязательств, лишь мы вдвоем, лишь удовольствие, которое мы будем дарить друг другу часами, вновь и вновь до тех пор, пока не будем настолько измучены, что не сможем даже пошевелиться.

— И смотреть фильмы.

— И смотреть фильмы. И пить пиво, по ситуации, а так же заказывать пиццу и китайскую еду на вынос.

— У меня никогда не было ничего подобного, — признаюсь я.

— Ты же это не всерьез? — недоверчиво спрашивает он.

— И тебя все еще не удивляет отсутствие хоть какого-то опыта с моей стороны во всем том, что ты считаешь обыденным?

— Это просто неправильно, — говорит он, — Пиво и пицца... это основа, элементарная часть жизни. Правда. Шутки в сторону. Без пива и пиццы — ты все равно, что не жила.

— Я определенно жива.

— Икс... ты жива, но живешь ли? Не просто существуешь, не просто продолжаешь физически присутствовать в мире день за днем, а... наслаждаешься жизнью? Что-то меняешь. Бываешь полностью собой. Распоряжаешься собой и выбираешь жизнь, которая тебя удовлетворяет. Потому что, судя по тому, что я вижу... это не выглядит так.

— А пиво, пицца и фильмы — это часть этого, не так ли? — Его слова попали слишком близко к цели, и моя защита включилась.

Вздох.

— Нет, Икс. Это для меня. Но в контексте данного разговора, пиво, пицца и фильмы — это для тебя, замена свободы делать свой собственный выбор. Я заметил, что ты все еще носишь дизайнерскую одежду. Возможно, нижнее белье тоже дизайнерское. Когда мы с тобой ходили за покупками, я покупал тебе простую одежду. Простые удобные джинсы, футболка, простое нижнее белье. Ничего особенного. И ты казалась... Я не знаю, больше похожа на себя. Но это до сих пор ты, пусть и облаченная в модную дизайнерскую одежду Мадам Икс. Но это уже Мадам Икс. Не Икс, не просто Икс. И я не думаю, что ты свободно можешь выбирать. Точно нет, пока ты с ним.

— Логан...

— Все, что я сейчас хочу сказать, так это то, что, по-моему, ты заслуживаешь большего. Большего, чем модная одежда и тюрьма в пентхаусе.

— Это не тюрьма, Логан, — говорю я, потому что что-то внутри меня настаивает на этом, хотя его слова снова бьют сильно и точно.

— Я хочу, чтобы ты ушла от него и была со мной, — бормочет он. — Мне не составляет никаких проблем говорить все эти слова здесь и сейчас. Ведь это то, чего я хочу. Я хочу тебя. Я хочу дать нам шанс. Но так же я хочу, чтобы у тебя был выбор. Хочу, чтобы ты сама могла решить, чего хочешь от жизни. Даже если меня не будет в ней. Даже если я не стану ее частью. Но это будет означать, что ты найдешь то, чего хочешь, независимо от результата для меня.

Мы стоим у входной двери в десяти шагах от «крепости», воздвигнутой Калебом. Это до чертиков опасно.

— Логан... почему? — Я, в самом деле, не понимаю. — К чему вся эта забота?

Он пожимает плечами.

— Честно, не знаю, Икс. Я бы очень хотел, и мне бы было чертовски легче, если бы я просто мог уйти или держаться подальше. Но не могу. Я пробовал. — Жестом он показывает на здание. — Он вовсе не таков, Икс. Ты должна это увидеть, в конце концов.

— И кто же он, Логан?

Стон разочарования срывается с его губ.

— Нехороший человек. Не тот, за кого ты его принимаешь.

— Какие у тебя доказательства, Логан? — слышу я свой вопрос.

Нужны ли мне доказательства? Неужели мне недостаточно того, что я видела на третьем этаже? Тем не менее, я продолжаю настаивать. Хоть и не знаю почему.

Вернее, я знаю. Ведь так?

Потому что Логан пугает меня. Он изменил мои представления о жизни и мировоззрение. Заставляя меня желать то, чего не уверена, что смогу иметь. То, о чем я и помыслить не могла. С ним я чувствую, что выбор, которого я никогда не имела, имеет место быть.

Логан отворачивается, глядя куда-то вдаль, проводит руками по волосам.

— Никаких. Пока никаких.

Медленно огромный глянцево-белый автомобиль скользит вдоль обочины. Это «Майбах Ландаулет 62». Его цена составляет около миллиона долларов, и я точно ездила в этом автомобиле. И точно знаю, кому он принадлежит.

— Дерьмо, — бормочет Логан. Он смотрит на меня, пытается встретиться взглядом. И все, что он видит, лишь еще больше огорчает его. — Я найду доказательства, Икс. Вот увидишь.

Я не знаю, что сказать, мне нечего добавить. Я лишь наблюдаю, как он отворачивается, я чувствую укол грусти, сильнейшее расстройство. Что-то в нем взывает ко мне, отзывается в душе. И то, с какой силой это происходит, пугает меня. Я не знаю, как справиться с той силой, что пробуждается во мне от одного лишь присутствия Логана.

Задняя дверца машины открывается, и появляется божество: высокое, таинственное и невообразимо прекрасное.

Бог разгневан.

— Логан, — произносит он холодным, глубоким баритоном. — Она сделала свой выбор.

— Да. Но это вовсе не значит, что он был правильным.

Логан уходит прочь, не оборачиваясь.

Что-то во мне ломается.

***

— Зачем ты разговаривала с ним, Икс? И что вообще ты здесь делаешь? — Спокойным тихим голосом произносишь ты. Слишком спокойно, слишком тихо.

— Он проходил мимо. Мы столкнулись.

— Что ты здесь делаешь?

Ты вновь повторяешь вопрос.

Семя мужественности во мне дает свои побеги.

— Разве мне не позволено выходить на улицу, Калеб?

Ты щуришь глаза.

— Конечно, позволено. Ты не узница. Я просто беспокоюсь о тебе. На улицах не безопасно, а ты склонна к приступам паники.

Склонна к приступам паники. Так и есть. Но нечто в Логане успокаивает меня. Заставляет забыть мои страхи. С ним я ощущаю, что все в порядке.

Но я не говорю этого, конечно же.

— Иногда мне кажется, что на самом деле тебе вовсе не хочется, чтобы я преодолела свои страхи, — внезапно выпалила я. Неразумно с моей стороны. Глупо. И в то же время довольно смело. Да уж, семя прорастало. — Я задаюсь вопросом, может, ты просто хочешь, чтобы я так и оставалась здесь в полном твоем распоряжении.

Твоя рука смыкается на моем запястье.

— Я не собираюсь сейчас обсуждать это с тобой.

Ты тянешь меня сквозь вращающиеся двери, опять по громадному мраморному лобби, и по какой-то причине я позволяю тебе сделать это. Я словно не в своем теле и наблюдаю, как позволяю тебе тащить меня к личному лифту, затем вверх и вверх, обратно в пентхаус. Я вижу, как ты отпускаешь мою руку и кружишь вокруг меня. Ты внезапно становишься, словно лев в клетке, дикий и разъяренный, а я — ягненок, который непонятным образом оказался в клетке с хищником.

— Я беспокоюсь за тебя, Икс, — повторяешь ты.

— Я знаю. — Я стою на месте, наблюдая за развитием событий. — Возможно, тебе и не стоит. По крайней мере, не так яро.

— Конечно же, стоит, — настаиваешь ты. — Понимание тобой мира за этими стенами... так ограничено.

— И, возможно, именно это я и хочу исправить.

— Почему? — спрашиваешь ты. Ты прекращаешь ходить и останавливаешься в дюйме от меня, темные глаза смотрят на меня с подозрением. — Почему все вдруг изменилось?

— Не «вдруг», Калеб...

— Это все из-за него, да? — Из твоих уст это звучит так... грубо. Ты раздражен.

Ревность? Ты выше этого, Калеб. Тебе это не идет.

— Дело не в Логане. — Я выдерживаю паузу, думаю и, сделав глубокий вдох, вижу, как семя смелости стало приносить плоды, и становлюсь смелее. — Вернее, не совсем в нем.

— Что это значит, Икс? Что значит «не совсем»?

Я колеблюсь, пытаясь подобрать верный, но нейтральный ответ.

— Это значит... те краткие мгновения, которые я провела с Логаном, позволили мне заинтересоваться окружающим меня миром. Но это не значит, что он стал причиной, или станет следствием. — Я пытаюсь говорить спокойно. — Ты не сможешь держать меня здесь взаперти вечно, Калеб. Я не твоя собственность. Я женщина. Я человек.

— Я лишь пытаюсь защитить тебя.

Ты подходишь ближе, твоя твердая грудь упирается в мою, руки скользят мне на бедра.

— Я знаю.

— Может ты и не собственность, Икс, — говоришь ты своим елейным голосом, бормоча. — Но ты моя.

Это заявление сбивает меня с толку. Часть меня знает, что это правда, и мне это нравится. Но другая часть ненавидит это. Ведь пока я принадлежу ему, я никогда не смогу распоряжаться своей жизнью самостоятельно.

Мои мысли прерывает твой поцелуй, я не ожидаю его, он сокрушительный, и я в замешательстве. Немного неуклюжий. Опрометчивый, я бы сказала. Не такой как обычно, когда ты владеешь моим телом, доказывая свое превосходство.

Пока ты целуешь меня, меня одолевает вопрос: как часто ты делаешь это? Как часто меня целуешь?

Ответ незамедлителен: не часто. Почти никогда. Твой рот, твои губы никогда не касаются моих. Не так как сейчас, никогда нет этой интимности момента. Ты целуешь мое тело, мою грудь, между бедер, но губы? Никогда.

И я не знаю, что это значит.

Ты медленно целуешь меня, и чем дольше это продолжается, тем больше крепнет твоя уверенность.

До тех пор пока ты не начинаешь изучать мое тело, а моя сила воли тот час же исчезает, как обычно и происходит. До тех пор пока твои руки не начинают расстегивать молнию платья и стаскивать его с моих плеч, и меня обдает жаром, мой живот сводит, а киска сжимается. Когда я стою пред тобой в одном белье... и да, белье от Карин Гильсон, когда ты мне дарил его, то сказал, что оно изготовлено вручную лично дизайнером, персонально для меня... именно тогда мой сердечный ритм повышается до неистового ритма, мои руки дрожат, а колени слабнут.

Ты впиваешься в меня взглядом.

— Ты выглядишь восхитительно, Икс. Этот наряд сидит на тебе просто прекрасно. Карин превзошла саму себя, сделав его для меня.

— Для тебя?

Быстрая, столь нехарактерная тебе улыбка озаряет лицо.

— Вообще-то, да. Нижнее белье обычно одевается для зрителя, а не для его обладателя, ведь так?

Мне не нравятся его слова, хоть они и правдивы. Думаю, они относятся не только к белью. Но и ко всей моей одежде.

Думаю, это касается меня как личности.

Но была ли я этой «личностью», очень сомневаюсь, что ко мне вообще относились как к человеку. Скорее всего, как к вещи, к вазе, например, или подлинному предмету искусства.

И я была венцом твоей коллекции.

Каким-то образом ты кладешь меня на диван, а сам присаживаешься на край. Твои пальцы скользят по нежной шелковистой ткани из Лиона поверх моего клитора. Я ничего не могу с собой поделать и ощущаю прилив желания от твоего прикосновения. Я наблюдаю, и часть меня словно отделяется. Становится беспристрастной, в той или иной степени.

Так как это происходило, когда ты поднимал меня сюда, я словно наблюдала сверху, словно могла видеть себя и тебя, видеть нас со стороны. Меня на черном кожаном диване, который располагается ближе всего к лифту. Я отклонена назад, мои плечи касаются спинки дивана. Мои колени широко разведены в стороны. Бледно-персиковая шелковая ткань покрывает мою киску, груди скрыты бюстгальтером типа «Анжелика» с кружевом шантильи, который приподнимает их, и они от этого кажутся еще больше. Для тебя.

Не для меня, а для тебя.

Ты становишься на колени на блестящий темный пол из твердых пород древесины и располагаешься между моих коленей. Все еще в костюме. Темные тонкие полоски пересекают идеальные мускулы, белоснежная рубашка, тонкий серый галстук, двухцветные оксфордские туфли. Твои ладони располагаются на внутренней стороне моих бедер, а твои губы ласкают мою кожу над бедром, на животе. Я смотрю, как твои руки стягивают мои шелковые трусики, а мой зад приподнимается, позволяя тебе снять их полностью, оставляя меня обнаженной.

Я наблюдаю, как твои пальцы скользят по мне. Большие, крепкие. Не совсем нежные, когда они ласкают мои половые губы. Настойчиво, со знанием дела. Так знакомо.

Мое тело целиком и полностью изучено тобой.

Грамматические конструкции в пассивном залоге в моих мыслях кажутся уместными.

Мне интересно, странным образом. Мой голос отвечает на твои прикосновения, мое тело приподнимается и извивается, когда твой язык ласкает меня, от чего по моему телу пробегают волны удовольствия. Ощущения хороши. Конечно же. Ты мастер по доставлению удовольствия. Хотя, я любопытна. Что ты сделаешь? Что тебе от меня нужно? И дам ли я тебе это?

Когда мои мышцы сокращаются, спина выравнивается и приподнимается с диванных подушек, ты, наконец-то, протягиваешь руку мне за спину и расстегиваешь бюстгальтер, откладываешь его в сторону, и я опять обнажена, а ты одет.

Ты будешь в одежде до самого последнего момента. Я знаю это по опыту.

Но каким-то образом не осознавала это до сих пор.

Ты поднимаешь меня и поворачиваешь лицом к задней спинке дивана, заставляя стать на диван коленками. Я чувствую твой вес на диване у себя за спиной. Чувствую, как ты расстегиваешь ширинку. Ты даже не раздеваешься для этого. Просто расстегиваешь пуговицы, ширинку, приспускаешь штаны и боксеры от Армани.

И скользишь в меня.

Конечно же, у меня перехватывает дыхание. Потому что ты наполняешь меня и дополняешь так идеально, и ты знаешь, как вонзаться в меня, чтобы я чувствовала все идеально, поэтому мне не остается ничего, кроме как хватать ртом воздух, пока твои пальцы сжимают мои соски, а потом твоя рука скользит вниз к моему клитору, и я кончаю. Кончаю.

Наблюдаю, и все внутри замирает.

Я хватаю ртом воздух, горю желанием и распадаюсь на куски.

Но замираю.

Как это возможно?

Что со мной такое?

Когда ты заканчиваешь, то отступаешь. Застегиваешь пуговицы и ширинку. И в считанные секунды становишься опять представительным, невозмутимым. Волосок к волоску.

Ты склоняешься надо мной. Я все еще наклонена через спинку дивана, бедра дрожат от попыток сдержаться, пока ты получал свое наслаждение. Я тоже чувствовала это, о да. Должна отдать тебе должное: ты берешь только отдавая. Но сейчас, кончив, когда твоя сперма еще во мне, еще теплая, ты склоняешься надо мной, твой подбородок вскользь касается моего левого плеча, а щетина царапает кожу.

Твой голос звучит в моих ушах, словно раскаты грома.

— Моя, Икс. Не забывай об этом.

Ах. Так вот что это. Напоминание.

Не волнуйся, Калеб. Я запомню.

Затем я думаю о Рейчел. О том, что ты делаешь с ней. То, что должно унизить достоинство, но почему-то так не происходит.

И у меня все еще не хватает смелости попросить сделать хоть что-то из этого со мной.

А затем ты уходишь. Так просто.

Я опять принимаю душ. Стираю твои прикосновения и твой аромат.

Я все еще чувствую отстраненность, и мне это не по душе.

Я опять наблюдаю, как одеваюсь, в этот раз в самое простое белье, которым обладаю... вернее, ты обладаешь... и в самое несексуальное, практически все скрывающее платье. Балетки без ювелирных украшений. Волосы скручиваю в простой пучок и закалываю.

Опять вызываю лифт и еду вниз. Думаю, что направляюсь в лобби, но по причинам мне не понятным я выхожу на третьем этаже.

Стучусь в дверь под номером три.

ГЛАВА 3

‒ Мадам Икс, ‒ произносит Рейчел. ‒ Заходи.

‒ В этот раз я не захватила с собой вина, ‒ говорю я.

‒ Не страшно. Мне все равно нельзя сейчас пить. Калеб пилит меня из-за моей фигуры, ‒ пожимает она плечами. ‒ Ты расстроена, ‒ произносит она, вглядываясь мне в глаза.

Я прохожу сквозь дверной проем, пересекаю гостиную и, упираясь лбом в стекло окна, смотрю вниз.

‒ Я чувствую себя потерянной, Рейчел.

‒ В чем дело?

‒ Во всем.

Она выдерживает паузу, прежде чем заговорить вновь.

‒ Иногда он оставляет после себя это горькое послевкусие.

Я качаю головой.

‒ Нет, все не так. Со мной он ведет себя не так как с тобой, ‒ глядя на Рейчел, говорю я. ‒ Он когда-нибудь занимался с тобой сексом будучи одетым?

‒ Нет, не думаю. ‒ Пожимает она плечами.

‒ А со мной да. И намного чаще, чем когда он обнажен.

‒ Это странно. ‒ Хмурится она.

‒ Вот именно. Это меня и удивляет.

Я делаю паузу. Смотрю на Рейчел: рыжие волосы, миленькое личико в форме сердечка, выразительные карие глаза, в которых можно прочесть бурю противоречивых эмоций: надежду, страх, отчаянье, гнев, неповиновение.

‒ Можно вопрос?

‒ Да, конечно.

‒ Хочу сразу извиниться за то, что сейчас спрошу, возможно, это оскорбит тебя, но... те вещи, о которых ты рассказывала мне, о том, что вытворяет Калеб с тобой и другими девушками на этом этаже... ты когда-нибудь чувствовала... стыд? Или что ты унижена? Ты делаешь это потому, что хочешь, или же потому, что этого от тебя ждет он?

‒ Я не... не обижаюсь. Думаю, это вполне разумный вопрос. Нет, я не испытываю стыд. Чувствую ли я себя униженной? Не знаю. Хотя, все же нет наверно. Я не против этого. Хочу ли я этого, нравится ли мне? Мои чувства при этом? Не думаю, что мне это приятно. Думаю, я делаю это ради него, а не для себя самой. Ему нравится. Он говорит, что лишь обучает меня. Но мне-то лучше знать. Он ведет себя с каждой из нас по-разному. Например, со мной он ведет себя не так, как с «номером Пять» из соседней комнаты. Он груб с ней. Но не так, как со мной, мне нравится испытывать легкую боль. Я уже говорила об этом. Но с «Пятой» это... просто грубо. Он помыкает ею, как хочет, трахает там, где ему заблагорассудится, дергает ее за волосы. Всякое такое. Ей, конечно, не до чертиков больно, но все же... его действия более грубы.

Она смотрит на меня.

‒ Тебе интересно, Икс?

‒ Нет, ‒ быстро отвечаю я. Затем поразмыслив, понимаю, что лгу. ‒ Да. Не знаю.

Знакомая усмешка.

‒ Знаешь. Просто боишься. Верно?

Я пожимаю плечами.

‒ Немного, да.

Я вздыхаю.

‒ Это ложь. Я очень боюсь. Вот сегодня я выходила на улицу. Встретила знакомого, и Калеб приревновал.

Я ловлю себя на мысли, что с каждым произнесенным словом чувствую облегчение.

‒ Он раздел меня догола и сделал мне куннилингус...

Рейчел смеется.

‒ Господи, ты чертовски напряжена и так официальна. Скажи просто, что он отлизал тебе. Вкусил тебя.

Я пробую произнести эти слова вслух.

‒ Он... он отлизал мне. А потом поставил на колени на диване, сам тоже опустился позади меня и... трахнул. Даже не сняв штаны. Просто приспустил их. А после просто ушел.

Рейчел моргает.

‒ Это грубо. Он просто... ушел? Ничего не сказав?

‒ Он лишь напомнил, что я принадлежу ему.

‒ Помечает территорию, как я понимаю. ‒ Рейчел смотрит в потолок. ‒ Думаю, было бы горячо, оттрахай он меня в одежде. Словно это так... неправильно. Какое бы слово подобрать? Словно мы не должны этого делать?

‒ Словно он стыдится меня.

Вот как это выглядит.

Она качает головой.

‒ Нет, не думаю, что это именно то. Он не из тех, кто стыдится. Ни себя, ни того, что он делает, и уж тем более не тех, с кем он проводит время.

‒ Тогда что же это может быть? Почему он так ведет себя со мной? У нас с ним всегда так. Иногда ночами он раздевается, но как только кончает, тотчас одевается. И сразу же уходит прочь.

‒ Не знаю. Правда, не знаю. Это странно. Он не ведет себя так ни с одной из нас. Он всегда уходит после секса, да, ведь он занятой человек.

‒ В самом деле? И чем же он так занят? Нами, вот чем.

‒ Ты не одна из нас. И я говорю это вовсе не для того, чтобы обидеть тебя. Просто ты не такая, как мы. Ты отличаешься от нас. Ты лучше. ‒ Она опускает голову, потупив взгляд.

‒ Вовсе нет, Рейчел. Может, я и не такая, как вы, но лучше ли? Нет. Я по-прежнему одна из десятки Калеба. И он даже не удосуживается раздеться, когда он со мной.

‒ Может, попробуй как-нибудь спросить у него? Возьми инициативу в свои руки. Посмотри, что из этого выйдет.

Я не хочу сейчас думать об этом, но я ставлю себе «галочку», чтобы обдумать это позже.

‒ Тебя беспокоит тот факт, что ты знаешь, что ты для него всего лишь одна из многих?

Вновь мимолетное пожатие плеч.

‒ Нет. Точно нет. Мне плевать. Я постоянно слышу, как он развлекается с другими. «Номер Пять» постоянно кричит, это трудно игнорировать. К тому же я была проституткой. Наверно, я просто не отношусь к сексу так, как остальные люди. Это для меня пустяковое дело. К тому же, я скоро выйду из этой программы. Я поднимусь на новый уровень, и мне останется всего один до ранга Невесты, и, наконец, стану кем-то значимой.

В заявлении Рейчел я слышу нотки сомнения, предположение, которое разрывает мне сердце, но я не уверена, что хочу сейчас заострять на этом внимание. У меня своих проблем хватает.

‒ Мне пора идти, ‒ говорю я.

‒ Хорошо. ‒ Рейчел улыбается, открывая мне дверь. ‒ Знаешь, если еще когда-нибудь захочешь спрятаться у меня под кроватью и послушать, просто скажи. Думаю, будет весело.

Я обдумываю это, заходя в лифт. Хочу ли я вновь слышать все это?

Вполне возможно. Скорее всего, очень даже вероятно.

***

Я в шкафу у Рейчел.

Мне нужно работать. У меня клиент через пятнадцать минут. Я ловлю себя на мысли, что клиенты меня больше не волнуют.

В шкафу у Рейчел немного вещей, поэтому мне вполне достаточно места. Дверь немного приоткрыта, и я могу все видеть. Я нервничаю. Напугана. Я в восторге. Волнуюсь потому, что то, что я собираюсь сейчас делать, будет иметь последствия, и отнюдь не приятные.

Я буду не просто слушать, я буду наблюдать.

Идиотка ли я?

Да. Несомненно.

Я слышу, как открывается дверь, и мягкая кожаная подошва обуви ступает по дереву. Я слышу голоса.

Это Рейчел.

‒ Калеб, привет. Как дела?

‒ Неплохо, спасибо.

Пауза, он двигается.

‒ У тебя скоро экзамен, да?

‒ Да. На «Спутницу».

‒ Лиза говорит, ты отлично справляешься в теперешнем своем статусе, как «Эскорт». Поступают запросы именно на тебя.

‒ Я стараюсь. Я ведь хочу быть в статусе «Невеста».

Пауза.

‒ Признаться честно, я немного огорчусь, если ты станешь «Невестой». Мне нравится проводить с тобой время.

‒ Как и мне.

‒ В самом деле? ‒ Это звучит довольно резко.

‒ Конечно, ‒ протестует Рейчел. ‒ До тебя я никогда не получала удовольствие от секса. Это было тем, чем я занималась, чтобы выжить. Но с тобой мне хорошо.

Он редко разговаривает со мной так, как это делает с ней.

О да, я ревную.

Все что я вижу через щелку в шкафу ‒ это дверной проем в комнату Рейчел и часть кровати. Если я немного отклонюсь в сторону, то смогу видеть всю кровать. Теперь, глядя на них, я вижу, как Рейчел стоит в дверном проеме. Она полностью одета, в джинсах и розовой блузке в цветочек, она без обуви. Ты приподнимаешь подбородок, и Рейчел снимает блузу, обнажая маленькую грудь, ее кожа бледная, розовые ореолы и чуть более темные соски. Бюстгальтера нет. А потом происходит еще более странное: Рейчел тянется к тебе обеими руками и начинает расстегивать рубашку. Она не снимает ее, просто расстегивает. Расстегивает брюки, тянет вниз молнию. На тебе нет белья. Что тоже странно.

Твою эрекцию ничто теперь не сдерживает.

Мое сердце бешено ударяется о грудную клетку, и боюсь, ты можешь услышать его, с такой силой оно колотится. Я неподвижна, даже не дышу.

Ты переступаешь через свои штаны, сбрасываешь плечами рубашку и вот ты уже обнажен. Сейчас день, жалюзи открыты. Ты стягиваешь джинсы Рейчел, на ней тоже нет нижнего белья. Я даже представить не могу ощущений, не надень я трусики или бюстгальтер.

Вы оба обнажены.

Вместе.

Солнце ласкает ваши тела, пока вы стоите лицом друг к другу.

Рейчел обхватывает рукой твой член, скользя пальцами вниз-вверх, твои губы плотно сжаты, глаза прикрыты, ноздри раздуваются, когда ты делаешь вдох. Ты не двигаешься, пока бледная ручонка Рейчел ласкает твою эрекцию. Все быстрее и быстрее.

Ты начинаешь тяжело дышать.

‒ Достаточно.

Ты резко отстраняешься, и я вижу, как напрягаются мышцы твоего пресса. Я понимаю, что ты сдерживаешь себя.

Я возбуждена, мне противно от самой себя.

Но я словно очарована процессом.

Восхищена.

Ты протягиваешь руку и запускаешь ее в шевелюру Рейчел, тянешь волосы, вы целуетесь, и поцелуй становится таким неистовым, вызывающим бурю эмоций. Мы никогда так не целуемся, с таким пылом. Но он длится недолго, и ты толкаешь Рейчел. Она на коленях, смотрит прямо тебе в глаза. Улыбка. Настоящая улыбка? Голод, пыл? Губы приоткрыты, взгляд устремлен на тебя, рука обхватывает твой член, притягивая твой вздыбленный член к своим бледным пухлым губам.

Ты вздыхаешь и закрываешь глаза. Мое внимание больше приковано к тебе, чем к Рейчел. Ты жаждешь большего, подаешься вперед бедрами и притягиваешь Рейчел ближе. И вот твой член у нее во рту, ты входишь настолько, что головка достает глотки Рейчел. Ты напираешь вперед, требуя большего. Глаза слезятся, ноздри раздуты, и ты не видишь ничего. Руками Рейчел касается твоих яичек, с каждым движением заглатывая твой член все больше и больше. Цепляясь руками тебе за спину, когда ты отступаешь.

‒ Я хочу кончить тебе на лицо, ‒ приказываешь ты.

Рейчел отстраняется, слышится своеобразный щелкающий звук, когда твой член выскальзывает изо рта и густая слюна тянется от ее рта к головке. Рейчел опускается ниже и начинает ритмичными, быстрыми движениями касаться твоего члена руками. В конце концов, ты сам начинаешь дрочить свой член рукой, а Рейчел, лишь открыв рот, глядя на тебя, ждет.

Ты кончаешь, сперма брызгает на лицо Рейчел. На ее приоткрытые губы, на глаза. Рейчел облизывает губы, пробуя ее на вкус, пока ты продолжаешь выплескивать свое семя.

Я наблюдаю, это одновременно ужасает и вызывает отвращение, пока ты кончаешь на лицо Рейчел, снова и снова, и горячие струи семени орошают ее бледную кожу. Но от всего этого Рейчел выглядит довольно соблазнительно, она возбуждена, довольна от того, что по ее лицу стекают ручейки густой спермы.

Интересно, какие от этого ощущения?

А после наступает самая странная часть сего действа: ты направляешься в ванную комнату, возвращаешься с мочалкой в руке и начинаешь бережно вытирать свою сперму.

Я всегда сама вытираюсь, когда ты кончаешь.

А после...?

А после ты вжимаешь Рейчел в кровать, твое лицо между ее узких бледных бедер, я точно знаю, каковы эти ощущения, твой язык, ласкающий мои половые губы, мой клитор, и от мыслей об этом я возбуждаюсь. Я чувствую возбуждение, когда твоя голова с копною черных волос движется между ее молочно-белых бедер, которые так отличаются от моих широких, накаченных, смуглых. Наблюдая, как ты вкушаешь ее, если говорить недавно изученными словами. Они довольно таки уместны в ситуации. Похоже, ты пытаешься высосать что-то скрытое в ее вагине, голова движется из стороны в сторону, потом вверх-вниз, кругами, а потом я наблюдаю, как ты скользишь пальцами себе под подбородок, снова и снова погружая их. Рейчел задыхается, выгибается дугой, кричит, в это время своей свободной рукой ты с силой выкручиваешь крохотный сосок Рейчел, что я даже сочувствую ей.

Рейчел вскрикивает, вопль величайшего наслаждения.

Ты еще долго вызываешь у нее крики, затем выпрямляешься, эрекция снова при тебе. Схватив узкие бедра Рейчел, ты резко переворачиваешь ее на живот, не отпуская захват на ее бедрах, и не испытывая ни капли сострадания, вонзаешься в нее со всей силы. И вот я слышу звук от удара плоти о плоть, и Рейчел вскрикивает. Твоя рука быстро поднимается и вновь опускается... шлепок!.. довольно сильный, очень сильный. Бледная кожа Рейчел приобретает розоватый оттенок, и ты проделываешь то же самое с другой ягодицей, чередуя удары. Толчок, шлепок, вновь толчок, вновь шлепок.

А потом ты случайно бросаешь мимолетный взгляд влево.

Твои толчки замедляются.

Сердце в моей груди перестает стучать.

Страх пронзает все мое тело.

Я не шевелюсь.

Ты увидел меня.

‒ Икс.

Гортанный звук твоего голоса звучит как команда.

Я не могу пошевелиться, словно меня парализовало.

‒ Вылезай оттуда. Сейчас же.

Я толкаю дверку шкафа, чтобы открыть.

‒ Здравствуй, Калеб.

‒ Я не приглашал тебя подглядывать.

Ты все еще глубоко внутри Рейчел.

‒ Я тоже этого не планировала.

‒ Но ты здесь, наблюдаешь за нами.

У меня нет ответа. Я не стану спорить с ним.

«Нами». Это слово, словно хлыст.

Ты вновь замахиваешься рукой на и без того алую ягодицу Рейчел, намеренно, от чего она выгибается дугой, ведь это должно быть до чертиков больно. Голова Рейчел повисла между ее подрагивающими плечами, тело подается вперед, когда ты вколачиваешься в нее.

‒ Хочешь понаблюдать, Икс? ‒ Твой голос тих от ярости. ‒ Тогда смотри. ‒ Ты указываешь на кровать.

‒ Залезай сюда.

Я взбираюсь на кровать, и теперь глаза Рейчел устремлены на меня. Во взгляде карих глаз отсутствует стыд. Лишь возбуждение, я бы сказала.

Ты продолжаешь трахаться.

Я в плену твоих глаз, они не колеблются ни секунды. Ты шлепаешь ягодицы Рейчел сильнее, чем обычно, а она лишь больше раскачивается из стороны в сторону навстречу твоим толчкам и вскрикивает от наслаждения, а сейчас смотрит прямо мне в глаза и подмигивает.

Я поочередно смотрю то на тебя, то на Рейчел.

Вы оба уставились на меня, и я с ужасом осознаю, что поражена этим действом. Я сжимаю бедра плотнее, пока стою на коленках на кровати и наблюдаю, как ты трахаешь Рейчел.

Когда Рейчел вновь кончает, она смотрит мне в глаза, ее рот приоткрыт, она тяжело дышит, тело подается вперед от каждого грубого толчка, и это все так странно, так необычно, я бы даже сказала интимно: наблюдать, как кончает другая женщина. Наблюдать, как твой член находится в чьем-то теле, но не моем, смотреть, как ты имеешь другую женщину, доводя ее до оргазма. Я отворачиваюсь, мне противно. Я ненавижу все это.

Тем не менее, мое тело пылает от возбуждения.

Я смотрю, как ты кончаешь.

В последний момент ты выходишь из нее, твои глаза похожи на темный водоворот льда, и кончаешь на спину Рейчел. Я наблюдаю за этим, наблюдаю, как молочно-белый поток семени извергается из головки твоего члена, капая на бледную кожу, наблюдаю за выражением твоего лица в это время.

Ты еще раз шлепаешь задницу Рейчел, почти ласково, а потом просто слазишь с кровати.

Я тоже слажу с кровати, почти пробегая мимо тебя.

‒ Вернись, Икс.

Это приказ.

Я не подчиняюсь. Бегу. Бегу. Ударяю о серебристую дверь лифта, нажимая ладонью на кнопку вызова. Я слышу в коридоре твои шаги.

‒ Икс, я сказал: сейчас же вернись обратно!

Я ничего не говорю в ответ. Я задыхаюсь, в груди все сдавливает, легкие горят. Я не могу дышать.

У меня кружится голова.

Лифт приезжает, я вбегаю в него и быстро нажимаю кнопку, чтобы лифт привез меня в лобби. Когда двери закрываются, я вижу тебя.

Ты обнажен по пояс, на тебе лишь слаксы. Грудь блестит от пота. Волосы в беспорядке. Ты взбешен.

Твои руки удерживают дверь лифта от закрытия, и на меня накатывает приступ паники. Но вместо того, чтобы сковать меня, в этот раз все наоборот, он подстегивает меня к действию.

‒ Почему ты не относишься ко мне так же, как к ней? ‒ задыхаясь, говорю я, мой голос звучит резко, практически навзрыд. ‒ Почему никогда не трахаешь так же, как ее?

‒ Она ученица... ‒ начинаешь ты.

Позади тебя я вижу Рейчел, выглядывающую из-за угла. Все еще обнаженную, и не стыдится этого. Она вся во внимании.

‒ И что с того?

‒ Ты более ценна, чем она. Она когда-нибудь станет лишь «Невестой». А ты... Ты Мадам Икс.

Рейчел позади тебя, она мертвенно бледная. Слезы видны в ее карих глазах.

‒ Ты ублюдок, ‒ шипит она.

Ты резко оборачиваешься.

‒ Рейчел, подожди.

Внезапно, ты стал походить на обычного человека. Пойманного в ловушку мною и Рейчел.

‒ Но я не заслуживаю того, чтобы ты разделся. Не стоит вести себя так, словно тебе хочется быть со мной. Словно получаешь удовольствие, трахая меня, хотя очевидно, что его ты испытываешь с ней.

Я не могу остановить поток слов. Он подобен лавине.

‒ Я всего лишь твоя собственность, Калеб. Ты удерживаешь меня рядом, потому что тебе нравится обладать мной, а не потому, что я тебе нравлюсь. Не потому, что тебе это приятно.

Все это лишено малейшего смысла. Я одновременно ревную, и в то же время ненавижу тебя. Тем не менее, ты мне нужен, я хочу тебя, хочу, чтобы ты относился ко мне так, как к Рейчел. Хочу...

Не знаю, чего я хочу.

Все из того, что я хочу, лишено всякого смысла.

Я сама себя не понимаю.

Чего же я хочу?

Свободы.

Я отбрила тебя. Жестко. Ты явно шокирован, пятишься назад, и я слышу удивленный вопль Рейчел.

Двери лифта закрываются.

‒ Черт тебя подери! ‒ Слышу я вдали твой громкий крик, который я никогда раньше не слышала.

Я ничего не понимаю, лишь слышу свои собственные всхлипы, прерывистое дыхание, пока пересекаю лобби, и я знаю, что рыдаю, но меня это совсем не заботит.

В этот раз шум Манхэттена не парализует меня.

Я бегу на своих четырехдюймовых шпильках от «Гуччи».

Я бегу в платье, сшитом на заказ.

В этом городе лишь одно знакомое мне место, и как-нибудь я его найду.

Метрополитен-музей.

У меня нет денег на входной билет. Но когда я подхожу к кассе, то вижу невысокую пожилую темнокожую женщину за столом.

Она узнает меня.

‒ О, это вы! Не видела вас... боже, должно быть несколько лет!

‒ Привет...

Я не знаю ее имени. Но, похоже, что мы знакомы. ‒ Да, давненько это было.

‒ Где мистер Индиго?

‒ Я... я пришла одна.

И вдруг она словно понимает.

‒ Оу, ‒ склонив голову набок, спрашивает она. ‒ Милая, с тобой все в порядке?

Я качаю головой, не в силах соврать вслух.

‒ Нет, нет. Мне нужно... войти, но я забыла деньги. У меня с собой ни гроша. И мне необходимо... необходимо зайти внутрь.

‒ Нужно заплатить, если хочешь войти, ‒ говорит она. ‒ Если у тебя есть хоть доллар, я смогу тебя пропустить.

‒ У меня ничего нет. Ни пенни.

Мгновение она колеблется. Затем тянется в свой задний карман, достает скомканные купюры и опускает два доллара в кассовый аппарат, после чего вручает мне билет.

‒ Ты мне нравишься, милая. Ты любишь это место. Раньше ты часто бывала здесь. Каждый день.

‒ Спасибо. Огромное спасибо.

Она машет рукой.

‒ Та ладно, ничего особенного.

‒ Вы представить не можете, что это для меня значит.

Впрочем, как и я. Но я вхожу и понимаю, что знаю путь. Ноги сами несут меня к тому полотну.

Там находится лавочка, тусклое освещение. Белые стены. Мое полотно не на видном месте, просто одно из многих, а не важное. Я сажусь на лавочку, скрестив под ней ноги.

Я смотрю на нее.

Полотно «Мадам Икс».

Ей присуще такое самообладание, естественная сила. Изгиб шеи, сила рук, выражение спокойствия на лице.

Я долгое, очень долгое время смотрю на нее. Находя умиротворение в живописи, словно получаю некую степень могущества.

Есть еще картина. Я блуждаю по залам, но никак не могу ее найти.

Вот я вижу охранника, он высокий, он афроамериканец, его кожа настолько темная, что лоснится.

‒ Простите, сэр, ‒ обращаюсь я к нему. ‒ А где «Звездная ночь»?

Пустой, ничего не выражающий взгляд. Он лишь пожимает плечами.

Женщина средних лет, стоящая недалеко от меня, произносит:

‒ Милая, ты в музее Метрополитена. «Звездная ночь» выставлена в Нью-Йоркском музее современного искусства. Вниз по улице, в центре города.

Я благодарю женщину и возвращаюсь на скамью, находящуюся напротив Сарджента.

Размышляю.

Я помню, четко помню, как была здесь с тобой, и ты подвел меня от портрета «Мадам Икс» к полотну «Звездной ночи».

Но как такое возможно? Если эти картины находятся в разных музеях.

Слава богу, я сумела отвлечься. Я больше не вижу перед собой тебя и Рейчел, то, как твой взгляд прикован ко мне, не чувствую возбуждения, отвращения и предательства.

Я загнала все эти чувства и эмоции подальше, чтобы пока я могла сосредоточиться на другом.

И потом я ощущаю твое присутствие.

‒ Я знал, что найду тебя здесь, ‒ говоришь ты тихим голосом, так схожим с гулом поездов в метро.

‒ Мне нечего тебе сказать.

Я не смотрю на тебя. Сдвигаюсь влево так, чтобы между нами возникло пространство.

‒ Плоховато. Потому что у меня есть кучу всего, что поведать тебе.

‒ Это что-то новенькое.

Вздох.

‒ Икс, ты не понимаешь...

‒ Если ты скажешь мне это еще один проклятый раз, клянусь, я закричу, ‒ шипя, говорю я.

Мне нравиться чертыхаться. От этого я чувствую себя значимой и свободной.

‒ Почему ты шпионила за мной?

‒ Не знаю. Хотела бы я этого не делать, но я рада, что сделала. ‒ Я изо всех сил стараюсь дышать ровно, игнорировать аромат твоего одеколона, как и твоего присутствия.

‒ Теперь я поняла, что значу для тебя.

‒ Ты значишь для меня больше, чем можешь себе представить, Икс.

‒ И поэтому ты не удосуживаешься даже снять одежду, когда ты со мной? Почему ты никогда не остаешься со мной после? Почему относишься ко мне как к чему-то... хрупкому?

‒ Так что, Икс? Ты хочешь, чтобы я занялся с тобой этим дерьмом? ‒ Ты произносишь это слишком громко, оглядываешься и понижаешь голос настолько, что он едва слышен. ‒ Ты хочешь, чтобы я относился к тебе так же, как и к другим девушкам? Хочешь, чтобы я кончал тебе на лицо? Хочешь, чтобы я тащил за волосы и ранил тебя? Ты этого хочешь, Икс?

Я трясу головой.

‒ Я не знаю. Не знаю, хочу ли я этого. Я не знаю, Калеб! Я просто знаю, что, наблюдая за тобой с ней, я чувствовала ревность. И злость. Мне казалось... будто ты наслаждался ею больше, чем мной. Я не хочу быть для тебя просто очередной девушкой среди множества.

‒ Я не могу дать тебе то, чего ты просишь, Икс. Ты не... Знаю, ты разозлишься, когда я скажу это, и мне жаль, но ты, в самом деле, не поймешь.

Я испускаю стон разочарования, достаточно громкий, потому что другие посетители оборачиваются в мою сторону.

‒ Тогда помоги мне понять!

‒ Как, Икс? Что я должен сказать тебе?

‒ Как на счет правды?

‒ Правды о чем? Что за правду ты хочешь знать?

‒ Правды обо мне? О нас? Почему ты удерживаешь меня там, в этом чертовом небоскребе словно... словно я Рапунцель.

Ты не отвечаешь долгое время, глядя на полотно Сарджента, в честь которого меня назвали.

‒ Как же много часов мы оба просидели на этом месте, глядя на эту картину?

Что за смена темы. К тому же... столь уместная. Я здесь по своему собственному желанию.

‒ Очень много, если говорить по правде, ‒ колеблюсь я и продолжаю. ‒ Многие из моих воспоминаний ‒ ошибочные. Я отчетливо помню, как была здесь с тобой, сидя в инвалидном кресле. Мы рассматривали творение Сарджента, а потом ты вез меня дальше по музею и мы разглядывали полотна Ван Гога. Я помню это, Калеб. Ощущаю так же ясно как то, что стою здесь сейчас. Но сейчас, когда нахожусь здесь, я обнаружила, что все это невозможно. Потому что Ван Гог выставлен в другом музее. И я... я не понимаю. Как я могу помнить то, чего не было?

Ты дышишь, поджав губы.

‒ Я занимался некоторыми исследованиями в области памяти, пока ты училась ходить и разговаривать вновь. Память и процессы в памяти ‒ предмет, столь мало изученный нами. Но одно, что я запомнил, читая все материалы: наши воспоминания, из детства и тому подобном, на самом деле, мы не помним сами события, а лишь помним воспоминания о самих воспоминаниях. Улавливаешь смысл? И чем больше времени проходит от какого-то события в нашей жизни, тем больше искажаются реальные воспоминания, поэтому то, что мы помним, может сильно отличаться от того, что произошло на самом деле.

Это сбивает меня с толку. Мне нужно не забывать дышать, чтобы не потерять сознание и не упасть в обморок.

‒ Значит... те немногие воспоминания, которые есть, могут быть даже не правдой?

Я не могу доверять собственным воспоминаниям? Как такое возможно? Но то, что ты говоришь, имеет значимый смысл.

‒ По крайней мере, так говорят ученые.

Ты пожимаешь плечами так, словно это совсем несущественно.

‒ У меня так немного воспоминаний. О тебе, Логане, Рейчел, о других ученицах, о Лене... у всех у вас воспоминания, которые вы копили всю свою жизнь. Цепочка, которую вы можете использовать как спасательный якорь. У меня же этого нет. У меня есть всего шесть лет. Вот и все. Моя личность не... последовательна. Она... частична. Нарушена. Фальшива. Создана. Я ‒ это не я. Я та, кого создал ты.

‒ Икс, это несправедливо...

‒ Еще как справедливо, Калеб. Это правда. Ты создал меня. Дал мне мое имя. Дал мне крышу над головой, комнату на тринадцатом этаже. Купил все мои книги, и если у меня и есть какая-то индивидуальность, то ее я почерпнула с их страниц. Ты научил меня манерам и самообладанию, манере держаться и выдержке. Ты создал мою личность, назвав меня Мадам Икс, женщиной, которая праздно сидит и обучает богатых мальчишек. Что я сама выбрала для себя, Калеб? Ничего. Ты покупаешь мне одежду. Еду. Ты упорядочил мое расписание. Я полностью пребываю под сферой твоего влияния.

‒ О чем это ты? ‒ Медленно, осторожно произносишь ты.

‒ Я говорю, что ты создал мою личность. И я начинаю чувствовать, что это не я. Словно я надеваю платье, которое либо мало мне, либо же свисает. Слишком мало в одном месте и слишком свисает в другом. ‒ Я делаю паузу, чтобы сделать вдох, и это оказывается трудной задачей. ‒ Я... разваливаюсь на глазах, Калеб.

Долгое молчание.

Потом ты говоришь:

‒ Ты ‒ Мадам Икс. Я ‒ Калеб Индиго. Я спас тебя. Со мной ты в безопасности.

Мое дыхание становится прерывистым.

‒ Пошел к черту, Калеб Индиго.

‒ Я спас тебя от ужасного человека. Я не позволю, чтобы с тобой вновь случилось что-то плохое.

Наши руки переплетаются. И есть что-то волшебное в этом прикосновении, в твоем голосе, которое буквально окутывает меня своими чарами.

Ты поднимаешь меня на ноги и тащишь прочь из музея.

Прямиком в свой «Майбах». В салоне тихо играет классическая музыка, соло от виолончели нежно колеблется. Я сосредотачиваю свое внимание на мелодии, хватаясь за нее, словно за спасательный круг, пока Лен мягко варьирует в потоке движения машин, отвозя нас обратно в твою башню.

Твоя рука покоится у меня на пояснице, пока мы стоим в лифте. Ты поворачиваешь ключ к букве «Р», что значит «пентхаус». Мы все поднимаемся, и поднимаемся, а я просто не могу дышать. Чем выше мы едем, тем сильнее сдавливает мои легкие.

На этаже меня сразу приветствует черная кушетка, у которой и на которой ты трахал меня множество раз столь бесчувственно, и на меня накатывает паника. Словно меня загнали в ловушку, чувствую прогнившее дыхание, когда мое горло сжимают, перекрывая пульсацию в горле.

Ты выходишь, ожидая, что я последую за тобой, но я резко поворачиваю ключ. Не жму лобби или гараж, не третий этаж и не тринадцатый. Просто тыкаю любую кнопку наугад. Ты вздыхаешь, наблюдая за мной, позволяя мне уйти. Одна рука в кармане твоих идеальных брюк, другая ‒ в копне густых черных волос. Жест разочарования, раздражения, капитуляции.

Я даже не знаю, на каком этаже выхожу. Нахожу лестницу, ведущую наверх, и просто взбираюсь по ней. Поднимаюсь. Лезу до тех пор, пока не начинают болеть ноги и не потею в своем платье за три штуки баксов, я продолжаю подниматься. Вот дверь, лестница закончилась. Я не в силах дальше подниматься, мои ноги словно желе. Я поворачиваю серебряную ручку и толкаю ее. Дверь застревает, ее никогда не открывали, и вдруг распахивается настежь. Споткнувшись, я вываливаюсь на крышу башни.

Дыхание перехватывает, и я делаю несколько медленных неуверенных шагов, идя дальше по крыше.

Весь город предстает моему взору в ночном очаровании. Квадраты света сияют вдоль улиц и по всему периметру. Небо надо мной темное, темно-серое, а на горизонте светит полумесяц.

Когда успела наступить ночь?

Как долго я была в музее, одна, глядя на портрет? Неужели так долго? У меня нет воспоминаний о том, как я сюда добираюсь, лишь чувство движения автомобиля и размытые лица проходящих мимо людей, машины, желтые такси и черные внедорожники... и тихая игра виолончели.

Я подхожу к краю здания, долго хожу по белым камням, разбросанным по крыше. Серебристый свет преломлял свод справа, а слева ‒ вентилятор, громко ревущий в большом бетонном блоке.

Смотрю вниз, пятьдесят девять этажей вниз до тротуара. Люди ‒ подобны пятнышкам, а машины ‒ словно игрушечные. У меня кружится голова, меня сотрясает дрожь, как всегда при головокружении, и я отступаю назад.

Ноги трясутся, коленки неестественно подгибаются.

Я рыдаю.

Бесконечный, не прекращаемый поток слез.

До тех пор пока я не теряю сознание, пока мои веки не закрываются, я продолжаю всхлипы, меня сотрясает дрожь, подобно землетрясению, я продолжаю плакать, плачу и плачу до тех пор, пока перестаю понимать причину своих рыданий.

За исключением, всей моей жизни.

ГЛАВА 4

Я утопаю в этом океане мрака. Небо подобно морю, скоплению вращающихся потоков облаков, которые, как волны, расползаются во все стороны и нависают надо мной, словно титаническая масса морей Гомера, что цвета красного вина. Я лежу на спине на крыше здания, остатки жара предыдущего дня еще передаются моей спине сквозь тонкую ткань платья.

Очнувшись, я чувствую чье-то присутствие, но не открываю глаз. Возможно, это ты нашел меня. Не так много мест, куда я могу пойти. Я чувствую, что ты сидишь рядом, касаешься пальцем моих волос, откидывая их со лба.

Но потом я чувствую запах корицы и сигарет.

И когда открываю глаза, то вижу, что это не ты.

‒ Логан, ‒ шепчу я удивленно. ‒ Что ты здесь делаешь?

‒ Парочка взяток, возможность отвлечь, ‒ это было нетрудно.

Он пожимает плечами.

‒ Тебя не было в твоей квартире. Даже не знаю. Я просто почувствовал... нечто вело меня сюда. Я знал, что найду тебя здесь.

‒ Тебе не следует здесь находиться.

Он берет губами сигарету, накрывает ее руками, я слышу скрип, а после ‒ щелчок. Вспыхивает яркое пламя, и слышится запах сигаретного дыма, резкий и едкий. Он втягивает щеки, грудь вздымается, и носом он выпускает струи белого дыма.

‒ Да, не следует.

‒ Тогда зачем ты здесь?

Я поднимаюсь и сажусь, игнорируя тот факт, что мое измятое и испачканное платье поднялось выше бедер, показывая больше тела, чем положено.

‒ Мне нужно было с тобой поговорить.

‒ Что еще можно добавить?

Ты бесстыдно пялишься на меня. Дует ветерок, и мои соски затвердевают, кожа покрывается мурашками. Возможно, тому виной не ветер, а Логан. Его глаза, их яркая синева, его близость, его внезапное и необъяснимое присутствие здесь, на крыше. В моей жизни.

‒ Вообще-то, я могу много чего добавить, ‒ его глаза однозначно говорят о многом.

‒ Тогда рассказывай, ‒ говорю я словно это вызов.

Дым завитками поднимается от сигареты, зажатой между его пальцев.

‒ Калеб не тот, кто, по твоему мнению, есть на самом деле.

‒ Ты не первый раз говоришь это, ‒ отвечаю я. ‒ И ты же знаешь, кто он в действительности?

‒ Кое-что мне известно.

Он протяжно затягивается сигаретой и вновь выпускает дым через нос.

‒ Ты пробрался сюда, чтобы поведать мне о секретах Калеба?

Он качает головой, в этом жесте чувствуется агрессия. Его русые волосы развиваются вокруг его плеч.

‒ Нет, не для этого, ‒ признается он. ‒ Ты сделала неправильный выбор. Ты должна была остаться со мной. У нас могло бы получиться что-то потрясающее.

‒ У меня никогда не было выбора, Логан.

Мои слова пронизаны ложью.

‒ Нет, был. ‒ Еще одна долгая затяжка, и ты вновь выпускаешь дым через ноздри, словно дракон. ‒ Но это неважно. Я не собираюсь спорить с тобой на этот счет, но пришел сюда, чтобы сказать, что нарыл кое-что.

‒ Что ты подразумеваешь под словом «нарыл»?

Мне нужно что-то делать с руками, смотреть куда-то в другую сторону, куда-нибудь, только не на Логана.

‒ Я повсюду искал информацию о тебе, ‒ тихо говорит он и ударяет большим пальцем по фильтру сигареты, пепел падает вниз и ветром развевается по сторонам.

‒ Что-нибудь нашел? ‒ делая над собой усилия, спрашиваю я.

Я выдергиваю зажигалку из его руки, она теплая от его ладони. Прозрачный зеленый пластик, сантиметр или два жидкости находится на дне. Черная кнопка, серебристое колесико и отверстие для пламени. Я прокручиваю колесико пальцем, вызывая искры. Еще раз делаю это, нажимая в то же время на черную кнопку, смотрю, как пламя возрождается к жизни. Пачка сигарет лежит на крыше возле носка его ботинка. Он сидит рядом со мной, скрестив ноги, без стыда, открыто разглядывая мое тело, мою ложбинку между грудей, мои бедра, черный шелк, прикрывающий мою киску. Я протягиваю руку и беру пачку сигарет. Он наблюдает за мной, но ничего не предпринимает. Я вытягиваю одно из изделий цилиндрической формы и вставляю желтовато-коричневый пятнистый кончик себе в рот, как делал он на моих глазах. Возникает пламя, прикасается к концу сигареты. Дым плавно поднимается вверх, я вдыхаю.

‒ Ты так будешь кашлять до потери легких, ‒ предупреждает Логан.

Дым наполняет мои легкие, слишком сильно, слишком горячо, плотно и опаляюще. Я захожусь в сухом кашле, кашляю и кашляю, мои глаза начинают слезиться.

‒ Зачем ты это делаешь? ‒ спрашиваю я.

Он пожимает плечами.

‒ Привычка, которую я не могу бросить. Не то чтобы я старался, полагаю. ‒ Он затягивается. ‒ Попробуй сначала взять сигарету в рот, а потом затянись. Или не затягивайся. Это дерьмовая привычка, абсолютно ужасная для тебя. Чувствую на себе ответственность сказать, что тебе не следует начинать курить.

Он не пытается остановить меня, не пытается забрать сигарету. Просто наблюдает, как я делаю то, что он предложил, и, хотя я все еще кашляю, в этот раз уже не так сильно, как в первый. Я чувствую головокружение, слабость, опьяняющее ощущение, и, полагаю, я начинаю понимать привлекательность данной привычки.

‒ Что ты узнал, Логан? ‒ спрашиваю я спустя несколько минут молчания.

Он отвечает не сразу. Несколько долгих минут тяжелого и напряженного молчания, дым от сигареты поднимается тонкими завитками вверх, случайный наркотик для него, для меня. Я позволяю тишине повиснуть, она весит столько же, сколько и облака.

Мне нравится курить. Это занятие, чтобы заполнить тишину, упругое пространство между моими и его словами.

‒ Информация ‒ это сила. ‒ Он тушит сигарету быстрым и злобным поворотом запястья. ‒ Я хотел шантажировать тебя тем, что выяснил. Не рассказывать, пока ты не уйдешь со мной. Но тогда я был бы не лучше Калеба.

Я пытаюсь переварить его намек.

‒ Думаешь, Калеб знал, кто я и не рассказывал мне?

‒ Думаю, он знает больше, чем рассказывал тебе, да. ‒ Он встает, расправляя свое поджарое тело, и уходит прочь от меня по крыше, затем кладет руки на стенку высотой ему по пояс, которая отгораживает его от падения. ‒ Помнишь тот день в моем доме? Когда я вернулся после прогулки с Коко?

Я тяжело сглатываю.

‒ Да, Логан. Помню.

Это уже второй раз, когда он вспоминает об этом. Я помню тот день слишком хорошо. Он приходит на ум снова и снова, это мечта, фантазия, воспоминания, которые нападают на меня, когда я купаюсь, пытаюсь уснуть, неразличимые детали рук и губ, когда я просыпаюсь.

Чтобы отвлечься от нового наплыва воспоминаний, я поднимаю взгляд. В небо, темное от облаков, затуманенное смогом и световыми пятнами.

Я бы так хотела увидеть звезды. И задаюсь вопросом, как бы они выглядели, что бы я почувствовала, глядя вверх и видя небо, наполненное сверкающими алмазными точками света.

Его слова эхом отдаются у меня в душе, пульсируют у меня в ушах, и меня вырывает из мира грез боль желания слышать его голос.

‒ Ты была обнажена. Каждый сантиметр твоего чертовски невероятного тела был обнажен для меня. Я держал тебя в объятиях. Я обладал тобой, Икс. Мои руки были на тебе, ты была на моих губах, на моем языке. Но я отпустил тебя... позволил уйти. ‒ Он оборачивается, смотрит на меня. Словно может распознать меня по запаху, словно видит, что кроется под тканью платья. ‒ Не думаю, что ты когда-либо поймешь, чего это мне стоило ‒ уйти от тебя. Сколько для этого потребовалось самоконтроля.

Я дрожу всем телом.

‒ Логан, я...

Он отворачивается и опять всматривается в линию горизонта, продолжая говорить со мной.

‒ Меня преследует это. Ты была моей, и я отпустил тебя. Меня мучает не тот факт, что ты ушла, а то, что я позволил тебе уйти. И более того, осознание того, что так поступить было правильно. Настолько, насколько я ненавижу это, в равной степени это причиняет боль... ты не готова быть моей.

‒ Опять двадцать пять? Что это значит, Логан? ‒ Теперь я поднимаюсь на ноги, оттягиваю вниз подол платья. Семь шагов, и я стою всего в полуметре от его спины. ‒ Я думала, ты выяснил что-то обо мне.

Он качает головой.

‒ Это ничего не значит. Не обращай внимание.

Логан тянется к заднему карману своих джинс и вытаскивает сложенный квадратом листок бумаги. Держит в руках, смотрит на него. Порыв ветра ударяется об него, развевая уголки по сторонам, словно хочет вырвать из его рук, чтобы я никогда не узнала, что там написано. Он оборачивается и смотрит на меня. Подходит ближе. У меня перехватывает дыхание. Меня бьет дрожь. Мое тело помнит ощущения его прикосновений, вкус его губ. Мне нужно прекратить. Это не тот выбор, который я сделала. Но... Я не могу это забыть. И в глубине души мне не хочется забывать.

‒ Икс, когда я сказал, что мне так много нужно тебе рассказать, я не сказал лишь одно, что я попросту не знаю, как это сделать. Я вновь хочу увезти тебя отсюда. Сбежать вместе с тобой, чтобы ты стала моей. Но для меня этого будет недостаточно. Я гордый человек, Икс. Я хочу, чтобы ты сама выбрала меня. И... Думаю, однажды ты так и сделаешь.

Он прижимается ко мне, я ощущаю каждый сантиметр его тела, твердый, подтянутый, теплый. Мои груди упираются в его груди, а бедра плотно прижаты к его. Что-то во мне пульсирует, болит. Узнает его, чувствует, что меня тянет к нему. Я все забываю в такие моменты, кроме того, что меня постигает ощущение того, как меня крадет и уносит прочь по ветру, вместе с ним.

Бумага мнется о мой бицепс, когда он хватает меня, его рука держит мою, ладонь прижимается к моей щеке.

Нет... не нужно. Я пытаюсь что-то сказать.

‒ Нет, Логан, ‒ шепчу я, но, возможно, слова ‒ это только дыхание, только вздох, мимолетное касание ресниц по моим щекам, едва ощутимое движение его губ по моим.

Но он продолжает.

Целует меня, целует, целует.

И я не останавливаю его. Мое предательское тело желает переплестись и слиться с его телом, хочет обвить его. Мои руки поднимаются к его волосам, зарываются в его белокурых завитках, и из моего горла вырывается вздох и, возможно, стон, взволнованный, отчаянный звук.

Это лишь мгновение нашего поцелуя, одно мгновение.

Сороковая часа.

Но именно за это время я чувствую, что полностью меняюсь, словно слишком объемную кожу срывают с моего скелета, и появляется истинная я, словно его прикосновение, его поцелуй, само его присутствие может повлиять на то, что я могу стать более истинной.

Я хочу зарыдать.

Мне хочется повиснуть на нем, умолять продолжить целовать до тех пор, пока я не смогу дольше выдерживать этот нежный и ласковый накал.

Он отстраняется, вытирая запястьем губы, его грудь вздымается, словно отчаянно сражается с внутренним демоном.

‒ Вот, ‒ он отдает мне лист бумаги. ‒ Это твое настоящее имя.

Я чувствую, словно меня поразила молния, меня связало и накрыло слишком многим, слишком жарко, слишком страшно, слишком сомнительно и слишком необходимо.

Он опирается о полустенку, словно поддерживая себя, словно он готов перепрыгнуть ее и улететь.

‒ Логан... ‒ Больше я ничего не могу сказать.

‒ Ты должна решить, хочешь ли знать, ‒ говорит он. ‒ Поскольку, как только узнаешь... возврата назад уже не будет. Как только начнешь задавать вопросы, уже не сможешь остановиться.

‒ Мне нужно знать это сейчас, не так ли? ‒ спрашиваю я его почти злобно. ‒ Ты задал вопрос, и теперь я должна на него ответить.

‒ Да. ‒ Он выдыхает, проходит мимо меня, но останавливается на расстоянии вдоха, едва касаясь меня. Его глаза синего цвета смотрят мне в глаза. ‒ Ты можешь пойти со мной. Мы можем покинуть Нью-Йорк. ‒ Он поднимает взгляд на покрытое тучами небо. ‒ Я могу увезти тебя очень далеко и показать звезды.

Мог ли он слышать то желание? Может ли он проникнуть в мою голову, прочитать мои мысли? Иногда мне начинает казаться, что может.

‒ Но... ты этого не сделаешь. ‒ Он проводит большим пальцем по моим губам. ‒ По крайней мере, не сейчас.

Кажется, что он собирается еще раз поцеловать меня, и я совсем не уверена, смогу ли пережить еще один украденный поцелуй, еще один бездыханный момент слишком близкий к мужчине, который для меня, кажется, слишком сильным искушением.

‒ Икс, если начнешь задавать вопросы... Ты не сможешь уклониться от ответов, когда они прозвучат.

Я не гляжу ему вслед, когда он уходит. Не могу. Не стану.

Я попросту не посмею сделать это.

Долгая, очень долгая и болезненная тишина растягивается, словно эластичная резинка, готовая хлестнуть в любую минуту. Когда я уверена, что осталась одна, я наконец-то отрываю взгляд от горизонта, от темных очертаний небоскребов и многоквартирных домов, облаков и тусклых приглушенных огней. Крыша снова пуста, здесь только я и призрак поцелуя Логана.

Я разворачиваю квадратный лист бумаги.

Забытая мной сигарета тлеет на белых кирпичах рядом со мной.

На смятом бело-сером клочке бумаги написано неразборчивым мужским почерком, наклонными прописными буквами.

Буквы образуют имя.

Мое имя.

Если бы я только могла заставить себя не читать, если бы попыталась. Но я не делаю этого.

Логан узнал мое имя.

Я обожала его за это и ненавидела одновременно.

ГЛАВА 5

‒ Изабель Мария де ла Вега Наварро, ‒ шепчу я, читая. ‒ Изабель.

Изабель? Это я?

Как Логану удалось это узнать?

Я рассматриваю буквы, воображая, будто могу ощутить те чувства, которые он испытывал, пока писал эти строки, воображая, как его сильные пальцы сжимали перо ручки, выписывая уверенные ровные штрихи, создавая эти буквы. Двадцать семь букв, написанные незамысловатым почерком на переработанной и раскатанной в лист целлюлозе. Лишь для того, чтобы написать на нем имя. Я бы сказала личность.

Изабель.

Я смотрю на клочок бумаги, теряя чувство времени.

А потом вижу нечто еще, написанное в правом верхнем углу мелким шрифтом.

Десять цифр.

212-555-3233. А на другой стороне две буквы Л.Р.

Его номер телефона?

Я повторяю цифры в уме, пока они не становятся бессмысленными, принимают форму в моем сознании, звучат субвокализовано, семантически насыщено. Эти десять цифр въедаются в мой мозг. Я не могу их забыть, так же как не могла бы позабыть четыре имени, принадлежащих мне.

Изабель Мария де ла Вега Наварро.

Я разворачиваюсь на каблуках, складываю бумагу в крошечный квадратик и прячу себе в бюстгальтер. Иду к двери и спускаюсь по лестнице. Три этажа, а потом в здание. В коридорах темно и пусто, лишь тени от лунного света и огней города пробиваются сквозь окна, отбрасывая на ковер свет в форме ромбов и трапеций, что вторят форме окон. Я подхожу к лифту и еду на третий этаж. У меня нет с собой ключа, поэтому я не могу вернуться в свою квартиру или пентхаус. Да мне сейчас и не хочется ни в одно из этих мест.

Я нерешительно стучу в дверь Рейчел.

‒ Мадам Икс? ‒ Насмешливый сонный взгляд. ‒ Сейчас четыре часа утра.

‒ Я знаю. Прости. Просто... я не знала, куда еще пойти.

‒ Входи. ‒ Рейчел пальцами потирает уголки глаз. Ноги шаркают по твердой древесине. ‒ В чем дело?

‒ У тебя есть компьютер? ‒ спрашиваю я.

‒ Да, конечно. А что?

‒ Могу я им воспользоваться? ‒ спрашиваю я.

‒ Да. Что происходит?

Я не знаю, что ответить. Слишком много слоев, чтобы объяснить любой из них.

‒ Я просто... ‒ Я отрицательно качаю головой. ‒ Я не могу объяснить.

Пожимает плечами.

‒ Ну ладно, ‒ жестом она показывает на гостиную, там стоит стол с тонким серебристым ноутбуком на нем. ‒ Пользуйся. Может кофе?

Я беру компьютер, тонкий ноутбук, в верхней части которого как украшение теряется логотип откушенного яблока и который светится, когда я его открываю. Иконки точно такие же, как и на компьютере в моей квартире, потому мне не сложно найти иконку, которая пустит меня в интернет. Рейчел с любопытством наблюдает с другой стороны дивана.

В поисковую строку я ввожу «Значение имени Изабель».

Зачем я это делаю? Что надеюсь отыскать в значении этого имени?

Изабель значит «посвященная Богу».

Это уж никак ко мне не относится.

Мария, скорее всего олицетворяет собой деву Марию. Довольно распространенное имя в латиноамериканских культурах.

Де ла Вега. Означает «с луга» и является именем, носителями которого исторически были представители испанской знати.

Наварро имеет для меня еще меньше значения, поскольку просто относится к кому-то из Наварры, региона в Испании.

Во мне бурлит котел эмоций. Кипящий, переполненный, жаркий. Жестокий и яростный. Но все это скрыто под слоем льда, вызванного шоком.

У меня есть имя.

Настоящее имя.

‒ Изабель Мария де ла Вега Наварро?

‒ Изабель? ‒ спрашивает Рейчел. ‒ Это твое имя?

‒ Очень на это надеюсь. Не знаю.

Как же Логану удалось все это разузнать. Может просто написал все наугад. Откуда мне знать, что это я?

Чувствую ли я себя как Изабель? Не знаю.

Я смотрю на Рейчел.

‒ У тебя было имя, до... этого. Прежде чем ты стала ученицей.

Кивок. Глаза опущены.

‒ Да, Николь. ‒ Вдох, вздох, взгляд, скользящий за окно, отражающий не столько город, сколько прошлое. ‒ Николь Мартин.

‒ А сейчас ты Рейчел?

Вновь кивок.

‒ Ага. Когда мне было пятнадцать, меня прибрал к рукам сутенер. Он называл меня Дикси, как «Сахар Дикси». Потому что я была миленькая, а ему всегда хотелось послаще. С его фальшивым, низким, грубым голосом он был лишь подобием мужчины. «Давай, Дикси, еще немного сладенького».

‒ Что это значит? «Еще сладенького»?

Мимолетная, немного грустная улыбка.

‒ Эм... ну, это словно поцеловать кого-то. Так, словно твоя бабуля говорит, чтобы ты была нежнее и поцеловала ее в щеку.

Улыбка меркнет.

‒ Но для Деона это обычно означало встать на колени и отсосать его член.

‒ Ох.

Я не знаю, что сказать.

‒ Так вот, вначале меня звали Николь, потом Дикси, пока меня не нашел Калеб. Тогда я стала Номер Три. А теперь я Рейчел, ‒ просияв, произносит она.

‒ Как... ‒ я замолкаю и пробую еще раз сформулировать вопрос. ‒ А ты... чувствуешь себя Рейчел? Когда ты думаешь о себе, кто ты такая?

Долгое, долгое молчание. Пожимает плечами.

‒ Не знаю. Наверно, в мыслях я по-прежнему Николь. Правда, никому, кроме тебя и Калеба, на всем белом свете, не известно это имя.

‒ У тебя нет семьи?

‒ Не-а. Отца и в помине не было, мать была наркоманкой, именно глядя на нее я и подсела на наркоту. У нее случилась передозировка, когда мне было, кажется... черт, двенадцать?

Больше никого не было, и я сбежала, когда меня хотели отправить под опеку. Рейчел молчала, словно глядя в прошлое с короткого расстояния.

‒ Думаю, сейчас я именно Рейчел. Я чувствую, что это и есть мое имя. Новая я. Я могу быть Рейчел и притвориться, словно никогда не была Николь или Дикси.

‒ Ясно.

Острый, всезнающий взгляд на меня.

‒ Ты пытаешься выяснить, кто ты, не так ли? Мадам Икс или Изабель?

‒ Думаю, ты права. Это именно то, что я и пытаюсь понять.

‒ Скажу, исходя из своего опыта, ты должна как бы... представить, что ты являешься кем-то другим. Словно ты и впрямь Изабель. Если ты хочешь быть ею, ты должна думать о том, каково это быть ею, думать как она. Научиться отзываться на новое имя значит, в первую очередь, чувствовать себя, как она.

Я понятия не имею, чего хочу. Кем хочу быть.

Хочу ли я быть Изабель?

Хочу ли Мадам Икс?

Я думаю о Логане, как он настаивает на том, что я заслуживаю право выбирать.

Но я не знаю, что выбрать.

Я выбегаю из квартиры номер три к лифту, в вестибюль. Не думаю, что попрощалась с Рейчел или закрыла за собой дверь.

Я оказываюсь на улице. Все еще темно и тихо для Нью-Йорка. Несколько машин проносятся мимо, желтое такси с включенной подсветкой. Белый фургон. Полицейская машина.

Интересно, знаешь ли ты, где я. Ищешь ли ты меня.

Я не хочу, чтобы меня обнаружили.

Только не ты.

Кафе открыто круглосуточно. Пожилая женщина, которая выглядит усталой и скучающей, она глядит на меня, когда я вхожу.

‒ Чем могу помочь?

‒ У вас есть телефон, которым я могу воспользоваться?

Пустой взгляд.

‒ У тебя неприятности?

‒ Мне нужно позвонить кое-кому. Это важно. Никаких проблем с законом.

Женщина вновь моргает глядя на меня, а потом достает из кармана своего фартука мобильный телефон и вручает мне. Обычный телефон-раскладушка. И я набираю номер 212-555-3233.

Сонный, красивый, солнечный голос:

‒ Привет? Кто это?

‒ Это... это я.

‒ Икс?

‒ Да.

‒ Где ты?

Я бросаю взгляд на женщину.

‒ Где мы находимся? Как называется это место?

Женщина жестом указывает на меню на прилавке передо мной. Я читаю название кафе и адрес.

‒ Я буду через десять минут, ‒ говорит Логан. ‒ Оставайся там, хорошо?

Он приезжает менее чем за десять минут, на нем черная майка и шорты цвета хаки. Все руки, от локтей до плеча, покрыты татуировками, а на ногах надеты вьетнамки.

‒ Икс, ты в порядке?

Я качаю головой.

‒ У меня столько вопросов.

Я отчаянно хочу прильнуть к нему, но боюсь, что если сделаю это, то никогда не смогу отпустить. ‒ Я не знаю... расскажи мне хоть что-нибудь. Я не знаю, что мне делать.

Логан смотрит по сторонам, после чего его взгляд падает на меню, и он садится за столик. Я сажусь напротив него. Он смотрит на женщину.

‒ Можно нам два кофе, пожалуйста.

Подвигает ко мне меню.

‒ Голодна?

Я киваю и начинаю рассматривать двусторонние ламинированные страницы. Наконец решаюсь на бельгийские вафли и бекон. Я их никогда не пробовала, но это звучит здорово. После того, как нам приносят еду, мы несколько минут молча поглощаем пищу. Вафли настолько вкусные, что я ни на минуту не хочу отрываться от трапезы.

Когда мы заканчиваем с едой, Логан огромными руками берет маленькую чашечку с черным кофе. Вздыхает.

‒ Итак, какие у тебя ко мне вопросы?

‒ Как ты сумел разузнать имя?

‒ Имя? ‒ Он приподнимает бровь. ‒ Не «мое имя», а просто «имя»?

‒ А оно мое?

‒ Ты мне не веришь? ‒ Его это явно задело.

Я хочу быть разумной, но это сложно.

‒ Верю. Хочу верить, по крайней мере. Но могу ли я? Стоит ли мне? Это может быть любое имя. Откуда мне знать, что оно именно мое?

Он понимающе кивает.

‒ Ты права, ‒ произносит он. ‒ Ты говорила, что тебе причинили боль шесть лет назад, и что у тебя была полная потеря памяти. Ты не сказала, в какой больнице была, поэтому я начал копать глубже. Стал искать всех неизвестных пациентов, которые были в коме по всему Нью-Йорку. Подключил пару источников, друзей, которые знают, кого спросить о таких вещах. Шесть лет назад были тысячи несчастных случаев, после которых жертвы впадали в кому. Однако все эти тысячи были опознаны, все, кто шесть лет назад были в коме. Большинство пришли в себя через несколько часов или дней после происшествия, к большинству полностью вернулась память, в то время как некоторые лишь частично смогли восстановить воспоминания.

‒ Ты о чем? ‒ Мне становится дурно.

‒ Ты знаешь, как долго пробыла в коме?

Я начинаю вспоминать. Когда я очнулась, то была словно в прострации. Я пришла в себя, но как бы не полностью. Долгое время я не могла сосредоточиться и зрение было размытым. А потом долгое время даже не понимала, о чем меня спрашивают, и не могла ответить. Я не говорила. Врачи даже не были уверены, была ли это психологическая или же когнитивная проблема. Но Калеб проводил со мной много времени, и я, наконец, стала разговаривать. Я подражала его речи, стала выказывать признаки понимания происходящего. Но я не знала, не помнила, как долго пробыла в коме. Все, что я знала о произошедшем, мне рассказал Калеб. Мои реальные воспоминания о том времени, что я пришла в себя, были довольно расплывчаты.

Я качаю головой.

‒ Я... Я не знаю, нет. Я... Калеб никогда мне не рассказывал. А я никогда и не думала спрашивать.

Он кивает.

‒ Но ни один человек, который был в коме, о котором мне удалось разузнать, не подходил под твое описание, ни физически, ни симптоматикой болезни.

Еще один глоток кофе.

‒ Тогда я вновь начал искать. Год за годом я просматривал материалы пациентов, которые впали в кому и так и не были опознаны. Так называемые «Джейн Доу». Я переговорил с сотнями врачей и медсестер, но никому ничего не было известно.

‒ Ты все это проделал? Все эти поиски?

Он пожимает плечами.

‒ Я же обещал, что найду доказательства. Я до сих пор над этим работаю, но это требует времени. Может мне продать бизнес и стать частным сыщиком, как думаешь? Кажется, у меня талант к этому. ‒ Взмах рукой. ‒ Так вот, ближе к сути. Каждую свободную минутку, каждый час, когда, как предполагалось, я должен был спать, я искал информацию о тебе. Я прошуршал три года, прежде чем отыскал хоть какую-то информацию о тебе.

Он делает паузу, и я не знаю почему. Я в замешательстве, меня одолевает любопытство и чувство страха.

‒ И? Что ты узнал?

‒ В две тысячи шестом году здесь произошла автокатастрофа. Трое пассажиров. Мать, отец и девочка-подросток.

‒ Автомобильная авария? ‒ Я тяжело сглатываю. ‒ В две тысячи шестом году? Девять лет назад?

Он кивает. Голос спокойный, нерешительный.

‒ Детали отрывисты. Мать и отец погибли мгновенно. Юная дочка сидела на заднем сидении, и ей как-то удалось выжить. Ее доставили в больницу, но, опять-таки, подробности, как именно это произошло, весьма туманны. Я разговаривал с медсестрой, которая той ночью работала в скорой помощи, и единственное, что она помнит: поступил звонок о том, что шестнадцатилетняя девушка с тяжелой черепно-мозговой травмой и что она без сознания. Это все, что ей было известно. Она была там. Им удалось спасти ей жизнь, но та так и не пришла в сознание, и ее перевели на другой этаж. После этого медсестра ничего о тебе не слышала, потому что... черт, через медсестер скорой помощи в Манхеттене проходят сотни пациентов каждый день. Они не могут уследить за каждым, понимаешь?

‒ Автокатастрофа? ‒ У меня кружится голова. ‒ Не ограбление?

‒ Медсестра очень точно описала тебя, только моложе. Смуглая кожа, темные волосы. Красивая. Должно быть, латиноамериканка, мексиканка или испанка. Рассказала о полученных травмах. О том, в каких местах у тебя остались шрамы. Именно там, на бедре, где и у тебя. - Он касается своего бедра там, где находится мой шрам. Потом прикасается к голове, к тому месту в волосах, где и у меня был шрам.

‒ И эта женщина, если это и впрямь ты, попала в автокатастрофу. Это точно.

‒ Итак... если в больнице не могли опознать мою личность, как смог ты?

‒ Город, больница, полиция ‒ они все загружены, понимаешь? У них тысячи дел, тысячи пропавших людей и перепутанных личностей, не расследованных смертей, убийств, совершенных неизвестными. Я не оправдываю то, что они прекратили поиск, недолго думая. Они немного приложили усилий, но без хороших на то оснований они не могли тратить живую силу на то, что может длиться вечно. Не преступление погрузило тебя в кому, а всего лишь автокатастрофа. Не нераскрытое убийство или что-то подобное. Поэтому они сдались. Ты была в коме. Все углы смягчились, дело забылось. ‒ Он приподнимает плечо. ‒ А вот у меня есть ресурсы и время. И мотив, чтобы продолжать поиски. Так я и сделал.

‒ Ты меня нашел.

Он кивает:

‒ Я нашел тебя. Вернее, сперва я смог отследить машину. У каждой машины свой уникальный номер ‒ номер кузова, который называется ВИН код ‒ и когда появилась полиция, то этот номер был записан, а когда эвакуатор отвез машину на стоянку, номер был переписан, и на авторазборке, где заканчивают свою жизнь машины, также был записан этот номер... все, кто имеют дело с утилизацией аварийных машин, записывают ВИН код. Эта машина очень тщательно отслежена. Что в действительности очень странно, принимая во внимание, насколько легко пропадают люди. Но, как бы то ни было, я получил доступ к полицейским отчетам, нашел ВИН код. Это только начало, понимаешь? Не было причин, чтобы они не смогли проделать то же самое, но они этим вопросом не занялись. Я узнал, что машина была взята на прокат. И это в какой-то степени проблема, это делает дело еще запутанней, поскольку не все службы проката скрупулезно ведут бухгалтерию. Например, службы проката в гипермаркетах, такие как «Авис» или «Баджет» и им подобные, записывают обширные данные, в то время как для маленьких эта информация не нужна, ‒ он машет рукой.

‒ Итак, я отследил машину до службы проката, и убедил их помочь мне найти оригиналы документов. Пришлось быть очень убедительным, поскольку эта служба проката была своего рода подозрительной. Слишком много информации они не записывали, не задавали много вопросов. Просто брали приличную сумму в качестве депозита, записывали имя и номер водительских прав. Не думаю, что они слишком сильно были против, если у кого-то были, скажем, испанские водительские права, а не американские, понимаешь? ‒ Подходит официантка и наполняет кружку Логана кофе. Он отпивает и продолжает. ‒ Поэтому я предложил владельцу этой службы достаточно денег, чтобы тот согласился покопаться в архивных бумагах. Машина была взята на прокат Луисом де ла Вега. С денежным депозитом и сроком аренды на неделю. Больше никакой информации, и фотокопия испанского паспорта. Луис Гарсия де ла Вега Рейес. Получив это имя и копию паспорта, у меня было с чем продолжить поиски. Например, архивы СИН.

‒ СИН?

‒ Служба иммиграции и натурализации. Ведет запись иммигрирующего населения в Штаты, ‒ поясняет Логан. ‒ Луис де ла Вега, Камила де ла Вега и Изабель де ла Вега иммигрировали в США из Испании в апреле две тысячи четвертого года.

‒ Изабель де ла Вега, ‒ я повторяю имя в надежде, что какое-то озарение снизойдет на меня. ‒ Разве оно не должно быть Изабель Рейес, если моего отца звали Луис Рейес?

Он отрицательно качает головой.

‒ Я провел небольшое исследование о традиции давать имена в Испании, не знаю даже, зачем. Одна из кроличьих троп Гугл поиска, полагаю. Но очевидно, что в Испании тебе дали христианское имя, иногда дают второе, но так бывает не всегда, и у тебя две фамилии: первой идет фамилия отца, а затем мамы. Но когда обычно представляются, в неформальной обстановке, то используют христианское имя и фамилию отца, поскольку она первая. Поэтому твое полное имя Изабель Мария де ла Вега Наварро, которое происходит от отца Луиса Гарсии де ла Вега Рейес и матери Камилы Марии де ла Вега Наварро. Поэтому согласно обычаю ты Изабель де ла Вега.

Я пытаюсь сформулировать целесообразную мысль, правильный вопрос:

‒ Ты нашел что-нибудь о моих родителях или обо мне до аварии?

‒ Твой отец был умелым кузнецом, который специализировался на ювелирных изделиях из чистого золота. Он привез вас сюда, поскольку у него появилась возможность работать в ювелирном магазине по изготовлению изделий на заказ здесь, в городе. Он работал сам на себя до две тысячи четвертого года, а затем каким-то образом связался с парнем отсюда и решил переехать. ‒ Логан крутит чашку по кругу на столешнице из жаростойкого пластика. ‒ В действительности не так уж и тяжело было разыскать твоего отца. У меня был номер паспорта, поэтому я нашел его довольно-таки легко. Поговорил с несколькими людьми в Барселоне, откуда ты родом. Бизнес твоего отца понес убытки, полагаю, не из-за его собственной ошибки. Поэтому когда подвернулась возможность приехать сюда, он схватился за нее. Тебе было четырнадцать, когда ты приехала в Штаты, шестнадцать, когда произошла авария.

Я пытаюсь подобрать слова, чтобы что-то сказать, что-то разумное, но я онемела, моя голова кружилась, я была шокирована, не могла думать, освоить информацию или что-либо чувствовать.

‒ Итак, ты смог откопать всю эту информацию просто... совершив несколько звонков?

Он передергивает плечами.

‒ В основном. Я имею в виду, полагаю, что преуменьшаю немного. Это была тяжелая работа. Мне пришлось сделать двести или триста звонков за последние несколько дней, пройтись по сотням тупиковых сценариев в поисках кого-то, кто имел бы точную информацию о тебе и твоей семье. И даже тогда, когда вы добрались сюда, ваши следы обрываются. Твой отец пахал как раб на галерах, по семьдесят-восемьдесят часов в неделю, а мама работала горничной в отеле, почти такое же количество часов. Довольно-таки сильное понижение в социальном статусе по сравнению с тем, какой у них был в Испании. Ты ходила в государственную средне образовательную школу, но я не смог никого разыскать, кто бы знал тебя лично.

Пару учителей, которые тебя учили, но, опять же таки, это Нью-Йорк, и классы громадные, поэтому сложно, или даже невозможно для учителя вспомнить какую-то определенную ученицу, а тем более, которая училась десятилетие назад. Ты была тихой, была интровертом, говорила свободно по-английски, но с акцентом. Выполняла задания и не выделялась ничем особенным. Получала приличные, но не отличные оценки. Полагаю, ты осваивалась. У тебя не было близких подруг или друзей.

‒ У меня... ‒ Я замолкаю, чтобы вдохнуть и начинаю говорить снова: ‒ У меня есть семья? Я имею в виду, в Испании.

Логан отрицательно качает головой, его глаза наполнены грустью.

‒ Нет, извини. Оба твои родителя были единственными детьми в семье, и их родители умерли, когда ты была еще маленькая, тогда вы жили в Испании. Я даже выяснил, где вы жили здесь, в городе, но в доме, в котором была ваша квартира, не осталось вещей после смерти твоих родителей. Я имею в виду, арендодателям никто ничего не сказал. Поэтому вещи были помещены на хранение на случай, если вы вернетесь, но твои родители были мертвы, а ты была в коме, а когда очнулась, то не помнила своего имени. Поэтому вещи были проданы и выкинуты.

‒ Итак, в действительности я опять вернулась в начало. Ни семьи, ни личности. Ничего, что бы принадлежало мне.

Логан вздыхает.

‒ Полагаю, что да. Наверное, вся эта информация ничего хорошего тебе не принесла? ‒ Его слова звучат горько.

Я понимаю, что была ужасно неблагодарна.

‒ Логан, прости, я не хотела пренебречь информацией, которую ты мне раскрыл. У меня есть имя. Я знаю имена родителей. Это такой подарок, за который я вовек не смогу отблагодарить тебя. ‒ Я кладу свои руки на его, которые держат чашку кофе.

Он пожимает плечами, показывая жестом, что в этом нет ничего такого.

‒ Ничего особенного.

‒ Правда? Знать собственное имя?

Его взгляд встречается с моим, и его неистовые ярко-голубые глаза буквально протыкают меня.

‒ Это имеет значение в такой степени, какой хочешь ты. Имеет значение, если ты будешь им пользоваться. Из этого ты создаешь личность, Икс, Изабель, как хочешь, называй себя. Ведь это так? Как хочешь именовать себя. Кем ты хочешь быть. Все мы ищем себя, не правда ли? Я имею в виду, что всю жизнь мы ищем смысл, ищем суть. Что имело бы вес. Вот почему люди выпивают или принимают наркотики, или играют в азартные игры, или накалывают татуировки на всем теле, или занимаются искусством, или играют на каком-то инструменте в группе, или пишут книги, или спят с разными людьми каждую ночь. Чтобы выяснить, кем являются в действительности.

Для некоторых личность кроется в их корнях. Я имею в виду, там, где я вырос, я знал людей, которые всю свою жизнь жили в Сан-Диего и никогда оттуда не уезжали. Их родители переехали туда, и они там родились, и никогда не покидали город. Их отец был юристом, и поэтому они пошли по его стезе. Все просто, для них. Возможно, это немного, но это то, кем они являются. Для других это сложнее, не так ли? Мне пришлось самому выбирать свой путь. Мне пришлось решить, что я хочу сделать с собственной жизнью.

Хотел ли я быть гангстером, наркоторговцем, преступником? Хотел ли закончить жизнь, будучи убитым, или в тюрьме? И я стал механиком в армии. Затем стал охранником, солдатом. А затем превратился в ничто. Я получил ранения, лежал в госпитале без прошлого и перспективного будущего. Мне пришлось начать все сначала. Пришлось заново решить, чего я хочу. Кем хочу быть. Мне всегда нравилось созидать, работать руками, быть деятельным. Поэтому я начал покупать недвижимость для последующей перепродажи, ‒ он положил руки ладонями на стол, и я не смогла удержаться, чтобы не уставиться на его руки, на линии, появившиеся на коже от воздействия солнца и ветра, на грубость кожи.

У него такие большие, сильные и «золотые» руки. Крепкие, как скалы, грубые, как шлакоблоки.

‒ Я срывал старое напольное покрытие, обдирал стены и срывал все шкафы. Оголял дома до шляпок гвоздей, до каркаса. И обновлял их: строил новые стены, делал новые шкафы, новые полы. Я делал их красивыми, а затем продавал. И превратил это дело в прибыльный бизнес. Это моя личность. Я создаю. Я строил дома, а теперь создаю бизнес и продаю его. Что-то похожее на то, что я делал с домами, но теперь это касается целых компаний.

‒ Ты заново построил свою личность.

Он кивает.

‒ Не один раз.

‒ Как у тебя это получается? Как ты восстанавливаешь личность?

‒ Полагаю, нужны мужество и целеустремленность. Как и все остальное в жизни. Я имею в виду, смотришь на свою жизнь и умения и решаешь, что тебе нравится, что кажется правильным, и следуешь туда, куда все это ведет.

Я смотрю вниз на скатерть.

‒ Не знаю, способна ли на такое. Жизнь, которая у меня есть, не идеальна, но я знаю лишь такую. И это все, что есть у меня. Все, что когда-либо было. То есть да, ты рассказал мне, что у меня были родители, и что я ходила в школу, но куда это меня приведет от этой отправной точки? Как это мне поможет понять, что делать с Калебом?

Я не собиралась задавать последний вопрос, он просто соскочил с языка.

‒ Я не могу решить за тебя. Ты должна решить все сама. ‒ Он не смотрит на меня.

‒ Прости, Логан. Я не намеревалась вспоминать о нем, когда я с тобой. Но такова реальность моей жизни. Знаю, что ты считаешь его плохим, и есть кое-что в нем и его жизни, что не нравится и мне. То, что, чем больше я узнаю о нем, тем сильнее мне становиться с ним дискомфортно. Но он был рядом с тех самых пор, как я очнулась, Логан. Он вернул мне мою личность, то немногое, что у меня есть. Он был рядом со мной каждый день, когда я училась заново ходить и говорить. Я начинала с нуля. Я имею в виду, что основное вернулось довольно быстро, но вот мышцы были атрофированы, и та часть мозга, которая отвечала за речь, была повреждена, поэтому мне пришлось заново учиться и ходить, и говорить. Первые два года моей жизни после пробуждения я провела на физиотерапии и логопедическом лечении. Я не могла самостоятельно одеваться и есть. И Калеб был рядом. Он дал мне все, что у меня есть. Я не могу свести на нет все это только лишь потому, что ты плохо к нему относишься.

Логан вздыхает:

‒ Я не пытаюсь сказать, что он зло или что-то подобное, я просто... ‒ Он замолкает, потирает лицо обеими руками и опять начинает говорить. ‒ Ты когда-нибудь спрашивала себя, почему он так поступил?

‒ Именно он нашел меня.

‒ Так утверждает он. ‒ Логан стучит указательным пальцем по столу. ‒ Но он также говорил, что было нападение с целью ограбления. Разве не это ты мне рассказывала? Факты говорят обратное. Я видел полицейские отчеты. Видел фотографии машины, отчеты о шестнадцатилетней девушке без сознания и без реакций, с тяжелой черепной травмой. Видел медицинскую экспертизу, в которой говорилось, что ты могла не очнуться.

‒ Зачем он солгал? ‒ спрашиваю я.

‒ Не знаю, ‒ отвечает Логан. ‒ Не знаю. Этот вопрос нужно адресовать ему, и на него я не могу дать ответ.

‒ Не знаю, смогу ли я. ‒ У меня опять кружится голова.

В груди становится тесно. Кажется, что стены сжимаются надо мной. Задняя стенка кабинки словно имеет руки, которые каким-то образом хватают меня за горло. Окружающий мир кружится.

Ложь. Правда. Фальсификация. Факты.

Все это смешивается, словно дым от свечи кем-то задутой. Смешивается, смещается, контуры растекаются.

Я встаю, выхожу из кабинки, мои ноги заплетаются. На улице сейчас утро. Солнечные лучи пробиваются между крутых стен зданий, таким образом образуя широкую дорожку золотистого света, струящуюся на улицу, на тротуар, обхватывая меня. Я иду, спотыкаюсь, оступаюсь и бегу.

Я не могу дышать.

Не могу видеть. Это не паническая атака, это... что-то похуже. Мое сердце грохочет и неистово бьется, и я падаю. Я умираю? Возможно, это было бы не так уж и плохо.

Я хватаюсь за столб указательного знака, холодный металл касается моей щеки.

Я осознаю, что плачу и повторяю нараспев:

‒ Изабель... Изабель... Изабель...

Теплые крепкие руки притягивают меня к широкой груди. Голос, похожий на солнечный свет, шепчет мне на ухо:

‒ С тобой все в порядке. Дыши, детка. Сделай глубокий вдох и выдохни.

Не это он должен был сказать. Это не поможет. Приказ дышать не заставит меня это делать. Он говорит не те слова.

‒ Я Мадам Икс, ‒ шепчу я, надеясь, что если я произнесу вслух, то это повлияет каким-то магическим образом, заставит кислород забраться в мои легкие и замедлит мое прерывистое дыхание. ‒ Я Мадам Икс. Ты Калеб Индиго. Ты спас меня от плохого человека. Я с тобой в безопасности. Это был лишь сон. Просто сон.

Я несколько раз это повторяю, но ничего не помогает.

Я слышу за собой сбивчивое дыхание, чувствую, как его губы касаются мочки моего уха. Его руки скрещены у меня на груди, словно стальные канаты.

‒ Господи, он так чертовски умело промыл тебе мозги. ‒ При этом голос Логана звучит жестко, гневно. Горько.

‒ Это... это успокаивает, когда у меня начинается паническая атака, ‒ умудряюсь пояснить я.

‒ Хорошо, давай попробуем кое-что новенькое? Ты Изабель. Ты сильная. Ты в безопасности. Тебе никто не нужен.

Я не могу. Не могу произнести эти слова. Хотя я пытаюсь. Пытаюсь.

‒ Я... я... Изабель. Я Изабель. ‒ Я трясу головой. ‒ Нет. Я не Изабель. Это больше не я. Я не могу быть ею, она умерла. Я умерла. На операционном столе я умерла. Они вернули меня обратно, но я умерла. Мое сердце не билось почти минуту. Я умерла. Изабель де ла Вега умерла.

‒ Тогда стань кем-то еще.

‒ Кем? ‒ выкрикиваю я. ‒ Кем еще я могу быть? Я Мадам Икс.

‒ Ты хочешь быть именно ею?

‒ Я не знаю! ‒ Я поворачиваюсь в его объятиях и прижимаюсь щекой к груди. ‒ Я не знаю, Логан. Нет, я не хочу больше быть Мадам Икс. Хочу быть кем-то новым, но не знаю кем. Не знаю, кем или как это решить.

‒ Ты сильная. Ты в безопасности. Тебе никто не нужен.

‒ Это не правда.

‒ Вероятно, не сейчас. Но все возможно. ‒ Кончиком пальца он прикасается к моему подбородку. ‒ Посмотри на меня, сладенькая. Ты когда-нибудь слышала фразу «играть роль, пока она не станет тобой»?

Я трясу головой.

‒ Нет.

‒ Иногда только это и остается. Делать вид, что все нормально. Притворяться, что ты сильная. Что тебе никто не нужен. Имитировать. Притворяться для себя, для тех, кто тебя окружает. Когда просыпаешься или ложишься спать, продолжай притворяться. И когда-то однажды... это станет правдой.

У меня нет ответа. И мне не нужно искать ответ, поскольку подъезжает Майбах. Длинная машина с низкой посадкой медленно останавливается возле нас.

Ты находишься по ту сторону, за водителем Леном.

Окно опускается, и твои темные глаза застывают на мне.

‒ Садись, Икс. Сейчас же.

‒ Может, ты дашь ей самостоятельно решать, чего она хочет, Калеб? ‒ спрашивает Логан, не ослабляя свою хватку на мне.

‒ Это не твое дело, – огрызаешься ты. ‒ И убери от нее руки.

‒ Без вопросов, если она мне скажет это сделать.

‒ Хотите вернуться в тюрьму, мистер Райдер? – спрашиваешь ты слишком тихим голосом. ‒ Я могу это устроить, если пожелаешь.

Логан напрягается. Очевидно, угроза имеет вес.

Я чувствую себя словно кость, за которую дерутся две собаки. Мне это очень не нравится.

‒ Остановитесь. Оба. Просто… прекращайте это.

Я поворачиваюсь к тебе.

‒ Как ты нашел меня, Калеб? ‒ спрашиваю я.

‒ Ты моя. Я всегда смогу тебя найти.

‒ Она не твоя, придурок, ‒ рычит Логан. ‒ Она своя собственная.

В следующее мгновение Лен выходит из машины. Высокий, широкоплечий мужчина, его глаза выглядят бездушными, по ним видно, что ему приходилось ранее сталкиваться со смертью. Из-под пиджака Лена появляется пистолет, он черный, большой и выглядит пугающе. Ствол касается головы Логана.

‒ Отойди. Немедленно.

Голос Лена холоднее льда, категорический, лишенный каких-либо эмоций.

‒ Пошел ты. Ты не будешь стрелять в меня средь бела дня.

Он до боли сжал мои руки.

‒ Подумай еще раз, ‒ говорит Лен. Он оттягивает верхнюю часть пистолета, щелкая затвором. ‒ Непременно буду. Я ничего не забыл, Райдер.

Я вспоминаю пентхаус, мою ванну, связанного Лена с кляпом во рту и под прицелом. Я вижу в глазах Лена желание убивать, и я знаю, что Логан может умереть за долю секунды. Между двумя вздохами.

‒ Оставь это, Логан, ‒ прошептала я, ‒ не надо. Я не хочу, чтобы ты пострадал из-за меня.

‒ У тебя есть выбор, ‒ отвечает он. Его глаза умоляюще смотрят на меня. ‒ У тебя есть выбор. Выбор здесь, выбор имени. Выбор будущего.

‒ Я ‒ ее будущее, ‒ отрезаешь ты.

Эта фраза адресована Логану, не мне.

‒ А так же прошлое и настоящее. А ты ‒ никто. Просто временное развлечение.

‒ Пусть он застрелит меня. Мне наплевать, Икс. Сделай для себя выбор.

Я чувствую себя задушенной, задыхающейся из-за необходимости выбирать.

Я смотрю на Логана, и его глаза вспыхивают от ярости, тают… некоторые эмоции я не понимаю: мягкие и мощные, кипящие и острые, словно бритва ‒ все сразу, все на меня, для меня, адресованы мне. Его светлые волосы длинные, уже очень длинные, волнистые и вьющиеся на концах, свисают ниже плеч, светлые локоны развиваются над глазами. Я вижу его шрамы, два круглых отверстия в правом плече, белые тонкие линии на его предплечии и правом бицепсе, и я знаю, что ниже справа есть еще один круглый загрубевший шрам, чуть дальше ребер, и я вижу его татуировки, покрывающие его плечо в беспорядке изображений. Я вижу все это словно на картине, застывшей виньетке, его глаза цвета индиго и светлые волосы, и шрамы, и татуировки, и огрубевшие от работы руки, и его квадратную челюсть, высокие скулы и выразительные губы, которые целовали меня и не требовали большего, не заявляли о большем, нуждаясь в этом, желая большего, но ожидая, пока я буду готова дать это. Буду ли я вообще когда-либо готова? Смогу ли я когда-нибудь обладать свободой, чтобы выбрать его? Способна ли я на это?

Я не знаю.

Я отталкиваю себя от него ради его же блага. Я не могу позволить ему пострадать из-за меня.

Однако ему уже больно. Это написано в его глазах, и это, в свою очередь, ранит мое сердце словно нож.

Я отхожу, и это похоже на дежавю. Логан передо мной, ты позади меня, ждешь. Машина. Лен. Моя сердечная боль, моя печаль и замешательство. Я хочу его, но я не доверяю себе. Я не доверяю своему видению будущего с ним. Доверяю ли я ему? Я не знаю.

Ты позади меня, в Майбахе. Ты не вышел. Твои глаза ‒ воплощение темноты. Непостижимые. Загадочные. Ты идеальный, как обычно идеальный, неприкасаемый, будто высеченный из живого мрамора.

Лен открывает дверь одной рукой, держа в другой пистолет, скрытый из виду. Ты не придвигаешься ко мне. Ты даже не смотришь на меня. Ты сверлишь глазами Логана, но я не знаю, о чем ты думаешь. Что ты чувствуешь.

Я знаю, о чем думает и что чувствует Логан, потому что все эмоции написаны у него на лице, ему наплевать, что кто-либо увидит или подумает.

Он существует. Он просто есть.

Но я в движении, и тело в движении остается в движении. Я не могу остановить это. Я не могу сбежать к Логану, не сейчас. Возможно, никогда. Он слишком хорош для меня, слишком настоящий, чересчур.

Слишком реальный.

А я...?

Я призрак.

Призрак по имени Изабель.

ГЛАВА 6

Ты долго молчишь, а я наблюдаю за тобой, за тем, как ты усердно что-то обдумываешь, словно решаешь, рассказывать мне это, либо же нет. Не знаю. Мне никогда не удавалось прочесть тебя.

‒ Икс... ‒ Твой голос спокоен, более тихий, чем обычно.

‒ Логану удалось узнать мое имя.

‒ Это он так решил? ‒ В голосе уверенность, беспечность.

‒ История, рассказанная им, имеет смысл, ‒ говорю я.

‒ И? Какое же твое новое имя? ‒ пренебрежительно произносишь ты.

‒ Изабель Мария де ла Вега Наварро, ‒ произнося это, я пристально смотрю на тебя. ‒ Это испанское имя.

Некоторое время ты молчишь, и я вновь не знаю, как расценивать данное молчание.

‒ Значит, теперь ты Изабель?

‒ Я не знаю. В этом-то и вся проблема. Я не знаю. Ничегошеньки.

‒ Нет, ты знаешь. Ты знаешь, кем на самом деле являешься. ‒ Ты ерзаешь на стуле, и я вижу темные круги у тебя под глазами, ты не побрит, на лице отросшая щетина. ‒ Ты ‒ Мадам Икс. Я ‒ Калеб Индиго... ‒ начинаешь ты.

‒ Да? Разве?

‒ Как только ты начнешь задавать вопросы, то уже не сможешь остановиться, Икс. Это как кроличья нора: стоит тебе в нее шагнуть, и ты не сможешь удержаться от падения.

‒ Забавно, ‒ говорю я. ‒ Логан говорит нечто очень схожее на твои слова.

‒ Неужели, ‒ хоть это и выглядит как вопрос, но больше походит на утверждение.

‒ Да. ‒ Паника продолжает наполнять меня, проталкиваясь в разум, но я как-то научилась справляться с этим. Говорить, несмотря на дрожь во всем естестве.

‒ Он сказал, что мне не удастся уклониться от ответов, как только я начну задавать вопросы.

‒ Мне все равно, что там говорит Логан. Он ‒ никто. ‒ Еще ближе.

Я чувствую тепло твоего тела, вижу, как мышцы напрягаются под тканью костюма. Твои глаза красные, словно ты не спал даже той малой доли, к которой уже привык.

‒ Он не «никто». Не для меня. Мне важно, что он говорит.

‒ Почему?

‒ Потому что он говорит мне правду, Калеб.

‒ Откуда тебе это знать? ‒ Твоя рука опускается мне на бедро.

Я отталкиваю ее с необычайной силой, что шокирует и меня, и тебя.

‒ Нет. Не смей ко мне прикасаться.

Я чувствую, как во мне закипает ярость. Гнев. Я злюсь на тебя. На Логана. На все происходящее.

‒ Откуда тебе знать, что он говорит правду? ‒ отвечаешь ты. ‒ Он мог попросту выдумать все это.

‒ Я просто знаю. Я долго над этим размышляла, ‒ говорю я. ‒ Дело в том, что все эти вопросы я могу адресовать и в твой адрес. Как я могу знать наверняка, что все сказанное тобой является правдой? Во что я верила? Кому доверяла?

Ты вздыхаешь.

‒ Человеку, который всегда был с тобой рядом.

‒ А почему ты был рядом? Что ты с этого имел? Если не брать в расчет, что у тебя был свободный доступ к десяткам женщин, я бы назвала это лишь действом для легкого секса. Пленницы, если пожелаешь.

‒ Это вовсе не то, кем ты для меня являешься, Икс.

‒ Прекрати называть меня так, ‒ выкрикиваю я. ‒ Я больше не чертова Мадам Икс.

‒ Тогда кто же ты?

‒ Я НЕ ЗНАЮ! ‒ первые два слова я просто воплю, а третье ‒ лишь выкрикиваю. Даже Лен поворачивает голову в мою сторону и смотрит.

‒ Так что же, мне называть тебя «Неизвестная»?

‒ Не издевайся надо мной, Калеб Индиго, ‒ мой голос резок, словно лезвие ножа.

‒ И не собирался. Издевки ‒ не мой стиль.

‒ А каков твой стиль? Сутенерство? Проституция? Кто эти девушки, которые, как они считают, сейчас в безопасности? Они по-прежнему проститутки. Просто, сейчас они работают на тебя, и ты их единственный клиент. Пока ты не продашь их кому-то по самой высокой цене, и они не станут невестами-рабынями. Ты убеждаешь их, что у них есть выбор. А есть ли он у них на самом деле? У Рейчел его нет. Если она опять вернется на улицу, то вновь превратится в шлюху и наркоманку Дикси. Так что сейчас она всего лишь твоя шлюха, а ты ‒ ее наркотик. У нее нет выбора. ‒ Я закрываю глаза и делаю глубокий вдох, позволяя правде срываться из уст. ‒ Она такая же, как я. Ни больше и ни меньше. Мы ‒ твои шлюхи. Мы ‒ твои наркоманы, которые жаждут своей дозы. А ты ‒ наш наркотик, который бежит по венам.

‒ Ты не понимаешь, о чем говоришь, Икс, или Изабель, кем ты там себя возомнила.

‒ Не важно, кто я. И, кстати, Калеб, ‒ я позволяю тишине, глумящейся над нами, зависнуть в воздухе. ‒ Я задам тебе один вопрос, и ты ответишь мне правду, или клянусь, я никогда больше не заговорю с тобой.

‒ Хорошо, ‒ спокойно произносишь ты.

‒ Как ты нашел меня?

Вздох. Свидетельство, что ты сдаешься.

‒ Тебе делали микро-пластику. Вживили чип. Я заплатил хирургу, который по крупицам собрал твое лицо, два с половиной миллиона долларов.

Это потрясение. Оно настолько велико, что я онемела, я в шоке, и, похоже, от этого в силах сохранить абсолютное спокойствие.

‒ Микро-пластика? Реконструкция лица? ‒ Я касаюсь левой стороны лица, чуть выше уха.

‒ Ты не помнишь? ‒ Ты в недоумении.

‒ Нет. ‒ Я стараюсь вспомнить, но терплю поражение.

Я пытаюсь вернуться в прошлое, но дни после операции, после того, как я очнулась, довольно размыты. Помню терапию и Калеба, хирургов и Калеба, медсестер и... Калеба.

‒ Вся левая сторона лица была... месивом. Правая сторона идеальна, нетронута. А левая... ее просто не было. Я привез самого умелого и знаменитого ринопластического хирурга в мире, и заплатил ему довольно большую сумму денег, чтобы восстановить твою былую красоту. Два с половиной миллиона, которые я упомянул, это лишь взятка за имплантацию чипа, помни. Я заплатил ему больше, чем четырежды по столько, чтобы он бросил всех клиентов и приехал в Нью-Йорк заниматься тобой.

Полагаю, я должна быть впечатлена, сколько тебе пришлось потратить на мое восстановление.

‒ Ты говоришь, что мне вставили... чип ‒ что это значит? ‒ Мне становится сложно говорить, сложно дышать.

Секунду ты не отвечаешь.

‒ Шрам у тебя на бедре... он всегда там был, со дня аварии то есть. Когда доктор Френкель клал тебя на восстановление лица, он разрезал этот шрам, вставил маленький компьютерный чип и закрыл разрез, как будто его никто не трогал. Микрочип позволяет мне определить твое местоположение с точностью до метра, ‒ ты показываешь свой телефон.

Я не знаю, что думать о твоем признании. Так что меняю тему.

‒ Хочешь послушать, какую историю рассказал мне Логан?

‒ Если хочешь рассказать, я послушаю, ‒ безразлично, равнодушно. Недоверчиво.

Может быть, даже слишком.

‒ Была автомобильная катастрофа, ‒ говорю я. ‒ Мои родители погибли, а я ‒ нет. Мы иммигранты. Полиция не опознала меня, но расследование закрыли, потому что я была в коме, из которой могла не очнуться, и меня признали Джейн Доу.

‒ Вот как.

‒ Вот как? ‒ Я смотрю на тебя. ‒ И что значит это твое «вот как»?

‒ Это значит, что в его истории не все гладко, ‒ говоришь ты. ‒ Почему тебя не опознали? Твои родители иммигрировали незаконно, и у них не было паспортов? И даже если допустить, что какая-то невероятная череда событий привела к тому, что вас с родителями невозможно опознать, то почему расследование просто закрыли? Они бы не сдались... просто так. Если Логан смог выяснить, кто ты, то почему не смогли полицейские?

‒ Я... ‒ в горле пересохло, душа замерла, разум в смятении.

‒ Шесть лет, Икс. Я потратил шесть лет своей жизни на заботу о тебе. Ты думаешь, я бы не поделился с тобой такой информацией, раз ее так просто найти? ‒ Откуда мне знать? Не знаю. Ты продолжаешь говорить.

‒ Мы знакомы шесть лет, а этого мужчину ты знаешь чуть больше... чего? Я даже не знаю? Сколько ты провела с ним? Несколько часов максимум? И ты готова поверить всему, что он скажет, ‒ от тебя исходит отвращение.

У меня нет ответа на твои доводы.

‒ Но мое лицо, Калеб. Ты только что сказал, оно обгорело. Как это смогло случиться при ограблении?

‒ Я не сказал, что оно сгорело, Икс. Я сказал, его собирали по кусочкам. Тебя избили, жестоко и грубо. Врачи думают, тебя пинали, когда ты пыталась ползти, понимаешь? Руки за голову? Повреждения были настолько сильными, что лицо уже было бы не твоим. Я не хотел, чтобы ты жила с этим, так что его привели в порядок. Я не говорил, что оно было обожжено.

Вот так быстро моя новая личность испарилась.

Я ненавижу тебя.

‒ Ты ‒ мадам Икс... ‒ говоришь ты. И я отчаянно хочу уцепиться за это. Но не могу. А твои слова, когда-то знакомые и успокаивающие, теперь кажутся пустыми. ‒ А я Калеб...

‒ Прекрати, Калеб, ‒ говорю я, едва способная шептать. ‒ Просто... прекрати.

‒ Если хочешь выбрать другое имя...

‒ С чего это ты решаешь, что мне можно? ‒ спрашиваю я. ‒ Почему вся моя жизнь зависит от тебя? Почему все мое существование зависит от тебя?

Ты вздыхаешь. Вздох полный давнего страдания.

‒ Останови машину, Лен, ‒ произносишь ты.

Машина сворачивает на обочину Пятой авеню за несколько домов от твоего небоскреба, справа от нас проносится утренний поток машин.

Ты указываешь на дверь, окно, мир за ними.

‒ Тогда иди. Ищи свой путь.

‒ Калеб...

Ты открываешь дверь, смотришь на машины, затем назад за машину. Распахиваешь мою дверь. Хватаешь за запястье. Вытаскиваешь меня. Закрываешь дверь и возвращаешься к двери за шофером.

‒ Ты зависишь от меня, не потому что я настаиваю, чтобы держать тебя в заточении. Просто так сложилось. Если хочешь свободы так сильно, ‒ каждое слово отдает сарказмом, ‒ так вперед.

Ты садишься в машину. Дверь закрывается с мягким хлопком. Мотор мягко рычит, и «Майбах» уезжает, оставляя меня одну.

Ты доказал свое. Куда мне идти? Что делать?

Кто я? Если я не мадам Икс, то кто?

Изабель? Она существует? История Логана правдива?

Если так, значит твоя история ложь; если твоя ‒ правда, то история Логана ‒ ложь.

Есть пробелы в обоих вариантах. Причины сомневаться. Возможно, оба они лживы.

Я иду, пока думаю, и не знаю, где нахожусь. Недалеко оттуда, где ты выставил меня из машины, квартал или два. На углу церковь из темного камня, готическая архитектура. Лестница, на ступеньках сидят люди, курят сигареты, пьют кофе и говорят по телефону. Я сажусь на ступеньку, скромно подобрав ноги под себя, подавляя приступ паники.

Я одна на Манхэттене. У меня нет денег. Нет паспорта. Нет личности. Я никто. Если вернусь к тебе, поднимусь в твой небоскреб, то признаю себя твоей. Признаю себя Мадам Икс.

Можно позвонить Логану, но что я о нем знаю? Очень мало. Что он рассказал и что я чувствую. Чувствую, что могу доверять ему. Чувствую, что рядом с ним все возможно. Я не сомневаюсь в нем, когда мы вместе. Я его знаю. Он во мне. Все хорошо рядом с ним. Но сейчас, вдали от него, я во всем сомневаюсь. В нем. В себе. В Калебе.

Я даже не осознаю, что плачу, пока старый вонючий негр в лохмотьях не садится рядом, сделав глоток из коричневого бумажного пакета, и не косится на меня.

‒ Кто-то тебя обидел, а?

Я шмыгаю.

‒ Да. Нет. Я не знаю.

Старик кивает глубокомысленно, как будто я сказала что-то очень разумное.

‒ Худшая в мире боль. Незнание.

‒ Я не знаю, кто я.

Зачем я признаюсь в этом бездомному пьянчужке? Но, признавшись, чувствую облегчение.

‒ Ага, я тоже. А я никогда и не был кем-то. Я пьяница, не потому что бездомный, понимаешь. Я бездомный, потому что пью, ‒ он покачивается, смотрит вверх, как будто ищет что-то в чистом безоблачном небе. ‒ Или может быть все наоборот. Я уже не помню.

‒ Я тоже не помню. Не помню, кем была, и потеряла все, кем являюсь сейчас. ‒ Я не собираюсь вытирать слезы.

‒ Не нужно знать, кем ты была или кто ты есть. Нужно только знать, кем ты хочешь быть.

На удивление, это помогает. Я гляжу на мужчину, впитывая его утверждение. Нужно только знать, кем я хочу быть. Рейчел говорила что-то очень похожее, и Логан тоже.

Однако вопрос остается. Кем я хочу быть?

Я не знаю.

Не знаю.

В какой-то миг мужчина сбегает, бесконечно лакая из бутылки.

Я вижу, как ты подходишь. Божество, спустившееся на землю смертных. Темно-синий костюм, сшитый на заказ, естественно. Белая рубашка. Без галстука, две пуговицы расстегнуты, в вырезе видна обнаженная грудь. Темные волосы зачесаны назад, непринужденно и искусно. Глаза, как черная дыра, поглощают весь свет и материю, поглощают, притягивают, ищут, все засасывают внутрь. Засасывают меня. Затягивают меня. Ты садишься рядом, откидываешься назад, опираясь локтями на ступеньку позади.

‒ Пошли домой, Икс.

‒ Домой? ‒ я произношу слово как вопрос, выплевывая его как самую горькую желчь. ‒ Это куда?

‒ Да ради бога, Икс...

‒ Я сижу в твоей чудовищной квартире и жду. Знаешь, чего жду? Тебя. Сижу там и жду тебя. Жду, когда ты покажешься, трахнешь меня и после будешь меня игнорировать.

Взгляды вокруг устремлены на меня. Я их не замечаю. Ты, однако, не смотришь на меня. Ты осматриваешь толпу, смотришь на прохожих, на поток машин желто-черных, и бело-голубых, и красных, куда угодно, кроме меня.

‒ Я недовольна, Калеб. Статус-кво поставлен под сомнение. Кто я, кем была, кем буду, все под вопросом. Ты хоть знаешь, каково это?

‒ Лучше, чем ты думаешь.

‒ Я больше не хочу быть такой, Калеб.

‒ Тогда кем...

‒ Пока не знаю. Я больше ни в чем не уверена. Не уверена, что доверяю Логану, но и тебе я больше не верю. Я не знаю, во что верить, ‒ надменно произношу я.

Я смотрю на тебя, и, наконец, ты смотришь мне в глаза.

‒ Ты больше не можешь держать меня, словно пленницу, окутывая своими чарами. Все изменилось.

‒ И что же тебя изменило?

Я пожимаю плечами.

‒ Логан, ‒ вот она, такая простая правда.

Всего несколько часов с ним, и все изменилось. Я не уверена, благодарна ли я за это, или нет.

‒ Он ‒ бывший зек, ‒ говоришь ты.

Я киваю.

‒ Я знаю. Он сказал мне. ‒ Я облизываю губы.

‒ Он сказал мне, что это как-то связанно с тобой. Или, по крайней мере, это было между строк. Он не сказал, как именно. Это не важно. Мне без разницы.

‒ И что же ты намерена делать?

‒ Не знаю.

‒ Просто возвращайся со мной. Я помогу тебе во всем разобраться. Я дам тебе личное пространство.

‒ Я не уверена, смогу ли теперь оставаться с тобой наедине. Не после того, что произошло между вами с Рейчел.

Вздох. Долгое молчание. Еще один вздох.

‒ Возвращайся, ‒ твои глаза встречаются с моими. Я замечаю в них слабый проблеск эмоций, крохотная, едва заметная искра.

‒ Пожалуйста.

Куда еще мне идти? Некуда. У меня никого нет. Рейчел мне теперь противна. Я не могу смотреть на нее, не видя при этом тебя рядом с ней, как ты трахаешь ее, шлепаешь, и при этом смотришь мне в глаза.

Я хочу пойти к Логану. Я хочу зарыть голову в песок. Я желаю, чтобы его руки обнимали меня. Я хочу чувствовать на себе его взгляд, его прикосновения, губы. Я так сильно желаю всего этого. Я хочу его правду. Легкость всего, чем он является. Но что, если он тоже врет? Что, если я стану зависима от него так же, как я зависима от тебя?

Ты наркотик. И я подсела на тебя.

Я читала книгу о наркоманах и зависимостях. Даже когда зависимые знают, что наркотик их убивает, они не в силах остановиться. Они возвращаются к нему снова и снова, вопреки осознанию платы за это.

Я возвращаюсь с тобой, зная, что не могу доверять. Что ты врешь, скрываешь от меня правду. Что ты манипулируешь мной, заставляя остаться. Я иду с тобой, потому что я зависимая.

ГЛАВА 7

Ты прижимаешь меня к двери лифта, сильно вжимаясь в мои бедра, твои руки блуждают по моему телу, одной тянешься вверх, чтобы схватить за волосы, а второй срываешь мою одежду. Твои губы плотно прижаты к моему рту, но это не поцелуй, это демонстрация власти. Из-за твоего рта я теряю возможность дышать. Руки крадут волю.

От близости твоего тела у меня голова идет кругом. Ты настолько близко, что я не могу ни поспорить с тобой, ни отстраниться, ни начать сомневаться. Я словно узница. Ты настолько точно знаешь мое тело и то, как оно на тебя реагирует. Ты знаешь все рычаги давления и мастерски управляешь ими. Я беспомощна.

Ты подобен злому духу.

Каким-то образом ты освободился от одежды. Не помню, чтобы видела или чувствовала, как ты раздеваешься, но я чувствую твое обнаженное тело. Ты не нежен, ты не медлишь. Ты обрушиваешься на мой рот до тех пор, пока я с силой не выворачиваю голову, чтобы сделать вдох, потому что могу задохнуться.

И вот твои руки с силой давят мне на плечи, я вынуждена встать на колени. Твоя рука запуталась в моих волосах, и ты запрокидываешь мою голову назад. Мое сердце бешено колотится в груди, я в шоке, губы приоткрыты. Это был не тот Калеб, которого я знаю, не тот мужчина, который владел моим телом каждую ночь, каждый день с тех самых пор... сколько я себя помню.

Твой член подобен вертикальному стволу, он прямо у моего лица, такой огромный, со вздутыми венами и громадной головкой. Он так же совершенен, как и ты сам. Хотя мне особо не с чем сравнивать, я безупречно знаю лишь твое тело.

‒ Открой рот, ‒ командуешь ты.

Я делаю, как ты велишь. Тело подчиняется, хоть разум словно скован.

Ты глубоко входишь мне в рот, до самого горла. Потом выходишь. И вновь входишь.

‒ Вот как ты хочешь? ‒ спрашиваешь ты. ‒ Чтобы поступал с тобой, как с остальными?

Ох. Мы вновь к этому возвращаемся.

Ты входишь в мой рот, я чувствую плоть, давлюсь, когда ты доходишь до горла, задыхаюсь, когда ты давишь еще глубже. У меня на глазах слезы, нос вжимается в твой живот. Я не могу дышать, подбородок болит, из глаз невольно текут слезы, и я парализована всем этим, тобой, болью, тем как заглатываю твой член глубоко в горло и сосу, дышу через нос.

Мне все это не нравится.

Я качаю головой и пытаюсь отползти назад, но дверь за моей головой преграждает мне путь.

‒ Так ты этого хочешь? ‒ спрашиваешь ты.

Я качаю головой.

Это уже начинает походить на насилие.

Предательство.

Тут ты вытаскиваешь свой твердый член у меня изо рта и обхватываешь его рукой, начиная движения вверх-вниз. Одна твоя рука по-прежнему у меня в волосах, и ты накручиваешь пряди себе на кулак.

‒ Хочешь, чтобы я запачкал все твое личико, да? Так же, как я сделал с Рейчел?

Зачем ты это делаешь?

Я могу закричать, но не делаю этого.

Смотрю, как твоя рука скользит по всей длине, затем лицо напрягается, челюсти сжимаются. Ты направляешь конец пениса мне в лицо. Молча выпускаешь струю, с ухмылкой на губах.

Ты кончаешь мне на лицо.

Горячая жидкость течет по моему лбу, впитывается в волосы. Она стекает по моей щеке и проливается на губы. Я чувствую ее соленость. И как она продолжает течь по моему подбородку.

Ты делаешь шаг назад, и я резко встаю на ноги, пытаясь скрыть свой плач. Я стою перед тобой, чувствую тяжесть в груди, отвращение и боль в душе.

И еще... я ненавижу себя. Я терпеть себя не могу.

Потому что не могу отрицать правду: если бы ты не стал меня принуждать, мне могло бы это понравиться. Если бы я не просто смотрела на тебя, если бы моя рука ублажала тебя вместо твоей, если бы у нас был хоть малейший намек на взаимность...

Но его не было, и я в ярости.

Я выплевываю твое семя тебе же на лицо.

‒ Пошел в жопу, Калеб. Ты свинья.

‒ Ведь ты этого хотела.

Ты даже не потрудился стереть со щеки свою сперму, смешанную со слюной.

‒ Но не по принуждению! ‒ кричу я.

Твои руки меня хватают, разворачивают, прижимают вплотную к двери, ты прислоняешься ко мне, сгибаешь колени и проскальзываешь внутрь меня. Медленно, нежно. Касаешься губами моего плеча. Затылка, линии волос. Поднимаешь мне волосы на макушку и целуешь в шею, потом спускаешься обратно к плечу. Толчок.

Ты только что кончил, но твой член по-прежнему возбужден, он вновь готов.

‒ Вот так? ‒ ты медленно, нежно, скользя, входишь в меня, целуешь мою шею.

Частичка меня говорит «да».

‒ Нет, ‒ практически рычу я. Отталкиваюсь и бью тебя локтем так сильно, как только могу.

Я позволила тебе войти в мой рот своим пенисом, но потом ты отнял у меня то, что я не хотела отдавать.

Я же никогда не отказывалась.

Теперь я ставлю все под сомнение. В особенности себя же саму.

Твоя сперма все еще на моем лице.

‒ Вели мне остановиться, Икс.

‒ Остановись, Калеб, ‒ говорю я спокойным голосом. Я горжусь этим, поскольку сейчас я нисколько не спокойна.

Ты отпускаешь меня и отходишь. Опустошенная, я сползаю вниз. Опираюсь на холодный серебристый метал двери лифта. В груди тяжесть. Дыхание спертое. Слезы текут из глаз. Я разворачиваюсь. Делаю шаг к тебе.

И я бью тебя со всего маху, по лицу, так сильно, насколько могу. Моя ладонь с треском врезается в твое лицо. Я бью снова. Снова и снова. Ты не пытаешься защищаться.

‒ Так я веду себя с ними. Я не спрашиваю, чего они хотят. Я трахаю их. Делаю то, чего я хочу. Я не нежен. Они либо мирятся с этим, либо уходят. Но ты... с тобой я так не поступаю, потому что ты не такая, как они. ‒ Твои щеки покраснели от моих шлепков.

Моя слюна, твое семя ‒ все осталось на твоем лице, на моей руке. Мы оба перепачканы.

‒ Я видела, как ты вел себя с Рейчел, все было иначе. ‒ Я до боли хочу вытереть лицо, но не доставлю тебе такого удовольствия. ‒ По-твоему, твои слова должны как-то смягчить то, что ты только что сделал?

‒ Ты могла меня остановить. Мой член был у тебя во рту. Ты могла бы укусить меня. Твои руки были свободны. Ты могла бы ударить меня, оттолкнуть меня, схватить за яйца. Ты могла бы сделать что угодно. Но не стала. Ты просто сидела и принимала меня. ‒ Ты делаешь паузу для эффекта. ‒ Тебе это нравилось.

‒ Не смей переворачивать все с ног на голову, Калеб Индиго.

‒ Почему нет... Мадам Икс? Разве это не правда? Разве ты не могла меня остановить?

Он прав. Я действительно могла. Я недостаточно упорно сопротивлялась.

Я с силой толкаю Калеба так, что он попятился назад.

‒ Будь ты проклят, Калеб! За что ты так со мной?

Ты легко восстанавливаешь равновесие и отворачиваешься. Вытираешь лицо рукой. Одеваешься с привычной аккуратностью.

‒ Ты хочешь видеть меня плохим. Так что я буду плохим. ‒ Ты одет, а я все еще голая, и ты оглядываешься на меня. ‒ И в глубине души ты знаешь, что тебе понравилось. Может, тебе не нравится, что я был грубее, чем ты бы предпочла, но тебе понравилось. Так же, как тебе нравилось смотреть, как я трахаю Рейчел. Ты ненавидишь меня за это, но мне кажется, ты больше ненавидишь себя за то, что тебе это понравилось.

Я качаю головой, но не могу подобрать слова, чтобы это отрицать.

Ты не улыбаешься, но я отчетливо вижу тень удовольствия, промелькнувшую на твоем лице.

‒ Ты не отрицаешь этого.

Я открываю рот, чтобы заговорить, но у меня нет слов. А потом...

Ты целуешь меня.

Нежно целуешь.

Так сладко.

Ты отходишь, лезешь во внутренний карман пиджака и вытаскиваешь гладкий шелковый бордовый галстук. Вытираешь им мое лицо, а затем снова меня целуешь.

Ты замечаешь, что я не целую тебя в ответ?

Меня шатает. Твои эмоциональные манипуляции оставляют во мне лишь пустоту и утомление.

Ты тянешься в карман на боку брюк, вытаскиваешь тонкий белый прямоугольник. Телефон. Даешь его мне.

‒ Это твой. Я вбил в него свой номер. И Лена, если тебе понадобится водитель или еще что. Ты бросаешь взгляд на кучу тряпья ‒ моя одежда, платье, белье. И маленький квадратик сложенной бумаги. Ты наклоняешься, вытаскиваешь его, разворачиваешь и читаешь. Складываешь и отпускаешь, позволяя ему упасть. Забираешь обратно телефон, какое-то время что-то там делаешь. ‒ Вот. Теперь у тебя есть и его номер тоже. Так я предоставляю тебе выбор.

Ты отдаешь телефон, и я беру его спокойно и молча. Я так устала, что едва стою ровно. Ты просто смотришь на меня с характерно непроницаемым выражением.

‒ Хочешь быть ею? ‒ Ты показываешь на бумажный квадратик. На нем имя. ‒ Тогда будь ею. Будь иммигранткой.

Ты поворачиваешься, лифт открывается, ты заходишь и вставляешь ключ. Я недалеко. Ты хватаешь меня за бедро и притягиваешь к себе. Снова целуешь меня в губы, как никогда. А потом отпускаешь, и я отступаю.

‒ Ты Изабель, а я Калеб.

Остальное ты не произносишь, но почему-то это даже хуже, чем если бы ты сказал все.

Как будто не произнося остального, ты показываешь, что видишь ложь. Что плохого не было. Что ты не спасал меня. Внезапно я желаю лжи.

Хочу обмана.

Но ты лишь повторяешь правду, новую правду.

‒ Ты Изабель, а я Калеб.

Ты поворачиваешь ключ, двери закрываются, и я вижу, как ты удаляешься, и вот ты исчезаешь.

Я остаюсь наедине с твоими словами.

Ты Изабель, а я Калеб.

Ох, какой же ты жестокий. Даже если я это она, то я все равно принадлежу тебе.

Я принимаю душ ‒ долгий, обжигающий душ, и тру себя до красноты и боли, а затем включаю холодную воду. Я чищу зубы до тех пор, пока десна не начинают кровоточить.

Ничто не помогает отчистить с кожи ощущение гадливости или выбить грязь внутри меня.

Я падаю на кровать, завернутая в полотенце, а разум мечется по кругу.

Я Изабель.

Ты Калеб.

Я Изабель.

Он Логан.

Я Изабель.

Я думаю о строчке из Библии, которую однажды прочла в своей библиотеке, давным-давно, до того, как все изменилось: «Я хочу делать то, что правильно, но не могу. Я хочу совершать хорошие поступки, но не делаю этого. Я не хочу поступать неправильно, но, тем не менее, все равно поступаю именно так».

Тогда я не понимала этих слов, но зато понимаю сейчас.

Я зависима, и ты мой наркотик.

Я Изабель.

Если я захочу быть кем-то помимо наркоманки, зависимой от Калеба... помимо человека без личности... помимо девушки на коленях, которая принимает все, что ей дают, будто она большего не стоит, то мне придется выбрать себе другое имя.

Я выбираю Изабель ‒ мертвую иммигрантку, которой я возможно когда-то была.

Я Изабель.

Сон долго не идет, а когда приходит, то на щеках остаются дорожки от слез, стены отражают мои всхлипывания. Призрак Икс мечется в моей душе, а воспоминания, как я задыхалась твоей плотью, как кровоточащая рана в разуме.

ГЛАВА 8

В твоей спальне нет блокирующих свет штор, нет источника белого шума. Это были мои орудия против демонов, что навещают меня во сне. Уже несколько месяцев, как я переехала сюда, как я плохо сплю. Кошмары будят меня, а тебя никогда нет рядом.

В этот раз я не могу проснуться. Я заперта во сне, заперта в темноте, во тьме подобно волкам воют сирены, дождь струится по моему лицу, подобно ледяным ножам. Вспышки света, синего и красного, белый свет прорезает темноту. Ищут. Глаза ищут. Боль пронзает меня, сжимает меня. Я в растерянности, дезориентирована. Я не знаю, что произошло. Я знаю лишь боль. Агонию. Я горю. В голове пульсирует, лицо болит. Кости трясутся, мышцы дрожат, больно дышать, больно плакать. Больно, больно, больно. Я ползу по холодной мокрой твердой земле, ногти царапают и ломаются. Я не знаю, куда пытаюсь добраться, просто уползаю. Прочь. Прочь от боли, но боль во мне, и от нее не сбежать. Невозможно сбежать от себя. Боль везде.

Я резко просыпаюсь в поту и слезах. Я совсем одна. Весь пентхаус мрачный и тихий. Я знаю несколько видов звуков тишины, как, например, тишина ожидания или тишина пустоты.

Это была тишина отсутствия.

Ты ушел.

Я не расстроена этим фактом. Я не знаю, смогу ли снова взглянуть тебе в лицо.

Меня атакуют нахлынувшие воспоминания: твои пальцы у меня в волосах, рот широко распахнут, твоя плоть на моем языке.

Я с трудом добираюсь до ванной и как раз вовремя, чтобы опорожнить содержимое желудка в туалет. Глотку обжигает кислотой ‒ горько и горячо. Язык, губы. Стекает по подбородку. Я полощу рот теплой водой из крана, снова чищу зубы и умываюсь мылом для рук.

Я вымотана, малая часть сна, что я урвала, была прервана кошмаром, ‒ это не отдых. Я медленная, вялая, сонная. Опустошенная. Бесчувственная. Как будто с рвотой я лишилась способности соображать и чувствовать.

На автомате одеваюсь. Черное белье, потому что ничего, кроме белья, у меня нет. Простое сизо-серое платье, силуэт «А», длина до колен, с широким алым поясом и такими же красными лодочками. Я расчесываю волосы цвета воронова крыла и распускаю их волной. Я не знаю, зачем одеваюсь. Я не знаю, куда собралась идти, только не могу тут больше оставаться.

Приближаясь к лифту, я спотыкаюсь о кучу белья, и ногой пинаю что-то твердое, что проскальзывает по деревянному полу. Я отыскиваю его.

Сотовый телефон.

Я поднимаю его и нажимаю на круглую кнопку внизу. Экран включается, отображая время ‒ 20:48 ‒ и дату ‒ 18 Сентября 2015 года. Под ними светится зеленая иконка, рядом с которой написано «Калеб». А возле нее надпись: «код доступа к телефону ‒ 0309 ‒ день, когда ты покинула больницу».

Я нажимаю на иконку и провожу пальцем вправо. Появляется клавиатура, запрашивающая либо отпечаток пальца, либо пароль; я ввожу цифры и вижу, как экран растворяется, оставляя лишь сообщение. В левой части экрана я вижу твое сообщение в сером окошке. Я нажимаю на полоску, похожую на строку поиска в интернете, после чего появляется клавиатура.

Я пишу в ответ: «Спасибо».

Появляется троеточие в окошке, и вскоре я вижу сообщение:

«Незачто». Отсутсвие пробелов с целью сокращения меня раздражает.

«Я ухожу», ‒ пишу я.

«Куда»

Без вопросительного знака, просто сухое слово. Я не ожидала от тебя такой скудной грамматики.

«Не знаю. Куда угодно, но подальше. Подальше от тебя».

«Прости меня, Икс. Я перегнул палку»

«Да, еще как. Это мягко сказано».

«Тебе нужны деньги?»

Ты позволяешь мне уйти? Не знаю, что и думать об этом, что чувствовать. Странно пользоваться сотовым, печатать как обычный человек. Я видела, как это делал ты, как это делали клиенты. И никогда не думала, что сама буду заниматься подобным.

«Я от тебя ничего не хочу, Калеб».

«Все, что у тебя есть ‒ все это дал тебе я, Икс».

«Меня зовут Изабель. И да, я в курсе. Если бы у меня была возможность уйти голой, без всякой одежды, я бы так и сделала».

«Далеко в таком виде неуйдешь»

Без пробела, без точки. Почему? Неужели так трудно уделить на них пару секунд? Я не понимаю. Также я замечаю, что ты не называешь меня так, как я себя прозвала.

«Да, не уйти».

«Развлекайся с Логаном. Это недолго продлится»

Не понимаю, что это значит, и не уверена, как ответить, так что я вообще не отвечаю. Я видела, как ты пользуешься телефоном, который точно как у меня, только черного цвета, ‒ так что я знаю, что кнопка на правом боку ближе к верху отключает экран. Я сжимаю телефон в руке и замечаю, что ключ от лифта вставлен в прорезь. Я поворачиваю его и вытаскиваю, когда двери открываются, затем спускаюсь вниз. Я сомневаюсь, забирать ли ключ.

Если я возьму его, это будет признанием моего поражения. Это будет значить, что я сюда вернусь.

Я решаю его не брать.

Вижу знакомого охранника у стойки ресепшена. Фрэнк? Кажется, так его зовут. Я прохожу через холл и громко цокаю каблуками по мрамору.

Охранник подозрительно смотрит на меня.

‒ Мэм.

‒ Фрэнк, верно?

‒ Да, мэм.

Высокий, крутоплечий, с густыми бровями, квадратным подбородком и бритой головой.

Я протягиваю ключ.

‒ Передайте это мистеру Индиго, если сможете.

‒ Разве он вам не понадобится, мэм?

‒ Больше нет.

Я не жду ответа, разворачиваюсь на пятках и притворяюсь самоуверенной, хотя не чувствую себя такой, когда прохожу через вращающиеся двери.

Направо, по Пятой. Старайся дышать. Старайся игнорировать шум, игнорировать панику.

Старайся игнорировать тот факт, что я одна в мире. У меня нет ничего, кроме имени. Даже одежда на мне ‒ твоя, как и телефон, и туфли. Даже мое лицо принадлежит тебе, поскольку ты заплатил за его восстановление.

Затем я вспоминаю о чипе в бедре. Это правда? Это возможно? Я прохожу два квартала, потом еще три квартала, и тут меня охватывает тревога. Я съеживаюсь у стены, сжимая телефон до боли крепко.

Провожу вправо; 0-3-0-9; контакты; Логан.

Один гудок. Второй. Третий.

‒ Логан Райдер.

Одного его голоса хватает, чтобы утешить меня.

‒ Логан? Это я. Это... ‒ приходится сглотнуть на вдохе. ‒ Это Изабель.

На фоне слышны голоса, звонок телефона.

‒ Прости, сейчас в офисе полный дурдом. Погоди, я выйду, где потише.

Слышно, как дверь захлопывается, и шум на фоне стихает.

‒ Ты в порядке?

‒ Нет. Я... Я ушла.

‒ Ушла? ‒ Ты вздыхаешь. ‒ В смысле, ты ушла, ушла?

‒ Да, Логан. Я ушла. ‒ Голос дрожит. ‒ Я... Калеб, он... мы... он кое-что сделал. Со мной.

Хотя я не уверена, что готова рассказывать об этом.

‒ И он позволил тебе уйти?

‒ Он дал мне сотовый телефон и даже забил в него твой номер.

‒ Так он, наверное, сможет отследить тебя.

‒ Он сказал, что имплантировал мне в бедро чип. Так что вряд ли ему нужен телефон, чтобы выследить меня.

‒ Ты что, шутишь?

‒ Юмор не моя сильная сторона, Логан.

‒ Бог ты мой. Это дерьмово. Очень-очень дерьмово.

‒ Знаю.

Я замолкаю, когда рядом со мной садится мужчина и смотрит на меня с какой-то жадностью. Я отвечаю ему, как могу, и он остается.

‒ Калеб, когда я сказала ему, что ухожу, он лишь велел повеселиться с тобой и сказал, что это не надолго.

‒ Интересно, какую игру он ведет. ‒ Он задумался.

‒ Хотела бы я знать.

На фоне звонит телефон.

‒ Тебе нужно ответить?

‒ Нет. Для этого у меня есть служащие, ‒ отвечает он. ‒ Где ты?

‒ Я не знаю. В нескольких кварталах от места, где я живу. Мне некуда идти. Я не знаю, что делать. Не хочу просто бежать к тебе, но не знаю, что делать.

‒ Конечно, тебе нужно прийти прямо ко мне. Я здесь ради тебя, Изабель.

Мне нравится. О, как мне это нравится. Слышать свое имя из его уст. Обычное имя. Прекрасное имя.

‒ Можешь забрать меня? ‒ спрашиваю я.

‒ Я... черт. Твою мать. Я не могу. Боже, милая, мне так жаль. Я готов заключить договор на пятнадцать миллионов долларов. ‒ Он снова матерится, и умело. ‒ Мой офис на Девятой и Сорок четвертой. Можешь сюда приехать?

‒ Да. Позвонить тебе, когда буду на перекрестке?

‒ Хорошо. Прости, так я бы бросил все на свете, но сейчас я обязан быть здесь.

‒ Нет, все хорошо.

‒ Не хорошо. Я даже не могу прислать за тобой машину. Я живу просто, понимаешь?

‒ Просто ‒ это хорошо. Я доберусь.

‒ А твои панические атаки...

Я стараюсь добавить силы в голос.

‒ Придется с ними справиться.

‒ Один вдох за раз. Один шаг за раз. Детка идет к Логану.

‒ Опять ссылаешься на тот фильм?

‒ Да.

‒ Я так и не посмотрела его. Никогда не смотрела ни одного кино.

‒ Приезжай ко мне в офис, и мы что-нибудь придумаем.

‒ Хорошо. ‒ Я делаю вдох. ‒ У меня получится.

‒ У тебя получится. ‒ Я слышу, как на фоне кто-то быстро зовет Логана по имени. ‒ Я должен идти. Позвони, если я понадоблюсь. Клянусь, я отвечу, что бы там ни было.

‒ Хорошо. Теперь иди и заключи эту сделку.

Он смеется.

‒ Видишь? У тебя есть чувство юмора. Скоро увидимся, хорошо?

Я завершаю звонок, чтобы не пришлось ему. Я поднимаю взгляд на ближайший перекресток, на знаки. Седьмая и Сорок четвертая. Два квартала вверх, один почти прошла. Я смогу.

Я отталкиваюсь от стены. Выпрямляю спину. Поднимаю подбородок. Глубоко дышу. Одну ногу перед собой. Впереди завывает сирена, и я вздрагиваю, вздох застревает в горле, но я заставляю себя двигаться вперед. Одна нога. Затем вторая. Один шаг за другим. Продолжать дышать. Игнорировать людей. Подождать на перекрестке зеленого света, вокруг меня толпа. Никто на меня не смотрит. Я просто человек в толпе. Неизвестный. Хорошее ощущение.

Я добираюсь до Сорок четвертой, но потом не могу понять, поворачивать направо или налево. Я выбираю «налево» и понимаю, что выбрала неправильно, когда дохожу до Шестой авеню. Я разворачиваюсь и иду обратно, пробираясь сквозь толпы, моргая и вздрагивая от прикосновения к плечу, игнорируя громкий стук сердца в груди, отчаянно пытаясь притворяться, что все хорошо. «Притворяйся, пока не справишься», говорил Логан. Я стараюсь притворяться, но это сложно. Город громкий, вечные гудки и моргающий свет. Людей мириады.

Я перехожу Восьмую, когда молодой человек перебегает дорогу, молотит руками, оглядывается назад и бежит как безумный. Он врезается в меня так, что я отлетаю с разворотом. Я слышу крик, и огромная лошадь скачет через перекресток с полицейским на спине. Я у него на пути. Я еще плохо держусь, размахиваю руками и спотыкаюсь. С ноги соскальзывает туфля, и я подворачиваю лодыжку.

Чья-то рука хватает меня и выдергивает с его пути в последний миг.

Меня притягивают к крепкой груди, от которой резко пахнет одеколоном. Я смотрю в холодные серые глаза Лена. Большой, широкоплечий, мускулистый человек, похожий на каменного голема воплоти, но лишь слегка.

‒ Ты здесь? ‒ спрашиваю я.

‒ Он велел мне идти за тобой. Убедиться, что с тобой ничего не случится. ‒ Лен показывает на лошадь и всадника, преследовавшего преступника. ‒ Чего-то вроде этого.

‒ Мне не нужна твоя помощь, ‒ говорю я.

‒ Тебя чуть не затоптали.

Я не показываю раздражения.

‒ Спасибо за помощь, Лен.

‒ Не за что. Эти придурки столкнут в грязь и глазом не моргнут.

‒ Полагаю, ты сообщишь о моем местонахождении? ‒ говорю я, отмечая провода у него за ухом, что исчезают под пиджаком.

‒ Нет необходимости. Он знает, где ты.

‒ Конечно, знает. Как обычно.

Лен просто пожимает плечами.

‒ Как всегда, полагаю. ‒ Он показывает в ту сторону, куда я шла. ‒ Также я могу прогуляться с тобой.

Что тут скажешь. Лен немногословен, а я теряюсь в мыслях, концентрируясь на ослаблении паники.

Когда я приближаюсь к Девятой и Сорок четвертой, то останавливаюсь. Набираю Логана.

‒ Я на месте, ‒ говорю я, когда он берет трубку.

‒ Сейчас спущусь.

Он выскакивает из двери между двух магазинов через дорогу от меня, на Сорок четвертой. Его глаза сужаются, когда он видит, кто со мной. Он смотрит по сторонам, затем бросается ко мне, осторожно глядя на Лена.

‒ Ты не говорила, что с тобой будет Лен, ‒ говорит он.

‒ Я и не знала о нем. Меня чуть не затоптал полицейский на лошади, а Лен спас меня.

‒ Приказ боса, ‒ говорит Лен.

‒ Ну, теперь она в безопасности.

Логан протягивает мне руку, и я беру ее.

Лен просто кивает.

‒ Я буду приглядывать за тобой.

Разворачивается и уходит.

Логан смотрит, как Лен растворяется в толпе.

‒ Я буду приглядывать за тобой? ‒ повторяет он. ‒ Зловеще однако.

‒ Лен зловеще выглядит, ‒ отвечаю я.

‒ И это не шутка. ‒ Глаза Логана находят меня, сожаление наполняет его взгляд. ‒ Ты почти справилась.

Я могу лишь кивнуть. Я держусь на волоске.

Логан проводит меня через дорогу с рукой на моей талии. Я прислоняюсь к нему, вдыхаю его запах. Он жует жвачку с ароматом корицы, но я замечаю пачку сигарет в правом кармане на бедре его узких голубых джинсов. Я замечаю странности, пока он ведет меня к офису. Его обувь ‒ старые поношенные кеды «Адидас», выцветшие, потертые, на одной из них ткань у большого пальца протерлась почти насквозь. Зачем богатому Логану носить такие старые кеды? Я замечаю часы на запястье ‒ огромный черный резиновый предмет, который похоже мог бы остановить пулю и ничуть не пострадать ‒ единственные часы, которые я у него видела. Его волосы зачесаны назад и собраны низко на затылке в хвост. С собранными сзади волосами он смотрится по-другому. Изящнее, немного старше. Я замечаю морщинки в углах его глаз от улыбок и от прищура на солнце.

Я помню, было время, когда он покорял пустыню за океаном.

Я замечаю граффити на стене, на почтовом ящике. Бездомный сидит у порога, смотрит за всем и почему-то ничего не видит.

Я замечаю футболку Логана, черная и узкая, с белым черепом спереди, у которого челюсть ‒ это четыре вертикальных черты, спускающихся к низу, а глазницы ‒ злые щелки.

Глядя на него, и не скажешь, что Логан ‒ мультимиллионер. Что, полагаю, и является целью. Он живет просто.

Он ведет меня на три пролета по узкой лестнице, потом через дверь. С той стороны хаос. Когда-то это была большая квартира, но внутренние стены снесли, чтобы оставить больше места. Столы высокие, ни один рабочий не сидит, потому что у столов нет ни одного стула, так что каждый занимается своей работой стоя. Вместо этого там и тут расставлены кресла-мешки, плотно набитые тюфяки заполняют место между столами вдоль стен.

Квартира ‒ длинный прямоугольник, столы расставлены вдоль стен по двум длинным сторонам. Вдоль одной из коротких сторон ‒ туалеты, комната отдыха, комната с принтером, копировальным аппаратом и прочей техникой, и конференц-зал, а на другом конце ‒ множество телевизоров, на каждом показывают что-то свое. Один телевизор показывает музыкальные клипы, звук на минимуме, что-то драйвовое и тяжелое, члены группы размахивают длинными волосами, скорчившись над гитарами. На других экранах ‒ спортивные мероприятия, новые клипы, тикеры, старый ситком без звука. Белая игровая консоль на полу с проводами к одному из телевизоров, с присоединенными блоками управления в руках двух юношей, полностью сосредоточенных на игре, в которой они стреляли по каким-то мертвецам.

Не так я себе представляла офис Логана.

Там царит абсолютный хаос. Четверо разговаривают по телефону, еще шестеро сидят в кругу на креслах-мешках и кушетке, передавая туда-сюда документы, и ведя разговор, по меньшей мере, с тремя людьми одновременно. Молодежь играет в видео игры, крича друг на друга, ругаясь и смеясь одновременно.

К Логану подходит молодая девушка. На ней короткое платье без рукавов, с глубоким V-образным вырезом. Там, где ее тело не прикрыто тканью, все оно покрыто татуировками, даже в тех местах, где оно изрядно оголено.

‒ Логан, Ахмед на проводе. Он хочет добавить что-то ко второму абзацу четвертого пункта.

Молодой парень кричит через всю комнату.

‒ Логан! Этот чувак вообще охренел со своей интеллектуальной собственностью. Если мы не внесем поправки и оставим все, как есть, то отдадим им в руки абсолютный контроль над всеми будущими проектами.

Логан обращается к девушке:

‒ Скажи Ахмеду, что я пересмотрю все и перезвоню ему. Принеси мне распечатки и свои комментарии по этому поводу.

Он рукой указывает на парня в другом конце комнаты.

‒ Твою мать, Крис! За что я, мать твою, плачу тебе?

Затем он смотрит на меня, и впервые я замечаю признаки стресса в его взгляде.

‒ Прости, Икс... то есть, Изабель. Дела сейчас обстоят не лучшим образом. Эта покупка пришла к нам в руки в понедельник утром и до выходных я стараюсь все утрясти.

‒ Уже выходные, Логан, ‒ примечаю я, ‒ уже после девяти вечера пятницы.

‒ Верно. Но компания, которую мы приобретаем, находится в Калифорнии. А там сейчас только шесть вечера.

‒ Мне казалось, что приобретение компании занимает несколько месяцев.

‒ Обычно так и есть. Но они в отчаянии, а эти мальцы здесь рвут свои задницы.

Рукой он указывает на конференц-зал.

‒ Пойдем туда. Там спокойнее. Они и сами в состоянии несколько минут справиться со всем этим дерьмом.

Я оцепенела.

Я не чувствую ничего; я не паникую. Я не боюсь. Я не утомлена. Я не знаю, что сейчас со мной. Я должна быть возмущена, я должна быть... я даже не знаю, какой я должна быть.

Я не знаю, что происходит.

Логан проводит меня в конференц-зал, закрывает дверь и поворачивает рукоять, чтобы закрыть жалюзи. Тут становится темно и тихо. В конференц-зале не горит ни одной лампы, единственный свет проникает из окон. В зале холодно, кожу обдувает откуда-то сверху. Большую часть комнаты занимает квадратный стол и стулья, но в углу есть диван. Мужчина садится на диван, а я сажусь рядом с ним. Я хочу свернуться клубочком, прижаться к нему и забыть обо всем.

Наверное, он телепат, потому что обнимает меня за плечи одной рукой и притягивает к себе. Сначала я позволяю себе слегка прислониться к нему. Но долго так не выдерживаю и опускаюсь вниз. Сползаю ниже и ниже, пока не оказываюсь на его коленях. В этом нет ничего такого. Его руки отодвигают мои волосы, затем его пальцы разминают мне плечи ‒ твердо, но нежно. Неосознанно я постанываю, тая от массажа.

‒ Просто не думай об этом, Изабель. Расслабься. Не думай ни о чем.

‒ Калеб, он...

‒ Тише, детка. Не сейчас. У тебя будет полно времени, чтобы все мне рассказать. Но сперва тебе нужно расслабиться.

‒ Я не знаю, как, ‒ признаюсь я.

‒ Не думай. Не чувствуй. Просто сосредоточься на моих прикосновениях.

Я пытаюсь. Останавливаю мельтешащие мысли и успокаиваю водоворот эмоций, сосредотачиваюсь на руках Логана на своих плечах, между лопатками, вдоль позвоночника, большие пальцы надавливают на низ поясницы, затем поднимаются. Только когда он начал этот массаж, я поняла, насколько напряжена и что мои мышцы связаны в болезненные узлы стресса. С каждым мгновением, однако, я чувствую расслабление.

Я вдыхаю его запах, легкий одеколон, дезодорант, корица и сигаретный дым. Чувствую его дыхание, его грудь поднимается и опускается.

Мы дышим в унисон.

Я растворяюсь в нем.

Я теряюсь в пространстве, мои глаза закрываются, я наклоняюсь вперед, как будто разум покидает мое тело. Я вялая и расслабленная. Я верчусь, изворачиваюсь, перекачиваюсь.

Кончиками пальцев Логан скользит вдоль моей скулы, к мочке уха. Я словно вдалеке от происходящего.

Считанные мгновения отделяют меня от погружения в сон, когда я слышу его голос.

‒ Ты в безопасности, Изабель, ‒ шепчет он. ‒ Я тебя не отпущу. Больше никогда.

Я верю ему.

Он двигается, и моя щека касается кожи дивана, нагретой его телом. Мигом позже что-то теплое и тяжелое укутывает меня.

Никогда в жизни мне не было так уютно.

Я расслабляюсь.

***

Я просыпаюсь в слезах.

Кошмар с сиренами и мерцающим светом, парой жестоких темных глаз, глядящих надменно и загадочно, как будто я использованный сосуд. Кошмары с идеальным телом, прижимающим меня к двери лифта. Колдун, укравший мою волю, управляющий моими желаниями, прохладный шелк галстука вытирает мое лицо. Холодный дождь, вода и ветер, блуждающие тени, кровь и боль.

Сон прерывается словами:

‒ Изабель, все хорошо. Это просто сон.

Кто такая Изабель?

Голос около уха мягкий, нежный и ласковый.

‒ Я здесь, Изабель.

А, это же я. Я Изабель.

Я Изабель; приходится напоминать себе, что это правда.

Меня поднимают, обнимают. Я слышу биение сердца у своего уха, чувствую мягкий хлопок под щекой. Я прильнула к нему, словно он моя кровать. Его руки мягко и заботливо обнимают меня за спину.

Не могу перестать всхлипывать.

Глаза обжигают слезы, я стараюсь остановить их и не могу.

‒ Л-логан...

‒ Тсс. Все хорошо. Я здесь.

‒ Прости, прости... я не могу... не могу перестать...

‒ Не извиняйся, милая. Плачь, если нужно. Я держу тебя. И не отпущу.

Я могу лишь прижаться к нему и плакать. Все тело вздрагивает от всхлипывания, сокрушительных рыданий, как будто сдерживаемые всю жизнь слезы вырываются все разом.

Не знаю, сколько это длится. Минуты? Часы? Бесконечные стоны. Кажется, последние полдня я плакала больше, чем за всю свою жизнь.

Через какое-то время я снова могу нормально дышать, а слезы и содрогания стихают.

Я сижу спокойно, едва дыша.

На Логане.

Вдруг замечаю его.

Всем телом прижимаюсь к нему, распростертому подо мной. Его руки вокруг меня, подбородок упирается мне в макушку. Его бедра в джинсах подо мной, я чувствую нечто толстое и твердое. Его дыхание касается моих волос. Его бедра подталкивают меня. Мои руки лежат у него на грудных мышцах, а грудь прижата к его грудине.

Все переворачивается вверх тормашками. Заряд в воздухе. Треск электричества.

И в мгновение то, как я лежу на нем, кажется столь сексуальным.

Я снова не могу дышать, но уже по другой причине.

Не могу дышать от желания.

От нужды в нем.

‒ Изабель... ‒ выдыхает он.

‒ Логан...

‒ Нужно, чтобы ты встала, ‒ говорит он, и такого я не ожидаю. ‒ Там еще работают люди, а через несколько секунд, с таким успехом, я забуду об этом.

‒ А что тогда произойдет? ‒ спрашиваю я.

И не узнаю свой голос ‒ смелый, дикий голод звучит в этих словах.

Его пальцы мягко путаются в моих волосах и тянут, поднимая мое лицо к своему.

В этот раз я целую его, и целую, и целую.

Мои пальцы обхватывают голову Логана, подбираются к затылку, притягивая его ближе, отчаянно желая быть ближе к нему, прижимаясь губами к его губам, чтобы ощутить вкус этого мужчины. Я вдыхаю его. Его руки, оставаясь на моей спине, спускаются ниже. Я прогибаюсь, прижимаюсь к его телу. Всеми частями тела я касаюсь его. Делаю паузу на вдох, резко выдыхаю ему в губы. Я хочу еще больше касаться его. Хочу его полностью, хочу, чтобы он полностью ощутил меня, хочу нас.

Я страстно хочу ощутить полноту, которую может дать только Логан.

Его губы едва касаются моего рта, лаская нежную кожу и опаляя ее прикосновениями языка.

‒ Это случится, ‒ шепчет он.

‒ Ох, ‒ бормочу я.

‒ О да.

Его пальцы путаются в моих волосах, оказывая мягкое давление на кожу головы, придерживая мое лицо у своего.

‒ И теперь я не могу остановиться.

‒ Я и не хочу этого.

‒ Я должен, ‒ говорит он. ‒ Иначе вообще не остановлюсь.

‒ Логан...

‒ Я хочу тебя. Я нуждаюсь в тебе. Но, Изабель, ты заслуживаешь лучшего, мы заслуживаем лучшего, чем диван в комнате совещаний с дюжиной людей за дверью.

Я вздрагиваю.

‒ Ты прав.

Его эрекция крупно ощущается между нами, прижимаясь к моему животу.

Я могу лишь извиваться около него, сжимать его сильную шею и жаждать его, касаться губами его подбородка, вдыхать запах и упиваться грубостью его щетины на своих губах и нежной коже.

Он издает рык, низкие раскаты в его груди. Я чувствую его ладонь на прогибе своей спины, его пальцы скользят вдоль позвоночника вниз. Ниже. Я не смею дышать в предвкушении, легкие горят в ожидании, а бедра прижимаются все крепче в бесплодной попытке снизить напряжение внутри. Я жду и издаю стон наслаждения, когда его ладонь очерчивает округлости моей задницы. Он бессвязно бормочет, а его ладонь забирается на упругие мышцы и сжимает ее.

‒ Боже, Изабель. ‒ У него хриплый голос. ‒ У тебя потрясающая задница.

Этот комплимент, всего четыре слова от этого мужчины много значат для меня. Я хочу быть источником его желания.

Второй рукой он поднимает мне волосы и проводит вдоль позвоночника вниз до второй ягодицы, и теперь обеими сильными руками держит меня.

Я не могу ответить ему ничем подобным, так что просто прижимаюсь к нему, целую в скулу, обхватываю затылок и ищу его губы.

Мы целуемся, и я познаю вкус, нежность и ощущение рая.

Пока я извиваюсь, платье каким-то образом поднимается. Выше и выше. А потом пальцы Логана подтягивают ткань еще выше, и он касается голой кожи низа спины, где проходит край белья ‒ полоска на выпуклостях снизу и шелковый треугольник на лобке.

Я прижимаю колено к дивану, поднимая ногу выше. Открываясь ему. Поощряя его к продолжению.

‒ И как я должен сопротивляться, когда ты такое вытворяешь, Изабель?

Он произносит мое имя, как словесные ласки, три простых слога, которые похожи на утверждение, на акт любви.

Его руки спускаются ниже, так что его пальцы дразнят внутреннюю сторону бедер, потом касаются моей киски. Я не могу дышать, боже, не могу дышать, мои легкие готовы разорваться, и единственное, что я ощущаю, ‒ его дыхание на своей коже. Реанимация рот в рот, потому что я умираю от внутренней боли, от нужды, подобной ядру звезды, желание сжигает все во мне, подобно зарождению сверхновой звезды.

‒ Не сопротивляйся, Логан, ‒ шепчу я.

Он и не сопротивляется.

Он вдыхает, жар его дыхания обжигает мне губы. Прикосновения пальцев становятся смелее, кружат, лобзают. Я прячу лицо у его шеи и крепко, словно сумасшедшая, цепляюсь за нее и обхватываю рукой его затылок, поднимая колено выше. Пальцы ‒ я чувствую три ‒ танцуют по тонкой полоске шелка, оттягивают ее в сторону.

Один палец проскальзывает внутрь меня. Я стону ему в шею. Тихо, отчаянно. Этот палец ‒ толстый и чудесно шершавый ‒ скользит глубоко внутрь, туда, где влажно и жарко. Погружается в мои соки и размазывает их по пульсирующему клитору. Наслаждение пробивает меня с такой внезапной силой, что я неосознанно кусаю Логана, а он рычит.

‒ Прости, ‒ шепчу я, целуя кожу, где мои зубы оставили отметины. ‒ Я не хотела.

‒ У котенка есть зубки, ‒ бормочет Логан.

‒ Я львица, Логан, ты же так мне говорил?

Он грохочет, смеясь.

‒ Я так сказал? ‒ Его палец вновь входит в меня, и я вздыхаю. ‒ Можешь помолчать?

‒ Я могу попытаться, ‒ шепчу я. ‒ Но я могу снова тебя укусить.

‒ Я не против. Буду кусать тебя в ответ.

Он прижимает зубы к нежной коже шеи и прикусывает изящно и нежно.

‒ Это даже не назвать укусом, ‒ говорю я.

‒ Конечно, нет. Я бы никогда не сделал ничего, что бы причинило тебе боль.

А затем он вытаскивает палец и снова водит им по клитору, и я не могу не стонать, упираясь лбом ему в шею. Снова палец проскальзывает внутрь, выходит, трется об меня. Снова, и снова, и снова, пока меня не пронзает желание чего-то большего, более тесного контакта.

‒ Логан, ‒ хныкаю я, ‒ пожалуйста...

‒ Знаю, детка. Скоро.

Уже два пальца, и я тяжело дышу ему в горло, сжимая его волосы, голову, плечи.

Мои бедра двигаются, требуя большего.

Хотя он обещает «скоро», это «скоро» не наступает. Он оттягивает момент. Исследует меня, переплетает пальцы, вводит их, исследует мои глубины. Вытащив, исследует чувствительность моего клитора, пропускает его между пальцев, потирает его, теребит им, прижимается к нему, касается, и касается, и касается меня, но не достаточно, чтобы я почувствовала разрядку.

Чем больше он меня касается, тем больше я напрягаюсь. Я непрерывно стону, глуша звук в его одежде. В какой-то миг беспорядочное покачивание моих бедер становится не таким ярым, и боже, наконец, он входит в меня тремя пальцами, и я принимаю их, двигаюсь на них.

Безудержно, я хочу кончить от его руки.

‒ О боже, Логан...

Я стону, и звучит это довольно громко.

‒ Тсс, детка. Тише. Кусайся, если нужно.

Мои зубы находят мышцу на его плече и вгрызаются в нее, я чувствую солоноватую плоть и провожу по ней языком, чувствую его, чувствую его кожу и мышцы, которых я касаюсь губами, что приводит меня в неистовство. Все мое тело трясется внутри, прижимаясь к его пальцам, от чего бушующее цунами оргазма внутри меня подходит к самой грани.

Я хныкаю, впиваясь зубами в Логана, я жестко и быстро насаживаюсь на его пальцы, которыми он входит в меня.

А затем, когда я чуть не теряю контроль, он покидает мое тело и трет пальцами по клитору, и я неосознанно выгибаю спину, подавляя крик, с силой сжимая зубы до боли. Рот Логана находит мой, его язык раздвигает мои губы, и он поглощает мои крики, когда я кончаю. Я чувствую жар, все мое естество пронзает молнией, что проходит через все тело, пальцы на ногах скручивает, живот напрягается, вызывая дрожь внутри, а я могу лишь яро насаживаться на его пальцы, крича ему в губы, безуспешно пытаясь успокоиться.

‒ Боже, Изабель, детка, ты кончаешь так красиво, ‒ бормочет Логан. ‒ Не могу дождаться, когда увижу тебя такой голышом подо мной, не могу дождаться, когда ты будешь кричать вслух.

Его голос подстегивает меня, и я не знаю, кончаю я снова или это вторая волна первого оргазма, но я снова завожусь, а его пальцы двигаются быстрее, чем я ожидала, порхая на клиторе.

Наконец, я вижу звезды, оргазм уходит, и я уже уставшая и выжатая, произношу, задыхаясь:

‒ Логан, боже мой, Логан.

Сама фраза звучит двусмысленно. С одной стороны, Логан может быть богом для меня, может быть, он перевернул весь мой мир и веру, или, может быть, это просто было сказано на эмоциях.

Я полностью одета, и он тоже, а я только что кончила еще раз и еще сильнее, я даже не думала, что такое возможно.

Логан хватает меня под коленки, крепко тянет их к своему телу, придвигая меня ближе, а затем приподнимается вверх и наклоняется вперед, так что я падаю на спину. Его глаза горят, сверкают неистово и дико. Грудь вздымается, как будто его самоконтроль держится на волоске. Он опускается на меня, его волосы выскальзывают из хвостика, светлые кудри волнами падают ему на плечо. Он опускается ниже и целует меня. Глубокий и долгий поцелуй, после которого я хватаю ртом воздух и становлюсь уверенной в его намерениях.

Отклонившись, по-прежнему стоя на коленях, он поднимает пальцы ко рту. Я могу лишь наблюдать с восхищением и одновременно смятением, сходить с ума от жгучего желания, когда он вбирает указательный палец, который только что был внутри меня, в рот и слизывает с него мои соки. Он проделывает то же самое со всеми пальцами, что были внутри меня, не отрывая от меня взгляд.

‒ В самом деле, Логан?

Он ухмыляется.

‒ Правда, Изабель. Ты потрясающе вкусная. Я не могу дождаться, когда смогу опробовать тебя всю.

Я неуверенно выдыхаю.

‒ И какая я на вкус? ‒ Я слышу свой вопрос, именно его я так долго хотела задать, но никогда не решалась.

В предыдущие встречи разговоры и вопросы вообще были... не рекомендованы. Мой голос был слышен лишь тогда, когда мне приказывали что-то произнести.

Логан не отвечает. По крайней мере, ничего не произносит. Он отодвигает мои трусики в сторону и вводит в меня палец, скользя по влаге, после чего подносит палец ко рту. Я чую резкий запах мускуса, довольно стойкий. Затем его палец скользит мне в рот, и я отчетливо ощущаю свой вкус. Я не чувствую вкус его кожи, лишь свои собственные соки.

‒ Вот какая ты вкусная, ‒ говорит он, затем поднимается на ноги. Его руки хватают мои, и он поднимает меня. ‒ Пора идти.

‒ Куда мы идем? ‒ спрашиваю я, хотя и так знаю ответ.

‒ Ко мне.

Я не могу не опустить взгляд на его джинсы, которые ощутимо натягиваются спереди. Я двигаюсь к нему, обхватываю его шею и опускаю ладонь по его груди к поясу джинс.

‒ Давай сначала я тебе помогу.

Он хватает меня за талию, нежно и одновременно настойчиво, и убирает мою руку.

‒ Я так не думаю, Изабель.

Он отталкивает меня так резко, что я опираюсь о его грудь.

‒ Я лишь хочу, чтобы тебе было хорошо. Я мог, и даже чуть не кончил, просто глядя на тебя. Когда я заполучу тебя обнаженную в свою постель, ты будешь моей, поверь.

‒ А тебе не больно? Быть в напряжении?

Он пожимает плечами.

‒ Немного. Пройдет. Мне все ни по чем.

‒ Я хочу, чтобы тебе тоже было хорошо, Логан.

Его губы касаются моего горла, под подбородком, уголка моего рта.

‒ И будет.

Он касается губами мочки моего уха и шепчет:

‒ Я так сильно хочу тебя, Изабель, так сильно, до боли. Но еще я ценю нашу личную жизнь настолько, что подожду, пока мы останемся наедине у меня дома, чтобы зайти еще дальше. Если ты коснешься меня, последние остатки контроля могут испариться.

Я расстроена, потому что моя потребность в нем выходит из-под контроля. Я хочу его тело, я хочу коснуться его члена, вкусить его, почувствовать. Я хочу его больше, чем чего-либо в своей жизни. Нет ничего важнее него.

Ничего важнее нас.

Дело в нас. Не только в нем, не только во мне, в нас обоих как едином существе, и сам факт этого пьянит.

Он берет меня за руку, наши пальцы переплетаются. Он выводит меня из конференц-зала. Уже ночь, но я не знаю, сколько времени. Свет приглушен, так что по большей части офис освещается экраном телевизора. Большинство людей еще здесь, хотя все, кроме троих, спят на диванах или калачиком на креслах. Трое не спящих оглядываются на нас, когда мы выходим рука об руку, и все трое четко держат непроницаемые лица и слегка внимательнее начинают вчитываться в документы перед собой.

Я жмусь к Логану.

‒ Кажется, нас слышали, ‒ шепчу я.

Он усмехается и сжимает мне руку.

‒ Вообще-то, сладкая, я думаю, слышали тебя.

Я зарделась.

‒ Прости, Логан. Я старалась быть тише.

‒ Не волнуйся, ‒ говорит он, когда мы выходим из здания, и он ведет меня вниз по Сорок пятой к своей машине. ‒ Они достаточно взрослые для этого, или найдут другую работу.

‒ Я не хочу стоить кому-то работы, ‒ произношу я. ‒ Я сама виновата.

‒ Это моя компания и мой конференц-зал. А еще я почти уверен, что слышал тут вчера Бет и Исаака. Либо так, либо они смотрели порно вместо работы.

‒ Ты позволяешь работникам заниматься сексом и смотреть порно на работе?

‒ Черта с два.

Его внедорожник, большая серебряная махина, в которой я однажды была, припаркована в полуквартале отсюда. Это Mercedes-Benz G63 AMG, отмечаю я. Интересно, сколько он стоит ‒ много, полагаю.

‒ Компьютеры и прочая техника, предоставленная компанией, только для работы, и я тщательно слежу за этим. Порно ‒ поставщик вирусов, во-первых, и я не про ЗППП. Что до секса, то пока это тайно и не влияет на рабочий процесс, мне нафиг не уперлось, что они делают и где.

‒ Ты хороший босс, ‒ говорю я, прислоняясь к нему.

‒ Я пытаюсь. В принципе, я помню, какое дерьмо происходило в армии, и делаю с точностью наоборот. – Он смеется, хотя я не совсем поняла шутку. – Это лишь частично правда. В армии я узнал массу полезных навыков, включая, как управлять сплоченной группой людей. Ты даешь им небольшое количество строгих правил, которые нельзя нарушить, а все остальное предоставляешь им. Рабочую обстановку, которую я создал, можно использовать на маленьком пространстве и с небольшим количеством людей, и получить безумно большой объем работы. Я плачу им дохрена денег, сохраняю спокойное и расслабленное настроение, позволяю работать, когда они хотят и в своем собственном темпе, сидя, стоя, лежа, навеселе, неважно, до тех пор, пока высокое качество их работы не изменяется.

‒ Их это, должно быть, вполне устраивает.

‒ Надеюсь, ‒ говорит он, проверяя встречное движение и выходя на проезжую часть. ‒ В этом-то и дело. Я хочу, чтобы они хотели приходить на работу. Я требую долгие сумасшедшие часы, которые обычно влекут за собой сон в офисе во время шестидесятичасовых марафонских сессий, подобных этой, но я плачу тройные сверхурочные и огромные бонусы в конце таких проектов. То, что ты видела, ‒ это вся моя компания, ее суть. У меня есть пара других филиалов в городе, в Лос-Анджелесе и Лондоне, но они полностью самодостаточны и не требуют от меня никакого участия. Развиваются они ‒ развивается и мой бизнес. Все дочерние компании, все филиалы и дополнительные офисы, они управляют всем этим.

‒ Они работают без передышки.

Я даже не пытаюсь следить за поворотами, которые делает Логан по пути домой. Просто наслаждаюсь фактом, что когда он поворачивает, он берет меня за руку и переплетает наши пальцы.

Его рука так естественно лежит в моей, и от этого мое сердце громко стучит.

‒ Ну, да. Шестьдесят часов в неделю ‒ стандартная ставка, чаще бывает восемьдесят или больше. А когда у нас большой проект, вроде этого слияния, мы обычно живем в офисе до завершения, но после берем несколько выходных. Точнее, я даю им несколько дней.

‒ У тебя не бывает выходных?

Он пожимает плечами.

‒ Вообще-то нет. Я не то чтобы трудоголик, но мне нравится моя работа, так что я много работаю. Чаще всего в воскресенье я остаюсь дома.

‒ Как ты развлекаешься?

Он смотрит на меня.

‒ Тренируюсь, Крав-мага, бегаю, смотрю кино.

‒ А подружки нет?

Пожимает плечами, снова смотрит на дорогу.

‒ Нет. Была, какое-то время, но ничего серьезного. Когда она прояснила, что ей нужно либо серьезные отношения, либо двигаться дальше, мы расстались. Полюбовно и честно. Я не хотел привязывать ее к себе или лгать о том, что не хочу чего-то супер серьезного.

‒ Почему ты не хочешь серьезных отношений? ‒ спрашиваю я.

Мы на его улице, я ее знаю. Это длинный, тихий, трехполосный проспект таунхаусов ‒ прекрасных, дорогих и безмятежных, ‒ отделенный маленький мир вдали от суеты центра Манхэттена.

Он вздыхает.

‒ Просто не хотел. Она была отличной девушкой: милой, умной, красивой, с ней было легко проводить время. Но для меня в этом не было ничего долгосрочного. Я не знаю. Понимаешь, у меня нет никакой эмоциональной привязанности. Я просто не хочу связывать себя долгосрочными отношениями, пока действительно не буду уверен в этом. Это нечестно по отношению ко мне, к ней и понятию «мы». Долгосрочные отношения ценны, когда оба человека в них вкладываются. Оба должны быть увлечены, иначе это не сработает. Какое-то время у меня были отношения, сразу как меня выписали из больницы, и я посвятил им всего себя, правильно? Будто растворился в ней. Она трахалась за моей спиной, и, полагаю, я выглядел жалко. Слишком нуждался в ней. Она этого не чувствовала. Через полтора года она порвала со мной благодаря супер-крутой причине: переспала с моим деловым партнером по перепродаже домов и рассказывала мне об этом. Мне еще было хреново из-за того, как получил ранение, знаешь, чувство вины, замешательство и все такое. Я не собираюсь говорить про ПСТР, потому что это не так. Я знаю парней, которые страдают им, и это некрасиво. Я был полным идиотом. Настоящий клинический ПСТР – страшный пиздец.

‒ А теперь?

‒ Теперь я в порядке. Ты никогда полностью не избавишься от кошмаров и случайных воспоминаний, но этого и следует ожидать, видя и делая то дерьмо, которое мы сделали там.

Он ставит большой внедорожник на парковочное место за дверью, выходит и поворачивается, чтобы открыть дверцу для меня.

‒ Когда я сказал, что не имел никаких эмоциональных привязанностей, то немного соврал. Я был привязан, в некотором роде, из-за того, как Линна все закончила. Мне не легко доверять кому-то. Но не это было причиной, почему я не хотел ничего долгосрочного с Билли. С доверием к ней было все в порядке, я просто не чувствовал себя достаточно сильным, чтобы двигаться вместе или строить планы, и, полагаю, именно этого она хотела. Я был не против просто встречаться, веселиться, проводить ночь то тут, то там.

Он открывает переднюю дверь дома, отключает сигнализацию и закрывает дверь за нами. В этот момент его собака Коко ‒ массивный лабрадор шоколадного цвета ‒ сходит с ума, лая как заводная.

‒ Сейчас я выпущу Коко, ладно? Готова?

Я киваю и делаю вдох, усмехаясь в ожидании.

‒ Кажется, более готовой я не буду.

Он идет по короткому коридору и открывает дверь спальни. Звук когтей, царапающих древесину, сопровождается громким эхом ласкового восторженного лая, а затем, наконец, на меня несется коричневое пятно размером с медведя. Однако я готова к удару, и лапки Коко размером с блюдце приземляются на мои плечи, ее язык врезается в меня, зарывается мне в нос и пытается добраться до моего языка. Я прикрываю лицо, чтобы избежать ее облизываний, но она следует за мной, наклоняясь, чтобы лизать, лизать и лизать, пока, наконец, мне не приходится оттолкнуть ее. Она вскакивает и фактически обнимает меня, ее лапы скользят по моему плечу, нос увлажняет мое ухо. Я не могу удержаться от смеха и радости от такого бурного приема.

Радость привязанности счастливой собаки ‒ как бальзам на измученную душу, решаю я.

Логан хлопает себя по бедру.

‒ Коко! Хочешь на улицу?

Это привлекает внимание собаки, и она один раз коротко и резко лает и перебегает через дом к задней двери. Он выпускает ее, смотрит, как собака занимается своими делами, а затем позволяет ей вернуться. Она ложится на пол посреди кухни возле плиты, наблюдая за нами своими большими карими глазами.

Логан смотрит на меня.

‒ Хочешь есть? У меня осталось немного шаурмы и половина пиццы.

Он открывает ящик островка в центре кухни, и достает стопку различных меню на вынос.

‒ Или можно заказать еду. Как хочешь.

‒ Что такое шаурма? ‒ спрашиваю я.

‒ Еда среднего востока. Чесночный соус, курица, рис. Потрясающе.

Не хочу признавать, что мое питание всегда было немного... ограниченным.

‒ Оба вкусные.

В основном потому, что я никогда их не пробовала, и не хочу, чтобы Логан уходил из своего дома так скоро.

Он дергает бровью.

‒ Давай я разогрею и то, и другое, ты сможешь попробовать оба и выбрать. Я возьму то, что тебе не понравится.

Он роется в холодильнике и появляется с пластиковым контейнером и большой белой квадратной картонной коробкой. Сбрасывая содержимое контейнера на бумажную тарелку, он кладет ее в микроволновую печь, разогревает и переносит содержимое большой коробки на другую тарелку. Когда шаурма нагревается, запах начинает проникать на кухню, и мой желудок урчит. Я не помню, когда в последний раз ела, и вдруг проголодалась. Микроволновка подает звуковой сигнал, и он подносит тарелку ко мне через остров, кладя на нее вилку.

‒ Попробуй, ‒ говорит он и ставит разогреваться пиццу.

Шаурма, наверно, самое восхитительное блюдо, что я когда-либо пробовала. Пряное, ароматное, острое, чесночное. Я издаю стон при первом же куске, затем при втором. Потом и при третьем.

‒ Так, тебе нравится шаурма, ‒ говорит Логан, ухмыляясь.

Он вытягивает кусочек пиццы с тарелки и аккуратно передает мне так, что кусочек расплавленного сыра протягивается между нами.

Пицца тоже вкусная.

‒ Кажется, я не могу выбрать, ‒ признаюсь я. ‒ Они оба вкусные.

Под нависающей частью острова стоит табуретка, я вытаскиваю ее и сажусь. Логан садится рядом со мной и ставит две запотевшие зеленые стеклянные бутылки с белыми этикетками сверху.

‒ Значит, съедим на двоих, ‒ говорит он и крадет вилку из моих рук, чтобы отломить кусочек шаурмы. Я смотрю, как он ест, потому что даже за едой он великолепен.

‒ Что в бутылках? ‒ спрашиваю я, желая попробовать еще что-нибудь новенькое.

‒ Пиво. «Стелла Артуа», если точнее. Попробуй.

Он передает мне одну бутылку, и я осторожно делаю первый глоток.

Поначалу меня не впечатлило. Оно горькое и немного кислое. Но есть послевкусие, которое приятно раздражает мои вкусовые рецепторы, и я делаю второй более длинный глоток, который дается легче. Прежде чем я это осознаю, выпиваю почти половину бутылки, и моя голова немного кружится и становится неясной.

Логан смеется.

‒ Вау, ладно. Полагаю, тебе понравилась «Стелла». Но с другой стороны, как она может не понравиться. ‒ Он тянется за пиццей. ‒ Попробуй пиццу и запей пивом. Ты больше никогда не взглянешь на кулинарное искусство в том же свете, обещаю.

‒ Я уже изменила свое мнение, ‒ говорю я. ‒ Я всегда была за органическую еду, супер здоровое питание.

‒ Веган?

‒ Что это?

‒ Без мяса, без животных продуктов любого вида. Вроде яиц, молока, сыра, если его произвели из молока, веганы не едят ничего этого.

‒ Почему? ‒ спрашиваю я. ‒ Это же странно.

‒ В протест жестокости над животными. Не знаю. Они считают, это хорошо для них, но мне нравится мясо.

‒ Мне тоже. Так что нет, я ем мясо, только обычно лосося, куриц и индейку, вместе с салатом и фруктами. По большей части, вегетарианское, наверно. Немного красного мяса.

‒ Тогда я был бы поосторожней с пиццей. Если твое тело привыкло к чистой пище, жирная пицца может тяжело ощущаться в желудке.

Так странно. Неестественно. Сюрреалистично. Просто сидеть на кухне у Логана, пить пиво и есть обычную еду.

У меня есть нормальное имя.

Я больше не Мадам Икс.

И больше не с Калебом.

Когда я думаю о Калебе, мое сердце щемит, и я отгоняю все мысли прочь. Я туда не пойду, не сейчас.

‒ Что случилось, Изабель? С Калебом. Что заставило тебя уйти, наконец? – небрежно спрашивает Логан, не глядя на меня и кушая шаурму.

Я вздыхаю.

‒ Он... мы...

Логан прерывает меня прежде, чем я успеваю заговорить.

‒ Я не хочу давить и буду уважать твои секреты, если ты не хочешь говорить об этом. Но выглядит так, словно это выбило тебя из колеи.

Я приканчиваю кусок пиццы и запиваю его глотком пива. И Логан прав, я не думаю, что когда-нибудь смогу снова съесть свой обычный обед, не думая об этой еде. Невзыскательной, в высшей степени нездоровой, но такой вкусной. Я кусаю шаурму, пытаясь сформулировать, что сказать.

‒ Он привел меня обратно в свой дом. Пентхаус? Это весь верхний этаж здания. Во всяком случае, он привел меня туда, и сначала было... хорошо. Но не нормально. Он поцеловал меня, чего обычно не делает. Это было немного странно. А потом... ‒ Я снова вздыхаю, закрывая глаза. Просто скажи это. Преврати это в слова. ‒ А потом он толкнул меня на колени. Засунул... себя в мой рот. ‒ Так тяжело сказать это вслух. Почему? Ощущение, что после произнесения все окажется более реальным. Более, чем реальным. ‒ В самом конце он кончил мне... мне на лицо. И затем вытер своим галстуком, поцеловал меня, словно ничего не произошло и просто... ушел.

‒ Это насилие, Изабель.

Я трясу головой.

‒ Это не так. Не совсем. ‒ Я дрожу. ‒ А с другой стороны, так и было. Я не знаю. Все так запутанно с ним. Он влезает мне в голову и как-то делает все мысли какими-то... не имеющими смысла. Не... принадлежащими мне. Я не знаю. Он все, что я когда-либо знала с того момента, как впервые проснулась. Это всегда был он.

‒ Так прежде, в моем конференц-зале...

‒ Я хотела этого, Логан. Пожалуйста, поверь мне. Я очень сильно этого хотела. Обожала каждую секунду. То, как ты меня касался, целовал, я никогда не знала раньше, и это сводит с ума.

Я поворачиваюсь на стуле так, что встаю перед ним, беру его за колени, когда он поворачивается ко мне.

Он смотрит на меня с осторожностью, его голубые-голубые глаза глядят прямо в душу.

‒ Никогда не ври мне, не говори мне то, что, по-твоему, я хочу услышать. Хорошо? Пожалуйста. Я скорее услышу неприятную правду, чем легкую ложь.

‒ Я обещаю всегда быть честным с тобой.

Каким-то образом у нас закончилась еда и оба пива, и Логан неожиданно бьет по столу.

– Время кино.

‒ Что?

Я сбита с толку внезапной сменой темы.

‒ Я пообещал тебе, что как отвезу домой, накормлю пивом и пиццей и мы устроим марафон просмотров фильмов. ‒ Он подтолкнул пустую бутылку. ‒ У нас было пиво и пицца, поэтому сейчас время для кино.

‒ Хорошо. ‒ Я не знаю, как сказать, как бы сильно я не хотела смотреть с ним фильмы, еще больше я хочу закончить то, что мы начали в конференц-зале.

Он берет меня за руку и ведет в свою спальню, которую я еще не видела. Она простая, но красивая и уютная, как и все остальное в доме. Приглушенная зеленая краска на стенах, на полу толстый и темный ковер, выступающие потолочные балки, широкая и высокая кровать из темного дерева, а на стене напротив телевизор с плоским экраном.

Он указывает на кровать.

‒ Единственное место, где можно смотреть телек, так что располагайся.

Я расправляю платье на бедрах ладонями, нервным движением.

‒ Хорошо.

Кровать высокая, а мое платье не предназначено для подъемов. Во всяком случае, не изящно и скромно. Я пытаюсь проскользнуть на кровать сзади, прижимая колени друг к другу. Я не знаю, почему пытаюсь быть скромной, учитывая, чем мы недавно занимались и где были его пальцы, но мне кажется это нужно. У меня не получается, в итоге прижимаюсь спиной к краю матраца и извиваюсь. Я пытаюсь зацепиться ногой об край, но без взглядов Логана не обходится. Особенно на каблуках.

Он смеется, и я не могу удержаться: тоже смеюсь, потому что мои попытки забраться на кровать были весьма смешными.

‒ Изабель, милая. У тебя шикарное платье, не пойми меня не правильно. Но... Не хочешь одеть что-то другое? Например, мою рубашку?

‒ Но ведь твоя рубашка будет мне очень велика? ‒ спрашиваю я.

Он кивает.

‒ Это точно. Будет как ночная рубашка.

‒ Конечно. Я попробую.

Стараюсь, чтобы голос звучал обыденно, но от мысли о том, чтобы надеть одну из рубашек Логана, в животе завязываются узлы.

Он открывает ящик комода под телевизором, достает аккуратно сложенную черную футболку.

‒ Это одна из моих любимых футболок. Она у меня со средней школы. Она действительно мягкая и удобная, и... да, ‒ он отворачивается, ‒ я дам тебе секунду, чтоб переодеться.

Я снимаю туфли, и мои ноги сразу благодарят меня. Логан в дверях спальни, трет затылок, и я понимаю, что предоставляя мне секунду на переодевание, он хотел, чтоб я уединилась.

‒ Ты... эм... ‒ я делаю паузу, чтобы успокоить нервы. ‒ Тебе не нужно уходить, Логан.

Он остановился и положил руку на дверную ручку.

‒ Я не делаю никаких предположений, Изабель. Всему свое время, хорошо?

‒ Ты уже видел меня голой, Логан.

‒ Это не значит, что я буду полагать, будто ты не против, чтобы я наблюдал, как ты переодеваешься. Это личное.

‒ Так же как и то, чем мы занимались в комнате для совещаний.

На его лице появляется улыбка.

‒ Верно. ‒ Он прислоняется спиной к двери спальни. ‒ Я останусь, если ты этого хочешь.

‒ Я не против, ‒ говорю я, протягивая руку за спину, чтоб расстегнуть молнию. ‒ На самом деле, я не хочу, чтоб ты уходил.

У меня не получается без гримасы расстегнуть молнию. Логан тремя длинными шагами пересекает комнату и становится позади меня.

‒ Позволь мне.

Его пальцы касаются задней части моей шеи, перекидывают мои волосы через плечо, и я чувствую, как давление платья ослабевает, пока он тянет вниз молнию.

Я жду большего, но чувствую, как он отходит.

‒ Туда.

Я поворачиваюсь к нему лицом. Его глаза исследуют меня, и я не могу ошибиться: он хочет меня, я вижу.

‒ Логан, ‒ начинаю я, не уверенная, что хочу сказать.

Я решила, мне нечего сказать. Я продолжаю смотреть на него, пожимаю плечами, позволяя одежде съехать до моих согнутых и прижавшихся к животу рук. Я нервничаю, но не позволю этому помешать. Я трогаю свои бедра, и платье ложится вокруг моих ног.

Глаза Логана пожирают мое тело, и он яростно дышит.

‒ Ты так прекрасна, Изабель.

‒ Я даже не обнажена, ‒ говорю я, чувствуя дискомфорт от комплиментов.

‒ Ты не должна раздеваться, чтобы быть красивой, ты знаешь это. ‒ Он делает шаг ко мне и его пальцы прикасаются к моей талии. ‒ Ты такая сексуальная в нижнем белье.

У меня загораются щеки, и, не выдерживая зрительного контакта, я наклоняю голову.

‒ Спасибо. ‒ Это все, что я могу выдавить из себя.

Я обхватываю пальцами его запястье, чтобы он не смог убежать. Он не пытается, просто прижимает ладонь к моему позвоночнику прямо в центре моей спины. Я замечаю, что он не касается меня в сексуальном плане. Избегает любых эрогенных зон. Ради меня или себя?

Следующий шаг, кроме как броситься на него, это закончить раздевание. Я поглощаю свой страх. Я знаю, что он не отвергает меня, что он проявляет уважение и дает мне время, которое мне необходимо, учитывая то, что произошло не так давно. Но все, о чем я могу думать, это его поцелуй, его рот на моем; все, чего я хочу, это его прикосновение, чтобы снова кончить для него. Чувствовать его. Чтобы заставить его кончить. Я хочу знать, как он выглядит, когда теряет контроль.

Я тянусь руками за спину и расстегиваю первую застежку, вторую и третью. Я не даю себе времени, чтоб подумать и вытаскиваю руки из лямок и бросаю бюстгальтер на пол. Его переливающиеся глаза цвета индиго опускаются с моего лица на грудь и под его пристальным взглядом мои соски затвердели. Затвердели до боли. Мое сердцебиение в груди ощущается как стук на барабане, ничего не слышу, только свой пульс в ушах. Цепляю большими пальцами эластичный пояс своих трусиков и опускаю их по бедрам вниз. Мне тяжело дышать. Я могу смотреть только на пол, никуда больше.

Шелковое белье падает к ногам, и я стою перед ним обнаженная.

Однажды я предстала нагой перед Логаном, но это было случайностью. Вроде того. Что бы это ни было, это отличается от намеренного, целенаправленного снятия всей моей одежды, чтобы Логан мог посмотреть на мое обнаженное тело. Это официальное заявление.

‒ Твою мать... Изабель... ты просто умопомрачительно сексуальна, у меня аж дух захватывает, когда я смотрю на тебя. ‒ Он шепотом произносит это, со всей нежностью.

Я призываю каждую унцию храбрости, которая у меня есть. Я тянусь к нему. Мой указательный палец цепляется за его поясную петлю, и я притягиваю его ближе. Его глаза сужаются, ноздри раздуваются, а яблоко Адама подпрыгивает. Я чувствую нужду, такую яркую, яростную, неоспоримую потребность. Я горю от желания. Кончики моей груди касаются его груди, и я царапаю его ногтями сверху вниз между нами, ловя подол его футболки и поднимая его. Его руки поднимаются, и я осторожно снимаю рубашку, отбрасывая ее в сторону. Вид Логана без рубашки захватывает дух. Глядя на него, я не могу дышать.

Мои руки двигаются сами по себе. Они находят петли и пуговицы его джинсов, освобождают кнопку. Он неподвижен, смотрит на меня, тяжело дышит. Мои пальцы сжимают язычок его молнии и опускают ее, и теперь его выпуклость выпадает из отверстия. Мое горло перехватывает. Дыхание останавливается.

Он подмигивает мне и не двигается.

Я тяну джинсовую ткань вниз, и Логан выходит из штанов. У него серое нижнее белье из плотного, эластичного хлопка, обтягивающее его тело. Я не могу отвести взгляда от его паха. Я смотрю на выпуклый и толстый контур его члена. Он тяжело дышит и хмурится, когда я последний раз протягиваю к нему руку, подсовываю указательный и средний пальцы обеих рук между резинкой и его телом, двигая их по его телу так, что кончиком пальца касаюсь его эрекции. Он вздрагивает от этого контакта и втягивает живот. Я тяну вниз, освобождая его ствол от ткани. Он приподнимает каждую ногу, и вот передо мной обнаженный Логан.

Мы оба обнажены.

Я чувствую головокружение и ужас.

Я должна прикоснуться к нему. Мои ладони двигаются по его груди, бокам, спускаясь ниже и сжимая его ягодицы. Тяну его ближе. Он вдыхает, ладони на моих бедрах и его губы прикасаются к моему плечу.

‒ Логан, ‒ выдыхаю я.

Я умоляю, и он это знает.

Его рот опускается к моей ключице, он наклоняется, целуя изгиб моей правой груди. Сильные пальцы поднимаются от моего бедра, обхватывают грудь снизу и тянут ее ко рту. Его прикосновение нежное, а рот теплый и влажный. Я стону от чувств, когда мой сосок оказывается у него во рту, как он скользит по нему языком, пробуждая желание внутри меня. Разжигая пламя.

Как только я хочу прикоснуться к его эрекции, он отходит. Его глаза блестят.

‒ Ложись на кровать, Изабель. ‒ Как всегда у него мягкий и теплый голос, только сейчас с нотами настойчивости.

Я отхожу. Попой врезаюсь в матрац и поднимаюсь на него. Ложусь на спину. Поворачиваюсь так, что моя голова на подушке. Тяжело дышу. Моя грудь поднимается и опускается, покачиваясь из-за каждого моего вздоха. У меня болят соски. У меня бьется сердце. Я мокрая. Я не хочу, но позирую для Логана. Одна рука держится за густые черные волосы. Одна нога стоит коленом вверх, бедра сведены прикрывая от его взгляда интимное место, а другая рука закрывает мою грудь.

Он голый, напряженный, стоит и смотрит на меня, я на него.

Он великолепен.

Татуировки, разные изображения, покрывают его руку от плеча до локтя. Его волосы распущены, вьются на концах, свисают с его плеч. Его тело ‒ тело воина: худощавое, твердое как алмаз, острое как лезвие, каждая мышца выделяется, как будто ее вырезали из мрамора. Его мужское достоинство... я кусаю губу, когда смотрю на него. Длиннее, чем положено, толще, чем я ожидала, слегка изогнут кнутри. Хочу прикоснуться к нему, обхватить его пальцами и взять в рот, почувствовать его вкус. Хочу направить его в себя, чувствовать, как он входит.

Я хочу его. Хочу его.

Я распахиваю колени, и он издает рык.

Забирается на кровать. Его колени по обе стороны моих бедер, одна рука упирается в матрас у моего лица, а вторая блуждает у меня в волосах. Губы касаются моих, дразня.

Он не целует, дразнит.

Кончиком языка он касается моей нижней губы в том месте, где я прикусываю ее сейчас.

Я помню, как он поднес стакан виски к моим губам, стакан, которого касались его губы. Помню вкус жидкости на своем языке, то, как она обжигала мое горло и то, как я хотела ощутить вкус его губ.

Его пальцы путаются у меня в волосах, он обхватывает мой затылок, закидывая мою голову, и впивается в мои губы поцелуем. Он целует меня, и целует, и это продолжается целую вечность.

Это продолжается до тех пор, пока мы оба не теряем способность дышать, пока его язык не исследует каждый уголок моего рта, пока не коснется обеих моих губ, языка, пока я не дернусь от него, чтобы ухватить воздух.

Отодвинувшись, он скользит ладонями по моим плечам, касается вершин моей груди. Обхватывает их руками. Касается большими пальцами моих сосков. А потом наклоняется и целует кожу между моих грудей.

‒ Ты заслуживаешь того, чтобы пред тобою преклонялись, Изабель, ‒ произносит он. ‒ Заслуживаешь, чтобы тебе говорили, насколько ты совершенна.

ГЛАВА 9

Я должна сдержать неожиданно нахлынувшие эмоции: удивление, смущение, потребность, нежность, вожделение.

Я обретаю голос, и мои слова удивляют меня.

‒ Тогда поклоняйся мне, Логан. Покажи мне.

Он облизывает мой сосок и погружает средний палец в мою киску.

‒ Я сделаю это, ‒ вращение, поступательное движение пальцем, и я не могу остановить свой стон. ‒ Покричи для меня, Изабель. Я хочу услышать каждый исходящий от тебя звук.

С губами на моем соске, одной рукой между моих бедер, он накрывает другой рукой мою грудь. Посасывает, кружит языком вокруг соска. А потом останавливается. Его палец выскальзывает из моей киски и размазывает мое естество по клитору. Я стону, охаю и ахаю. Я опять собираюсь кончить. Быстро и сильно.

Он находит определенный ритм, медленные и мягкие прикосновения двух пальцев к моему пульсирующему клитору. Он по очереди целует и посасывает обе мои груди: одну и вторую, одну и вторую. Внутри меня, внизу живота, натягивается спираль. Я извиваюсь. Свернувшись калачиком, поднимаю колени, а он не ускоряет своих ритмичных движений по моей пульсирующей плоти. Я осознаю, что стону. Не останавливаясь. Умирая от желания. Нуждаясь. Чувствуя его прикосновения и желая большего.

‒ Можно тебя попробовать, Изабель? ‒ спрашивает Логан.

‒ Пожалуйста, Логан.

‒ Пожалуйста, что? Скажи мне, дорогая, чего ты хочешь, и я дам это тебе.

‒ Пробуй меня. Заставь кончить. Трогай меня. Разреши прикоснуться к тебе.

Он поцелуями спускается вниз по моему телу. Грудь. Живот. Таз. Бедро. Снова и снова он целует мое тело, ничего не пропуская. Он поднимает мою левую ногу и целует тыльную сторону колена. Я хнычу от теплого и мягкого прикосновения его губ. Потом он щелкает языком и двигается по моему бедру. Я стону. Одно прикосновение его языка к моим половым губам, и я извиваюсь, задыхаюсь. Но пока что он не дает того, что мне нужно. Он переходит на другое мое бедро, спускаясь вниз к моим икрам, пока губы не прикасаются к щиколоткам.

‒ Логан... – задыхаюсь я.

‒ Я знаю, милая. Но я сказал , что ты достойна поклонения. Разреши поклоняться тебе. ‒ И он целует мою стопу.

Теперь он возвращается обратно к моей киске, по верху бедер, прикасаясь губами к эрогенной точке там, где сходятся мои ноги. К внутренней стороне. К холмику моих половых органов. Он кружит языком по самой вершине моего центра, облизывая верхушку, где сходятся половые губы.

‒ О, боже. Логан, да. Пожалуйста. Пожалуйста.

У меня перехватывает дыхание, я задыхаюсь на каждом слове. Молю. Он заставляет меня умолять каждым прикосновением, поцелуем.

Он глубоко входит в меня двумя пальцами. Кружит, выходит и входит. Начинает определенный ритм. Он постукивает языком по клитору, а я начинаю извиваться от его языка и пальцев. Бесстыдно двигаясь от него. Зарываясь пальцами в волосы, тяну их, мои бедра поднимаются.

‒ Ты кончаешь? ‒ бормочет он.

‒ Уже почти.

‒ Насколько близко?

Я только беззвучно хнычу, выгибаюсь на кровати и прижимаюсь к его рту и пальцам. Он накрывает своим ртом мою сущность, засасывает губами мой клитор, бьет по нему языком, пальцами входит-выходит, входит-выходит, а свободной рукой тянется к моему соску и щипает его.

‒ Сейчас, Изабель. Кончай прямо сейчас. Дай мне почувствовать, как ты сжимаешь мои пальцы, детка. Дай ощутить, как ты задыхаешься от сильного оргазма, ‒ его слова стимулируют меня. ‒ Насаживайся на мои пальцы и рот. Прими это от меня.

Я задыхаюсь, и в моих зажмуренных глазах вспыхивают огни. Напряжение в моем животе распадается, и я начинаю громко кричать. Я тужусь и сжимаю его пальцы со всей силы, теряю контроль и с помощью ритма движения его пальцев и рта кончаю так, как никогда раньше.

‒ Да, вот так. Кричи для меня. Кончай для меня, ‒ шепчет он мне напротив моей плоти. ‒ Ты чертовски красивая, Изабель. Сексуальная, чертовски сексуальная.

Я успокаиваюсь, а он стоит на коленях и смотрит на меня. Наблюдает за мной. Я потная, задыхаюсь. Грудь раскачивается от моего дыхания, а он наблюдает за этим.

Меня трясет. Дрожу от силы оргазма.

‒ Я хочу прикоснуться к тебе, Логан. ‒ Я сажусь и тянусь к нему.

Он приближается, становится на колени надо мной. Смотрит вниз на меня. Его эрекция перед моим лицом, а руки на плечах.

‒ Так прикасайся.

Я отрываю взгляд от него и смотрю на разнообразные татуировки на его руках. Портреты кинозвезд, игральные карты, перекрещивающиеся винтовки, надписи в старо-английском стиле, воробьи, пауки, черепа, пистолеты, персонажи, должно быть, из фильмов, маски ‒ все переплелись и растут со ствола дерева, корни которого расходятся вокруг его бицепса и локтевого изгиба.

Я опускаю взгляд ниже и смотрю на его эрекцию.

Я сжимаю ее одной рукой и провожу по мягкой плоти к основанию, а второй рукой обхватываю почти всю его длину, и только головка не помещается, выглядывая. Я провожу языком по кончику. Он стонет и крепче руками сжимает мои плечи. Я двигаю ладонями вверх-вниз. Я убираю одну руку и глажу от конца к основанию, снова и снова, учусь чувствовать его, то, как он заполняет мой кулак, как его кожа скользит и растягивается. Как он стонет до хрипа. Я нежно сжимаю, а он задыхается. У меня нет ничего кроме желания. Жажда. Я хочу его полностью.

Я обхватываю его губами, готовясь полностью взять его. Логан стонет, длинным, непрерывным рычанием.

‒ Нет, Изабель.

‒ Я хочу.

Он отстраняется и садится на пятки.

‒ Разреши мне снова попробовать тебя.

Я качаю головой.

‒ Я хочу тебя, Логан. Я хочу прикасаться к тебе. Хочу сделать тебе приятно. Я хочу этого.

‒ Но то, что произошло...

‒ К тебе не имеет никакого отношения. Не имеет никакого отношения к тому, как сильно я хочу тебя. ‒ Я наклоняюсь и целую его в губы. ‒ Ложись и позволь мне боготворить тебя тоже, Логан.

Он перемещается на спину, закидывая одну руку под голову, а другую протягивает мне.

‒ Изабель, я хочу, чтоб все было для тебя.

‒ Это так. Я хочу именно этого.

Я никуда не тороплюсь. Я начинаю с его острых, высоких скул. Целую сначала одну, потом другую. Целую его рот. По очереди облизываю верхнюю и нижнюю губу. Засасываю его язык своим ртом. Целую его горло, грудь. Провожу по каждому соску своим языком. Обвожу языком вдоль его выемок под грудными мышцами, по кубикам его пресса. Ниже и ниже. К его бедрам. Ладонями глажу от его живота к бедрам. Провожу плавно туда и обратно. Целую там же, где он целовал меня. Доказываю ему, что его тело для меня так же прекрасно, как мое для него. Я запоминаю его. Каков он на вкус. Вид его растянувшегося, стройного, твердого и излучающего страсть тела подо мной сочетается с мужской привлекательностью. Я беру его ствол в руку и начинаю ласкать. С этим я тоже не тороплюсь, наслаждаясь тем, как он ощущается в моей руке, больше чего-либо в своей жизни. Больше, чем нездоровой пищей, свободой и старинными книгами, просто прикасаться и целовать его лучше чем все то, что я раньше знала.

Меня переполняет ощущение радости, признательности и первобытной похоти, которые не могу сдержать. Быстро и внезапно беру его в рот. Я расслабляю горло и беру его очень глубоко, ощущая его вкус на своем языке. Логан стонет и вздрагивает. Я его вытаскиваю и меняю рот на кулак, размазываю слюну по нему. Глажу его. Быстрее и быстрее.

Чувствую его дрожь подо мной, слышу стоны из его груди, разносящиеся по спальне эхом.

Я знаю, он близко. Я чувствую это, пробуя смазку с его конца, когда я лижу, сосу, нежно целую и облизываю всю его длину. Он пульсирует от моих прикосновений, утолщается под моими губами.

‒ Ты очень вкусный, Логан, ‒ слышу я свой голос. ‒ Кончай, позволь ощутить твой вкус на своем языке. Отдай мне все.

Кто это говорит? Я никогда не произносила таких слов. Даже не думала в таком ключе. Но слова так и идут из моего рта и звучат сексуально. Я звучу сексуально. Я кажусь опытной. Женственной. Чувственной.

‒ Из... Изабель, ‒ у него перехватывает дыхание, а голос напрягается. ‒ Боже, что ты делаешь со мной?

‒ Надеюсь, делаю приятно.

‒ Это не просто приятно, Из, это фантастически.

Из. Это уменьшительное? Псевдоним?

‒ Из?

‒ Ты не хочешь, чтобы я тебя так называл?

‒ Нет, хочу. Мне нравится.

‒ Из. Иззи?

‒ Мне нравится Из.

Неожиданно Логан перекатывает нас, и я оказываюсь под ним. Его колени между моих бедер, смотрит на меня, грудная клетка вздымается. Из кончика его члена просачивается жидкость, подтверждая, что он близок к финалу.

‒ Ты сделаешь кое-что для меня?

‒ Все, что угодно.

Именно это я и имею в виду. Я сделаю все, что он скажет. Это безумство, так быстро соглашаться, но я согласна.

‒ Прикоснись к себе.

Конечно, я уже ласкала себя. Когда не могла заснуть по ночам, борясь со своими кошмарами и новыми потребностями, я касалась себя. Но по каким-то причинам я всегда стыжусь этого.

Ласкать себя перед ним? Пока он смотрит? Моя грудь сжимается, по коже бегут мурашки, а сердце колотится. Я дрожу. Моргаю. Сжимаю свои бедра вместе.

‒ Логан, я не знаю... ‒ шепчу я, не в силах посмотреть на него. ‒ Я не знаю, смогу ли.

‒ Я хочу посмотреть, как ты удовлетворяешь себя. Это будет очень сексуально, наблюдать за тобой. ‒ Он садится на свои голени и его твердая и гордая эрекция поднимается еще выше. Она огромная, так и манит мои пальцы, рот. Мою сущность. ‒ Вот так, Из. Смотри на меня.

Он обхватывает свой толстый стержень одной рукой, и его кулак выглядит очень большим, твердым и грубым. Там должна быть моя рука, а не его. Но это очень горячо, наблюдать за ним. Он медленно поглаживает себя одним движением кулака. Показывается головка, а кожа оттягивается к основанию, а потом снова поднимает. Он проводит пальцем по головке и снова кулаком оттягивает кожу.

Ох.

О боже. Его лицо, когда он так делает. Как его глаза сужаются, а челюсть напрягается. Его грудь сильно расширяется и сжимается. Яички висят и раскачиваются под его кулаком.

Почти непроизвольно моя рука тянется через живот прямо между бедер. У меня сводит живот от вида, как он ласкает себя. Внизу пульсирует, покалывает, горит. Мне нужно прикоснуться к себе, хотя бы чтобы расслабиться. Меня поражает вспышка молнии, когда я прикасаюсь к своему клитору тремя пальцами.

Провожу, обвожу, нажимаю.

У меня сбивается дыхание, я смотрю в его глаза, стараюсь максимально раскрыться, широко расставив бедра и подтянув пятки к ягодицам, чтобы он видел. И, боже, да, это эротично и сексуально. Трогать себя и знать, что он смотрит. Делает то же самое. Очень интимный момент. Я не могу перестать смотреть, не могу остановиться. Я близка к кульминации, лавина тепла накрывает, а водоворот напряжения поглощает меня. Наблюдаю, как его кулак начинает двигаться все сильнее, у него грубые, резкие и сильные движения. Я делала бы это мягче и нежнее. Ласкала бы его с благородством и изяществом.

Одной рукой я поглаживаю себя круговыми и ускоряющими движениями между бедер, но я должна прикасаться к нему. Я убираю его руку, и на ее место кладу свою. Я глажу нас обоих, а он смотрит.

Моя рука ‒ движущееся пятно на его толщине, качающееся вверх-вниз, вверх-вниз, увеличивая темп. Он стонет, я хнычу, он подталкивает мою руку, сильнее вдалбливается в мой кулак. Я сжимаю пальцы крепче и чувствую приближение, и это не просто столкновение гор, а нескольких континентов. Я не могу дышать, не могу остановиться. Все, что я вижу, это его лицо, невероятно голубые глаза, мощную грудь, его татуировки и эрекцию в моей руке. Мои пальцы отчаянно кружат.

‒ О, черт, Изабель. Я так близко, ‒ рычит он сквозь стиснутые зубы. ‒ Я люблю наблюдать за твоей рукой на моем члене.

Член. Его член. Новое слово. Конечно, я его слышала, но никогда не произносила.

‒ Я люблю трогать твой член. Не могу дождаться, когда ты кончишь, Логан.

‒ Мне нравится, когда ты грязно говоришь. Я могу кончить даже раньше.

‒ Тебе нравится, когда я говорю подобное?

‒ Черт, да, ‒ кричит он. ‒ Это горячо. Все, что ты делаешь, горячо. Но это? Самое горячее.

Я глажу его сильно и быстро, двигая кулаком по его длине так быстро, насколько могу. Когда он начинает рычать, я вижу, как он сжимает челюсть, а член в моей руке начинает пульсировать, я замедляюсь.

‒ Черт, Изабель, я близко, пожалуйста, не останавливайся.

‒ Обещаю, я не остановлюсь, ‒ шепчу я.

Я хочу это увидеть. Почувствовать. Познать каждый момент его оргазма, испытывая умопомрачительную радость от того, что я дарю ему это. Ничего сейчас не важно, кроме оргазма Логана.

Я чувствую, как он начинается.

Я двигаюсь медленно, мягко, нежно и легко, и это сводит его с ума. Я знаю, что он хочет сильнее и быстрее, но оргазм будет интенсивным, если я сделаю все медленно и плавно. А я хочу продлить. Для себя. То, что я делаю, ‒ эгоистично. Оттягиваю это. Запоминаю.

Так хорошо.

Я так же ласкаю себя и тоже приближаюсь к разрядке, но сквозь цунами экстаза наблюдаю за ним.

Под его верхней губой, на лбу, на груди блестит пот. Он кладет для равновесия свои руки на мои бедра и в поисках большего толкается в мой кулак.

‒ О... О, черт, Изабель, ‒ его голос чувственный, гортанный.

Я притягиваю его ближе, он поднимается, ставит колени по обе стороны моего тела, и сейчас я одновременно могу и пробовать его, и прикасаться к нему. Я беру его в рот, глажу основание, мастурбирую и стону. Он задыхается. Чувствую его напряжение, как его тело напрягается.

‒ Я кончаю, Из... ‒ стонет он.

‒ Ммм… ‒ это все, что я могу сказать. Потому что корчусь от своего предстоящего оргазма. Потому что я увлекаюсь им так, что не могу подобрать слов. И потому что его член наполняет мой рот.

Он двигается, и мне это нравится.

Я пробую его.

Но я хочу видеть.

Я откидываюсь. Он стоит на коленях, держится за спинку кровати, пока я лежу. Я наблюдаю за ним, он открывает глаза и встречается со мной взглядом. Я ублажаю себя и чувствую, как оргазм взрывается во мне, словно горячий нож режет меня на части.

Я дергаюсь и корчусь, кончаю, кончаю, кончаю, стону, хнычу.

И тогда кончает Логан.

Он рычит и из него льется семя. Я наблюдаю, как оно появляется под моими пальцами, течет по моим рукам и брызгает на мою грудь. Он тоже за этим наблюдает и стонет, сильнее толкаясь в мой кулак. Я поднимаюсь, беру его в рот и сосу. Он стонет и матерится, вбиваясь в мой рот.

Тем не менее, он продолжает кончать мне на язык.

Я пробую его семя, дымчатое, густое и соленое. Оно мне нравится.

У него его много, и я хочу видеть, как долго он будет кончать.

Поэтому я выпускаю его из своего рта и глажу по всей его длине, вонзая кулак в основание, двигая со всей силы. Еще одна липкая, горячая струя спермы попадает на мою грудь.

Он так долго кончает, я поднимаю взгляд, наблюдаю, как он толкается, и понимаю, что еще не все.

Ртом хватаю его член, облизываю кожу и сперму, беру его глубоко в рот. Сосу, глажу основание, прикасаюсь к яичкам, трогаю, сосу, глотаю семя, которое попадает на мой язык, и еще больше сосу.

Я разрешаю ему вытащить его, и, когда он падает, из него вытекает последняя капля. Я смотрю ему в глаза, наклоняюсь, вытаскиваю язык и слизываю ее.

‒ Боже, Изабель, ‒ рычит он.

‒ Логан, ты невероятно вкусный.

Я все еще держу его и не хочу отпускать.

Он опускается, чтобы лечь, и я должна отпустить его. Когда мы лежим рядом, наступает дикая и напряженная минута молчания.

Он встает и, ничего не объясняя, уходит. Я слышу шум воды, и он возвращается с мочалкой. Я тянусь к ней, но он качает головой, берет мою руку в свою, аккуратно и нежно вытирает липкую, высохшую сперму с моих пальцев. Потом он убирает губку и нежными движениями протирает меня теплой тканью, уделяя особое внимание моей груди, держа каждую по очереди и убеждаясь, что они обе чистые. Он снова уходит, бросает мочалку в ванну и возвращается к кровати, скользит ко мне под одеяло.

Я по-прежнему там, где и была, лежу рядом с ним на расстоянии нескольких дюймов.

Я не знаю, что будет дальше. Я хочу большего. Я хочу его. Нас. Но я не знаю, чего хочет он и как об этом спросить. И я понятия не имею, что обычно делают люди при таких обстоятельствах.

Он смотрит на меня.

‒ Что ты там делаешь?

Я нахмурилась, озадаченная.

‒ Там это где? Я рядом с тобой.

‒ Именно. Слишком далеко.

Он рукой подхватывает меня, и я подкатываюсь к нему, мое лицо прижимается к его груди. Я лежу с левой стороны от него и слышу биение его сердца: тудум, тудум, тудум, звучит как литавра у меня под ухом. Его рука напрягается, притягивает меня еще ближе. Приподнимает и укладывает таким образом, что одна половина моего тела находится на нем, другая ‒ на кровати. Он бережно держит меня, его мускулистая рука перекинута через мои плечи, вдоль спины, его большая, широкая и грубая ладонь обхватила мою попу. Мое бедро лежит на его. Рука лежит у него на груди.

‒ Лучше, ‒ говорит он.

Я не могу дышать.

Это чересчур. Слишком правильно.

Я этого не заслуживаю. Много счастья, слишком прекрасно, слишком изумительно, очень-очень-очень слишком. Восторг заставляет меня ломать ногти, затрудняет дыхание. Я сейчас расплачусь.

Он обнимает меня.

Просто обнимает.

Я слушаю его сердцебиение и пытаюсь успокоиться, пытаюсь успокоить свое безумное сердце.

И естественно, Логан замечает мое тяжелое состояние.

‒ Изабель, милая. Ты дрожишь как лист. Что случилось?

Я качаю головой.

‒ Я не знаю.

‒ Бззззззз, ‒ говорит он, звуча как звонок. ‒ Неправительный ответ. Попробуй еще раз.

‒ Все это слишком.

‒ Что «это»?

‒ Это, ‒ я хлопаю по его груди. ‒ Мы. Ты обнимаешь меня. Я не знаю, как... это слишком хорошо. Мне это очень нравится. Я очень этого хочу.

‒ Как что-то может быть слишком хорошим?

‒ Просто может. Я не знаю.

Внезапно я начинаю нервничать. Охвачена чем-то настолько интенсивным, я не могу понять его масштаб. И, кажется, близка к слезам, и не могу их остановить, хотя плакать ‒ это последнее, чего я хочу после такого чувственного, сексуального, невероятного опыта.

Но я начинаю шмыгать носом и ненавижу себя за это.

‒ Эй, эй. ‒ Он касается моего подбородка, поднимает лицо и всматривается. ‒ Это хорошие или плохие слезы?

Я пожимаю плечами.

‒ Я не знаю. Не плохие. Все было так замечательно, а теперь это.

‒ Разреши мне обнять тебя. Все хорошо, ‒ он вздыхает. ‒ Можешь поплакать. Все в порядке. Все, что тебе нужно, все хорошо. Просто позволь мне обнять тебя.

‒ Я не знаю как.

‒ Что ты не знаешь, как «что»? ‒ Он касается своими губами моих, не в поцелуе, только напоминании о поцелуе, обещании будущего поцелуя.

‒ Позволить тебе обнимать себя. Это в новинку для меня.

Он точно знает, что я имею в виду, и ему это не нравится. Но он ничего не говорит. Только сильнее прижимает меня к себе, впивается пальцами в мои ягодицы, ласкает их, спускается ниже, сжимает и поглаживает своей рукой одну из ягодиц, как будто он не может держаться подальше от моей задницы.

А потом он протягивает руку к тумбочке возле кровати, открывает ее, достает длинный черный пульт и включает телевизор. Ищет что-то под названием Нетфликс и находит фильм. Тот, о котором мне рассказывал – «А как же Боб?»

Обнаженная, эмоциональная, обнимаемая как никогда раньше, с ощущением его вкуса на языке, его рук на спине, груди напротив моего уха, я смотрю фильм вместе с ним.

Это глупо, смешно, нелепо, банально и замечательно.

Когда фильм заканчивается, он поспешно встает с кровати.

‒ Останься здесь.

Он не объясняет, что делает, поэтому я остаюсь на месте. Он возвращается с четырьмя бутылками пива в одной руке и пакетом картофельных чипсов в другой. Он складывает подушки за нашими спинами, мы садимся рядом, тонкая простынь на наших коленях. Он протягивает мне бутылку пива, кладет между моим и его бедром пачку чипсов и включает еще один фильм.

Под названием «P.S. Я люблю тебя».

Мы пьем наше пиво и едим жирные, вредные и невероятно вкусные чипсы.

И я плачу.

Рыдаю, на самом деле.

Так мило, так грустно, так романтично. Я замираю, отодвигаю пакет чипсов подальше и прижимаюсь ближе к Логану, он снова меня обнимает. В этот раз его рука находит мое бедро, собственнически сжимая его, время от времени поглаживая его ниже или выше, заставляя меня задуматься, не собирается ли он снова дотронуться до меня, проникнет ли он внутрь меня. Я не напряжена, но я хочу.

Я потеряла счет времени, и мне все равно. Я не устала. Снаружи небо темное, мир в тишине.

Хотя, это не правда, мир не в тишине, его просто нет. Существует только этот пузырь ‒ чистый, прекрасный и удивительный, на этой кровати, с этим мужчиной. Наша кожа, его запах на мне, мой на нем. Его вкус у меня во рту, воспоминания о наших поцелуях. Существует только это, и это все, чего я хочу. Я умоляю вселенную разрешить длиться этому вечно.

Он приносит нам еще по пиву и коробку клубники, которую мы едим, держа за зеленые листья и откусывая ягоду.

У меня кружится голова, я немного пьяна и безумно счастлива.

Он включает фильм «Послезавтра» про апокалипсис, и он тоже мне нравится. Он легко смотрится, под него можно расслабиться и ни о чем не думать.

Кроме мужчины, который обнимает меня своими сильными руками.

Я опустилась по кровати немного ниже, теперь моя голова у него на груди. У меня закончилось пиво, и я больше не хочу. Я просто хочу быть здесь, смотреть фильмы с Логаном, обнимать его, и чтобы он обнимал меня. Моя рука у него на бедре. Его пальцы рисуют круги на моей спине, движутся на моем бедре, танцуют на попе, скользят по позвоночнику и опять крадутся вниз.

Я обнаруживаю, что глажу его живот рукой под простыней, укрывающей нас. Ощупываю кожу.

А потом бросаю взгляд вверх на него и набираюсь смелости первой к нему прикоснуться. Он улыбается мне, хватает меня за спину, разминает, дразнит касаниями почти-но-не-совсем между ягодицами, заставляя меня извиваться и задыхаться. Я держу одну руку на его твердеющем, мощном члене и наблюдаю, как он выпрямляется, утолщается, возбуждаясь в моей руке.

Я не знаю, что хочу с ним сделать в первую очередь. Все. Я хочу всего и прямо сейчас. Я просто хочу держать его в своей руке, гладить его своими пальцами, пока он не кончит в мой кулак и ладонь. Я хочу взять его в свой рот и сосать, пока он снова не взорвется на моем языке. Я хочу лежать под ним и умолять его мастурбировать мне на грудь и лицо. Я хочу сесть на него сверху, чтоб он вошел в меня, и объезжать его, пока мы оба не задохнемся, кончая.

Я хочу все это и не знаю, с чего начать.

Я только знаю, что до боли нуждаюсь в нем, жажду его прикосновений, я отчаянно хочу видеть и чувствовать его взрыв, потому что я могу заставить его чувствовать себя лучше, чем когда-либо.

‒ Логан. ‒ Я вздыхаю. ‒ Я хочу всего с тобой.

‒ Я знаю, ‒ говорит он. ‒ Я тоже хочу всего этого с тобой. Я хочу трахать тебя, любить, пробовать на вкус и кончать на твои сиськи. Я хочу лизать твою киску, пока ты не начнешь умолять меня о большем. Я хочу чувствовать, как ты дрожишь подо мной, когда мы вместе кончаем.

Я глажу его член длинными, медленными движениями пальцев. Наблюдаю, как мои пальцы оттягивают его плоть. Наблюдаю за движением кожи. Наблюдаю, как его твердость увеличивается. Я хочу, чтоб он был внутри.

Он скользит пальцем в меня, неожиданным, но нежным прикосновением. Он двигается внутри меня, добавляет второй палец. Нежно толкает. Добавляет третий, и тремя пальцами вместе он заполнил меня. Его пальцы скользят во мне, входят-выходят, и я закрываю глаза, потому что сосредоточена на крышесносном чувстве от его прикосновений. Он размазывает мою влагу по клитору и растирает ее по кругу, я стону, а он направляет свои пальцы обратно в меня.

Я теряюсь в том, что со мной происходит, и он переворачивает меня на спину. Я поддаюсь ему, мои бедра раздвигаются. Он широко раздвигает мои ноги, обхватывает двумя руками меня под попу и поднимает всю мою нижнюю часть с кровати, подносит свой рот к моей киске и пожирает меня, как голодный. Он пожирает меня, лижет, причмокивает, втягивает мой пульсирующий клитор между зубами, и через несколько секунд я кончаю, но он не останавливается. Он держит меня в воздухе одной рукой, без усилий держит меня одной рукой под попой, а другой рукой он находит меня. Мои пятки лежат на его плечах, колени в воздухе. Я открыта для него, и он наслаждается.

Я кончаю, сокращаясь, изгибая позвоночник, чтобы приблизить свой центр к его рту.

А затем он вытаскивает свои скользкие пальцы, покрытые мной, и тянет их вниз. Его глаза встречаются с моими.

‒ Кто-нибудь трогал тебя здесь? ‒ спрашивает он и дотрагивается до чувствительного и запретного места.

Я трясу головой.

‒ Нет, ‒ выдыхаю.

Он не спрашивает разрешения. Он нежно прикасается сзади. Я низко, гортанно стону и трудно глотаю. Его язык щелкает по моему клитору, я вздрагиваю, а он кружится на мне, пока я снова не извиваюсь и не чувствую, как он кончиком пальца прикасается ко мне, давит нежными кругами, я чувствую давление от этого прикосновения по всему телу, чувствую, как сжимаются мысли и образуется тепло в моем ядре, и я не останавливаю его. Я хочу этих прикосновений. Хочу его. Я хочу каждый оргазм, который он мне даст, я жадная до них. Отчаянная. Готовая.

Я прижимаюсь пятками к твердым мускулам его плеч и давлю вниз бедрами, раскрываясь еще больше. Его прикосновения к моей спине все такие же нежные, осторожные. Тем не менее, настойчивые. Соответствуют движению его языка, всасыванию его губами моего клитора. Я чувствую приближение еще одного оргазма, сильного и быстрого, он поднимается как неизбежная, мощная волна. Пожалуй, один из самых мощных из всех, которые были у меня в жизни. Его палец касается, нажимает, кружит, а я извиваюсь. Задыхаюсь. Хнычу.

‒ Скажи, как ты себя чувствуешь, Изабель, ‒ говорит Логан.

‒ Очень хорошо, ‒ отвечаю. ‒ Мне нравится. Я скоро кончу.

‒ Сильно?

‒ Да, Логан.

‒ Как сильно?

‒ Сильнее, чем когда-либо в своей жизни.

‒ Тебе нравится, как я касаюсь тебя?

Я киваю.

‒ Да.

Он давит немного сильнее, и мой инстинкт ‒ приложить усилия и напрячься, но я не делаю этого. Я чувствую себя немного растянутой. Я сгибаю бедра, открываю колени, тяжело дышу и позволяю ему прикасаться.

‒ Никто не касался тебя вот так? ‒ спрашивает он.

‒ Нет. Никогда.

‒ Нравится ощущение?

Я хнычу, когда кульминация ревет в ушах, кровь шумит, центр сжимается.

‒ Да.

‒ Ругайся, Изабель. Произнеси все грязные словечки, какие только знаешь. ‒ Он облизывает мой клитор, и я дрожу, охаю, сжимаюсь. ‒ Прокричи мое имя, когда кончишь.

‒ Логан... ‒ Он хочет плохих слов. Хочет, чтобы я была плохой. ‒ Это чертовски хорошо, Логан. Я кончу очень сильно.

‒ Я могу попробовать. Могу почувствовать. Кончи мне на язык.

‒ Я хочу еще, ‒ шепчу я, озвучивая свои темные желания. ‒ Твои пальцы... я хочу еще.

Он шевелит пальцем, и я громко стону.

‒ Так? Тебе нравится? Моя грязная девчонка любит, когда я касаюсь ее ануса.

Я стону от унижения и желания в равной степени. Мне правда нравится. О боже, да. Мне это очень нравится. Все это кажется таким приятным.

‒ Да, Логан. Мне это нравится. Я твоя грязная девчонка, и мне это нравится. ‒ Это звучит глупо? Как по мне, так да. Это звучало по-идиотски. Низкосортно.

Но Логан стонет прямо в мое средоточие, и его пальцы снуют во мне туда-обратно не глубокими движениями. Я хнычу и толкаюсь ему в рот, и принимаю его палец глубже, и теперь я ощущаю, как зарождается огонь. Возможно, это звучало глупым для меня, потому что я стесняюсь, несмотря на то, как это невероятно.

Что бы я ни чувствовала раньше, в любом периоде своей жизни, каждый оргазм, который я испытывала, был тенью по сравнению с этим.

Я распадаюсь на осколки.

Я кричу. Мой крик оглушает даже меня.

Невозможно описать словами интенсивность моего оргазма. Это пожар. Дикий огонь, солнечный огонь, ангельский огонь. Все звезды галактики соединяются во мне. Вулканы извергаются, землетрясения разрушают тектонические плиты моего естества.

‒ Логан! ‒ кричу я.

У меня перехватывает дыхание, меня трясет, колотит, я дрожу и не могу остановить слез. Я очень вялая, абсолютно разбитая, единственное, что могу, это дотянуться до Логана, вцепиться в него, дрожать и стараться дышать. Спустя не знаю сколько времени, когда я перестаю дрожать и трястись, восстанавливается мое дыхание. Логан все еще болезненно возбужден, упираясь в мой живот.

Я передвигаюсь и оказываюсь на нем. Конец его члена упирается в мою киску, и его глаза горячие и дикие, но выражают противоречие.

‒ Что, Логан? ‒ спрашиваю я и сажусь ему на живот, вместо того чтобы подталкивать его в себя. ‒ Что происходит? Я вижу твои глаза.

Он снимает меня с себя, и мы лежим на боку друг напротив друга.

‒ Не сейчас, Изабель.

Я моргаю.

‒ Не сейчас? ‒ У меня сжимается горло. ‒ Почему нет?

‒ Я до боли хочу. И знаю, что ты тоже. Но я считаю, нам нужно еще подождать.

‒ Почему нет? ‒ Я чувствую отчаяние.

И злость. Чрезмерную злость, дикую и непрерывную необходимость. Я чувствую себя отвергнутой, отрицаемой. Презрение. Замешательство. У меня сжимается грудь, а глаза щипят и горят.

Он вытирает мои глаза большим пальцем.

‒ Не плачь, Изабель. Пожалуйста. ‒ У него низкий, тихий, осторожный голос. ‒ Это тяжело объяснить.

‒ Ты можешь целовать меня, разрешать сосать себе, засунуть палец в... в мой... ‒ Это тяжело сказать вслух, но я должна высказать свое мнение прямо, не думая. ‒ Ты можешь засунуть свой палец в мой анус. Можешь кончить на мою грудь. Ты можешь лизать мою киску. Но не можешь заняться со мной сексом? ‒ Я горжусь, что, говоря эти слова, высказываюсь смело.

Это на меня не похоже. Точнее, это не похоже на Мадам Икс, но, вероятно, так говорит Изабель.

Он закрывает глаза, крепко их сжимает, тяжело вздыхает.

‒ Изабель...

‒ Я не понимаю, Логан. Пытаюсь, но не получается.

‒ Все до сих пор было потрясающе. Ты великолепна. Ты мечта. Ты намного... намного больше, во всех отношениях, чем кто-либо, кого я когда-либо знал. Ты поражаешь меня. ‒ Он касается моей скулы большим пальцем. ‒ Я чувствую, что иногда тону, словно ты океан, а я просто пытаюсь оставаться на плаву. И... дело в том... Я хочу утонуть в тебе. Мне нравится, как это ощущается. Потерять себя в тебе. Я чувствую, что... боже, это трудно выразить словами. Как будто ничего больше, никого другого, словно всего мира не существует. Я чувствую, что в этот момент я мог бы просто быть и заняться с тобой любовью, прикоснуться к тебе и сделать тебе хорошо, и не было бы ничего, кроме нас. Я мог бы погрузиться в тебя, и мы бы исчезли друг в друге. Это были бы только мы.

‒ Я тоже, Логан. Я тону. Утонула. Я не могу дышать без тебя. Пыталась. Я не знаю ничего другого. Я просто хочу этого. Хочу тебя. Нас. Пожалуйста, Логан, ‒ мой голос дрожит на последних двух словах.

Его взгляд нерешителен, скользит от глаз ко рту, обратно к глазам.

‒ Сейчас тут больше, чем только мы, Изабель. Я не могу игнорировать это. Хочу, но не могу. Слишком много всего произошло к настоящему моменту, и мы оба это знаем. Просто... слишком много, ‒ долго и глубоко выдыхает он, будто хочет сказать неприятную правду. ‒ Я хочу тебя, Изабель.

‒ Я твоя, Логан.

‒ Дай мне договорить, хорошо? Во-первых, ты должна понять, что я не отвергаю тебя. Я хочу тебя. Хочу этого. Нас. И, честно говоря, это самое сложное, что я только делал. Отказывать сложнее, чем все, что мне когда-либо приходилось делать, и я имею в виду именно это. Я вижу, что это причиняет тебе боль, и ненавижу это больше всего на свете.

Я вздыхаю.

‒ Ты сказал, что предпочтешь неприятную правду, чем хорошо звучающую ложь. Что ж, я тоже, Логан. ‒ Я сажусь лицом к нему, подтягивая простыню к груди. ‒ Поэтому скажи мне правду.

Он тоже садится. Накидывает простыню поверх своих бедер. Хмурит брови. Его волосы спутаны, а рот вытянут в жесткую линию.

‒ Если Калеб появится тут прямо сейчас, что ты скажешь ему?

Я замираю, воздух покидает легкие. Я горю и хочу плакать.

‒ Не знаю. Его здесь нет.

Он позволяет молчанию повиснуть на мгновение.

‒ Ты уже дважды уходила от меня к нему, Изабель. Я не использую это против тебя. Думаю, я понимаю твою позицию так хорошо, как никто другой не сможет. Но... пока я не буду уверен, что ты не уйдешь от меня к нему в третий или в четвертый раз, я просто... Я не могу дойти до конца. Я хочу тебя. Но не хочу делиться тобой.

‒ Ты не делишься мной, Логан. И... – Я делаю паузу, призывая силу из гнева. ‒ Но ты можешь делать со мной все другое, прикасаться ко мне так, как никто никогда не делал, делать со мной то, что я никогда раньше не делала. И ты не можешь заниматься со мной сексом?

Он просто смотрит на меня. В его голубых глазах отражается грусть.

‒ Да, Изабель. Я могу заставить тебя кончить с помощью пальцев и рта. Я могу прикоснуться к тебе и поцеловать... Я могу сделать все это. И если ты уйдешь от меня, я переживу. У меня будут эти воспоминания, хорошие или плохие; я никогда не забуду это время с тобой, что бы ни случилось потом. ‒ Он делает паузу, чтобы подумать. ‒ Если бы ты была просто какой-то девушкой, с которой я проводил время, у нас не было бы этого разговора. Но ты... ты что-то значишь для меня, Изабель. Если бы это было просто сексуальное влечение, я был бы внутри тебя прямо сейчас. Я так сильно этого хочу, что я, блин, могу это попробовать. Я чувствую нас, Изабель. Но я просто... без тени сомнения знаю, что если мы будем заниматься сексом, это будет не просто секс. Когда мы это сделаем, это будет означать... все. Для нас обоих. И когда мы сделаем это, я знаю, что не смогу бросить тебя, не смогу позволить тебе уйти, не переживу, если ты уйдешь от меня.

‒ Я не уйду.

Его глаза горят.

‒ Ты не можешь говорить так. У вас с Калебом есть незаконченные дела. Ты знаешь это, я знаю это, и он знает это. И ты не можешь обещать мне, что, если ты снова встретишься с ним лицом к лицу, выберешь меня вместо него.

‒ Логан... ‒ говорю я, но останавливаюсь, потому что задыхаюсь. ‒ Черт возьми, Логан.

‒ Скажи, что я не прав, Изабель. ‒ Он касается моего подбородка, и мне приходится посмотреть на него. Его глаза цвета индиго ‒ самое мучительное из того, что я когда-либо видела. Я верю, когда он говорит, что это самое трудное из того, что он когда-либо делал. Я вижу боль в его глазах. ‒ Секс значит что-то, дорогая. Должен значить. Люди делают вид, что это не так, притворяются, будто они могут трахнуть тысячу разных людей, и ничто из этого никогда ничего не значит, что они просто делают все, чтобы чувствовать себя хорошо. Но если ты обнаружишь, что этот человек резонирует с музыкой твоей души, когда ты обнаружишь, что это тот, само присутствие которого занимает все место в твоем сердце и заставляет душу петь, а тело чувствовать себя более живым, красивым и любимым, чем ты когда-либо чувствовала, понимаешь, что секс действительно что-то значит. Я виновен в его обесценивании, как и все остальные. Но я знаю еще кое-что. Если бы секс был бессмысленным, если бы это были просто гормоны, жидкости, феромоны и несколько минут удовольствия, то не было бы больно, когда тебе изменили. Но это причиняет боль, потому что это что-то значит. Когда Линн изменила мне, это сломало что-то внутри меня. Я пытался с Билли, но чем дольше все продолжалось, тем больше я осознавал, что закрывался, и что я никогда не вкладывался в нее или в саму идею нас. Это был случайный секс, просто с одним человеком в течение длительного периода времени, но он все еще был пустым, бессмысленным и ничего не заполнял во мне, не резонировал. Я думал, что мы с Линн нашли отклик друг в друге, а она доказала, что я ошибался.

‒ Мы резонируем, Логан. – В конце мой голос ломается.

‒ Я знаю, что это так. Настолько сильно, что это превращает в шутку то, что я чувствовал с Линн. Но сейчас мне известно, насколько сильно. Я знаю, как сильно это разрушит меня, когда... если что-то пойдет не так.

‒ Поэтому ты не доверяешь мне.

‒ Изабель, все не так просто. Это ненормальная ситуация.

‒ Я даже не знаю, что сказать. ‒ Мне больно. Я зла. А также я прекрасно понимаю, как он сейчас прав. И это делает меня более злой. ‒ Мне нужна минута.

Я соскальзываю с кровати, с болью понимая, что я голая, он голый, и я чувствую отзвуки его прикосновений к моей коже. Я не могу не смотреть на него, когда нахожу футболку, которую он оставил для меня. Он все еще твердый, толстый, жесткий, мучительно прямой, контур его стержня заметен через простыню. Вместо того, чтоб тянуться к нему, как хочет большая часть меня, я натягиваю футболку. Я почти стону от скольжения нежной ткани по моей коже, от запаха Логана на хлопке.

‒ Я не ухожу, ‒ говорю я ему. ‒ Я иду на твой задний двор. Я просто... мне нужно время.

‒ Все, что тебе нужно.

‒ Мне нужен ты, Логан, ‒ говорю я, прежде чем будет шанс обдумать получше.

Он откидывает голову на спинку кровати.

‒ Иисус, Изабель. ‒ Улыбка. ‒ Ты хорошо выглядишь в моей футболке.

‒ Что?

Он трясет головой.

‒ Ничего. Это строчки из кантри-песни.

Он прошелся по мне глазами. У меня затвердели соски, упираясь в ткань. Подол доходит до середины бедра, и, когда я поднимаю расческу, чтобы убрать волосы с глаз и сделать хвостик, поднимается край, обнажая мой бутон.

‒ Ты самая красивая женщина, которую я когда-либо видел, Изабель.

Он ловит меня взглядом. Привлекает. Приближается. Я снова оказываюсь с ним на кровати, каким-то образом футболка исчезает, отброшенная. Тяну простынь прочь. Добираюсь до него.

‒ Разреши помочь тебе, Логан. Я хочу сделать тебе приятно.

Он сопротивляется, хватает меня за запястье, чтобы остановить.

‒ Постепенно он успокоится, Изабель.

У меня кружится голова от необходимости.

‒ Логан... ты заставил меня чувствовать себя очень хорошо. Позволь прикоснуться к тебе.

‒ Я слабак, Изабель. Я хочу тебя и пытаюсь сделать правильно для нас обоих.

‒ Тогда нам не нужно было начинать все это. Потому что сейчас я почувствовала тебя, и хочу большего. Я потираю его своим большим пальцем, и его хватка на моем запястье становится сильнее.

Он резко вздыхает.

‒ Бл*ть, Изабель. Бл*ть! Я хочу тебя так чертовски сильно.

‒ И я хочу тебя, Логан, также сильно. Сильнее. Я не могу из-за этого дышать. Я придвигаюсь ближе к нему, касаясь губами его подбородка.

Я знаю, что он говорил, и какая-то часть меня с ним согласна, но вот сейчас, целуя его кожу, сжимая его эрекцию, все, что я чувствую, это желание.

Его хватка на моем запястье ослабевает, и я глажу его. Медленно ласкаю по всей его длине.

И потом, быстрее чем удар змеи, я оказываюсь на спине, а он возвышается надо мной, его теплое дыхание на моих губах. Его тело твердое и тяжелое. Его эрекция настойчивая, и мое сердце бьется как барабан.

Я прикасаюсь к нему, протягиваю между нами руку, чтоб схватить его толщину и нежными, легкими поглаживающими движениями своих пальцев обхватываю его у основания. Приподнимаю свои бедра. Он по-прежнему твердый, неподвижный.

Его лоб касается моего.

‒ Нет, Изабель. Пока ты не моя, не только моя.

Тогда я обмякаю, вдыхаю и борюсь со слезами.

‒ Я твоя, Логан. Все чего я хочу ‒ это быть твоей.

‒ Но это не так. Еще нет. Не полностью.

Я продолжаю прикасаться к нему. И он круговыми движениями толкается в мои пальцы, напрягает свой пресс и ягодицы. Я обхватываю ладонью его твердую и округлую ягодицу и наслаждаюсь ощущением, несмотря на то, что моя душа болит, а сердце разрывается.

Но я не могу перестать прикасаться к нему.

И он тоже не может остановиться. Его рот опускается, а губы прикасаются к моему соску, и я тяну за его ягодицы.

‒ Изабель...

Я приближаюсь к нему и касаюсь своими губами его.

‒ Ш-ш-ш. Только это, Логан. Дай мне хотя бы это.

Его дыхание неровное, а движение бедер прерывистое. Я помогаю, двигая кулаком вниз к его основанию, а затем обратно, и тогда мы начинаем двигаться синхронно: он толкается в мою руку, пока я провожу рукой. Его лоб касается моего плеча, его губы ‒ моей груди. Он стонет.

Время замирает, перестает существовать, и я знаю, что не могу подтолкнуть мужчину на большее. Словно забрать то, что он не готов отдать. И глубоко внутри меня сидит сомнение, крошечное семя, которое задается вопросом, прав ли он. Я все еще слаба, ранима и зависима от чего-то токсичного.

Кого-то токсичного.

Но мне нужно хотя бы это. Эта иллюзия, имитация. Эта игра в притворство, где он возвышается надо мной и двигается так, как я того хочу. Я чувствую его, могу ласкать его спину, зарываться пальцами в его волосы и хвататься за движущиеся мышцы, которые являются его задницей. Я чувствую, как он двигается, слышу, как его дыхание становится еще более отчаянным, ощущаю, как он утолщается в кольце моих пальцев.

‒ Изабель... Черт...

‒ Логан, отпусти. Дай это мне. Дай почувствовать это. Дай почувствовать тебя. Мне нужно все, что ты разрешишь мне сделать. Хотя бы так.

Он стонет и замирает, напрягается и натягивается как струна пианино. Я беру все в свои руки и уверенно двигаю своим кулаком вокруг него медленно, от основания до конца, и он напрягает бедра. Я смотрю между нашими телами в тот самый момент, когда он кончает.

Он брызгает горячим семенем на мой живот, стонет, и я вижу, как это происходит, наблюдаю за его освобождением, вижу, как сперма покидает его член и попадает на мою смуглую кожу. Я быстро поглаживаю его, а он все кончает и кончает, я наблюдаю за ним, не теряя ни секунды. Он вплотную прижимается лбом к моему плечу, его руки, как твердая решетка возле моего лица, и я поворачиваюсь, чтоб поцеловать один его бицепс. И другой. Потом я прижимаюсь губами к его скуле, он прикасается своим ртом к моему,

и целует меня,

и целует меня,

и целует меня.

Я в растерянности. Я плачу. Его сперма ‒ липкая лужа на моем животе, его член ‒ еще стоит в моих руках. Я бы ни за что не стерла этот момент со своей памяти, несмотря на то, что это была слабая имитация того, что я действительно хочу.

‒ Изабель...

Я качаю головой.

‒ Ммм... Нет. ‒ Целую его в губы. Пробую его дыхание и чувствую переживания как волну. ‒ Ты прав. Мне это не нравится, но ты прав. Я не знаю, что должна сказать. Я хочу сказать... Я хочу пообещать, что выберу тебя. Я правда выбираю тебя. Я хочу тебя. Только тебя. Всегда только тебя. Но он испортил меня, и я знаю, что между мной и Калебом есть нечто большее, от чего я не могу отвернуться. Мне нужны ответы. И я... Я хочу намного большего, чем это, но ты прав.

Он скатывается с меня, ложится на спину, тяжело дышит, грудь вздымается, локоть закрывает глаза, одно колено согнуто, ступня стоит на матраце. Я смотрю на него, пожирая его красоту. Взглядом просматриваю очертания контура его мышц, различая отдельные рисунки в беспорядке его татуировок, как лежат его волосы, напряжение и борьбу в его чертах лица.

‒ Я хочу намного лучшего для тебя, чем это... ‒ говорит он, не глядя на меня. ‒ Ты заслуживаешь... все. Лучше, чем... это.

‒ Нет, Логан. Это было прекрасно.

‒ Я не должен был позволять этому начинаться.

‒ Если ты скажешь, что сожалеешь об этом, Логан, я буду очень зла. ‒ Я не пытаюсь прикрыться, не беспокоюсь за рубашку, не утруждаю себя сесть или даже вытереть липкую лужу его спермы на своем животе. Я хочу ее там. Мне нравится ее ощущение, для меня это доказательство его желания, высыхающее на моей коже.

Он смотрит на меня, и даже сейчас его глаза бродят по моему телу, груди, тени между моих бедер. Потом его взгляд встречается с моим.

‒ Я не жалею об этом. Я лишь хочу большего для нас.

‒ Я тоже, ‒ говорю я. ‒ Я тоже.

‒ Тогда почему это похоже на прощание? ‒ Наконец, он садится. Локти упираются в согнутые колени, пальцы соединены вместе.

Так и есть, не правда ли? Понимание заставляет сжаться мою грудь.

‒ Почему мы никогда не проводим вместе больше нескольких часов, Логан?

‒ Я не знаю. Я бы хотел. Я бы хотел узнать, как... как это исправить. Тебя. Себя. Нас. Все. Но я не могу.

Он поворачивается, его коленка слегка касается моего бока и бедра. Я не двигаюсь, смотрю на него, упиваюсь им. Запоминаю его черты, этот момент и чувства.

‒ Ты так далека от той сломленной, загадочной девушки, которую я встретил на том дурацком аукционе. Но тебе предстоит пройти еще долгий путь. Я не могу пройти этот путь за тебя. Я не могу принять решение за тебя. Не могу встретиться с Калебом вместо тебя. Я не могу освободить тебя от него. Он позволил уйти тебе, Изабель. Но он не отпустил тебя. Он этого не сделает. Не тот тип мужчин. Только не он. Ты сама должна освободиться, и я не могу тебе с этим помочь. Я хочу тебя, но также знаю, что все между нами может получиться, если ты будешь сильной, независимой и целостной личностью.

‒ А я не такая, да? ‒ Я разрываю зрительный контакт с ним. ‒ Еще нет.

Воцарилась тишина. Эта странная, напряженная тишина. Наполненна тысячей недосказанностей. Слова, вздохи. Стоны. Призраки любви, которой мы должны заниматься, но не делаем этого. Потому что Калеб все еще владеет моими мыслями.

‒ Логан?

Он смотрит на меня.

‒ Хмм?

‒ Расскажи мне, что знаешь о Калебе. Расскажи, что между вами произошло.

Он смотрит в сторону окна. Серый оттенок неба. Я начинаю понимать, что устала.

Проходят минуты, и я начинаю подозревать, что он не ответит мне. Но потом он говорит.

‒ Я перепродавал дома. Получал с этого прибыль. У меня был хороший вкус, и я видел, какие дома я смогу перепродать, а какие нет. Все дошло до того, что я начал нанимать парней для строительных работ, а я только выбирал, покупал и перепродавал. А потом я рискнул и взял огромный особняк, который был арестован. Он был за пределами Чикаго, в закрытом поселке. К нему прилегало шесть или семь акров. Там был полный пиздец. Он был собственностью банка на протяжении нескольких лет, никто не хотел его. Он был старым, с лопнувшими трубами, все было ужасно, понимаешь? Безвкусно оформленный интерьер, богатые люди думают, что нужно показать, насколько они богаты. Плюшевые бордовые коврики, позолоченные дверные ручки, везде преобладает темно-ореховый цвет, слишком много мебели и мало пространства.Страшен снаружи, но прекрасен внутри. Это был большой проект, поэтому никто не хотел его, понимаешь? Там действительно была колоссальная работа, нужно было вырывать всю траву, она вся поросла росичкой. Максимальная цена у перекупщиков двести-триста тысяч. Если ты превышаешь этот показатель, ты переходишь на новый уровень. Ты покупаешь за четыреста или пятьсот тысяч, для получения хорошей прибыли ты должен выставить продажную цену около миллиона, и на этом уровне есть свои сложности. Ну, это был огромный риск. Они отдали мне его за четыреста потому, черт возьми, что отчаянно пытались избавиться от него. Это был большой кусок для меня, я знал, что, по крайней мере, половину этой суммы я потрачу на расходы. Это стоило того, чтобы получить в два раза больше того, что я заплатил за него, просто исходя из предыдущих продажных цен на эту недвижимость и площади.

‒ Так что я пошел на это. Я распотрошил это место, вырвал там каждый кусок пола, снес все не несущие стены, лестницы, потолки. Вырвал всю траву на территории. То есть я раздел этого ублюдка до костей. Это произошло через шесть месяцев, после того, как я узнал, что Лианна изменяла мне с Маркусом, который был для меня как наставник и деловой партнер. Я ушел ни с чем, кроме своих накоплений и, возвращаясь к дому, я был на середине отделки. И это огромный риск, это была моя первая работа без Маркуса. Я был не в лучшей форме. Выебанный эмоционально, с воспоминаниями о войне и без сна. Я влез, куда не надо, серьезно. Оглядываясь назад, мне стоило пойти на меньшее. Взять несколько домов, по типу с которыми работал. Особняк площадью в десять тысяч футов на шести акрах, нуждающийся в хорошей отделке и капитальном ремонте? Это был идиотизм с моей стороны.

Он вытирает лицо, скрещивает ноги и накрывает колени простыней.

‒ До сих пор я не знаю, как справился с этим. Я все время пил, похоже, весь проект прошел как в тумане, потому что я все время был наполовину пьян. Я был в полном дерьме. Но каким-то образом я наскреб денег, чтоб закончить его, работал ночами. Суть в том, что я закончил этот переворот примерно за три месяца, что, учитывая объем работы, было невероятно. Хотя я превысил бюджет. Сильно. Купил его за четыреста, еще триста тысяч потратил на капитальный ремонт, большая часть которых ушла на переоборудование и переделку кухни. Правильно переделай кухню, и ты сможешь продать почти любой дом. Таким образом, я потратил семь с половиной сотен. Самая высокая фиксированная сумма в этом районе была один миллион, но это место было на полторы тысячи квадратных фунтов меньше, чем моя собственность и было в половину меньше акров и без ремонта. ‒ Он смотрит на меня. ‒ Черт, тебе скучно? Тебе пофиг на этот переворот. Сейчас расскажу вкратце. Я продал дом выше на одну целую восемь десятых. Неплохо наварился. Но к тому времени я выдохся. Эта работа просто... добила меня. Я не хотел уже перепродавать. Таким образом, вместо того чтоб потратить эти деньги в другой переворот, я пошел по другому направлению. У одного из парней, которого я нанял для ремонта, был дядя, который продавал свой бизнес по производству комплектующих. Я купил его. Оптимизир нанял лучшие кадры, назначил менеджером человека, которому доверял и добился успеха. Мы в кротчайшие сроки начали получать прибыль. Мой человек, главный менеджер по продажам, она предоставила мне шесть новых биржевых сделок, которые оказались весьма прибыльными. Все это сподвигло меня возглавить компанию, главным направлением которой была поставка компьютерной техники, и я, по сути, купил ее, проведя реорганизацию. Провели сокращение персонала, наняли новые кадры, получив новых клиентов. Использовал свои детали, чтобы удешевить сборку компьютеров. Так у меня возникли колоссальные прибыли от каждой новой продажи. А потом, удача еще больше улыбнулась мне. Я встретил парня, которому принадлежала целая сеть по продаже подержанных автомобилей, парочка ресторанов и заправка. У него был рак, неоперабельный, и он все распродавал по низким ценам. Так что я выкупил его с потрохами. Он был хорош в бизнесе, все дела шли хорошо. В считанные месяцы я вернул с лихвой все вложенные инвестиции.

Логан смотрит на меня.

‒ Серьезно, детка, потерпи еще немного. Я почти перешел к самому интересному. Так вот, когда все мои приобретенные компании стали приносить прибыль ‒ я их продал. Меня не интересовало реальное ведение бизнеса, лишь покупка, улучшение и продажа. Правда, одну отрасль бизнеса этого парня я сохранил. Своего рода, его наследие. Он умер спустя несколько месяцев после того, как я выкупил все активы, но все еще владею их частью.

‒ В любом случае, я продолжал инвестировать. Скупка огромных корпораций для получения колоссальной прибыли после их продажи. В конце концов, бизнес привел меня в Нью-Йорк. Научно-исследовательская компания, занимающаяся разработкой инновационных технологий для мобильных телефонов и прочих гаджетов. Более качественные сенсорные экраны, голографические дисплеи, всевозможные вещи, которые мы не увидим годами. Сразу после подписания сделки, владелец компании отвел меня в сторонку. Сказал, что у него есть для меня просто золотая рыбка. Что не может сказать много, но есть на примете компания с реальной потенциальной прибылью. Миллионами. Сотнями миллионов долларов.

‒ Настрой у меня, конечно, был довольно скептическим. Когда кто-то выплескивает на тебя дерьмо, подобное этому, ты явно будешь косо на него смотреть, понимаешь? Мол, а тебе-то какой резон с этого всего? Он свел меня с Калебом. Я должен был сделать его партнером, чтобы тот инвестировал во фьючерсную торговую компанию. Основной капитал. Тяжело объяснить, когда ты не в бизнесе. Дело в том, что во фьючерсных компаниях крупный денежный поток, если все правильно провернуть. Казалось, Калеб все правильно делает. Для меня это было в новинку. По сути, я был всего лишь строителем. Только вместо зданий, я строил бизнес. Акции, фьючерсы, биржевые рынки? Все это было ново для меня.

Наступает долгая пауза. Вздох.

‒ Я оказался накрепко связан с Калебом до того как понял, что он занимается фальсификацией результатов, инсайдерскими сделками, промышленным шпионажем. Всеми видами грязного дерьма. Я взбесился. И все ему высказал.

На протяжении долгих нескольких минут он смотрит в никуда.

‒ Он хитрый ублюдок, который обожает манипуляции. Обвел меня вокруг пальца. Наверно, это было несложно. Я хочу сказать, что делал колоссальную прибыль. Мои доходы возросли в раз десять, у меня никогда не было такого, за всю жизнь. Я не был глупцом, поэтому распределял деньги по многим счетам. Скрывал прибыль под налоговыми льготами, оффшорными счетами, обычное дело. Ничего противозаконного, просто не держишь деньги в одном месте, на одном счете. Но он крепко держал меня за яйца, понимаешь? Прижал меня по полной. И пойди что-то не так, мы оба оказались бы на крючке. Просто смирись с этим, сказал он мне. Это временно. Он копил деньги для огромного слияния, которое принесло бы нам обоим миллиарды, миллиарды с большой буквы «М». Итак, я принял это. Очевидно, что я сначала сделал, а потом подумал. Так что, Изабель, запомни основной жизненный принцип: если что-то кажется чересчур хорошим, чтобы быть правдой, скорее всего, так и есть. В моем случае слияние было лишь подставой. У меня за спиной он работал вдвое больше, подставляя меня. Мир, в котором мы живем, думаешь, здесь игра идет по крупному, весь бизнес, активы на Манхэттене? Это маленький мирок. Нельзя вести игру, которую вел Калеб, и не привлекать внимания. Он поднялся слишком быстро и слишком высоко, заработал слишком много и слишком легко. Это вызвало подозрения. Но это был его мир, его игра, а я был новичком во всем этом. Ты должна понять, что я пропускаю подробности, потому что в реальности мелочи, которые помогли Калебу меня подставить, ‒ лишь скучная волокита делового мира. Это вовсе не захватывающая история. Он управлял всей схемой, которая включала весь спектр преступлений белых воротничков: хищение, отмывание денег, инсайдерская торговля, корпоративный шпионаж. Он умен и осторожен. Практически ничто, может лишь мелочь, может привести к нему. Смею заметить, что я тоже был виновен. Знал, что участвую в чем-то грязном. Так что не буду нести тебе чушь на этот счет. Однако, я не был посвящен во все части бизнеса, я был лишь звеном, мелким игроком. Но я был хорош в организационных вопросах, был хорош в подборке нужных кадров, наблюдал, что и как, следил за всеми. Знаешь, какими деньжищами он крутил? Но все было спланировано так, что между ним и самой грязной работой, были миллионы слоев. Скорее всего, КЦББ получили наводку. Не знаю. Они пришли, стали вынюхивать, и все пошло к чертовой матери. Многие загремели в тюрьму. Его структура была тщательно продумана, участвовало много людей, и каждый, в той или иной степени, были в курсе грязных делишек. Думаю, тогда арестовали около дюжины людей за разные преступные деяния белых воротничков, в том числе и твоего покорного слугу.

Молчание, после которого он махнул рукой.

‒ Я был идиотом и поплатился за это. Никто не виноват, лишь я сам. Поэтому и пел, как канарейка, обо всем, что знал, не втягивая в это Калеба. К сведению, я его не защищал, но рассказывая истории о призраках, ты сам того не замечая превращаешься в одного из них. Я рассказал им все, что знал, в обмен на смягчение приговора и перевод в тюрьму с менее строгим режимом. Мне дали пять лет вместо десяти.

‒ И единственная причина, по которой ты сидел в тюрьме, это что Калеб не предупредил тебя?

‒ Дело не в том, что он не предупреждал меня, просто он кинул меня, чтобы подставить, чтобы меня взяли. Это всегда был его план. Всегда есть козел отпущения. Он подставил меня, и за это я провел пять лет в федеральной тюрьме.

‒ Чего я не понимаю, прежде всего, зачем ты с этим связался? Я имею в виду, если знал, что это не законно, зачем пошел на это?

Логан не отвечает в течение нескольких минут.

‒ Ты выросла не так как я.

Я выгибаю на это бровь.

‒ Я не знаю, как росла.

Резкий выдох…

‒ Черт, прости. Ты права. Но я хочу, чтобы ты знала, ‒ я вырос в бедности, как ничтожество. Пропускал уроки, курил травку, состоял в местной банде. Я наблюдал за парнями из нашей группировки, видел, как умирает от передоза мой лучший друг. И понимаю, у всех этих деяний есть жертвы. Я вижу их. Эти жертвы неминуемы. Ты продаешь кому-то кокс, значит, кто-то сидит на коксе. И если ты когда-нибудь видел обратную сторону этого бизнеса ‒ это невпечатляющая картина. Я никогда не буду наркодилером. Но перепродавать дома было моей тяжелой и по-своему честной работой. Я зарабатывал приличный кэш, и никто не хотел пристрелить меня, наводить на меня ядерные боеголовки или запустить ракету в борт моего вертолета. Но это было не самым большим кушем. Я хорошо зарабатывал, но все подталкивало меня к следующему этапу. Когда я совершил свою самую крупную сделку и заработал реально большие деньги, я захотел сорваться. У меня маячила сделка на крупном заводе, и я явно чувствовал запах прибыли, понимаешь? В этих заводских технологиях всегда крутятся бабки. Всегда. Ты просто должен поймать суть, понять, как выгоднее вложить средства. Я заключил сделку с Калебом с тяжелым сердцем, на тот момент сделка казалась мне законной. И это дело сулило большие деньги. Идея о чистой прибыли, с двумя или тремя регистрами в нулях и баснословные цифры на твоем счете? Для никчемного и скрывающегося от всех мелкого брокера это была возможность, которую нельзя было упустить. И он виртуозно повел меня к этой сделке, это как готовить лягушачьи лапки, знаешь? Замачиваешь их в воде, держишь в комнатной температуре, а потом медленно добавляешь огня, пока они не сварятся в кипятке. И они не осознают этого, эти лапки. Калеб поступил со мной так же. Мало-помалу он подсадил меня на деньги.

‒ Как хорошо ты его знал? ‒ спрашиваю я.

Пожимает плечами.

‒ Не очень хорошо. Он всегда был таинственным котом. Ты редко видишь его лично, в основном разговариваешь с ним по телефону или получаешь от него электронные письма. Знал ли я его лично? Нет. Я встречался с ним возможно раза три, и эти встречи длились максимум двадцать минут. Он был... крутой и надменный. ‒ Он остановился, вдохнул и продолжил. ‒ Таким образом, я оказался в продажном бизнесе и сел за это в тюрьму.

‒ И ты обвиняешь в этом Калеба.

Он качает головой.

‒ И да, и нет. Я понимал, что то, чем я занимаюсь ‒ неправильно, но к тому моменту, как это произошло, я зарабатывал так много денег, что не мог заставить себя завязать с этим. Когда ты получаешь чистой прибыли по несколько миллионов, трудно остановиться. Так что, если в этом смысле, то я не виню Калеба. Не могу. Это все я. Но я виню его за то, что он подставил меня, позволил мне и еще двенадцати парням отправиться в тюрьму, свалив всю свою вину на нас. Но опять же, мы были глупцами, которые сами позволили, чтобы нас подставили, так что некого винить в этом, кроме нас самих, в конце концов, верно?

‒ Я понимаю твою точку зрения. Я даже скажу: это очень зрелый взгляд на подобное.

Сдавленный смешок.

‒ У меня было пять лет, чтобы обдумать все это. Сначала да, естественно я обвинял во всем только Калеба. Я часами думал о том, как наказать его, когда освобожусь. Но со временем я задумался глубже и пришел совершенно к выводам, которыми только что поделился с тобой. Да, он виновен, я считаю его ответственным за мое заключение под стражу. Но настоящая вина на моих плечах. За грязные делишки и за то, что я полный идиот. Не пойми меня неправильно, я все еще зол на него, и моя ярость была еще сильнее, когда я освободился. Я сразу отправился на его поиски, желая отплатить ему той же монетой.

‒ Как ты его нашел?

‒ Это было нелегко. Его данных не было в телефонной книге. Как и данных о всех его законных фирмах. Кроме того, я не мог посвятить все время его поискам. Мне нужно было начинать все сначала. Знаешь, когда я работал на него, я вывел свои деньги на разные счета, без возможности их отследить. Поэтому, когда я освободился, у меня был стартовый капитал. Начал снова. С истоков. Удостоверился, что все данные обо мне похоронены настолько глубоко, насколько это возможно. Не светился, скупал акции компаний через фиктивные предприятия и перепродавал их раз за разом, наращивая прибыль. И все это время я параллельно продолжал поиски Калеба. В конце концов, я уловил слухи, в основном о некоем эскорт-сервисе для очень обеспеченных. На самом деле это не было эскортом в прямом понимании этого слова, я так понял, было что-то типа программы по подбору пары. Ничего противозаконного, все на поверхности. Вы не покупаете пару, вы платите за услугу. И эта услуга может быть свиданием на мероприятии, долгосрочными отношениями или даже потенциальным партнером по браку. Это дико, чрезвычайно дорого, супер секретно и эксклюзивно. «Первое правило Бойцовского клуба ‒ никогда не говори о бойцовском клубе». ‒ Он смотрит на меня. ‒ И это еще одна аналогия с фильмом, которая прошла не замеченной тобой. Разницы нет. Подтекст услуги в том, что можно купить девушек для любых целей и намерений. Не напрямую, и они не для секса. Ты не можешь позволить себе секс во время оформленного контракта, такого рода правило. И эти правила хорошо скрывают, трудно было узнать о многих вещах, потому что никто не говорит о них. ‒ Он задумчиво смотрит на меня. ‒ И когда я приблизился к самой Сути, к настоящему Кольцу Индиго, я услышал о еще одной стороне этого бизнеса, еще более эксклюзивном сервисе, который был еще более секретным. Ты.

‒ Кольцо Индиго?

‒ Да, его зовут Кольцо Индиго, с заглавной буквы оба слова. Вряд ли он сам так его назвал, но так его называют в известных кругах, среди которых я мог поговорить о нем. Я разыскал парня, который женился на одной из девушек Калеба. Он сорокапятилетний мультимиллионер, я не знаю, как он разбогател. Он был неловким, одиноким и тяжелым человеком, работал двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю. Его жене двадцать девять лет, красивая, темпераментная, умная, просто сногсшибательная. Но, по всей видимости, она бывшая наркоманка и проститутка: она сама мне сказала. Она каким-то образом оказалась в программе Калеба, освободилась от зависимости, прошла через весь курс. Я не знаю, где она познакомилась с ним, и она уклончиво рассказывала о том, что подразумевала под словом «программа», она так и не ответила мне искренне. ‒ Он пожал плечами. ‒ Мне кажется, она была благодарна Калебу и действительно любила Брайана, своего мужа. Он помог ей получить какое-никакое, но высшее образование. Понятно, что она достаточно умна, но те условия, в которых она выросла, помешали ей преследовать какие-либо академические интересы. Как только она закончила секретную программу Калеба и слезла с наркотиков, она смогла получить Дженерал Эдьюкэйшн Девелопмент и изучать то, что ее интересовало. А ее Брайан ‒ компьютерный гений, который разработал программное обеспечение или что-то там еще. Он отправил ее учиться, и она получила-таки свой диплом. Не помню, по какой специальности, то ли по политике, то ли по социальной работе или экономике. Что-то в этой сфере. На самом деле, это круто. Я имею в виду, это два человека из совершенно разных кругов общества. Он родом из зажиточной семьи среднего класса из пригорода Коннектикута, а она латино-американка из Квинса, всю свою юность потратившая на наркотики и грязные делишки. Но они встретились через Калеба, и по-настоящему влюбились друг в друга. Это странно.

Мне вспомнилась Рейчел.

‒ Я знаю одну из девушек, участвующих в программе в данный момент. Когда я в первый раз сбежала от Калеба, я скрывалась в ее номере. Девушки, участвующие в программе, живут в небоскребе, каждая в своей квартире. Они все похожи на эту латинос, которая вышла за обеспеченного компьютерщика. Наркоманки и проститутки, катящиеся под гору. Калеб находит их и проводит через свою программу. В основном, это отказ от наркотиков, образование, обучение манерам, допустимым в обществе, как быть экскортницей, партнером, невестой.

‒ Значит, они на самом деле не проститутки?

Я качаю головой.

‒ Если верить Рейчел, ‒ нет. Если они занимаются сексом, ‒ то это их собственное решение. Конечно, от них ждут подобного, если они хотят продвинуться к рангу «невесты» или «спутницы», но это не является частью контракта. Клиентам запрещено предлагать это девушкам, как и любые материальные взаимоотношения. Клиент перечисляет деньги на счет «Индиго Сервисис», а уже компания платит девушкам.

‒ Значит, они своего рода подрядчики.

‒ Полагаю, да. ‒ Тут все так запутанно, столько уровней, что сложно объяснить словами.

‒ Что ты не договариваешь? ‒ спрашивает он.

Пожимаю плечами. Пытаюсь дышать.

‒ Девочки. По поводу секса. Это не все. Калеб... он как бы тренирует их. В сексуальном плане. Я знаю, как они становятся Спутницами и Невестами... они знают, как угождать. Как быть асами в сексе, чтобы мужчинам нравилось.

Логан часто моргает.

‒ Боже. Под «тренирует» ты имеешь в виду, что он всех их трахает, называя это «обучением»?

‒ Есть и настоящие уроки. Еженедельный отчет, оценивание. Методики.

‒ Значит, клиентам не разрешается трахать девушек, потому что они принадлежат Калебу. ‒ Хоть это и сформулировано, как вопрос, но звучит с утвердительной горечью.

‒ Однажды я спряталась во время такого «урока» под кроватью Рейчел, ‒ шепчу я.

‒ Имеешь в виду... ты оказалась там случайно? Подслушивала, пока Калеб занимался сексом с другой девушкой? – спрашивает Логан.

Я киваю.

‒ Правильно. ‒ Я тяжело сглатываю. ‒ Потом однажды, когда я навещала Рейчел, поскольку мы были своего рода подругами, и мне был нужен кто-то, кроме Калеба, с кем можно поговорить. Он появился у нее и поймал меня за подглядыванием. Подслушиванием. Поэтому он... заставил меня смотреть, пока он... кончал. С Рейчел.

‒ Изабель. Боже. ‒ Логан потирает лицо обеими ладонями. ‒ Все так сложно и запутано.

‒ Позже я призналась ему, что меня смущала разница в том, как он обращался с Рейчел, и как со мной. Он многое делал в отношении нее и с ней, чего никогда не делал со мной. И я не... не говорила, что хотела бы испытать все это, просто, что меня это сбивало с толку. Он говорил ей, и делал с ней в сексуальном плане то, что... ‒ Я замолкаю на полуслове и начинаю заново. ‒ Поэтому в следующий раз, когда мы с ним увиделись, он сделал то... о чем я тебе только что рассказала. Что было именно тем, что я слышала и видела в его отношениях с Рейчел.

Я не могу обличить в слова свое замешательство. Злость. Тот факт, что части меня понравилось то, что со мной делали. Именно эта часть меня страстно желает тех минут слабости, подчинения, власти, доминирования, порабощения. Я ненавижу эту часть себя, и не могу сказать правду.

Но Логан, ох... он видит. Его глаза, кристально ясные и голубые, всматриваются в меня, словно скальпель разрезает салфетку. Раскрывая меня и обнажая мои секреты для его понимания.

‒ Изабель, ‒ его голос пропитан нежностью. Пониманием. ‒ Нет ничего такого, чтобы ты ни сказала, ни сделала, и никакая правда не изменят того, что я чувствую к тебе. Понимаешь?

Я не могу двигаться, дышать или что-то чувствовать, а тем более говорить. Пытаюсь кивнуть, пытаюсь показать ему свое одобрение. Но получается только лишь всхлипнуть и качнуть головой. Я зажмуриваю глаза, опускаю голову, обхватываю себя руками вокруг талии.

‒ Ты наблюдала, и тебе было интересно, ‒ его голос отдается шепотом в ухе. ‒ Ты видела, чем он занимался с другой девушкой, и тебе было интересно.

Я киваю. Я должна сказать ему правду, пусть и постыдную, отвратительную, унизительную.

Логан продолжает раскрывать секреты, которые я не в силах озвучить:

‒ Ты не... хотела этого. Но тебе было интересно. А Калеб ‒ проницательный сукин сын. Он легко читает людей, как ты читаешь книги. И он это видел. Видел твой интерес. И он ‒ коварный ублюдок, поэтому воспользовался этим против тебя. Использовал твой интерес как оправдание, чтобы испробовать подобное на тебе и заставить тебя считать, что ты сама просила этого. Возможно, даже хотела, и просто не знала, как обличить это желание в слова. Словно это ты сама виновата, а не он.

Я задыхаюсь. Кислород не поступает к моему мозгу. Мысли, словно мотыльки, порхают самоубийственными кругами вокруг раскаленной лампы. Как он мог знать? Как могут мужчины так легко заглядывать мне в душу? Неужели мои мысли, желания и эмоции появляются на лбу для их обозрения?

Я отворачиваюсь. Логан у меня за спиной, его рука на моем плече, и он шепчет мне на ухо:

‒ Эй. Поговори со мной, Из.

‒ И что сказать? ‒ говорю я в пустоту перед собой и не поворачиваюсь лицом к Логану, ‒ Что ты прав? Хорошо. Ты прав. И он тоже. Мне... было интересно. И я частично хотела этого. Просто... не так, как он это сделал. Я не хотела унижения. С ней это казалось взаимным. Возможно, он учил ее, но в их взаимодействии, сексуальном, была двойная направленность. И... Боже, так тяжело рассказывать об этом, особенно тебе. Но между мной и Калебом все казалось... однонаправленным. Он делал со мной то, что хотел, а я ему позволяла. И хотела этого... не знаю, как это сказать. Мне хотелось быть активной участницей, а не просто... бездушной куклой для его нужд. А все, что я получила из-за своего интереса, ‒ это то, что меня опять использовали, но иным образом.

‒ Что ты чувствовала между нами? Тобой и мной только что?

‒ Чувствовала, что у нас и впрямь есть «мы». Всегда так было. Я всегда чувствовала, что я с тобой, что ты смотришь только на меня. Ты... хоть вы оба смотрите на меня, но видишь меня лишь ты. Тебя заботит, кто я такая. Тебе интересны мои нужды.

‒ В отличие от Калеба.

Мне лучше бы помолчать, прежде чем я смогу подобрать нужные слова.

‒ Я не знаю, правда ли это. Мне просто кажется, что он заботится о той версии меня, какую он сам хочет во мне видеть. Версии, которую он сам и создал, а не той, которой я становлюсь.

Губы касаются моего позвоночника между лопатками.

‒ И я буду заботиться о тебе, где бы ты ни была и кем бы ни была, и кем бы ты ни стала. Что бы ни выбрала.

‒ Знаю.

Он тянет меня за руку, и я переворачиваюсь на спину. Нависая надо мной, он смотрит на меня очень пристальным взглядом. Таким проникновенным. Взглядом, в котором читается понимание, сострадание, обиды и любовь. Да, любовь. Я вижу это в его глазах, хоть ни один из нас не признается об этом вслух.

‒ И, тем не менее, между вами с Калебом по-прежнему есть некая связь, нечто, что вы не можете отрицать или игнорировать. И я не могу заполучить тебя целиком и полностью до тех пор, пока ты сама не поймешь, что она означает.

‒ Я ненавижу то, насколько часто ты оказываешься прав, ‒ произношу я.

‒ Как и я, ‒ вторит он.

‒ Я не знаю, что между мной и Калебом. Надеюсь, я смогу понять и разобраться с этим.

‒ Как и я, ‒ вновь произносит он. ‒ Но до тех пор, пока вы не выясните, что происходит между вами, не сможет начаться что-то большее для нас с тобой.

Тишина, повисшая между нами, пронизана болью. Она ранит. Худшее из всего, что я когда-либо ощущала, ‒ это мучение. Горло сдавливает, ощущаю жжение в глазах. Трудно дышать из-за боли в груди. Вся тяжесть от расставания, что возникла между нами, колышется из стороны в сторону, подобно маятнику.

Мне нечего больше сказать. Слова закончились. Я встаю с кровати Логана, выхожу из его комнаты и направляюсь в душ. Делаю это неспешно, тщательно оттирая каждый сантиметр тела. Мне не хочется этого делать. Даже сейчас, мне хочется, чтобы его запах был на мне. Хочется заклеймить себя снаружи так же, как он это сделал внутри меня.

Мое платье аккуратно разложено на кровати, вместе с моим нижним бельем, а возле кровати стоят туфли. Логана нигде не видно. Я неспешно одеваюсь, пытаясь разгладить руками складочки на платье. Волосы все еще мокрые, потому что у Логана нет фена, а у меня густая копна волос. Я заплетаю их. Надеваю туфли.

И все же, глядя в огромное зеркало во весь мой рост на шкафу Логана, я вижу лишь Изабель. Несмотря на столь знакомую одежду, я не вижу в отражении Мадам Икс. Я вижу себя. Человека. Женщину, которая, наконец, обретает личность. Делаю глубокий вдох, провожу по изгибам своих бедер, выдыхаю и направляюсь искать Логана.

Он на заднем дворе, беспокойно нарезает круги, шагая взад-вперед, курит сигарету и пьет пиво. Коко лежит на земле у двери, положив голову на лапы, неотрывно наблюдая за ним и махая в такт его шагам своим коричневым хвостом.

Он останавливается и буквально впивается в меня глазами.

‒ Ты прекрасна, Изабель.

‒ Ты уже видел меня в этом платье, Логан, ‒ парирую я.

Пожимает плечами.

‒ Но это не делает тебя менее великолепной, чем в тот раз, как я тебя в нем увидел.

Я делаю вдох, хоть мои легкие изо всех сил сопротивляются и не желают дать мне вздохнуть полной грудью.

‒ Мне пора.

Он глубоко затягивается сигаретой, от чего огонек ярко вспыхивает на конце.

‒ Знаю. ‒ Он через ноздри выпускает дым. ‒ Я отвезу тебя.

Мы едем, золотисто-розовые проблески рассвета сопровождают нас в тишине. Радио молчит. Ни я, ни Логан не нарушаем молчания.

Он останавливается прямо перед зданием, где живет Калеб. Наконец-то он смотрит на меня.

‒ Ты знаешь, где найти меня. Я буду ждать, Изабель.

‒ Как долго? ‒ спрашиваю я, пытаясь отвлечься от его глаз цвета индиго, но не в силах этого сделать.

‒ До тех пор, пока ты не скажешь мне прекратить.

ГЛАВА 10

Я стою в полном одиночестве посреди лобби твоей Башни. Стойка ресепшн укомплектована полностью: двое пожилых белых мужчин, яркая молодая темнокожая женщина, бритая налысо, и латиноамериканец неопределенного возраста, а значит ему около тридцати. Они все посмотрели в мою сторону, отметили мое присутствие и вернулись к своим обязанностям, хотя темнокожая девушка сделала короткий звонок. А значит, они узнали меня, и Лен, скорее всего, уже предупрежден.

И это действительно так, это Лен, он появляется из шахты лифта. Ни одной эмоции на его словно высеченном из камня лице, только четкие дикие жесткие контуры. Он не приветствует меня, не произносит ни одного слова. Просто указывает на лифты. Я киваю и иду вместе с ним к лифту с пометкой «Частный».

Поездка будет длинной.

‒ Лен, а сколько тебе лет?

Любопытство одолевает меня.

‒ Сорок девять, мадам.

‒ Расскажи мне о самом ужасном поступке, который ты совершал.

Тишина окутывает нас, пока Лен смотрит на меня сверху вниз.

‒ Мне сложно выделить только один ужасный поступок, совершенный мной. Я не очень хороший человек и никогда им не был.

‒ Побалуй меня.

Он резко выдохнул через сцепленные челюсти с шипящим звуком и перевел взгляд вверх на потолок лифтовой кабины. Это был момент истины, сейчас Лен, как никогда, был похож на человека.

‒ Я участвовал в первой операции «Буря в Пустыне». В разведке корпуса морской пехоты. Мы захватили повстанца, я и двое моих сослуживцев. Мы залегли в маленькой хижине, недалеко от границы с Кувейтом и, сука, пытали этого несчастного ублюдка. Он располагал кое-какой информацией о местонахождении иракских генералов и нам приказали выбить информацию любым способом. Что мы и сделали.

‒ Какого рода были пытки? ‒ Не могу не спросить его я.

‒ Зачем вам знать это дерьмо, мадам Х?

‒ Я больше не мадам Х, Лен. Меня зовут Изабель. И я уже поняла, что на самом деле никто не такой, каким кажется.

Лен кивнул.

‒ Это правда. Сначала мы вырвали все его ногти плоскогубцами. Срезали лентами кожу перочинным ножом. Спалили паяльной лампой пальцы на ногах. Притопили его. Потом избили до полусмерти, утыкали его иголками, пока он не стал похож на булавочную подушечку, а затем накалили иглы зажигалкой.

‒ О боже! ‒ Я часто и глубоко дышу. ‒ Неужели он прошел через это и выдержал?

‒ О да. В этом весь смысл пытки. Нужно причинить ровно столько боли, чтобы человек рассказал все, только бы она прекратилась. Так что да, он выдержал ровно столько, чтобы выдать нам генералов, но как только мы получили необходимую нам информацию, ‒ он получил пару выстрелов в затылок.

‒ Двойной выстрел, ‒ сказала я, вспоминая Логана.

Лен кивнул.

‒ Да. Двойной выстрел и мы бросили его на растерзание стервятников и насекомых.

‒ Расскажи мне еще кое о чем, ‒ попросила я.

‒ Конечно, почему нет?

‒ Какой твой самый лучший поступок, совершенный за все время?

‒ Черт, это тяжелее...

Лен молчит продолжительное время, о чем-то думая.

‒ Была одна девушка. В Фаллудже. Местная. Мы пробирались через город после очередного налета пешком и я услышал крики. Пошел навстречу звукам, нарушив приказ. Несколько местных жителей пустили девочку по кругу. Я убил их всех. В моих карманах было немного местной валюты, и я отдал все свои деньги ей, и вернулся в расположение. Я и потом продолжал помогать ей. Таскал ей деньги, еду и одежду. Все, что мог украсть. До сих пор не знаю, почему. Может, я просто не выношу насилия над женщиной. Нет, не подумайте неправильно, я, безусловно, злой ублюдок. Я могу избить, пытать и убить любого мужика, даже не вспомнив этого вскоре. Но я никогда не применю насилия к женщине и не смогу наблюдать подобное. Может быть я и ублюдок, но и у меня есть своеобразный кодекс чести. Своеобразный, но такой, какой есть.

‒ Что с ней стало? ‒ спросила я. ‒ С той девушкой.

‒ Я потерял ее из виду. Началась битва при Фаллудже и я попал в самое пекло. Я реально ничего не видел, думая только о том, как прикрыть свою задницу.

‒ Ты кого-нибудь убивал по приказанию Калеба?

Каменное лицо.

‒ Мы не говорим о Мистере Индиго.

‒ Хорошо, ‒ я встретила взгляд Лена. ‒ Ты бы убил Логана, если бы он приказал тебе?

Ответ Лена был незамедлительным.

‒ Моментально.

‒ Почему?

‒ Потому что он опасен.

‒ Как и ты. Как и Калеб. Я окружена опасными людьми, по всей видимости.

Еще раз пожал плечами.

‒ Боюсь, вы не ошибаетесь.

Лифт давно остановился, но Лен держал двери закрытыми. Сейчас пришло время их открыть.

‒ Он еще не вернулся, но скоро будет.

И я поняла: разговор закончен.

‒ Спасибо, Лен.

Похоже, Лен озадачен, не понимая, что означает моя благодарность.

‒ Ага.

Затем он исчезает за закрывшимися дверьми лифта.

Я пока не знаю, что собираюсь сказать. Как мне действовать. Ты скоро придешь, а у меня миллионы, миллиарды вопросов, и ответов на непонятно какие вопросы, и требования, которые я пока не знаю, как сформулировать. Потребности, о которых я не знаю, как заявить. И мне понадобятся все силы для того чтобы встретить тебя лицом к лицу и все-таки поговорить, не поддаваясь твоему магнетизму.

У меня не самый лучший послужной список в этой специальности. Я слаба.

Я стою, за долгое время сделав всего три шага в этом грандиозном пространстве, которое ты называешь домом; отзывающиеся эхом, односпальные апартаменты, занимающие всю вершину башни. Здесь стоит диван. На котором ты трахнул меня. Под моими ногами ковер, где ты проталкивал свои яйца в мою гортань и спускал на мое лицо. Тактильная память чрезвычайно сильна, приступ боли в челюсти напомнил, как широко я раскрывала свой рот, а ощущения теплоты и влаги на моем лице ‒ это ты кончил на него. Вот и кухня, уголок для завтрака. Ты притянул меня к себе на колени на этом кресле, с которого открывается вид на все Пятое авеню. Ты толкнул меня вниз, накрутил мои волосы на свой кулак, оттянул голову назад, так что я была вынуждена пялиться в потолок, пока ты вонзался в меня и резко кусал меня за шею. Ты никогда не говорил ни слова, да и трогал меня только когда трахал или кусал. Это выглядело как наказание. Но за что?

Странно, что я помню ту встречу. Ты разбудил меня, когда я крепко спала в три часа ночи, вытащил на кухню, сорвал нижнее белье и бросил его на стол, а потом трахал меня до тех пор, пока не кончил. После чего ты оттолкнул меня, схватил мое нижнее белье и затолкнул его в свой карман. Выпил последнюю «Doppio macchiato» и ушел, даже не обернувшись напоследок. Я вернулась ко сну, и к следующему утру все это казалось сном, который легко забыть.

На столе возле окна стоит хрустальный графин, наполненный чем-то янтарным. На нем искусно изготовлена виньетка, а сам стол ‒ маленький, круглый, из черного дерева, на котором стояли хрустальный графин и два одинаковых бокала на серебристом поддоне. Стол прислонен к стене между двумя окнами во всю стену. Рядом два мягких кресла, поставленные под острым углом к столу, и у каждого кресла есть еще крошечный столик возле подлокотников, на которых расположились хрустальная пепельница, серебряные кусачки для сигары и светильник в виде факела. В метре от них, между другой парой окон, был еще один маленький стол, с двумя прямоугольными коробками на стеклянной столешнице. Сигары. Я открываю коробку и вынимаю одну. Я беру ее и наливаю немного виски в бокал. Представляю, как ты проделывал это тысячи раз.

Я обрезаю конец сигары кусачками, сажусь за столом неподалеку, кладу свежеобрезанный конец на свои губы и поджигаю, закручивая сигару, и раскуриваю так, как ты когда-то. Курить оказывается весело, я набираю полный рот дыма и смакую. Плотный, едкий, почти сладкий. Выдыхаю. Гоняю дым во рту и выпускаю его наружу струйкой. Играюсь. Я пробую потягивать скотч. Раньше я уже так делала. Я думаю о Логане, гоняя жидкость по рту, а затем проглатывая ее.

Я жду тебя точно так же, как и ты часто ждал меня, скручивал сигару и выпускал дым змейкой к вентиляции, что хитро спрятана на потолке, со стаканом скотча в руке. Задумчивые черные глаза, смотрящие на движение по дороге на закате или рассвете. Кажется, что время не влияет на тебя. Ты все тот же на заре, что и в полночь, всегда одновременно и идеальный, и тихий, и сильный, и напряженный.

Лифт со свистом открывается. За отъехавшей дверью оказываешься ты. Горло перехватывает, во рту пересыхает. Ты без рубашки и потный, в облегающих черных спортивных брюках, эластичные манжеты которых на коленях, и белоснежные носки, выглядывающие из-за края спортивной обуви. Твоя мускулистая грудь покрыта блестящим потом, бусинки которого скатываются с груди, блестят на бицепсе, еще одна бегущая с волос на виске вниз к однодневной щетине. Твоя грудь быстро вздымается. От ушей идут провода, соединяются под подбородком и тянутся до мобильного телефона, который ты держишь в руке. Ты быстро говоришь на свободном китайском, как только входишь, и твои глаза находят меня. Я принимаю за улыбку тот мимолетный блик, который появляется на твоем лице и снова сменяется пустотой.

Даже полуголый и потный ты ‒ произведение искусства, идеальное и даже возможно специально изготовленное, чтобы ублажать женский взгляд. Раздражать женское либидо.

Я сделала большой глоток виски, чтобы успокоить нервы, выдыхаю, когда ты подходишь, все еще говоря по-китайски. Ты стоишь в полуметре от меня, а я чувствую запах твоего пота. Человек на другом конце провода начинает говорить, судя по твоему сосредоточенному молчанию, ты нагибаешься, берешь мой бокал и допиваешь скотч.

Жестом ты показываешь мне на бутылку и стакан, будто я твоя прислуга, отправляешь меня наполнить бокал властному императору.

И я послушно наполняю бокал, но возвращаясь к столу, сама выпиваю его и смотрю на тебя. Я кладу сигару себе в зубы, обнажаю их, так как совсем не ожидаешь от леди, и закрываю кусачки колпачком. Ты поднимаешь подбородок, и твои глаза бешено вспыхивают. И ты видишь. Видишь, что я больше не боюсь.

Ты отворачиваешься, отправляешься на кухню, говоря несколько злобно звучащих слов по-китайски, потом снова слушаешь и достаешь две бутылки воды из холодильника. Ты выпиваешь одну из них залпом, продолжая слушать. Говоришь пару предложений, делаешь паузу и слушаешь, говоришь еще немного и медленно выпиваешь вторую бутылку.

Ты полностью игнорируешь меня, да? Меня это вполне устраивает. Я сажусь у окна и смотрю на Манхэттен, выпивая второй стакан виски и ощущая тепло первого. Курю сигару. Особо не заморачиваюсь на построении мыслей, понимая, что чтобы я не подумала ‒ ты скажешь, это неправда, ложь. Ты непредсказуем.

Наконец, ты издаешь несколько звуков, похожих на фразу «до свидания», касаешься экрана смартфона, выключая его, и мы на мгновения в полной тишине. Допиваешь воду.

Поворачиваешься ко мне.

‒ Доброе утро, Изабель. ‒ Голос раздается из кухни, далековато от того места где сижу я.

‒ Доброе утро, Калеб.

‒ Не рановато ли для скотча?

Его голос такой спокойный, бархатный, просто гипнотический. И тебя как будто затягивает в воронку, на дне которой тьма, тайна и опасность.

Пожимаю плечами.

‒ Я еще не ложилась, поэтому для меня не рано, а поздно.

На этом твое лицо ожесточается.

‒ Ясно. Как там Логан?

‒ Не твое дело, ‒ бросаю ему я. ‒ Все, что тебя должно тревожить, это понимание того, что он все-таки рассказал мне, как ты упрятал его в тюрьму.

Ухмыляешься.

‒ Ааа. Он выдал тебе свою версию истории?

‒ Свою версию?

Утвердительный кивок.

‒ У любой истории их всегда две, разве не так? ‒ Ты надменен со мной. Усаживаешься в кресло напротив с полупустой бутылкой воды в руке. ‒ Он шел, зная обо всем, Изабель. Он знал, на что идет, но не был достаточно умным для того, чтобы выйти чистым из воды.

‒ Значит, он рассказал мне правду.

‒ О да, правду. Скорее всего. Он был пешкой. Я управлял им, использовал как одноразовую вещь и позволил принять свой крах, когда комиссия по ценным бумагам постучала в дверь. Я ухаживал за ним все это время. Держал в изоляции, вливал в него деньги, делал так, чтобы он ни в чем не нуждался. Я следил, чтобы он приобретал нужные навыки для выполнения моих поручений, и он выполнял их. Я поймал его на удочку, удачно применив крючок, леску и грузило. А потом, да, я оставил его, но только для того, чтобы он принял свою долю вины, когда все обанкротилось. Я знал, что это случится. Наверное, я подставил его. Но я никогда не обвинял и не подставлял его за несовершенные им поступки. Мне просто было необходимо вывести его из игры, а я в ней остался. Когда ты связан с криминалом, ты должен планировать каждое свое действие и иметь пути отхода. Твой парень просто лох, Изабель. И если ты ждешь от меня раскаяния и извинений за эти поступки и за все действия по улучшению моего благосостояния ‒ выдыхай. Я не собираюсь извиняться ни перед кем и ни за что.

‒ Я бы и не стала ждать извинений от тебя, Калеб.

‒ Ты знаешь меня намного лучше, чем другие.

‒ Никто не знает тебя, Калеб.

Ты допиваешь воду и крутишь бутылку в руках, закручивая крышку.

‒ Неправда. Ты меня знаешь. Лучше чем кто-либо другой, полагаю.

‒ Это показательно, потому что ты для меня тайна за семью печатями.

Ты просто дышишь и смотришь на меня, а я дышу и возвращаю взгляд. Я ставлю свой скотч. Достаточно для меня виски на сегодня. Что-то подсказывает, что сегодня мне пригодится трезвая реакция.

Тишина между нами. Отношения между тобой и Логаном не интересуют меня. Это меня не касается и это не самая моя большая проблема. Если честно ‒ мне плевать на это.

‒ Что тебе нужно, Изабель? ‒ в итоге спрашиваешь ты.

‒ Я не знаю, ‒ честно признаюсь я. ‒ Хотела бы я знать.

Я отдаю тебе свой бокал виски, но оставляю сигару. Мне надо занять свои руки, чтобы отвлечься от наваждения твоей красотой. Ты берешь стакан и глотаешь его янтарное содержимое, откидывая голову назад. Я вижу, как дергается кадык при глотке.

Ты сверлишь меня взглядом.

‒ Ты и так знаешь, просто боишься мне признаться.

Проклятье, ты прав.

‒ Я хочу обратно свою свободу. Я хочу быть... реальным человеком. Хочу любить и быть любимой. Будущего себе хочу. ‒ Мне тяжело даже глотать от нахлынувших эмоций, стискивающих грудь. ‒ Верни мне меня прежнюю. Я хочу... хочу не нуждаться в тебе. Не быть в зависимости от тебя.

‒ Я выполню все, о чем ты меня просишь, Изабель. Я никогда не держал тебя в заточении. Да, я изолировал тебя. Возможно, в чем-то ограничивал. Но это было лишь для твоего блага. А еще, честно говоря, потому что я эгоист. И я не хочу делиться тобой. Ни с кем. Ни одной частью тебя. Однако, я должен, поэтому буду. Хоть мне это и не нравится, но я буду делиться.

‒ То есть, если я попрошу тебя убрать с моего бедра чип и другие примочки для определения моего местонахождения, ‒ ты сделаешь это?

‒ Ты действительно хочешь попросить меня об этом?

‒ Разве ты джин? Я должна быть осторожна в своих желаниях и тщательно формулировать их, чтобы не быть обманутой?

Ухмыляешься.

‒ Да, Изабель, я джин. Я собирался тебе сказать об этом.

Юмор? Сарказм? Я реально не понимаю тебя.

‒ Иногда так и происходит. Чем больше я стараюсь вырваться из твоих лап, тем больше я в них вязну. Мне хочется попросить тебя о многом, но я не буду этого делать, потому что не хочу быть обязанной перед тобой.

‒ Ты обязана мне все и в то же время ничего. ‒ Твой взгляд опускается на виски. Ты не собираешься объяснять это свое утверждение.

Я жду. Но в итоге первой нарушаю молчание.

‒ В этом нет никакого смысла, Калеб.

‒ Есть, если задуматься. В каком-то смысле я создал тебя, как мы вместе решили. Я присутствовал при твоем пробуждении. Я был рядом, когда ты научилась ходить и говорить. Был с тобой, когда ты выбрала себе имя. Я переплетен с нитями твоей судьбы. Так что, да, ты обязана мне. Но опять же. Ты живой человек, личность, а не робот. Ты не можешь быть чей-то собственностью. Поэтому ты мне ничего не должна. Иногда я думаю так, иногда нет. ‒ Он делает еще один глоток, и все также не смотрит на меня.

‒ Хочу избавиться от чипа, Калеб.

Ты касаешься и проводишь пальцами по экрану своего телефона несколько раз и подносишь телефон к уху.

‒ Доброе утро, доктор Френкель. Я в норме, спасибо, как ваши дела? Отлично. Я звоню узнать, как быстро вы сможете прилететь в Нью-Йорк. Это по поводу пластической операции, которую вы проводили шесть лет назад. Я хотел бы вернуть некоторые элементы той процедуры. Я думаю вы поняли, о чем я. Верно... я думаю, десять миллионов долларов это немного дорого. Как насчет двух миллионов? Восемь? Я думаю ‒ нет. Это очень простая процедура, доктор. Она не займет у вас более двадцати минут.

‒ Хорошо, три и я устраиваю вам ночь с одной из моих девочек в самом эксклюзивном клубе, который я знаю. Очень хорошо. Завтра я поручу Лену подать машину в 10 утра. Время восточное, местные линии с прибытием в Ла Гвардию. Отлично. Спасибо за уделенное мне время, доктор Френкель.

Ты заканчиваешь разговор прикосновением пальца, кладешь телефон на подлокотник кресла, и смотришь на меня.

‒ Итак. Завтра в полдень чип будет удален.

Тишина между нами. Одинаково комфортная и неловкая.

Некоторое время спустя, не знаю сколько, ты встаешь, допиваешь стакан, ставишь его на стол.

‒ На сегодня у меня запланировано много дел. Если ко мне вопросов больше нет, я в душ. Ну а ты, конечно, можешь оставаться здесь столько, сколько тебе захочется.

Не может быть все так просто. Так легко. Мне хочется что-нибудь сказать, но я не знаю, что. Никаких мыслей. Ни одна часть пазла не совпадает. Я чувствую панику, когда понимаю, что ты можешь так легко уйти.

‒ Подожди. ‒ Я поднимаюсь, делаю осторожные шаги по ковру и останавливаюсь за твоей спиной, за великолепной грядой мышц. Смотрю, как ты дышишь, как твои плечи мягко приподнимаются и оседают в такт дыхания.

‒ Расскажи мне, Калеб. Скажи, как ты нашел меня?

‒ Я думал, что тебя это больше не заботит. ‒ Ты не оборачиваешься. Сжимаешь кулаки.

Лучи восходящего солнца, пробивающиеся через окно, которое выходит на восток, освещают нас, подсвечивая в яркий желтый свет. Целый сноп пылинок кружится в танце в этом буйстве цвета.

‒ Мне не все равно, Калеб. Я должна услышать это. ‒ То, о чем я промолчала, я не осмеливаюсь озвучить, потому что сомневаюсь в тебе.

И я сомневаюсь в правдивости истории. Возможно, это просто басни. Ложь, сфабрикованная для того, чтобы сблизить нас. Но я все равно должна услышать это еще раз.

Как Изабель.

Ты медленно двигаешься к окну. Опираешься плечом на оконную раму, кладешь лоб на руку.

‒ Было поздно. Думаю, за полночь. Дождь шел несколько часов. И весь мир был мокрым.

Воспоминания вспышкой пронзили мою память: сырость, мокрый асфальт и запах дождя. Я буквально подавилась от ощущений этих запахов.

‒ Тротуары блестят от света уличных фонарей. ‒ Ты продолжаешь рассказ. ‒ И тут же довольно специфическое воспоминание о светофорах всплывает у меня в памяти, они нереальными кругами вспыхивают на мокром покрытии дороги ‒ красные, желтые, зеленые. Я помню, как каблуки моих ботинок выстукивали ритм по мостовой. Я был один на тротуаре, что довольно редкое явление для Нью-Йорка, даже в полночь. Был октябрь, холодная дождливая ветреная ночь. Такая погода не располагает к прогулкам без необходимости. Такой силы ветер обычно выворачивает зонты. Что и было проделано с моим. Я засунул его в мусорный бак. Весь промок. Я прошел много кварталов под проливным дождем. Забавно, я не помню, почему вышло так. Почему я бродил, откуда и куда шел. Я был не в себе. Я просто пытался попасть домой как можно скорее. И я бы прошел мимо тебя. Я почти это сделал. Как правило, я не помогаю нищим. Не потому что я слишком важный или наоборот никчемный. Ни то ни другое. А потому что знаю на опыте: любая милостыня потратится на большее количество наркотиков или алкоголя, либо проиграется в азартные игры. Я не могу помочь каждому нуждающемуся в этом городе. Когда я только начал зарабатывать реальные деньги, я пытался им всем помочь. Наверное, это своего рода обряд посвящения в ньюйоркца. Но ты не можешь раздать все свои деньги нищим. Особенно когда среди них большая часть не малоимущие, а просто ленивые для работы. Я знаю это, прочувствовал на своей шкуре. И знаю их желания. Склонность к саморазрушению.

‒ Не увиливай от рассказа, Калеб, ‒ говорю я.

Ты вздыхаешь. Пальцы сжимаются в кулак, и ты выстукиваешь ритмичный такт костяшками по стеклу: тук-тук-туктуктук-тук-тук-туктуктук. Ты продолжаешь смотреть в окно, опустив голову на руку.

‒ Действительно, что это я.

Ты погружаешься в молчание, мертвую тишину.

Когда ты опять начинаешь говорить, твой голос спокоен и мелодичен.

‒ Ты лежала на тротуаре лицом вниз. Одетая в голубое платье. Сжавшись в комок под дождем. Просто тихо лежала. Я прошел мимо и не знаю, что заставило меня остановиться. Я до сих пор не понимаю, что меня остановило. Я обернулся. Посмотрел на тебя. Реально тебя увидел. Я проходил мимо тысячи бездомных женщин и мужчин и никого не разглядывал. Но я увидел тебя. Твои волосы: густые, черные и такие длинные. Мокрые и безжизненные, липкие от крови. Я увидел ее. Кровь. Может это и остановило меня. Ты истекала кровью. Не бездомная, а попавшая в беду. Сжавшаяся в комочек, но еще пытавшаяся двигаться. Ползти. Я обернулся, а ты протянула руку, попытавшись двинутся всем телом по тротуару. Твои ногти сломаны от этих попыток тащить тело по асфальту, кто знает, как долго ты это делаешь. Пальцы на руках и ногах стерты в кровь. За тобой тянется кровавый след по тротуару. Одна. В холоде и дожде. Ты умирала.

Ты останавливаешь рассказ, и я вижу наше отражение в стекле. Твое лицо в профиль, с высокими скулами, мощным квадратным подбородком, темно-карими глазами, похожими на фрагменты космических черных дыр, и черными влажными волосами, убранными на затылок. Только одна прядь завитком падает на лоб, будто нарисованная художником. Мой профиль очень похож на твой. Оливково-карамельная темная кожа, темные брови, черные волосы. Экзотические черты лица: большие широко расставленные миндалевидные глаза почти черного цвета, биологически такое невозможно, они темно-карие, но настолько густого темного оттенка, что рассмотреть коричневое можно только при ярком солнечном свете. Солнце сейчас освещает меня и коричневатый оттенок заметен. Мои волосы собраны и переброшены через плечо, ниспадая на ткань моего платья жемчужно-серого цвета.

Ты вздыхаешь и продолжаешь…

‒ Ты посмотрела на меня. Помогите, прошептала ты, «ayudame»...

Что-то острое, горячее и тяжелое ударило меня волной.

‒ Помогите...

Я прислоняюсь к окну рядом с тобой.

Ты смотришь на меня, в выражении твоего лица удивление.

‒ Ты помнишь?

Я качаю головой.

‒ Нет. Ничего конкретного, лишь фантомные воспоминания, похожие на сновидения. Что-то на уровне запахов. Запах дождя... мокрого асфальта. Только... я знаю, что означают эти слова.

‒ Que utilizas para hablar español, creo. То, что мы говорим по-испански, означает, что ты владеешь им, ‒ говоришь ты.

Это испанский, ты говоришь на нем, я знаю.

‒ Удивительно, я продолжаю делать это. Это сюрприз для меня.

Да, я владела им. И, похоже, до сих пор владею.

‒ Странно, почему мы не пытались общаться между собой по-испански, ‒ говоришь ты.

‒ И действительно, странно.

Ты переводишь взгляд на меня, возможно улавливая сарказм в моем тоне. Легкий, но сарказм.

‒ Ты выглядела такой... жалкой. Беспомощной. Я поднял тебя на руки. Ты что-то говорила, но очень тихо и быстро, я не успевал уловить смысл. Что-то о своих родителях, я помню. Испанский один из моих самых слабых языков, но я слышал твой акцент. Это был классический испанский, не тот, на котором говорят мексиканцы или другие латиноамериканцы и который знаю я.

‒ На скольких языках ты говоришь? ‒ с любопытством спрашиваю я.

‒ На пяти. Я знаю французский, не в совершенстве, но на достаточном уровне, чтобы общаться. Английский, чешский, немецкий, испанский и китайский мандаринский диалект. Лучше всего я знаю немецкий и китайский. Чешский я не практиковал давно, и естественно, сейчас английский мой основной язык.

Сейчас? Что он имеет в виду? Я открываю рот, чтобы спросить, но ты опережаешь меня, как будто понял, что сказанное может вызвать дополнительные вопросы.

‒ Ты вцепилась в меня, когда я поднял тебя на руки. Намного сильнее, чем я ожидал от тебя. Умоляла меня вернуться, вернуться. Это я понял. Но я не понимал, зачем. Я спросил тебя об этом, но ты сорвалась. Стала кричать, биться. Ты истекала кровью на меня, и я понимал, что тебе необходимо скорее попасть в больницу или ты умрешь. Я умею делать многое, но я не знаю, что делать с такими травмами. Я довез тебя в ближайший госпиталь, который был в паре кварталов от того места. Думаю, ты ползла туда. Или пыталась ползти. Ты бы не добралась туда. Не в таком критическом состоянии. Хирурги тогда сказали, что ты сделала почти невозможное, потому что обильное кровотечение продолжалось в течение долгого времени. ‒ И опять пауза, зрачки расширены, без фокуса, твои глаза утонули в воспоминаниях.

Что-то подсказывает мне, что ты говоришь правду. Или часть правды.

‒ Я никогда не забуду. Ту ночь. Как я держал тебя в своих руках. Ты была такой беспомощной, такой слабой. Такой юной... тебе было около шестнадцати, думаю. Не больше. Шестнадцать-семнадцать лет. Еще совсем девчонка. Но уже очень красивая. Умирающая, напуганная, потерянная. А твои глаза... когда я уложил тебя на носилки подъехавшей скорой помощи, ты посмотрела на меня своими огромными черными глазищами так... что я не смог тебя бросить и уйти. Что-то в твоих глазах удерживало меня. Я был нужен тебе. Ты цеплялась за мою руку и не отпускала меня. Я шел за врачами по коридору скорой помощи, пока тебя везли в операционную. Врачи не позволили мне зайти туда вслед за тобой.

‒ Мне кажется, они подумали, что я твой парень или муж, поэтому они разрешили сопровождать тебя так далеко. Я очень хорошо помню, когда увидел тебя в последний момент. Ты вертелась на носилках, пытаясь увидеть меня. Отчаянно, просто увидеть. Как будто я знал тебя. Как будто ты знала меня. Я никогда не видел тебя раньше, не встречал. Но я будто тоже тебя знал. Не знаю. Это не имеет никакого смысла. Но я не мог уйти, не мог... Я ушел из больницы но... это было похоже на веревку, канат, который обвил меня, а ты дергаешь за его конец и тянешь меня обратно к себе. В итоге я вернулся и ждал. Сидел в комнате ожидания все шесть часов, пока тебя оперировали.

И я верю. И в то же время чувствую, в чем-то ты лжешь. Не во всем. Может, просто что-то недоговариваешь. Я не знаю. Я не могу спросить. Это самый детальный рассказ из услышанных мной тысячу раз до этого. Мне нужно это. Необходимо. И я даю тебе выговориться. Прислоняюсь лбом к стеклу и молчу, пока ты продолжаешь говорить. Мне кажется, я слушаю уже тысячу лет. Логан, а теперь ты. Часы прослушивания. Я так устала, так измотана, но пути назад нет. Невозможно прекратить слушать, особенно сейчас, когда ты предельно честен и искренен.

‒ Они побрили твою голову. ‒ Ты смотришь на свой телефон, который лежал на подлокотнике кресла. Схватил его.

Я наблюдаю, как ты проводишь пальцем по экрану, нажимаешь центральную кнопку и появляется черный экран. Нет, не черный. Звезды. Мерцающие серебром созвездия на темном фоне. Я не знаю их названия, ты мне их не озвучивал. Кликаешь на белую иконку с разноцветной гаммой, она похожа на цветок, включающие в себя всевозможные цвета радуги. Появляются фото. Ты смахиваешь их вверх, фотографии уменьшаются, упорядочиваясь по годам. Ты прокручиваешь их вверх по хронологии в прошлое. Я улавливаю твое лицо, машину, снег, картину, себя и еще раз себя, опять я, нагая, спящая, смотрящая в никуда, застегивающая бюстгальтер с заведенными за спину руками, свой профиль.

Так много моих фотографий. Нет ни Рейчел, ни Четвертой, ни Шестой, никого другого. Только я. Маленькие разноцветные плитки мозаики, состоящей из моих фотографий. Ты прокручиваешь ниже, ниже, еще ниже перелистывая года. До 2006, не 2009. Ты листаешь фотографии так быстро, что я уже не верю в то, что вижу. Теперь ты упорядочиваешь фото по локациям: Нью-Джерси, несколько мест из Нью-Йорка. Просматриваешь фотографии именно этого года, пока не находишь одну. Единственную. Опять меня. Совсем юную. Боже, совсем молоденькую.

Я еле узнаю себя. Мое лицо разбито. Царапины. Порезы. Синяки. Такое худое. Нежное, как подбитая птичка. Моя голова выбрита, с черной щетиной, подчеркивающей контур моего черепа, высоких скул и миндалевидный разрез глаз. На левой стороне лица ‒ четкий и яркий красно-розовый шрам перечеркивающий щеку и чуть скрытый тенью. Я смотрю на тебя. В камеру телефона. Не улыбаюсь. Просто смотрю широко раскрытыми глазами с любопытством.

Я не помню этот момент. Но я смотрю на тебя. Я лежу в кровати. Фрагменты фотографии содержат металлические поручни, подушку, кусок синей ткани, скорее всего больничного халата. Как ты смог сделать это фото? Оно выглядит таким живым и откровенным.

‒ Ты отлично перенесла первую операцию. Очнулась после нее, казалось, все уже хорошо. Я все испортил. Ты вспомнила меня. Мы не разговаривали, только сидели рядом. Потом медсестры выгнали меня, сказали, что тебе необходимо спать. И когда я вернулся на следующий день, тебя уже не было в палате. Они сказали, что ночью что-то пошло не так. Началось кровоизлияние в мозг. Они опять провели экстренную операцию и ввели тебя в медицинскую кому. После этого ты не просыпалась шесть месяцев.

Я забираю у тебя телефон и смотрю на свое изображение. Юная я. Как будто я смогу подобрать ключи к своему прошлому в этой цифровой фотографии, подобрать среди набора пикселей, но не вижу ничего, кроме двоичного кода символов, единиц и нулей. И не могу. Я не вижу себя в ней. Я вижу шестнадцатилетнюю девочку. Потерянную и одинокую, пытающуюся бросить вызов. Смотрящую на мужчину, держащего камеру и спасшего меня, несчастным, но дерзким взглядом. Храбрым, но со страхом. Я вижу это. Знаю ли я, что мои родители уже мертвы? Была ли у меня возможность оплакать их? Или кровоизлияние забрало у меня и эти воспоминания?

Я не могу понять, что с моим изображением на фото. Моя голова выбрита, но это сильнее подчеркивает глаза и скулы, делая их беззащитными на фоне строгих и острых линий затылка. Я выгляжу несколько мужественно, но я определенно женщина. Невольно я касаюсь ладонью своей головы, ожидая почувствовать короткую щетину.

Смогу ли я?

Какими будут ощущения? Не чувствовать ничего на коже головы, кроме короткой щетины и гладкой кожи? Ни волос, ни тем более шелковистых черных локонов...

Я смогу. Когда-нибудь.

Возможно, для того чтобы стать настоящей Изабель, мне надо побрить налысо голову и отрастить волосы снова. Отрезать причесанные стилистом, завитые, уложенные великолепные локоны Мадам Икс и стать Изабель ‒ перерожденной, новой и беспомощной.

Ты разворачиваешься. Забираешь телефон, выключаешь его и отбрасываешь в сторону. Падая на кресло, телефон один раз подскакивает. Смотришь на меня сверху вниз и дергаешь меня за косу, заставляя откинуть голову назад. Твое тело совсем рядом, вплотную ко мне. Ты возвышаешься надо мной. Я обездвижена под чарами твоих диких движений, и я чувствую тебя. Твой жар и твой запах.

Ярость пронизывает меня. Я пытаюсь оттолкнуть тебя, но ты держишь за волосы, и я должна вернуться к тебе или страдать от боли.

‒ Отпусти меня, Калеб. ‒ Я соглашаюсь на боль и продолжаю отталкивать тебя.

Ты напряженно выдыхаешь.

‒ Нет! ‒ Рычишь. ‒ Я знаю, ты злишься. Но я не верю, что ты не чувствуешь это, Изабель!

Я чувствую. О да, я чувствую это. И это истинный источник силы моей ярости. И я ничего не могу сделать для того, чтобы не чувствовать. Каким-то немыслимым образом твоя близость уничтожает все, что вне тебя. Твое тепло и жестокая сила уничтожают мое понимание, почему я ненавижу тебя, почему не доверяю.

Это знакомо мне.

И я знаю, что ты сделаешь в следующий момент. Ты будешь выжидать секунду... две... три, а затем ‒ да. Сейчас. Ты обхватываешь мой затылок, мои волосы мягким и шелковистым покрывалом рассыпаются по моей коже, отделяя мою шею от твоей руки. Дергаешь меня вверх, заставляя подняться на цыпочки, и сминаешь мой рот поцелуем. Этот поцелуй взрывает меня. Тени сомнения падают на свет правды и разбивают стену разума, которую я старательно воздвигала. Это похоже на технику светотеней живописца Кьяроскуро. Ты целуешь меня так, что голова идет кругом. А потом резко отталкиваешь.

‒ Черт, ‒ рычишь ты. ‒ Сука. Я чувствую его вкус на тебе. Я ощущаю его запах.

‒ Ты знал. ‒ Я вытираю тыльной стороной ладони свои губы. ‒ Ты знал, куда меня отправил и к кому.

‒ Это не то же самое, что чувствовать его.

‒ А как думаешь, что чувствовала я, когда смотрела как ты трахаешь Рейчел? ‒ шиплю я. ‒ Что думаешь, каково было мне знать, что ты оставляешь меня, пахнущий мной, и идешь к ней? Спишь с ней, пробуешь ее, трахаешь ее. А потом возвращаешься ко мне, ложишься на меня, пробуешь, трахаешь и вот нас уже двое на твоей коже. А может больше чем двое? Другие девочки на этаже тоже, наверное. А есть еще? Другие девочки в другом здании? Подружки по всему городу, которые не знают о существовании друг друга. Похожие на ту девушку из лимузина, как там ее звали ту еврейку?

‒ Изабель... ‒ начинаешь ты.

‒ Тебе нечего мне сказать, Калеб. Ничего такого, что разрешит ситуацию в лучшую сторону. Никакими терминами не объяснить твое предательство. Это как использовать меня, трахнуть меня в лифте. Способ манипуляции мной. ‒ Я с трудом глотаю от ярости и боли. ‒ Ты всегда использовал меня. Наши отношения были не про «нас», а о «тебе». Тебе, использующим меня. Я была твоей шлюхой. Только ты расплачивался со мной не деньгами, ты платил мне жизнью. Фальшивыми воспоминаниями, сказками на ночь, старыми наполовину лживыми историями. Ты платил мне вещами гораздо менее полезными и осязаемыми, чем простая валюта, Калеб. И я больше не принимаю такую форму оплаты.

Я резко разворачиваюсь, и ты отпускаешь меня. И даже позволяешь уйти. Но ты позади меня. Стоишь слишком близко. Дышишь совсем рядом. Твое тело касается меня. Я чувствую твою эрекцию, когда ты сжимаешь ладонями мои бедра. Твои губы касаются изгиба моей шеи в районе плеча.

Ты мурлычешь мне.

‒ Как ты можешь просто так уйти, Изабель? Когда нам так хорошо вместе? Да, я использую тебя. Но и ты пользуешься мной. Ты принимаешь все, что я тебе даю, и забираешь еще больше. Ты не останавливаешь меня. Ты не говоришь «нет». Ты требуешь большего. Нет, не словами, но ведь секс это больше чем слова, не так ли? Ты требуешь от меня своим учащенным дыханием, твоим напряжением, когда я рядом, твое тело выгибается в мою сторону. Тем как ты приподнимаешь бедра, когда я касаюсь тебя. Твоими стонами, когда ты кончаешь раз за разом. Ты кончаешь со мной, Изабель. ‒ Его руки с аккуратными квадратными ногтями поднимаются с бедер, одна накрывает мою грудь, другая спускается к паху. ‒ Ты помнишь, как я дотронулся к тебе в первый раз?

Я почти не дышу. Боже, я помню. Помню слишком хорошо, слишком ярко. Я помню. Я сохранила эти воспоминания надолго. Недели. Месяцы. Даже года. Возникает напряжение, поднимается, усиливается. То как ты смотрел на меня, не прикасаясь. Почти не прикасаясь. Мы были в моей новой студии. Там даже еще пахло краской. До этого я жила в том же здании в другой квартире, поменьше. Очень похожей, но не такой красивой, не такой большой. Но очень схожей. Я стояла посреди кухонной зоны и осматривала свой новый дом. Восхищалась паркетом из темного дерева и книжными полками. Мечтала о том, какие книги расставлю на них, ‒ ты их уже расставил. И ты подошел ко мне сзади. Как сейчас.

На дюйм ближе. Я чувствую запах твоего парфюма и чувствую тебя. Ты опускаешь свои руки по обе стороны от меня. Просто стоишь и вдыхаешь мой запах. А я хочу тебя. Хочу прикоснуться к тебе. Я помню это. Хочу прикоснуться к твоим мышцам. Мне было нужно что-то, не знаю что, но было невыносимо нужно. И когда ты придвинулся ближе, так, что твое тело коснулось моего, я поняла, что. Я выпрямляюсь, твое тело максимально близко. Я чувствую спиной твою грудь, ощущаю внушительную арку эрекции. Я помню свою внутреннюю борьбу самой с собой. Я не понимала правильно это или нет, не ощущала потенциал своего желания.

Но когда твои руки обхватили мою талию и скользнули по бедрам вниз, у меня не осталось выбора, я не смогла сдержать частое дыхание и желание раствориться в тебе.

Секунда за секундой ты ласкал меня только прикосновениями, а я позволяла тебе. Я впитывала ощущения, ела их. Пожирала каждое новое прикосновение. Ты полностью раздел меня, снимал каждую деталь одежды постепенно, пока я не осталась совсем голой посреди этой кухни. Твои руки на моей коже, ты пробуешь мою плоть, и я стону. Ты отведал меня, твоя голова между моих бедер ‒ от вспышки наслаждения я кричу. Кончаю от твоих ласк. А потом ты опрокидываешь меня на стойку и берешь меня прямо на ней. Это неожиданно, но очень волнительно для меня. И ты кончаешь и уносишь меня в спальню, усаживаешь на кровать. Касаешься моей кожи. Гладишь мои изгибы. И совсем скоро ты опять возбужден, потому что разворачиваешь меня и ставишь в коленно-локтевую позу и берешь меня еще раз, командуя, чтобы я не кричала и не смела кончать, пока ты не разрешишь. Я не помню, сколько все это продолжалось. Потому что ты подвел меня к кульминации и остановился, а потом еще раз почти до вершины, и опять остановка, и еще ближе и опять стоп. И когда все-таки ты разрешил мне кончить, я получила оргазм такой силы, что, казалось, меня разорвет. Я заплакала.

Моя кожа пылала, я задыхалась. Я помню.

‒ Ты помнишь... ‒ Ты сжимаешь мой сосок через ткань бюстгальтера и лифа платья, и я делаю резкий вдох. ‒ Я так долго ждал. Ждал, когда буду владеть тобой. Годы. Я ждал. Я хотел тебя каждый день, но ты не была готова. Поэтому я ждал. И ждал. И снова ждал. И опять ждал. Когда мы перевели тебя в эту квартиру, я хотел выждать еще некоторое время. Но ты стояла здесь чертовски красивая, что я не смог больше держать дистанцию, меня накрыло. И то, как ты реагировала. Я видел ‒ ты хочешь меня. Я понял ‒ ты готова. Ни до, ни после этого я не испытывал таких невероятных, прекрасных, эротических ощущений, как тогда, в наш первый раз. Ты была так отзывчива. Ты знала, чего хочешь. Ты не была девственницей, Изабель. У тебя было не больше воспоминаний, чем сейчас, но я могу тебе сказать с уверенностью. Тогда ты знала, на что идешь и чего хочешь. И даже если и не понимала, что знаешь, ‒ ты знала.

‒ Годы?

Слишком размыты эти годы в моей памяти. Я помню, что ты всегда был рядом, всегда ты, только ты. Я помню, как хотела тебя, как удивлялась, почему не ласкаешь, не целуешь меня. А потом... ты сделал это, и я подсела на тебя.

‒ Каждый гребаный день, каждый его момент, когда ты была рядом, ‒ я хотел тебя. Конечно, первое время ты была очень слаба. Но когда ты восстановила возможность двигаться и говорить, сопротивляться желанию стало очень тяжело. Я развивал, учил тебя, тренировал. Тренировался с тобой, ел только с тобой. И все это время я хотел тебя. ‒

Ты потираешь мой клитор прямо через платье. ‒ Так же как и сейчас, я хочу тебя!

Мои следующие слова неразумны, достаточно смелы, но очень-очень глупы. Но я не могу остановиться.

‒ И ты будешь так же хотеть меня, зная о том, что меня трогал другой мужчина, Калеб? Будешь ли ты так же желать меня, зная, что другой спал со мной, трогал и целовал меня?

Ты резко разворачиваешься с дикой силой и удивительной мощью, ты просто зверь в человеческом обличье. Зарываешься руками в волосы, отходишь дальше, бросая на меня яростный взгляд, ты пугаешь меня. Это редчайший случай, увидеть твои чистые, ничем не прикрытые эмоции. Львиной поступью еле сдерживая гнев, ты подходишь к столу, наливаешь себе огромную порцию виски, выпиваешь одним глотком и шипишь, обжигая горло.

‒ Не испытывай меня, Изабель.

‒ Или что? ‒ спрашиваю я. Мой голос полон желчи, но он тих и спокоен, ты хорошо меня научил этому. ‒ Ударишь меня? Убьешь? А может, выгонишь? Что ты сделаешь, если я продолжу испытывать тебя? Ты лицемер и лжец, Калеб Индиго. Если это вообще твое имя! ‒ Гнев переполняет меня. ‒ Ты желаешь меня, и не меня. Тебе не нужна Изабель. Ты хочешь Мадам Х, безликую женщину без имени, которую ты создал. Я твой голем, Калеб. Я знаю и вижу это. Ты слепил меня из глины, обжигал на огне в печи под своим неусыпным контролем. Но сейчас глина трескается и осыпается, и под личиной голема появляется настоящая женщина, а тебя бесит это. Ты терпеть этого не можешь. Потому что я не та, какой ты меня считал. Потому что я больше не принадлежу одному только тебе.

‒ Как поэтично, Изабель. Ты очень красноречива в своем гневе. ‒ Его голос вкрадчивый и тихий, острее и тоньше лезвия лазерного ножа.

Ты двигаешься медленно и грациозно, с полным контролем над своими чувствами. Это выше бесполезных проявлений гнева и истерики. Ты не разбиваешь стаканы об пол или стены. Может такой поступок и удовлетворит тебя, но он будет бесполезным. Глупым и пустым. Нет, ты просто берешь паузу и спокойно дышишь. Я вижу, как размеренно двигается твоя грудная клетка. Я вижу, как сжимаются и разжимаются твои кулаки, и каким немигающим взглядом ты пожираешь меня. Ты непостижим. Мне не понять твоих мыслей. Я не вижу, что происходит в твоей голове за абсолютно хладнокровной маской, какие чувства пытаются прорваться через пелену абсолютного спокойствия.

Ты настоящее чудовище, Левиафан.

И мой гнев это ярость молодой женщины, которая только сейчас научилась по-настоящему проявлять свои эмоции.

Ты стоишь передо мной. Оглядываешь снизу вверх.

‒ Ты не можешь отказать мне, Изабель. Ты ушла от меня, а сейчас опять здесь. В моем доме. И ты дрожишь. Пусть от ярости.

Шаг ближе. И твоя грудь касается моей груди, и даже через ткань платья и кружево бюстгальтера мои соски напрягаются, реагируют на твою близость.

‒ Но ты уже дрожишь и от желания. ‒ Твои губы касаются мочки моего уха.

‒ Для меня...

Я ‒ выше всего этого.

Я выше всего этого.

Ты накрываешь мой лобок широкой и твердой ладонью.

‒ Твоя киска совсем мокрая... ‒ Кусаешь мочку моего ушка и шепчешь грязные словечки. ‒ ...для меня.

Я выше всего этого.

Я выше всего этого.

Твои слова пронизывают мои легкие. Твоя близость подавляет мою волю и путает мысли. Ты ‒ колдун и плетешь свою магическую сеть с одной целью ‒ соблазнить меня.

Ты скользишь руками по моему телу, сжимая мою грудь.

Сжимаешь разрез платья.

Медленно, очень медленно с фантастическим контролем над собой, ты разрываешь мое платье сверху донизу. Молниеносным движением рук расстегиваешь мой бюстгальтер. Рвешь по шву на бедре мои трусики. И одежда волной кружева падает на пол.

Я задыхаюсь, вся дрожу. Моя кровь кипит от ненависти и тщетных попыток найти волю для противостояния тебе.

Только один крик рыдания вырывается из меня, когда твои губы касаются моих, и ты поднимаешь меня на руки. Я не замечаю, когда ты успел снять спортивные штаны, носки и обувь, ведь ты уже тоже обнажен. Мы вместе в нашем космосе окутанные лучами света и фантастическим освещением вокруг нас. Оно не оставляет тени, в которой я могла бы спрятать свою слабость, не оставляет тьмы, в которой я могла бы похоронить свой грех.

Ты прижимаешь мою спину к прохладному оконному стеклу. Твои большие и сильные руки крепко держат меня сзади, заставляя меня открыться тебе.

Я кусаю твое плечо, когда ты входишь в меня, чувствую твою кровь и ощущаю тебя внутри себя.

Как Мадам Х я была твоей собственностью.

Как Изабель ты просто оттрахал меня.

Толчок, еще один. Я рыдаю, а ты врезаешься в меня. Моя кожа со скрипом скользит по стеклу. Это агония, чистый экстаз. Ты двигаешься как машина, твои бедра двигаются с силой поршневой системы.

Но...

Теперь я чувствую пустоту внутри себя. Может она и всегда была во мне, но сейчас я чувствую ее особенно остро. Так, будто ты пытаешься ее заполнить и не можешь.

Я знаю все твои клише. Я знаю все твои желания.

Ты не можешь трахать меня лицом к лицу очень долго. Я жду, и скоро ты опускаешь меня на пол, поворачиваешь к себе спиной и прижимаешь меня к стеклу. Не руками, нет, ты расплющиваешь по холодному стеклу мою грудь, живот, щеку. Нагая, я распластана на окне, чтобы весь мир видел меня.

Я разоблачена.

Ты входишь в меня сзади. Одна рука сжимает мое бедро, насаживая на свои толчки еще сильнее, другая сгребла в охапку мои волосы и натянула до упора.

И ты трахаешь меня, раз за разом, просто трахаешь.

И я не получаю удовольствия от этого. Впервые, насколько я помню, ты пожалел своего внимания для меня. Ты вколачиваешься в меня с долей безумия, снова, еще, и снова, бедра с громким звуком бьются о мои ягодицы. И я слышу это отчетливо. Шлеп-шлеп-шлеп, когда твое тело встречается с моим. Я смотрю через стекло и в окне, в здании на другой стороне улицы я вижу лица, наблюдающие за мной.

Ты кончаешь, и я чувствую, как горячий поток твоего семени наполняет меня, выливаясь наружу.

Ты пометил меня, но есть один секрет, который знаю только я. Твоя печать не остается на моей коже, твое клеймо не оставит следа в моей душе.

В последние минуты я ощущаю, как дрогнула земля и пало твое заклятье.

Ты отошел от меня. Я развернулась и оперлась плечами и спиной к окну, глядя на тебя.

Больно внутри.

Мне нечего больше сказать.

Я возвращаю свой взгляд в окно, к своему миру за стеклом. Через некоторое время тишина становится абсолютной. Пусто... Я знаю, значит, ты ушел.

Моя сигара, оставшаяся в пепельнице, еще тлеет. Я зажимаю ее зубами, наливаю себе порцию виски, выпускаю клубы дыма в лучи солнечного света. Глотками осушаю стакан со скотчем, пытаясь залить крики ненависти к себе, вспыхивающие в моей душе.

Я курю, пью виски и слушаю звук льющейся воды в душе.

Я остаюсь голой, потому что одежда не укроет мой позор.

А ты уже одет, твои влажные и вымытые волосы зачесаны назад. На тебе светло-коричневый костюм и светло-голубая рубашка, галстука нет, и я вижу полоску кожи в вырезе. Ты хмуро смотришь на меня, играя желваками и потирая переносицу.

Я хочу многое тебе сказать. Сказать, как ненавижу тебя. Рассказать, как опустошена. Что все по-другому, все изменилось. Я изменилась. Что если я наркоманка, а ты мой наркотик ‒ ничего не изменишь, все кончено.

Я ничего не сказала, потому что нет таких слов, которые бы описали хаос в моей душе.

Никто из нас не произносит ни слова. И ты уходишь. Двери лифта закрываются и постепенно сужают полоску, позволяющую видеть тебя. До тех пор пока я не вижу больше ничего, только двери.

И я опять одна.

Кричу, кричу так громко, что крики эхом отражаются от стекла, повторяя особенно надрывные ноты. Я срываю голос, и только потом начинаю плакать.

Ты в очередной раз использовал меня. Я чувствую осознание этого фрагментами грязи на своей коже.

Никогда больше.

Это впредь никогда не повторится.

Перестаю плакать и принимаю душ, смывая со своей кожи тебя.

Одеваю длинное платье и заворачиваюсь в одеяло. Час за часом убиваю время за книгой, не прекращая тонуть в ненависти и отвращении к себе. И когда заканчивается день, я падаю на диван и засыпаю. Не хочу находиться в твоей постели, даже просто спать.

ГЛАВА 11

Дождь бьет меня осколками, острыми как ледяные ножи. Я дрожу, но не от холода − я истекаю кровью. Я чувствую ее привкус во рту, чувствую теплые и липкие струи крови, бегущие по моей голове, стекающие по бедрам и щекам, каплями падающие с подбородка. Тьма. Все во тьме, и только бледный прямоугольник света, пробивающегося через оконное стекло, отсвечивает пятном, освещая часть улицы и тротуара, как светящийся бордюр между ними.

Я слышу звук сирены. Он похож на трели доисторических птиц, которые эхом отражаются от стен зданий.

Я просто хочу тепла.

Я не хочу боли.

Мой желудок сжимается, и я слышу звуки. Стоны. Крики.

Мое горло болит, и я понимаю. Эти крики и стоны издаю я.

Я совсем одна.

Я не могу поднять голову.

Я вижу впереди пятно света и мечтаю дотянуться до него. Мне хочется заползти в него, погреться в его тепле. Ведь там гораздо теплее, чем здесь, под злым проливным дождем, который пронизывает до костей, замораживает до самого мозга.

Почему я здесь? Я не помню.

У меня есть идея для сценария фильма ужасов или страшного сна. Осколки битого стекла, покореженный металл. Бритвы, полосующие мою кожу на голове, обнажающие кости черепа. Молотки, бьющие по всему телу. Состояние невесомости. Тьма.

Кровь.

Очень много крови.

Лицо возникает передо мной. Это Ангел?

Нет. Темный. С глазами, похожими на осколки ночи, в них слишком много грешных снов, что говорит о нем как об обитателе ночных кошмаров.

Он − инкуб.

И мне кажется, что я вижу, как расправляются его крылья по бокам мокрого, атлетически сложенного тела, они похожи на спиральные хвосты кнута, на пернатых змей. Я моргаю, нет − это всего лишь человек.

Я моргаю. И я знаю чье это лицо.

Я кричу, а может просто пытаюсь кричать. Он поднимает меня, и я вижу кровь на его руках, когда тот проводит по моим волосам, убирая их с моих глаз.

Мир покачнулся и начал темнеть, и черная дыра уже засасывает меня в свою воронку, где на самом дне я вижу языки пламени. Я хочу быть там, среди огня, там, где тепло. Я хочу быть в этом пламени. Хочу прямо в центр огненной стихии.

Я напрягаю мышцы, но железные обручи крепко держат меня. Я почти уже достигла пламени. Я всматриваюсь в языки огня и вижу руку, почти черную в обгоревшем рукаве рубашки, скрученные лохмотья ткани. Возможно, мне все это кажется. Наверное, мне просто причудилось это пламя.

Я не знаю. Знаю, что мне очень холодно.

Ужасно холодно.

Я знаю, жизнь − это боль.

Я знаю, что стальные обручи, удерживающие меня, они теплые. И я чувствую на своем лице дыхание с запахом виски.

Я смотрю вверх и взгляд пронзает меня.

− Тссссс. Все будет хорошо. Я помогу тебе. − Голос с текстурой затемненной комнаты, Ровный, бархатный, сильный, глубокий.

Я падаю. Борюсь с гравитацией, понимая: это путь во Тьму, а Там во Тьме скрывается Мрак. Я не очень понимаю, что означают мои мысли, но я должна бороться, попытаться выиграть.

Но я проигрываю.

Я падаю.

Сквозь бездонную Тьму. Я падаю.

***

Я вздрагиваю и просыпаюсь. Мой голос сорван. Мое горло болит от криков.

Ты отбрасываешь назад прядь волос. Закрываешь мой рот ладонью.

Я все еще во сне.

Я отталкиваю тебя от себя. Твои прикосновения неприятны мне, твой голос не дает передышки от навязчивых образов, возникающих в моей голове.

− Отстань. Уходи!

− Это я. Калеб.

− Я знаю. − Я борюсь за каждый свой глубокий вздох. − Нет! Не трогай меня! − Я сажусь, закутываюсь в одеяло, натягивая его на плечи, прижимая к себе, мои глаза зажмурены так сильно, что я вижу звезды в темноте. Я не хочу делиться этим с тобой, но должна сообщить этому миру, что он не должен рушиться в моем сне, не может затеряться в глубине моего разума.

− Я помню много воды вокруг, − шепчу я. − Я помню Тьму. Помню Боль. Я не забыла этот холод. Как лежала на тротуаре, смотрела на это пятно света и мечтала доползти до него, потому что, возможно, там будет теплее. А потом − ты... и Пламя. Я чувствую, в этом сне было что-то еще, чего я не помню. Не могу увидеть.

− Но сейчас ты в безопасности. С тобой все хорошо.

Я трясу головой.

− Нет, я не в безопасности. Только не с тобой. Ты не говоришь мне всей правды. В этом нет правды. И я − не в порядке. Я бесплотный призрак, не человек. И я не знаю, как сложить куски мозаики в одну картину. У меня нет всех фрагментов.

− Изабель… − начинаешь ты.

Взмахом руки я останавливаю тебя и касаюсь твоей ноги.

− Нет. Замолчи. Ты − инкуб. Ты лжешь!

Момент молчания. И твой голос холодный и отстраненный, когда ты встаешь.

− Доктор Франкель здесь. В Башне есть клиника на несколько этажей ниже. Он находится в ней.

Я вскакиваю, одеяло падает на пол у ног.

− Я готова. Идем.

− Хочешь что-нибудь поесть? − спрашиваешь ты.

− Не начинай внезапно делать вид, что ты заботишься обо мне, Калеб. − Я пытаюсь пройти мимо него.

Но ты хватаешь меня и зажимаешь в тиски объятий. Разворачиваешь к себе. Железной хваткой хватаешь за подбородок, сжимаешь так, что, кажется, раздробишь кости.

− Тебе никогда не понять степень моей заботы о тебе. − И ты отпускаешь меня.

− Нет, не понять. − Я смотрю на тебя. Твои глаза сверкающие, горячие, открытые, дикие, излучающие ярость и агонию, я вижу это. − И не хочу понимать! − Это откровенная ложь.

Ты отчаянно смотришь на меня, мышцы челюсти сжаты запредельно, так что желваки ходят, твои глаза что-то выискивают в моих, что-то нужное. И не находят, я ни о чем не думаю.

− Я не понимаю, что мне сделать, чтобы ты поняла, я не такой как ты думаешь!

− Ты и не пытался.

− Я пытался. Так долго, так...

− Как долго, Калеб? Как? − Мое понимание о временных рамках моей собственной жизни не имеет никакого смысла.

Годы, даты, как долго я находилась в коме, сколько лет своей жизни я помню, насколько надежны мои воспоминания об этом времени... все это под большим вопросом. Я ничего не знаю, а то что знаю – не обязательно правда.

− Сколько мне лет? − спрашиваю я.

− Они не знали точно, сколько тебе было лет, когда произошла авария, − говоришь ты.

− И в каком году произошла авария?

− В 2009, − ты отвечаешь без запинки.

− Как долго я находилась в коме?

− Полгода.

Я прохожу мимо тебя.

− Думаю, ты мне лжешь.

− Изабель...

− Отведи меня к доктору Франкель.

Ты сжимаешь челюсти, откидываешь голову назад. Смотришь на меня, сузив глаза.

− Хорошо, мисс Де Ла Вега. Как скажете.

Мы ждали лифт в полной тишине. И когда двери открылись, я повернулась к тебе.

− Говори мне правду, Калеб.

− Правду о чем?

− Правду обо мне. О том, что произошло. Обо всем!

Ты поворачиваешь ключ.

− Доктор Франкель ждет.

Ни одно слово не произнесено, пока лифт спускает нас на этаж ниже, и мы спускаемся на тридцать второй этаж. Безликие коридоры, абсолютно одинаковые двери, различающиеся лишь маркировкой цифр и букв. Кипельно-белая комната, кушетка, покрытая белой пеленкой поверх твердой синтетической кожи. И доктор Франкель, пухлый невысокий мужчина в неумолимом конце среднего возраста, к которому не благоволили ни время, ни судьба. Челюсть обвисла и подрагивает, его обвисший живот лежит на пряжке ремня, брюки цвета хаки плотно сидят на бедрах, но болтаются на лодыжках. Карие глаза не скрывают интеллект, а его маленькие руки ловкие, нежные и уверенные.

− А. Вот и пациент. Очень хорошо. − Хлопнув рукой по пеленке, которая мнется под моим весом, он приглашает меня присесть. − О да, я помню вас. Отличная чисто проделанная мной работа, хочу я вам сказать. Не осталось ни следа от ваших травм. Очень хорошо, просто отлично. Все будет быстро и легко. Местная анестезия, быстрый разрез и все закончится. Ни боли, ни страданий.

Я ложусь на кровать.

− Приступайте.

Он откашливается.

− Хорошо. Я вижу, разрез был сделан на вашем бедре. Мне нужно чтобы вы разделись. По крайней мере, до пояса.

Не долго думая, я задираю подол платья выше пояса, и, сосредоточив свой взгляд на стене, снимаю нижнее белье.

− Так лучше?

− Хм. Да... Я мог бы выйти из комнаты, вы же понимаете.

− Я хочу покончить с этим делом поскорее. Хочу, чтобы чипа во мне не было.

− Я не думал, что вы знаете.

− Я и не знала, − сказала я. − А теперь знаю.

Он кивает тяжелой головой.

− Понятно. Ясно. Я накину это на вас. − Доктор Франкель накрывает меня куском синей стерильной ткани, оставляя квадрат посередине открытым.

Квадратный вырез обрамляет мой шрам на бедре и доктор использует пластырь, фиксируя ткань, убеждаясь, что она останется на месте. Франкель достает пару стерильных перчаток и очень осторожно, касаясь лишь края раструбов, натягивает их на руки.

Поднимая шприц, доктор смотрит на меня.

− Маленький укол. − Он делает инъекцию, холод проходит по моей коже, и я уже ничего не чувствую. − Немного йода для дезинфекции вашей кожи... − Из маленькой надорванной коробки видно коричневую жидкость и ватный тампон.

Холодный йод окрашивает мою кожу в оранжевый.

Доктор разрывает еще один пакет, в нем скальпель и пара щипцов. Франкель подводит скальпель к моему шраму и надавливает, спрашивая:

− Что-нибудь чувствуете?

Я качаю головой.

− Нет!

− Очень хорошо. Я начинаю. Может, отвернетесь? И если вдруг анестетик начнет отпускать, дайте мне знать, и я добавлю дозу. Я не хочу, чтобы вы что-то почувствовали.

− Хорошо. Продолжайте.

Я с долей любопытства наблюдаю, как доктор Франкель прижимает кончик скальпеля к моему шраму, свободной рукой натягивая кожу рядом с ним. Короткий взгляд на меня, чтобы удостовериться, что я ничего не чувствую, и аккуратный надрез на всю длину шрама. Пошла кровь: он вытер ее куском ткани и раскрыл надрез. Я завороженно смотрела, как открылась моя рана. Шрам располагался на бедре, но чуть ближе к ягодницам, прямо за бедренной костью, чтобы ничто не выдавало присутствие инородного предмета под кожей. Мгновения поиска щипцами и доктор уже подцепил чип − маленький кусок пластика, красный от крови. Он был крошечным, почти невесомым, раздался стук, когда Франкель поместил его в лоток. Он быстро наложил шов темными нитками и повязку на место разреза.

Вся процедура заняла от силы пять минут от начала до конца.

− Отлично, вот и все. − Снимая перчатки, доктор Франкель собирает медицинские предметы, не дезинфицируя, выбрасывает шприц в мусорное ведро, а инструменты складывает в ящик с надписью «Острое» на стеллаже.

− Благодарю вас, доктор Франкель, − говоришь ты. − Ваш расчетный счет пополнится сегодня до конца рабочего дня.

− Не сомневаюсь. − Быстрый взгляд на Калеба. − А сегодняшний вечер?

− У отеля вас будет ожидать лимузин, а ваша спутница уже готова составить компанию на вечер. − Ты берешь паузу. − Я должен напомнить правила поведения, касающиеся моих сотрудников. Она ваша спутница только на вечер. И, конечно, вы можете действовать на свое усмотрение, в расчет за проведенную процедуру.

− Не нужно напоминать мне о расчетах, Мистер Индиго. Я прекрасно знаю правила. Я подписывал договор о неразглашении несколько лет назад, и не в моих правилах молоть языком.

− Конечно, нет, − говоришь ты.

Снова взгляд в мою сторону.

− Осторожнее со швом. Он не очень большой и должен зажить сам в ближайшее время. Но постарайтесь не мочить его последующие сорок восемь часов.

− Я буду иметь это в виду. Спасибо, доктор.

− Рад был помочь. В следующий раз постарайтесь известить меня пораньше, а не за два часа до операции.

− Надеюсь, следующего раза не будет, − говоришь ты.

Доктор Франкель смеется.

− Ох, уж эта доля врачей. Нас рады видеть, когда мы приходим, еще счастливее, когда мы уходим. А лучше всего, когда с врачами вообще не приходится встречаться. − С этими словами доктор Франкель выходит за дверь.

Когда хороший доктор уходит, ты переводишь взгляд на часы, а потом на меня.

− Самые дорогие семь минут, я бы сказал.

− Если бы ты не распорядился вживить мне этот чип, тебе не пришлось бы тратить три миллиона долларов на то, чтобы вытащить его. − Я хмурюсь. − Зачем ты сказал вшить в меня чип слежения, Калеб?

Ты почти не дышишь.

− Минутная слабость. Я хотел знать, что могу помочь тебе в любой момент...

− Инвестиции?

− Ты действительно склонна верить в самое худшее?

− Действительно. − Я одеваю нижнее белье и одергиваю подол платья, оно послушно возвращается на место, когда я встаю. Я немного в растерянности, потому что мое бедро все еще онемевшее. − И неспроста.

− Ты неверно истолковываешь ситуацию.

− Потому что ты скрываешь от меня правду! Поэтому у меня нет возможности истолковать ситуацию верно. − Я пробую встать с кровати, ищу равновесие, чтобы не упасть.

− И я не могу понять тебя. Ты − моя главная головоломка.

Ты просто смотришь на меня. Нет слов? Я жду, но ты не произносишь ни слова.

Я качаю головой и ухожу, или вернее пытаюсь уйти. Я вынуждена цепляться за любую поверхность, чтобы передвигаться: от кровати к двери, от двери к стене, от стенки к лифту. Я прислоняюсь к стенке лифта и пытаюсь восстановить дыхание. Местный наркоз начинает отходить и мое тело напоминает, что его совсем недавно разрезали и зашили. И это неприятное ощущение. И почему-то я не удивлена, что ты не останавливаешь меня, не идешь за мной. Это не новость для меня.

У меня был сотовый. Но я не взяла его с собой, потому что не привыкла носить с собой такие вещи и где-то оставила его. Может у Логана. Я не знаю где. Сейчас хотелось, чтобы телефон был со мной. Я бы позвонила Логану. Попросила бы его забрать меня.

Я уже снаружи, мир кажется ярким, громким и хаотичным. Я чувствую, как паника проходит по краю моего сознания, оседает на дне легких, лишая меня воздуха. Я концентрируюсь на своих шагах, держусь за стены здания. Это очень трудоемкий процесс, довольно тяжелый для меня, стремительно выбежавшей из здания и всеми силами старающейся дойти до перекрестка и не рухнуть в обморок по пути. Светофор переключается, и толпа устремляется вперед через дорогу, а я теряю равновесие. Несколько раз я чуть не падаю, но наталкиваюсь и отскакиваю от других прохожих, это помогает мне выпрямиться и идти дальше. Сейчас моя цель добраться до перекрестка кажется чуть ли не подвигом. Мне тяжело дышать, глаза застилает тьма, оставляя узкую полоску четкой картинки, но каждый шаг требует от меня дикой сосредоточенности и решимости, что я просто не могу позволить себе запнуться. Тогда я просто рухну.

И тут я чувствую, как мир плывет вокруг меня. Я смотрю по сторонам, и вижу его. Высокий, золотоволосый с загорелой кожей и глазами цвета индиго. Идет ко мне, размахивая руками, со спокойной нежной улыбкой на лице, он просто искренне рад видеть меня. Он одет в те же узкие темно-синие джинсы, как в тот первый раз, когда я увидела его, но сегодня в красную футболку с надписями большими черными буквами «Голосуй ПРОТИВ Далекса. Останови вымирание сегодня!» и изображением робота, усеянного черными руками, вооруженными пистолетами. Я не понимаю смысла многих его футболок. Полагаю, что это ссылки на некую поп-культуру, с которой я не была знакома ни до, ни после своей амнезии.

Он обхватывает меня кольцом своих рук, прижимает к своей груди. Логан теплый и крепкий, мое утешение, его запах уже знаком мне: жевательная резинка с корицей и сигаретный дым. Я прикладываю ухо к его груди и слышу, как бьется сердце, и я дышу полной грудью впервые за долгое время. Он ничего не говорит, молчит, понимая, что я сейчас слишком надорвана.

Его ладонь спускается с моей талии на бедро, прямо на свежий шов. Я задыхаюсь от боли, и он быстро убирает руку.

− Черт, тебе больно? − Он хватает меня за плечи и осматривает на предмет повреждений.

Я качаю головой.

− Нет. То есть, да! Мне совсем недавно вытащили микрочип из бедра. Больше меня не отследить. Вернее, с его помощью не отследить.

− Когда это произошло?

Я пожимаю плечами.

− Наверное минут десять назад.

− Дьявол, Изабель, − вздыхает он. − Тебе нельзя стоять на ногах.

Слова сменяет действие, и вот он уже хватает меня на руки и прижимает к своей груди.

− Поставь меня обратно, Логан. − шепчу я, уткнувшись лицом в его шею. − Я в порядке. И ты же не можешь нести меня через все улицы Манхэттена.

− Черта с два я тебя поставлю, черта с два ты в порядке, и черта с два я не смогу. − Он движется сквозь толпу со мной на руках, как будто я ничего не вешу, и заботливо старается не ударить о что-нибудь мою голову. − Если мужчина, несущий женщину на руках по улице самое странное зрелище для этих людей, то почему они не акцентируют внимания на нас.

Я не хочу, чтобы он отпускал меня. Нет, правда, не хочу. И поэтому позволяю нести себя. И мне нравятся его присутствие рядом, его тепло и сила. Забота обо мне. Беспокойство обо мне. Его мысли обо мне.

− Так... ты и Калеб... − Такая нежная пытка, нет боли.

У меня комок в горле.

− Я не могу, Логан. Пока еще не могу.

Его губы касаются моей щеки. Лба.

− Когда сможешь. Или не говори никогда. Я − рядом, ок? Это все, о чем ты должна беспокоиться. Я − рядом и у меня есть ты.

Его большой серебристый внедорожник был припаркован в паре кварталов от нас, и Логан нес меня на руках весь путь туда, не споткнувшись, не поменяв положение рук и ни разу не показав, что мой немалый вес для него тяжесть. Ставит меня рядом с машиной на ноги, открывает дверь и помогает мне устроится на сиденье, захлопывая ее за мной.

Садится за руль, касаясь кнопки пуска двигателя, и салон тут же наполняют звуки громкой, дикой и хриплой музыки. Она грохочет, но достаточно плавно, певица − женщина. Ее голос сладок и полон ярости, легко переходит с пения на крик − «Я − твоя Тьма, я − твой Грех, я − твоя шлюха». Логан дернулся, чтобы выключить музыку, но я остановила его.

− Подожди. − Есть что-то в ее манере вокала, в том, как она срывается на крик. Что-то в тексте. В безумном звучании инструментов. − Что это?

− Это группа «In This Moment” и их трек, который называется «Шлюха».

− Они поют про меня.

И мы просто сидим и слушаем. Я глубоко потрясена. Ее с трудом контролируемой яростью, ее Тьмой в глубине души, поисками ответов на вопросы, на которые нет ответа... Трек задевает, достает до самых потаенных уголков моей души.

И тут начинается новый трек. «Вы больны, как я?.. Красива ли я?» − и в этой песне больше злости, чувствуется ненависть. Ненависть к себе и осознание грязи внутри себя.

И это так похоже на мое существование, очень близко к тому, какая я есть. Я могла бы превратиться в существо, вырезанное из огня и ярости. Я обманута и порабощена, вынуждена существовать в той форме, которая мне не подходит. Мне промыли мозги, и я стала той, кем не являюсь. Мое прошлое скрыли от меня. Правда о том, что со мной случилось, похоронена. Даже мои желания используют против меня. А потребности превратили в оружие, выковали лезвия, которые разрезают мою же плоть.

Я дрожу как сухой лист на ветке от сильного ветра.

− Я думаю, что достаточно. − Произносит Логан, когда песня заканчивается.

− Нет. Еще одну!

Он включает песню «Кровь» и я растворяюсь в словах композиции: «Грязная, грязная детка... все, что ты берешь у меня... подчини меня себе, ты меня разрушаешь...»

Я закрываю глаза и полностью растворяюсь в звуках песни. Погружаюсь в нее. Кричу вместе с ней. Пою вместе с ней. Теряю вместе с ней свое «я».

Он включает еще один трек − «Обещание» − в этот раз звучит еще и мужской голос, и название раскрывается в песне − обещание ранить друг друга.

Это чувство мне знакомо. Я ощущаю это сейчас. Я бросаю взгляд на Логана и понимаю, что это правда. Я сделаю ему больно. Я уже причинила ему боль. Но он пока этого не понимает.

Он ведет машину и включает мне треки на свой вкус. Он рассказывает мне о каждой песне, об исполнителях, которые начинают играть один за другим. Он ставил мне Halestorm, Flyleaf и Amaranthe, Skillet, Five Finger Death Punch − и как они придумывают такие названия?

И одна постоянная тема − ярость.

И она мне понятна...

Мы добрались до его дома, а я получила краткий экскурс в музыкальный мир, который, оказывается, может раскрыть секреты души, превратить их в реальность и наделить голосом. Оказывается, мой голос злой.

− Моя девочка любит металл! − говорит Логан и глушит двигатель своей машины.

− Я не твоя девочка. − Мне не нравится, как звучит моя фраза, да и беглый взгляд на Логана подтверждает: я сделала ему больно. − Я не хотела... Прости меня.

− Не надо, это же так и есть.

− Это не то, что я имею в виду. Или − то, но оно звучит не в том контексте. Я не могу быть твоей девочкой. Я бы хотела ей быть, очень хочу. Но... я не могу, Логан... не могу!

− Почему нет?

− Потому что я раскрошена на куски. На фрагменты, осколки с острыми как бритва краями. И я разрежу тебя на такие же куски, если ты будешь удерживать меня.

− Я не против пустить себе кровь ради тебя.

− Не надо этого делать. − Я сглатываю горечь. − Не надо ради меня. Я не стою этого.

− Не стоишь? − Мне кажется, ему тяжело дышать, но я не смотрю на него. − Ты не стоишь? Боже, этот ублюдок реально сделал столько дерьма для тебя, ведь так?

− Я сделала это для себя сама.

− Но я же прав?

− Прав. − Я выхожу из машины, а он следует за мной. Садится на нижнюю ступень лестницы, ведущей в дом. − Как ты там оказался, Логан? Я имею в виду сегодня. Как ты так можешь... так просто... быть рядом, когда ты мне очень нужен?

− Просто... я знал. Не понимаю как. Не могу объяснить, чтобы это не прозвучало чепухой. Просто... знал, что должен быть там. Знал, что буду нужен тебе. Не мог просто сидеть и ничего не делать. Мы завершили сделку и нам нужно уехать на неделю, а я... я схожу с ума без тебя. И я знал, что нужен тебе. − Копается в карманах джинс и извлекает из них мой сотовый. − А еще ты оставила это у меня, и я собирался вернуть его тебе.

− Спасибо.

Он пожимает плечами.

− Что случилось? − Логан закуривает сигарету, глубоко затягиваясь.

Забираю ее у него, курю вместе с ним. Вкус отвратительный, но стоит того из-за легкого головокружения, как будто ощущаешь мгновения свободы, летишь над всем этим. И это сближает меня с ним.

− Много рассказов, много полуправды, много лжи. – Я смотрю на бетонный пол под своими ногами. − Много моей слабости. Большей, чем когда-либо я познавала.

Логан молчит продолжительное время, сигарета зажата между указательным и большим пальцем, клубы сигаретного дыма овевают его лицо.

− Но я был прав.

− Не жалей слов, Логан. Не жалей моих чувств. − Забираю у него сигарету, затягиваюсь, Наблюдаю, как вишневое сияние становится ярче. Отдаю обратно. − И своих тоже.

Не моргая, он смотрит на меня, делает последнюю затяжку и резким движением руки выбрасывает окурок. Он летит несколько футов и, падая, рассыпается на снопы искр.

− Ты трахалась с ним?

Я едва могу справиться со своим голосом, когда шепчу:

− Короткий ответ... да.

Молчание, короткое и жесткое.

− Черт. Я так и знал. − Встает, отходит, резко распускает волосы из хвоста, встряхивая ими, и зарывает свои пальцы в белокурые волнистые волосы. Смотрит на меня с расстояния десяти футов. − А длинный ответ какой?

− Я ненавижу себя за это. Я знала: это ничего не изменит. Это не изменит его. Это не изменит меня. Никаких ответов на вопросы. Но... я слаба, Логан. Он сбивает меня. Я не знаю, как тебе объяснить. Но в тот момент я чувствовала себя... опустошенной. И я поняла, даже если он чувствует то же самое, он не покажет этого. Или у него очень странные методы это проявлять. И я − не знаю, я совсем не приблизилась к истине, к тому, чтобы узнать о себе в прошлом. Ничего не изменилось с того момента, как я ушла отсюда и вернулась.

− Ну а сейчас, что, Изабель?

− Ты и я. Как ты можешь еще смотреть на меня?

Он касается моего подбородка пальцем. Я даже не поняла, что он, оказывается, стоял прямо передо мной, слишком была погружена в свои мысли.

− Как думаешь, почему, в первую очередь, я позволил тебе уйти? Почему не стал заниматься сексом с тобой?

− Я не знаю.

− Ну, это полная хрень, потому что все ты знаешь. − Он опять садится рядом. − Я говорил тебе почему.

И я вспоминаю.

− Ты сказал, что ничего не начнется между тобой и мной, пока не закончится с Калебом и мной.

− Правильно. − Пауза. − И? Закончилось?

− Я не знаю. Я знаю, ты надеешься на мой решительный ответ, прямо сейчас, но... я не могу ответить тебе. Это конец влияния Калеба на меня на физическом уровне. Но на эмоциональном... я не знаю. Осталось слишком много вопросов, на которые мне необходимы ответы. Я... я слишком запуталась, Логан. Он что-то знает, но ничего мне не говорит. И ты был прав насчет этого. Но я не понимаю, зачем он скрывает все от меня? Что это за тайна такая? Просто... просто я должна знать больше. И до тех пор, пока я этого не узнаю, − не быть мне цельной и не избавиться полностью от Калеба.

− Полагаю, не стоит винить тебя.

− И я не знаю, важно тебе это или нет, но... я не трахалась с ним... это он трахал меня и я позволила ему это. И так было всегда. Я соучастница, да, я должна быть честной в этом. И я позволила ему, как всегда разрешала. В тот момент, когда он был во мне, я просто... я теряла себя. Просто теряла. − Мне хочется коснуться его руки, но я боюсь. Собрав всю свою храбрость, я провожу пальцами по его руке. − Что будет с нами, Логан?

Он сплетает наши пальцы вместе.

− Мне больно. Я расстроен. В том смысле, я знал, что это произойдет, вот почему я сдерживал нас. Вот же дерьмо. − Он поднимается, и ведет меня внутрь. − Понимаешь, мне нужно время. Не сближайся с ним и... со мной.

Я не в состоянии думать о нем и о себе. Я едва могу функционировать. Мой разум вращается, как орбитальная модель нашей галактики, миллион мыслей проносится в миг в моей голове, и все они складываются в сложный гелиоцентрический узор вокруг двух солнц − Логана и Калеба. Они оба являются супер гигантами, и каждый из них обладает собственным гравитационным воздействием на меня.

Или может быть Калеб как черная дыра, поглощает свет, материю, все сущее, неумолимо разрушая. А Логан − солнце, дарит жизнь, отдает тепло, возможность расти.

Логан ведет меня в свою гостиную, подталкивает к дивану. Я сажусь на него. Он выпускает Какао, которая приветствует меня обильными щенячьим поцелуями, а потом ложится на пол и смотрит на нас. Логан исчезает на кухне и возвращается с двумя открытыми бутылками пива и полупустой бутылкой «Джеймсон».

− Предостережение: прежде чем мы начнем пить, − это ничего не исправит. Но иногда нам нужно просто на все забить, а не беспокоиться о гребанном хаосе, который является нашей жизнью. Это поможет абстрагироваться от всего. Когда-то я понял, что лучше всего думается о проблемах, когда у меня злое похмелье. Пульсирующая головная боль и трясущиеся кишки делали меня более жестким и честным с самим собой.

Он передает мне бутылку виски и одну бутылку пива.

Я смотрю на него.

− А где стаканы?

Смеется.

− Никаких стаканов для такого рода напитков, милая. Мы будем пить из горла бутылки.

− И много?

− Два хороших глотка это примерно одна стопка. Но в сложившихся обстоятельствах, я бы сказал: пей, пока сможешь.

Мне кажется, что это плохой совет. И, похоже, в нем и есть сама суть − напоить меня как можно быстрее.

Я поднимаю бутылку виски к губам и делаю пробный глоток. Виски обжигает, но не так сильно как скотч. Его действительно легче пить. Я позволяю жару распространиться по горлу, и выдыхаю. А потом я делаю так, как сказал Логан: опрокидываю бутылку, делая один глоток, второй, третий, пока жар не становится невыносимым, и я хватаю ртом кислород, из-за которого в моем горле бушует настоящий пожар. Я запиваю его половиной пива, чтобы охладить горло и чувствую, как закружилась голова.

Логан забирает у меня бутылку и делает то же самое, выпивая примерно столько же и чередуя виски с пивом. А потом он делает что-то странное. Падает на диван, ставит виски и пиво на низкий столик, и хватает меня за ноги, располагая их на коленях и сбрасывая туфли на пол. Подняв одну из моих ног, он крепко сжимает ее ладонями и впивает в ступни пальцы, вырывая из меня стон.

− Что ты творишь, Логан? − спрашиваю я.

− Хочу дать тебе одно из величайших наслаждений − массаж ног.

Это невероятно. Я не хочу, чтобы это когда-либо прекращалось. Это так интимно, очень приятно, и почти сексуально. Его большие пальцы плотно прижимаются и скользят по моей ноге, к пятке, по подушечке стопы, а потом его пальцы проникают между пальцами ног, и я хихикаю от щекотки. После короткой паузы, для того чтобы глотнуть пива, он подвергает мою другую ногу той же манипуляции.

А потом его пальцы впиваются в мои мышцы, разминают их круговыми движениями, чередуясь от одной ноги к другой. Выше и выше, уже у коленных чашечек, и массаж становится все более интимнее, с каждым дюймом вверх. Подол моего хлопкового платья накрывает его руки. Одной рукой он держит меня за лодыжку, а другой массирует мою икру.

Я забыла про пиво. Делаю глоток и смотрю на него.

− Это удивительно.

− Хорошо. Тебе нужны удивительные вещи в твоей жизни.

− Нужен ты. − Я не хотела этого говорить, но виски, кажется, развязал мой язык.

Логан не смеется над моим фальшивым признанием.

− Ясно одно, я плохо на тебя влияю. − Он протягивает мне виски, и я беру бутылку, делаю два глотка и немедленно догоняю их. − Вот и пример − я заставляю тебя мешать виски и пиво.

− И это правда, − говорю я. − Очень верно. Но я − не против. Большей частью из-за того, что твой имидж плохого мальчика все так же хорош.

Это заставляет его рассмеяться.

− Я рад, что ты так думаешь.

Его руки перемещаются с моей правой ноги на левую, и невозможно думать о чем-то еще, только о его прикосновениях к моей гладкой коже на сгибах за коленями. И это так интимно, что заставляет меня желать самыми грязными закоулками разума, хотеть, чтобы руки подвинулись выше. Но я понимаю, что это самое неправильное, что может произойти между нами сейчас.

− Голодна?

Я небрежно киваю.

− Да. Очень! Очень-очень!

− Ты напилась, − говорит он, смеясь.

− Напилась. Да, я напилась. Иииии мне нравится это!

А еще мне нравится диван. Он очень удобный. Диван поглотил меня и затянул в себя.

− Хорошо. Это − главное. Но не слишком ли много?

− Вообще, я не пью много и очень редко. Калеб следил за моим... здоровьем.

− Ну, у меня есть что-то нездоровое и вкусное для тебя. Только держись. − Я слышу, как хрустит пластик, тишина, потом звуки открывающейся и закрывающейся дверцы микроволновой печки, которая начинает что-то разогревать. Мне очень любопытно и приятно, и комфортно быть пьяной, так хочется посмотреть, что же он там делает. И через мгновение я чувствую аромат, но не могу определить, что так пахнет.

Он плюхается на диван рядом со мной, в его руках керамическая тарелка и еще две бутылки пива. Он забирает у меня из рук бутылку − я так и не поняла, когда она опустела и не помню, как я ее опустошила, и вручает мне другую, полную. Делаю глоток, и он, как и те, другие до него, вкусный. Но потом я чувствую запах еды. И не помню, когда я последний раз ела. На тарелке лежат чипсы, желтые кукурузные чипсы, намазанные сыром, шарики и нити оранжевого сыра лежат поверх треугольников бело-желтых чипсов.

Я пробую один. О! Ого! О мой бог!

− Фтоэто? − я спрашиваю с полным ртом, забитым чипсами и сыром.

Он смеется.

− Похоже, что я кормлю инопланетянина. И похоже, что ты никогда не пробовала нормальной еды. Это начос, детка. Сырные чипсы. Лучшая еда пьяных и обкуренных.

− За исключением пиццы, − добавляю я, − и куриной шаурмы.

− И картофельных чипсов.

− И пива.

− Пиво − это очень важно, − соглашается Логан. Он тянется к чипсам, но останавливается и смеется. Я их все съела. − Ты голодна?

Смущенно смотрю на него.

− Прости, я не хотела так по-свински.

Логан лишь качает головой, смеясь.

− Не смеши меня и не извиняйся. − Он протягивает руку и тянет меня за волосы. − Хочешь еще чего-нибудь?

Я просто киваю. Я уже съела все. А это была большая тарелка, полная чипсов.

− Да, пожалуйста.

Он направляется на кухню, но вдруг останавливается и наклоняется над диваном за моей спиной, опираясь подбородком о мое плечо. Мне очень хочется поцеловать его, его щеку, рот, висок, его что-нибудь. Но я не смею.

− Ты когда-нибудь ела О-М и Дж? − спрашивает он.

− Что?

− Я больше чем уверен, что нет. Сэндвич с ореховым маслом и джемом.

Пожимаю плечами.

− Я не помню.

− Тогда давай. Тебе понравится. Другая правильная еда. Я жил на О-М и Дж пока рос. И до сих пор, если я не знаю, что съесть, я ем это.

Он возвращается через несколько минут с четырьмя бутербродами, два для меня, два для него. И первый кусочек... невероятный вкус. Хрустящие орехи, прохладный фруктовый джем, мягкий белый хлеб. Я закончила с первым бутербродом в одно мгновение. И уже была на полпути ко второму, когда меня накрыло.

Яркое солнце. Слепит. Светит прямо в глаза, а я сижу за столом. Чувствую дерево ладонями, плотная огрубевшая древесина с трещинами и бороздками, отполированными по мере износа. Под моим указательным пальцем правой руки чувствую ямку, я ковыряю ее ногтем. Я делала это миллионы раз. Сидела здесь, скребла ногтем это углубление и ждала. Я чувствую... море. Морскую соль. Где-то далеко океанские волны разбиваются о берег. Разными голосами кричат чайки.

Силуэт на фоне солнца, женщина, высокая и гибкая. Длинные черные волосы лежат почти на талии. Ее бедра покачиваются под музыку, которая слышна только ей, она стоит у стола и что-то готовит. Она делает сэндвич. Щедро мажет виноградный джем. Ореховое масло с большим количеством арахиса. Режет бутерброд по диагонали и ставит его передо мной. На белой фарфоровой тарелке с окантовкой из нежных голубых цветов.

Она наклоняется и закрывает солнце, которое мешало мне разглядеть ее. Я вижу ее улыбку, озаряющую лицо. Ее глаза сверкают.

− Comma, mi amor. − Ее голос звучит как музыка.

Она касается губами моей щеки, и я чувствую запах чеснока и духов.

− ...Изабель? Изабель! − голос Логана проникает в мое сознание.

− Моя... моя мама делала мне такие сэндвичи. Когда я была совсем девчонкой. Кажется. Я только что... я видела ее. Я сидела за столом. И рядом, мне кажется, был океан. И это все, все, что я помню. Но я могу… чувствовать это.

У Логана нет слов, но они мне не нужны. Он обнимает меня, прижимает к себе.

− Я здесь, детка.

Это все что мне нужно. Он ничего больше не говорит, ему нечего больше сказать.

Его сердце бьется размеренно, стучит в мое ухо мягкой барабанной дробью. Я понятия не имею, который сейчас час, меня это не заботит. Мир кружится вокруг меня, и я чувствую, что отрываюсь от него. Как будто вот-вот улечу далеко, в любой момент утеряв центробежную силу.

− У Калеба... я видела сон. Воспоминание больше, я думаю. Не совсем уверена. В автокатастрофе. Все может быть. Все что я знаю, так это то, что мне было больно, шел дождь, и было очень холодно и темно. Столько боли... и я одна. Но он был там, мне казалось, что я видела его раньше. Это не было ограблением, как он мне говорил. Какое-то неправильное ограбление. Не это случилось. Не это. Он лгал мне. Но почему? Зачем лгать об этом?

− Может потому, что он не хочет, чтобы ты узнала правду о том, что с тобой случилось.

Во всем этом скрыто слишком много смысла. И от этого очень сильно болит сердце. Что скрывает Калеб? Просто у меня сейчас так много предположений, что от этого всего кружится голова.

Я все еще держу в руке половинку бутерброда. Отложила его в сторону и чувствую холодный влажный нос, подталкивающий мою руку. Открываю глаза и вижу глаза Коко, они двоятся и размыты, но смотрят с надеждой. Я с трудом могу лишь бросить на пол к ее лапам кусочек своего бутерброда − совсем маленький уголок.

Она не бросается на бутерброд, а смотрит на Логана с надеждой.

− Ты не должна есть человеческую еду, но один раз можно. − Он чешет ее между ушей. − Давай девочка.

Коко пожирает его за один укус, облизывается и возвращается на свое место, на подстилку рядом с дверным проемом, между гостиной и коридором. Ее хвост стучит по полу выбивая ритм − тук, тук, тук-тук.

− Мне нравится Коко. Она хорошая собака.

Логан смеется.

− Знаю. Моя девочка.

− Я думала, что это я твоя девочка, − говорю я, и это звучит слишком раздраженно, даже на мой вкус.

− Ты серьезно ревнуешь меня к моей собаке, Изабель? − спрашивает Логан со смехом в голосе.

− Нет. Закрой рот. − Я не могу скрыть улыбки в голосе и на лице. Даже не пытаюсь.

Даже молчание между нами легкое. Я довольна тем, что весь мир вертится вокруг меня и для меня. Лежать на Логане и слушать, как бьется его сердце в мое ухо и не думать о Калебе, о лжи и тайнах, не думать ни о чем.

− Хочу в кое-чем признаться, − говорит Логан.

Я качаю головой на его груди, как будто отрицаю что-то, но в конечном итоге это больше похоже на шлепки по голове.

− Я не настроена сейчас на серьезные разговоры.

− Ничего такого. Просто у меня был скрытый мотив для того, чтобы напоить тебя.

Я оборачиваюсь и смотрю на него, но мне приходится закрыть один глаз, чтобы остался один он.

− Да ладно! И что это было?

− Ты не соблазнишь меня. Я не могу взять тебя, когда ты так растеряна, особенно сейчас, когда ты очень уязвима. Потому что это − неправильно.

− Не ожидала услышать от тебя подобное.

− Я знаю. − Он гладит мою руку. − Я хочу, чтобы все было правильно. Когда это произойдет с нами, я хотел, чтобы это было правильным. А ты пока еще не готова.

Я отрицательно качаю головой.

− Нет. Мне хочется, но нет. У него есть ответы на мои вопросы, которые мне необходимы, и пока он не рассказал все, он держит меня, и я не могу вырваться. Это нечестно перед тобой.

− Жизнь – несправедлива, − говорит Логан. − Никогда не была и никогда не будет. А иначе мой лучший друг не умер бы, и я не был бы арестован. Если бы в жизни была справедливость, Калеба арестовали бы вместо меня, а у тебя не было бы амнезии. Если бы только жизнь была справедливой, мы могли бы быть вместе и между нами не было бы никаких препятствий.

− Но жизнь несправедлива.

− Даже близко. – Вздыхает он. − Я не имею в виду, что жалею о том, что произошло между нами, когда мы были вместе, но я... мне очень трудно сейчас. Потому что я попробовал тебя. Краем глаза я взглянул на то, что будет, когда между нами не останется ничего.

− Но я слаба и между нами стоит кое-кто. − И я задыхаюсь от своих следующих слов. − Калеб между нами.

И опять Логану нечего сказать. Это правда и мы оба это понимаем.

− Который час? − спросила я.

− Что?

− Потому что я понятия не имею сколько, а мне интересно.

Логан поворачивает запястье, для того чтобы посмотреть на часы.

− Два тридцать пополудни.

− Я устала. − Мне хочется открыть глаза, но я не могу. Они меня не слушаются. − Прости меня, я сегодня совсем невеселая. Просто... я очень устала.

− Я рядом, Изабель. Просто расслабься. Давай. Я с тобой.

Я всегда проваливаюсь в сон рядом с Логаном. Возможно из-за того, что чувствую себя в безопасности рядом с ним.

Я вижу сон о Логане. О том, что я нагая с ним. И нет ничего между нами. А потом я вижу разбитое стекло и искореженный металл, и тьму, и дождь. И Логан во Тьме со мной, под дождем, но вне досягаемости.

Вне досягаемости. И во сне, и в жизни.

***

Я просыпаюсь одна, охваченная ужасом. Пот градом. Слезы. Остатки сна наполняют мой разум страхом, фрагменты ночного кошмара трепещут на задворках моей души. Голодные глаза, красные во тьме, ослепляют меня яркими вспышками. Лед по моим венам. Потеря. Путаница. И все это беспорядочно, дико, спутано на уровне интуиции и в тоже время бессмысленно.

Пытаюсь дышать через все это, но не могу. Не могу дышать. Моя грудь стиснута железными обручами, они мне мешают сделать глоток воздуха. Руки дрожат. Слезы катятся по щекам свободно и неудержимо. С болью пытаюсь вдохнуть, но у меня не получается. Ужас колотится внутри черепной коробки и сжимает мое сердце так, что оно трепыхается, как крылышки маленького воробья.

Где Логан?

А я где?

В его кровати. Матрац слишком большой и пустой для меня. Одеяло сбилось у изножья кровати, простынь закрутилась вокруг моих бедер. Я мокрая от пота. Снаружи темно. Цифровые часы на тумбочке показывают 1:28 утра. Темно. Свет выключен. Лунный свет пробивается сквозь оконное стекло и серебристой дорожкой пробегает по полу, отражаясь на моей коже. Я раздета, но нижнее белье на мне. И я не помню, как раздевалась.

Мне удается хрипло вдохнуть. Еще раз. Голос у меня колючий.

− Логан?

Ничего.

− Логан? − немного громче.

Я соскакиваю с кровати, ударяясь ногами об пол. Деревянный пол холодит мои ноги. Бюстгальтер очень тесен, сдавливает меня. Тяжело дышать. Ищу пальцами застежку и срываю его, отбрасывая прочь.

Головокружение. Во рту сухо. Голова просто раскалывается.

Я не могу дышать.

Я не могу дышать без Логана.

Нахожу его спящим на диване, одетого всего лишь в легкие шорты и больше ничего. Ноутбук на кофейном столике открыт, экран темный, рядом сотовый телефон, блокнот и ручка. Несколько телефонных номеров написаны ниже, все местные, Нью-Йоркские с кодом 212. Какие-то знаки, перечеркнутые буквы, каракули. Абстрактные знаки, кляксы, квадраты, переходящие в треугольники, дуги и кривые, становящиеся деревьями. Что-то написано на самом краю страницы и подчеркнуто несколько раз.

Якоб Каспарек.

Под ним еще слова, соединенные с именем темной жирной стрелкой: «был выписан».

Что это могло означать?

Мне достаточно просто видеть его, для того чтобы успокоиться. Логана что-то беспокоит, он ворочается. Я опускаюсь на диван рядом с его головой, закапываю пальцы в его волосы. Он бормочет что-то неразборчивое и подается вперед, ближе ко мне. Я кладу его голову на свои колени, и он совсем как мальчишка издает слабый довольный звук, что-то тает в моей груди от этого. Рука Логана лежит на моем бедре, и я вжимаюсь в диван, опираясь ногами в кофейный столик, а его рука обхватывает меня за талию между спиной и диваном.

Я не засыпаю, но могу просто отдохнуть, закрыть глаза и расслабиться, позволить чувству покоя проникнуть в меня.

Я нуждаюсь в этом мужчине всем сердцем.

ГЛАВА 12

Я дремала до рассвета.

В какой-то момент, уже после восхода солнца, Логан внезапно и быстро проснулся и, моргая, уставился на меня.

− Изабель?

Я улыбаюсь ему.

− Привет.

Глазами он скользит по моей груди. И изо всех сил пытается отвести свой взгляд от них.

− Какого... хм. Что случилось?

− Мне приснился кошмар. Я проснулась, а тебя рядом нет. Вот и пошла тебя искать.

− У тебя был кошмар, но я почему-то уснул на твоих коленях? − он хотя бы не уходит с моих коленей и это меня вполне устраивает.

− Когда я вижу кошмары, они обычно кидают меня в паническую атаку. Я не могу дышать, не могу двигаться. Трудно даже думать. Но когда я увидела тебя спящим здесь, это... это успокоило меня. И ты, спящий на моих коленях − это идеально. Именно то, что мне было нужно.

− Мне жаль, что меня не было рядом, когда ты проснулась.

− Но ты был там.

− Ты знаешь, что я имею в виду. − Он потирает глаза, прогоняя остатки сна. Его взгляд постоянно возвращается к моей обнаженной груди. − Боже, ты великолепна.

− Как и ты, − говорю я.

И это так. Пока он спал, я провела много времени за рассматриванием его татуировок, пыталась разгадать образы, набитые в изображениях. Обводила контуры его мышц пальцами, слушала его дыхание.

− Тебе надо накинуть рубашку. Или мне нужно выйти в другую комнату. − Его голос с низкими нотами хрипит, он садится, и я вижу, как я влияю на него. Он отворачивается, чтобы скрыть это, но я уже вижу его эрекцию, натягивающую шорты до упора.

− Ты случайно не видел где-нибудь мою одежду? − спрашиваю я.

Он встает.

− Да, я снял ее, когда уложил тебя в постель. Подумал, что так ты будешь лучше спать.

− Очень заботливо с твоей стороны, − говорю я и смотрю на него. − Но обычно я не сплю в бюстгальтере. Это очень неудобно. Может быть, в следующий раз ты снимешь с меня и его тоже.

Он исчезает в своей спальне и возвращается с моим платьем.

− Я не знаю, смогу ли выдержать это испытание. – Он передает мне мою одежду. − Я − в душ. Не хочешь пойти до меня?

Я трясу головой.

− Нет. Спасибо. Я в порядке.

Он смотрит на меня напоследок, его взгляд скользит по моему телу с явным желанием. А потом он уходит в ванную комнату, и становится слышно, как шумит душ. Не прошло и нескольких минут, как я вспоминаю о написанной им записке и возникших в связи с ней вопросах. Я решаю задать их ему и распахиваю дверь ванной. Меня встречают запахи пара и мыла. В душевой есть стеклянная перегородка, но я вижу его четко, окутанного лишь пеленой плотного клубящегося пара. Его обнаженное тело великолепно, прекрасно, красиво. И я смотрю на него, наблюдаю за ним. Он стоит лицом к потокам воды, одной рукой опираясь на стену, а вода заливает его затылок и голову. Он наклонился вперед, выгнув спину.

Мне требуется лишь мгновение, чтобы понять, чем он занимается; его рука медленно движется вверх и вниз по внушительной эрекции. Мастурбирует. И не знает, что я здесь, а я молча смотрю с восторгом. С возбуждением. Глаза закрыты. Челюсти сжаты. Поза кричит о внутренней борьбе, некоем большом конфликте с самим собой. Он сжимает себя яростно и крепко. И я смотрю и думаю о том, насколько нежнее была бы. Я смотрю и не чувствую никакой вины за свой вуайеризм. Я должна чувствовать вину, но нет. Только удовольствие. Меня бросает в жар, киска наполняется влагой. Я хочу прикоснуться к нему. Снять с себя нижнее белье и скользнуть к нему в душ, заменить его руку своей. Хочу обвить ноги вокруг его бедер и почувствовать его внутри себя. Почувствовать, как он берет меня, разрывает, опустошает. Как насилует меня.

Я помню, что он сказал мне на пороге этой ванны.

− Оденься, Х. Прежде чем ты узнаешь, сколько мне требуется самообладания, чтобы не потерять контроль и не сотворить с тобой... не изнасиловать тебя до обморока.

Я хочу, чтобы он взял меня силой.

Но я не могу этого допустить. Не сейчас, когда на моей коже все еще свеж запах Калеба. Я хочу Логана. Он нужен мне. Отчаянно нуждаюсь в нем. Но я не могу. До тех пор, пока не разорву оковы Калеба.

Боже. Рука Логана размыта в очертаниях и его тело покачивается, выпрямляясь. Ладонь, сжатая в кулак вокруг члена, почти врезается в его основание и вновь поднимается к вершине. Я загипнотизирована видом его напряженных ягодиц, выгибающихся в тот момент, когда он вонзает свой член в кулак и его головка становится пурпурной от жестокой силы захвата. Я не смогла бы сейчас отвести взгляд, даже если бы сильно этого захотела.

Он стонет тихо и сдержанно. А потом снова начинает свои размытые раскачивающие движения, прислоняясь всем своим весом к мраморной стене. Уткнувшись лицом в локоть, толкает бедра вперед. Выгибая корпус и прогибая спину в позвоночнике. Символ мужественности со всеми этими его мышцами, татуировками, состоящий только из твердой плоти и углов.

Я чуть не кончила вместе с ним. Фонтан спермы вырвался из него, пачкая мрамор и стекая по нему каплями, смешиваясь с водой и убегая в сток канализации. Но он продолжает терзать свой член, накачивая его до тех пор, пока из кончика головки не вырывается следующий поток, а после, сжав свой член у основания, он трет там, пока из него не хлещет третий фонтан белой вязкой жидкости. И только потом он оглаживает головку, сжимает, медленно проводя рукой по всей длине, и опять сжимает. Наконец, он закончил.

И тогда он замечает меня.

Сузив глаза, он сжимает челюсть.

− Изабель.

Его взгляд опускается вниз от моей груди. И останавливается на лобке. Я тоже смотрю вниз и вижу потемневший от влаги шелк белья на своей киске.

Я встречаю без стыда его взгляд и опускаю голову.

А потом сбегаю. Возвращаюсь в комнату и бросаюсь на кровать. Боже, что я натворила! Я смотрела, как Логан мастурбирует. Зол ли он на меня? Я не знаю. Но удивлен точно. Смущен. И точно увидел, как я возбудилась, наблюдая за ним.

О боже. Боже. Я закрываю глаза и все еще продолжаю видеть его, его внушительный член в сжатом кулаке с широкой опухшей головкой, багровой от того, что он безжалостно сжимает себя в руке. Я почти осязаю его член в своих руках, почти чувствую прикосновения его губ к своей груди. Стон вырывается из меня, и я протискиваю ладонь под резинку нижнего белья, вставляя в себя два пальца. Смачиваю их своим соком и потираю клитор. Кусаю губы и кричу, когда разряд пронизывает меня.

Я слышу звук открывающейся двери и знаю, он здесь. Но не открываю глаза. Я приподнимаюсь на кровати и сдергиваю с себя трусики. Отталкиваю их от себя. Раздвигаю ноги и прикасаюсь к себе снова, мои пальцы входят в круговой ритм.

И когда ритм найден, я открываю глаза и смотрю на Логана сквозь полуприкрытые веки. Он прислонился к двери закрытой спальни, толстое черное полотенце прикрывает его бедра, он сжимает концы рукой. Я не останавливаюсь. Смотрю прямо ему в глаза и нахожу свой клитор, скольжу пальцами вглубь киски, размазывая по ней соки, еще один круг, и еще одно круговое движение. Я тяжело дышу, мои бедра вздымаются вверх. Мое горло сжимается, выдавливая невольный стон, жар сжимает мои мышцы, напряжение копится внизу живота.

Полотенце на талии Логана не предпринимает никаких попыток к тому, чтобы скрыть свидетельство его вновь проснувшейся эрекции.

Что мы творим? Зачем?

У меня нет ответов, но я знаю, что не собираюсь останавливаться. И я знаю, что он тоже не будет этого делать. Но тоже не станет ближе. Если бы он сделал это, все изменилось бы в одно мгновение. Одно прикосновение, и все будет кончено. Он был бы здесь в этой постели со мной. И я хочу этого, но, как он сказал вчера, я тоже хочу, чтобы это было правильно. Может быть, это неправильно, а может, и нет. Я не знаю. Я лишь знаю, что мне нравится ощущать его взгляд на своем теле, и я бы хотела, чтобы к телу прикасались его руки, но думаю, что тогда мы находились бы здесь не один день, обнаженные, запутанные, потные, вместе опускаясь так низко и делая все то, чего мне так хочется. Хочется до боли долго, и все же после того, как мы бы очнулись от этого наваждения, у меня еще остались бы вопросы и проблемы, и ничего не изменилось бы, и ничего не было бы решено.

Поэтому я выбираю подождать.

И мучить нас обоих этим интимным подглядыванием. Я демонстрирую ему себя. Пятки упираются в ягодицы, бедра широко расставлены, влажные и блестящие от моих соков, тяжелая грудь чуть растеклась на бока. Глядя на него, я моргаю, и он оказывается голым. Полотенце упало. Член в руке. Снова невероятно твердый.

− Сожми свои соски, Изабель, − долетает до меня его голос. Я хватаю сосок большим и указательным пальцами, и стон вырывается из меня.

− Сильнее. Пусть станет больно.

Я крепко сжимаю его, и вспышка молнии пронзает меня, мои бедра неосознанно приподнимаются.

Он резко вздрагивает.

И я ловлю его взгляд.

− Мягче Логан. Нежно. Не так грубо.

Он становится деликатнее и медленнее в своих прикосновениях.

− Да, вот так.

− Вот бы это была твоя рука, − бормочет он.

− Или мой рот, − говорю я.

− Или твоя киска.

− Идеальный вариант. Я бы сжала ее вокруг тебя. Я обхватила бы тебя так сильно, что ты не смог бы вырваться из меня.

− Если бы я был в твоей киске, я не смог бы уйти. Я бы погрузился так глубоко... − Он ублажает себя медленно, нежно. Но все равно не так, как сделала бы это я.

Боже, как я хочу коснуться его.

И я помню, как он себя чувствовал в моих руках. В моем ротике. Как он кончал на мою кожу, мой язык.

И схожу с ума. На грани потери контроля над собой. Готовая отказаться от всего и просто броситься на него, как львица на свою добычу.

− Зачем мы так с собой, Логан? − хрипло и отчаянно спрашиваю я.

− Черт, если бы я знал.

Он близко. Его глаза полуприкрыты, его движения резки и грубы.

− Ты мне нужен!

− И ты мне нужна, детка. − Скрежещет зубами, мышцы напряжены до предела, зрачки сужены и сфокусированы на мне.

И вот я там. На самом гребне волны. На краю. Готовая сорваться вниз.

− Логан, еще немного, я уже, сейчас.

− Я тоже.

Я не могу смотреть на него сейчас. Если посмотрю, то спрыгну с кровати, встану на колени перед ним и приму все его семя в рот, на лицо и на грудь. Я наброшусь на него и буду скакать на нем до тех пор, пока не останется сил. Боже, я так его хочу.

− Я тоже чертовски сильно тебя хочу, Изабель, − говорит Логан, и я понимаю, что последнюю мысль я высказала вслух.

− Ох... Боже. О боже. − И я взрываюсь, видя образ Логана перед глазами.

А потом я чувствую его. Неужели мне это чудится? Его рот обхватывает мои соски, сильно посасывает их, поглаживает, кусает и его пальцы переплетенные с моими в полном безумии.

Боюсь открыть глаза и разрушить эту магию, я просто продолжаю стонать и хныкать, почти плачу от пронизывающего меня блаженства, влажный язык согревает кожу на моей груди, губы увлажняют и скользят по моей коже.

− Логан... − шепчу я.

− Тссс.

Он близко. Слишком. И мне нужен он, и если это реальность, и он действительно в этой постели вместе со мной, я приму его. У него нет шансов против моего отчаяния.

− Тише, детка. Дай мне позаботится о тебе.

− Но...

− Тише.

И потом его губы там, на моей киске, прямо на клиторе. Мои пальцы погружаются в его густые длинные волосы, и я тяну за них, подтягиваю его, потому что хочу больше его рта во мне, хочу поглотить. Больше. Боги, еще больше.

Я корчусь под ним и кончаю. Так тяжело, но кончаю. Звезды сыплются из моих глаз и мое дыхание сейчас это рваные выдохи и рыдания экстаза.

− Логан... Боже, Логан.

Я принимаю неизбежное. Я не могу это остановить. Я хочу этого. И получу. Он будет моим. Не могу сопротивляться. Это бесполезно.

И снова его язык доводит меня до оргазма. Я буквально страдаю от силы этого кульминационного момента, так сильно он бьет меня следом за двумя предшествующими. Мне кажется, он наказывает меня. Заставляет кончать снова и снова. Я не могу остановиться. Он не даст мне остановиться. Я не знала, что это возможно: просто кончать и кончать и снова кончать, это похоже на падающее друг за другом домино. Его пальцы врезаются в меня, мнут мои затвердевшие соски, а я плачу, плачу, рыдаю от вины и блаженства. Агония экстаза. Он провоцирует меня на это, он делал это со мной раньше, и мы были здесь раньше. Здесь и сейчас.

Так близко и так далеко.

Я отстраняюсь от него, уворачиваюсь от его нетерпеливого проворного рта, а он следит за мной. Бросаюсь на него обратно, врезаюсь, и мой рот сминает его губы.

− Сотри все, Логан, − мое дыхание сливается с его, − смой с меня все. Пожалуйста. Пусть все исчезнет. Забери все.

− Я не могу, детка, − говорит он, и его низкий голос дрожит. − Я не могу ничего изменить.

− Нет, ты можешь. Ты изменил меня.

Я нуждаюсь в нем. Хочу его чувствовать. И больше не могу играть в эти детские игры, в которых секс невозможен, притворяться как будто мы все ближе и ближе и не доходить до конца.

Мы стоим на коленях в центре постели, в объятиях, рты разбиваются, сталкиваются и сминаются, его руки обнимают меня, пальцы пробегают вдоль позвоночника и скользят ниже, обхватывают мои ягодицы с яростной силой, и я сейчас против него, грудь упирается в его твердую грудь. Я чувствую его член между нами, толстый жесткий горячий стержень у моего живота. Я сжимаю запутанные пряди его светлых волос, заставляя его приблизиться, и тяну свою руку между нами, чтобы схватить его за эрекцию и размазывать вязкую жидкость на моей ладони и по всей его длине. Он стонет, и я вкушаю этот звук. Я пробую и проглатываю его, снова поглаживаю его, выдыхаю и вздыхаю.

Наклоняюсь к нему, и он опускается на спину.

− Изабель...

− Я не могу... Логан, я умру без этого. Умираю без тебя, − шепчу эти слова в район челюсти рядом с мочкой уха, а потом целую место, которого коснулись мои слова.

Его ноги подрагивают на кровати, и я знаю, он тоже чувствует отчаяние. Он борется сейчас, с собой, со мной. И я тоже пытаюсь одолеть это, но мы оба обречены на проигрыш.

Сижу на нем, оседлала, упираясь коленями в матрас прямо над развилкой его бедер, моя задница болтается в воздухе, влага сочится из киски. Наклоняюсь, и его член чуть приоткрывает меня.

− Изабель, о черт, Изабель. Это. Боже, бог мой, − сейчас он заблудшая душа. Он не может противостоять этому.

− Боги... черт возьми.

Мы обречены сделать это вместе. Быть заложниками ситуации, связанные ею.

− Смотри на меня, Логан, − умоляю я. Он распахивает глаза, и в моей душе вспыхивает пламя цвета индиго. − Не смей отводить от меня взгляд.

Мы оба знаем, почему не должны это делать. Почему чувствуем, будто что-то не так, даже если испытываем от этого удовольствие.

Я только что была с Калебом.

И воспоминания одолевают меня. Это видно по моим глазам, я уверена. Логан видит это.

− Детка, я рядом. − Его взгляд смелый, сильный и непоколебимый.

Мы застыли в этот момент, так пронзил меня его прямой взгляд, когда наши глаза встретились. Ни я, ни он не отводили взгляд.

Мои руки прижаты к его груди, грива моих волос чернильным покрывалом укутывает нас и скрывает от всего мира, когда я наклоняюсь вперед и целую его.

О, рай, красота поцелуя так бесконечна и дика. Это заставляет мое сердце взволнованно стучать, язык − чувствовать мою сущность на его губах и лизать его; это заставляет мою душу петь, почувствовать безумную потребность в силе его губ на моих, заставляет все мое существо вибрировать от чистой и восторженной радости, чтобы отдаться этому, ему, нам.

Я не останавливаю себя. И не останавливаю его.

Я опускаюсь на него, пока мы целуемся, погружаю язык в тепло его рта, он приподнимается ко мне, наполняет меня и возносит до растягивающей ноющей, пылающей, красивой полноты. Не могу не плакать от этого великолепия.

− О боже, Логан. Логан... − Я рыдаю.

− Черт возьми, о мой чертов бог на небесах, − выдыхает он, и его руки взлетают мне на бедра, парят над моей задницей, бедрами, спиной, прочесывая каждый дюйм моей плоти, которой он может достичь.

− Изабель, моя Изабель, боже, ты дьявольски совершенна.

И нет ничего, кроме нас. Я пронзена им, полностью усажена на него. Я не могу двигаться. Могу дышать, и хотя бы раз в жизни чувствую, что, наконец, могу это сделать. Он мое дыхание. Он наполняет меня до растягивающего предела, и я схожу с ума от этого безумия. Он наполняет меня до обжигающего чувства. Нет ничего подобного, никогда не было ничего, что соответствовало бы совершенству его тела во мне. Мы пара, созданы друг для друга.

− Изабель... − стонет он.

И я помню, что он был так близок к тому, чтобы кончить, когда был на другом конце комнаты; он сдерживал себя, и теперь ему должно быть больно от необходимости освободить себя, от необходимости двигаться.

− Я больше не могу, − шепчет он, ладони на моем теле скользят по бедрам от ягодиц до талии, как будто он не может решить, где ему сильнее хочется дотронуться до меня, хватка усиливается.

− Не сдерживай себя. Никогда не сдерживай. Отдай мне всего себя, Логан.

Я опускаюсь вдоль его тела вниз, позволяя болезненным кончикам моей груди скользить по его груди. Мои бедра выгибаются, пока полностью не сливаются с моим телом и он так глубоко врезается в меня, что почти причиняет боль. Мои губы касаются его груди. Мой язык трепещет над его сосками. Кусаю его за горло. Обхватываю ладонями его лицо, целуя подбородок и уголки рта, облизываю его верхнюю губу, пробуя в ямке над ней вкус его пота.

− Возьми меня, Логан, − я говорю громко, не переходя на шепот, не скрывая безумного отчаяния в голосе, не пряча боль, конфликт и ненависть к себе.

Вскользь по его телу, почти полностью выталкиваю его из себя, но я не делаю паузу, не жду его ответа. Тяну его лицо к себе и целую его рот со всем голодным рвением, которым обладаю, и опять опускаюсь на него. Он стонет в наш поцелуй и вздрагивает, когда бедренные кости сталкиваются, как корабли нос в нос. Его руки крепко сжимают мою задницу, собирая в одну ладонь ягодицы, и он притягивает меня к себе, хотя я до предела насажена на него, насколько могу, но нам обоим нужно больше, нам нужно еще глубже.

Я ставлю ноги на его бедра, позволяю себе всем весом опереться на его грудь и цепляюсь за его плечи для равновесия, откидываюсь назад, как резинка, натянутая к вершине, а потом падаю на него и кричу его имя − ЛОГАН! − как проклятие, как благословение, как молитву, как благодать, и его голос тоже напряжен, его голос высокий, как и мой, он кричит вместе со мной. Он берет контроль в свои руки, не дергая меня и не меняя позы. Обхватывает мои бедра за основание, чтобы придержать, и толкает меня вниз, подталкивает вверх и устанавливает свой собственный ритм. Логан блестит от пота, капли металлик на его загорелой коже. Его глаза устремлены в мои. Мы не смотрим в сторону. Я смотрю на него, когда он поднимается, чтобы заполнить меня, и мои веки трепещут от удовольствия, когда он выходит, но я не закрываю их, не отвожу взгляд.

Очень тяжело удерживать устойчивый зрительный контакт. Разум и душа хотят отвести глаза в другую сторону через некоторое время. Встретить чей-то взгляд и выдержать его не вздрагивая и даже не моргая, просто пристально смотреть и получать в ответ то же самое, практически невозможно.

Потому что это слишком личное. Я обнажаю душу и делаю уязвимым свое сердце.

Я выворачиваю наизнанку каждый уголок своей души для Логана. И смотрю только на него, позволяя заглянуть в меня и забирая в ответ его взгляд. Это дар.

Мы движемся синхронно. Находим наш ритм. Музыка наших тел приятна и осязаема. Ведь в этом предназначение каждого из нас, мы должны быть здесь и сейчас, вместе.

− Изабель, боже, Изабель, − он издает звуки так, как будто за его сцепленными челюстями огромный поток слов, который он едва сдерживает.

− Скажи что-нибудь, Логан.

Наши движения безумны. Я распластана на нем сверху, ноги прижаты к телу, бедра совершают круговые движения. Я дышу его дыханием, целую его время от времени, покусывая губы.

− Мне нравится, − говорит Логан. Слова как будто вырываются из него.

Я прижимаю лицо к его шее.

− Мне тоже. Очень нравится.

− Чувство, будто я ждал этого всю свою жизнь.

− Знаю. Ощущаю себя так же, − говорю в ответ.

− Я... − он начал, но резко замолчал.

Я приподнимаюсь, чтобы взглянуть на него сверху, боясь нарушить наш ритм. Вот это моя судьба, думаю я. И в ней не было ничего, кроме этого. Кроме нас. Нет ничего. Только настоящее. Только этот Рай.

− Скажи это, Логан, − я прикусываю его нижнюю губу. Посасываю ее. − Выскажи все, что есть в твоем сердце.

− Даже страх смерти не похож на те чувства, которые я испытываю, Из, − он шепчет мне это в щеку.

− Я знаю. Я чувствую это в тебе.

− Если я скажу это вслух, назад пути не будет.

− Я не хочу. Не хочу пути назад.

Он садится, подтягивает пятки к ягодицам, а я обвиваю его талию своими ногами. Подводит ладони под бедра и держит меня на весу. Приподнимает, позволяя рухнуть на него всем своим весом, и пронзает меня. Я цепляюсь за его плечи и расслабленно двигаюсь вверх и вниз. В такой позе он входит в меня очень глубоко, так глубоко, что перехватывает дыхание, искры сыплются из глаз. Внутри меня лишь взрывающиеся потоки экстаза.

И я борюсь с ним. Пытаюсь противостоять. Держась за него, дышу им, и, осязая его запах, схожу с ума, растворяясь в нем. Прогнать, отпустить безумие, кричать, всхлипывать от того, что кульминационный момент нарастает вместе с ним.

− Логан, господи, Логан...

− Изабель. Черт, о боже. − Он кусает мою мочку уха и только потом говорит со мной, поскольку мы любим друг друга с безумной энергией. − Если я скажу тебе, что люблю, а потом ты уйдешь, если ты вернешься к нему, я сломаюсь. Я много пережил, перестроил жизнь не один раз. Но я не смогу сделать это снова, не после тебя. Теперь ты для меня все. Я не знаю, как это случилось, но я, блядь, утонул в тебе, детка. И я не хочу обратно, но я чертовски напуган до чертовой смерти, что меня будет мало для тебя, что у него все еще будут свои чертовы зацепки, и... − Его слова сейчас в одном ритме с его движениями.

− Больше никогда, Логан, − прерываю его я. − Никогда, я не поступлю так с тобой. Не вернусь. Я не вернусь обратно. Я − твоя, Логан, ну пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста верь мне. Я так виновата. Прости. Прости меня...

Мы продолжаем двигаться вместе, у него как-то получается движение, но он сдерживается, просто сверхчеловеческий контроль над собой, удерживающий его от точки, до которой он еще не готов опуститься.

− Простить? За что? − спрашивает он.

− За то, что вернулась назад. За то, что позволила этому случиться... это случилось, произошло. − Никто из нас не говорит об этом вслух, только не сейчас, не в этот момент. Я открываю ему всю правду. − Я понимаю, о чем ты. И я ненавижу его. Каждый миг я его ненавижу. И ненавижу себя за то, что позволила этому случиться. Я была твоей тогда. Я была твоей с того момента, как увидела тебя тогда в ванной, с первого раза, когда услышала твой голос.

И он теряет самообладание. Его движения стали резкими, рваными, дыхание перехватывает, и он сжимает мои ягодицы сильно, очень сильно.

Я здесь и сейчас, готовая раствориться в нем.

Тем не менее, он не может расслабиться. С уверенностью могу сказать. Я чувствую это.

Губами касаюсь мочки его уха и опускаюсь на него полностью. Его член подрагивает во мне, руки поддерживают меня на весу. Я опускаюсь, несмотря на то, что он держит меня, наши сцепленные тела дрожат. И я обхватываю его голову, зарывая пальцы в его волосы, морщась, вдыхаю его аромат.

И я шепчу ему:

− Я люблю тебя, Логан. Видит Бог, я люблю.

Он прогибает спину и входит в меня, из него вырывается бессловесный крик освобождения, и я чувствую, как он взрывается во мне. Логан переворачивает нас, так что моя спина ударяется о матрац, и вот он надо мной и дико толкается в меня, прижимаясь ко мне ртом, кончает, кончает и кончает, врезается так сильно, что перехватывает дыхание. Я с ним, он во мне и теперь я тоже разламываюсь на куски, и, как я и обещала, сжимаю его так сильно, как могу, и я, выкрикивая его имя, скребу ногтями по спине.

− Изабель... Я люблю тебя, Изабель, − он говорит это, нависая надо мной, быстро двигая бедрами. − Я очень тебя люблю. Чертовски сильно.

Мы падаем, я обмякаю, и Логан опускается на меня, зарываясь лицом в мою грудь. Я ласково поглаживаю его по спине, проводя пальцами по линиям царапин, оставленных мной, и мы оба содрогаемся.

Наш пот смешивается.

Наше дыхание синхронно.

И я чувствую себя наполненной в первый раз в жизни. Мне не нужно ничего. Ничего, кроме этого. Никого кроме него. Никого кроме нас.

Логан откатывается от меня и направляется в ванну, возвращаясь с теплой и влажной салфеткой. Он с нежностью и заботой обтирает меня. Закидывает салфетку в ванну и ложится рядом со мной.

И этот поступок значит многое для меня. Он никогда не поворачивался ко мне спиной.

В любой момент, проведенный вместе, каждый из нас отдавал часть себя, но приобретал именно то, что нужно.

Он растягивается рядом со мной на постели, обнимает, прижимает к груди.

Я слушаю, как бьется его сердце.

− Это может продолжаться вечно?

− Да, Изабель. Это наше "навсегда".

− Обещаешь?

− Клянусь жизнью.

И это все, что мне нужно.

ГЛАВА 13

Логан спит. А я нет. Не могу. Его электронные часы показывают четыре тридцать утра. И я должна быть разбита. Должна быть очень уставшей. И у меня все болит, но я не устала. Восхитительная боль, совершенная разбитость. И я ощущаю себя такой нежной.

Изнутри и снаружи.

Я лежу на левом боку и смотрю, как он спит, с детским выражением на лице, похожий на мальчишку. Груда тяжелых мышц расслаблена, и он отдыхает. Логан даже чуть пустил слюну, и я уже битых полтора часа пытаюсь не захихикать. Мне хочется стереть ее, но я боюсь разбудить его, и потом: это выглядит так мило, что я не могу этого сделать.

Я борюсь со своими слезами. Воюю с водоворотом эмоций. Я счастлива, счастлива безумно. Я вибрирую этой радостью. Но и переполнена недоверием.

Он любит меня. Любит.

МЕНЯ!

Логан Райдер сказал, что любит меня.

Слезы собираются в уголках глаз, когда я думаю об этом. Когда я снова и снова переживаю чудо того момента, когда услышала эти слова.

Но я думала... и кое о чем еще.

О Калебе.

О лжи Калеба.

И об его правде.

Сложный гобелен, похожий на лабиринт, сотканный из нитей правды и лжи и мне никогда их, по всей видимости, не распутать.

Каким образом, чуть более сорока восьми часов назад я могла быть прижата к стеклу окна пентхауса Калеба, который трахал меня сзади.

Как я могла допустить подобное, чувствовать, как он душит меня своим токсичным колдовством, магией манипуляций и ничего не делать. Как оказалось так, что у меня не было сил остановить все это. Я всегда хотела отказаться от Калеба, оттолкнуть его, но я никогда не смогу этого сделать и не понимаю почему. Чем он так держит меня до такой степени, что я теряю контроль над своим телом? И каким пыткам я подвергну Логана из-за этой своей слабости? Какое у нас с ним может быть совместное будущее, если я так слаба?

И как я смогу увидеться с Калебом после того, как переспала с Логаном?

Даже не переспала... я занималась любовью с ним.

С Калебом я трахалась. Была оттраханной им. У нас был секс. И он использовал меня. Я никогда не занималась с ним любовью.

У меня был секс с двумя мужчинами за сорок восемь часов. И кто я после этого?

И нисколько не смягчает мою вину то, что мне понравилось с Логаном и не понравилось с Калебом, не потому что с Калебом, а потому что это было... было вроде и без принуждения и вроде как по желанию, короче, я не знаю. Я не могу сформулировать это. Это получилось без согласия. Сначала мне показалось, что он заставил меня, но он не удерживал меня силой, технически насилия не было. Но я не была к этому готова. Я не хотела его вожделеть. Не хотела быть использованной им.

И я больше не хочу быть его игрушкой. Но когда он поблизости все заканчивается именно этим.

Я принадлежу Логану. Я выбрала это, и я выбрала его, мой выбор − принадлежать ему.

Но Калеб думает, что я его собственность.

Что я делаю?

Я больше не могу лежать в постели.

Я должна действовать, должна сделать хоть что-то. Что угодно.

Я выбираюсь из кровати, надеваю нижнее белье и натягиваю футболку Логана с надписью «Голосуй против Далекса!». Тихонько на цыпочках выхожу из спальни и прикрываю дверь за собой. В коридоре вижу четыре двери: спальни, ванной, комнаты Какао и еще одну. И я вхожу в комнату, которую еще не видела: это кабинет с простым, но очень красивым письменным столом из темного дерева, на котором стоит большой плоский монитор компьютера, лежат стопки конвертов и бумаг, папки с документами, стоит белый пузатый стакан, полный ручек. На стакане − стилизованное изображение медвежьей лапы, окруженной разорванной красной линией по окружности и разделенной вертикалями так, что становится понятно, что это прицел снайперской винтовки. И на самом верху надпись Blackwater.

На стенах есть фотографии, на которых Логан в военной форме, на голове черная каска, штурмовую винтовку, висящую на ремне, он небрежно зажимает одной рукой, дуло оружия направлено в землю, другой рукой он обнимает человека, одетого примерно так же; на другой фотографии он в более традиционном армейском обмундировании, в кепке с камуфляжным принтом и в окружении полдюжины других мужчин, позирующих перед гигантским грузовиком. На всех фотографиях изображены его боевые и военные будни, все они парами или группами, все улыбаются. Выглядят молодо, сильно и агрессивно. Но есть фотография, которая выделяется из всех. Она сама по себе, стоит в маленькой рамке на его столе. Крошечное фото, меньше моей ладони. Думаю, что он на ней совсем молоденький, только-только достиг подросткового возраста, он стоит под руку с латиноамериканским мальчиком ровесником, оба держат в руках доски для серфинга больше, чем они, оба с огромной счастливой улыбкой на лицах. Его лучший друг, которого убил наркодилер.

И я выхожу из кабинета. Он выглядит как святилище.

Теперь наверх.

Я останавливаюсь у репродукции Ван Гога, висящей на стене лестничной площадки, «Звездная Ночь». Мне кажется, она должна была впечатлить меня, как раньше, но этого не происходит. Или вернее происходит, но не в такой степени как раньше. Она трогает меня, но не заставляет сердце замереть. Хотела бы я знать почему.

Медленно иду по лестнице и нахожу именно то, что ищу − тренажерный зал. Наверху все открыто, стены убраны, потолок поддерживается парой толстых квадратных колонн, расположенных в центре огромной комнаты. Все тренажеры ровно расставлены у стен, штанги и гантели уместились в промежутке между столбами по центру, а в одном из углов, на толстой цепи висит черная боксерская груша, закрепленная на потолке.

Я начинаю со свободных весов, делаю выпады и подъемы веса в несколько подходов, для того чтобы разогреться. Я не надела бюстгальтер, поэтому моя тренировка должна быть щадящей − моя грудь слишком велика для бега или подобного упражнения. Я поднимаю гантели в течение добрых получаса, и только потом перехожу к тренажерам, начинаю в одном углу и подхожу заниматься к каждому до тех пор, пока не начинаю чувствовать слабость в мышцах, чувствовать себя настолько усталой и разбитой, что едва могу двигаться. Но это приятная боль, хорошая усталость. Я вспотела и попахиваю потом, поэтому хромаю вниз и роюсь в холодильнике Логана, пока не нахожу бутылку с водой, беру ее в ванную с собой и выпиваю залпом, закрыв за собой дверь и включив душ.

Засматриваюсь на Логана, он все еще спит, свернувшись на боку и спрятав под подушку одну руку. Хочется лечь рядом с ним, но сейчас мне необходимо время для того, чтобы разобраться в себе и в своих ощущениях. Не говоря еще и о том, что от меня разит потом.

Я принимаю настолько горячий душ, что моя кожа покалывает и саднит от температуры воды, позволяю струям биться о мои плечи. Стараюсь не думать о стоящем в душе Логане, выгоняя мысли об его руке, поглаживающей огромный твердый член. Но все безрезультатно. Ведь я не могу думать ни о чем другом, и я знаю, что буду думать об этой сцене каждый раз, когда принимаю душ.

Вытираясь, я думаю о разговоре с тобой. Эта история попахивает правдой. Если и была какая-то ложь, то не явная неправда, а скорее намеренные опущения, я так думаю. Вернее, я не уверена. История казалась реальной. И ты как будто пропускаешь через себя этот пересказ, это безумное воспоминание. Но мог ли ты говорить только правду? Я не знаю. Может быть. Все может быть, и опять же, несомненно, есть элементы, которые выпадают из общей линии истории или противоречат ей. Там не было грабителя, в этом я уверена. Логан утверждает, что это была автомобильная авария. Мои воспоминания такие, они соответствуют истории с аварией. И мои чаяния тоже. Мои сны не говорят мне о насилии, только не о том, что совершил преступник, а о травме в результате несчастного случая. Да, пусть травма, но не от пистолета, ножа или кулака.

Ты лжешь, но и говоришь правду.

Ты спас меня. Всегда был рядом. Ты был со мной в тот момент, когда я очнулась. И продолжал быть рядом каждый день после этого.

И как только я присела на закрытую крышку унитаза, как память пронзила меня воспоминанием. Воспоминаниями не из комы, а из времени моего выздоровления. О тебе на беговой дорожке рядом со мной. Ты бежал, одетый в черную рубашку без рукавов и черные шорты с наушниками в ушах. Ты бежал, бежал и бежал. Всегда подбадривал меня не словами, а делом. Я пошла. Уже хотела сдаться. Держалась за перила, за жизнь и изо всех сил пыталась просто поставить одну ногу впереди другой, чтобы справиться с медленной прогулкой. Я хотела уже сдаться, но потом я посмотрела на тебя, а ты все еще бежал. Пока я шла, ты бежал.

Ты помогал мне одеваться. Я тоже это помню. Когда меня выписали из больницы, я все еще работала над координацией движения, восстанавливала мелкую моторику. Переодевание было медленным, трудоемким делом, и ты всегда был рядом, чтобы помочь. Никогда не позволял себе лишнего, никогда не давал почувствовать себя неловко из-за наготы. Но, оглядываясь назад, я помню, как ты украдкой бросал взгляды, тщательно избегая моих глаз и избегая прикосновений к моей коже. Я теперь понимаю, это было для того, чтобы держать в руках свое желание.

Ты помогал мне кушать. Даже кормил меня в больнице. И дома, когда были кризисные дни. Приподнимал меня, ставил на ноги прямо, разговаривал со мной. Это было очень обременительно. Даже простой разговор утомлял. Даже просто кормление, в конце концов, было трудной задачей. А ты кормил меня. Не жалуясь. Никогда не проявляя нетерпения. Ты всегда был со мной.

Ты стал моим миром.

Ежедневные упражнения, помогающие мне восстановить подвижность мышц, сменились ежедневными упражнениями для восстановления силы и формирования фигуры. Я жила − не вместе с тобой, а рядом с тобой, и ты мне предоставил все. Еду, одежду, развлечения; жизнь... Я никогда не сомневалась, потому что понятия не имела, что я буду делать без тебя, куда пойду. Я была так зависима от тебя. Абсолютно беспомощна. Ничего не помнила. Я была никем. Ничего не знала. И ты никогда не претендовал на то, чтобы быть парнем или членом моей семьи. Ты никогда не объяснял, кем ты был для меня, ты просто... был и все. Забивал холодильник продуктами, а мой шкаф одеждой. Показывал мне упражнения, тренировал, приносил мне книги, сначала по одной-две, потом охапку, а затем нагруженные коробки, по мере того, как росла моя любовь к книгам.

И однажды, казалось бы из ниоткуда, просто так ты подкрался ко мне, и я почувствовала, как ты прикоснулся ко мне, это было похоже на разряд электричества. И это стало началом чувственного исследования, которое на самом деле не квалифицировалось как «отношения». Ты сохранил тотальный контроль. Я была не совсем рабыней, но невольницей была. И я буду честна сама с собой... я желала. Ты мог одним пальцем довести меня почти до оргазма и держать в таком состоянии... очень долго. Мог просто гладить мой клитор, пока я не начинала рыдать и умолять закончить, а ты говорил, чтобы я ждала, приказывал мне не кончать, пока ты не разрешишь. А если я не послушаюсь и кончу раньше, чем ты позволишь, то в следующий раз подведешь меня к краю и заставишь терпеть намного дольше. Ты фиксировал мои руки над головой и мучил меня этим «почти оргазмом» в течение долгих минут, казались часами эти минуты. До тех пор пока я не начинала клясться, что в следующий раз буду лучше стараться.

И я никогда не прикасалась к тебе. Никогда не смотрела прямо в лицо. Ты всегда был позади меня. Я всегда смотрела в другую сторону. Лицом вниз, с животом, прижатым к кровати. С раздвинутыми коленями. Или в коленно-локтевой позе с подушкой под животом. Или распластанная на окне.

Ты реально наслаждался этим. Прижать меня нагую к окну и получать свое удовольствие от моего тела, выставленного на всеобщий осмотр. Как будто ты показываешь свой трофей, свой приз при этом приговаривая: «Вот смотрите, она моя, вся моя и вам никогда ее не получить».

И мне не сосчитать какое бесчисленное количество раз меня брали вот так, распятую на оконной раме, с расплющенной по холодному стеклу грудью.

Почему никогда лицом к лицу?

Я, конечно, удивлялась, но никогда не спрашивала.

Как будто ты всегда прятался от меня. Но что ты скрывал? Пару раз, особенно в последнее время, перед тем, как я ушла и нашла Логана, я разглядела человека, которым ты мог бы стать. Человека, который может быть... пусть не ласковым, не нежным, но почти таким. Мужчину, который может быть почти близким. Не просто сексуальным доминантом, движимым завоеваниями, не просто хищник и не первичная сила природы. А мужчина. Пусть не любовник, но, по крайней мере, сексуальный партнер.

Я никогда не была твоим партнером. Я была твоим обьектом. Твоей собственностью.

Я помню, как ты говорил мне несколько дней назад в своем доме о том, что желаешь меня, о том, что даже когда я была бритоголовой, слабой, беспомощной и потерянной, ты хотел меня. И я помню, как думала, что если я хочу по-настоящему оставить в прошлом мадам Х и все, с чем я был связана когда-то, если я захочу обрести новую личность, мне нужно будет изменить свою внешность.

И я не оставляю себе времени подумать об этом. Я роюсь в кабинете Логана в ящиках под раковиной в ванной и нахожу то, что мне нужно: электрическую машинку для бритья.

Сердце колотится, отдавая пульсом в самое горло. Смогу ли я? Руки трясутся.

Я включаю машинку для стрижки, и в ванной эхом раздается ее гул. Моя рука вибрирует. Хватаю прядь своих густых черных волос, которые в распущенном состоянии достают до середины спины, и оттягиваю ее назад, смотрю на свое отражение, пытаясь представить себя без волос. Сейчас я почти на десять лет старше той девушки с фотографии, которую однажды увидела на телефоне Калеба. Это было бы радикальным изменением, и часть меня восстает против идеи применить прибор на свою голову, чувствовать, что мои волосы пропали, и я облысела.

Но мне нужно измениться. Я должна выглядеть по-другому. Я больше не могу быть похожей на существо, созданное Калебом Индиго.

Я затаиваю дыхание, смаргиваю слезы непонятно каких эмоций. И подношу бритву к волосам. Чувствую, как зубцы инструмента щекочут кожу у основания волос в районе лба.

А потом когда я уже вижу себя без волос, рука Логана обхватывает мое запястье и отнимает машинку для стрижки. С силой, но очень осторожно высвобождает устройство.

− Изабель... детка... какого черта ты тут творишь?

Сглатываю комок в горле.

− Я... Я хотела...

− Ты хотела побрить голову наголо? − в его голосе звучит паника.

− Да.

Он швыряет машинку для стрижки на крышку унитаза.

− Зачем? Я имею в виду... Боже, твои волосы охренительно великолепны, Из. Зачем ты решила их сбрить?

Насколько честной я могу быть с Логаном? Мой рот извлекает правду прежде, чем у меня есть шанс действительно обдумать это.

− Я больше не могу быть его творением, Логан. Он создал меня. Изобрел. У меня не было выбора в том, что мне надеть, как выглядеть. Я была персоной − Мадам Икс, а она всегда была идеальной. Моя одежда − сплошь дизайнерские платья, юбки и блузки. Сексуально, но скромно. И мое нижнее белье, даже его выбирал он, для себя. Ты ведь заметил это. Мои волосы... каждые несколько месяцев к нему приходила женщина, чтобы подстричь кончики моих волос, но мне не разрешали подстригать их короче. Мне не дали права голоса даже в этом. Она приходила, подстригала концы волос и уходила. Я однажды спросила, может ли она снять на пару дюймов больше, но она просто проигнорировала меня. У меня нет собственных денег, поэтому я не могу купить себе новый гардероб. У меня даже дома нет. Но мои волосы? Я могу изменить это. Это все, что я могу сделать.

− Но зачем их полностью отрезать? − Логан запускает ладони в мои волосы, шелковистые пряди скользят сквозь пальцы как вода. − Я никогда не стал бы тебе указывать, что делать с твоей жизнью, твоим телом или чем-то еще, но сбрить все это... это кажется немного экстремальным.

− Для того чтобы сделать мне операцию, хирурги должны были сбрить мои волосы. Калеб показал мне фотографию, где я без волос. Я не помню этого. Но он говорит, что они прооперировали меня, и я сначала чувствовала себя нормально, очнулась, и вспомнила себя. Но потом у меня началось внутричерепное кровотечение, стала развиваться опухоль мозга, им пришлось ввести меня в кому. А когда я вышла из нее, то потеряла память. Но это фото. Это была настоящая я, последняя и единственная моя фотография, сделанная перед тем, как я потеряла свою личность. Это была я, как... как Изабелла, как та Изабелла, которая когда-то была Изабель, которой я была раньше. И я хочу − я не знаю... Я хочу быть ей снова. Я знаю, что мне никогда ее не вернуть. У меня было несколько незначительных воспоминаний, но я никогда не верну все. Я знаю это. Но я просто... Я думаю, я подумала, что отрезав волосы, я могла бы... вернуть себе часть той себя, кем была раньше.

− Мне кажется, в этом есть смысл. Ты хочешь отождествить себя с той, кем ты была. И я полностью с тобой согласен. Но вдруг...

Я перебиваю его.

− Это немного не так. Я хочу выглядеть по-другому. Иметь право выбора на то, как мне выглядеть. Быть такой, какой мне хочется. Выглядеть так, как мне захотелось, а не так, как захотелось Калебу. Этого я хочу больше всего.

− И это я тоже понимаю. Но... брить голову наголо это слишком. Есть другие способы радикально изменить свой образ, не доходя до такой крайности. − Логан вздыхает, хмурится. − Я знаю несколько женщин, которые побрились. И я просто... Я не знаю, как это выразить, чтобы не прозвучало по-дурацки. Это отнимает элемент... женственности что ли. Не то, чтобы ты становишься не похожей на женщину, есть женщины и с короткими волосами, но чтобы полностью сбрить их, как собирались ты... Я не знаю. У меня есть подруга, она владелица модного женского салона красоты высокого класса. Я могу отвести тебя к ней, а ты сможешь сделать профессиональную стрижку. Пусть даже очень короткую. Я просто чувствую, что если ты побреешься по наитию, ты можешь пожалеть об этом. А отменить это ты уже не сможешь.

− Я... − миллион мыслей проносится в моей голове, и каждая из них требует себе самовыражения. − Я хочу сделать это сама.

− Ты доверяешь мне? − спросил он.

С трудом глотаю. Доверяю?

− Да, − отвечаю я.

Мне кажется, Логана немножко отпускает после моего согласия. Он будто понимает, насколько большое значение имеет для меня мой утвердительный ответ.

− Давай выйдем отсюда. У меня есть план.

− А мои волосы?

Он улыбается.

− Доверься мне, Изабель. Я позабочусь об этом.

А потом, внезапно, мы оба осознаем, что я стою перед зеркалом в одном полотенце, обернутом вокруг моего тела. Концы его заправлены в ложбинку между моими грудями, и я хватаюсь за толстый хлопок, чтобы он не раскрылся. А взгляд, брошенный через плечо, говорит о том, что он тоже почти голый, одетый только в пару свободных шорт, которые висят на его бедрах, открывая взору торчащие тазовые кости и V-образный отступ мышц внизу живота, и он дразнит меня кубиками пресса.

Наши взгляды встречаются в отражении зеркала. Сердцебиение учащается. Я напрягаюсь, сжимая бедра, и жар устремляется через меня. Пальцы один за другим отпускают край полотенца. Это просто дежавю: я в полотенце, а Логан без рубашки. Но в этот раз я знаю, что скрывают его шорты, и каково ощущать это в себе.

В итоге я отпускаю полотенце: намеренный ход, гамбит. Стою перед ним обнаженная. Моя грудь тверда, соски напряжены. Тело напрягается, кожу покалывает.

− Господи, Изабель.

− Что?

Логан качает головой.

− Ты. Ты идеальна. − Его руки лежат на моих бедрах. − Я стою здесь, смотрю на тебя, и мне не верится, что я могу прикоснуться к тебе. Что я могу тебя поцеловать. Заняться с тобой любовью. Что я могу просто смотреть на тебя.

Ладони опускаются ниже, чтобы обхватить мои ягодицы, задеть заднюю поверхность бедер, погладить круговыми движениями. И я перестаю дышать, потому что его прикосновения смещаются вверх. Медленно между стуками сердца миллиметр за миллиметром продвигаются от косточек таза к животу. Поднимаются, огибая мои ребра, а потом его ладони наполняют мои груди, он приподнимает их, разминая и поддерживая вес, и я не двигаюсь, едва дышу, потому что его пальцы почти лениво касаются моих сосков. И тогда я задыхаюсь, потому что он дергает и прокручивает мои соски до тех пор, пока я сама не толкаю свою грудь в его руки, и разряд молнией по оголенным нервам напрямую от моих сосков проскакивает к моей киске, а каждое прикосновение посылает вспышки тепла и похоти, проникающие через меня.

− Твоя грудь, Изабель. Черт, она невероятна! Мне... мне ее постоянно мало. Как и вообще тебя, но особенно твоих сисек. − Он сжимает их почти грубо. − Что ты скажешь, если я сообщу тебе, что мечтаю трахнуть тебя между ними?

Внезапная и неожиданная пошлость выталкивает воздух из моих легких, я задыхаюсь. Я люблю эти его грязные словечки. Даже если мне трудно сквернословить, я люблю его слушать.

− Я бы сказала... − Мне нужно побороть свое смущение. − Я бы сказала тебе, что ты можешь это сделать.

− Правда?

Я облизываю свои в миг высохшие губы. Такое впечатление, что вся влага в организме прилила к одному месту, между моих ног.

− Да, сделай это, Логан.

Я поворачиваюсь. Мой взгляд прикован к его паху, к его эрекции, очерченной шортами, и она такая большая и так выпирает, что почти выглядывает из-под эластичного пояса шорт. Я опускаю указательный палец за пояс и оттягиваю резинку. Высвобождаю его член дюйм за дюймом. Стягиваю шелковистый, эластичный материал, опуская его все ниже и ниже. Пока вся его массивная эрекция не обнажается на моих глазах. Плотная и тяжелая мошонка скрыта тенью на стыке бедер. Он наклоняется, приподнимает мою грудь − поднимает мои сиськи... Мне нравится это слово, его сквернословие, его похотливая юность, и он впивается в мой сосок. Я смотрю, смотрю на него сверху вниз, на его распущенные спутанные волосы, и моя темная испанская кожа покрыта золотом его пальцев и розовыми губами. Я смотрю, как он обхватывает мой сосок губами и оттягивает его.

Боже, его губы.

Я зарываюсь ладонями в его волосы и подтягиваю его ближе к себе, сминаю его губы своими. Требую его язык. Выпиваю его дыхание. Когда мы уже не можем дышать, я отпускаю его, и мы оба смотрим на то, как я раздеваю его догола. Логан снимает шорты, и вот мы оба обнажены. Темная плоть и золото сливаются в пространстве. Я беру его тяжелую мошонку в ладонь, и у него перехватывает дыхание. Теперь он смотрит на меня, когда я ласкаю его. Для меня ласкать его не значит обязательно довести до оргазма, я хочу показать всю силу своей привязанности. Мне нужно это. Пусть и звучит это немного эгоистично.

Чувствовать его, запоминать ощущение того, что я могу касаться столько, сколько я хочу, упиваться красотой его тела и знать, что он мой, что он для меня. Обхватываю пальцами член, и моя рука кажется такой маленькой, такой крошечной и тонкой по сравнению с размерами, толщиной и каменной твердостью его члена. Ведь кончики моих пальцев даже не смыкаются вместе, когда я обхватываю его. Я обвиваю его одной ладонью, перемещая другую над ней, и в кольце моих пальцев оказывается очень много плоти. Медленно опускаю руки вниз, и Логан издает непроизвольный стон.

− Черт, Изабель. Что ты делаешь со мной?

− Я всего лишь касаюсь тебя, Логан.

− Ты прикасаешься ко мне как... Я не знаю, как это выразить словами. − Он задумывается и смотрит, как мои кулаки скользят вверх и вниз по его члену. − Ты касаешься меня так, будто никогда никого не трогала. Как будто ты никогда больше не сможешь сделать это.

Хотела бы я знать, как сказать ему правду. Я обдумываю самую тактичную формулировку, как мне это все упаковать в слова, чтобы не использовать имя Калеба, портящее настроение напрочь.

− Ну... это больше чем правда, Логан. У меня никогда не было возможности просто... трогать. Изучать. Чувствовать. Чтобы просто... наслаждаться. И моя жизнь, она такая, какая есть, я действительно не знаю, что нас с тобой ждет в будущем. Что будет со мной, с нами... так что я просто хочу насладиться каждым моментом. − Я опускаюсь перед ним на колени. − Я хочу попробовать тебя всего и запомнить навсегда, какой ты. С тобой я хочу всего.

Он смотрит на меня, в его глазах похоть, растерянность, предвкушение, удивление и нежность. Он просто смотрит на то, как я становлюсь перед ним на колени и поглаживаю его член, и наблюдает, как я пробую его, провожу языком от основания до кончика. Целую массивную головку, пробую на вкус сочащийся предэякулят. Я откидываю голову назад, чтобы посмотреть на него, увидеть его реакцию на то, как я обхватываю его губами.

Его грудная клетка ходит ходуном, а веки смыкаются. Он сжимает кулаки, а потом запускает пальцы в мои волосы. Собирает горстью в кулак, обворачивая длинные толстые черные локоны вокруг ладони до тех пор, пока не скручивает всю массу моих волос на затылке. И на мгновение мне кажется, что сейчас он возьмет все под свой контроль, грубо толкнется в мой рот. И я напрягаюсь в ожидании, а мое сердце бьется − моя сердечная мышца заходиться в барабанной дроби, а душа трепещет и дрожит равными долями радости и страха.

Но вместо этого он поднимает меня с колен. Подтягивает вверх и ближе, так что мое тело прижимается вплотную к его, грудь прижимается к его горячей твердой груди, его член − толстый жезл между нашими животами. Оттягивает мою голову назад. Его взгляд цвета индиго полон таким количеством эмоций, что я даже не могу сосчитать их. Но они все там, и я их вижу.

− Нет, Изабель. − Его губы сминают мои. Его язык танцует у меня во рту. − Это я тот, кто должен стоять на коленях перед тобой.

Во мне что-то первобытное и дикое. Сумасшедший зверь, который с воем требует освобождения. Сумасшедшая, беснующаяся в тесной клетке, которая так долго ее сдерживала. Но как мне это выразить словами? Я так много хочу. Пребывание с Логаном показало мне лишь проблеск той, кем я могла бы быть, другой Изабель. Чувственной, дикой, сексуальной самкой, я могла бы быть такой. И я хотела бы стать такой, если бы была чуточку смелее.

− Логан. − Я ощущаю, что не нахожу слов и задыхаюсь от эмоций. − Я хочу...

− Что, Изабель? − Он выпускает мои волосы и обхватывает мое лицо большими, грубыми и в то же время нежными ладонями. − Скажи мне, что ты хочешь.

− Я хочу... − я теряюсь в сомнениях. − Я хочу быть... мне хочется... так сильно.

− Чего хочется? − Логан поглаживает мой подбородок пальцем, играя с моей нижней губой. − Ну, скажи мне, детка. Не бойся.

− Просто я немного боюсь этого.

− Чего?

Я моргаю, пытаюсь дышать и думать. И тогда позволяю себе честность.

− Тебе не понравится мое новое я. Я меняюсь. Каждый раз опыт общения с тобой открывает мне что-то новое. Обо мне. И... если посмотреть с этой точки зрения, ты и я…

− Можно мне остановить тебя прямо сейчас? − Логан наклоняется, кусает мою нижнюю губу, ту, с которой играл, и мы целуемся в тишине. − Может быть, это поможет. Ты... Я вижу, что ты как бабочка, которая только начинает выползать из кокона. Я уже влюбился в тебя, Изабель, и это не изменить. Ничего из того, что могла бы сделать или сказать, не изменит этого. И... чем больше ты проявляешь себя, тем больше я влюбляюсь. Просто... будь собой. Будь смелой. Храброй. Хочется чего-то − черт, Из, бери и не извиняйся.

Я уже влюбился в тебя.

Эта фраза отдается дрожью. Пять слов, а я потрясена до глубины души. Он говорит это так небрежно, так легко. Да, конечно, я помню момент, когда мы сплетались обнаженными мокрыми телами, шепча слова любви в напряженный, разряженный воздух над его кроватью. Но это было под влиянием момента... Слова легко слетают с губ во время секса. В воздух. Но, когда слышишь, как он говорит это в момент молчания между нами, мое сердце начинает болеть, переполняется и разрывается на куски.

− Ты говорил, что будешь поклоняться мне. И ты сделал это. − Я нервно сглатываю слюну. − Но... Я хочу грешить с тобой. Хочу совершать скверные вещи. Мне нравится твоя нежность. Она нужна мне. Но... мне нравится и когда ты немного груб со мной. Мы разговаривали... об этом. С... знаешь с кем. Когда я звонила тебе. О том, что я чувствую на этот счет. И... я знаю, что с тобой все будет по-другому.

Он сжимает челюсть.

− Я... я знаю, что ты через многое прошла. И я не думаю, что ты слишком нежная и хрупкая, но я не хочу даже близко быть таким как он. Я не хочу, чтобы тебе мои поступки напоминали о нем. Мне ненавистно даже просто говорить о нем, особенно в такой личный момент.

− Нет! Ты не такой как Калеб. Совершенно не такой. Даже если ты сделаешь то же, что и он, все по-другому. Потому что у вас абсолютно разные цели. То, что ты делаешь со мной, для меня и ради меня диаметрально противоположно его желаниям и поступкам.

Его возбуждение остывает, тепло момента рассеивается. И мне кажется, я упускаю момент, ведь мы уже достигли прогресса. Испытание правдой. Но мне хочется обернуть время вспять и вернуться туда, где Логан мой. Позволить себе то, чего хочется. Поддаться своим желаниям. Испытать себя.

Чего я хочу? Прямо сейчас?

Мой взгляд устремляется из ванны в коридор. Я все еще помню, когда впервые ощутила всю силу желания Логана, направленную на меня. Этот коридор, несколько месяцев назад. Я обнажена. На нем только намокшие от дождя мокрые джинсы. Он держит меня, а я обвиваю его торс ногами и думаю в глубине души о том, каково это будет, если он погрузится в меня в таком положении.

Быть смелой. Храброй. Хочется чего-то − черт, Из, бери и не извиняйся.

Беру его за руку и вывожу из ванной комнаты в короткий коридор.

− Ты помнишь? − Стою перед ним нагая. Тяжело дышу. − Я впервые здесь, в твоем доме. В этом коридоре.

− Это впечаталось в мою память, − говорит он. − Я был так близок к тому, чтобы... овладеть тобой. Простым движением пальцев скинуть джинсы прочь и войти глубоко в тебя.

− Этого я и хочу, Логан.

Он устремляет свой взгляд на меня, и я почти ощущаю, как усиливается его эрекция. Не надо смотреть вниз, чтобы увидеть это, я могу просто... ее чувствовать. И я жду его. Он вжимает свое тело в мое, но вместо того, чтобы остановиться, мы и так разгорячены, он продолжает подталкивать меня. И я вынуждена сделать шаг назад. О боже, да. Его огромный и напряженный член. Он упирается в мой живот. Горячо и мягко, но так сильно. Он продолжает идти, и я отодвигаюсь еще на шаг назад, до тех пор, пока мои ягодицы и лопатки не соприкасаются с прохладной штукатуркой стены. Я мягко ударяюсь головой о стену. Его рука находит мою, левая в правой, наши пальцы переплетаются. Правая в левой, вот он уже держит обе мои ладони. Он поднимает мои руки над моей головой, прижимает меня спиной к стене.

Чуть присев на коленях, он мягко щекочет мои губы, еще раз и в третий раз, а потом кусает мою верхнюю губу, пока она не начинает болеть. Я задыхаюсь, и он кусает мою нижнюю губу. Отстраняется, и я поддаюсь вперед в поисках поцелуя, но он уклоняется, ухмыляясь от моего разочарования. И когда я начинаю думать, что он больше не поцелует меня, он делает это, приближаясь и нападая на мой рот с внезапной яростью. Но только я нахожу ритм поцелуя и погружаюсь в него, он вновь отступает. Приседая, он толкается членом в развилку между моих ног. И я раздвигаю их, задыхаясь от желания. Он смотрит мне в глаза, колеблется, а потом снова толчок бедрами. Я чувствую, как он бьет головкой по моей киске. И я не могу дышать, так я желаю его в себя.

− Боже, Логан. − Я часто дышу.

− Как ты хочешь, Изабель?

Он держит мои руки над головой, пальцы переплетены, но это личное и желанное, не контроль. Я еле жива от волнения, так мне это необходимо. Он трется грудью о мою грудь, жесткие волосы на его груди царапают мою чувствительную кожу, мои соски перекатываются на рельефе его мышц. Его живот касается моего, его член − железный прут между нашими телами. Целует мою шею, и я откидываю голову назад, поощряя на большую ласку, и он дает мне ее, губы на моей шее, прямо под подбородком, по всей длине шеи, над пульсирующей ямкой у основания ключиц. Он кусает мою мочку уха и работает бедрами, и я чувствую, как его эрекция находит вход в мою киску. Я задыхаюсь, прислоняюсь лопатками к стене и еще сильнее раздвигаю ноги.

− Ты хочешь вот так? − И Логан скользит внутрь меня аккуратно и мастерски медленно. Раз, еще раз. Так неторопливо, так нежно. − Или... вот так?

Он выходит из меня. Выпрямляется. Обхватывает ладонями мое лицо и целует яростно, отчаянно, бесконечно. И мне не хватает воздуха из-за требовательного эротизма поцелуя, из-за того, что он владеет моим ртом и доминирует над моим дыханием. Он захватывает всю мою душу, разум и тело только с помощью рта, его губ и языка.

И вдруг я резко оказываюсь навесу. Без предупреждения, без мягкого перехода. Просто мои руки резко оказываются на свободе, его ладони обхватывают мои ягодицы, а я машинально обхватываю его талию ногами.

− БЛЯ...Ь! – кричу я. Матерное слово вырывается из меня.

Он глубоко во мне, врезается в меня. В тот момент, когда я перестала касаться земли, его член врезался в меня с внезапной силой, и я осталась бездыханной от этого неожиданного натиска, его член растянул меня до приятного раскаленного ожога. И Логан снова поднимает меня, и опускает на себя. На этот раз это нежно. Как напоминание.

− Вот так? − спрашивает он. Требуя от меня ответа.

− Нет, − шепчу я.

Его зубы щиплют и прикусывают мою кожу, захватывают кожу на моей груди, сбоку на шее, терзают мой сосок жгучей шероховатостью. Он сжимает мои ягодицы в руках, разводит ноги в стороны, поднимает и опускает меня, еще раз, осторожно. Входит в меня нежно.

Он сминает мои губы своим ртом, я чувствую резь от его зубов на нижней губе. И его язык пронзает меня, когда он...

И нет других слов для того, чтобы описать это.

Он трахает меня.

Выгибая бедра назад, он грубо врезается в меня. Ладонями он сжимает мои ягодицы до синяков, растягивая меня, чтобы можно было трахнуть глубже. И его рот покидает мой и находит мою грудь. Мои сиськи. Он облизывает, лижет, не только мои соски, но и впадину, и под грудью, и мои ареолы, ласкает языком и целует. Все это время он сношает меня грубо, почти дико.

− Вот так? − его голос чернее тьмы с гортанными нотками. Намного грубее, чем обычно.

− Да, Логан, боже, о да. − Цепляюсь за шею, за его плечи. − Не останавливайся. Продолжай, продолжай трахать меня так же, как сейчас.

Я смущаюсь, когда он выскальзывает из меня, но Логан издает низкий рокочущий рык и сосет мой сосок еще сильнее, а его член врезается в меня еще глубже, и я чувствую приступ гордости за него.

Это так прекрасно. Все это. Я зарываю пальцы в его волосы, хватаюсь за них и держусь. Я скачу на нем. Позволила себе расслабиться. Откинулась назад, чтобы прислониться к стене и бессмысленно стонать, толкать свои бедра навстречу его, находить все больше, и больше, и больше. Яростно прыгать на нем с запутавшимися в его волосах ладонями, прижимать его рот к моей груди, побуждая его сосать, кусать и лизать ее еще больше. Когда его зубы резко прикусывают мой сосок, я выдыхаю, и он делает это снова, принимая мой невербальный знак одобрения.

И я наслаждаюсь каждым мгновением ощущения: его ненасытный рот на моей груди, его член скользит во мне, растягивая меня, руки сжимают ягодицы так сильно, что у меня останутся отметины − и я буду ими дорожить, мне надо сказать ему об этом. Он поднимает и опускает меня, делая с каждым разом толчок все сильнее и сильнее, и вот мой клитор ударяется об основание члена, и я уже рыдаю без остановки, плачу ему в ухо, взлетая в экстазе до потолка.

И нет конца и края моему оргазму. Будто через меня несется грузовой поезд, земля разверзлась подо мной. Я не могу сдержать свой крик, извергаю его. Корчусь на нем, сжимаю его волосы так сильно, что думаю, что это причиняет боль, но он лишь рычит, как волк, жилистый и худой, первобытный и жестокий.

− Логан... Логан... о мой чертов бог, Логан...

− Поласкай себя, Изабель. Давай, прямо сейчас, пока ты еще кончаешь на мне, − рычит он мне прямо в ухо.

Обнимаю его шею и откидываюсь назад. Он делает то же самое, оставляя расстояние между нашими сцепленными телами. Его руки приподнимают меня, задирают мою задницу немного вверх и вперед, и он продолжает двигаться во мне, демонстрируя невероятный дух, удивительную силу и выносливость. Я втискиваю руку между нашими телами и касаюсь клитора средним и безымянным пальцами, всего лишь прикосновение. Но я стону и чувствую, как мой все еще колеблющийся, сжимающийся кульминационный оргазм взвивается все выше, горячее, сильнее. Боже, это нечто. Я прекрасно знаю, как заставить себя кончить быстро и сильно. Я так и делаю. Нахожу правильное давление, идеальный ритм пальцев. Логан вонзается в меня, и теперь я хныкаю, пот бежит по моему виску и в ложбинке между грудей.

Электрические разряды молний, мне не хватает определений для той силы, которая проходит через меня. Я немедленно кончаю, и меня как будто выворачивает наизнанку, разрывает на части, я размазана и запутана. Чувствую, что Логан подо мной, и во мне, и вокруг меня, его зубы на моих сосках, его руки на моих ягодицах, его член внутри моей киски, и его жесткое тело блокирует все, кроме Него, кроме Нас, кроме этой кульминации, похожей на галактику звезд, что взорвались все сразу.

Я не могу замедлиться или остановиться, и он тоже не может.

Я не могла знать, что могут существовать такие оргазмы, один за другим, каждый взрыв становится частью последнего, череда детонаций. Я не знала, что мой разум может расколоться от величины этого физического и эмоционального опыта, моя душа распадается на фрагменты и осколки, а мягкая уязвимая сущность той, кем я являюсь, раскрывается, растворяется и сливается с сущностью Логана.

Потому что он тоже расщеплен. Разорван на фрагменты. Сходит с ума в этот момент. Выпускает из себя все, что кипит внутри. Его глаза открываются в момент его освобождения, и я не отворачиваюсь, я смотрю в его сердце, когда он изливается в меня. Я вижу слезы в его глазах, и даже когда он рычит с хищной свирепостью, даже когда его исконно мужское и мощное тело заходится в оргазме, я чувствую, как он разваливается на части.

Ведь я здесь, чтобы собрать свой пазл вместе с ним. Я целую его, когда он кончает.

Я чувствую, как что-то ломается внутри меня, что-то горячее и мокрое выливается в тот самый момент, когда Логан вскрикивает. Это как-то смущает своей непроизвольностью, будто что-то буквально взрывается в моей киске, опустошая нас обоих, в том месте, где мы соединились. И я знаю, что Логан тоже чувствует это.

Его бедра дрожат, а колени подкашиваются. Я чувствую пол под ногами, когда он падает вниз, и мне так отчаянно хочется оставаться связанной с ним в этот момент, что, когда он ложится на пол прямо там, в коридоре, я ложусь на него сверху и беру его член в руку, играю с ним, захватываю его тяжелую мошонку в ладонь, ласкаю ее. Целую его грудь и подбородок, щеки и губы, горло и мочку уха.

− Боже, Изабель. − Он тяжело дышит, задыхается, обливаясь потом. − Я не знал... я не знал раньше чувств, похожих на эти.

− И я не знала.

Через несколько минут Логан задвигался подо мной.

− Малыш, как бы мне не нравилось лежать с тобой сверху, но пол не самое удобное в мире место.

Я сползаю с него, встаю и подаю ему руку. Он хватается за нее, ухмыляясь, и мне приходится применить всю свою силу и вес, чтобы поднять его с пола. Он все еще дрожит, покрыт потом и тяжело дышит.

− Хорошо, что я никогда не пропускаю день тренировок на ноги, − говорит Логан.

И тут я вспоминаю. Сейчас, когда весь адреналин и сексуальный запал отпускает меня, я опять ощущаю дискомфорт от моей сегодняшней тренировки.

− Ты удивляешь меня, Логан.

Он трясет головой.

− Это все ты, Изабель. Все только ты.

Я не совсем понимаю, что это значит. Понимаю только, что то, как он это произносит, заставляет меня таять.

− Мы оба теперь потные, − говорю я.

− А ты только недавно принимала душ. − Логан включает горячую воду и ступает под струи.

Я захожу в душ за ним. Мне хочется сказать что-нибудь приятное и остроумное, но нет. Я могу только встать под горячие брызги, и мои руки взмывают вверх вдоль его тела, глаза закрываются, и он моет меня. И пусть задача помыть меня занимает гораздо больше времени, чем на самом деле нужно, чтобы привести меня в порядок. А когда он заканчивает мыть меня, наступает моя очередь намылить его влажную скользкую кожу и потратить все время на то, чтобы просто оценить красоту его тела своими руками.

− Нам лучше остановиться, − говорит он, − или это перейдет во второй раунд.

Вода еще теплая, и я все еще в агонии огня, едва насытившаяся. И я понимаю, что он что-то пробудил во мне. Ненасытную жажду.

Прислоняюсь спиной к мраморной стене под лейкой для душа, широко раздвигая ноги. Толкаю его на колени. Путаюсь руками в его волосах и притягиваю лицо Логана к своему лобку, прижимаю киску к его рту и держу его там, пока не кончаю.

Опять и опять. И снова.

И нет конца и края способам, которыми этот мужчина доводит меня до оргазма.

И когда я оступаюсь и уже тяжело дышу, то позволяю себе упасть на колени. Я помню, как он говорил о том, что хотел со мной сделать, когда все началось. Его член уже возбужден. Он прекрасен, великолепен и тяжел. Покачивается передо мной, мокрый от душа. Влажный от желания. Я слизываю капли воды, провожу языком по всей его длине. Обхватываю его ртом и сосу, пока он не задохнулся, а потом отступил от меня. Беру свою грудь обеими ладонями и приподнимаю их, прижимая к нему. Вставляю член в узкую ложбинку между ними и стискиваю их вместе. Он толкается, и кончик головки высовывается между тугими полушариями, и я беру его в рот.

− Вот чего ты хотел до этого, да? − спрашиваю я, глядя ему прямо в глаза. − Нравится?

− Чертов ад, Из. − Он стонет, откидывая голову назад.

− Я так понимаю, это утвердительный ответ?

Он смотрит на меня сверху вниз, его глаза полуприкрыты.

− Черт, да.

Я двигаюсь с ним, приподнимаясь, когда он отступает, опускаясь, когда он толкается вверх, и на вершине каждого толчка я ловлю его головку ртом, сосу кончик, лижу его, глажу языком снова и снова. Он даже не моргает, наблюдая за этим процессом.

Его пальцы зарываются в мои волосы. И я рада, что он помешал мне сбрить их полностью. В следующий раз я должна быть уверена, что состригая волосы, я оставила их достаточно для того, чтобы он смог взяться.

− Мммм, − выстанываю я, когда Логан запрокидывает мою голову, чтобы я взяла его еще глубже. − Дааа, мне нравится это. Возьми меня, Логан.

Он все сильнее и быстрее входит между моими стиснутыми грудями прямо в рот, и его руки сжимают влажную массу моих волос, удерживая меня на месте. Все, что мне нужно делать, это сжимать груди вместе и брать его член в рот. И я делаю это с нетерпением, наслаждаясь его вкусом, скольжением его члена меж моих зубов и касанием языка. Он толкается не слишком глубоко, но достаточно, чтобы я смогла его распробовать.

Теперь стоны рвутся из меня при каждом скольжении его члена между моих губ. Я стону и за него тоже, потому что, когда я зажимаю его губами, он толкается еще сильнее, а его член пульсирует, и я стону за себя, потому что доставлять ему удовольствие и видеть, как он теряет контроль − это счастье для меня, это другая форма сексуального наслаждения. И это не то удовольствие, которое приводит к оргазму, а тот кайф, который можно получить, только подарив любимому что-то по-настоящему прекрасное и невероятное.

Он же мой любимый.

И это откровение ошеломляет меня, заставляет мое сердце судорожно биться. По какой-то причине такая мелочь глубоко шокирует меня.

И он берет меня. Берет в рот. Берет меня между грудей.

− Я скоро кончу, Изабель, − предупреждает Логан сдавленным голосом.

Я стону, не выпуская его изо рта, шиплю. Отпускаю грудь и беру его член в руки. Медленно поглаживаю и смотрю на него. Мои губы растянуты вокруг широкой упругой головки, язык резвится на самом кончике.

И это моя прихоть, мое решение в последнюю минуту вернуть себе право сделать то, что я захочу. Выбрать самой и при этом стереть свой позор и унижение, которое я чувствовала.

И я чувствую его напряжение, ощущаю, как он пульсирует между моими губами. Решение приходит мгновенно, я отрываюсь от него и опускаюсь на корточки на мокрый мрамор, и душ нам обоим кажется теплым. Он кончает, толстая белая струя спермы яростно вырывается из него, брызгая на мое запрокинутое лицо. Я чувствую ее на своем рту, губах, подбородке. Мой рот открыт, поэтому она попадает на мой язык, соленая и мускусная, капает на мою щеку, стекает по моему подбородку. Я смотрю на него, моргая сквозь брызги и струи воды, и я вижу, что шокировала его.

Встаю снова на колени, зажимаю его член между грудями и принимаю еще один выброс спермы своими губами, пожирая его взглядом, чувствуя себя сильной и соблазнительной. Я сделала это для себя, а не для Логана. Как «да пошел ты» Калебу и всему, что он сделал со мной, я это не выбирала. Это не то, что я хотела бы регулярно, но мне это нужно в данный момент. Я забираю обратно свое «я». Заявляю право собственности на свою сексуальность.

Беру член Логана в рот, обхватываю его обеими руками и накачиваю его губами и руками до тех пор, пока он не начинает стонать и рычать, его колени подкашиваются и он горбится. А я продолжаю до тех пор, пока он мягко не отрывает меня и поднимает на ноги. Находит мочалку и отжимает ее. Обнимает меня за талию, поворачивает боком, поднимает мое лицо вверх и смывает свое семя, целует меня.

− Не ожидал, − бормочет он.

− Знаю. Сама не ожидала. Но мне хотелось... уничтожить это клеймо и все те чувства, которые оно во мне вызывало.

− Мне бы не хотелось, чтобы ты когда-либо познала это чувство...

Я выключаю воду, когда она начинает остывать, и перерываю его.

− Логан. Я сделала то, что хотела сделать. Для себя. Позволила тебе. − Я набираюсь смелости, чтобы точно сказать то, что имею в виду, его же терминами, − позволила тебе трахать мои сиськи... это было для тебя. Когда ты кончил мне на лицо, это было для меня. Не потому, что я получила какое-то извращенное сексуальное удовлетворение от этого, а... ты понимаешь, что произошло. Я говорила тебе. Я сделал это для себя. Забрала обратно свое «я».

Он помогает мне выбраться из душа, берет одно полотенце и укутывает меня в него, второе берет себе. Мы вытираемся, и когда он оборачивает полотенце вокруг бедер, я поворачиваюсь к нему.

− Логан? Мне интересно, что ты чувствовал? О чем думал? − Я не накидываю полотенце, когда высохла. Мне нравится ощущать его взгляд на своем теле.

Он выдыхает.

− Ты бы могла вообще ничего не делать, и все равно это было бы невероятно. Но... это было горячо. Не буду лгать. Видеть тебя, наблюдать, смотреть, как ты берешь меня в рот и между своими большими красивыми сиськами... это было так горячо, как в аду. Клянусь Богом, я никогда не забуду этого, пока живу. Этот образ, на который я мог бы дрочить вечно, будет преследовать меня в мыслях, пока я не умру. Когда кончал тебе на лицо... было не так. Это не то, что я действительно хотел сделать раньше. Просто не совсем мое. И я никогда не хотел даже пробовать, но у меня все получилось... я думал, что это попахивает деградацией для меня. И что эта тема скорее для порно, когда сперма на лице. Я никогда не видел в этом эротизма. Секс для меня должен быть удивительным, взаимным, обоюдным удовлетворением. И в наших с тобой отношениях − так, у нас просто есть... просто... между нами есть эта невероятная, чертовски удивительная химия, когда мы вместе.

Он снова говорит про нас. Боже, я люблю его.

Он ведь настоящий? Или я все-таки сплю? Быть может все это всего лишь лихорадочный сон?

− И часто ты мастурбируешь? − спрашиваю я.

Логан качает головой.

− Бывает.

− Кого представляешь? Будь честным.

Он идет в спальню, а я иду за ним. Мы одеваемся, и он говорит, натягивая на себя трусы и джинсы.

− До встречи с тобой, я пару раз ходил налево. Ничего серьезного. Не на один раз, конечно, но... что-то среднее между, я думаю. Ненадолго. Но... между этими моментами, да, я периодически передергивал.

− А с тех, пор как ты встретил меня? − Даже и не знаю, что я хочу услышать в ответ.

Он надевает футболку, слегка агрессивную, черную с белым черепом посередине, нижняя челюсть которого исчезает в корнях деревьев. На черепе сидит ворона, из него вырастает красная роза, а надпись «Пуля для моей возлюбленной» принтом сверху. Я смотрю на это с отвращением, и он ловит мое выражение лица.

− Нет? Это слишком, ха? Ладно. − Он открывает ящик комода полный футболок и перебирает их, выбирает одну и переодевается. На этой изображен мужик с длинными волосами с банданой, закрывающей рот и нос, и арбалетом за плечом, и над всем этим надпись красными буквами «Ходячие мертвецы».

− Так лучше?

Я киваю.

− Да, большое спасибо! Предыдущая была... отвратительна.

Смеется.

− Дааа, футболки с эмблемами рок-групп немного грубоваты, наверно.

− Ты не ответил на мой вопрос, − напоминаю я.

− Ты действительно хочешь знать ответ? − Он ждет, пока я натяну платье и соберу волосы в хвост.

− О, да.

Он откидывается на край кровати.

− Ну во-первых, у меня никого не было с тех пор, как я встретил тебя. Я надеюсь, что это очевидно. А если нет, то поверь, это так. Я попытался с женщиной, которая не работает в нашей компании со дня нашей встречи на этом аукционе. И… − он вздыхает, смотрит на меня, и отводит глаза. − Каждый день, иногда даже чаще, чем раз в день, думая о тебе, я дрочу. После нашей первой встречи это была только... ты. Тот поцелуй в ванной. Я никогда не возбуждался так сильно от простого невинного поцелуя. И ты была чертовски сексуальной, это меня мучило. Я представлял тебя в этой самой комнате, мысленно снимал с тебя то платье... черт, это немного смущает. Я снова чувствую себя подростком, говоря обо всем этом.

− Хватит смущаться Логан. Расскажи мне еще.

Он тяжело сглатывает, потирает переносицу.

− А потом, после того случая в коридоре, мы ведь тогда почти… да, я много думал об этом. Я думал только о... о том, как вхожу в тебя. Я представляю, черт возьми, насколько ты узкая. Насколько ты мягкая. Я чувствовал себя виноватым за это. За эту грязь. Я думал... думал что каким-то образом оскорбляю тебя, дроча на мысли о тебе. Но я не мог ничего с этим поделать. Я попытался придумать что-то еще, но ничто... не заводило меня. Не так, как ты. Я даже попробовал под порно пару раз, хотя я вообще не большой ценитель этого жанра, но мне просто показалось это... глупым. Пустым. И это даже близко не так эротично, как ты, в моем коридоре. То, как ты уронила это полотенце, практически умоляя, чтобы я оценил, как ты прекрасна на самом деле.

− Не практически, Логан. Я и так умоляла тебя.

− Но я не смог. − Он смотрит на меня. − Я надеюсь, ты поняла.

Я киваю.

− Поняла. И понимаю. Мне не легче, но я понимаю, о чем ты.

− Это было самозащитой. Я чувствовал, что влюбляюсь в тебя, и не мог позволить себе привязаться к тебе так быстро, не зная, как это повлияет на отношения между тобой и Калебом. − Логан опустил голову и как будто разговаривает со своими ботинками. − Даже сейчас меня преследует этот... страх. Страх того, что ты снова вернешься к нему.

− Логан... − мне хочется успокоить его, но он перебивает меня.

− Я влюбляюсь не быстро, Изабель. Но когда это случается, то сильно и быстро. − Он встает, подходит ко мне, обнимая за бедра. − Уже нет пути назад. Да и не нужно, даже если б было можно. Для меня это так. Я не... я не вижу, чтобы кто-то когда-либо смог бы соответствовать тебе. Так что просто имей это в виду, хорошо? Делай, что должна. Я никогда не буду держать тебя, если наши пути разойдутся. Но просто − просто не делай это легкомысленно, ладно? − Логан хорошо выговаривает слова, без заминок и колебаний. То, что он делает сейчас, складывается в картину, которая заставляет меня заливаться слезами. Он воин, человек, который видел смерть, спасал от нее и сам едва избежал ее. Человек, который сидел в тюрьме и вышел из нее еще лучшим. Человек, которого предали, но он все еще может найти в себе смелость показать всю свою душу мне, он может позволить себе быть уязвимым.

Зная то, что знаю я, понимание того, что я совершала поступки, которые могли бы отвратить от меня, и не раз... какое мужество необходимо, чтобы сказать мне это все? Просто непостижимо.

− Мой Путь − это ты, Логан.

− Я в этом уверен, и черт, я надеюсь на это. И, верь мне, Изабель, я не упущу ни одного мгновения. Даже тогда, когда мы будем трахаться уже тысячи лет.

Положив ладонь на мои влажные волосы на затылке, он тянул мою голову за них до тех пор, пока я не наклонилась к нему.

Целует меня снова и снова. Целует и целует.

И я понимаю, что любовь − это болезненная эмоция. Она разрывает стенки, возведенные вокруг моего сердца. Требует честности от меня. Мужества. Уязвимости. Смирения. Это не тривиальное, вычурное, легкое бульварное чтиво, где герой и его леди смогут вместе уехать на закат. Дама тоже должна быть воином, готовой встретить тьму вместе с ним, она должна быть достаточно смелой, чтобы противостоять демонам и драконам рядом со своим героем, если она, конечно, хочет увидеть восход солнца, не говоря уже о закате.

ГЛАВА 14

Сердце трепещет в горле, в одной руке я держу свои густые черные волосы, в другой − ножницы. Я моргаю и выдыхаю, уставившись на себя в зеркало парикмахера и на отражение Логана там же. Он стоит позади меня, руки в карманах, просто смотрит. Его подруга, Мэй, стилист, которой и принадлежит весь этот салон красоты, держит мою голову в своих маленьких нежных ручках. Держит меня крепко. Успокаивающе. Проводит проворными пальцами по моей голове сквозь волосы.

Думаю, она все понимает, хотя я ничего ей не рассказала ни о себе, ни о своей жизни. Я сказала ей только то, что мне нужно радикально изменить свою внешность, и, встретившись со мной взглядом, она долго смотрит на меня с пониманием, а потом просто улыбается. Сажает меня в свое кресло, проводит пальцами по моим волосам, расправляет, взбивает, резко оттягивает их назад, чтобы оценить форму моего лица, подворачивает концы, чтобы получить приблизительное представление о том, как я могла бы выглядеть с более короткими волосами.

А потом протягивает мне свои ножницы.

− Первый локон ты должна отрезать сама, − говорит Мэй.

Несмотря на то что несколько часов назад я была готова побрить голову наголо, сейчас, с волосами в руках и ножницами наготове, чтобы их остричь, я начинаю сомневаться. Я медлю.

Логан ничего не говорит. Просто смотрит.

Мэй забирает у меня ножницы. Подходит и встает передо мной. Она низенькая и миниатюрная, волосы выкрашены в лавандовый цвет, сбоку выбриты, но оставлены длинными сверху, скручены и откинуты назад. Она свободно говорит по-английски, но с ярко выраженным азиатским акцентом.

− Это твой выбор. Ты можешь сделать это, или не делать, здесь только ты можешь принять решение. Но я думаю, что ты хочешь решиться на подобный шаг. Мы передадим волосы в «Locks of Love». − Ее пальцы почти навязчиво пробегают по моим волосам вновь. − Ты делаешь первый срез, а я делаю тебя красивой. Делаю тебя еще красивее. Ты уже красива.

Она снова протягивает мне ножницы, поднимает мои волосы, закрученные между ее пальцами толстым жгутом, с небольшим промежутком между ее двумя руками.

− Режь между моими ладонями.

Я выдыхаю. Раскрываю ножницы и закрываю... щелк-щелк... а потом, прежде чем успеваю передумать, я широко открываю ножницы и режу между ладонями Мэй. Я чувствую, как тяжесть покидает основание моей шеи. Голове становится легче и светлее. Мэй отнимает у меня ножницы и поворачивается так, чтобы встать передо мной, не давая мне увидеть себя в зеркале. Я качаю головой, и это странное ощущение. Никакой густой гривы волос, падающей мне на спину, никаких длинных прядей, заправленных за ухо, лежащих на плечах. Ничего нет. Я хочу плакать, а еще смеяться. Я не уверена, что больше.

− Дай мне посмотреть, − говорю я.

Мэй только качает головой.

− Только когда я закончу. Закрой глаза. − Я закрываю. Она разворачивает меня и похлопывает по плечу. − Хорошо, теперь открывай, но не подглядывай.

Она застегивает черную накидку на моей шее, и ее пальцы пробегают по моим волосам несколько раз. О боже. Это коротко. Совсем коротко. Там осталось так мало волос, чтобы ее пальцы едва проходят сквозь них.

И она начинает стричь. Щелк... щелк-щелк... щелк-щелк. Я чувствую, как локоны ложатся на пол и черную накидку, на плечи и колени. Немного тут, немного там. Волосы становятся все короче и короче. Ее ножницы такие быстрые, безошибочные, они не сомневаются. Как будто она определенно знает и представляет, что нужно воплотить в реальности. Как художник уверен в мазках кистью. Я гляжу на Логана, сидящего спокойно в центре опустевшего салона. Колени расставлены, руки скрещены на широкой груди, внимательный взгляд сосредоточен на мне и Мэй. И лицо совершенно каменное, отчего я начинаю нервничать. О чем он думает? Ему нравится? Не нравится?

А мне понравится?

Не представляю. Хотя ощущения мне нравятся. Не тяжело, легко, свободно. Такой, какой я хочу быть, такой, к которой я стремлюсь.

Кажется, стрижка продолжается целую вечность, но она отходит и жестом показывает, чтобы я встала.

− Идем, идем. Почти готово. Помоем, уложим − и все увидишь.

Она ведет меня к раковине с выемкой буквой U спереди, усаживает в отклоняющееся кресло и укладывает меня туда, шеей прямо в выемку. Теплая вода, сильные руки. Она не просто моет мне голову, она массирует кожу головы, и крепкие пальцы разминают кожу и затылок, снимая напряжение, расслабляя. Добавляет шампунь на подрезанные волосы. Смывает его. Вытирает насухо.

− Отлично, обратно в кресло. − Она выдавливает немного пены на ладони, несколько раз потирает руки, затем наносит мусс на волосы. − Через какое-то время ты запомнишь, что теперь тебе нужно совсем немного средства. Шампунь, кондиционер, мусс − всего чуть-чуть. Раньше было много волос − много средства. Поначалу ты будешь использовать слишком много. Просто посмейся, каждая подстригшаяся коротко так делает. Когда-то у меня тоже были длинные волосы как у тебя, − показывает она на свою голову. − Это чтобы позлить отца. Я уже несколько месяцев наношу слишком много шампуня. Так и не запомнила.

Она включает фен, проводит пальцами по моим волосам, направляя их вперед, приглаживая на висках. Мне становится щекотно − на лбу, макушке, бровях.

Чтобы помыть, высушить и уложить мои волосы, ей потребовалось около четверти часа. Ощущения волшебные. Раньше мне требовалось пятнадцать минут, чтобы намылить всю голову, еще пятнадцать, чтобы смыть шампунь. И еще примерно двенадцать часов после мытья волосы оставались влажными. Иногда и весь день, и даже больше.

А сейчас она моет, сушит и укладывает в течение пятнадцати минут. Никаких часов расчесывания.

Это делает меня легкомысленной.

− Да, очень хорошо. − Мэй кладет руки мне на плечи, немного сжимает их и наклоняется к моему уху. − Готова?

Нервно выдыхаю.

− Я думаю, что да. − Выпрямляю спину. − Да, я готова.

Закрываю глаза, и Мэй разворачивает кресло.

− Хорошо, − говорит Мэй, − теперь смотри.

Я открываю глаза и выдыхаю со звуком, похожим на свист. Коротко и беспорядочно. Отлично. Под мальчика. Начес на глаза, длинные узкие V-образные баки возле ушей. Стрижка подчеркивает мои экзотические черты лица, заставляет и так большие темные глаза выглядеть еще больше, выделяет мои высокие, острые скулы, лицо в форме сердца, и полные притягательные губы.

− Можно я сделаю тебе макияж? − спрашивает Мэй.

− Уверена? − Пожимаю плечами. − Я обычно почти не крашусь.

− Немного. Тебе много и не нужно.

Она открывает ящик у тумбочки и достает свою косметичку, выкладывает коробочки и карандаши, кисточки и тюбики в уголок тумбочки.

Снова разворачивает меня от зеркала, наносит кистью румяна мне на щеки, подводит глаза, растушевывает тени на веки, помаду на губах. Я почти не крашусь. Всегда. Мне все время говорили, что это не нужно, что моя естественная красота лучше всего, без приукрашивания.

Закончив, Мэй разворачивает меня, и я снова лишаюсь дара речи и не дышу. Глаза просто огромные, естественная оливковая форма и темные радужки подчеркнуты и выделены. Мои глаза... теперь гипнотизируют. Скулы кажутся предельно острыми, губы еще полнее и краснее. Общий эффект неуловимый, но яркий. Загадочная и непредсказуемая я. Страстная. Чувственная.

− Боже, Мэй. − Я вот-вот расплачусь. − Я похожа... даже не знаю... Это даже не я больше.

− Все хорошо? Ты плачешь, но я не понимаю, хорошие это слезы или нет.

− Нет, это прекрасно. Мне нравится. Идеально. Я не могу поверить, что сейчас смотрю на себя.

Я поворачиваю голову туда-сюда. Изучаю себя с разных сторон. По правде говоря, я действительно даже не узнаю себя. Я выгляжу резкой, современной, сексуальной, экзотической. Нет ничего даже отдаленно намекающего на аристократическую красоту Старого Света, на которую я когда-то была похожа. Раньше была. Мне нравится беспорядочность этого образа. Ветер может развеять и взбить его, но это не испортит мой внешний вид. Я могла бы взъерошить стрижку руками, но это не сделало бы ее хуже. И я пробую, провожу пальцами по волосам, удивляясь тому, как нехватка густоты скользит между моими пальцами. Я сдвигаю все волосы в одну сторону, откидывая их влево, и мой взгляд слегка меняется. Направо, и то же самое, небольшое изменение в моем образе. Начесываю вперед снова и взбиваю прическу.

− Видишь? Ты все поняла. − Мэй улыбается мне. − Меняй ее. Играй с ней. Ты можешь вернуть стрижке форму. Это тоже будет выглядеть круто, очень драматично, совсем по-другому. Именно это заставит тебя выглядеть красивой, новой. Все еще женственно, не склочно, просто резко и нервно. По-другому. − Она расстегивает накидку и стягивает ее с меня, а мои остриженные волосы падают на пол у моих ног.

Я встаю и наклоняюсь к ней, сжимая ее в объятиях. Мэй сначала застывает, явно чувствуя себя не в своей тарелке, а потом неловко обнимает меня в ответ.

Она отталкивает меня через несколько секунд.

− Время для объятий вышло.

− Прости. Я только хотела... поблагодарить тебя, Мэй. Большое тебе спасибо. Мне очень нравится.

− Я очень рада. − Она смотрит на Логана. − Друзья Логана – и мои друзья. Приходи в любое время. Поболтаем девочками, напьемся вина и посплетничаем о глупых мужиках.

− Я не против.

− Отлично. Приходи в пятницу вечером. Я закрываюсь в семь, и мы отлично проведем время вместе. − Она собирает косметику и смотрит на меня. − У тебя есть своя косметика?

Качаю головой.

− Нет, я уже говорила тебе, что не крашусь. Так, немного подвожу глаза, помада, и на этом все. Ничего такого яркого. − Я не сказала, что у меня вообще ничего нет, а тем более таких легкомысленных вещей, как косметика.

− Макияж тебе хорошо подходит. Делает более таинственной. Даже немного пугающей, мне кажется. − Мэй достает пластиковый пакет из ящика тумбочки и укладывает в него косметику. − Это тебе. У меня есть еще. Ты должна попрактиковаться. Приходи в пятницу − я научу тебя, если хочешь.

− Спасибо, Мэй. Я...

Она провожает нас к двери, размахивая руками, как будто отгоняет кур, и отмахивается от моих благодарностей.

− Все, иди. Иди уже. У меня скоро другой клиент, и нужно прибраться.

И вот мы уже на улице, идем под полуденным солнцем к внедорожнику Логана. И когда мы уже в салоне авто и притормаживаем на светофоре, я поворачиваюсь к нему.

− Итак. Что ты скажешь, Логан?

Он долго и упорно смотрит на меня.

− Это невероятная трансформация, Изабель. Ты просто совершенна. Чтобы ты ни делала с собой, ты всегда будешь выглядеть только ошеломляюще. Но этот образ? Он идеально подходит тебе. Как сказала Мэй, он делает тебя еще более загадочной, чем ты есть.

− Как ты познакомился с Мэй? − спросила я.

− О. Хм. Ну, я нанял ее, чтобы она занялась программированием для меня. На самом деле она еще и безумно талантливый компьютерный программист, одна из лучших, кого я когда-либо встречал. Поэтому она работала на меня, программировала наш веб-сайт и отлаживала некоторые из наших систем в качестве внештатного подрядчика. Но потом, когда все было выполнено, мы остались друзьями.

− Всего лишь друзьями?

Он смотрит на меня.

− Ревнуешь?

Краснею.

− Может быть немного. Это не обычная эмоция для меня. Я не знаю, как себя вести в этой ситуации.

Он смеется.

− Мы пошли на свидание один раз. Я решил поцеловать ее в конце свидания, из-за чего мы оба были смущены... и поняли, что между нами ничего нет. С тех пор мы просто друзья.− Бросает взгляд на меня. − Кстати, ревновать совершенно естественно и нормально. Просто будь честна с собой и со мной.

− Это просто ново для меня. Я никогда... мне никогда не приходило в голову ревновать, пока я не увидела Калеба с кем-то еще. Он сделал это нарочно. Он был зол на меня... это длинная история. В общем, он был зол на меня, поэтому он подстроил так, что я увидела, как он целует другую девушку на улице под окнами моей квартиры. Я имею в виду мою старую квартиру. − Я стараюсь не вспоминать этого. Не хочу, чтобы эти воспоминания вытеснили мое новое чувство себя. − Что касается конкретно этой тактики, она была эффективной. Но это был первый раз, когда я помню свою ревность. Я думала, что он был... Не знаю. Не моим, потому что у нас с Калебом все было не так. Просто... мне никогда не приходило в голову, что в его жизни будут другие женщины. И это были не очень хорошие ощущения.

− Я так не думаю. − И это все, что Логан говорит на эту тему. Понимаю, он умен. Ничего хорошего не могло быть сказано, такого он мнения о Калебе. Я знаю, как он себя чувствует и почему, и в тот момент не было смысла это обсуждать.

Дорога милями ложится под колеса, мелькает за окном. Радио молчит, тяжелая тишина. И я не знаю, куда мы едем.

− Чего тебе хочется сейчас, Изабель? − спрашивает меня Логан, нарушая тишину.

− Мне интересно узнать, куда ты едешь.

Он качает головой.

− Нет, я не это имею в виду. Прямо сейчас я везу нас на ужин в один замечательный средиземноморский ресторан, лучший из всех, которые я знаю в Бруклине. Я имел в виду твою жизнь. Тебя. Что ты хочешь? Как ты будешь жить?

Разом меня покидает оптимизм.

− Я не знаю, Логан.

− Я спрашиваю только потому, что к этому времени я изучил тебя достаточно хорошо, и знаю, что ты будешь довольна только, если проделаешь свой собственный путь. − Он протягивает руку и берет мою ладонь, бросает на меня быстрый взгляд. − Ты можешь остаться со мной. Я поддержу тебя. Все, что у меня есть, твое. Если это то, что ты хочешь, тебе никогда не придется работать ни дня в этой жизни. Я не так безумно богат, как Калеб, но я неплохо справляюсь. Ты никогда не будешь ни в чем нуждаться. Я имею в виду, что буду рад тебе, и что у нас с тобой не будет срока давности отношений. Но я чувствую, что тебе нужно твое собственное пространство. Твое собственное дело. Так вот я спрашиваю. Чего ты хочешь для себя?

И он прав. Положись я на него − и снова буду чувствовать себя во власти другого. Даже будь это ненамеренно, даже если бы он старался изо всех сил, чтобы убедить меня в обратном, это чувство бы грызло меня изнутри.

Так чего я хочу?

Я понятия не имею. На что я способна? В чем хороша?

Очень долго я сижу, размышляя. И могу сделать лишь один печальный вывод.

− Я делала только одно. Я знаю только, как быть мадам Икс, но больше не могу быть ею. Но что еще я могу делать? − Я почти плачу, слезы душат меня, но я сдерживаю их.

− А что, если ты больше не будешь мадам Икс, но все равно будешь предлагать ту же самую основную услугу, просто... самостоятельно? Для себя. Не как мадам Икс, а как Изабель де ла Вега?

Я дышу, глубоко вдыхаю и медленно выдыхаю, осторожно.

− Я... Я не знаю. Смогу ли я? Не знаю. Что я буду делать? Что я делала раньше? − Я исследую шов на кожаной обивке сидения. − Честно говоря, я немного сомневаюсь в нужности услуг, которые я раньше предоставляла.

− Видишь ли, я не согласен. Мне кажется, у тебя был очень ценный сервис. Когда имеешь дело с богачами вроде твоих бывших клиентов, забота часто остается в стороне. Для большинства из них самым важным является облик богача. Так что... ты оказывалась с избалованными детишками, которые не воспринимают реальность, не ценят ни труд, ни деньги, они не имеют представления ни о себе, ни о приличиях, ни о морали, ни о чем. И я думаю, твоя истинная ценность в том, что ты показываешь им ориентиры. С тобой они осознают, что мир не крутится вокруг них. Этого не было, нет, и никогда не будет.

Он останавливается у бордюра, и я не знаю, где мы, но около ресторана есть парк. Не выбирается наружу, разворачивается на сиденье и заглядывает мне в глаза.

− Мне кажется, ты можешь открыть собственный бизнес с той же самой идеей, но на несколько пунктов лучше. Может, у тебя получится сколотить чертово состояние, и ты сделаешь миру одолжение, выбивая дерьмо из избалованных ослов.

И я соглашаюсь с этим.

− Ты действительно так думаешь?

Он кивает.

− Действительно. Только дело в том, что ты будешь устраивать это дело на собственных условиях. Без псевдонима. Только ты. Будешь делать то же, что и раньше, встречаться с клиентами, оценивать их и предлагать план помощи или как ты его там назовешь. Научишь их манерам. Самым обычным. Заставишь их обслуживать столы. Заниматься благотворительностью, вроде столовой для нищих. Все, что ты посчитаешь нужным, чтобы вызвать в них изменения.

− Как я буду искать клиентов? Я... даже не знаю с чего начать.

Он улыбается и сжимает мою руку.

− Я могу помочь. Я занимаюсь чем-то вроде того, знаешь ли. Я мог бы даже одолжить тебе сумму для стартового капитала.

− Мне нужно подумать.

Он соглашается.

− Конечно. Это огромный шаг.

Я выбрасываю эти мысли из головы, когда мы выходим из машины и садимся, чтобы трапезничать. Еда превосходна, конечно же. Я разрешаю ему заказать еду за меня, и поэтому не знаю, как называются все эти блюда. Лишь знаю, что везде много чеснока, есть рис, оливки и ягненок, курица и хлеб с хрустящей корочкой. Еда пряная и сытная, но не тяжелая. Пока мы едим, Логан снова поднимает тему о моем собственном бизнесе.

− Одно я могу сказать точно, что ты не будешь работать из дома. Тебе нужно разделить дом и работу. Если ты не программист или типа того, тебе нужно собственное место, где ты − это только ты. Особенно учитывая твой вид бизнеса. Нельзя, чтобы твои клиенты шастали по твоей гостиной. Это лишь способствует фамильярности, а тебе стоит оставаться в стороне. Неприкосновенной. Вышестоящей. Атмосфера все равно будет неформальной, комфортной, но дело будет отдельно от твоей личной жизни. − Он проглатывает несколько вилок риса, затем накалывает зеленую оливку и размахивает вилкой. − Мне кажется... мне кажется...

Он съедает оливку, и я замечаю, что чем больше он говорит об этом, тем грандиознее планы. То, как он радуется этой идее, покоряет, восхищает, вдохновляет. Это заразно.

− Вот что я думаю. Ты купишь таунхаус вроде моего, и мы его переделаем под твои нужды. Сделаем приемную, низкий удобный кожаный диван, маленькая кухонька и бар, эркер, выступающий из фасада. А еще сделаем отдельный вход для личного пользования, сделаем твое личное пространство, включая верхний и нижний этаж. Возможно, спальня будет в стиле лофт. Открытое пространство, понимаешь? Дверь в твой мир должна быть очень надежной, может быть, даже с биометрическим замком. Отпечаток большого пальца или вроде того.

Я прерываю его речь.

− Логан. Звучит, конечно, чудесно, только... − Я не сдерживаю пораженческий выдох. − У меня нет ни цента за душой. У меня даже нет собственной одежды. Ничего. Где я возьму деньги на покупку таунхауса на Манхэттене, да к тому же капитал на открытие бизнеса?

От отмахивается от моих возражений вилкой.

− Сказал же, я тебе помогу. Дам тебе ссуду на бизнес.

− Я не возьму твоих денег, Логан. Это только...

Он кладет вилку с серьезным взглядом.

− Я не сказал «подарю», Изабель. Я сказал «дам ссуду». Поручу своему банкиру подготовить документы для тебя. Я знаю, что ты не возьмешь у меня деньги, и предлагаю тебе не это. Я не буду получать ничего с твоего бизнеса, только буду надеяться, что ты принесешь прибыль, и мои деньги отобьются. Меня не интересуют проценты, так что условия будут очень лояльными, низкие платежи, будет легко выплатить. Это тебе в помощь. Для начала.

− Но почему, Логан?

Он гримасничает. Грустный, нежный, любящий и растерянный одновременно.

− Потому что всем иногда нужна помощь. И еще потому, что я люблю тебя. Я хочу помочь тебе. И я бы просто дал тебе эти чертовы деньги, если бы знал, что ты возьмешь их. У меня есть больше, чем я когда-либо смогу потратить, даже отдавая их на благотворительность. Я хочу видеть, как ты преуспеваешь. Я бы хотел... − Он вздыхает и откидывается на спинку стула. − Но есть и эгоистичная мотивация. Если ты добьешься успеха, и будешь работать на себя, у тебя будет больше шансов быть счастливой. А если ты будешь счастлива, это значит, что между нами все получится намного лучше.

Не могу не улыбнуться.

− И что, даже твои эгоистичные порывы сконцентрированы на моем счастье?

Усмехается.

− Ну, да. Я имею в виду, подумай об этом. Ведь если ты счастлива, ты можешь сосредоточиться на мне. Если ты счастлива, мои шансы на то, что ты будешь оставаться голой в моей постели на целые выходные, намного выше. И после прошлой ночи и сегодняшнего утра, Изабель, дорогая, у меня есть планы держать тебя голой и потной до тех пор, пока ты позволишь мне.

− Мне нравятся эти планы.

Его взгляд горит.

− Мы могли бы купить маленький дом на Карибах, неделями оставаться нагими на пляже.

Я закрываю глаза и мечтаю. Представляю, что я успешна. Зарабатываю свои кровные деньги на собственном бизнесе. Логан мой, весь мой. И больше никого нет. Представляю, что нахожусь где-то на пляже. С ним. Лежу голая на одеяле в песке, над нами палящее солнце. Его губы на мне. Я извиваюсь, и желание вспыхивает во мне при этой мысли.

− Ты же представляешь себе это? − он наклоняется через стол и шепчет мне на ухо. − Мы с тобой голые на пляже?

− Да, − выдыхаю я.

− Представляй себе это, детка. Держи эту картинку в голове. Мы сделаем ее реальностью.

А потом возникают несколько минут тишины, пока мы доедаем нашу еду. Мой разум переносит меня в прошлое, обратно в спальню, к нам. К нему, спящему на диване. К блокноту. К каракулям в нем.

− Логан? − Я должна знать. И обязана спросить.

Он поднимает глаза, и его брови ползут вверх.

− Хм?

− Кто такой Яков Каспарек?

Он замер.

− Ты видела, да.

− Да. Я видела. Что значит эта запись, Логан?

Он медленно жует, проглатывается, дышит.

− Я тут раскопал кое-что. Мне удалось увидеть твой выписной лист из больницы. На твоей выписке стоит подпись Яков Каспарек.

− Не Калеб Индиго?

Логан качает головой.

− Нет. Яков Каспарек. − Пожимает плечами. − Я искал его, но ничего не нашел. Ни одной зацепки. Так что я ничего не знаю, кроме того, что он тот, кто забирал тебя из больницы. Его звали Якоб Каспарек, а не Калеб Индиго.

Я пытаюсь проглотить комок в горле. Пытаюсь ровно дышать.

− Я нисколько в тебе не сомневаюсь, но... ты уверен?

− На все сто процентов. Прости меня, я знаю... это вероятно не принесет тебе облегчения.

− Я просто... Я помню тот день, когда он забирал меня. Я помню, как он подписывал выписку. Я... я не видела подпись, но... просто в этом нет смысла. Я не знаю. Не знаю.

Моя голова кружится. Все вращается. Ноет. Нет смысла ни в чем. Ничего не складывается. Нет правды.

Я чувствую приближение панической атаки, она уже кипит под моей кожей, сжимает мое горло и мой разум. Я должна подавить ее. Подумать о чем-то другом. Не уходить в нее, не сейчас. Не здесь.

− Ты говорил, что занимаешься благотворительностью? − спрашиваю я, просто чтобы сменить тему.

Он пожимает плечами, понимая, к чему я веду.

− Ага. То есть, мой бизнес стоит... ну, много. Тридцать миллионов, когда я последний раз проверял. Я расширился, убедился, что мои люди сколотили собственное состояние, потому что они выполняют львиную часть работы. Но даже если я оставляю себе тридцать процентов прибыли компании, получится девять миллионов в год, около того. А я ведь живу один, понимаешь? Что делать холостяку с девятью миллионами долларов в год? Я живу просто. У меня один дом, и большую часть времени я живу на Манхэттене. Несколько раз езжу отдыхать. Но мне нравится работать, потому я много работаю. Так что я не трачу много. У меня только одна машина, потому что вождение в Нью-Йорке та еще задачка и нет смысла держать множество хороших машин. По крайней мере, это не для меня. − Он машет рукой. − Так что я много отдаю на благотворительность.

− Например?

Очевидно, ему неудобно говорить об этом.

− Одна организация много делает для ветеранов боевых действий, которые возвращаются из Ирака и Афганистана. Терапия, дома, дерьмо вроде того. Некоммерческая организация, которую основали мы с парочкой парней из Блэкуотер. Они много делают восхитительного для парней с ПТСР[1], нестандартные решения, не просто сидение в комнате и жевание своих эмоций. Солдаты ненавидят такое. Мы ненавидим говорить о том, что мы делали. Мы просто хотим оставить все позади и не видеть кошмаров, понимаешь? Так что основное лечение ПТСР − не просто разговоры. Иппотерапия, канистерапия. Искусство, музыка, спорт. Такие вот штуковины. Еще образовательный фонд. Он направляет деньги, минуя все превратности бюрократии прямо в спальные районы, которые нуждаются, в школы Нью-Йорка и по всей стране.

Они постоянно развиваются, проникают в новые районы с каждой проверкой. Без тестирования, без бреда, без политических схем сверху. Просто хрустящие бумажки поступают в школы, чтобы дети могли учиться.

Он открывается, когда рассказывает, его глаза и лицо выражают страсть.

− Этот я особенно люблю. Когда я был мальчишкой, мое обучение не было важным для меня. Гораздо больше меня интересовал кайф и приключения с парнями. Но даже если бы все было наоборот, там где я жил, я бы все равно немного получил. А Сан-Диего намного лучше, чем где-либо еще в Лос-Анджелесе, а тем более где-то в Квинс, понимаешь? Просто не хватает денег на все школы, чтобы обеспечить всех и всем.

− Это великолепно, Логан, − отвечаю я.

Он закатывает глаза.

− Да нет. Я просто жертвую деньги. Они у меня уже, черт возьми, из ушей лезут, а благотворительность позволяет использовать их, просто чтобы они не лежали мертвым грузом. И, кроме того, это налоговый вычет.

− Какие еще есть?

− Их много всяких разных. Помогаю трудным подросткам, потому что я был одним из них, женским приютам, фондам для голодающих, клиникам по лечению наркомании.

− Не преуменьшай смысл того, что ты делаешь, Логан. Все это имеет смысл.

Он улыбается.

− Знаю. Поэтому я и занимаюсь этим. «Warrior’s Welcome», тот что для солдат... Туда обращаются каждый год. Берем целую толпу уволенных солдат, морских котиков, безопасников, везем их на ферму под Нью-Йорком и занимаем всякой веселой возней. Поездки, пейнтбол, турнир по баскетболу. Самое главное в этом собрании − Кострище Чуши. Делаем такой огромный костер, открываем кегу и травим военные байки. Территория без осуждений, понимаешь? В этом весь смысл. Мы не говорим о семье и друзьях, потому что они этого не понимают. Не умеют. Когда тебя окружает толпа парней, которые, черт побери, были там, все по-другому. Некоторые не хотят говорить, да они и не обязаны. Просто послушать истории других, узнать, что есть люди, которые точно знают, через что прошли и другие, это вызывает реакцию гораздо лучше чего-либо еще.

− Ты никогда не перестанешь поражать и удивлять меня, Логан. − Я касаюсь ладонью его щеки. − Каждый раз, когда я думаю, что узнала тебя, ты преподносишь мне что-то новое.

Он качает головой и мягко смеется.

− Да, я настоящая загадка.

− Это точно. Ты успешный бизнесмен, но ты поднялся из бедности и из неблагополучного детства. Ты состоял в банде. Ты видел, как убивают твоего лучшего друга. И был на войне. Был в тюрьме. И все равно, несмотря на все это, ты успешен и хорошо приспособлен. − Я откидываю прядь его волос кокетливым движением. − И ты самый сексуальный мужчина, которого я когда-либо встречала.

− Детка, ты вызовешь у меня комплекс, − говорит Логан.

Мы на улице, стоим на тротуаре возле его внедорожника. Впервые в жизни все чувствуется... нормальным. У меня есть надежда. Я чувствую, что я как новый человек, становлюсь какой-то цельной.

Мое сердце наполнено.

Я люблю Логана. Он любит меня.

Мой мир расцветает новыми возможностями.

И тут у меня стынет кровь.

Сначала я вижу Томаса. Высокий, пугающий, у него кожа черная как ночь, а зубы белые, как клавиши пианино. В его руках что-то длинное, тонкое и темное, не пистолет, а какая-то палка. Дубинка. Я не знаю, откуда появился Томас. Его не было, нигде не видно, а потом в один миг, и бах, вот он. И у меня нет времени даже просто открыть рот.

Рука Томаса отсвечивает в ярком золотом свете раннего вечера. Слышен глухой стук, и дубинка соприкасается с головой Логана, прямо за ухом, именно там. Точно. Отработанный удар. Я вижу, как Логан падает, блеск мгновенно исчезает из его глаз.

Я набираю в легкие воздух, для того чтобы закричать, но ладонь закрывает мой рот. Лен. Я выкручиваюсь, пинаюсь.

− Ты думала, я не найду тебя? − это не Лен говорит мне в ухо.

Твой голос.

Я чувствую, как слезы отчаяния наполняют мои глаза и давят на веки. Нет. О нет. Только не это. Только не ты. Не надо снова. Не сейчас.

Я чувствую движение, осязаю дуновение ветерка от твоих шагов позади меня и потом передо мной. Вот ты где. Прекрасный красавец. Спокоен и собран. Хладнокровен. Я чувствую твой одеколон. Черный костюм, малиновая рубашка, верхняя пуговица расстегнута, ты без галстука. У тебя пистолет в руке. Плоский, черный, маленький для твоей большой ладони.

Ты смотришь на меня. Не улыбаешься.

− Я думал, что смогу отпустить тебя, − говоришь мне. У тебя такое выражение лица... почти грустное. Опечаленное. Ты смотришь на Лена чуть позади и надо мной. − Я ошибался.

Я чувствую, как что-то острое касается моей шеи. Игла. Она колет, и что-то ледяное пронзает меня.

Тьма восстает из теней у моих ног. Тянется ко мне.

Я борюсь с ней.

Он направляет пистолет на Логана.

Нет!

Нет! Я кричу, но из меня вырывается лишь слабый всхлип.

И я наблюдаю в замедленном действии, как твой палец напрягается на металлическом полумесяце спускового крючка.

НЕТ!

Мне хочется кричать и плакать, но я не могу. Могу лишь раствориться и исчезнуть во тьме.

Я не вижу случившегося. Лишь слышу звук ВЫСТРЕЛА!

А после лишь неопределенность.

Холод, мрак и пустота.

[1] ПТСР − посттравматическое стрессовое расстройство.

ГЛАВА 15

Сознание ускользает от меня. Я ищу его. Я пробираюсь сквозь тьму, барахтаюсь в беззвучной и бесчувственной тишине. Сознание близко. Медленно скольжу к нему, будто вот-вот проснусь. И снова окажусь там, где есть возможность узнать себя, но нет шанса по-настоящему выполнять высшие функции.

Я борюсь. Но это все равно, что быть завернутым в кокон; в этой битве мне не победить. Я сдаюсь.

***

Мои волосы намотаны на кулак. Голова откинута назад. Притворный стон боли, хоть и ожидаемый, когда твои волосы больно тянет чья-то пятерня.

Я стою на кровати на четвереньках в темноте. Тишину нарушают только мои вздохи и низкие мужские стоны позади меня.

Это больно. Слишком большой, слишком сильно. Слишком жестко, слишком грубо.

Кажется, что я стою здесь на коленях уже целую вечность. Принимаю в себя толчки, которые наказывают и возбуждают. Я мокрая.

Я хочу, чтобы это прекратилось.

Но мне не разрешается говорить. Нельзя издавать ни звука, только стоны. Я знаю правила игры. И знаю, каково будет наказание, если я их нарушу.

Я хочу кончить. Но дыхание с запахом виски вновь обжигает мою шею, и оргазм кажется недосягаемым.

Шлепок по ягодице.

− Назови мое имя.

Это грубое невнятное рычание − приказ.

− Калеб... − говорю я шепотом.

Снова шлепок, по другой ягодице.

− Скажи еще раз.

− Калеб.

− Громче.

Шлепает меня еще сильнее.

Боль пронзает меня насквозь. Это не игривые сексуальные шлепки. Такие удары предназначены для того, чтобы наказать за ошибку и причинить страдания.

По крайней мере, эта боль отвлекает меня от неприятных ощущений.

− Калеб! − говорю я громко.

− Сейчас ты кончишь.

Несмотря на исходящий от него запах алкоголя, слова звучат ясно и отчетливо, а не невнятно.

Я не могу кончить, но не смею этого сказать. Притвориться, как со стонами тоже не получится. Я уже уяснила, что очень плоха в симуляции оргазмов. Как всегда наступаю на одни и те же грабли.

− Кончай, Икс. Кончай сильно.

− Я...

Теперь сверху. Он все еще позади меня, толчки продолжаются, не слабеют. Пальцы сжимают мою талию и бедра. И я сначала слышу только шипение и ничего больше.

Рука, сжимающая мои волосы в кулаке, сильно дергает назад. Задирая голову так, что я вижу потолок. Запах виски достает везде, окутывает мое лицо, и я слышу:

− Кончай для меня, Икс.

Пальцы быстро и точно двигаются по нужным местечкам моей киски и молнии пронзают меня внезапно, горячо. И, слава богу, мне не нужно притворяться. Удовольствие кажется всего лишь скучной рутиной, по сравнению с жаждой освобождения.

Но я не чувствую свободы. Даже когда давление сзади ослабевает, и сдвигается к краю кровати. Я остаюсь на коленях, восстанавливая дыхание. Кожа на голове саднит.

Но я еще не кончила. Крепкая рука сжимает меня за запястье и сильно дергает. Грубо протаскивает меня по матрасу и стягивает на пол, усаживая на колени. Пальцы зарываются в волосы и приподнимают подбородок, приближая мое лицо к восставшему члену. Напряженному, не получившему еще разрядки.

− Сделай так, чтобы я кончил.

И я выполняю приказ. Руками, губами. Это продолжается долгое время. Я устала. Вымотана. У меня ломит челюсть. Предплечья болят от продолжительных колебаний вверх и вниз. И когда, наконец, он кончает, это получается не так бурно, как обычно.

Мне позволено забраться на мою постель. Я сворачиваюсь клубком на матрасе в самом центре, и одеяло укрывает меня.

Про себя я отмечаю, что шаги не слышу, чувствую его присутствие рядом. Стоит. Смотрит на меня.

Я позволяю своему телу расслабиться. Гашу дыхание. Приоткрываю рот. Долгие минуты притворяюсь спящей, я чувствую запах виски, слышу дыхание. И я уже почти не симулирую сон, я действительно близка к тому, чтобы уснуть.

− Изабель, − шепчет он тихо, так, что почти не слышно. − Моя любимая Изабель.

Печаль. Сожаление. Тоска. Страдание. Шепот наполнен всем этим.

Кто такая Изабель?

Губы касаются моего виска. Мягко, так тихо, это могло быть всего лишь колебанием воздуха, плодом моего воображения.

− Все должно было быть по-другому.

Что по-другому?

− Мне так жаль. Этого не должно было случиться.

И я отдаю эту победу, чтобы не провалиться в сон. Я борюсь с ним. Он кажется таким реальным, но похожим на сон. И я в бреду от истощения. Но еще соображаю. Я сплю, и это все сон. Конечно это так. Точно.

Человек, которого я познала год назад, не может так говорить, не способен на такие эмоции. Это просто сон.

Всего лишь сон.

Просто сон.

***

− Просыпайся, Икс. − Я слышу знакомый голос.

Моргаю. Открываю глаза и испытываю всю прелесть дезориентации. Я проснулась? Или я все еще сплю?

Где я? Когда я здесь оказалась?

Я в своей комнате. Плотные шторы висят на своем месте. Слух успокаивают шумные звуки прибоя. Моя кровать. Дверь в спальню приоткрыта, и в щель пробивается свет. Я могу рассмотреть часть своей гостиной. Диван. Кресло Людовика XIV, кофейный столик с антикварной картой.

Что происходит?

Может, это просто сон?

Я близка к тому, чтобы расплакаться. Нет. Нет. Логан не мог мне просто присниться. Это все было в реальности. Он более чем реален. Это не было сном.

Ничего не было.

Или было?

У меня еще всплывают в памяти фрагменты произошедшего, ты в моей комнате, боль, опустошение, онемение. Похожая на сон фантазия о Калебе, испытывающем настоящие эмоции к той, чье имя Изабель.

Изабель.

Я поднимаюсь. Ты сидишь на краю моей постели и, когда я приподнимаюсь, встаешь. Властный, холодный, далекий. Светло-коричневый костюм, темно-голубая расстегнутая у ворота рубашка. Ты застегиваешь пиджак на среднюю пуговицу.

− Пора вставать, Икс. У тебя клиент через тридцать минут. Я приготовил тебе завтрак.

− Что... хм. Какого черта? Калеб? Что я здесь делаю? В чем дело?

Ход за тобой.

− Что ты подразумеваешь под вопросом, что происходит? У тебя клиент. Трэвис Митчелл, сын Майкла Митчелла, генерального директора «Медицинской Корпорации Митчелл».

Я трясу головой. Болит. Воспоминания убегают, рассыпаются вместе с фрагментами сна.

Это все было не по-настоящему? Логан. Его загородный дом на тихой улице. Какао. Я обнаженная в постели с Логаном, смакующая каждое прикосновение, каждый поцелуй. Я помню каждый момент. Я детально могу описать каждый его шрам, любую татуировку.

− Нет. − Я хриплю, я охрипла. − Нет. Калеб, прекрати.

− Прекратить что? − и мне кажется, ты сконфужен.

− Черт, прекрати морочить мне голову. Это не сработает. − Я опускаю ноги с кровати и поднимаюсь. Я обнажена.

− Быстро в душ, Икс. − Шаг в мою сторону. − Сейчас же.

Я отступаю.

− Стоп. Просто остановись.

Я провожу руками по волосам, и меня начинает потряхивать. Они короткие.

Мэй.

Логан. О боже, Логан.

− Ты застрелил его! − Я бросаюсь вперед и бью кулаком по твоей скуле так сильно, насколько могу, полная внезапной яростью. − Ты, сука, выстрелил в него! – И, взмахивая другой рукой, припечатываю кулак в челюсть.

Ты растерян, ошеломлен, но потом легко ловишь меня за запястья, останавливая. И через мгновение это уже я сопротивляюсь. Но ты слишком сильный. Рычишь и откидываешь меня в сторону.

Приземляюсь на пол между кроватью и стеной и как в тумане вижу, как ты падаешь на колени прямо перед моим лицом. Цепляешь меня за подбородок и мертвой хваткой зажимаешь челюсть.

− Ты... принадлежишь... мне. − Твой голос похож на ядовитое шипение гадюки. − Ты − моя. Ты − Мадам Икс, и ты − моя.

Я лягаюсь, застав тебя врасплох, попадаю в грудь и откидываю назад. Даже вскакиваю на ноги. Но опять он ловит меня у угла кровати.

− Да пошел ты, Калеб! – плюю я. − Пошел... ты. Меня зовут Изабель Мария де Ла Вега Наварро. И я не Мадам Икс, я не твоя собственность. Не принадлежу тебе. И никогда не буду принадлежать тебе снова.

Снова падаешь в то же место у стены, там, где находился до того, как я тебя пнула, будто сам хотел там лежать.

− Ты − моя. И всегда будешь моей. Ты была моей с тех пор, как тебе исполнилось шестнадцать.

− Что? Что все это значит? − и я думаю о том, о чем говорил мне Логан.

− Я думал, у тебя уже есть ответы на эти вопросы. Мне показалось, что твой драгоценный Логан знает все.

− Не язви, Калеб. − Я ищу глазами любой способ прикрыться так, чтобы не задеть тебя, но ты находишься между мной и шкафом.

В конечном итоге я решаю сдернуть с кровати простынь и оборачиваю вокруг себя, драпируя конец, который остался позади как шлейф свадебного платья. И через некоторое время ты встаешь. С холодным и жестким выражением лица.

− Ты все еще можешь позавтракать.

Ты покидаешь мою спальню, не оглядываясь.

Я иду следом. Все так, как было. Моя книга. Пустой камин, ни телевизора, ни радио, ни компьютера. Моя библиотека, шкаф с моими антикварными книгами и подписанными первыми изданиями. Картины «Портрет мадам Икс», «Звездная ночь». Уголок для завтрака.

Простая белая фарфоровая тарелка, половинка грейпфрута, греческий йогурт со вкусом ванили, кружка чая «Эрл Грей», привезенного из Англии, один квадратный тост из органического пшеничного хлеба с тонким слоем сливочного масла. Я смотрю на еду, и мой желудок урчит. Я хочу яичницу-болтунью с сыром, бельгийскую вафлю со взбитыми сливками и клубникой, утопающей в обработанном сиропе, хрустящий коричневый бекон, белый тост, густо намазанный желе.

Я игнорирую завтрак, который ты мне сделал. Кладу четыре куска хлеба в тостер. Нахожу контейнер с яйцами и нераспечатанный прямоугольник дублинского сыра чеддер. Я принялась готовить яичницу-болтунью, но не уверена, что знаю, как ее приготовить. И все же я готовлю.

Разбиваю четыре яйца в миску и взбиваю их, в то время как греется сковорода.

И меня пронзают воспоминания.

***

Мама стоит у стойки с белой миской в одной руке и вилкой в другой, взбивая яйца плавными круговыми движениями. Музыка наполняет кухню из маленького радиоприемника на стойке возле плиты, гитара и мужчина, поющий по-испански. Мамины бедра покачиваются в такт ритму. Утро выдалось ясное. Биение волн. Я сижу за столом, провожу ногтем большого пальца по трещине в старом дереве и смотрю, как мама взбивает яйца. Жду свою любимую часть: булькающая жидкость шипит, когда она наливает ее в сковороду.

Издалека слышны крики чаек и гремит пароходный гудок.

Мама улыбается мне, накладывает на тарелку сырный омлет, а потом целует меня в висок. Ее глаза лучатся.

− Coma, mi amor. (с исп. «Кушай, любимая моя») − ее голос звучит музыкой.

***

Воспоминания настолько четкие, что я чувствую запах яиц, ее духов, морской соли, слышу крики чаек и гудки лодок. Слезы скатываются по моей щеке, и я прячу их, наклоняясь над миской, когда заканчиваю взбивать яйца. Я выливаю взбитые яйца на сковороду, и от булькающего шипения воспоминания проносятся сквозь меня, заставляя чувствовать, что приготовление этих яиц каким-то образом связывает меня с моей матерью. Простая, но мощная связь.

Я отрезаю щедрый ломоть сыра и тщательно взбиваю яйца, вспоминая о своей маме, омлете и завтраках у моря.

Тост готов, и я густо намазываю масло на кусочки поджаренного хлеба. Когда яичница готова, я кладу ее на тарелку, кладу на нее тосты, беру со стола еще дымящуюся кружку чая и несу завтрак на диван. Я тщательно слежу за тем, чтобы простыня оставалась подоткнутой, прикрывая меня.

Смотришь на меня из кухни, сверлишь взглядом. Но я игнорирую тебя и продолжаю есть свой завтрак.

И пока я ем, вспоминаю записку, что я видела рядом с ноутбуком Логана.

Я справляюсь с едой, отставляю тарелку на кофейный столик и откидываюсь на спинку дивана, потягивая чай.

− Калеб?

Ты идешь ко мне. Усаживаешься в свое кресло Людовика XIV, укладываешь ногу на ногу, стуча кончиками пальцев по подлокотнику.

− Да, Икс?

Ты пытаешься разозлить меня, но это не работает.

− Кто такой Якоб Каспарек?

Бледнеешь, зрачки расширяются, сжимаешь губы в тонкую линию.

− Где... где ты услышала это имя?

− Кто такой Якоб Каспарек? − повторяю я.

Очень нерешительно.

− Никто. Я никогда не слышал о нем.

Я смотрю поверх края своей чашки.

− Лжец.

− Икс...

− Говори мне правду, Калеб. − Я горда даже тем, как звучит мой голос.

− Я говорю тебе...

− Все это ложь, ублюдок. Ты ничего мне не говоришь, кроме этой долбанной лжи! − Я наклоняюсь вперед и ору: − ГОВОРИ МНЕ ПРАВДУ!

Мне кажется, ты потрясен от моих криков и брызжущей ярости.

Я чувствую дикость. Неистовство.

− Только скажи мне эту чертову правду. Расскажи, что случилось со мной. Говори, кто я. Говори, сколько времени я провела в коме. Рассказывай, в каком году произошла эта авария. Опуская тему ограбления, ведь его не было. Говори мне... только... только не молчи, твою мать, разговаривай со мной, Калеб! − Я с рыданиями произношу последнюю фразу. − Мне нужно знать! Почему ты считаешь меня своей собственностью? Почему не отпускаешь? Где Логан?

Смотришь на свои ноги.

− Ты сейчас сидишь и требуешь от меня ответов. Но я тебе ничего не должен. Ничего! − и движешься в сторону двери.

Я швыряю в тебя чайную чашку через комнату. Осколки фарфора разлетаются по всей комнате мелкими кусочками, ударяясь об дверной косяк рядом с твоим лицом, ты останавливаешься и разворачиваешься.

− Ты в своем уме? Ты же могла попасть в меня!

− Я и целилась в тебя, мудак, ты гребаный ублюдок. − Прижимая простынь к груди, я встаю позади тебя. − Кто... нахрен... такой этот Якоб Каспарек? Знаешь почему, Калеб? Потому что это он забирал меня с госпиталя, он, а не Калеб Индиго.

Ты горбишься, опускаешь плечи.

− Хорошо. Я скажу. − Смотришь на меня. − Но ты должна одеться.

− Я никуда не пойду. Начинай рассказывать. − Боюсь, что как только покину комнату, ты выйдешь за дверь, запрешь ее, и я опять останусь в заточении.

И мне кажется, ты понимаешь меня лучше, чем я сама. Ты исчезаешь в моей комнате, вернее, в моей бывшей комнате, − и возвращаешься с моим нижним бельем, бюстгальтером по размеру, платьем и туфлями. Вручаешь все это мне и ждешь.

Я смотрю на него.

− Отвернись, я не буду переодеваться перед тобой.

Ты всего лишь моргаешь и смотришь на меня.

− Ты сейчас серьезно? После всего, что между нами было...

− Ты имел в виду, после всего, что ты сделал для меня? Да. Серьезно. Я − не твоя. И ты не будешь больше смотреть, как я одеваюсь, никогда.

Вздыхаешь, как будто протестуя против нелепости ситуации, ты отворачиваешься от меня. Я быстро одеваюсь, ненавидя неудобное, тесное белье и скромное, форменное платье. Я игнорирую высокие каблуки. Поднимаю подол платья к лифу и разрываю его по центру на дюйм или два, для того чтобы увеличить ширину тесной юбки, делая разрез еще выше. А потом берусь за рукав на одной стороне и отрываю его. Тонкий шов легко расходится, оставляет мою руку голой. Делаю то же самое и с другой стороной. Я улыбаюсь. Так намного лучше.

Он поворачивается.

− Какого черта ты вытворяешь? Это было платье за десять тысяч долларов, сшитое под заказ для тебя.

− Мне все равно, Калеб. Я больше не буду носить твою одежду. И я больше не буду выглядеть так, как ты того хочешь.

− И твои волосы...

− Не тебе решать.

Вздыхаешь.

− Хорошо. − Садишься снова в кресло Людовика XIV. Закидываешь ногу на ногу. − Что ты хочешь знать?

− Кто такой Якоб Каспарек?

Тишина. Ты смотришь сквозь меня. Твой взгляд смягчается и направлен вдаль.

− Я.

Content

Уайлдер Джасинда Разоблаченная