Карл Хайнц Абсхаген

Канарис. Руководитель военной разведки вермахта. 1935–1945 гг

Мои так называемые преступления – всего лишь фантазии глупцов. Нужно ли умному человеку преступать закон? Преступление – это вспомогательное средство политических простофиль… У меня были слабости, быть может, даже пороки, но преступления?!

Талейран в беседе с поэтом Ламартином

Предисловие

Вероятно, ни о какой другой известной личности времен Второй мировой войны не говорилось и не писалось так много противоречивого и неверного, как о главе военной разведки германского вермахта адмирале Вильгельме Канарисе. Ему посвящены сотни статей в немецких и зарубежных газетах и журналах, ему отводится важное место во многих книгах, опубликованных после войны. Но если непредвзято изучить всю эту обширную литературу, то можно убедиться, что правдивый образ шефа абвера как человека и государственного деятеля все еще не создан.

Типичной для массы посвященных Канарису печатных изданий следует считать книгу эмигрировавшего из Германии журналиста Курта Зингера под названием «Шпионы и предатели Второй мировой войны», опубликованную в США и в Швейцарии. Типичной она является из-за той бесцеремонности, с какой автор на трехстах страницах жонглирует фактами. Если верить Зингеру, почти за все, в чем обвиняют Гитлера, Геринга, Гиммлера, Гейдриха, Верховное командование вермахта и Генеральный штаб, ответственность несет только или в первую очередь Канарис, который к тому же якобы мог по своему усмотрению распоряжаться не только гестапо, но и целыми армиями и авиаэскадрильями. Читая сочинение Зингера, невольно приходишь к заключению, что Канарис в Третьем рейхе обладал не меньшей властью, чем сам Гитлер. Довольно серьезный английский ученый, профессор Тревор Роупер в своей книге «Последние дни Гитлера» называет Канариса сомнительным политическим интриганом, под чьим бездарным руководством абвер влачил паразитическое существование. Очевидно, Роуперу – при всем моральном осуждении – больше импонирует не абвер, а шпионско-террористическая организация Шелленберга. Из зарубежных авторов наиболее справедливую оценку шефу абвера дал бывший начальник французской контрразведки генерал Л. Риверт в статье, опубликованной в «Revue de defense nationale», в которой он довольно резко раскритиковал Курта Зингера. В ней генерал, безусловно настоящий профессионал, с рыцарской любезностью отдает должное личным и деловым качествам адмирала Канариса.

Естественно, имя Канариса встречается в многочисленных публикациях, принадлежащих перу участников немецкого движения Сопротивления. Появляется оно в разных контекстах и в дневнике Ульриха фон Хасселя, вышедшего в свет под названием «Другая Германия». В своем сочинении «До горького финала» другой участник движения Сопротивления, Гивиус, описывает несколько эпизодов, в которых Канарис играет определенную роль, и признает, что адмирал никогда не оставлял его в беде. Рудольф Пехель в книге «Немецкое Сопротивление» подчеркивает значение Канариса как противника Гитлера, выражает несогласие с несправедливыми обвинениями в адрес Канариса, проистекающими скорее из незнания подлинных обстоятельств, и указывает на настоятельную необходимость нарисовать правдивый портрет этого человека.

Непостижимым образом Канарису была уготована судьба со всех сторон подвергаться нападкам и оскорблениям. Если одни представляют его шпионом, честолюбцем и жестоким милитаристом, то другие – в том числе и бывшие сослуживцы адмирала – считают его предателем, который, по их мнению, нанес вермахту и немецкому народу кинжальный удар в спину.

Искренне стремясь быть объективным, я попытался правдиво описать жизненный путь и нарисовать выразительный портрет Вильгельма Канариса. Я старался развеять ложный ореол, которым наделили его сочинители шпионских и криминальных историй, и изобразить его симпатичным человеком, мужественным офицером, истинным патриотом, остающимся при этом европейцем и гражданином мира, каким я знал его лично и каким он предстал передо мной в ходе изучения обширного материала, собранного мною в последние годы.

Познакомился я с Канарисом довольно поздно, весной 1938 г., и мои встречи с ним сводились к редким, но весьма оживленным разговорам в узком кругу, во время которых всякий раз очень откровенно обсуждалась внешнеполитическая ситуация. Этих контактов оказалось вполне достаточно, чтобы распознать такие присущие адмиралу качества, как широта кругозора, удивительная способность к быстрому восприятию взаимосвязей, глубокое знание положения дел в других государствах и особенно в Англии, умение давать здравые политические оценки, сдержанный юмор. Однако свое право на изложение биографии Канариса я обосновываю не мимолетными личными встречами с ним, а беседами со множеством людей, близко соприкасавшихся с адмиралом по службе и в частном порядке и поделившихся со мной не только своими воспоминаниями и впечатлениями, но и предоставившими в мое распоряжение большое количество писем и деловых бумаг.

Очень жаль, что утрачен важный, предназначенный потомкам документ, в котором Канарис объясняет, почему он поступал именно так, а не иначе. Имеется в виду дневник, который он вел очень тщательно. После отстранения Канариса весной 1944 г. от руководства абвером значительную часть записей спрятал в надежном месте преданный ему офицер. Когда попытка переворота не удалась и этот офицер сам стал жертвой репрессий, его вдова, опасаясь, что в результате пыток и шантажа дневник может попасть в руки гестапо и дать основания для преследования других участников Сопротивления, все записи уничтожила. Дневник существовал в единственном экземпляре. Сперва Канарис делал записи собственноручно, а с лета 1939 г. текст под диктовку печатала в одном экземпляре его секретарша. Иногда Канарис разрешал своему сотруднику Остеру копировать наиболее интересные места для собственных мемуаров. Через несколько недель после 20 июля 1944 г. эти записи вместе с другими бумагами Остера были обнаружены в одном из сейфов в Цоссене. Среди них находились многочисленные описания подлостей и нелепостей, совершенных национал-социалистским режимом, а также планы его свержения и заметки, касающиеся движения Сопротивления. Помимо бумаг Остера, гестапо нашло дневники Канариса, относящиеся к периоду с марта 1943 г. по июль 1944 г. Согласно показаниям представителей высшего руководства службы безопасности (СД) на процессе в Нюрнберге, эти дневники незадолго до крушения Третьего рейха переправили в Австрию в замок Миттерштиль, где в начале мая 1945 г. сожгли. Уцелели лишь отрывочные сведения: Канарис изредка позволял некоторым начальникам отделов кое-что выписывать из своего дневника для служебных хроник. Только благодаря этому появилась возможность процитировать отдельные мысли Канариса в предлагаемой читателю книге.

Прежде чем взяться за перо, мне, как уже упоминалось выше, пришлось побеседовать с многими людьми, близко знавшими Канариса в разные периоды его жизни. С теми же, с кем по разным причинам мне не довелось встретиться лично, я вел оживленную и временами довольно обширную переписку. К сожалению, моим изысканиям препятствовало то печальное обстоятельство, что немало доверенных лиц адмирала, во время войны работавших вместе с ним, после 20 июля 1944 г. разделили его трагическую судьбу. Другие были убиты в боях.

Все опрошенные мною бывшие работники абвера говорили о своем шефе с глубоким уважением. Даже те, кто критически оценивал некоторые аспекты служебной или политической деятельности Канариса, отзывались с похвалой о его человеческих качествах. Многие называли его своим другом, а кто помоложе – наставником. При этом обнаружился чрезвычайно любопытный феномен: большинство моих собеседников и корреспондентов вполне серьезно уверяли, что пользовались безграничным доверием адмирала. Но чем дальше я продвигался в своем исследовании, тем яснее становилось: как раз люди, действительно близко знавшие Канариса и тесно с ним работавшие, хорошо сознавали, что им дано распознать лишь малую часть его истинной сути и мотивов поведения. Ближайшие доверенные лица прекрасно понимали, что Канарис никому не раскрывался до конца. По этой причине, видимо, у каждого из моих собеседников сохранилось свое собственное, не похожее на другие представление о бывшем шефе. Из моих разговоров со старыми друзьями и соратниками адмирала у меня сложился совершенно иной, отличный от прежнего образ Канариса. И передо мной встала нелегкая задача: из множества впечатлений об адмирале, воспринятых с разных ракурсов и при различном освещении, создать целостную и рельефную картину. Если бы я не помнил – пусть мимолетного – впечатления, какое произвела на меня эта многогранная личность, то сложность взятой на себя миссии могла бы привести в отчаяние. Во всяком случае, я должен признаться, что образ Вильгельма Канариса, созданный мною в меру своих знаний и способностей, является всего лишь эскизом. Я старался изобразить его как можно правдивее, насколько позволяли условия. Чтобы не испортить содержание книги разного рода анекдотичным материалом, мне пришлось ограничиться лишь фактами, существенными для характеристики адмирала Канариса, и отказаться от использования некоторых достоверных и весьма забавных эпизодов.

К. X. А.

Часть первая

И гордо реет флаг

Пролог

Время действия – на рубеже столетий. Век XIX отправляется на покой, грядет XX. И это не просто очередная пауза, которая в результате произвольного деления времени человечеством наступает через каждую сотню лет. С началом нового века целая эпоха уходит в небытие. Однако люди склонны не замечать, что началась новая эра, не хотят понять, что с XIX столетием кануло в прошлое буржуазное общество гуманистического либерализма с его оптимистическими взглядами на мир, со слепой верой в бесконечный прогресс человечества, с неудержимой предприимчивостью и ложным ощущением безопасности, с его терпимой формой национализма… Люди этого не замечают. Смутные подозрения некоторых, что не все так гладко, подавляющее большинство сограждан не мучают; это в одинаковой мере относится к ведущим и к ведомым, к умным и глупцам. Даже сам Освальд Шпенглер только тогда предает гласности свое давно составленное пророчество конца света, когда устои буржуазного существования, характерного для XIX века, уже потрясла первая крупная катастрофа.

Детей прошедшего столетия, которые еще хорошо помнят старый мир, это потрясение лишило всех материальных и нравственных ценностей, приобретенных в молодые годы, но только не унаследованного от предков оптимизма. Их время умерло, но они этого не знают, они живут, демонстрируя удивительную жизнеспособность. Им не верится, что привычная система мироздания, с которой они познакомились в юности, навсегда канула в Лету. Два десятилетия подряд пытаются они снова и снова склеить обломки разбитого жизненного уклада. Не обескураженные неудачами, упорно идут они назад к нормальному, как им представляется, порядку вещей, не желая понять, что нормы бытия, которые имеются в виду, утратили свое значение, а новое содрогающееся в предродовых схватках общество – им чуждое и враждебное – еще не родилось. А потому останутся тщетными все их усилия и стремления, но, быть может, они все-таки сообразят – одни раньше, другие позже, – что наступила новая эра, и попытаются начать с чистого листа.

Глава 1

Состоятельное семейство

Вильгельм Канарис родился в зажиточной семье. Убранство родительского дома свидетельствовало если не о богатстве, то о солидном достатке. Здоровый мальчик, появившийся на свет 1 января 1887 г. в местечке Аплербек (округ Дортмунд), был самым младшим из троих детей директора металлургического завода Карла Канариса и его супруги, Августы Амелии, урожденной Попп. Значительную часть своего детства Вильгельм Канарис провел в большом доме, расположенном в Дуйсбург-Хохфельде, куда семья переехала через несколько лет после его рождения. Здесь жизнерадостный мальчик имел все, о чем только может мечтать и чего желать ребячье сердце. Громадный сад вокруг дома был идеальным местом для детских игр в индейцев. В кустах можно было прятаться, а на высокие деревья – взбираться. На собственной теннисной площадке Вильгельм рано освоил эту игру, и до конца жизни она оставалась любимым занятием в редкие часы отдыха. Мальчик рос в дружной семье, родители его баловали. Отец, человек по натуре суровый и сдержанный, не раз смеялся над шутками и неожиданными выходками самого младшего из детей, своего любимца. «Где бы ни оказался Вильгельмхен, оттуда всегда слышался смех», – рассказывала сестра, которая, будучи старше на четыре года, постоянно заботилась о младшем брате. Мать тоже не могла устоять перед обаянием сына и с трудом сохраняла серьезное выражение лица, когда Вильгельм в ответ на ее осуждающий взгляд говорил: «Мама, сейчас твои глаза похожи на рентгеновские лучи».

В 1893–1896 гг. Вильгельм посещал подготовительную школу при реальной гимназии в Дуйсбурге, затем на Пасху поступил в младший класс. Проделывать длинный путь в школу пешком юному ученику не было нужды: туда доставлял его принадлежавший семье экипаж, который в полдень забирал его и привозил домой. С кучером у Вильгельма сложились отличные отношения. Когда в погожие летние дни семья в полном составе выезжала на природу, мальчик садился рядом с кучером и дорогой развлекал все общество своими оригинальными выдумками. Ему также приходилось быть и кучером. Еще в раннем возрасте Вильгельм, получив в подарок козла, научил его возить небольшую тележку, на которой разъезжал по саду. Когда мальчику исполнилось пятнадцать лет, отец подарил ему верховую лошадь. Так Вильгельм увлекся верховой ездой и со временем стал отличным наездником. На протяжении всей своей жизни он использовал любую возможность, чтобы проскакать на коне. Вильгельм любил лошадей – да и вообще животных – и умел с ними обращаться. Чуткий и ласковый подход помогал ему справляться даже с самыми норовистыми конями. Достаточно рано у него развилась, если можно так выразиться, «лошадиная интуиция».

Еще малышом Вильгельм демонстрировал удивительную наблюдательность и стремление докопаться до сути вещей, то есть способности, из-за которых он впоследствии, служа на флоте, получил прозвище «глазастый»[1], что, видимо, и предопределило его будущую карьеру в качестве руководителя разведки. Ничто не ускользало от внимания мальчугана. Сопровождая свои наблюдения соответствующими комментариями, он не раз приводил взрослых в смущение.

Общая атмосфера, царившая в родительском доме и в тех кругах, в которых семейство Канарис вращалось, естественно, играла большую роль в формировании характера подростка. Оба родителя были людьми верующими, но не придерживались строго религиозных обрядов и не принадлежали к ревностным посетителям церкви. Предки Канариса были католиками, но, когда дедушка Вильгельма женился на протестантке, он принял ее веру. Хотя мать Вильгельма выросла в семье евангелистов, она скорее была расположена к католицизму. В церковь семья ходила только по большим религиозным праздникам, как это было принято у протестантов во времена модной либеральной теологии. Детей же воспитывали в духе христианских заповедей и непоколебимой веры, что жизнь человеческая во власти Небесных сил. Воспитывали в первую очередь не поучительными речами и наставлениями, а личным примером. Вильгельм Канарис всю свою жизнь был глубоко религиозным человеком, не отдавая предпочтения какой-нибудь конкретной конфессии. Позднее, уже будучи зрелым мужем, он часто посещал с двумя своими дочерьми евангелическую церковь в Далеме. Однако в последние, наиболее тяжелые годы жизни его сильнее притягивала мистическая атмосфера католических соборов; видимо, все-таки сказывалось материнское влияние.

Оба родителя Вильгельма были людьми высокоодаренными, с разносторонними интересами и широкими знаниями. Такой смышленый ребенок, как Вильгельм, мог почерпнуть много полезного из бесед со взрослыми во время, когда юный пытливый ум начинает критически воспринимать окружающий мир. То был период правления кайзера Вильгельма II и бурного развития экономики. В Рурском промышленном районе закладывались новые шахты, возводились более мощные доменные печи, строились металлургические заводы. Совсем еще молодой германский рейх за короткий срок превратился в ведущее индустриальное государство Европы. Быстро развивалась внешняя торговля, увеличивался военный флот, одетый в броню, выкованную в Руре. Колониальная политика Германии будоражила воображение в первую очередь молодежи.

Разумеется, все в доме Канариса были патриотами. Отец буквально преклонялся перед Бисмарком. В конфликте между старым канцлером и молодым и неопытным кайзером его симпатии целиком и полностью принадлежали основателю рейха. Вообще же в семье о политике говорили мало; пожалуй, только перед выборами в рейхстаг или по поводу каких-либо чрезвычайных событий слышали дети, как родители в разговорах между собой или с гостями затрагивали политические темы. При этом с выражением неодобрения упоминались разные имена: прогрессивного деятеля Евгения Рихтера, например, или социал-демократа Августа Бебеля. Сами взрослые Канарисы причисляли себя к национал-либералам, чья партия в то время доминировала в Рурском промышленном бассейне, опережая центристов, к которым принадлежало большинство промышленников-католиков. Смычка индустриальных магнатов с прусскими консерваторами произойдет лишь позднее.

Промышленное сообщество, в котором рос и воспитывался Вильгельм Канарис, не хотело иметь с социализмом ничего общего из-за пропаганды его сторонниками идей интернационализма и классовой борьбы. То были еще золотые времена ничем практически не ограниченной предпринимательской инициативы. Хотя владельцам предприятий волей-неволей приходилось мириться с существованием профсоюзов, они тем не менее считали себя настоящими хозяевами в стране, не лишенными, правда, патриархального чувства социальной ответственности. Часто наблюдавшееся быстрое – за несколько поколений – продвижение от наемного рабочего до заводчика или фабриканта препятствовало развитию в среде промышленников классового высокомерия. Классовая непримиримость пропагандировалась в низах и смогла пустить корни в западногерманском индустриальном районе лишь после того, как в местный состав кадровых рабочих влились «чуждые» элементы, переселившиеся из восточных областей.

Следы влияния этого окружения можно обнаружить в последующей биографии Канариса. Он навсегда сохранил неприязнь к марксизму, особенно к его крайним формам, но вместе с тем унаследовал глубокое чувство социальной ответственности, которое сопровождало его при переходе из гражданской в военную среду и выражалось в заботливом отношении к подчиненным любого ранга. Канарис не испытывал ни сословного высокомерия, ни классовой неприязни, а потому после революции 1918 г. легко общался с представителями любых партий, в том числе партии пролетариата. Поэтому его выступление против Гитлера было обусловлено более глубокими причинами, чем простое неприятие выскочки – «ефрейтора».

В семье Канариса военные традиции отсутствовали. Насколько можно было восстановить родословную – а нам удалось проследить ее вплоть до XVI столетия, – мы не отыскали среди предков адмирала ни одного боевого солдата. Типичные буржуа. Дедушка со стороны отца служил регентом на горном предприятии в окрестностях города Брилона в чине королевского горного советника. Заглянув еще дальше в прошлое, мы обнаружили множество чиновников, камеррата, одного директора льняной мануфактуры, несколько купцов, мастеровых и юристов. Родственники по матери жили в районе города Кобурга. Дедушка был главным лесничим Саксонского герцогства. Среди более далеких предков с этой стороны сельский элемент представлен сильнее, чем по отцовской линии. Углубившись еще немножко в прошлое, мы встретим в числе почтенных дам имена двух барышень: фон Поллгейм и фон Триеш или Дриеш, чьи фамилии указывают на их аристократическое происхождение. Однако это никак не меняет общего буржуазного характера генеалогического древа семейства Канарис. Даже при всей безудержной фантазии невозможно причислить адмирала Канариса к представителям помещичьей или военной касты, как иногда трактуется в некоторых произведениях, посвященных шефу военной разведки.

Чужеземное звучание фамилии Канарис послужило поводом к многочисленным спекуляциям относительно происхождения ее носителя. Даже Ганс Бернд Гизевиус, который должен бы знать истину, в своей книге «До горького финала» именует Канариса «маленьким левантинцем». Часто немецкого адмирала принимали за потомка или близкого родственника известного героя национально-освободительной борьбы и в последующем греческого премьер-министра Константиноса Канариса. Согласно вполне достоверным сообщениям, сам кайзер Вильгельм II на полях доклада тогдашнего командира подводной лодки Вильгельма Канариса о потоплении вражеского транспорта сделал пометку: «Это потомок греческого борца за освобождение?» Как это ни парадоксально, но члены семьи будущего адмирала какое-то время были уверены, что являются родственниками отважного грека. На рубеже веков в буржуазных семьях еще не было принято интенсивно изучать историю собственного происхождения. Канарисы, конечно, сознавали чужеземное звучание своей фамилии и считали, что, должно быть, в очень давние времена их предки откуда-то переселились в Германию. Схожесть имен позволяла предположить некое родство с греческим героем. В начале нового столетия отец и мать Канариса воспользовались своей поездкой в Грецию, чтобы посетить «родственников» в Афинах, принявших их очень радушно. Родители даже приобрели копию статуи героического «предка», воздвигнутой в Афинах, и отослали ее в Дуйсбург, где она заняла почетное место в доме директора металлургического завода. Можно не сомневаться, что рассказы о великих делах знаменитого «родственника» не только окрыляли живое воображение молодого Вильгельма Канариса, но и укрепили его в решимости стать морским офицером и совершать подвиги. И после, когда Канарис все точно знал о своем происхождении и уже нисколько не сомневался, что в его жилах нет ни капли греческой крови, он со свойственным ему добродушным юмором подшучивал над своими греческими корнями. Цветная гравюра с изображением Константиноса Канариса висела в его доме в Шлахтензее, и он охотно показывал ее своим гостям.

Позднее Вильгельм Канарис много внимания уделял изучению семейной родословной. Проведенное по его поручению исследование помогло точно установить, что его далекий предок, Томас Канарис, в последнем десятилетии XVII века переселился с братьями из Салы (местечко близ итальянского озера Комо) в Германию и проживал в Бернкастель-Кусе, где женился на дочери приехавшего из этой же местности итальянца Пурицелли. Вообще итальянские иммигранты, которых тогда было много на западе и юге Германии (достаточно вспомнить имена Караччиоло, Брентано и т. п.), еще долгое время держались вместе. Прапрадед адмирала камеррат Франц Канарис в 1789 г., примерно через сто лет после переезда упомянутого родоначальника Томаса Канариса, вступил в брак с Джоанеттой, дочерью доктора юридических наук Фридолина Мартиненго, служившего в верховном суде. Различные ветви генеалогического древа семейства Канарис в Германии подробно описаны Петером Гебхардтом в книге, изданной в частном порядке и снабженной таблицами и схемами. В ней также отражена отцовская линия в Италии до 1506 г., когда в документах упоминается некий Гаспар Канарис. Не исключено, что эта линия может быть продолжена до XIV века, поскольку соответствующие записи имеются и в миланских архивах. Книга подготовлена по инициативе Вильгельма Канариса. В первый день 1942 г. адмирал получил от полковника (впоследствии генерала) Чезаре Аме, тогдашнего шефа военной информационной службы итальянского главного командования, роскошно изданный труд о родословной семейства Канарис-Канаризи с факсимильными отпечатками документов, содержащих сведения о представителях различных ветвей уважаемого в Северной Италии рода и с фотографиями принадлежавших им с давних пор домов и других владений.

В упоминавшейся выше книге Гебхардта, между прочим, говорится, что полностью отрицать всякую связь между немецкими и греческими Канарисами не стоит, хотя речь не идет о наличии родственных уз между Вильгельмом Канарисом и греческим борцом за свободу. Просто греческие Канарисы тоже являются выходцами из Северной Италии, избравшими новым местом жительства остров Псара в Эгейском море. Как видно, все члены рода Канарисов испокон веков испытывали непреодолимую тягу к перемене мест. Любопытно, что и среди предков Наполеона I была одна женщина по фамилии Канарис. Как выяснил Гебхардт, дедушка императора, Джузеппе Буонапарте, состоял в браке с Марией Саверией Паравичини, чья мать Николета была урожденная Канарис. Поскольку Паравичини происходят из Северной Италии и некоторые представители семейства жили у озера Комо, не исключено, что Николета Канарис и Вильгельм Канарис – отпрыски одной династии.

Устранив всякие сомнения относительно итальянских корней семьи Канариса, можно заметить, что за двести лет пребывания на немецкой земле – а именно столько прошло до рождения Вильгельма Канариса – она полностью ассимилировалась. Если взглянуть на схему родословной, то легко заметить, что среди предков адмирала значительно больше немцев, чем итальянцев. И тем не менее некоторыми удивительными качествами своего многогранного характера он обязан именно этим итальянским предкам: странным сочетанием безудержной фантазии с невероятным пониманием реальностей, сдержанным, иногда даже мрачным юмором, порой похожей на тоску по родине любовью к странам Средиземноморья – Испании, Италии, Греции – и интуитивным пониманием образа мыслей латинских народов. Еще одно качество адмирала напоминало о когда-то покинутых солнечных широтах – неизменная потребность в тепле и почти болезненное отвращение к холоду, побуждавшее его даже в жаркие дни выходить на улицу в пальто.

В реальной гимназии Вильгельм Канарис зарекомендовал себя прилежным и любознательным учеником. Довольно рано проявилась его способность к усвоению иностранных языков, и по своим знаниям английского и французского он значительно опережал большинство остальных школьников. Любил читать, предпочитая историческую тематику и книги, расширявшие его познания о чужих странах. Благодаря своей феноменальной памяти Вильгельм легко запоминал и классифицировал прочитанное, чтобы, когда необходимо, вновь воскресить нужные сведения. И в более поздние годы любившие дядю Вильгельма племянники по-прежнему боялись его «всезнайства», которое могло привести в смущение всякого менее одаренного человека.

Как мы уже убедились, у родни Канариса не было никаких офицерских традиций. Кроме того, в общественных кругах, тесно связанных с бурно развивающейся экономикой, карьера профессионального военного не пользовалась популярностью. Руководители промышленного производства с известным предубеждением относились к помещичьим отпрыскам в армии, а офицеры из аристократов величали промышленников «торгашами» и «слесарями». Владельцы индустриальных предприятий не сомневались в необходимости иметь сильное войско для обеспечения безопасности рейха; их сыновья по возможности проходили службу в «хороших» полках и становились офицерами резерва. Отец Вильгельма сам дослужился в немецких саперах до старшего лейтенанта резерва и высоко ценил дисциплину и порядок. Однако серьезных глав семей, приученных самостоятельно зарабатывать на жизнь и точно все рассчитывать наперед, ничуть не соблазняла «малодоходная» офицерская карьера как пожизненная профессия для собственных сыновей. Благосклоннее, чем офицерский корпус сухопутных войск, общество воспринимало командный состав военно-морского флота, где не столь явственно давали себя знать «феодальные» пережитки и сословные предрассудки. И все-таки отец колебался, не зная, стоит ли одобрить стремление младшего сына служить в морском флоте. Не успев принять окончательного решения относительно выбора профессии для Вильгельма, отец, еще не старый (ему исполнилось только 52 года), внезапно умер от сердечного приступа осенью 1904 г., находясь на лечении в Бад-Наухейме. Следующей весной Вильгельм окончил реальную гимназию в Дуйсбурге, успешно сдав экзамен на аттестат зрелости. Мать не препятствовала его желанию стать морским офицером, и 1 апреля 1905 г. Вильгельм Канарис поступил в Киле в Королевский морской корпус.

Глава 2

Молодой офицер

Обучение в морском корпусе требовало от будущих морских офицеров значительных физических и умственных усилий. За короткий общевойсковой подготовкой на суше следовало девятимесячное заграничное плавание на учебном судне сначала по северным морям, а затем по Средиземному морю или в водах Атлантического океана, омывающих Вест-Индию. В 1905 г. в качестве учебных судов использовались парусные фрегаты, дополнительно оснащенные вспомогательными двигателями. Помещения для кадет были довольно примитивными, морская служба – суровой и утомительной. Физические нагрузки перемежались с теоретическими занятиями. Изучали навигацию, разные виды вооружений, а также приобретали другие, необходимые для будущих флотских офицеров знания. Невысокого роста, худощавый, Канарис оказался достаточно сильным и выносливым, чтобы справляться со всеми обязанностями. От природы высокоодаренный и сообразительный, он легко усваивал теорию, без труда выдерживая любые экзамены. Испытывая отвращение к так называемой шагистике, Вильгельм тем не менее умел подавлять это чувство и вел себя так, чтобы не вызывать нареканий со стороны своего начальства. Один из бывших товарищей Вильгельма, знавший его еще в первые годы службы в морском корпусе, рассказывал, что уже тогда у Канариса проявлялись личные качества, которые впоследствии стали отличительными чертами его характера. Он, по словам собеседника, быстро все усваивал, не торопился с выводами и редко выходил из себя. И верно, на протяжении всей жизни Канариса отличали естественная сдержанность и умеренность во всем. Не следует, однако, думать, что он был скрытным человеком и честолюбцем. Напротив, Вильгельм зарекомендовал себя хорошим товарищем, охотно участвовал в юношеских проказах, которые свойственны молодежи 16–20 лет, испытывающей естественную потребность дать выход накопившейся энергии. Ему доставляли удовольствие веселые морские «байки», независимо от того, слушал ли он или рассказывал сам. Другими словами, при первом же выходе из тесного семейного круга в большой внешний мир успешно прошел проверку на пригодность присущий Вильгельму юмор. Этот неброский, лукавый юмор и постоянная готовность прийти на помощь всякому попавшему в беду, вероятно, в какой-то мере предопределили, что Канарис в своей «команде» скоро стал одним из тех, кому принадлежала не совсем четко очерченная, но ведущая роль, как это обыкновенно бывает в любой учебной группе кадет, среди молодых офицеров или студентов и вообще в каждом коллективе молодых людей.

После окончания морского кадетского корпуса и присвоения звания морского фенриха теоретическое и практическое обучение Вильгельм продолжил в стенах морского училища, расположенного также в Киле. Снова тренировки с различными видами вооружений, затем, с осени 1907 г., служба на крейсере «Бремен», который курсировал в водах Западной Атлантики вдоль берегов Центральной и Южной Америки. Через год Канарису присвоили звание лейтенанта и назначили адъютантом командира корабля. В то время, как и ныне, революции и военные перевороты были в странах Латинской Америки обычным явлением, повседневной пищей политического бытия. Корабли крупных морских держав должны были заботиться о том, чтобы в частых вооруженных конфликтах не пострадали их экономические интересы, и о защите жизни и имущества своих граждан. С позиций адъютанта командира Канарис имел широкие возможности изучать политическую подоплеку всех этих событий, и, воспользовавшись предоставившимся шансом, он основательно познакомился с историей, культурой и особенностями общественной жизни испано-американского мира. Здесь Канарис сделал первые шаги в познании испанского языка, которым потом владел в совершенстве. Тогда же он приобрел первые навыки искусства обращения с людьми и ведения дипломатических и квазидипломатических переговоров. Благодаря свойственному ему такту и тонкому чутью Канарис добился хотя и небольших, но все же заметных успехов на политическом поприще, и неудивительно, что однажды молодой лейтенант не без известной гордости прикрепил себе на грудь орден Боливара, которым его наградило одно южноамериканское правительство.

Позднее некоторые сослуживцы Канариса утверждали, что из него якобы так и не получился настоящий морской офицер, что он был не столько моряком, сколько политическим интриганом. Как заявил Дёниц, давая показания перед международным военным трибуналом в Нюрнберге, Канарис вовсе не походил на остальных флотских офицеров, и он, Дёниц, ему не доверял. Высказывания офицеров, близко знавших Канариса перед Первой мировой войной и во время ее, звучат совсем иначе. По их словам, Канарис не принадлежал к числу бесшабашных сорвиголов, его трезвый рассудок сдерживал эмоции; прежде чем что-то предпринимать, он всегда оценивал степень риска, но если признавал какие-то меры необходимыми, то действовал решительно.

С крейсера «Бремен» Канариса перевели вахтенным начальником на торпедный катер в Северном море. Служба на этом маленьком судне была трудной и даже в мирное время – опасной. Ее справедливо считали высшей школой морского искусства. Как оказалось, Канарис абсолютно невосприимчив к морской болезни, которая на торпедном катере в плохую погоду не щадила даже бывалых моряков.

Осенью 1912 г. он вновь совершил загранплавание, уже на крейсере «Дрезден». Корабль находился в Восточном Средиземноморье с задачей – в начавшейся войне Балканских государств против Турции – защищать немецкие интересы. При этом Канарис получил хорошую возможность досконально изучить проблемы Балкан и морских проливов. Его увлекала пестрая уличная жизнь Стамбула, но ничуть не меньше – причудливая политическая конфигурация, сложившаяся вокруг бухты Золотой Рог. Он также неоднократно обсуждал с местными немцами вопрос строительства железной дороги на Багдад.

На следующий год, после короткого пребывания в родном порту, «Дрезден» отплыл курсом на Веракрус, чтобы сменить «Бремен» и занять его место на вахте вдоль атлантического побережья Центральной и Южной Америки. Так Канарис вернулся в знакомые места и к известным проблемам. Командиру «Дрездена», капитану 1-го ранга Кёлеру, опыт Канариса – к тому времени уже старшего лейтенанта – пришелся, разумеется, как нельзя кстати. А решать приходилось очень непростые задачи. В Мексике бушевала очередная революция. Шли ожесточенные бои между войсками президента Уэрты и отрядами мятежников за город Тампико. Большинство иностранных боевых кораблей покинули реку Тампико, только «Дрезден» упорно стоял на якоре в 30 морских милях от устья вверх по реке, несмотря на угрозу мятежников залить реку нефтью из огромных портовых резервуаров и затем ее поджечь. В результате «Дрезден» смог принять на борт многие сотни беженцев из числа граждан США и позднее передать их командующему американской эскадрой, стоявшей на внешнем рейде. В июле 1914 г. президент Уэрта подал в отставку, и «Дрездену» поручили доставить его в Кингстон (Ямайка). При выполнении этого трудного задания, требовавшего знаний местных условий и известного такта, Канарис активно помогал командиру корабля.

Покинув Кингстон, крейсер «Дрезден» направился в воды острова Гаити, где встретился с крейсером «Карлсруэ», который пришел сменить «Дрезден» и взять к себе его командира. Предполагалось, что затем «Дрезден» вернется в Киль.

Но тут разразилась Первая мировая война, и все планы изменились. Крейсер получил приказ перекрыть пути движения союзнического торгового флота вблизи южноамериканского континента. Действия «Дрездена» не были особенно успешными. Турбинные двигатели крейсера потребляли такое огромное количество угля (у корабля не было машин, работающих на жидком топливе), что процесс загрузки бункеров в открытом океане с вспомогательных судов перечеркивал всякие тактические и стратегические планы. В начале октября 1914 г. возле острова Пасхи в Тихом океане «Дрездену» удалось присоединиться к эскадре адмирала графа Шпее и принять участие в победоносном бою близ Коронеля. Затем «Дрезден» вместе с крейсером «Лейпциг» коротко посетил Вальпараисо, чтобы набрать пресной воды и запастись свежей провизией: команда уже много недель питалась солониной и консервированными продуктами.

С того времени сохранилось два письма Канариса, адресованные матери и написанные 2 ноября, сразу же по окончании сражения у Коронеля, и 12 ноября, перед прибытием в Вальпараисо. Оба письма – типичные образцы его деловой спокойной манеры сообщать о своих военных переживаниях и взглядах на некоторые вещи, и потому считаю целесообразным привести здесь несколько коротких выдержек. Закончив ясное, деловое изложение хода сражения, Канарис 2 ноября добавляет: «Меня очень порадовало, как держалась наша команда. Ни у кого я не заметил ни малейшего страха или волнения. Было много спокойнее, чем во время инспекций и маневров в мирное время». Значение морского боя он оценивал со сдержанным оптимизмом: «Разумеется, очень кстати успех, который даст нам короткую передышку и, возможно, повлияет на общую ситуацию. Хотелось бы надеяться, что дело и дальше так пойдет». Через десять дней Канарис высказывает свое мнение по поводу сообщения, доставленного крейсером «Шарнхорст» из Вальпараисо, согласно которому французский фронт оказался прорванным, а английские министры были смещены со своих постов. В этой связи он сухо замечает: «Надеюсь, что эти известия не совсем чья-то выдумка» – и продолжает: «По-видимому, пока нет никаких шансов на мир. Пожалуй, пройдет еще немало времени, прежде чем Англия прекратит сопротивление». Дальнейшая фраза позволяет заключить, что и новый командир корабля, капитан 2-го ранга Людеке, принявший командование у острова Гаити, ценил опыт и знания Канариса в южноамериканских делах. В письме, в частности, говорится: «Командир ведет себя по отношению ко мне весьма тактично и всегда очень любезен. Он предоставляет мне много свободы и постоянно советуется со мной».

После победы у Коронеля передышка для эскадры графа Шпее оказалась действительно очень короткой. Командование британским флотом нажало на все мыслимые рычаги, чтобы загладить неприятную для престижа Англии неудачу. И вот 8 декабря немецкая эскадра столкнулась у Фолклендских островов с превосходящими силами англичан. В развернувшемся сражении были потоплены все германские боевые корабли, спасся благодаря своей высокой скорости только «Дрезден». Зиму 1914/15 г. крейсер, страдавший от недостатка угля и провианта, прятался среди островов архипелага Огненная Земля. Лишь после доставленных с огромным трудом угля и продовольствия командир «Дрездена» смог думать об активных боевых действиях. И опять крейсеру не повезло. 9 марта 1915 г. корабль бросил якорь в чилийских территориальных водах у острова Мас-а-Тьерра, поскольку кончились запасы угля. Внезапно вблизи появился английский крейсер «Глазго», далеко превосходивший «Дрезден» в артиллерийском вооружении, и открыл огонь. Командир немецкого крейсера направил к англичанам в качестве парламентера старшего лейтенанта Канариса. Сложилась довольно драматическая ситуация, своего рода эпилог к сражению у Коронеля и у Фолклендских островов. В первом случае удалось спастись только «Глазго», во втором – «Дрездену». Драматически складывались и переговоры с командиром британского корабля. Канарис обратил его внимание на тот факт, что «Дрезден» находится в территориальных водах Чили, сохраняющей нейтралитет, а потому артиллерийский огонь по немецкому крейсеру есть нарушение международного права. Английский капитан ответил коротко и ясно: «У меня приказ: уничтожить «Дрезден» в любом месте. Все остальное урегулируют дипломаты Великобритании и Чили». Канарис вернулся на свой корабль ни с чем, и бой возобновился. Под ураганным огнем «Глазго» команда «Дрездена», открыв кингстоны, потопила крейсер, и была (в том числе и Канарис) интернирована чилийскими властями. Лучше всех о морской сноровке и дипломатическом мастерстве Канариса, проявленных им в начальной фазе Первой мировой войны на крейсере «Дрезден», отозвался его сослуживец того периода, который сказал: «Я нисколько не сомневаюсь, что мы на нашем «Дрездене» никогда не продержались бы и до марта 1915 г., если бы не Канарис, который все великолепно продумывал и проявлял чудеса изобретательности».

Раненых с «Дрездена» отправили в Вальпараисо, остальных офицеров и матросов – в лагерь интернированных на острове Куирикуина. Не в силах выносить вынужденного лагерного безделья, Канарис решил бежать и вернуться в Германию. О том же мечтали и некоторые из его товарищей по несчастью. Но никто из них не обладал такими благоприятными предпосылками для достижения успеха, как Канарис, который в совершенстве владел испанским языком и мог легко затеряться среди местного населения Южной Америки. Канарис получил согласие своего командира, который поручил ему, в случае удачи, доложить вышестоящему начальству в Германии о последних месяцах плавания «Дрездена» и обстоятельствах его гибели.

Побег был равен высшему спортивному достижению. Сначала в гребной лодке Канарис добрался до материка, затем продолжил путь по суше, большей частью верхом на лошади, перевалил через Анды и Рождество праздновал уже в Аргентине в доме немецкого поселенца Бюлова. В Буэнос-Айрес он уже прибыл как молодой чилийский вдовец по имени Рид Розас, который направляется в Голландию, чтобы принять наследство от родственников матери-англичанки. Чилийский паспорт Канариса был в порядке и не вызывал подозрений. С билетом в кармане он занял место на пароходе «Фризия» голландской компании «Ллойд». Во время плавания некоторые пассажиры косились друг на друга с недоверием. Какой-нибудь швейцарец или голландец вдруг начинали казаться не настоящими. Но никому и в голову не приходило, что чилиец Рид Розас, который вскоре после отплытия из Буэнос-Айреса подружился со многими британскими подданными и старался использовать благоприятную возможность, чтобы освежить знания родного языка своей матери, вовсе не тот, за кого себя выдает. Как и ожидалось, недалеко от берегов Европы пароход задержали английские сторожевые суда и отконвоировали его в Плимут, где чиновники английской службы безопасности подвергли пассажиров «Фризии» тщательной проверке. И этот неприятный экзамен Канарис выдержал без осложнений, хотя некоторым его попутчикам пришлось сменить свои пароходные кабины на тюремные камеры, где их ожидали обстоятельные допросы. Насколько Канарис был вне подозрений, можно судить по такому эпизоду: один английский чиновник попросил его помочь выяснить, действительно ли человек, выдававший себя за чилийца из Вальпараисо, говорит на местном диалекте. Многие пассажиры-англичане настойчиво приглашали Рида Розаса после завершения дела с наследством посетить их в Англии. Он горячо благодарил за приглашения, но, по понятным причинам, воспользоваться ими не мог. Он был просто счастлив, когда пароход, наконец, покинул Плимут и взял курс на Роттердам.

Несколько дней спустя Канарис, не без труда преодолев с чилийским паспортом голландско-германскую границу, уже сидел в гостиной тетушки Доротеи Попп в Гамбурге. Он провел всю ночь в дороге и выглядел крайне утомленным и невыспавшимся. Теперь, когда трудности и опасности рискованного побега были позади, дало себя знать многомесячное нервное напряжение. Он дрожал с ног до головы, не хотел ни есть, ни спать. Не дав себе по-настоящему отдохнуть, Канарис отправился дальше, чтобы явиться к своему начальству и выполнить поручение командира.

Глава 3

«Мадридский этап»

Летом 1916 г. Канарис под именем Рида Розаса объявился в Испании. Нам неизвестно, каким путем он добрался туда, преодолев английскую блокаду. Чилийский паспорт, сослуживший ему добрую службу во время путешествия из Вальпараисо на родину, был и теперь неплохим прикрытием. Стоит ли удивляться, что руководство военно-морского флота избрало молодого офицера, сумевшего преодолеть английский контроль и ловко сыграть роль гражданина южноамериканской нейтральной страны, для выполнения в Испании задания, требовавшего наличия именно тех талантов, которые Канарис столь убедительно продемонстрировал? Начальником «Мадридского этапа» – так Канарис и его сослуживцы называли место своей работы – был немецкий морской атташе капитан 3-го ранга фон Крон, который из-за ранения, полученного при подавлении «боксерского восстания» в Китае, ушел в отставку, но с началом войны был вновь призван на службу в ВМС. Через свою молодую жену, которая родилась и выросла в Португалии, чей отец играл видную роль в экономике Пиренейского полуострова и являлся почетным консулом одной южноамериканской республики, Крон располагал обширными связями в испанском обществе и международных кругах Мадрида.

А Мадрид в тот период был центром политического и военного шпионажа всех воюющих держав. Для немецкой военной разведки Испания (помимо Швейцарии) представляла собой чрезвычайно удобный пункт наблюдения за всем происходящим во Франции. Немецкий военный атташе Калле руководил агентурой, работавшей против Франции, а главной задачей морского атташе было наблюдение за союзническими военно-морскими силами и в первую очередь за британским флотом и его главной базой – Гибралтаром, за передвижением судов союзников и нейтральных государств для планирования подводной войны и организации снабжения немецких подводных лодок и вспомогательных крейсеров из испанских портов. Иногда задания обоих атташе как бы пересекались, и можно с полным правом утверждать, что естественное и желательное сотрудничество двух «факультетов» порой становилось более интенсивным, чем было полезно для дела. Поэтому их задачи во многом не совпадали, и морской «факультет» не имел ничего общего с разоблаченной во Франции и казненной в Париже немецкой шпионкой-танцовщицей Мата Хари, имя которой и постигшая ее судьба стали известны всему миру. Истории о ее связи с Канарисом являются чистой выдумкой.

Канарис занимался главным образом поиском в испанских портах и вербовкой людей, способных выполнять особые поручения немецких ВМС – наблюдать за передвижением судов и собирать нужную информацию в беседах с моряками союзнического торгового флота. Кроме того, в его обязанности входило устанавливать контакты с торговцами и владельцами каботажных судов, готовыми снабжать немецкие подводные лодки и надводные корабли топливом, провиантом и другим корабельным имуществом. Ни атташе, ни его официальные сотрудники не могли заниматься этим сами, а вот чилиец английского происхождения вполне подходил для выполнения подобных поручений. Помимо чилийского паспорта, у него был целый ряд других нужных качеств: хорошее знание испанского языка, понимание образа мыслей южанина, невероятно терпеливое отношение к неизбежным в Испании проволочкам и бесконечным откладываниям решения на завтра и послезавтра.

Все свои письменные работы, особенно доклады в Берлин в вышестоящие служебные инстанции, Канарис готовил в доме фон Крона, где его охотно принимали и во внеслужебное время. Свое место жительства ему приходилось часто менять. Всякий раз адрес Канариса был известен только узкому кругу сотрудников Крона. Официально не связанный с германским посольством, Канарис тем не менее на разных светских мероприятиях часто встречался с послом принцем Ратибором и членами его семьи, с важными сотрудниками посольства, в том числе с советником графом Бассевитцем, секретарем фон Шторером (он позднее, во время Второй мировой войны, был послом в Мадриде), с перебравшимся из Танжера в Мадрид вице-консулом Цехлином (впоследствии пресс-шеф в министерстве иностранных дел). Посольство на Калле Кастельяна было чем-то вроде клуба избранных. В те дни самого посла, его жену и многочисленных дочерей очень тепло принимали в кругах испанской знати и в светском обществе Мадрида. Что касается отношения испанцев к воюющим сторонам, то в этом вопросе у них не было единого мнения. Если король Альфонс XIII, стремившийся удержать страну на нейтральных позициях, симпатизировал, по слухам, Германии, то значительная часть испанцев была на стороне союзников. К этому же лагерю примыкали и такие влиятельные члены правительства, как, например, министр иностранных дел граф Романонес.

Несмотря на свою молодость, Канарис на многих представителей различных слоев населения, с которыми он сталкивался по работе или на светских приемах, производил впечатление личности сильной, зрелой и самостоятельной. Иной собеседник с изумлением вдруг отмечал на моложавом лице Канариса два больших голубых глаза, взгляд которых, казалось, проникал в самую глубь души. Впрочем, будучи по натуре очень серьезным, значительно серьезнее своих сверстников, он вовсе не чуждался веселых сборищ и развлечений, когда позволяли обстоятельства.

Со своей работой Канарис справлялся очень успешно. За короткое время ему удалось заручиться полным доверием своего начальника фон Крона. Близко общаясь со многими испанцами всех сословий, он проникся глубокой симпатией к испанскому народу, которую сохранил на всю жизнь и которая в более поздние годы приобрела не просто личное, а уже историческое значение. За год с небольшим пребывания в Испании Канарис заложил основы дружбы и доверительных отношений с некоторыми людьми, которые двадцать лет спустя заняли руководящие посты в правительстве и в вооруженных силах своей страны. Несмотря на большие успехи и важные знакомства, Канарис не чувствовал себя в Испании счастливым. В здешнем климате с его чрезвычайно жарким летом и неприветливой – по крайней мере, на кастильском плато и на западном побережье – зимой он очень страдал от приступов малярии, которую подхватил в Южной Америке. Но вероятно, еще сильнее молодого офицера мучило сознание, что его место не в спокойном «Мадридском этапе», а на фронте. И хотя фон Крон не хотел расставаться с Канарисом, он не стал противиться его естественному желанию и поддержал просьбу о переводе на активную военную службу. Берлин не возражал, и Канарис выехал в Германию.

И опять ему пришлось воспользоваться чилийским паспортом на имя Рида Розеса. Чтобы как-то объяснить свою поездку, Канарис стал выдавать себя за больного туберкулезом, рассчитывающего в Швейцарии вылечиться от недуга. Изнуренный приступами малярии, он выглядел очень правдоподобно. Один из испанских католических священников, с которым Канарис сдружился, вызвался его сопровождать в долгом и опасном путешествии по югу Франции и Северной Италии. Поначалу все шло как будто гладко. Границы испано-французскую и франко-итальянскую миновали благополучно. Но непосредственно перед швейцарской границей, на железнодорожной станции Домодоссола, обоих путников арестовали. Вне всякого сомнения, энергичная деятельность Канариса в Испании не ускользнула от внимания контрразведывательных органов союзников, и его маскировка под чилийского гражданина, по-видимому, не выдержала проверки. А не арестовали его еще раньше, уже при вступлении на французскую территорию, только потому, что уехал он внезапно и скрытно. Ориентировку о розыске и задержании фальшивого Рида Розаса итальянская служба безопасности получила как раз вовремя.

И вот Канарис сидит в итальянской тюрьме, сопровождавший его священник тоже угодил за решетку. Допросы велись непрерывно. Вновь и вновь пытались итальянские следователи сбить арестованных с толку. Канарис твердо придерживался своей легенды, священник тоже его не выдавал. Чтобы доказать свое болезненное состояние, Канарис в камере прикусывал себе губы и плевал кровью в плевательницу.

К счастью, контрразведке противника не было известно истинное лицо арестованного, хотя никто не сомневался, что он немецкий шпион. Пребывание в тюрьме затягивалось. Канарис упрекал себя за то, что действовал недостаточно осторожно и, кроме того, навлек беду на голову испанского священника. Собственная судьба казалась ему уже окончательно решенной. Не сама смерть страшила его, как моряк и офицер, он не раз смотрел ей прямо в лицо, все его существо восставало против казни через повешение, уготованной обычно вражеским шпионам. И в самом деле, в один прекрасный день тюремный надзиратель, приносивший заключенному еду, вошел в камеру, злорадно ухмыляясь. Смерив заключенного взглядом с головы до ног, он обвел пальцем вокруг шеи, будто накладывая невидимую петлю, затем, указав на Канариса, с ненавистью проговорил по-итальянски: «Послезавтра» – и добавил хриплым голосом, словно страдая от удушья: «Капут!»

На этот раз Канариса миновала участь быть повешенным. Сообщение об аресте Рида Розаса повергло в ужас его мадридских друзей и заставило их поспешить ему на помощь. Были задействованы влиятельные связи, по дипломатическим и неофициальным каналам итальянскому правительству дали понять, что, несмотря на факты, доказывающие обратное, Рид Розас в самом деле является тем, за кого себя выдает, и его паспорт – подлинный. Убедили ли итальянскую контрразведку подобные аргументы или нет – сказать трудно. Во всяком случае, в Риме сочли более благоразумным отреагировать на ходатайства в защиту арестованных в Домодоссоле положительно. Вместе с тем в разрешении на продолжение прерванной поездки в Швейцарию им отказали. Канариса и сопровождающего его священника посадили на испанское грузовое судно, следовавшее из Генуи в Картахену с заходом во французский порт Марсель. Возможно, итальянцы надеялись таким путем отделаться от неприятной проблемы без особого вреда для дела. В Марселе французские коллеги, которых уже информировали, примут нужные меры, и в Париже, вероятно, не так легко, как в Риме, пойдут навстречу пожеланиям ревностных адвокатов подозрительного «чилийца».

Так думал, по крайней мере, Канарис: с приходом в Марсель его земное существование закончится. Французы смогут привезти из Мадрида своих агентов, и хотя те не знают, что он старший лейтенант Канарис, морской офицер, все же в состоянии привести достаточно конкретных фактов его враждебной деятельности в Испании, чтобы обеспечить ему в военно-полевом суде смертный приговор. В этой трудной ситуации Канарис решился на шаг, свидетельствующий о том, насколько хорошо он уже изучил особенности испанского мышления. Канарис отправился к капитану с намерением апеллировать к его благородству. Он признался, что вовсе не чилиец Рид Розас, а немецкий офицер, и что свою дальнейшую судьбу он вверяет ему, капитану. Мол, если тот сделает остановку в марсельском порту, то одновременно вынесет смертный приговор своему пассажиру. Испанский капитан показал себя истинным кабальеро, как его и оценил Канарис, и взял курс прямо на Картахену. И напрасно французская контрразведка, информированная итальянцами, надеялась на богатый улов в Марселе, ее надежды не оправдались. В доме фон Крона подумали, что перед ними призрак, когда Канарис, бледный и сильно похудевший, внезапно появился на пороге. Ведь его уже считали погибшим. И вот он сидел собственной персоной и в промежутках между приступами малярийной лихорадки рассказывал о злоключениях последних недель. Несмотря на всю серьезность случившегося, там и сям в повествовании проскальзывали юмористические нотки, и слушатели не могли удержаться от улыбки, когда он, как заправский актер, повторял мимику и жесты итальянского тюремного надзирателя. В тот момент ему было невдомек, что через тридцать пять лет он именно таким способом расстанется с жизнью. Кое-кому подобные переживания в итальянской тюрьме отбили бы всякое желание еще раз попытаться вернуться в Германию. Но Канарис, едва оправившись от тягот и лишений тюремного существования, возобновил поиск способа выехать в Германию и попасть, наконец, на фронт. Как заявил Канарис своим сослуживцам, служба в «Мадридском этапе» ему порядком надоела. Вместе с тем работа в разведке его увлекала: манила связанная с риском игра, при которой больше значила интуиция, а не здравый смысл. Ему доставляло удовольствие наблюдать, как эти авантюристы, джентльмены удачи, с которыми ему приходилось иметь дело, действуя в тени и подполье, работали то на одну, то на другую сторону, а бывало, что и шпионили на обе стороны одновременно, как они часто надували и обманывали своих хозяев. Ему, с его острым умом, нравилось верховенствовать над такими ловкими парнями и с помощью своего интеллектуального превосходства заставлять их служить себе и своей стране. И все-таки в то время Канарис не воспринимал это волнующее занятие как жизненную цель. Главным для себя он считал службу на боевых кораблях, сражающихся в открытом море с превосходящими силами противника или участие в подводной войне – все более ожесточенной и опасной – на заморских транспортных путях обширной Британской империи. Работа Канариса в Испании в известной мере являлась вкладом в эту подводную войну. Но теперь он горел желанием непосредственно участвовать в ней в качестве командира подводной лодки.

В доме фон Крона между тем усердно искали возможность пробраться в Германию. В конце концов решили, что Канариса заберет из испанского порта какая-нибудь немецкая подводная лодка, оперирующая в Средиземном море. Выбор пал на U-35 под командованием известного своими подвигами капитан-лейтенанта Арнольда де Лапери. Накануне эта лодка вполне официально посетила порт Картахены, чтобы вручить королю Альфонсу письмо от немецкого кайзера, и ее командир имел хорошую возможность изучить подходы и ситуацию в гавани. Рассуждая таким образом, пришли к выводу, что именно U-35, которая, опираясь на австрийскую военно-морскую базу в Поле, вела в Средиземном море войну против союзнического флота, в состоянии без особого риска справиться с этой задачей. Фон Крон по телеграфу передал это предложение военно-морскому руководству в Берлин; оно дало принципиальное согласие. В ходе длительного обмена телеграммами договорились о деталях. А подготовить нужно было немало. Операцию следовало провести в одну из безлунных ночей, чтобы ускользнуть от агентов Антанты, днем и ночью следивших за фон Кроном и Канарисом, и не привлечь внимания испанской береговой охраны. Дважды предприятие срывалось, так как агенты противника каждый раз что-то пронюхивали. Лишь третья попытка увенчалась успехом. Поздно вечером в условленный день Канарис на поезде прибыл в Картахену. Избавившись от наружного наблюдения, он сел в небольшую лодку, которая должна была доставить его из порта на рейд. Лодочник, хорошо знавший прибрежные воды, направил свое суденышко к указанному месту. Точно в назначенное время из воды показалась башня подводной лодки, крышка входного люка распахнулась, Канарис произнес пароль и пересел в подлодку. Крышка захлопнулась, и через несколько минут немецкая субмарина погрузилась в воду, взяв курс на Полу. Для Канариса «Мадридский этап» отошел в прошлое.

Глава 4

Конец войны и революция

С возвращением в Германию наконец исполнилось желание Канариса – служить в подводном военном флоте. Однако прошло еще немало времени, прежде чем его послали на боевое задание. Сначала будущему командиру подводной лодки предстояло досконально изучить новый для него вид вооружения. После нескольких месяцев интенсивных тренировок Канарису вновь пришлось сдерживать свое нетерпение поскорее оказаться в зоне боевых действий. Дело в том, что теперь ему нужно было обучить свою будущую команду в школе подводников в Экер-фьорде. Наконец весной 1918 г. он получил в свое распоряжение подводную лодку, которую благополучно провел через Атлантику и строго охраняемый англичанами Гибралтарский пролив в Средиземном море, где с австрийской военной базы в Которе начал войну с торговым флотом союзников. Между тем Первая мировая война приближалась к своему неблагоприятному для Германии завершению. Как раз в тот период, когда Канарис стал единоличным командиром, наметился спад в боевых операциях подводных лодок. Принятые англичанами защитные меры – в первую очередь усовершенствование системы сопровождения торговых судов – сильно затрудняли применение подводных средств нападения, несмотря на героизм немецких моряков. Хотя Канарис и провел несколько удачных операций на транспортных путях союзников, как-то повлиять на общую ситуацию они уже не могли. В начале октября положение подводных лодок, базирующихся в Которе, резко ухудшилось. Повсюду, в Италии и на Балканах, разваливались фронты Тройственного союза. Солдаты уже не ограничивались лишь вспышками недовольства, а закидывали ранцы за спину и расходились по домам. На южнославянских землях вокруг Котора бушевало пламя восстания против остатков габсбургской монархии. Все дороги были блокированы. Ожидать подвоза топлива и боеприпасов из Германии не приходилось. На совещании у командования подводной флотилией было решено, что каждая подводная лодка должна самостоятельно попытаться пробиться в родную гавань Киля. В середине октября суда вышли из Котора поодиночке в море, а когда после полного опасностей плавания одиннадцать лодок собрались в проливе Скагеррак у побережья Норвегии, то получили из Киля радиограмму о восстании на военно-морском флоте. 8 ноября флотилия сомкнутым строем под боевыми знаменами вошла в гавань Киля. На мачтах стоявших на рейде кораблей развевались красные флаги. На другой день кайзер Вильгельм II бежал в Голландию, и депутат Шейдеман объявил со ступеней здания Рейхстага о полной победе немецкого народа.

Не трудно себе представить, как эта неудачная формулировка социал-демократического политика была воспринята офицерским корпусом, члены которого после нескольких лет тяжелых сражений и многих жертв оказались перед лицом военного и политического краха родной страны. Канариса тоже возмутили эти «социалисты», которых он считал главными зачинщиками подавленного в 1917 г. бунта на флоте[2], хотя в первые дни пребывания в красном Киле его не очень занимали различия между Эбертом и Носке, Шейдеманом, Диттманом и Либкнехтом… Почти 32-летнего морского офицера поражение Германии удивило меньше, чем многих его товарищей по службе. Ясный ум и богатый опыт, полученный во время пребывания в Чили, Аргентине и в Испании в 1916–1917 гг., уже давно подсказывали ему, что рассчитывать на победу нет оснований. Его не ввели в заблуждение успехи весны и лета 1918 г. во Франции, ибо он лично убедился, что подводная война не будет решающим фактором и не сможет долго противостоять смертельной для Германии тотальной блокаде. Пожалуй, здесь уместно заметить, что Канарис, как и полагается морскому офицеру, видел главного врага в Англии, но это представление никогда не перерастало у него в ненависть к англичанам. Его скорее можно было причислить к англофилам. Во всяком случае, он был высокого мнения о британском флоте, морской и боевой выучке его офицерского корпуса. Выросший в условиях беззаботного, безопасного детства и юношества, чуждый поэтому всяких комплексов, Канарис одинаково непринужденно общался с людьми разных сословий, высокого и низкого происхождения. Похожим было и его восприятие англичан: он видел в них равных себе противников. Никогда, даже в мрачные дни 1918–1919 гг., он не обнаруживал ни малейшей завистливой неприязни по отношению к англичанам, которая часто встречалась среди немецких морских офицеров и которая обусловлена комплексом неполноценности перед более старой морской державой и ее обширным флотом.

Как и большинство товарищей по службе, Канарис был монархистом, хотя вряд ли из политических убеждений. Вопрос о целесообразности той или иной формы государственного устройства не возникал у сына промышленника и профессионального военного. Офицеры кайзеровского военно-морского флота ощущали тесную связь с Вильгельмом II, который живо интересовался состоянием флота и постоянно заботился о его развитии. У каждого офицера молодых еще ВМС это чувство к своему главнокомандующему не уходило корнями в складывавшуюся сотни лет традицию, как в сухопутных войсках, а имело сугубо личностный оттенок. Не влияли на это чувство преданности и присущие кайзеру слабости, которые морским офицерам виделись яснее, чем кому-либо еще. Тем тяжелее восприняли они известие о бегстве кайзера за границу; тем, кто размышлял над случившимся – а к ним, безусловно, принадлежал и Канарис, – такое поведение казалось равносильным дезертирству. Ведь, в конце концов, присяга, если глубже вникнуть, вовсе не одностороннее выражение готовности к действию и жертве, а освященный именем Господа нерушимый договор, требующий и предполагающий обоюдную верность. Размышления Канариса в конце 1918 г. о бегстве кайзера и сути военной присяги помогли ему, как и многим высшим чинам всех видов вооруженных сил, значительно позднее, в 1934 г., дать правильную оценку клятве на верность лично фюреру, навязанной вермахту в нарушение конституции при содействии Бломберга после смерти Гинденбурга. Во всяком случае, когда несчастное отечество позвало его на борьбу с преступным режимом, он не стал отнекиваться, ссылаясь на присягу, обесцененную в его глазах.

Но давайте вернемся к ситуации в Киле в ноябре 1918 г. Монархия рухнула, сдерживающие узы военной дисциплины были разорваны. Подстрекательные речи красных агитаторов не могли не начать воздействовать на команды даже тех малых крейсеров, торпедных катеров и подводных лодок, которые не участвовали в мятеже и, сохраняя полный порядок на своих кораблях при безоговорочном подчинении своим офицерам, недавно вернулись в Германию. В условиях царившего в Киле хаоса, вызванного поражением в войне и революцией, единственной подходящей фигурой, способной восстановить порядок, казался социал-демократический депутат Носке. Некоторые офицеры не могли и помыслить, чтобы сотрудничать с социалистом. Другие предпочли вообще снять офицерский мундир, то ли потому, что были материально обеспечены и имели возможность переключиться на гражданскую профессию, то ли потому, что, обиженные холодным приемом на родине, решили попытать счастья где-нибудь в дальних странах. Канарис вполне бы мог благодаря семейным связям избрать первый вариант, а его знания жизни за границей и иностранных языков помогли бы ему неплохо устроиться за рубежом. Но он чувствовал слишком глубокую привязанность к своему делу и свою ответственность за судьбу отечества, которое не мог бросить в беде. Канарис не ломал голову над социальными и политическими причинами революции, но наблюдал сопровождавшую ее разруху и предвидел дальнейшие тяжелые потрясения, если не принять быстрых мер к ее сдерживанию. А потому он, долго не раздумывая, записался в «Корпус порядка», формируемый Густавом Носке.

В первой половине января 1919 г. Канарис уже в Берлине, где вместе со многими морскими и войсковыми офицерами готовится сразиться со спартаковцами. А в Берлине в тот момент творится что-то невообразимое.

Только что Совет народных комиссаров объявил о смещении «независимого» начальника полиции Эйххорна; заменивший его на посту социал-демократ Эрнст оказался не в состоянии управлять столичным полицейским аппаратом, выбитым из колеи и деморализованным событиями последующих недель. Борьба за «Красный дом» на Александерплац между социал-демократами, «независимыми» и спартаковцами шел неделями с переменным успехом. Левые радикалы господствовали на берлинских улицах. Газетам, не связанным с «Союзом Спартака» или с партией «независимых», чинили всяческие препятствия. Их редакции и типографии занимали морские пехотинцы из так называемой народной морской дивизии (многие ее члены никогда не служили в ВМС и незаконно рядились в морскую форму), радикально настроенные рабочие и уголовные элементы, для которых революция была лишь прикрытием грабежей и мародерства. Радикалы предпринимали усилия для срыва назначенных на 19 января выборов в Национальное собрание. Им хотелось, минуя парламентскую систему, сразу провозгласить государство Советов по русскому образцу.

В этой трудной ситуации возникает союз между умеренными социал-демократами и офицерами, приверженцами монархии. Реальная опасность захвата власти левыми силами и польская угроза восточным приграничным территориям вынудили обе стороны, отбросив всякие предубеждения, объединиться. Прибывшая с фронта Гвардейская кавалерийская дивизия (ГКД) сначала расположилась в монастыре, основанном королевой Луизой в Далеме, а затем с передислокацией в Берлин – в гостинице «Эдем». Именно эта дивизия стала главной ударной силой правительства Эберта – Носке. В это же время начинает создаваться так называемый Добровольческий корпус, в котором сотни офицеров служили в военной форме рядовых солдат. Газеты печатают снимки и публикуют сообщения, которые всего несколькими неделями ранее показались бы неправдоподобными. В начале января «Франкфуртер цайтунг» информировала читателей, что шеф-редактор социал-демократической газеты «Форвертс», тяжело раненный на фронте, прекрасно показал себя как руководитель правительственных войск в боях у Бранденбургских ворот. Кроме того, другие воинские части сухопутных войск ведут бои за берлинский королевский замок, а подразделения под командованием полковника Рейнхардта, бывшего командира 4-го гвардейского пехотного полка, взяли штурмом занятое спартаковцами здание газеты «Форвертс» на Линденштрассе, предварительно пробив снарядами брешь в фасадной стене. По сообщениям прессы, в этой операции якобы участвовал некий прусский принц. Возможно, эти сведения и не соответствовали истине, но они симптоматичны для рисуемой ситуации. 13 января газеты возвестили: «В Берлине победил порядок». А «Франкфуртер цайтунг», обычно заслуживающая доверия, объявила: «На этот раз вторая революция предотвращена». Воспользовавшись наступившей передышкой, Канарис явился в гостиницу «Эдем» в штаб ГКД, где получил задание – выяснить обстановку на юге Германии и помочь в организации там отрядов гражданской самообороны в соответствии с планами руководства ГКД и по образцу, уже испытанному на практике в Берлине и многих других населенных пунктах.

Помимо служебного задания влечет Канариса в Южную Германию и сугубо личное дело. В 1917 г., во время обучения в школе подводников, он познакомился в Киле с подругой сестры своего сослуживца, Эрикой Вааг, дочерью умершего в 1913 г. фабриканта Карла Фридриха Ваага из Пфорцхейма (земля Баден-Вюртем-берг). Высокообразованная молодая девушка, увлекающаяся искусством и музыкой, произвела на него сильное впечатление. Теперь, когда война закончилась, он хотел задать ей вопрос, который давно в душе лелеял, но не решался высказать, пока ежедневно подвергался смертельной опасности. И вот, когда в Берлине вновь вспыхнули бои, Канарис обручился в Пфорцхейме.

В феврале Канарис вернулся в Берлин в штаб ГКД, руководство которого направило его как своего представителя по делам гражданской самообороны и офицера связи в Веймар, где заседало Национальное собрание. Необходимость в этом возникла потому, что политические партии, нацеленные на свержение правительства и захват власти, всячески пытались дискредитировать саму идею гражданской самообороны. Ведь с ее осуществлением в сочетании с созданной так называемой Технической скорой помощью надеждам радикалов на успех пришел бы конец. Выполнив свою миссию, Канарис примкнул к штабу вновь формируемой морской бригады «Лёвенфельд» и в последующие месяцы активно работал над ее укреплением. Его бюро временно находилось в гостинице «Эдем» вблизи зоологического сада в западной части Берлина, где также, как известно, разместился штаб ГКД. Офицерский корпус дивизии – ядра правительственных войск – представлял собой странное смешение различных типов. Наряду с обычными профессиональными военными, беспомощно взиравшими на изменившуюся социальную и политическую ситуацию и желавшими лишь исполнить в меру знаний и способностей свой гражданский и солдатский долг, было немало наемников и авантюристов любых мастей, а также людей, внезапно возомнивших себя спасителями отечества и вынашивающих детальные планы всевозможных переворотов. Из всей этой пестрой публики, которая постоянно сновала в гостинице и с которой Канарису часто приходилось встречаться, стоит упомянуть только двоих, ставших впоследствии известными широкой общественности. Имеются в виду флотский капитан Эрхардт, командир бригады морской пехоты того же названия, один из главных действующих лиц капповского путча, основавший тайную организацию «Консул», и старший офицер штаба ГКД капитан Вальдемар Пабст, интеллигентный, подвижный, острый на язык, разносторонне одаренный человек, через несколько лет неожиданно занявший пост начальника штаба австрийских частей самообороны.

В те месяцы в зале гостиницы «Эдем» царила атмосфера, напоминавшая лагерь Валленштейна. Люди сновали туда и сюда, щелкали каблуки, звенели шпоры, встречались боевые друзья, громко обмениваясь воспоминаниями и делясь планами. Сюда стекались офицеры и порученцы со всех концов рейха: от частей Добровольческого корпуса, создаваемых повсеместно, от отрядов пограничной стражи и даже от боевых подразделений, сражающихся в Прибалтике. Попадались и гражданские лица. Здесь можно было увидеть посланца правительства рейха, которое между тем переехало в Веймар, и политиков самых различных направлений: монархистов и республиканцев, трезвых реалистов и взбалмошных утопистов. Все они что-то хотели от военных, обладающих действительной властью. Каких только просьб и требований не приходилось выслушивать руководству правительственными войсками! Кому-то нужна была защита от спартаковцев (например, бывший рейхсканцлер князь Бюлов с супругой нашли убежище в гостинице «Эдем»), у другого был готовый план свержения республиканского строя и восстановления монархии, один чудак из крайних левых вообразил, что сможет угрозами и обещаниями перетянуть солдат на свою сторону. В один прекрасный день ликвидировали группу радикальных элементов, обученных в России и получивших задание в нужный момент взорвать гостиницу «Эдем». Очень быстро начальство обнаружило, что у Канариса особый талант общаться с людьми. Поэтому ему часто поручали вести переговоры с политической «начинкой». И коллеги неизменно восхищались его дипломатической ловкостью, которую он демонстрировал на бесчисленных переговорах и конференциях. «Он умел обойтись с любым, для каждого находил правильный тон, как для немецкого националиста, только что закрывшего за собой дверь, так и для вошедшего вслед за ним «независимого», – рассказывал бывший морской офицер, имевший возможность наблюдать за действиями Канариса в тот период.

В январе 1919 г., когда Канарис находился в Южной Германии, были убиты Карл Либкнехт и Роза Люксембург, организаторы «Союза Спартака». Подозрение в совершении преступления или по крайней мере в пособничестве пало на военных из ГКД. Правительство постановило провести расследование обстоятельств дела, вызвавшего широкий резонанс не только в Германии, но и за рубежом. И без того чрезвычайно напряженная обстановка обострилась еще сильнее, когда коммунистическая газета «Роте фане», получив сведения от привлеченных к расследованию независимых социал-демократов и спартаковцев, опубликовала подробности обстоятельства гибели обоих вождей спартаковцев. В описании так ловко смешивались реальные факты с предположениями, что возникала совершенно искаженная картина преступления, подлившая масла в огонь и без того возбужденной берлинской толпы. Публикация ставила центральное правительство и руководство ГКД в крайне неловкое положение. Несмотря на более или менее спокойно прошедшие выборы в Национальное собрание (во многом благодаря охране порядка правительственными войсками), правительство пребывало в довольно трудной ситуации. Избрание Фридриха Эберта президентом рейха свидетельствовало о начавшейся постепенной консолидации общества, а вот говорить о решающей роли руководимого Шейдеманом нового правительства можно было лишь условно. Дело в том, что власть правительства покоилась на двух столпах – верных ему войсках и социал-демократически настроенных рабочих – и оба не были достаточно надежными. Лояльности рабочих постоянно угрожала пропаганда крайне левых, спартаковцев и «независимых», нацеленная на разжигание антимилитаристских настроений масс и представляющая правительственные войска как сборище скрытых реакционеров, стремящихся ликвидировать завоеванные свободы.

И как это ни печально, но левые агитаторы не грешили против истины. Значительная часть солдат и офицеров правительственных войск и Добровольческого корпуса в действительности поддерживала руководимое социал-демократами и находящееся под их сильным влиянием правительство только потому, что приходилось выбирать из двух зол меньшее. Как мы уже упоминали выше, Канарис в ноябре 1918 г. примкнул к «социалисту» Носке из тех же соображений: по его мнению, в тот момент это был единственный в Германии человек, способный навести порядок в государстве. Точно так же думали и многие сослуживцы Канариса, хотя некоторые из них, особенно выходцы из старых офицерских династий, относились к тогдашнему правительству менее позитивно, чем он сам. Вместе с тем военные руководители, способные видеть немного дальше молодых лейтенантов и капитанов, чувствовали себя не очень уютно. Ведь командовали они не регулярными воинскими подразделениями в нормальном правовом государстве, а добровольцами в условиях еще не закончившейся гражданской войны. И они изо всех сил старались не подвергать моральный дух своих воинских частей чрезмерным нагрузкам, чтобы не подорвать воинскую дисциплину и не повредить готовности выполнять приказы командиров.

Чтобы убедиться, насколько неустойчивой была обстановка в Германии в те дни, достаточно просмотреть газеты за февраль и март 1919 г. Все газетные полосы пестрят сообщениями о попытках переворотов, правых и левых, о политических убийствах и забастовках. «Франкфуртер цайтунг» 19 ноября сообщила: «Реакционный путч в Мюнхене подавлен… В этой связи арестован прусский принц Йохим… И хотя он к попытке переворота никакого отношения не имеет, его выдворили из Баварии в Пруссию». Как пишет пресса несколько дней спустя, лейтенант граф Арко-Валли застрелил Курта Эйснера на людной улице Мюнхена, в баварском ландтаге получил огнестрельные ранения социал-демократический министр Ауэр, там же смертельно ранен депутат-центрист, из-за чего в баварской столице началась всеобщая забастовка. Газеты также информируют о забастовках в Рейнско-Вестфальском промышленном районе, о волнениях в Мангейме, о введении осадного положения на всей территории Бадена и т. д. и т. п. Это всего лишь малая часть выбранных наугад газетных сводок за одну неделю. Не трудно себе представить, как подобного рода публикации сказывались на настроении офицеров и солдат правительственных войск. После уличных боев со спартаковцами, применявшими любые, даже самые коварные, приемы, они стали люто ненавидеть всех левых революционеров. Эта ненависть постоянно подогревалась печатными и непечатными выражениями в адрес правительственных войск, которыми изобиловали речи спартаковских агитаторов и газетные статьи, причем к наиболее безобидным можно еще отнести такие, как «Ударники Носке», «Сутенеры реакции», «Предатели народа». Для большинства правительственных солдат Карл Либкнехт и Роза Люксембург являлись зримым олицетворением врага, с которым они боролись. А потому в обстоятельствах смерти обоих обыкновенный офицер или солдат не находили ничего предосудительного или достойного сожаления. В конце концов, позади четыре с половиной года войны, и за это время представления фронтовиков о ценности отдельной человеческой жизни сильно изменились. Но и на склонных к размышлениям и анализу посетителей гостиницы «Эдем», к которым принадлежал и Канарис, не могла не повлиять описанная выше атмосфера. Во всяком случае, появление в «Роте фане» материалов по делу Либкнехта – Люксембург негативно отражалось на настроении правительственных войск, влияя на их надежность, а это заставляло торопиться с судебным процессом над подозреваемыми в совершении преступления.

И все-таки прошли месяцы, прежде чем началось судебное разбирательство, ибо одного из главных подозреваемых, солдата Рунге, отпущенного в свою прежнюю воинскую часть и дезертировавшего по дороге, смогли обнаружить и арестовать в одном из отрядов пограничной стражи только в середине апреля. Процесс начался в середине мая в военно-полевом суде Гвардейской кавалерийской дивизии, членом которого стал и капитан-лейтенант Канарис. Имперское правительство неоднократно и до такой степени активно вмешивалось в процедуру подбора состава суда, что это дало обвиняемым повод заявить о предвзятости судей. Тем временем произошли события, значительно ослабившие интерес общественности к процессу. В Мюнхене была провозглашена советская республика, но через четыре недели, после ожесточенных уличных боев, снова свергнута. Еще перед началом судебного разбирательства пришло известие об убийстве в Мюнхене заложников; этот эпизод как нельзя лучше иллюстрировал глубину падения политической морали в Германии по вине, главным образом, крайне левых, чьи вожди сами стали жертвами этого нравственного разложения. Накануне начала процесса граф Брокдорф-Ранцау получил в Версале от союзников условия мирного договора, который Шейдеман назвал «ограниченным сроком смертным приговором».

По пути в зал суда большинство военных судей вместе с приглашенными семьюдесятью свидетелями и семью экспертами могли прочитать, как утренние газеты дружно осуждали «насильственный мир».

Несмотря на вызванные этими событиями волнения, заседание суда прошло по-деловому и без каких-либо помех. Позднее крайне левые попытались дискредитировать приговор военно-полевого суда, называя его пристрастным. И социал-демократическая «Форвертс», признавая факт тщательно проведенного предварительного следствия, сожалела, что четверо офицеров, участвовавших в убийстве Либкнехта, были полностью оправданы, и критиковала приговор по делу Люксембург, прежде всего, в той его части, где главного обвиняемого, старшего лейтенанта Фогеля, приговорили к тюремному заключению, но не за причинение тяжкого телесного повреждения или умышленное убийство, а всего лишь за злоупотребление должностными полномочиями. Но ведь после заключения врачей, проводивших вскрытие в присутствии тайного советника Бира, которое ничуть не противоречило показаниям участников драмы, другого приговора, по крайней мере по делу Либкнехта, нельзя было и ожидать; во всяком случае, не было никаких оснований сомневаться в добросовестности судей. Эту точку зрения отстаивала и демократическая газета «Воссише цайтунг», которая писала, что даже суд присяжных едва ли смог бы принять иное решение, чем военный трибунал. Однако, добавил автор статьи, психологический климат в гражданском суде был бы другой и общественность встретила бы его приговор с бо льшим пониманием. Конец фразы напоминает о развернутой в печатных органах крайне левых злобной кампании, раздувавшей и подогревавшей в рабочих массах недоверие к военным вообще и к военному судопроизводству в частности. Приведем отдельные выдержки из комментария «Франкфуртер цайтунг» (№ 359 от 16 мая 1919 г.): «Если уже эта часть приговора (имеется в виду оправдательный вердикт в случае с Либкнехтом. – Авт.) используется для того, чтобы представить весь судебный процесс как фарс, то необходимо констатировать, что, насколько нам известно, никто из критиков следственных органов и суда не привел конкретные данные, позволяющие усомниться в добросовестности судей. И недаром такой умный и непредвзятый наблюдатель, как Стефан Гроссман, присутствовавший на всех судебных заседаниях, делясь своими впечатлениями, в газете «Воссише цайтунг» писал, что ни один из судей ни разу не пытался обойти или нарушить закон в пользу обвиняемых».

Мы несколько подробнее остановились на истории этого судебного процесса, на котором Канарис фигурировал в качестве члена состава суда, именно потому, что в связи с этим делом политические левые вскоре выдвинули против Канариса тяжелые обвинения, которые мы сейчас рассмотрим.

Его упрекали не за участие в военно-полевом суде и не за благожелательное отношение к подсудимым, но даже годы спустя вновь и вновь утверждалось, будто Канарис через несколько дней после вынесения приговора помог бежать из следственной тюрьмы старшему лейтенанту Фогелю. Все обстоятельства побега так и остались до конца невыясненными. Когда стало известно об исчезновении Фогеля, берлинская левая пресса выступила с резкими нападками на высшие военные органы. Особенно досталось прусскому военному министерству и руководству Гвардейской кавалерийской дивизии, которых прямо обвинили в содействии побегу. Газета «Ди Фрайхайт», близкая независимым социал-демократам, утверждала, что в деле замешаны капитан Вальдемар Пабст и еще некий лейтенант Сихонг и будто загранпаспорт для Фогеля изготовили в паспортной службе военного министерства, но, как потом оказалось, подобной службы в военном ведомстве вообще не существует.

Военное ведомство провело свое расследование, в ходе которого по подозрению в пособничестве арестовали и Канариса. Его арест вызвал сильное волнение среди офицерского и рядового состава морской бригады капитана 1-го ранга Лёвенфельда, и под его личное поручительство Канариса из-под ареста освободили. Однако он был обязан на время расследования не покидать пределы штаб-квартиры бригады, в то время располагавшейся в берлинском королевском замке. Ни великолепие окружающей обстановки, среди которой ему предстояло провести несколько дней под домашним арестом, ни продолжающееся расследование не могли приглушить в Канарисе привычное чувство юмора. Развеселил его особенно резкий контраст между роскошно убранным помещением и выдвинутым против него обвинением. В таком чрезвычайно приподнятом настроении Канариса можно было увидеть не часто. По словам коллег, в те дни находившихся рядом с ним, он воспринимал замок как потешную тюрьму. Домашний арест закончился, когда следственная комиссия убедилась в полной непричастности Канариса к побегу Фогеля, да и в Берлине его в тот момент вовсе не было.

Правда, необходимо констатировать, что, невзирая на официальное подтверждение невиновности Канариса, даже годы спустя левые политики и печатные органы левых партий продолжали настаивать на том, что, будучи членом военного трибунала, он на процессе по делу об убийстве Либкнехта и Люксембург явно покровительствовал сперва обвиняемым, а затем и осужденным офицерам. О деле Фогеля вновь напомнил в своей драматической речи 23 января 1926 г. в подкомиссии парламентской следственной комиссии социал-демократический депутат Мозес, когда Канарис – уже капитан 3-го ранга, состоявший в руководстве военно-морского ведомства, – по поручению министерства рейхсвера выступил в качестве эксперта в ходе разбирательства обстоятельств мятежа 1917 г., остро полемизируя при этом с независимым депутатом Диттманом, который, оставаясь в тени, по существу, являлся одним из главных организаторов неудавшегося восстания на флоте. Спеша помочь независимому коллеге, социал-демократ Мозес резко критиковал министерство рейхсвера, приславшее в комиссию человека, который вместе с другими способствовал побегу убийцы Розы Люксембург. На отказ Канариса обсуждать перед членами комиссии данный сугубо личный вопрос бурно реагировали левые депутаты, выкрикивая в его адрес: «Убийца!.. Приспешник!.. Кайзеровский негодяй!» Лишь с большим трудом удалось председателю успокоить собравшихся. В тот же день министерство рейхсвера, ссылаясь на проведенное в 1919 г. судебное разбирательство, официально заявило о полной несостоятельности обвинений депутата Мозеса. Еще раз подобное обвинение прозвучало через пять лет (Канарис уже был в звании капитана 1-го ранга и начальником штаба североморской базы) в свидетельских показаниях известного участника капповского путча, бывшего адвоката Бредерика, на судебном процессе с политической подоплекой. По словам Бредерика, Канарис, злоупотребляя своим положением судьи, якобы нелегально пронес в тюрьму деньги, собранные членами Национального союза немецких офицеров, на организацию побега братьев Пфлюгк-Хартунг, обвиненных в расстреле Либкнехта. Но и в данном случае на самом деле все выглядело иначе. Как показало расследование военного министерства, Канарис действительно предпринял шаги, чтобы передать эти деньги братьям Пфлюгк-Хартунг, но только после их оправдания и с согласия тогдашнего рейхсверминистра Носке. Деньги пошли на оплату адвокатов и на покрытие расходов, связанных с вынужденным временным отъездом родственников обвиненных из Берлина, подвергавшихся постоянным угрозам физической расправы со стороны коммунистов. В обоих эпизодах, в 1926 и 1931 гг., министр обороны Гесслер и генерал Грёнер, оба настоящие демократы, после тщательного разбирательства безоговорочно встали на защиту своего подчиненного, а этого вполне достаточно, чтобы убедиться в беспочвенности нападок на Канариса.

В конце мая 1919 г. Канарис попал в аварию, которая могла иметь серьезные последствия. После «формального» обручения в Пфорцхейме он отправился в Мюнхен к капитану Эрхардту, великолепно проявившему себя при освобождении Баварии от правительства Советов, чтобы оттуда лететь в Берлин. Однако в районе города Ютербога самолет был вынужден совершить посадку на вспаханное поле, причем довольно жестко. Канарису потом долгое время причиняли страдания ушибленные ребра.

Первый рейхсверминистр, зорко следивший за ходом расследования обстоятельств побега Фогеля, был абсолютно убежден в невиновности Канариса. Об этом свидетельствует тот красноречивый факт, что несколько недель спустя Канарис оказался в адъютантуре министра. Главным адъютантом был майор фон Гилса, ему подчинялись капитан Макс фон Вибан и капитан-лейтенант Канарис. В тот момент штаб Носке уже выехал из здания бывшего Генерального штаба и после короткой остановки на Литценбургерштрассе разместился на Бендлерштрассе, где министерство рейхсвера оставалось длительное время. У Канариса с Носке сложились хорошие личные отношения. Лояльность, проявленная Носке к офицерам, в трудные дни поддержавшим социал-демократического министра, и гражданское мужество, с каким он защищал своих подчиненных перед своими партийными соратниками, с недоверием смотревшими на военных, снискали ему искреннее уважение офицеров его окружения. Впрочем, этот высокий, костлявый и сутулый человек с темными глазами за стеклами очков в стальной оправе обладал тонким юмором, заставлявшим звучать у Канариса родственные душевные струны.

К осени 1919 г. примирение и консолидация в Германии достигли уже такого уровня, что Носке мог отважиться совершить поездку по Южной Германии, чтобы обсудить некоторые вопросы с главами земель, которые видели в армии гаранта внутреннего порядка. Сначала отправились в Мюнхен. Вибан и Канарис ехали вместе с министром в его салон-вагоне. В Баварии сохранялась еще настолько напряженная обстановка, что Носке воздержался от посещения каких-либо воинских частей и ограничился совещаниями с соответствующими министрами и штабными офицерами корпусов. Кроме того, он встретился с советником Эшерихом, основателем организации самообороны, носящей его имя или сокращенное название «Оргеш», которая в то время играла немаловажную роль в деле поддержания спокойствия и порядка. Затем они проследовали в Штутгарт, где Носке имел длительные переговоры с Больцем, президентом земли Баден-Вюртемберг, а Вибан и Канарис обсудили ситуацию с первым штабным офицером корпуса Муффом, будущим военным атташе в Вене; потом дорога привела их в Карлсруэ, где обязанности штабного офицера армейского корпуса исполнял будущий начальник Генерального штаба Бек. В Штутгарте и в Карлсруэ Носке осмотрел некоторые подразделения дислоцированных там военных частей. У министра с обоими адъютантами сложились весьма непринужденные человеческие отношения, и он не обижался, когда офицеры позволяли себе иногда слегка подтрунивать над ним.

20 ноября 1919 г. Канарис обвенчался с Эрикой Вааг. Свадьбу сыграли в родном городе невесты, в Пфорцхейме. Брак с этой образованной умной женщиной, подарившей ему в последующие годы двух дочерей, с первых же дней и до его трагической кончины был ровным и гармоничным. Правда, даже в длительные периоды работы на берегу в промежутках между службой на кораблях, но особенно после его назначения начальником Управления военной разведки (абвера), Канарис подолгу отсутствовал. Но чем больше профессия и вечно ищущий дух мотал его по свету, тем уютнее казался Канарису родной очаг, где все, начиная от жены и кончая прислугой, старались предупредить любое его желание. Здесь он, гонимый внешними обстоятельствами и внутренним беспокойством, мог на короткое время – на несколько дней или часов – отдохнуть и расслабиться, чтобы потом со свежими силами и удвоенной энергией взяться за решение новых задач, которые ставила перед ним сама жизнь.

Через несколько месяцев, в марте 1920 г., Канарис пережил еще один критический момент своей жизни, который одновременно был не менее критическим и для Германской Республики. Зимой 1919/20 г. вновь обострились внутриполитические противоречия. Подогретые Версальским мирным договором националистические тенденции, отчетливо проступающие экономические последствия проигранной войны, медленная, но неуклонная девальвация денег, особенно задевшая простого человека, обусловленная межпартийными склоками дискредитация демократической формы управления государством, не укрепившаяся еще в сознании людей, – это все были признаки приближающейся политической бури. Всеобщее недовольство охватило также личный состав армии и флота, обеспокоенный предстоящим сокращением штатов в соответствии с условиями мирного договора. И республике угрожали уже не левые, а правые силы. Если в 1918 г. правительству и Носке решиться на противодействие не составляло труда, ибо это было одновременно действием против мятежников, против спартаковцев и против возможности появления республики Советов, то теперь сложилась другая ситуация. На этот раз против правительства выступили люди, казавшиеся офицерам и значительной части рядовых солдат олицетворением эпохи, напоминавшей, в сравнении с существующей скудной реальностью, добрые старые времена, вернуть которые многие все еще не теряли надежды. Выступление возглавил не только земский директор Капп, о ком немецкое население практически ничего не знало. За ним стояли и другие люди. Недаром Капп совещался с Людендорфом в квартире генерала на Маргаретенштрассе и получил его благословение. И недаром новый рейхсканцлер считал Эрхардта военачальником, за которым солдаты пойдут хоть в огонь и сломят любое сопротивление возрождению родного края. Главнокомандующий генерал фон Лютвиц все еще колебался, однако его начальник штаба генерал фон Ольдерсхаузен, выехавший в Дёбериц навстречу бригаде морской пехоты, намереваясь ее остановить, вернулся восторженным приверженцем идеи «нового народного правительства».

Поставленный перед необходимостью выбирать между Носке и войсками, чьим представителем при политическом министре он всегда себя чувствовал, Канарис без колебаний встал на сторону военных, как и его коллеги в штабе Носке. Быть может, Канарис решил бы иначе, если бы Носке остался в Берлине и оттуда обратился бы к войскам, но он вместе с имперским кабинетом министров перебрался в Штутгарт. Записка Носке с призывом к берлинским рабочим начать всеобщую забастовку, которую адъютанты нашли после его отъезда на письменном столе, убедила их в правильности своего выбора. Восторженное настроение, однако, сохранялось недолго. Как скоро увидел Канарис, «новое правительство рейха», хотя и смогло занять Вильгельм-штрассе, но что делать дальше – не знало. Против всеобщей забастовки даже отважные морские пехотинцы оказались бессильными, и через 48 часов с мечтой о возрождении отечества было покончено. Канарис, Вибан и некоторые их товарищи несколько дней имели возможность вдоволь поразмышлять над последними событиями, находясь в камере полицейского управления, потом их все же выпустили. Центральное правительство прекрасно понимало, что оно по-прежнему целиком и полностью зависит от лояльности воинских частей. Новым министром обороны стал демократ доктор Гесслер. После участия Берлинского гарнизона в путче Носке не мог сохранить за собой этот пост и должен был уступить требованиям членов собственной партии. Гесслер, действуя с нужным тактом и необходимой твердостью и опираясь на поддержку генерала Сеекта, сумел преодолеть потрясения, пережитые войсками из-за неудавшегося путча. Дисциплина в воинских подразделениях почти не пострадала. Прежде всего требовалось восстановить взаимное доверие, и это удалось в удивительно короткое время.

Глава 5

В Военно-Морских силах республики

Капповский путч не прошел для Канариса бесследно. Если до сих пор, несмотря на безусловную интеллигентность, у него еще порой проявлялись остатки лейтенантского легкомыслия, совершенно не соответствующего ни его 33-летнему возрасту, ни серьезному взгляду ясных голубых глаз, то теперь у него наступил период железной целеустремленности и упорной работы. Время политических лозунгов отошло для капитан-лейтенанта Канариса в прошлое, всю свою энергию он отдает восстановлению флота. Ведь Канарис был и остался восторженным морским офицером и патриотом, и, по его мнению, для воссоздания Германии как великой европейской державы сильный современный военный флот был крайне необходим. Канарис, как и его коллеги, морские офицеры, отвергал условия Версальского договора, позволяющие Германии иметь ограниченное количество небольших военных кораблей низких боевых качеств. Он считал договор, учитывая обстоятельства его подписания, чистым диктатом, а потому не видел со стороны побежденных никаких моральных обязательств, наоборот, был полон решимости все сделать для того, чтобы перечеркнуть версальские условия, касающиеся военно-морских сил.

Правда, поначалу возможности действовать в данном направлении были довольно ограниченными. Летом 1920 г. Канариса отправили в Киль, где он, как старший офицер министерства, в течение двух лет служил при штабе базы ВМС «Нордзее». В 1922 г. его назначили старшим помощником командира крейсера «Берлин», на котором он прослужил еще два года. За это время ему присвоили звание капитана 3-го ранга. Крейсер «Берлин» являлся учебным кораблем, где проходили подготовку морские кадеты. К их числу принадлежал и Гейдрих, будущий руководитель Главного управления имперской безопасности. Разговоры о том, будто Канарис имел какое-то отношение к заседанию суда чести, якобы повлекшему за собой списание Гейдриха на берег, не соответствуют действительности. Эпизод с судом чести – событие более позднего периода, когда Гейдрих уже покинул корабль. С ним Канарис снова встретился в 1935 г., когда возглавил абвер. К этому времени Гейдрих уже руководил Главным управлением имперской безопасности (СД).

Если мы теперь, на этом месте, остановимся и посмотрим на годы, прошедшие с момента рискованного возвращения Канариса из Испании в 1917 г., то увидим, что бесчисленные истории, рисующие его жизнь как непрерывную цепь более или менее сомнительных шпионских и тайных операций, не имеют ничего общего с истиной и являются плодом досужих фантазий. В действительности после «Мадридского этапа», где работа Канариса имела мало общего с военным шпионажем, а сводилась главным образом к снабжению всем необходимым подводных лодок и надводных боевых кораблей, оперировавших на морских транспортных путях союзников, он долгие годы вообще не соприкасался с разведслужбами. По существу, это был обыкновенный жизненный путь очень одаренного и способного морского офицера, связанный со службой попеременно в штабах на берегу и на кораблях в море. Конечно, Канарис проявлял особое усердие. Помимо непосредственных обязанностей его горячо интересовала проблема восстановления военно-морских сил, и он усиленно искал возможность обойти условия мирного договора, сдерживающие развитие боевого потенциала военного флота. Кроме того, Канарис вел оживленную переписку с прежними сослуживцами, ушедшими на торговые суда, в промышленное производство или в политику, стараясь как-то использовать их приверженность морским традициям для дела восстановления былого могущества немецких ВМС. Он активно помогал любым попыткам продолжить за границей, вне досягаемости Контрольной комиссии Антанты, теоретические и практические исследования прежде всего в области вооружений подводных лодок в надежде, что наступит день, когда накопленные знания опять понадобятся германским военно-морским силам. Канарис деятельно участвовал в различных проектах строительства подводных лодок по немецкому образцу в Голландии, Испании, Финляндии или был осведомлен о наличии подобных планов. В то время не все коллеги и начальники Канариса одобряли эту его деятельность, но, с другой стороны, следует подчеркнуть: речь идет вовсе не об индивидуальных инициативах отдельных офицеров. Высшие инстанции адмиралтейства и рейхсвера были, по крайней мере в общих чертах, информированы и нисколько не препятствовали, хотя внешне по понятным причинам предпочитали не вдаваться в детали и оставаться в тени. В этой связи очень пригодились установленные Канарисом в Испании деловые контакты и личные связи. С большим энтузиазмом он использовал их для выполнения задачи, казавшейся ему чрезвычайно важной.

В многочисленных письмах того периода, адресованных узкому кругу ближайших друзей, решавших вместе с ним столь деликатные проблемы, уже отчетливо проступают личные качества, характерные для Канариса более поздних лет в бытность его шефом абвера. Он, в частности, при упоминании конкретных лиц или местоположений многократно использует всякие условности и иносказательные выражения, так что для непосвященного подлинное содержание писем остается скрытым. Часто в них можно встретить и острое словцо, которое тем не менее не задевает самолюбия людей, ибо, будучи нацелено на действительную или предполагаемую несообразительность адресата, оно заранее обезоруживает добродушным юмором. И еще кое-что привлекает внимание, когда читаешь эти послания. Почти в каждом втором или третьем письме Канарис ходатайствует перед друзьями за кого-нибудь, нуждающегося в помощи. Среди других он упоминает старшину-сигнальщика, уволенного по окончании срока службы и ищущего место в торговом флоте; сына давнего приятеля, желающего стать моряком и нуждающегося в рекомендациях для передачи в союз учебных кораблей; бывшего сослуживца, который сделался страховым агентом и хотел бы приобрести перспективных клиентов из числа состоятельных бизнесменов, знакомых получателей писем. Постоянная готовность прийти на помощь была присуща Канарису уже в этот период его жизни, и она никогда не распространялась только на близких ему людей. Как-то он очень обиделся, поняв из ответа одного из друзей, которого попросил посодействовать незнакомому человеку, что тот заподозрил наличие у него, Канариса, какой-то личной заинтересованности. Глубоко задетый за живое, он пишет: «Такой-то мне не родственник и не свояк. Рекомендуя тебе эту деловую связь, я надеялся оказать добрую услугу не только ему, но и тебе…»

Отслужив на крейсере «Берлин», Канарис предпринял «профессионально-наставническую» поездку в Японию. Продолжалась она с марта по октябрь 1924 г. Отплыл он туда не на комфортабельном лайнере класса люкс – у адмиралтейства не было достаточно средств на оплату подобной роскоши, – а на скромном пароходе «Рейнланд» компании «Норддойче Ллойд», перевозившем в основном разные грузы, но оборудованном и каютами для ограниченного количества пассажиров. Плавание проходило неторопливо, слишком неторопливо для нетерпеливого Канариса, с посещением многочисленных гаваней. В итоге на само пребывание в Японии осталось всего 12 дней. Относительно истинной подоплеки этой «профессионально-наставнической» миссии мы не располагаем точными сведениями. В письме, написанном на борту японского парохода «Нагасаки-мару» во время плавания из японского порта Кобе в китайский Шанхай, Канарис говорит о том, что первоначально у него возникли трудности, но что в общем и целом он-де результатами поездки доволен. По мнению старых коллег, миссия Канариса, вероятнее всего, тоже была как-то связана с проблемами подводных лодок: в те годы на японских верфях Кавасаки строились по немецким образцам для японских военно-морских сил обычные и крейсерские подводные лодки.

После возвращения Канариса в Германию начался новый этап его служебной карьеры. В октябре 1924 г. его назначают на должность референта начальника штаба ВМС в министерстве рейхсвера. Таким образом он оказался в центре военно-морской политики Германской Республики. На этом посту Канарис занимался теми же вопросами, над которыми он ранее с таким энтузиазмом работал по собственной инициативе, помимо основных обязанностей. Но и теперь его деятельность, по названным выше причинам, была окружена тайной, многое приходилось маскировать, учитывая ограничительные условия Версальского мирного договора, касающиеся вооружений. Однако он еще не имел дело с теми мероприятиями, которые обычно ассоциируются с военной разведкой. За время работы в военном министерстве Канарис неоднократно выезжал в Испанию с целью обмена опытом в сфере кораблестроения, при этом речь шла о сооружении не только подводных лодок, но и быстроходных танкеров, способных сопровождать боевые корабли. Весьма ценным подспорьем при выполнении этих заданий были его знания местного языка и испанского менталитета. И с каждым пребыванием в Испании росло его расположение к этой стране и ее народу.

На этот период приходится и уже упоминавшееся выступление Канариса перед следственной комиссией рейхстага в январе 1926 г. Помимо политической сенсации, вызванной в комиссии и в германском обществе нападками депутата Мозеса, несомненный интерес для тех, кто желает проследить за становлением Канариса как государственного деятеля, представляет его поведение во время этого инцидента. Члены левых партий, причем не только «независимые», но и большинство социал-демократов, называли его реакционером, скрытым монархистом, которому не место в военно-морских силах республики[3]. Даже умеренные левые сочли по меньшей мере «тактической ошибкой», что представитель военного министерства в 1926 г. оправдывал действия руководства кайзеровского морского флота в 1917 г. Но что же произошло на самом деле? Выступая с речью перед членами парламентской комиссии, Канарис меньше касался судьбы матросов и кочегаров, осужденных в связи с неудавшейся попыткой мятежа в 1917 г., хотя и оправдывал приговоры, вынесенные командующим военно-морским флотом, как справедливые при сложившихся тогда обстоятельствах. По-настоящему обрушился он на тех политиков, которые организовали этот бунт, но благодаря депутатской неприкосновенности не были привлечены к ответственности. А поскольку одним из них являлся «независимый» депутат Диттман, который выполнял в комиссии обязанности референта, стоит ли удивляться, что Канарис не особенно выбирал выражения. Раздраженные до крайности левые ответили уже ранее упоминавшимися «разоблачениями» его прошлого.

Быть может, Канарис поступил не очень мудро, ввязываясь в словесную перепалку с Диттманом, но ведь, кроме данного соображения, существовали и другие немаловажные факторы, которые следует принять во внимание. В конце концов, морской офицерский корпус республики – по крайней мере среднего и высшего уровня – почти сплошь состоял из людей, когда-то служивших в кайзеровских военно-морских силах и испытывавших глубокую неприязнь к лицам, по их мнению ответственным за попытку мятежа в 1917 г. и за восстание в 1918 г. Поэтому Канарис говорил как бы от имени подавляющего большинства представителей своей касты. При этом он вовсе не руководствовался какими то политическими соображениями, или они играли второстепенную роль. Им двигало естественное, присущее всем морским офицерам неприятие самой мысли о бунте на кораблях. Вообще для военных флотов всего мира тема мятежа на корабле очень болезненна. И в демократических государствах случалось, что команда восставала против офицеров. Французский военный флот пережил целый ряд аналогичных неурядиц в 1914–1918 гг., а британскому военно-морскому флоту уже, можно сказать, традиционно приходится время от времени иметь дело с подобными трудностями: достаточно, например, вспомнить мятеж у Инвергердона (Шотландия) в начале 30-х гг. Любой морской офицер, независимо от национальности и политических убеждений, в этом вопросе всегда инстинктивно будет симпатизировать таким, как он сам, как бы он ни относился к флоту, который постигла беда. И для человека, знакомого с морскими обычаями, звучит совсем не убедительно, когда «Демократише цейтунгсдинст», выражая сожаление по поводу продемонстрированной Канарисом в комиссии солидарности с кайзеровскими военно-полевыми судами, обосновывает свою позицию ссылкой на генерала фон Сеекта, который, мол, и в мыслях не держит защищать все то, что Людендорф когда-то сказал или сделал. В военно-морском флоте, однако, инцидент в парламентской комиссии лишь укрепил авторитет и служебное положение Канариса. Его поведение свидетельствует, между прочим, также и о том, что в то время он смотрел на мир глазами влюбленного в свою профессию морского офицера-патриота.

Дальнейшее развитие служебной карьеры Канариса протекало вполне обычно. После четырех лет работы в адмиралтействе пришел черед службы на корабле. Но сначала он получил отпуск и отправился на пароходе «Конте Россо» в Аргентину. Свою поездку Канарис использовал для установления неофициальных контактов с высшими офицерами аргентинских ВМС, а на обратном пути вновь посетил Испанию. По возвращении из отпуска Канарис получил назначение на должность старшего помощника командира линкора «Силезия». У старшего помощника большого военного корабля много обязанностей. Он должен руководить всей внутренней службой и управлять, по существу, этим довольно сложным хозяйственным и техническим механизмом. От его умения и компетентности зависит в первую очередь материальное обеспечение команды – на корабле такого класса она насчитывает без малого 800 человек – и ее настроение, что, в свою очередь, имеет большое значение для создания нормальной рабочей атмосферы и качественного выполнения личным составом своих служебных обязанностей. По свидетельству многочисленных очевидцев, Канарис блестяще справлялся со своими сложными и ответственными обязанностями, особо заботясь об удовлетворении законных потребностей команды. Несмотря на чрезвычайную занятость, он не упускал из виду и проблемы, интерес к которым у него пробудился в период службы в адмиралтействе. Канарис также продолжал переписываться со своими давними знакомыми и коллегами. Часто к нему обращались за советом, прежде всего, если дело касалось отношений с испанцами; в подобных вопросах он ориентировался лучше, чем кто-либо. Любопытно отметить, что об этой его кипучей деятельности, лежащей за рамками непосредственных служебных обязанностей, не подозревали даже ближайшие друзья Канариса в Вильгельмсхафене. Позже некоторым из них казалось невероятным, чтобы обремененный многими заботами старший помощник командира «Силезии» мог активно участвовать в каких-то делах, непосредственно не связанных с его кораблем. Кроме того, по их словам, совершенно немыслимо, чтобы подобная деятельность не привлекла внимания коллег. Мол, Вильгельмсхафен, в конце концов, город моряков, и морские офицеры постоянно и тесно соприкасались друг с другом как по службе, так и в свободное время, и поэтому было абсолютно невозможно долго сохранять в тайне какие-либо планы или намерения.

Ну что ж, те, кто так думал, глубоко заблуждались. От обширной переписки, которую в тот период вел Канарис по проблемам, непосредственно или опосредованно касавшимся строительства военно-морского флота, сохранилась лишь малая часть, но и этого вполне достаточно, чтобы убедиться, насколько интенсивным было его «побочное занятие». Из писем ясно видно, как снова и снова заинтересованные лица стараются почерпнуть что-то полезное из богатого и разнообразного набора идей Канариса, использовать его великолепные знания морского дела и человеческой натуры, а также его умение обходиться с людьми. При длительных и сложных переговорах с высокопоставленными испанскими руководителями относительно обмена опытом в судостроении Канарису, как никому другому, удавалось путем тактично сформулированных возражений преодолевать прирожденную склонность южан тянуть и откладывать «на потом» и одновременно разъяснять представителям деловых кругов и другим немецким участникам переговорного процесса особенности поведения испанской договаривающейся стороны. Лучшим доказательством проявленного при этом Канарисом дипломатического мастерства может служить неизменное дружеское расположение испанских партнеров по переговорам и высокое доверие к нему в испанских авторитетных правительственных и деловых кругах и среди военных, сыгравшее положительную роль в период гражданской войны в Испании и особенно во время Второй мировой войны.

При знакомстве с корреспонденцией тех лет, когда Канарис служил старшим помощником на линкоре «Силезия», обращает на себя внимание любопытный факт: в этих письмах он никогда, даже косвенно, на затрагивает вопросы внутренней политики. Речь идет только и исключительно о военно-морском флоте. По-прежнему все мысли и дела Канариса определяются его профессией морского офицера. Нужно, правда, иметь в виду, что начало его службы в Вильгельмсхафене и на линкоре «Силезия» совпало с коротким периодом обманчивого расцвета германской экономики на основе зарубежных кредитов, хлынувших в страну с принятием плана Дауэса. Однако уже в 1929 г. обозначились первые признаки нового экономического спада в виде постоянного увеличения числа безработных, и он все отчетливее принимал контуры события мирового масштаба. Одновременно в Германии обострялась и внутриполитическая борьба. НСДАП приобретала все большую популярность, и в первую очередь среди молодежи. После сентябрьских выборов 1930 г. национал-социалисты образовали в рейхстаге вторую по величине фракцию. Идеи национал-социализма проникли и в военно-морские силы, оказывая влияние прежде всего на молодых офицеров и матросов. Один из ровесников Канариса, который вместе с ним служил на военных кораблях, приписанных к военно-морской базе Вильгельмсхафена, оглядываясь назад, характеризует ситуацию на флоте начала 30-х гг. короткой фразой: «У всех на уме были тогда только нацисты». Затем он же добавляет, что старшие по возрасту офицеры не очень-то ломали себе голову по этому поводу, поскольку данное увлечение не мешало команде исправно нести службу. Нельзя также забывать и о том, что в морском офицерском корпусе существовала вполне понятная (из-за памятных событий 1917–1918 гг.) глубокая неприязнь к марксистским партиям и что многие видели в национал-социалистах надежный заслон любым попыткам коммунистов восстановить свое влияние на кораблях военного флота. В период до захвата ими власти национал-социалисты выдавали себя за членов патриотического движения, созданного на христианской почве с целью преодоления классового противоборства. Как раз среди немецких граждан, которые в те годы вступили в нацистскую партию или сочувствовали ей, был чрезвычайно большой процент искренних идеалистов; в основном это были выходцы из тех слоев общества, которые под давлением экономических неурядиц начали проявлять повышенный интерес к вопросам внутренней политики, но не имели реальной возможности заглянуть за кулисы политической сцены.

С периодом службы Канариса в качестве старшего помощника на линкоре «Силезия» совпадает один эпизод из его биографии, помогающий дорисовать его портрет и пополнить наши знания о характерных чертах его натуры. В конце ноября и в начале декабря 1929 г. Канарис провел двухнедельный отпуск с супругой у греческих друзей на острове Корфу. Событие, заслуживающее внимания, ибо Канарис никогда не был завзятым отдыхающим. Позднее, особенно во время войны, его подчиненные часто жаловались: их шеф, мол, не признает необходимости хотя бы кратковременной разрядки ни для себя, ни для своих подчиненных. Уже свободные от работы выходные казались ему излишними, и по крайней мере начальникам отделов приходилось по воскресеньям являться на совещания для обсуждения положения дел. Сам Канарис настолько был поглощен своей работой, что воспринимал отпуск как досадную помеху. Если он до своего назначения начальником абвера иногда брал на пару недель отпуск, выезжая с семьей в какое-нибудь курортное место на Балтийском или Северном море, то просто не знал, чем занять себя в это свободное время. Как правило, он еще усерднее вел переписку с коллегами и друзьями, обсуждая главным образом вопросы служебной деятельности и военно-морского флота и надеясь таким путем восполнить пробел, образовавшийся из-за нарушения привычного рабочего ритма.

Обстоятельства пребывания на острове Корфу не вписываются в эту схему, представляя собой редкое исключение. Здесь, в окружении близкого сердцу средиземноморского пейзажа и древних свидетельств былого величия античного мира, перед нами предстает совсем другой Канарис – радостный, созерцательный и покойный. Веселая, шутливая сторона его натуры, обычно скрытая под оболочкой напряженной серьезности, проявляется в полной мере на земле людей, любивших и умевших наслаждаться жизнью. Его богатая фантазия связывает настоящее с великолепием прошлого. Ему кажется, что прошли всего один день и одна ночная вахта с тех пор, как Одиссей – такой же энергичный, мудрый и хитрый, как и он сам, – высадился на этом побережье.

Весь период пребывания супругов Канарис на острове погода стояла прекрасная. Несмотря на конец года, дни были теплыми, небо – голубым и безоблачным, однако ночью уже становилось довольно прохладно, и вечерами было так хорошо расположиться возле камина, в котором уютно потрескивали поленья оливкового дерева, наполняя помещение тонким ароматом, слегка напоминающим ладан. И начиналась неторопливая беседа с хозяином дома графом Теотакисом, бывшим гофмаршалом при дворе короля Константина. Говорили об истории острова и греческого государства, о творчестве Гомера, об особенностях геологического строения Корфу, о политике на Балканах и в районе Средиземного моря и о литературе. Тут уж любознательному Канарису скучать не приходилось. Он горячо интересовался всем, что имело отношение к Греции: ее языком, обычаями и традициями жителей острова Корфу, греческими песнями и танцами, живописными нарядами и фольклором.

То были не обремененные заботами, счастливые дни, каждый из которых – сплошной праздник. И всякая трапеза – настоящее пиршество с необычными, но очень вкусными блюдами, пробуждавшими живейшее любопытство Канариса, который иногда сам охотно готовил для узкого круга друзей. Чего только не подавали к столу: лангустов, сваренных для тонкости ощущения в морской воде, разнообразную рыбу, цыплят и индеек, приготовленных в соответствии с истинными традициями, и, уж конечно, традиционное местное кушанье – поджаренное на вертеле мясо молодого барашка. Все это обильно сдабривалось различными пряностями, распространявшими соблазнительные запахи по всей округе, и запивалось приятным на вкус местным красным и белым вином.

Канарис всем пришелся по душе. Даже те, с кем он не мог обменяться словами из-за незнания греческого языка, чувствовали, что перед ними настоящий друг, который и без слов прекрасно понимает. С детьми гостеприимных хозяев дома Канарис подружился довольно быстро, а в День святого Николая явился перед ними в одеянии этого святого, которого все дети и любят и боятся.

Ничем не омраченные, безмятежные дни отпуска пролетели как на крыльях. Канариса настолько пленила красота местного ландшафта и гармоничное слияние всей окружающей обстановки с его собственной личностью, что в какой-то момент он подумал, уж не стоит ли ему распроститься с флотом и служебной карьерой, купить здесь небольшую усадьбу и зажить как в Аркадии. Но то была лишь мимолетная вспышка фантазии. Отпуск закончился, и Канарис вернулся с солнечного Корфу в зимний Вильгельмсхафен на линкор «Силезия».

Однако вскоре ему предстояло вновь посетить столь полюбившиеся места. Следующим летом «Силезия» отправилась в плавание по Средиземному морю. Была запланирована и короткая остановка в порту острова Корфу. Прежние гостеприимные хозяева использовали эту возможность, чтобы устроить роскошный бал для офицеров немецкого корабля и представителей местного светского общества. Праздник удался на славу, и о нем еще долго вспоминали жители острова.

Из этого плавания Канарис привез домой портрет греческого героя Канариса – подарок графа Теотакиса, который должен был ему напоминать о счастливых днях отдыха на Корфу, будто без особого памятного «узелка» Канарис мог забыть те золотые денечки. Тем не менее он искренне радовался портрету «прародителя», и в доме ему отвели почетное место.

За время более чем двухгодичной службы Канариса на «Силезии» заинтересованные стороны и в адмиралтействе, и за его пределами не раз ставили вопрос о сокращении срока пребывания старшего помощника на корабле и о переводе его в Берлин, где он мог бы с большей для военно-морских сил пользой задействовать свой дипломатический талант. Да и самому Канарису было бы желательно вернуться в главный штаб ВМС или выполнять особые поручения где-нибудь за границей. Но в военно-морских органах управления у него были не только друзья. Во всяком случае, инстанции, ответственные за кадровые вопросы, решили пока иначе, и Канарис оставался на линкоре «Силезия» до октября 1930 г., а полученная им после этого штабная должность не была связана с берлинским руководящим центром. К тому времени Канарису уже присвоили звание капитана 2-го ранга. Его назначили начальником штаба военно-морской базы «Нордзее», находившейся в том же Вильгельмсхафене. Поэтому решающие для внутриполитического развития Германии годы (1930–1932) Канарис прожил, если можно так выразиться, в заспиртованном виде. Как уже говорилось выше, Вильгельмсхафен был тогда городом моряков, гражданских лиц – по крайней мере для самих моряков – как бы и не существовало.

В этом отношении для Канариса мало что изменилось, когда он 1 декабря 1932 г. принял командование линкором «Силезия», то есть кораблем, на котором уже отслужил два года старшим помощником. Ему исполнилось только 45 лет, а он уже командир крупного боевого судна. Но спрашивается: был ли доволен Канарис тем, как развивалась его карьера в последние годы? Его деятельную натуру не мог удовлетворить лишь узкий круг коллег в Вильгельмсхафене. Не доставляет ему большой радости и служба на линкоре «Силезия», построенном задолго до Первой мировой войны, уже в 1914 г. считавшемся устаревшим и уж тем более в 30-х гг. ХХ столетия не обладавшем необходимой боевой мощью. И тем не менее Канарис изо всех сил старается превратить свой экипаж в образцовый. Как и старшим помощником, он был хорошим командиром, но не всегда удобным для подчиненных офицеров. Но не зря он до тонкостей постиг круг обязанностей каждого офицера и был примером личного усердия и педантичности во всем. Проявляя снисходительность к человеческим слабостям, особенно молодых людей, готовый помочь каждому, попавшему по-настоящему в трудное положение, он сурово наказывал за любую небрежность по службе. Нет, удобным начальником капитан 1-го ранга Канарис не был. А вот матросам повезло. О них он заботился по-прежнему очень ревностно.

Через два месяца после назначения Канариса командиром линкора «Силезия» рейхспрезидент выдвигает на пост германского канцлера Адольфа Гитлера. Молодые офицеры и подавляющая часть матросов восприняли это известие с бурной радостью. «Наконец-то сформировалось национальное правительство, которое наверняка скоро отвергнет ограничения Версальского договора, и военный флот вновь займет положенное ему место», – думали многие. Канарис тоже не встает в оппозицию к новому правительству, хотя и не разделяет безоговорочного энтузиазма молодежи. Ему хорошо видны серьезные недостатки этого правительства. Канарис раньше своих сверстников в офицерском корпусе распознает, что «национальное правительство» не является подлинным коалиционным образованием, что благодаря своему господству в уличных массах национал-социалисты занимают в нем лидирующее положение и в один прекрасный день могут просто выбросить своих партнеров по коалиции за борт. Пагубность произошедшего пока остается скрытым и от его взора. Канарис, как и многие другие, верит, что рейхспрезидент и рейхсвер достаточно сильны, чтобы сдержать Гитлера, если он начнет заходить слишком далеко. А тем временем, полагает он, нужно использовать динамику национал-социалистского движения, чтобы, по крайней мере, попытаться ослабить путы, наложенные Версальским договором, и преодолеть поразивший страну жестокий экономический кризис. Канариса вполне устраивает провозглашенная Гитлером внешняя политика мирного пересмотра условий Версальского договора, резкие высказывания в адрес Москвы ему тоже по душе. Правда, военно-морские силы, в отличие от сухопутных войск, не были заинтересованы в сотрудничестве с Красной армией, а Канарис, несмотря на унаследованное от отца преклонение перед Бисмарком, был недостаточно пруссаком, чтобы его могла серьезно увлечь идея немецко-русского объединения против Запада. Кроме того, он всегда враждебно относился к марксизму. Ведь не напрасно Канарис рос и воспитывался в среде крупных промышленников; не забыл он и о роли коммунистов во время мятежа на военных кораблях в 1918 г. и помощь Советской России спартаковским повстанцам.

Но многое у национал-социалистов Канарису и не нравилось. Он просто терпеть не мог «людей с подбородками дровосеков», и его раздражали глупые, хвастливые речи национал-социалистских функционеров. А безрассудных фанфаронов среди высших нацистских чинов было предостаточно. Для человека, который отвергает грубую силу и научился добиваться целей убеждением, находчивостью, хитростью и изворотливостью, методы физического запугивания противника – слухи о них доходили даже до далекого Вильгельмсхафена – были неприемлемы. Обнаружить обман с поджогом Рейхстага Канарису не составило труда. И по мере развития событий на внутриполитической сцене без каких-либо признаков серьезного сопротивления со стороны оппозиции его скепсис и озабоченность возрастают. Вместе с тем среди нацистов все же попадались люди, приходившиеся ему по душе. Однажды во время остановки «Силезии» в гамбургском порту корабль посетил тамошний гаулейтер и имперский наместник Кауфман, с которым у Канариса возникла взаимная симпатия. Он увидел перед собой вполне здравомыслящего руководителя, способного разумно решать политические вопросы. По мнению Канариса, именно такие люди должны занимать ответственные государственные посты – тогда из нацистской затеи получилось бы что-нибудь толковое.

Но это лишь сугубо личные соображения морского офицера, чья карьера как будто приближается к своему завершению. Осенью 1934 г. закончилось его пребывание на командирском мостике линкора «Силезия», и Канарис получил новое назначение – комендантом крепости Свинемюнде. Городок, расположившийся в одном из трех устьев Одера, в то время был популярным курортом на Балтийском море. Вооружение крепости состояло из двух береговых батарей, и в ней также находился гарнизон морских пехотинцев. Здесь как-то проявить себя было невозможно. Свинемюнде – не очередная ступень по пути наверх, это тупик. Тому, кого сюда переводят, позволительно еще пару годочков наслаждаться жалованьем капитана 1-го ранга, прежде чем его отправят в чине контр-адмирала на пенсию. Канарис тоже уже полностью примирился с ожидавшей его участью, с тем, что за годами изнурительной работы и постоянных беспокойств теперь последуют покойные дни неторопливых размышлений. Но ему только думается, что он примирился. В один прекрасный день, обозревая вверенную ему территорию, Канарис приходит к выводу: протянувшийся на многие километры широкий песчаный берег – отличное место для прогулок верхом, значит, здесь он сможет сколько душе угодно заниматься своим любимым видом спорта.

Но все вышло по-другому. Как раз в этот момент, когда, казалось, карьера Канариса заканчивалась, она только по-настоящему, собственно говоря, и начиналась. В Берлине, в отделе контрразведки (абвер) имперского министерства обороны, неожиданно остро встал кадровый вопрос, требующий скорейшего разрешения. Руководитель отдела, капитан 1-го ранга Конрад Патциг, исключительно компетентный и принципиальный офицер, из-за постоянных конфликтов с рейхсфюрером СС Гейдрихом впал в немилость у своего начальника, тогдашнего военного министра Бломберга. Бломберг потребовал от командующего военно-морскими силами адмирала Редера отстранить Патцига от занимаемой должности, поскольку он не устраивает нацистскую партию. Необходимо отметить, что многие часто задавались вопросом: почему в германском вермахте на пост руководителя абвера – военной контрразведки, которая в основном удовлетворяла потребности армейских подразделений и в которой работали преимущественно офицеры сухопутных войск, – после увольнения Патцига вновь избрали морского офицера? Поначалу, по-видимому, сыграло свою роль распространенное в Германии мнение, что морские офицеры должны обладать особенно широким кругозором, поскольку, мол, плавая на военных кораблях по морям и океанам, имеют возможность посещать разные страны. При этом обычно упускалось из виду, что за кратковременное пребывание в иностранном порту невозможно приобрести глубокие и разнообразные познания, а общие впечатления были сравнимы с теми, которые получает обыкновенный турист. Однако все дело в том, что, заняв однажды пост начальника абвера, командование ВМС всеми силами старалось и впредь сохранять его за собой. В 1934 г. каждый вид вооруженных сил стремился во что бы то ни стало удержаться на отвоеванных влиятельных позициях. Среди морских офицеров, подходящих по воинскому званию на освобождающуюся должность, в тот момент как будто не оказалось никого, кроме Канариса. Он был единственный кандидат, который мог без длительной предварительной подготовки быстро освоиться в новой должности. Послужной список свидетельствовал о наличии у него таких способностей, необходимых всякому шефу разведорганов, как пытливый ум, изобретательность, умение общаться с людьми; эти качества на первых порах вполне могли компенсировать пробелы в знаниях, касающихся осуществления тайных операций.

Редер долго колебался, прежде чем решиться доверить руководство абвером Канарису. Лично его, адмирала, такой ход событий не устраивал, ибо страшила совместная работа с человеком, чей острый интеллект был ему хорошо знаком. Из-за своей необычайной изворотливости, умения в нужный момент решительно действовать, полагаясь на интуицию, а не на логические суждения, Канарис казался Редеру каким-то загадочным, даже таинственным существом. Но, желая сохранить пост начальника абвера за военно-морскими силами, Редер в конце концов преодолел собственные сомнения, и Канарис был утвержден в этой должности, на которую он после нескольких недель вхождения в курс дела официально вступил 1 января 1935 г.

Часть вторая

В тирании

Осмысление

Человек замирает на какое-то мгновение и осматривается, оглядываясь назад. За повседневной жизненной суетой он почти забыл спросить себя: в чем смысл всех его поступков? Внезапно ему становится ясно: столетие, треть которого уже прошла, еще не раскрыло перед ним своей главной цели. Пока не было и нет ни настоящего порядка, ни общепринятых правил поведения. Хотя каждую пару месяцев государственные мужи, представляющие добрую половину земного шара, собираются в Женеве, чтобы поупражняться в словопрениях, Лига Наций, которая должна была бы подарить миру новый, более разумный порядок, еще не вышла из пеленок – и уже смертельно больна. В межгосударственных отношениях все еще используются прежние, ныне устаревшие дипломатические приемы. Могущественным державам официальная дипломатия служит лишь внешним прикрытием, важнейшие международные дела они вершат, пользуясь тайными каналами. Внутренняя политика переплетается с внешней политикой. Новый, более глубокий и неприкрытый макиавеллизм становится нормой. В европейских государствах один за другим поднимают голову тираны, опираясь, как в древности, на бессловесные и покорные уличные толпы. Они могут враждовать между собой, с помощью послушного пропагандистского аппарата распространять по миру ложные спасительные идеи, для вида друг друга опровергать, но, по сути, цель у них одна – уничтожить остатки гуманного либерализма, доставшегося нам от предков, поработить человеческую личность. Для достижения поставленной цели тираны готовы пойти на любое нарушение законности и морали.

В зрелом возрасте человек вдруг начинает понимать, что через государственные границы и целые народы протянулись новые фронты, из-за чего у всякой осознающей свою ответственность личности возникают проблемы, которые невозможно решить, действуя по правилам, усвоенным в юные годы. И в этот момент человек ясно видит, что перед ним ситуация, не имеющая прецедента, и что ни прежний опыт, ни сложившиеся традиции, ни писаные законы не могут подсказать ему правильный образ действия. И становится очевидным, что теперь все его поступки будут оцениваться более высокими, божественными законами, диктуемыми в каждый данный момент его собственной совестью.

Глава 6

Начальник Абвера

Канарису уже исполнилось 47 лет, когда он принял руководство абвером. Несмотря на свежесть лица, он выглядел значительно старше своих лет из-за белых как снег волос. Поэтому у сотрудников он вскоре получил прозвище «седовласый старик». И на самом деле, своими зрелыми суждениями, которые он излагал короткими скупыми фразами, новый шеф разведки производил впечатление бывалого, умудренного жизнью старика. Канарис не был разговорчив, не любил откровенничать, стиль его речи был, как выразился один из соратников по движению Сопротивления, «эклептическим». У него были веские основания скрывать от внешнего мира свои подлинные взгляды и мнения. Как мы уже знаем, Канарис не принадлежал к тем, кто изначально отвергал национал-социализм. Нам неизвестно, когда он понял, то гитлеровцы – это не временное явление, которое можно преодолеть обычными политическими средствами, присущими парламентской системе управления, а чрезвычайно опасный феномен, угрожающий самому существованию Германии. Но к тому времени, когда он возглавил абвер, подобная точка зрения у него уже сложилась. Бойкот, объявленный евреям, и преследования любых «неарийцев», не имеющие ничего общего с законом, события 30 июня предшествующего года, сопровождавшиеся, как достоверно знал Канарис, многочисленными убийствами и другими жестокостями, – всего этого оказалось достаточно, чтобы загасить у него последние искры надежды на поворот Гитлера и его «паладинов» к лучшему. Но руководители НСДАП по-прежнему считали его своим и преданным их идее человеком, не в последнюю очередь из-за прошлых громких выпадов против него со стороны левых элементов, и Канарис не видел оснований преждевременно подрывать эту веру. Он с самого начала прекрасно понимал, какой мощный инструмент власти и влияния попал к нему в руки с получением под его начало такой организации, как абвер, и именно в авторитарном государстве, быстрыми темпами катящемся по наклонной к тоталитаризму.

Когда Канарис в конце 1934 г. покинул военный флот, чтобы руководить абвером, он уже ощущал в себе достаточно сил для выполнения более сложных задач, чем взятое еще в 1920 г. обязательство: всеми силами помогать восстанавливать былую морскую мощь Германии. Но это нисколько не означало, что он, как позднее утверждали некоторые из его сослуживцев, «дезертировал» из ВМС. Скорее наоборот. Назначение Канариса осенью 1934 г. на должность коменданта крепости Свинемюнде могло свидетельствовать о том, что, по мнению высших руководителей флота, ведающих кадровыми вопросами, он уже достиг вершины своей карьеры, если и не перевалил через нее.

И лица, принимавшие кадровые решения, были в чем-то правы. Конечно, будучи старшим помощником на линкоре «Силезия», затем начальником штаба военно-морской базы «Нордзее» и, наконец, командиром «Силезии», Канарис везде отлично справлялся со своими обязанностями. Однако, если мы представим себе Канариса конца 1934 г., то не обнаружим у него особых качеств, которыми должен обладать командующий эскадрой или флотилией. В смелости ему отказать было нельзя. Его отличала не только личная храбрость, но он также обладал – что встречается значительно реже – высокой степенью гражданского мужества, проявленного им сотни раз на посту руководителя абвера. Однако у него не было той беспечности и непринужденности, быть может, необходимой доли безрассудства, которые необходимы и командующему флотилией, и командиру кавалерийской дивизии. По своей натуре Канарис был человеком, привыкшим все тщательно обдумывать и взвешивать, а его служебная деятельность в республике, в период ее становления находившейся в крайне неустойчивой политической ситуации, вынуждающей прибегать к разного рода маскировкам, отговоркам, уловкам и хитростям, только усилила эти прирожденные наклонности. Один из сотрудников Канариса, работавший с ним в тот период, рассказывал, что эти особенности его характера были заметны и в парусном спорте: «Канарис, как правило, следовал слишком близко за ветром с хлопающими парусами».

Ну и поле деятельности прежних лет было для Канариса чересчур ограниченным, принимая во внимание его природные дарования. Многочисленные прочитанные им книги и неоднократные поездки за рубеж существенно расширили его кругозор. Тяжелые и сложные переговоры с политическими деятелями и предпринимателями, с владельцами пароходных компаний и судоверфей в Германии и за границей научили Канариса избегать одностороннего подхода к вопросам и проблемам и рассматривать их во всех аспектах. Это развило в нем способность к объективному суждению. Быть может, именно пристрастие Гитлера и Геббельса объяснять немецкому народу международные дела, используя лишь черные и белые краски, заставило Канариса осознать в полной мере то, что давно сформировалось в его подсознании: он ясно понял, что оценивает различные события внутри страны и за рубежом не с сугубо немецких позиций, а как настоящий космополит. Разумеется, он был и остался прежде всего немцем и патриотом. Его любовь к родной земле и немецкому народу нисколько не уменьшилась, возможно, даже усилилась; он научился сопоставлять и сравнивать и убедился, что не всегда Германия права, а другая сторона всегда не права. Для нового Канариса – космополита – руководство абвером оказалось самым подходящим занятием, будто специально созданным для него.

На самом деле, если даже не принять во внимание специфику политической ситуации 1934–1935 гг., то и тогда вермахт не смог бы сделать более удачного выбора на должность шефа абвера. Это был действительно человек с богатым жизненным опытом, имеющий все предпосылки, чтобы успешно справиться со своими обязанностями. Он много поездил по свету и приобрел обширные знания о положении дел в целом ряде стран. Хотя Канарис не владел в совершенстве, как порой утверждают, полдюжиной иностранных языков, он превосходно говорил и писал на испанском языке, мог вести довольно непростые по содержанию беседы на английском, французском и итальянском языках, не претендуя на абсолютное их знание. И о других языках он имел по крайней мере хоть какое-то представление, чтобы в необходимых случаях запомнить несколько фраз и специфических выражений и выступить с короткой приветственной речью. Но важнее всего был талант налаживания контактов с людьми, умение найти правильный тон в разговоре с каждым человеком, будь то сам фюрер или кто-нибудь из национал-социалистских грандов, или же с такими совершенно не похожими друг на друга личностями, как испанский каудильо Франсиско Франко, финский глава государства Маннергейм, итальянцы Роатта и Аме, венгры Хорти и Хомлок, муфтий Иерусалима или индус Субхас Чандра Бозе. И со всеми этими разными по характеру людьми Канарис находил общий язык. С почти женской интуицией он выбирал для каждого нужный подход, располагая к себе и вызывая доверие.

Когда Канарис принял под свое крыло абвер, это было сравнительно небольшое «заведение». В последующие годы оно неуклонно разрасталось. Мы не будем здесь касаться истории становления абвера, пусть этим займутся более сведущие авторы, однако кое-что о развитии данной организации сказать все же необходимо. Когда Канарис занял свой пост, абвер существовал в имперском военном министерстве как подразделение. В течение 1938 г. эта структура дважды претерпела реорганизацию, и в результате возникло Управление по разведке и контрразведке Верховного главнокомандования вооруженными силами Германии (ОКВ), которое заменило военное министерство, ликвидированное после отставки Бломберга. Управление включало пять подразделений: отдел «Аусланд», три специальных отдела, ведавшие вопросами разведки и контрразведки, и центральный отдел. Отдел «Аусланд» являлся представительным органом абвера и поддерживал связи со спецслужбами министерства иностранных дел, с немецкими военными, военно-морскими и военно-воздушными атташе за границей, а также «обслуживал» иностранных атташе в Германии. В состав отдела «Аусланд» входило также отделение по вопросам международного права, когда они касались вермахта. Шпионажем, то есть приобретением секретной информации за рубежом агентурным или любым нелегальным путем, отдел не занимался.

Это было главной задачей 1-го отдела. Ему подчинялась так называемая секретная информационная служба; через свои филиалы за границей она получала от зарубежных агентов сообщения, содержащие важные для военного руководства сведения о техническом оснащении вооруженных сил и военно-промышленном потенциале государств, вероятных противников Германии, а также предполагаемых нейтральных стран. Здесь следует подчеркнуть, что абвер вообще и 1-й отдел в частности отвечал за сбор информации, которую затем – в нужных случаях с сопроводительной оценкой степени надежности источника – пересылали для анализа в соответствующий отдел Главного штаба сухопутных войск, военно-воздушных или военно-морских сил, в зависимости от характера поступивших данных, а во время войны – в штаб оперативного руководства Верховного командования вермахта (генерал А. Йодль).

По важности выполняемых поручений и по числу служебного персонала за 1-м отделом следовал 3-й отдел, осуществлявший собственно контрразведывательные мероприятия. Другими словами, его сотрудники должны были пресекать деятельность вражеских разведок в Германии, разоблачать агентуру противника или внедрять в его сети своих информаторов и провокаторов, защищать части и подразделения вермахта, транспортные магистрали и предприятия военной промышленности от актов саботажа и диверсий. При решении названных задач отделу волей-неволей приходилось тесно сотрудничать со службой безопасности гестапо и с СД.

Значительно меньше двух предыдущих отделов был 2-й отдел, который в первую очередь ведал подрывной деятельностью в тыловых районах противника; он осуществлял диверсии на вражеской территории, разрушал важнейшие войсковые линии связи непосредственно за линией фронта. Иначе говоря, 2-й отдел выполнял те же функции, что и прославившиеся во время Второй мировой войны знаменитые британские командос. К реализации заданий сотрудники привлекали по возможности граждан вражеских государств, недовольных существующим политическим устройством, а в странах Восточной Европы – членов угнетаемых национальных меньшинств и других преследуемых слоев населения. Поддержание связи с этими элементами также входило в сферу деятельности 2-го отдела. Считаем нужным подчеркнуть, что Канарис с самого начала с большим сомнением относился к диверсионной деятельности. Он весьма здраво оценивал реальные возможности для претворения в жизнь подобных планов, чтобы надеяться даже при успешных диверсиях на сколько-нибудь существенное или даже решающее их влияние на ход военных действий. Кроме того, здравый смысл подсказывал, что ожидаемый от диверсионных актов эффект не шел ни в какое сравнение с одновременным ответным ростом ожесточения в лагере противника. И наконец, Канарис чисто эмоционально не мог примириться с мыслью о серьезной опасности, которой подвергаются при этом жизнь и здоровье ни в чем не повинных гражданских лиц обоего пола.

Однако, с другой стороны, сомнения Канариса не вылились в какую-то форму конкретных действий, и он в принципе не возражал против применения диверсий как одного из способов борьбы с противником. В данном случае, как и во всей своей деятельности в качестве шефа абвера, он руководствовался главной мыслью: его долг, пока он состоит в этой должности, – до конца использовать все возможности спецслужбы, чтобы оказывать действенную помощь командованию вермахта, но при одном условии, которое формулировалось примерно следующим образом: рассчитывать на его одобрение и участие можно было лишь в таких делах, которые соответствовали общим правилам ведения войны, признанным вооруженными силами всех цивилизованных государств. Когда приказы Гитлера или старших военачальников, выполняющих распоряжения и указания фюрера, противоречили этому условию, то абвер их игнорировал. В зависимости от конкретной ситуации проблема решалась по-разному. Исполнение приказа либо на первых порах умышленно затягивали в надежде, что другие события отодвинут его на задний план, сделают неактуальным, и о нем постепенно забудут, либо пытались с помощью аргументированных возражений его отменить, либо создавали впечатление лихорадочной деятельности, топчась на месте и не предпринимая никаких реальных шагов. Насчитываются десятки, даже сотни подобных случаев. К конкретным примерам мы еще не раз вернемся. Именно к срыву преступных замыслов, осуществление которых покрыло бы вечным позором германский вермахт, сводился саботаж Канариса недозволенных приемов ведения войны. Те представители офицерского корпуса, которые ставили это ему в вину, так и не поняли, что не в последнюю очередь благодаря мертвому Канарису ОКВ, немецкие генералы и адмиралы и Генеральный штаб все вместе не были объявлены преступной организацией.

Служба абвера, как она выглядела к началу Второй мировой войны осенью 1939 г., была во многом детищем Канариса. «Маленькое заведение» превратилось в большое и эффективно действующее учреждение. Канарис гордился делом рук своих. Он чувствовал тесную связь с абвером собственной судьбы, но сознавал и степень личной ответственности, взятой на себя с совершенствованием этого мощного инструмента влияния. По-видимому, как раз это чувство ответственности побуждало Канариса оставаться на своем посту, когда он уже был твердо убежден в скором поражении и даже уничтожении Германии и не видел возможности до наступления катастрофы избавить свою родину от зла гитлеровской системы. И в этой обстановке он до последнего отстаивал свою позицию руководителя абвера, стремясь как можно дольше не допустить, чтобы эта служба попала в руки парней из СД, которые, как ему было хорошо известно, не задумываясь, использовали бы созданный им инструмент в преступных целях.

Хотя Канарис с полным правом считал абвер своим творением, он ясно представлял себе, что развитие организации в таких масштабах было бы невозможно, если бы этому не содействовали благоприятные временные факторы и особые политические условия. Организационное расширение абвера совпало с периодом тотального вооружения, ускоренного технического переоснащения вермахта и пополнения его личным составом. Это было, если можно так выразиться, велением времени – срочно увеличить все важные звенья аппарата вермахта. Как это ни странно, но в строительстве абвера помогло сложившееся у Гитлера, Риббентропа и всей нацистской верхушки наивное, похожее на миф и прямо-таки гротескное представление о британской Сикрет сервис. Что-то равное этому продукту собственной фантазии или что-то даже более совершенное хотелось иметь и Гитлеру. Его пожелание Риббентроп и Гиммлер осуществили бы куда охотнее помимо вермахта, но Канарис еще пользовался тогда заметным расположением Гитлера, и абвер был единственной организацией с жизнеспособным ядром, пригодным для создания на его основе разветвленной спецслужбы. В этих условиях вопрос о выделении необходимых денежных средств отходил на второй план, по крайней мере до тех пор, пока расходы покрывались немецкими марками. Затруднения с иностранной валютой испытывал и абвер, однако, как в один голос уверяли бывшие сотрудники, занимавшие солидные должности и знакомые с тогдашней ситуацией, для решения задач, которые Канарис считал важными, валютные ассигнования выделялись беспрепятственно.

За время пребывания Канариса на посту шефа абвера через его руки прошли многие миллионы, которые он мог тратить по своему усмотрению. Но при всем обилии денежных средств, находившихся в его распоряжении, Канарис не позволял никакой расточительности. Именно потому, что человеку с неустойчивым характером, особенно в спецслужбе, легко поддаться соблазну, он всегда настаивал на строгой финансовой отчетности. Хорошей иллюстрацией может служить небольшой эпизод из довоенного времени. После долгого отсутствия в Берлин из заграничной командировки вернулся отлично зарекомендовавший себя агент, пользовавшийся полным доверием Канариса и поддерживавший с ним дружеские отношения. Когда агент отчитывался за свои весьма внушительные накладные расходы, возник довольно горячий спор между ним, южанином по происхождению, и интендантским советником Тёппеном, который незадолго до этого вступил в должность кассира и как «новая метла» особенно скрупулезно проверял оправдательные документы. С просьбой об урегулировании разногласий агент обратился к Канарису и привел для убедительности в качестве примера случай, имевший место во время его поездки по Южной Америке. В одном из небольших южноамериканских государств ему пришлось устроить роскошное угощение для местного вельможи, в чьей помощи агент нуждался при выполнении важного задания. За ужином он передал гостю, незаметно положив под салфетку, крупную сумму в английских фунтах. «И теперь с меня требуют подтверждающие документы!» – воскликнул агент с возмущением, заканчивая повествование. И на этот раз, как и во многих других аналогичных случаях, Канарис подтвердил правильность произведенных затрат, взяв на себя ответственность за последствия. Он должен был, как начальник, справиться с трудной проблемой: обеспечить безупречное расходование переданных в его распоряжение государственных средств в организации, которая в силу собственной природы не допускает обычных форм контроля.

В личной порядочности Канариса не сомневалось даже гестапо, не стеснявшееся с подозрениями относительно разбазаривания казенных денег. И в самом деле, хотя через его руки в отсутствие достаточного контроля проходили значительные суммы, он никогда не использовал эти обстоятельства для собственного обогащения. Образ жизни Канариса, учитывая его воинское звание и занимаемую должность, оставался сравнительно скромным. Он не просил у фюрера и не получал никаких дополнительных выплат и единовременных вознаграждений. Небольшой домик в Шлахтензее у Бетацайле, в котором он прожил до своего ареста, Канарис приобрел в 1936 г. в том числе на деньги, вырученные от продажи принадлежащей супруге дорогой скрипки, так как имевшихся сбережений не хватало, чтобы уплатить требуемую цену.

Как шеф абвера, Канарис был противником излишнего расходования денежных средств. И после существенного увеличения служебного персонала и заметного усиления своей роли в государственной политике, абвер остался на Тирпицуфер, 74–76 в прежней «лисьей норе», названной так вовсе не в честь руководителя, хотя некоторые и считали его старой хитрой лисой, а из-за многочисленных полутемных коридоров, передних и задних лестниц этого бывшего «господского» многоэтажного дома. Со своими салонами, большими проходными комнатами, кухнями, помещениями для прислуги, строение совсем не подходило для солидного учреждения, и незнакомый с его внутренним расположением был обречен блуждать по переходам. Канарис вовсе не пытался что-либо предпринять для основательной внутренней перепланировки или для переезда в другое здание, более приспособленное для работы спецслужбы. А это, между прочим, было крайне нежелательно еще и потому, что рядом находилось центральное управленческое звено вермахта (ОКВ), куда можно было пройти, не выходя на улицу.

Он был вполне доволен и своим служебным кабинетом, располагавшимся на самом верхнем этаже. Поднимался Канарис к себе на старомодном скрипучем лифте, часто выходившем из строя. Само помещение, к которому примыкала приемная с двумя секретаршами, выглядело необычайно скромно. Ничего похожего на помпезные залы, которые крупные фигуры нацистского режима обычно называли своими рабочими кабинетами. Комната Канариса была средней величины и обставлена только необходимой мебелью, взятой, казалось, из старых запасов без особого выбора и соблюдения единства стиля. К комнате был пристроен балкон, выходивший на Ландверканал. На письменном столе, как напоминание о морской карьере начальника, стояла миниатюрная модель крейсера «Дрезден», на котором он участвовал в морских сражениях у Коронеля и у Фолклендских островов. Рядом – пресс-папье с тремя бронзовыми обезьянами на верхней мраморной пластинке. Одна обезьяна напряженно прислушивалась, приложив ладонь к уху, другая внимательно смотрела вдаль, а третья прикрывала рукой рот; эти обезьяны символизировали девиз абвера: его сотрудники должны все слышать и видеть, но не болтать.

Среди картин на одной из стен выделялась увеличенная фотография каудильо с его собственноручным посвящением, японская живопись: что-то похожее на рожу дьявола – подарок японского посла Осимы. На другой стене – фотографии бывших руководителей немецкой спецслужбы, в том числе и знаменитого шефа отдела III-б германского Генерального штаба во время Первой мировой войны полковника Николаи. Над диваном – карта мира. Вполне логично: ведь интересы человека, который здесь работает, простираются далеко за государственные границы Германии и не ограничиваются европейским континентом, а охватывают все страны земного шара. Обстановку этого странного рабочего помещения дополняли пара канцелярских стеллажей, подчас безнаказанно используемых Зепплом, жесткошерстной таксой, в качестве каменной тумбы, и железная походная кровать, на которой Канарис иногда после обеда недолго отдыхал. Когда политическая ситуация или положение на фронте становились особенно напряженными, бывало, что адмирал проводил в кабинете и ночь, чтобы на случай срочной надобности быть, так сказать, «под рукой».

Канарис вовсе не думал о том, что убранство собственного кабинета не очень-то соответствовало его должности, особенно если учесть, что ему часто приходилось принимать здесь важных иностранных посетителей. Он не придавал внешним показным атрибутам большого значения и не соглашался тратить деньги даже на приобретение сносного ковра, который придал бы помещению более презентабельный вид. Один из его бывших сотрудников сказал, что Канарис, вероятно, не слишком бы удивился, если бы ему вместо письменного стола поставили в кабинет обыкновенный деревянный ящик. Обязательной была только фотография Зеппла на каминном карнизе напротив письменного стола.

Так выглядело помещение, где Канарис работал, когда не был в отъезде. Здесь проводил он ежедневные совещания, называвшиеся «колонной».

Глава 7

Ближайшие помощники Канариса

Личный состав абвера вовсе не был однородным. Оглядываясь назад, можно выделить три главные категории сотрудников. Во-первых, это офицеры, получившие военную подготовку в кайзеровских сухопутных войсках или в военно-морских силах. После революции 1918 г. они уволились из вооруженных сил, а позднее как гражданские лица поступили на службу в разведывательные органы. Со временем, по мере приобретения опыта, получили должности так называемых офицеров комплектования (К-офицеры) с восстановлением воинского звания и были формально зачислены в ряды гитлеровского вермахта. В этой группе наиболее очевидно сохранились старые армейские традиции, понятия служебного долга и офицерской чести. Ее представители составляли значительную часть постоянных сотрудников различных отделов абвера. Они еще до прихода Гитлера к власти и прежде чем облачиться в мундиры К-офицеров, анонимно всячески помогали рейхсверу. От них несколько отличались те, кто в ходе начавшегося по инициативе Гитлера вооружения и увеличения численности войск оставил жизнь на гражданке – где занимаемое положение, как правило, не соответствовало его ожиданиям и притязаниям – и устремился в ряды вооруженных сил с некими надеждами. Здесь, коротко освежив в памяти знания военного дела, приобретенные в большинстве случаев еще во время Первой мировой войны, они быстро сделали карьеру. Абвер тоже в процессе расширения получил свою долю людей этой категории. Однако ввиду особых требований, касающихся уровня общего образования и знания зарубежных стран, предъявляемых к кандидатам на должность, абвер мог отбирать тщательнее, чем это было возможным в войсковых частях. В общем и целом это более позднее пополнение можно отнести к упомянутой выше первой группе.

Совсем другой тип людей представляли офицеры, прошедшие школу созданного Сеектом рейхсвера. И если старшие из них по возрасту успели принять участие в Первой мировой войне 1914–1918 гг. в составе кайзеровских сухопутных войск или военно-морских сил, то по-настоящему солдатскую выучку и окончательную шлифовку они получили в процессе интенсивной специальной подготовки в рядах 100-тысячной армии. Все они были профессиональными военными высокой квалификации со специальной подготовкой, почти не имеющей аналогов нигде в мире. Формируя рейхсвер, генерал Сеект стремился сохранить этические нормы и идейное богатство старого офицерского корпуса, перенять и привить офицерам Веймарской республики по меньшей мере все то, что имело непреходящую ценность. И ему это большей частью удалось. Едва ли мы покривим душой против истины, если скажем, что с ликвидацией королевской прусской армии и других династических воинских контингентов бывших немецких земель во вновь образованные вооруженные силы республики был все-таки привнесен известный дух чиновничества. Клятва верности обезличенной конституции не являлась полным эквивалентом абсолютного повиновения лично Верховному главнокомандующему и монарху. И нет ничего предосудительного в том, что немалое число офицеров рейхсвера надевали военный мундир не «по зову сердца», а рассматривая свою службу в вермахте как обыкновенную работу, профессию или должность.

Обеим названным выше категориям было присуще традиционное для немецкого офицера нежелание заниматься вопросами внутренней политики, не говоря уже об активном вмешательстве во внутренние распри. Но именно рейхсвер считал себя защитником конституционного правительства также и в случае возникновения настоятельной необходимости применения силы для восстановления спокойствия и порядка в стране.

Напротив, интересующихся политикой легко можно было обнаружить среди лиц молодого поколения, которые стали офицерами уже при Гитлере или которые благодаря начавшемуся в 1935 г. необычайно быстрому увеличению мощи вооруженных сил неожиданно, за короткий срок продвинулись по службе и получили высокие звания. Хотя среди этих более молодых офицеров Третьего рейха встречались и такие, кто в силу семейных традиций и превалировавшего в их общественной среде скептического отношения к национал-социализму еще сохранял известную долю внутренней независимости, однако большинство молодых капитанов, ротмистров и лейтенантов сделались убежденными сторонниками существующего режима, который как будто играючи последовательно добивался успехов во внешней политике, стряхнул «путы Версаля», восстановил обороноспособность Германии и предоставил каждому возможность для головокружительной карьеры. Это стало причиной возникновения некой трещины – лишь слегка замаскированной воинской дисциплиной – между старшим и молодым поколениями офицеров. Последствия этого могли быть куда более серьезными, если бы не постоянное соперничество вермахта и партии и особенно сухопутных войск и СС, которое не допускало расширения и углубления разногласий, сплачивая разные армейские поколения.

Необходимо, однако, отметить, что описанные нами противоречия проявлялись в стенах абвера не столь очевидно. Человеческие качества и интеллектуальный уровень работавших в этом учреждении офицеров был за малым исключением чрезвычайно высок во всех трех категориях. Особенности работы в разведывательных органах требовали уважительного отношения к индивидуальным чертам характера каждого сотрудника. В конце концов, число принадлежавших к третьей категории более молодых офицеров, которые, вероятнее всего, могли стать источником трений и конфликтов, было в абвере относительно невелико. Оно заметно увеличилось лишь в ходе Второй мировой войны. Но даже при этих благоприятных обстоятельствах успешное руководство такой службой, как абвер, выполнявшей сложные задачи в непростых условиях Третьего рейха, требовало особого умения обращаться с людьми, которое было в полной мере – как уже неоднократно подчеркивалось ранее – свойственно Канарису.

Когда Канарис возглавил абвер, в этой организации уже работал майор Ханс Остер, которому было суждено сыграть весьма заметную роль не только в деятельности этой спецслужбы и в жизни самого Вильгельма Канариса, но и в немецком движении Сопротивления. Судьбы этих двух незаурядных личностей тесно переплелись между собой, и на последующих страницах книги имя Остера будет нам часто встречаться. Здесь мы пока ограничимся его краткой характеристикой. Остер, безусловно, принадлежал, по нашей классификации (см. выше), к первой категории немецких офицеров. Человек со стройной фигурой ловкого наездника, всей душой ненавидевший лживую демагогию и моральную порочность нацистского режима, он сохранял верность нравственным критериям, которые воспринял еще до 1914 г., будучи совсем юным офицером. Не вынашивая планов восстановления монархии, он был убежден в преимуществах монархического государственного устройства вообще и для Германии в особенности и чувствовал глубокую личную связь с бежавшим в Голландию кайзером, сохраняя ему, пока тот был жив, абсолютную верность. После 1918 г. Остер в течение ряда лет служил в рейхсвере, в 1930 г. был уволен в запас и лишь по прошествии длительного времени зачислен вновь в вооруженные силы в качестве К-офицера. Видимо, перерыв в военной карьере стал причиной того, что он не приобрел типичных признаков офицера рейхсвера, а сохранил характерные черты армейского службиста кайзеровской эпохи. Остер, вероятно, был одним из первых офицеров вермахта, распознавших опасность национал-социализма не только для Германии в целом, но и для вооруженных сил в частности, то есть именно для той организации, за благополучие которой он чувствовал себя ответственным. И в отличие от подавляющего большинства своих сослуживцев Остер был полон решимости сделать из всего этого для себя практические выводы. Серьезность своих намерений он, правда, не совсем удачно пытался скрывать под маской кастовой заносчивости, смягчаемой до известной степени его саксонским обличьем. Ханс Остер горячо любил свое отечество, но, как и у Канариса, то была не слепая и не безрассудная любовь. Он хорошо различал слабые стороны немцев, однако это нисколько не уменьшало его привязанности к своей стране и к своему народу. И еще ему было присуще высокое чувство собственного достоинства. Чтобы дать правильную оценку различным событиям, которые мы обсудим в последующих главах, необходимо постоянно помнить об этих характеристиках Остера. Отношения Канариса и Остера не были безоблачными, свободными от напряженностей. Уж больно разными они были по своей натуре людьми. С одной стороны, осторожный, тщательно взвешивающий каждый свой шаг, сдерживаемый или подталкиваемый интуицией, неизменно скрывающий свои истинные намерения Канарис, а с другой – нетерпеливый, безрассудно смелый, порой довольно опрометчивый Остер. Но они оба категорически отвергали как политику войны, так и террористический режим, установленный нацистами в Германии. В этих вопросах у них не было расхождений во мнениях, и они прекрасно дополняли друг друга. В продолжение многих лет Канарису приходилось неоднократно с помощью различных уловок и хитростей, подчас рискуя собственной головой и позицией, оберегать чересчур порывистого Остера и его сотрудников от угрожавших им со стороны гестапо опасностей.

Объединяли Канариса и Остера еще и глубокие религиозные чувства, лежавшие в основе их поступков. «И с Канарисом, и с Остером всегда можно было поговорить на религиозные темы, – рассказывал один из бывших сотрудников абвера. – Оба они в своих действиях руководствовались не политическими, а этическими соображениями. Они признавали более высокий закон, чем законодательство нацистского государства, и это придавало им силы и решимость в случае необходимости принять мученическую смерть».

Отдел «Абвер-1» долгие годы возглавлял полковник Генерального штаба Пикенброк, которого близкие ему люди называли просто Пики. Это был жизнерадостный, веселый, склонный к шуткам выходец из Рейнской области. Его эрудиция и сдержанный юмор особенно приходились по душе Канарису, который оказывал ему безусловное доверие и был с ним более откровенным, чем с любым другим ближайшим помощником. Если Канарис вообще с кем-либо делился своими тревогами и заботами, то в первую голову с Пикенброком. Однако едва ли Канарис раскрывался перед каким-либо отдельным лицом полностью. У него была манера как бы распределять свои сокровенные мысли по частям среди ближайших соратников, сообщая то одному, то другому собственные беспокойства и опасения, таким путем освобождаясь от эмоционального стресса.

Следующим по значению отделом «Абвер-3» руководил до начала Второй мировой войны майор (позднее полковник) Генерального штаба Бамлер. В первом томе своего вызвавшего неоднозначную реакцию сочинения «До горького финала» Гизевиус дает ему весьма нелестную характеристику. И в самом деле, Бамлер был ревностным сторонником нацистской системы правления или, быть может, из корыстных соображений выдавал себя за такового; а это весьма вероятно, особенно если принять во внимание слухи о том, что он якобы в последнее время превратился в коммуниста и был завербован советской разведкой. Бамлер, чей отдел, как уже говорилось выше, в силу специфики своей деятельности довольно тесно сотрудничал с СД, постоянно стремился наладить между двумя этими организациями не просто деловые, а, по его словам, «товарищеские» отношения. Канарис крайне неприязненно воспринимал подобные действия, ибо изо всех сил старался не раскрывать перед СД дела абвера и не хотел, чтобы его подчиненные поддерживали дружеские и товарищеские связи со службой безопасности. Потому-то он сделал все для того, чтобы потихоньку избавиться от Бамлера. Сам того не ведая, Бамлер облегчил Канарису эту задачу, когда в 1939 г. попросил о переводе в действующую армию. И шеф абвера, естественно, не стал возражать.

Бамлера сменил полковник Генерального штаба фон Бентивегни, который, несмотря на итальянское звучание его фамилии, происходил из семьи прусского военного и родился в Потсдаме. Как Пикенброк и Бамлер, он также после Первой мировой войны служил в так называемой 100-тысячной армии. Кадровый военный, он прекрасно знал свое дело, отличался настоящей офицерской выправкой и не расставался с моноклем. Ортодоксальный в вопросах военной службы, Бентивегни не был столь близок Канарису, как более снисходительный, духовно и материально независимый Пикенброк, однако взаимоотношения между ними сложились вполне сносные. Бентивегни руководил 3-м отделом вплоть до ухода Канариса со своего поста весной 1944 г., а после включения абвера в состав Главного управления имперской безопасности (РСХА) временно возглавил три его отдела. Позднее в Нюрнберге один из высших чинов СД на допросе в Международном военном трибунале показал, что, по имевшейся в гестапо информации, Бентивегни, несмотря на внешние сердечные отношения с Канарисом, внутренне его не признавал «прежде всего из-за лицемерной, неискренней манеры поведения». Данное утверждение следует оценивать с учетом тогдашних особых обстоятельств. Деятельность Канариса в движении Сопротивления в условиях тотального наблюдения и слежки со стороны гестапо заставляла постоянно использовать всевозможные способы маскировки и прибегать к самым невероятным военным хитростям и уловкам. Вполне возможно, что кое-какие странности в поведении шефа бросились в глаза его ближайшему помощнику Бентивегни, показались ему необъяснимыми. Не следует также забывать, что в силу своих прямых служебных обязанностей Бентивегни поддерживал тесный контакт с СД и, естественно, смотрел на многое глазами контрразведчика. Во всяком случае, Бенти, как его называли сотрудники абвера, занимая должность начальника 3-го отдела, никогда явно не обманул доверия и не подвел Канариса.

До начала 1939 г. 2-й отдел абвера, который соответственно его значению, мы опять ставим на третье место, возглавлял майор (позднее подполковник) Генерального штаба Гроскурт, пользовавшийся особым доверием Канариса, который хотел видеть это подразделение в надежных (в его понимании) руках, чтобы быть застрахованным от неоправданных авантюр в области диверсионно-подрывной работы. Гроскурт, наряду с Остером, принадлежал к офицерам абвера, активно готовившим свержение нацистского режима. Гизевиус довольно верно охарактеризовал Гроскурта как личность и описал его роль в качестве посредника между участниками заговора против Гитлера и начальником Генерального штаба Гальдером, которую он играл зимой 1939/40 г. Убежденный христианин, Гроскурт принадлежал к евангелической церкви. Генерал Лахоузен, которого Гроскурт после аншлюса Австрии весной 1938 г. познакомил с Остером, называет его «храбрейшим и честнейшим представителем офицеров-оппозиционеров». Именно Муффль (таково было прозвище Гроскурта у сотрудников абвера) рекомендовал Канарису сделать подполковника Генерального штаба Лахоузена его преемником на посту начальника 2-го отдела.

И теперь в наше поле зрения попадает Лахоузен, офицер, не вписывающийся ни в одну из названных трех категорий. Родившийся в Вене, он еще в период габсбургской монархии начал военную службу, участвовал в Первой мировой войне. После образования Австрийской Республики окончил Венское военное училище (аналог немецкой военной академии) и был откомандирован в Генеральный штаб австрийских вооруженных сил, где с 1935 г. руководил «службой информации» (военная разведка), нацеленной главным образом на Чехословакию. Что касается сбора сведений по этой стране, то начиная с 1934 г. с согласия австрийского правительства происходил оживленный обмен полученными материалами между австрийской «службой информации», немецким абвером и 2-м бюро венгерского Генерального штаба. С этой целью с немецкой стороны на первых порах действовал в качестве офицера связи аккредитованный при австрийской службе безопасности руководитель подразделения абвера «Мюнхен» граф Марогна-Редвиц. Позднее, с 1937 г., сведения передавались через военных атташе обоих государств (то есть Австрии и Германии). Впервые Канарис познакомился с Лахоузеном в 1937 г. во время своей встречи в Вене в министерстве обороны с начальником австрийской военной разведки. После включения Австрии в состав Третьего рейха в марте 1938 г. граф Марогна рекомендовал Канарису, у которого пользовался большим доверием и чьи политические взгляды полностью разделял, зачислить Лахоузена в абвер. Еще в процессе совместной работы граф установил с Лахоузеном теплые товарищеские отношения и имел возможность составить определенное мнение о его деловых качествах. Сначала его назначили заместителем начальника 1-го отдела (Пикенброка), поручив ему сосредоточить внимание на странах, примыкавших к Германии с востока и юго-востока, в том числе и на Чехословакии. В начале 1939 г. он возглавил в качестве преемника Гроскурта 2-й отдел абвера.

Благодаря своим показаниям на Нюрнбергском процессе генерал фон Лахоузен стал известен мировой общественности как человек из близкого окружения адмирала Канариса. И в самом деле, ему удалось быстро завоевать доверие своего шефа, о чем красноречиво свидетельствует его выдвижение по прошествии короткого времени на должность начальника 2-го отдела абвера. Знавших хорошо Канариса, вероятно, удивляло, что он так скоро близко сошелся с Лахоузеном, человеком почти двухметрового роста, ибо, сам едва достигая 160 сантиметров, «седовласый» обычно испытывал инстинктивную неприязнь к высоким людям. «Это киднапер», – часто говаривал он, характеризуя высокого, массивного и крепко сбитого мужчину. Быть может, свою положительную роль сыграл тот факт, что Лахоузен внешне нисколько не походил на «бравого» солдата. «Молодцеватых» военных Канарис терпеть не мог еще сильнее, чем крупных и коренастых парней. Склонность Лахоузена несколько сутулиться при ходьбе и его привычка высказываться негромко и неторопливо, как бы размышляя над каждым своим словом, возможно, также послужили смягчающими обстоятельствами. Во всяком случае, «длинный» вскоре стал пользоваться абсолютным доверием своего начальника.

Отделом, а позднее управленческой группой, «Аусланд» («Заграница») руководил капитан 1-го ранга (впоследствии контр-адмирал) Бюркнер, знакомый Канариса по совместной службе в Вильгельмсхафене. «Настоящий моряк и неисправимый оптимист», – сказал о нем однажды Канарис. Данная короткая фраза исчерпывающе описывает личные взаимоотношения этих двоих людей: теплые, товарищеские. В деловом плане у Канариса было к Бюркнеру немало претензий. До известной степени это связано со сферой деятельности отдела и самого Бю, работавшего в тесном контакте с послом Риттером из министерства иностранных дел и с начальником штаба оперативного руководства Верховного командования вермахта генералом Йодлем. К обоим Канарис испытывал глубочайшую неприязнь, особенно к «солдафону» Йодлю. Порой следы их влияния обнаруживались в поведении Бюркнера, что, естественно, раздражало Канариса. Но сильнее всего ему действовал на нервы неиссякаемый оптимизм Бюркнера, верившего, несмотря на все неудачи, в окончательную победу Германии.

Служебная деятельность Бюркнера лежала за пределами тех прямых обязанностей, которые возлагались, собственно говоря, на абвер. После Канариса он являлся самым старшим по званию офицером, регулярно участвовал в разного рода совещаниях («колоннах») и сопровождал своего шефа, когда созывалась «большая колонна» у начальника Верховного командования вермахта (ОКВ) Кейтеля. В отсутствие Канариса Бюркнер его замещал, но только в организационных вопросах. В делах, касающихся собственно разведки и контрразведки, представителем Канариса оставался обычно старший из начальников отделов, как правило Пикенброк, если он, конечно, тоже не сопровождал адмирала. К Бюркнеру, между прочим, относится все то, что обыкновенно говорится об окружении Канариса, к которому принадлежал и его адъютант полковник Енке, а также целый ряд руководителей групп, ответственных работников отделений, которых здесь невозможно всех назвать по именам. Но только некоторые из этих людей лично участвовали в антигитлеровском и антинацистском оппозиционном движении. Между тем едва ли кто-то из них мог не заметить, что Канарис враждебно относился к нацистскому режиму. Подчас на совещаниях, да и в частных разговорах, он довольно свободно высказывал свое мнение на этот счет, не стесняясь в выражениях. Большинство также знало о деятельности Остера, которая по законам Третьего рейха подпадала под понятие государственной измены. И тем не менее заговорщики были уверены, что опасаться доносчиков из этого круга сотрудников им нечего, и в своей уверенности они ни разу не обманулись. Значение этого может по праву оценить только тот, кто сам пережил полицейское государство Третьего рейха.

Среди людей, близко соприкасавшихся с Канарисом в начальной стадии его деятельности в качестве шефа абвера, следует упомянуть весьма примечательную личность, которую местная и зарубежная пресса именовала бароном Ино; вне всякого сомнения, это не настоящее его имя, а псевдоним. Кто он на самом деле и откуда родом, установить не представляется возможным. Во всяком случае, он не немец и кое-какие признаки указывают на его происхождение из местности, до 1913 г. входившей в состав Османской империи. Внешне он выглядел как один из многочисленных завсегдатаев бульвара Монпарнас в Париже, часами просиживающих за уличными столиками маленьких кафе. Невысокий, худощавый, темноволосый, необычайно подвижный, он свободно владел полдюжиной языков и чувствовал себя повсюду как дома: в Берлине и в Париже, в Стамбуле, Афинах, Мадриде, Рио-де-Жанейро и Буэнос-Айресе. Его знания языков охватывали турецкий, немецкий и французский, испанский и португальский. Ино руководил берлинской фирмой «Трансмаре», через которую абвер осуществлял различные трансакции делового и финансового характера. От ее имени абвер посылал своих агентов за рубеж под видом коммивояжеров и торговых представителей. Канарис с согласия Ино часто использовал этот канал для переправки за границу лиц, преследуемых нацистами. В прошлом, в 20-х гг., Ино совершил ряд довольно крупных сделок с правительствами стран, не располагавших собственной военной промышленностью, но желавших модернизировать национальные вооруженные силы. Порой характер операций принимал такой оборот, при котором, если можно так выразиться, левой руке лучше было бы не знать, что вытворяет правая. По-настоящему выгодными считаются лишь сделки, при которых никто не остается внакладе и не чувствует себя обманутым или обделенным. Ино, должно быть, провел множество благоприятных в том смысле трансакций, ибо во всех странах, в которых он действовал, у него остались многочисленные друзья на влиятельных позициях, сообщавшие ему немало интересных фактов. А потому очень часто его информация относительно политического развития в какой-либо стране оказывалась чрезвычайно точной. Канарис, знавший Ино давно, пожалуй со времен службы в «Мадридском этапе», с большим доверием относился как к самому Ино, так и к поставляемым им сведениям. Быть может, Канарису было что-то известно о его происхождении, но в любом случае этот маленький жизнерадостный человек нравился ему уже потому, что не вписывался ни в какую привычную схему. Сам человек незаурядный, склонный и к хорошей шутке, и к серьезным размышлениям, Канарис испытывал огромное удовольствие, встречая людей необычных, неординарных, чем-то выделяющихся из общей массы, конечно при условии, что они были достаточно интеллигентны и имели светлую голову на плечах; простофиль он не жаловал. Со временем между Канарисом и «бароном» возникла настоящая дружба: они даже стали обращаться друг к другу на «ты». Особенно охотно Канарис посещал с Ино небольшие венские или венгерские ресторанчики Берлина, заказывал там блюда национальной кухни Юго-Восточной Европы и венгерские вина, однако он также часто приглашал «барона» в свой дом в Шлахтензее.

Ино любил Германию, но был ярым противником национал-социализма и его методов расправы с инакомыслящими и с евреями. Свои мнения на этот счет он высказывал открыто, в том числе и находясь в доме Канариса. Когда однажды один из присутствующих гостей, офицер абвера, выразил свое удивление по поводу столь откровенной критики и намекнул на необходимость соблюдать все-таки осторожность, Ино демонстративно выложил свой турецкий паспорт на стол, как бы желая показать, что он, как иностранец, может свободно высказывать свои взгляды, не опасаясь последствий. Однако уже в 1939 г. пребывание Ино в Берлине сделалось для него слишком опасным. Да и Канарис настоятельно советовал ему напрасно не рисковать и уехать из Германии. При расставании – это произошло незадолго до начала Второй мировой войны – Канарис, по словам Ино, говорил о грядущих событиях с глубоким пессимизмом.

Как сообщает Ино, тогда же Канарис заявил: «Гитлер, этот дилетант в политике с идеями мирового господства, непременно погубит Германию». Гитлер, мол, начнет войну, которая окончится не только гибелью немецкого народа, но и его самого. Предвидел Канарис и ожидавшие его лично беды и несчастья. Он, дескать, станет делать все возможное, чтобы свергнуть Гитлера, хотя прекрасно понимает, что эта деятельность может стоить ему жизни. Под конец Канарис, говорит Ино, высказал уверенность, что оба они уже никогда снова не встретятся.

Быть может, теперь самое время рассмотреть некоторые публикации, в которых абвер рисуется чем-то вроде гнезда отъявленных заговорщиков, занятых не чем иным, как изобретением способов половчее вонзить кинжал в спину германского вермахта и лишить немецкий народ заслуженной победы, подготовленной под руководством Адольфа Гитлера. Вместе с тем реальная действительность выглядела совсем иначе. Под началом Канариса сотрудники абвера каждодневно вели кропотливую конструктивную работу, которая ни в чем не уступала по качеству деятельности спецслужб других великих держав. Если бы военное и политическое руководство страны с большим вниманием и серьезностью отнеслось к информации абвера, то это помогло бы избежать многих невзгод и, вероятно, даже самой войны. Все члены организации – от Канариса и до последнего подсобного работника, – все сотрудники филиалов, как внутри страны, так и за рубежом, были истинными патриотами, горячо любившими свою родину, и изо всех сил стремились помочь своему отечеству. Именно благодаря этой интенсивной деятельности, позволявшей составить не искаженное нацистской пропагандой, а реальное представление о происходящих в мире событиях, многие из них достаточно рано осознали опасность, которая угрожала Германии из-за авантюристической политики Гитлера. Они узнавали – особенно с началом военных действий – значительно больше о злодеяниях, которые творили различные государственные органы Третьего рейха в самой Германии и на оккупированных территориях. Сотрудники абвера, подобно немногим хорошо осведомленным работникам министерства иностранных дел, других государственных ведомств и узкого круга частных лиц, оказались, помимо собственной воли, поставленными в ужасное положение, точно обрисованное в октябре 1939 г. Ульрихом фон Хасселем в его дневнике. Он, в частности, записал: «Они не могут желать победы, но еще меньше – сокрушительного поражения, они должны опасаться затяжной войны и не видят никакого реального выхода». Несмотря на все эти противоречивые переживания, сотрудники абвера под руководством Канариса исправно выполняли свои обязанности – информировали немецкое военное командование о положении за линией фронта противника, о его войсках, намерениях и планах. Правда, решать эти задачи часто мешала склонность фюрера и безоговорочно преданных ему ближайших военных видеть вещи не такими, какие они есть на самом деле, а такими, какими они, по их мнению, должны были быть. Для иллюстрации у нас еще будет достаточно примеров.

Вполне естественно, что в подобной ситуации как раз в абвере у тех, кто чувствовал личную ответственность за судьбу нации, должна была зародиться мысль о сопротивлении. Их было сравнительно немало, в полной мере осознавших свою ответственность, которая реализовывалась – в зависимости от характера конкретного человека – в пассивном или активном противодействии существующему режиму. Пассивно сопротивляться бессмысленным или бесчеловечным приказам «сверху» было готово большинство сотрудников абвера, по крайней мере из числа пожилых и более зрелых офицеров, активно же участвовать в борьбе за устранение нацистского правления решалась лишь небольшая кучка (группа) единомышленников, которая делала это не в рамках или от имени абвера, а исключительно на собственный страх и риск. Другими словами, все конкретные действия совершались по личной инициативе участников сопротивления, а вовсе не по приказу начальника абвера адмирала Канариса. Напротив, нередко ему приходилось, защищая своих подчиненных от гестапо, личным авторитетом как-то легитимировать их поступки, если даже в отдельных случаях он вовсе не одобрял ни цели самой операции, ни применявшиеся при этом методы. Надо сказать, что абвер представлял собой идеальное прикрытие для оппозиционной деятельности уже в силу своего особого статуса, защищавшего эту организацию от слишком пристального внимания гестапо. Кроме того, Канарис сумел из довольно разношерстного офицерского корпуса создать сплоченный коллектив. И хотя между отдельными его членами не было взаимной большой любви и расположения, ни один из них и помыслить не мог, чтобы донести на кого-нибудь из своих коллег или снизойти до предательства.

При этом работать под началом Канариса было совсем не просто. Он предъявлял к своим подчиненным весьма жесткие требования, прежде всего – к руководителям подразделений. Сам Канарис был буквально одержим своей работой. Как и вообще многие немцы, он неохотно передавал кому-либо часть собственных полномочий, предпочитая сосредотачивать в своих руках все важные решения, что многократно увеличивало бремя рабочей нагрузки, ложившейся на его плечи. Вполне логично, что при подобной занятости его личная жизнь с годами отступала все дальше на задний план. Он делался все неугомоннее и непоседливее. С началом войны Канарис проводил значительное время в дороге, лихорадочно кочуя от одного зарубежного филиала к другому и становясь все нетерпеливее. Природный острый ум и с годами еще сильнее развитая способность к всестороннему анализу помогали ему быстро схватывать суть проблемы во всех взаимосвязях еще до того, как ему ее растолкуют. Пространные доклады раздражали его. Когда приходилось участвовать в расширенных совещаниях вместе с другими государственными ведомствами, Канарису с трудом удавалось сдерживать свое нетерпение. Слушая длинные, с серьезным видом произносимые речи, он обычно насмешливо кривил губы, а его вполголоса высказываемые по ходу едкие реплики и комментарии часто ставили сопровождавших его людей в неловкое положение – они с великим трудом удерживались от смеха. Сотрудникам Канариса пришлось привыкать в его присутствии излагать свои мысли и соображения как можно короче и яснее. Иначе не следовало и рассчитывать на его понимание. Правда, требование краткости, предполагавшее исключение всех несущественных деталей, таило в себе определенную опасность. Если у какого-нибудь отдела абвера с другой государственной организацией – будь то вермахт, партийные органы, СС или гестапо – возникало недопонимание, чего при многократно пересекавшихся компетенциях необычайно громоздкой и сложной властной структуры Третьего рейха было не избежать, Канарис сердился и выговаривал начальнику отдела: «Вы мне неверно доложили ситуацию!» При подобных «проколах» он принципиально снимал с себя всякую ответственность, что, однако, не мешало ему всеми силами, в том числе и собственным авторитетом, защищать провинившегося сотрудника.

Нетерпеливый во всем, Канарис не пользовался общественным транспортом, предпочитая передвигаться по возможности в автомобиле, а на более далекие расстояния – в самолете. Один из его бывших помощников описывает эпизод, связанный с железнодорожным транспортом, наглядно иллюстрирующим почти детскую нетерпеливость Канариса. Как-то ехал он в скором поезде из Висбадена в Берлин. Вскоре после отбытия адмирал стал проявлять недовольство, называя локомотив, мчавшийся со скоростью 100 километров в час, «почтовой каретой», и приказал сопровождавшему его офицеру отправиться к машинисту и попросить того ехать быстрее. Канарис не успокоился, пока офицер не вернулся и не доложил, что распоряжение выполнено. Неудивительно, что один из сотрудников абвера, долгое время работавший при Канарисе на руководящей должности, назвал его «самым трудным начальником за всю мою военную карьеру». И тем не менее все подчиненные Канариса, не колеблясь, пошли бы за ним хоть в огонь.

Особенно привязанными к нему были молодые офицеры и вспомогательные служащие женского пола, от которых он, со своей стороны, ожидал безусловной преданности и самоотверженной работы и к которым относился с подчеркнутой предупредительностью и вниманием. Созданию доверительной атмосферы способствовала приобретенная еще во время службы в военно-морских силах привычка порой обращаться к подчиненным на «ты», невольно воскрешавшая в памяти любовные отношения отца и детей.

В абверовских кругах часто спорили о том, насколько хорошим Канарис был психологом, и мнения на этот счет расходились тогда и расходятся по сей день. Есть достаточно поводов, чтобы на первый взгляд усомниться в его умении правильно оценить человека. Его личные отношения, например, часто строились под влиянием подчас совершенно необъяснимых симпатий и антипатий. Суждение о ком-либо он составлял быстро, в большинстве случаев под впечатлением первого момента встречи. Даже очевидные усердие, надежность и высокая квалификация работника, вызвавшего у Канариса чувство антипатии, не устраняли возникшую первоначально неприязнь, хотя внешне это ни в чем не проявлялось. С другой стороны, он с годами поддерживал людей явно бесталанных и легкомысленных, которые ему по той или иной причине по-человечески нравились. Однако, если вдуматься хорошенько, все сказанное выше не может служить убедительным доказательством отсутствия способности распознать истинную суть человека. Ибо многое свидетельствует о том, что Канарис хорошо разбирался в психологии людей, с которыми ему приходилось иметь дело. Быть может, сказывалась своего рода психологическая самозащита его чрезвычайно восприимчивой натуры, когда он по возможности удалял из своего окружения компетентных, но чем-то неприятных ему людей, и одновременно терпел около себя нескольких недостаточно квалифицированных, но внешне чем-то симпатичных сотрудников, не питая иллюзий относительно их деловых качеств. Если посмотреть на группу ведущих работников абвера, которую Канарис собрал и сплотил вокруг себя, то нужно отдать ему должное как очень и очень неплохому психологу. Один из тех, кто до последних дней деятельности Канариса в качестве руководителя абвера был тесно с ним связан, поведал кое-какие подробности, касающиеся особенностей личности адмирала, которые кажутся нам примечательными и объясняют некоторые его распоряжения, кажущиеся странными. «Помимо острого ума и умения вычленить из представляемой ему информации самое существенное, – рассказывал он, – Канарис еще обладал удивительной способностью точно определить, насколько подчиненный в состоянии выполнить данное ему поручение… Если он считал, что интеллектуальные возможности сотрудника невелики (что случалось достаточно часто, и тем не менее обстоятельства иногда вынуждали отдавать приказ), Канарис уже ясно видел неизбежные просчеты и заботился о заблаговременном предотвращении ущерба, отдавая соответствующие распоряжения другим лицам. Таким образом, ошибки, которые должны были бы еще только совершиться, уже заранее исправлялись».

Канарис не был осторожен, отзываясь в кругу сотрудников о существующем в стране режиме. Неоднократно, после очередного ежедневного совещания, Пикенброк или какой-нибудь другой начальник отдела напоминал ему, что он снова говорил о вещах, не предназначенных для посторонних ушей, и излагал взгляды, которые не должны бы выходить за пределы круга его наиболее доверенных людей. А между тем на совещаниях нередко присутствовали такие лица, как интендантский советник Тёппен, служащие правового отдела и т. д., не имевшие прямого отношения к чисто разведывательным делам. В ответ на подобные предостережения Канарис имел обыкновение на следующем совещании сглаживать прошлые резкие высказывания выражением сугубой «лояльности». С началом войны Канарис изобрел новый метод маскировки, разделив ежедневные совещания на две части. В первой с большим числом участников обычно обсуждались общие вопросы, а более чувствительные проблемы рассматривались во второй части, в присутствии лишь начальников отделов.

И, разговаривая по телефону, Канарис не всегда проявлял нужную осмотрительность, к огорчению его сотрудников. Весьма примечательно, что даже такой уравновешенный и совсем не боязливый человек, как Пикенброк, еще в 1940 г. в беседе с сослуживцами сказал: «Собственно говоря, меня сильно удивляет, что нашему хозяину все еще позволяют разгуливать на свободе». Разумеется, Канарис знал, что телефонные переговоры с внешним миром аккуратно прослушиваются, записываются и ложатся на стол врагов из Главного управления имперской безопасности (РСХА). Один эпизод начального периода войны, возможно, объясняет «неосторожность» Канариса на совещаниях и по телефону. Как-то госпожа Канарис позвонила мужу и в ходе разговора стала критиковать некоторые правительственные меры. Канарис тут же положил трубку, а вечером настойчиво предупредил жену впредь не касаться по телефону политических тем и, прежде всего, воздерживаться от всяких критических замечаний. Когда жена стала возражать и напомнила ему о его собственной частой критике по телефону, он пояснил, что, мол, о его несогласии с отдельными действиями правительства хорошо известно и что, если он вдруг перестанет откровенно высказывать свое мнение, то гестапо может заподозрить что-то еще более худшее.

Но не будем слишком далеко забегать вперед. В следующих главах мы подробно рассмотрим, как Канарис справлялся с личными и служебными проблемами, возникавшими в результате проводимой Гитлером политики.

Глава 8

Канарис и Гейдрих

С первых дней работы Канариса в абвере и до его отставки весной 1944 г. много сил и изворотливости требовала борьба по разграничению компетенций между этой организацией и СД или, иначе говоря, защита абвера от экспансионистских поползновений Главного управления имперской безопасности (РСХА). «Внутренний враг» был неизменно опаснее внешнего противника. Ко времени вступления Канариса в должность на ситуацию оказывали влияние два фактора. С одной стороны, абвер занимал в Третьем рейхе исключительное положение. Вскоре после захвата нацистами власти имперскому военному министерству удалось заручиться директивой Гитлера – часто называемой «княжеским указом», – согласно которой только вермахт был компетентен осуществлять любые мероприятия, необходимые для пресечения шпионской и подрывной деятельности против вооруженных сил страны. Защитные меры распространялись на промышленные предприятия и даже на некоторые государственные учреждения, где действовали так называемые уполномоченные абвера, ответственные за предупреждение шпионажа и диверсий.

Все это на первых порах давало вермахту солидное преимущество в предстоящем соперничестве, чему благоприятствовал и тот факт, что до 1933 г. в Германии не было имперской полиции, а Гиммлер функционировал лишь как шеф политической полиции отдельных земель. С консолидацией в руках Гиммлера реальной власти становится все заметнее влияние второго фактора – усиливающееся стремление Гиммлера и тогдашнего руководителя прусской тайной полиции (гестапо) Гейдриха по возможности ограничить эксклюзивные полномочия вермахта и одновременно расширить собственные возможности в различных ветвях специальных служб и карательных органов.

Исходным пунктом для подобных устремлений послужил тот факт, что при проведении следственных действий – арестах, обысках и других уголовно-процессуальных мероприятий – вермахт с самого начала был вынужден сотрудничать с политической полицией, поскольку сам не располагал необходимыми для этого материальными и людскими ресурсами. Как известно, предшественник Канариса был устранен из-за активного сопротивления аналогичным попыткам Гиммлера и Гейдриха. Тогдашний военный министр фон Бломберг и начальник Управления вермахта генерал фон Рейхенау были, используя газетный жаргон, более или менее «коричневатыми» и хотели во что бы то ни стало избежать конфликта с Гиммлером. Поэтому новый шеф абвера должен был, следуя желаниям своего начальства, искать с гестапо компромисса.

Сторону «черных» на переговорах представлял главным образом Гейдрих. Его грубой целеустремленности Канарис противопоставил все свое искусство опытного дипломата. Гейдрих, как мы знаем, когда-то служил на военном корабле под командованием Канариса и, вынужденный покинуть военно-морской флот при весьма прискорбных для него обстоятельствах, все еще страдал от эмоциональных комплексов. Тем не менее Канарис встретил его с естественной теплотой «старого товарища». В последующих деловых переговорах он применил тактику постепенных уступок второстепенных позиций и упорной защиты существенных пунктов. Имея поручение договориться с гестапо, Канарис добивался согласованных решений, однако старался формулировать отдельные условия несколько обтекаемо, чтобы иметь возможность при необходимости интерпретировать их в свою пользу.

В конце концов Канарис и Гейдрих пришли к единому мнению относительно разграничения функций, закрепленных в десяти пунктах (впоследствии названных «десятью заповедями»). В итоге за абвером сохранялась работа в области военной разведки за рубежом, а также значительная часть контрразведывательных операций. В исключительной компетенции гестапо оставались все следственные действия, предписываемые уголовно-процессуальным кодексом. Достигнутые договоренности не сгладили противоречия между соперничавшими ведомствами. Да это было и невозможно хотя бы потому, что из-за трудностей объективного характера в «десяти заповедях» не было точно определено само содержание понятия «контрразведывательные операции». Масла в огонь подливало и взаимное недоверие, существовавшее между вермахтом и вооруженными формированиями СС, подчинявшимися Гиммлеру. Но и без этого недоверия хватало поводов для распрей. В своем рвении следить за всем и каждым мало-мальски подозрительным в политическом отношении гестапо часто вторгалось в сферу «контрразведывательных операций» абвера.

Канарис и Гейдрих условились ограничить агентурную деятельность абвера за рубежом только получением сведений военного характера, собирать политическую информацию уже не дозволялось. Надо сказать, что вопрос сбора политической информации за границей стал еще при Патциге, предшественнике Канариса, предметом крупных разногласий, причем не только между абвером и СД, но и с целым рядом других важных учреждений. Наряду с министерством иностранных дел и СС, на ведущую роль в сфере внешней политической разведки претендовали также основанный Германом Герингом так называемый «Научно-исследовательский институт»[4], который, помимо прочего, успешно перехватывал и расшифровывал дипломатическую почту иностранных государств, Внешнеполитическое управление Розенберга и Зарубежная организация НСДАП. Еще капитан 1-го ранга Патциг пытался образовать вместе с министерством иностранных дел единый фронт против различных организаций партийного толка. Его предложение о заключении джентльменского соглашения по данному вопросу натолкнулось на сопротивление статс-секретаря фон Бюлова, который, по-видимому, не смог преодолеть с давних пор существовавшее в дипломатическом ведомстве недоверие к военным и который, кроме того, рассчитывал заполучить эту функцию для своего министерства. Как и следовало ожидать, устоять против партийных организаций Бюлов не смог и официальные полномочия по сбору политической информации за границей оказались у службы безопасности (СД). Канариса это формальное ограничение не очень-то огорчило. Ведь различие между сведениями военного и политического характера – вещь довольно условная. Порой очень трудно отделить информацию военную от чисто политической. Канарис был уверен, что, проявляя необходимую осторожность и мастерство, он сможет действовать в этом пограничном информационном поле достаточно свободно, чтобы не только самому быть хорошо осведомленным в вопросах международной политики, но и своевременно снабжать свое начальство достоверными данными о важных политических событиях в иностранных государствах. Не в последнюю очередь именно это являлось целью частых поездок Канариса за рубеж, где он лично встречался со своими многочисленными знакомыми, представителями в самых широких информированных и влиятельных кругах различных стран. Как свидетельствуют факты, его пророчества очень часто подтверждались последующими реальными событиями. Поэтому, что касается политической ситуации на международной арене, шеф немецкого абвера был в Германии самым осведомленным человеком.

Этому способствовало и умение Канариса устанавливать дружественные связи с авторитетными и компетентными чиновниками министерства иностранных дел, придерживавшимися тех же взглядов на гитлеровский режим. На основе взаимного доверия, существовавшего, например, между Канарисом и начальником политического отдела и позднее статс-секретарем министерства иностранных дел фон Вайцзеккером, сложились хорошие отношения, какие редко где-либо возникают между шпионской и дипломатической организациями. Ведь наличие между этими двумя инстанциями взаимной подозрительности и натянутых отношений считается повсюду вполне нормальным явлением. Дипломатов обычно приводят в ужас международные осложнения, а разведывательные органы всех государств мира не могут обойтись без скандалов, порой довольно неприятных, ибо им приходится использовать методы, не предусмотренные писаными или неписаными правилами международной дипломатии. Разумеется, время от времени между абвером и внешнеполитическим ведомством тоже возникали трения, однако, благодаря взаимному доверию Канариса и Вайцзеккера, они никогда не были продолжительными и злонамеренными[5].

Абвер никогда не занимался политическим сыском внутри страны, тем не менее Канарис, как правило, был неплохо осведомлен обо всем, что происходило в правящей нацистской партии, о напряженных отношениях между представителями партийно-правительственной верхушки, каждый из которых лез из кожи вон, лишь бы заручиться благосклонностью и расположением фюрера. Еще в мирное время и в начальный период войны Канарис стал получать обширный материал о злодеяниях нацистского режима, планируемых или уже совершаемых, о которых информировал немецкое военное руководство. К сожалению, чаще всего оно никак на это не реагировало. Снабжал Канариса соответствующим материалом главным образом полковник (впоследствии генерал) Остер, получавший обширную информацию тайно от своих многочисленных сторонников среди «коричневых» и «черных», в том числе от начальника берлинской полиции графа Хельдорфа и начальника германской криминальной полиции Небе[6]. Правда, не стоит и переоценивать значение этих контактов, поддерживаемых с опасностью для жизни всех участников. И уже никак нельзя согласиться с послом фон Хасселем, который, ссылаясь на посланника фон Хентига, записал 16 декабря 1938 г. в своем дневнике, что «вся партия находится под постоянным наблюдением абвера Канариса». Конечно, информационные возможности и сфера практической деятельности абвера были не безграничны, но все же при умном и находчивом руководителе они были достаточно широки, хотя, как уже указывалось выше, значительная доля энергии уходила на пресечение явных и замаскированных экспансионистских устремлений РСХА. Благоприятно на деятельности организации Канариса сказывалось то обстоятельство, что ей, в сравнении с другими государственными институтами Третьего рейха, заметно меньше докучало гестапо. У абвера, например, была своя паспортная служба, выдававшая заграничные паспорта и проставлявшая требуемые визы; самостоятельно и довольно вольготно служба решала вопросы, связанные с доказательством арийского происхождения своих сотрудников. Среди офицеров абвера и особенно среди его агентов было немало тех, кто не вполне соответствовали положениям Нюрнбергских законов о гражданстве и расе.

Один из высших чинов СД на допросе в Нюрнберге подробно описал характер отношений вермахта и службы безопасности. Даже если в целом его показания вызывают сильные сомнения, отдельные детали выглядят весьма правдоподобно. Он, в частности, рассказал о курсировавших в довоенные годы в офицерских кругах вермахта слухах, согласно которым Гиммлер и Гейдрих вознамерились, используя методы ВЧК, занять главенствующие позиции в вооруженных силах Германии. По его словам, он не знал, приступали ли Гиммлер и Гейдрих когда-либо к осуществлению задуманного, однако очень сомневается, так как у них не было достаточно подготовленных кадров, необходимых для реализации столь масштабных планов. Все это – личное мнение свидетеля, которому, по желанию, можно верить или нет. Между тем далее он сообщил буквально следующее: «Но факт остается фактом, что ни гестапо, ни службы безопасности в этих вопросах ничего не предпринимали. Им было запрещено вести агентурную работу в вооруженных силах. Однако Гейдрих всякий раз, когда узнавал о каких-либо происшествиях в вермахте, действовал решительно и круто. Он должен был так поступать, чтобы защититься от нападок».

Эти высказывания одного из руководителей СД заслуживают внимания. Они свидетельствуют о том, что и Гейдрих стремился тайно, через добровольных «помощников», заполучить сведения о процессах, происходящих в вооруженных силах и особенно в абвере. Беспрепятственное функционирование в стенах абвера в продолжение ряда лет центра сопротивления гитлеровскому режиму является веским доказательством, что частный осведомительный аппарат Гейдриха действовал менее успешно, чем разветвленная агентурная сеть Остера, работавшая против нацистской партии и гестапо. Сотрудники абвера не допустили проникновения в свою среду полицейских шпиков. И все-таки к этой проблеме нам придется еще вернуться.

Здесь мы лишь коротко коснемся отношений Канариса с высшими чинами гестапо. Личные контакты с Гиммлером были редкими и нейтральными, ничем не примечательными. Канарис был о нем невысокого мнения, считая, по сути, мелким провинциальным чиновником, неожиданно выскочившим в тузы, жестоким и коварным, но недалеким и трусливым. С ним, полагал Канарис, он легко справится. Сложнее были обоюдные отношения с Гейдрихом, которого Канарис серьезно опасался. То был безотчетный страх: от Гейдриха веяло чем-то зловещим. Высокого роста, плотного телосложения, с косым, почти как у монгола, разрезом глаз и холодным пронзительным взглядом змеи – тип уголовника крупного масштаба и необузданных страстей. И в то же время Канариса чем-то увлекала схватка с человеком столь высокого ума, которого он однажды назвал «умнейшей бестией». После первой служебной встречи с Гейдрихом Канарис в своем дневнике характеризует его как «беспощадного фанатика, с которым трудно будет ужиться, открыто и доверительно сотрудничать». Страх перед Гейдрихом со временем не исчез: иногда достаточно было телефонного звонка от шефа РСХА, чтобы вызвать у Канариса чувство беспокойства.

Но несмотря ни на что, Канарис старался, пока Гейдрих был жив, поддерживать с ним хорошие личные отношения. Внешне их можно было бы назвать даже дружескими. Так уж случилось, что, когда в начале февраля 1935 г. семья Канариса переехала из Свинемюнде в Берлин, она поселилась в южной части города на Дёлле-штрассе. Как, однако, скоро выяснилось, на той же улице, неподалеку, уже некоторое время жил и Гейдрих. Из деловых соображений, преодолевая скрытую неприязнь, Канарис поддерживал с ним семейное знакомство. Иногда летом 1935 г. жена и дочери Канариса отправлялись к семье Гейдриха, чтобы у них в саду поиграть в крокет. В августе 1936 г. Канарис купил небольшой дом в Шлахтензее на Дианаштрассе, переименованной затем в честь писателя Оттомара Беты в Бетацайле. Было ли это чистое совпадение, что через полгода Гейдрих купил на соседней улице, в двух минутах ходьбы от Канарисов, строящийся дом, в который по окончании строительства и вселился? Жена Канариса как-то не удержалась и, смеясь, заметила: «У вас это здорово получилось!» Гейдрих намек понял, иначе бы он не стал горячо доказывать, что совершенно случайно нашел подходящее жилье именно в этом районе. Возможно, что и в самом деле не было никакого умысла. Ведь, в конце концов, начальнику РСХА нет необходимости лично вести слежку за своим противником из абвера.

А что Гейдрих, невзирая на внешне дружелюбное отношение к Канарису, видел в нем противника и при встречах с ним держал ухо востро, удостоверяют многие бывшие работники СД. Он предостерегал своих подчиненных от «этой старой лисы, перед которой нужно всегда быть начеку».

Как рассказывал Шелленберг, штандартенфюрер СС и руководитель абвера после увольнения Канариса, Гейдрих не решался разделаться с адмиралом лишь потому, что у того были спрятаны в надежном месте документы, свидетельствующие о не совсем арийском происхождении шефа службы безопасности. О том же говорили и другие лица. Однако эти документы до сих пор так и не обнаружены, хотя нет никаких сомнений в том, что в крови отца Гейдриха была солидная порция «неарийской» примеси. Вместе с тем утверждению Шелленберга противоречат многочисленные вполне достоверные показания лиц, близко знавших Канариса, о том, что он испытывал постоянный страх перед Гейдрихом и что сообщение о его гибели воспринял со вздохом облегчения. Это, однако, не помешало Канарису на похоронах Гейдриха заявить глухим голосом (будто его душили слезы) сотрудникам убитого, что он всегда уважал и высоко ценил Гейдриха как человека, государственного деятеля и преданного друга.

При всем недоверии внешне дружеское расположение Гейдриха было для деятельности Канариса весьма полезным. Несмотря на взаимную сдержанность, во многих случаях ему удавалось своевременно узнавать о планах и намерениях СД. И хотя Гейдрих относился к Канарису с подозрением, он тоже, по всей видимости, дорожил плодотворным сотрудничеством с абвером.

В связи с печальными обстоятельствами увольнения его из военного флота Гейдрих затаил обиду на вермахт, и он также не мог не заметить, что высшие офицеры ВМС и сухопутных войск, считавшие его ренегатом, старались по возможности избегать общения с ним во внеслужебное время. Потому-то, невзирая на внутреннее предубеждение, знакомство с семьей Канариса было для Гейдриха приятным, и в беседах с шефом абвера он часто был более откровенным, чем ему бы хотелось.

Глава 9

Испанская шарада

Наряду с переговорами между Канарисом и Гейдрихом о разграничении компетенций их ведомств, продолжался процесс расширения и совершенствования всех звеньев абвера. Канарис старался создать условия для того, чтобы в любое время быть в состоянии представить руководству вооруженных сил Германии как можно более полную и правдивую картину о военном, политическом и экономическом соотношении сил с вероятным противником. В связи с некоторыми публикациями последних лет в обществе получила распространение точка зрения, будто Канарис сознательно и систематически в ущерб немецким военным усилиям скрывал важную информацию, поступавшую от агентуры и из отделений абвера на местах или же направлял ее в соответствующие инстанции вермахта в искаженной, фальсифицированной форме. И в книге Гизевиуса «До горького финала» есть высказывание, которое можно интерпретировать в этом смысле. Однако лица, наблюдавшие за деятельностью спецслужб на протяжении ряда лет, называют подобные утверждения абсолютно неверными. Как правило, в Генеральный штаб сухопутных войск, а также оперативному руководству военно-воздушными и военно-морскими силами передавали информацию в том виде, в каком она поступала в отделы абвера, с указанием при необходимости характера и надежности источника. Именно это руководство и соответствующие инстанции Генерального штаба, а вовсе не абвер, были обязаны анализировать и оценивать обстановку на основании сведений, поступивших из управления Канариса, в совокупности с разведывательными данными, полученными другими путями: в результате радиоперехвата, допросов военнопленных и т. п.

Разумеется, Канарис, докладывая Гитлеру или Кейтелю и стремясь как-то повлиять на принятие решений, направив их в благоразумное в его понимании русло, мог особо выделять сообщения, поддерживающие его точку зрения, и обходить молчанием сведения, которые были в состоянии подкрепить уверенность Гитлера в правильности вынашиваемых им планов и идей. Но и в подобных случаях речь, разумеется, шла о выборочном подходе к материалам, в полном объеме находившимся всегда в распоряжении служб, непосредственно ответственных за оценку военной ситуации. Моральным оправданием этих маневров и хитростей Канарису служило сознание, что ему как шефу разведки лучше, чем кому-либо другому, была видна вся пагубность осуществляемой Гитлером внешней политики. Тем нужнее, по его мнению, было правдивое и полное информирование руководства вермахта по всем аспектам внутренней и международной обстановки. В первые годы деятельности Канариса во главе абвера вооруженные силы не были подвержены сильному влиянию нацистской партии. Однако военачальники, подобные Бломбергу и Рейхенау, слишком усердно старались идти навстречу желаниям Гитлера. Правда, Канарис рассчитывал, что командующий сухопутными войсками фон Фрич, начальник Генерального штаба и некоторые другие высшие военные чины не допустят полного контроля НСДАП над вермахтом. Помочь этим людям в силу своих служебных возможностей сохранить традиционную независимость армии Канарис считал своим священным долгом. В своей повседневной работе он вовсе не был мелочным бюрократом и действовал всегда, не особенно придерживаясь границ своей компетенции, когда видел возможность предотвратить беду или исправить несправедливость.

Когда осенью 1935 г. началась война в Абиссинии, симпатии Канариса целиком и полностью принадлежали абиссинцам. Он инстинктивно сочувствовал слабейшей стороне. Кроме того, он достаточно рано распознал опасность авантюры Муссолини, ибо не сомневался, что Гитлер непременно последует примеру дуче и ввергнет Германию в еще более рискованные предприятия. При всем расположении к итальянскому народу Канарис и тогда, и после был против военного союза с Италией. Он невысоко оценивал итальянский военный потенциал и отлично понимал, что оба диктатора, объединившись, станут взаимно подстрекать друг друга на опасные авантюры. Проявленная Великобританией во время абиссинского конфликта нерешительность разочаровала Канариса, который полагал: стоило англичанам закрыть для судоходства Суэцкий канал, и военные действия в Абиссинии быстро закончатся. Однако он не ожидал, как и Гитлер, что Англия в любой ситуации будет ограничиваться лишь словесной перепалкой и никогда не пойдет на серьезное столкновение. В последующие годы Канарису еще не раз придется разочаровываться, глядя на нерешительную внешнюю британскую политику, хотя это ничуть не изменило его общее отношение к Великобритании. На протяжении всей своей жизни он испытывал чувство симпатии и уважения к англичанам. Его восхищали гибкие методы, с помощью которых им удавалось сохранять целостность своих обширных заморских владений. Принцип устройства Британской империи Канарис считал образцом для организации будущих межгосударственных отношений в континентальной Европе. Ему нравилось английское упорство в достижении цели, и он был убежден, что, несмотря на явные слабости британских вооруженных сил, Гитлер никогда не справится с таким противником.

Опасения Канариса, связанные с удавшимся Муссолини захватом Абиссинии, слишком скоро оправдались. Ввод немецких войск в Рейнскую демилитаризованную зону был ответом Гитлера на соглашательскую политику западных держав в отношении Италии. За несколько дней до этих событий Канарис разговаривал с советником посольства Эрихом Кордтом, с которым не был знаком близко, но знал о его неприязни к существующему в Германии режиму. Не упоминая прямо предстоящее вступление войск в Рейнскую область, он без обиняков спросил советника: «Как вы полагаете, Франция объявит всеобщую мобилизацию?» Не выдавая ничем своего удивления этим вопросом, Кордт ответил, что ему самому не ясно, решатся ли западные державы на энергичное противодействие или же позволят ввести себя в заблуждение миролюбивыми заявлениями, которыми Гитлер намерен сопровождать свое вторжение в демилитаризованную зону. Канарис дал понять, что и он не очень-то верит в решительные контрмеры Англии и Франции. Свое мнение Канарис изложил осторожно и тщательно выбирая слова, но в такой манере, что у его собеседника не осталось никаких сомнений: перед ним противник не только задуманного Гитлером военного выступления, но и всей системы нацистского правления.

Если Канарис был против занятия Рейнской зоны в нарушение Локарнских договоров, то это вовсе не означает, что он также не желал скорейшего восстановления полного суверенитета Германии. Просто Канарис не мог согласиться с гитлеровскими методами одностороннего отказа от договоренностей, незадолго до этого официально признанных нацистским правительством как безусловно обязывающие. По его глубокому убеждению, немногие оставшиеся условия Версальского мирного договора, урезывающие права Германии, можно было бы устранить путем переговоров. Канарис не без основания опасался, что каждый новый успех силовой политики Гитлера будет подталкивать его на новые нарушения международных соглашений. Поступающий в абвер со всех концов света обширный разведывательный материал свидетельствовал о том, что так называемые внешнеполитические успехи Гитлера дорого обходятся Германии, теряющей доверие мирового сообщества и возбуждающей ненависть к немцам в странах, начавших избавляться от настроений Первой мировой войны.

В этот период Канарис все яснее сознает: сопротивление нацистской системе – его нравственный долг. Но еще не пришло время для того, чтобы эти размышления вылились в конкретную форму заговора с целью свержения Гитлера. Еще во главе вермахта стояли такие люди, как Фрич и Бек, через голову которых действовать Канарис чувствовал себя не вправе. Пока речь шла лишь об отдельных стычках с пороками существующего режима. Канарис был в курсе неустанной борьбы Остера с СС и гестапо и исподволь в ней участвовал. Особую активность он проявил в гуманитарной области. В эти годы многие сотни людей, большей частью евреи, преследуемые партийными организациями и гестапо, смогли, благодаря шефу абвера, благополучно миновать границы Третьего рейха и выехать за рубеж.

Серьезную угрозу Канарис видел и в том, с какой легкостью попадались на удочку нацистской пропаганды ответственные государственные мужи других стран. Стараясь им помочь узнать истинное положение вещей, он приглашал зарубежных деятелей, на чью наблюдательность и благоразумие рассчитывал, на различные мероприятия – Олимпийские игры 1936 г., съезды НСДАП, – давая им возможность хорошенько оглядеться в Германии в надежде, что они, невзирая на пропагандистскую трескотню, составят себе верную картину о деспотизме и дилетантстве нацизма. Больших успехов в этом плане он не достиг.

В 1936 г. произошло одно важное событие с далеко идущими последствиями. В Испании в ответ на убийство полицией правого политика Кальво Сотело против правительства Народного фронта взбунтовались военные. Так началась гражданская война, продолжавшаяся три года и закончившаяся победой армий генерала Франсиско Франко. В первый период войны удача сопутствовала правительственным войскам, которые, вне всякого сомнения, жестоко подавили бы мятеж, если бы не помощь Франко со стороны Италии и Германии. Как известно, существенную роль при оказании немецкой помощи испанским фалангистам сыграл Канарис. Это обстоятельство послужило причиной многочисленных нападок и обвинений в его адрес. И в самом деле, на первый взгляд кажется необъяснимым противоречием тот факт, что Канарис, боровшийся с авторитарным режимом нацистов в Германии, не только безоговорочно выполняет приказы Гитлера и вышестоящего начальства, но ревностно, по внутреннему убеждению, поддерживает испанскую разновидность фашизма.

Разобраться с этим противоречием невозможно, не уяснив тогдашнее отношение Канариса к политическим проблемам в целом. В юные годы он горячо интересовался вопросами внешней политики. Весьма деликатное и хрупкое европейское равновесие занимало молодого морского офицера в такой же мере, как шахматные ходы царской России и Великобритании в Передней Азии и на Ближнем Востоке, как борьба британских и североамериканских промышленных групп в Мексике, которую он перед Первой мировой войной наблюдал непосредственно на месте. Вопросы же внутренней и социальной политики и все, что с ними связано, оставались за пределами его поля зрения. В родительском доме, как мы уже говорили, редко касались политики. Среди офицеров кайзеровского военно-морского флота не было принято обсуждать внутриполитические проблемы. И сухопутные войска, и военно-морские силы традиционно держались в стороне от политических распрей. Революция и гражданская война 1918–1919 гг. могли изменить эту позицию, однако эти события – что, по крайней мере, касается Канариса – почти не оказали никакого влияния. Пожалуй, остались лишь глубокая неприязнь к коммунистическим идеям и сильная подозрительность к большевистской России, и эти чувства сохранились на всю жизнь. Многократные контакты с политиками различных направлений во время службы при штабе Гвардейской кавалерийской дивизии в Берлине, затем в адъютантуре Носке и в период пребывания с миссией в Веймаре ничуть не прибавили ему уважения к парламентской системе правления вообще и к депутатам всех мастей в частности. Они же (эти контакты) отбили у него всякую охоту глубже вникать во внутриполитические проблемы.

Другими словами, Канарис никогда не был убежденным демократом, не считал демократическо-парламент-скую форму государственного правления наиболее совершенной и безусловно повсеместно применимой. По восприятию вопросов практической политики он, скорее всего, принадлежал к умеренным консерваторам. Канарис был необычайно гуманным человеком. Его сопротивление Гитлеру было не столько плодом политических размышлений, сколько выражением отвращения к жестокостям и беззаконию, творимым нацистами. Английский парламент восхищал его царившим в нем свободомыслием, своей гибкостью при принятии решений и умением приспосабливаться к меняющейся объективной обстановке. По мнению Канариса, в английском парламенте разумно сочетались демократические и аристократические элементы, отражающие многовековой практический опыт и национальные традиции. Вместе с тем у него были сильные сомнения по поводу возможности и целесообразности использования английской модели в других странах, у других народов и в иных условиях.

Более того, у Канариса вызывало серьезную озабоченность направление развития парламентаризма во многих западноевропейских государствах, особенно во Франции и в Испании перед началом гражданской войны. Он взирал на правительства Народного фронта в обеих странах с большим недоверием. Что касается коммунистических партий Франции и Испании, то уже в 30-х гг. Канарис не питал никаких иллюзий, считая их секциями Коминтерна, полностью подчиненными Москве. По его мнению, буржуазные традиции во Франции были еще достаточно прочны, чтобы предотвратить полную большевизацию страны в ближайшем будущем, а вот относительно Испании, которую он хорошо знал и любил, у него такой уверенности не было. Канарис рассматривал ситуацию в этой стране с чисто человеческих позиций, без идеологических очков. Анализируя последние события, он невольно приходил к выводу, что, при всех недостатках, правление Примо де Риверы принесло Испании и ее народу больше пользы, чем последующие республиканские правительства. Крупные успехи Салазара в управлении соседней Португалией после десятилетий бесхозяйственности парламентской республики служили ему дополнительным свидетельством того, что на Пиренейском полуострове, по крайней мере в данное время, нет политических и социальных предпосылок для жизнеспособной демократической системы и что в иной политической и духовной атмосфере Юго-Западной Европы авторитарные режимы не обязательно должны приобрести уродливые черты и сделаться похожими на тирании Сталина или Гитлера. Канарис и позднее придерживался мнения, что, не будь влияния и примера Гитлера, Муссолини вел бы себя более сдержанно. В Испании его особенно беспокоили признаки растущего влияния Кремля, который оказывал идеологическую, пропагандистскую и финансовую помощь коммунистической партии, вытеснявшей с политической арены традиционных испанских левых радикалов: анархистов и синдикалистов. При дальнейшем развитии этого процесса существовала, как полагал Канарис, реальная опасность возникновения в юго-западном уголке Европы полностью подчиненного Москве большевистского анклава, что представляло бы прямую угрозу Франции и всем находящимся между Советской Россией и гипотетической советской Испанией странам, да и латиноамериканским государствам.

Дальнейший ход событий в республиканской Испании как будто подтверждал правоту Канариса. Очень скоро вооруженные отряды левых организаций вышли из-под контроля парламента Народного фронта. Умеренные члены республиканских партий в бессилии взирали на происходящее, не имея возможности что-либо предпринять. В действиях левых формирований все отчетливее проступали большевистские тенденции. Убийства заложников из числа представителей верхних и средних слоев населения и католических священнослужителей воскрешали в памяти историю революции в России и вызывали резкую критику даже в симпатизировавших республиканской Испании общественных кругах Западной Европы.

Но как уже говорилось, Канарис еще до начала гражданской войны с недоверием и неприязнью воспринимал испанское правительство Народного фронта и испытывал теплые чувства лично к Франсиско Франко. Кроме того, все его друзья, с которыми он познакомился во время прежних многочисленных поездок в Испанию, принадлежали к лагерю каудильо или, по меньшей мере, находились в оппозиции к Народному фронту. У Канариса с первых же встреч сложилось о Франко весьма высокое мнение, и оно не изменилось до самого конца. Канарис чрезвычайно ценил умение Франко трезво, без прикрас, оценивать формирующуюся военную ситуацию; причем эта способность проявилась не только во время гражданской войны, но и позднее, в период Второй мировой войны. Даже когда в Германии и повсюду было модно представлять каудильо довольно ограниченным и ничего не значащим человеком, Канарис продолжал считать Франко государственным деятелем крупного масштаба. Прежде всего, Канарису нравились его человеческие качества: чувство собственного достоинства и отвращение ко всякой показной помпезности. Ему были по душе чисто крестьянская сметка и способность этого галисийца[7] твердо стоять на почве реальных фактов. Отвечая на стремление некоторых политиков и журналистов принизить Франко сравнением его с Санчо Пансой, Канарис напомнил, что именно прототип этого смекалистого и разумного испанца, а вовсе не какой-нибудь Дон Кихот, должен был в тяжелые 30-е годы возглавить страну, чтобы не допустить ее гибели под ударами превосходящих вражеских сил.

Все действия Канариса в период гражданской войны в Испании были продиктованы заботой о том, чтобы предотвратить распространение большевизма на Юго-Западную Европу. Один из бывших сотрудников Канариса, долгое время работавший под его началом, объясняя его поведение в то время, сказал: «Он не только боролся с коричневым большевизмом у себя дома, но считал своим долгом противостоять большевизму красному повсюду, где тот представлял опасность».

Канарис никогда не говорил, при каких обстоятельствах он впервые встретился с Франко. Вряд ли такое могло произойти в период первого пребывания Канариса в Мадриде в 1916–1917 гг., иначе об этом было бы известно его знакомым по «Мадридскому этапу». Вместе с тем можно с уверенностью предположить, что оба знали друг друга еще до начала гражданской войны. Не исключено, что они встретились в середине 30-х гг., когда Франко возглавлял Генеральный штаб при военном министре Джиле Роблесе, руководителе католической партии. Все говорит за то, что оба были уже знакомы, когда Франко поздним летом выяснял в Германии возможности воздушной транспортировки в Испанию дислоцированных в Марокко воинских частей. Двое живших в Тетуане немецких коммерсантов, Бернхардт и Лангенхейм, прибыли по поручению Франко в Берлин, где вели переговоры с генералом Вильбергом из министерства авиации. Геринг, которого информировали о переговорах, поначалу к просьбе Франко отнесся холодно. Хотя он и был заинтересован продать немецкие самолеты за валюту, да и возможность испытать новые модели в условиях, приближенных к боевым, тоже казалась заманчивой, однако вероятность полномасштабного военного мятежа представлялась ему минимальной, чтобы слишком откровенно ввязаться в это дело.

Примерно в это же время к Канарису явились два испанца, прибывшие через Париж, чтобы заручиться его поддержкой планов Франко. И Канарис, в отличие от Геринга, взглянул на проблему не с точки зрения материальных и технических выгод, а с политических позиций, сформировавшихся под влиянием описанных выше его взглядов и убеждений. Поняв из отдельных высказываний испанцев, что параллельно предпринимались шаги заручиться поддержкой Италии, Канарис счел целесообразным переговорить со своим итальянским коллегой, тогдашним полковником Роаттой, для чего вылетел в Рим. Между обоими начальниками разведывательных служб сложились довольно теплые отношения, хотя, по крайней мере со стороны Канариса, эта дружба сочеталась с осторожностью. После совещания со своим вышестоящим военачальником и личной встречи с Муссолини Роатта смог в присутствии Джианоса заверить Канариса в том, что Италия крайне заинтересована в содействии замыслам Франко.

Когда Канарис вернулся из Рима, он был официально подключен Кейтелем к переговорам, которые вела в Берлине группа представителей соответствующих германских ведомств. Сначала Канарису пришлось доложить Герингу о результатах совещания в Риме. По распоряжению Геринга он затем доложил обо всем Гитлеру. На этой встрече были определены основные контуры плана помощи франкистской Испании. По мнению Канариса, самое лучшее было бы – направить в Испанию представителя вермахта. Для этой миссии избрали полковника Варлимонта, который затем был аккредитован при Франко в качестве полномочного представителя трех видов вооруженных сил Германии; основанием послужило письмо, исполненное на испанском языке и подписанное военным министром Бломбергом. Последующие месяцы Канарис и Варлимонт работали в тесном взаимодействии; вместе с ним и в одиночку Канарис неоднократно летал в Испанию. Первый беспосадочный полет на старом «Юнкерсе» на большой высоте через Францию был сопряжен с немалым риском, при этом пассажиры сидели на канистрах с бензином: все лишнее оборудование салона сняли для уменьшения веса самолета. Позднее, для согласования необходимой немецкой и итальянской помощи, Канарис отправился в Испанию вместе с Роаттой на итальянском пароходе.

Итогом переговоров с Франко стало образование легиона «Кондор», первым командиром которого назначили генерала Шперле. На протяжении гражданской войны командование легионом менялось дважды; как и Шперле, набраться опыта руководства воздушными соединениями в боевых условиях имели возможность также генералы Фолькманн и Рихтгофен, которые одновременно могли оценить летное мастерство сражавшихся на стороне республиканцев французских и советских военных пилотов.

В Германии ответственность за дела в Испании была возложена на имперское министерство авиации. Несмотря на ощущаемую Герингом ревность, он для поддержания бесперебойной связи с Франко нуждался в Канарисе. Приходилось вновь и вновь пользоваться его знаниями страны, особенностями характера испанского народа, его личными связями среди влиятельных общественных и государственных деятелей Испании. Всякий раз, когда нужно было преодолеть возникавшие трудности, сглаживать шероховатости, обговаривать новые условия, Канарис срочно выезжал в Испанию. Любые претензии к немецким помощникам Франко предпочитал высказывать лично Канарису, принимавшему их со смешанными чувствами, поскольку это не прибавляло ему популярности в германских ведомствах.

Канарис пользовался у Франко неограниченным доверием, и многие договоренности, которые иначе завязли бы в болоте бюрократической волокиты, быстро реализовывались после разговора шефа абвера лично с Франко, который всегда проходил без переводчика. Приходилось решать самые разнообразные проблемы. Дело не сводилось лишь к отправке немецких «добровольцев» и к поставкам самолетов для легиона «Кондор». Необходимо было через немецких агентов закупать за границей, например в Чехословакии и Америке, – оружие; деньги на это в большинстве случаев выделяла немецкая сторона, переводя через банк в Лондоне, где Франко удалось заручиться содействием в финансовых трансакциях. Переговоры по этим вопросам частично велись в испанском посольстве в Берлине с послом Варгасом, а позже, во время гражданской войны, с присланным Франко военным атташе Роккаморой, с которыми Канарис находился в тесном контакте. Конечно, он занимался не всеми вопросами, но зато – чрезвычайно важными. Помимо легиона «Кондор» была создана руководимая Бернхардтом крупная экономическая организация под часто упоминавшимся в мировой печати названием «Нисма», которая не только играла значительную роль в испанской внешней торговле, но и способствовала стабилизации курса песеты.

Частые поездки в Испанию были для Канариса приятной обязанностью. Он любил страну и ее народ. Однако это не означает, что он уделял слишком много внимания испанскому ландшафту. Его никогда не увлекали красоты природы, городские картинки и архитектурные достопримечательности, будь то в Испании или в какой-нибудь другой стране. Знания Канариса о городах, которые он посещал во время своих заграничных поездок, обычно не распространялись дальше гостиниц, где он останавливался. Иногда Канарис, правда, заходил в ту или иную церковь, в одну или несколько аптек. Особенно притягивали его католические соборы. Порой случалось, что он, неохотно гулявший в одиночку, потихоньку ускользал из гостиницы в какую-нибудь церковь. Так, однажды спутники Канариса, сильно обеспокоенные его долгим отсутствием и опасавшиеся за его жизнь, обнаружили шефа абвера под мрачными, едва освещенными сводами готического собора Бургоса глубоко погруженным в свои мысли. Частые визиты в аптеки объяснялись тем, что в вопросах собственного здоровья Канарис был выраженным ипохондриком. Его карманы постоянно переполняли всякие безобидные «патентованные» лекарства, которыми он также пичкал своих спутников.

Особенно нравилась Канарису в средиземноморской Испании общая «атмосфера» как в прямом, так и в переносном смысле. Музыкальность речи испанцев благотворно влияла на его настроение, с большим удовольствием воспринимал он ароматы здешних рынков, маленьких ресторанчиков и тесных улочек. Канарис любил испанскую кухню, и можно было не сомневаться: его первая трапеза на испанской земле непременно включает чесночный суп. Чрезвычайно приятно ему было ехать в автомобиле по высокогорному широкому плато Кастилии. Ночевать он предпочитал не в роскошных гостиницах, а на государственных постоялых дворах – парадос.

В таких поездках по Испании прирожденное чувство юмора адмирала проявлялось в беседах со спутниками особенно отчетливо. Его шутки имели, как правило, глубоко скрытый смысл, и часто спутники – за исключением Пикенброка[8], отличавшегося необыкновенной сообразительностью, – лишь много позднее начинали понимать, о чем, собственно говоря, шла речь. Нередко юмор принимал форму язвительной насмешки: однажды Канарис, например, призвал сопровождающих его лиц каждую из встречавшихся им многочисленных овечьих отар приветствовать по-нацистски поднятием руки. При этом он деловито заметил: «Нельзя знать заранее, не находится ли в их среде кто-то из высших руководителей». Порой, однако, Канарис пускался в отвлеченные философские рассуждения, совершенно непонятные его спутникам.

Шансы Франко на победу в гражданской войне Канарис с самого начала оценивал довольно высоко. В отличие от многих специалистов он не позволил сбить себя с толку известиями о медленном продвижении националистических войск. Ему, например, но не Гитлеру, было понятно, что Франко поступал именно так потому, что стремился уберечь Мадрид, столицу государства, которым надеялся в недалеком будущем руководить, от серьезных разрушений. Исход гражданской войны подтвердил правильность точки зрения Канариса.

Глава 10

Борьба за мир

Гражданская война в Испании шла своим чередом. В международной печати было достаточно сторонников как «лоялистов», так и «националистов». В Лондоне заседал комитет по невмешательству, порождая иллюзию возможности с помощью дипломатии если уж не уладить текущие спорные вопросы, то, по крайней мере, предотвратить серьезные конфликты. Помимо испанской проблемы, в 1937 г. не существовало никаких острых межгосударственных разногласий. Между тем одно событие, произошедшее в начале этого года, заставило Канариса насторожиться и не спать по ночам, так как сначала он не мог найти случившемуся разумного объяснения. Речь шла о просьбе Гейдриха передать в его распоряжение хранящиеся в Управлении абвера рукописные документы времен германо-советского военного сотрудничества, исполненные собственноручно немецкими генералами Сеектом и Хаммерштайном, маршалом Тухачевским и другими советскими военачальниками, и рекомендовать ему, Гейдриху, классных специалистов, умеющих точно копировать чужой почерк. В связи с этой просьбой Гейдрих лично пришел к Канарису, и между ними состоялся довольно резкий и бурный разговор, в ходе которого Канарис отказался выполнить требования главы гестапо и заявил ему, что он-де ошибся адресом. Мол, гестапо должно самостоятельно справляться со своими проблемами.

Высказанная Гейдрихом просьба не на шутку встревожила Канариса. Он подробно обсудил случившееся с Остером и Пикенброком и, кроме того, попытался выяснить, что за всем этим кроется. Однако на этот раз персональная информационная служба Остера ничем не смогла помочь. Канарис прозрел примерно через два месяца, когда в Москве началась широкомасштабная «чистка» в верхних эшелонах руководства Красной армии в связи с предполагаемым заговором против советского правительства. В итоге Тухачевский и ряд других крупных военачальников советских вооруженных сил после привычного признания своей вины были приговорены к смертной казни и расстреляны. Именно тогда он понял, соучастником какого гнусного поступка пытался сделать его Гейдрих. Используя в качестве посредника чехословацкую спецслужбу, гестапо подбросило ОГПУ материал, якобы свидетельствующий об изменнических переговорах советских генералов с немецкими военными, и Ежов, руководитель ОГПУ, легко попался на эту удочку. Летом, уже после расстрела Тухачевского 12 июня, Гейдрих, сияя от радости, поведал Канарису детали акции: как он ее спланировал и осуществил. На вопрос пораженного Канариса, зачем ему понадобилось это делать, Гейдрих ответил, что идея принадлежала самому Гитлеру, который хотел таким способом обезглавить и ослабить Красную армию на многие годы.

По иронии судьбы, Канарису было известно, что в какой-то мере Тухачевский не являлся совсем безвинной жертвой. Он располагал абсолютно достоверными сведениями, что Тухачевский, прибывший в Лондон на похороны короля Георга V в качестве представителя советского правительства, встречался и вел переговоры с генералом Миллером, главой русских эмигрантов в Париже. Об этом, возможно, знали и в ОГПУ, затевая процесс против Тухачевского. Как вытекало из материалов проведенного в Париже в то же самое время расследования обстоятельств таинственного исчезновения генерала Миллера, в кругах русских эмигрантов во Франции активно работали советские агенты (в том числе один в чине генерала). Это обстоятельство ни в коей мере не оправдывало подлые методы Гейдриха, и можно с уверенностью сказать, что подброшенные гестапо сфальсифицированные документы во многом способствовали уничтожению руководящей верхушки Красной армии.

Именно в этот период в сознании Канариса происходят крутые перемены. Афера с Тухачевским, наряду с другими событиями, убедила его в том, что мелкими актами противодействия уродства существующей системы не исправить, ибо эти события – всего лишь один из симптомов насквозь преступного гитлеровского режима, который не излечить простым удалением наиболее скверных его компонентов. Чем дольше нацисты будут оставаться у руля, считал Канарис, тем вероятнее опасность деморализации здоровых элементов общества и моральное разложение всей немецкой нации. Исходя из поступавшей со всех сторон информации, Канарис имел четкое представление о мощи гиммлеровской организации тотальной слежки и террора и хорошо понимал, что обычными политическими средствами устранить нацистское правление невозможно. Значит, полагал он, спасение только в вооруженном восстании, которое в состоянии осуществить лишь вермахт, и прежде всего сухопутные войска; военно-воздушные силы, руководимые Герингом, слишком близки нацистскому режиму, а военно-морские силы численно слабы, удалены от важных политических центров и еще не забыли бунт на флоте 1918 г. Канарис принадлежал к немногим морским офицерам, которые понимали различие между давним прошлым и тем, что творилось в Германии с приходом к власти Гитлера. Подобные воспоминания не лишили его способности к непредвзятому анализу. И кроме того, Канарис достаточно хорошо знал людей, занимающих командные посты в ВМС, чтобы не рассчитывать всерьез на их участие в выступлении против Гитлера. Трудности, связанные с подготовкой выступления вооруженных сил, Канарис представлял себе лучше большинства немцев, вынашивавших в то время планы ликвидации власти нацистов. В вермахт уже проникла нацистская зараза, сухопутные войска тоже были не свободны от политической инфекции. Давно превратился в чистую фикцию официальный тезис, будто вермахт – единственная в Германии вооруженная сила и такой же столп государства, каким является НСДАП. Формирование Гиммлером втихомолку частей СС было в тот период не самой страшной угрозой политическому нейтралитету войск. С введением всеобщей воинской повинности характер вооруженных сил в корне изменился. Были подорваны основы созданной генералом фон Сеектом профессиональной армии. Сотни тысяч молодых немцев, прошедших идеологическую обработку в молодежной организации гитлерюгенд и школу военизированной трудовой повинности, учрежденной нацистами для реализации собственных целей, привнесли в солдатские казармы политический дух, вернее, образ политизированного солдата. И что еще хуже: среди многих тысяч вновь призванных на действительную службу офицеров запаса, помимо честных и порядочных людей, оказалось немало убежденных нацистов и приспособленцев, занявших командные должности низшего и среднего звена. Но больше всего Канариса беспокоил и огорчал тот очевидный факт, что и в верхних эшелонах руководства вермахта стали забываться освященные традициями понятия долга и чести. Бурные темпы увеличения численности вооруженных сил и связанное с этим быстрое повышение в воинских званиях помогли закрепиться наверху честолюбивым карьеристам, в то время как по-настоящему компетентные и совестливые офицеры были оттеснены на задний план. С помощью всевозможных доплат и вознаграждений послушным генералам Гитлер всячески содействовал данному процессу. И Канарис в конце концов с тяжелым сердцем, не думая о себе лично, принял решение в пользу вооруженного переворота. Несмотря на все опасения и огромные трудности, которые предстояло преодолеть, он не видел иного пути.

Одновременно с этим решением Канарис получил ответ и на вопрос, который в 1937 г. впервые встал перед ним во весь рост: может ли он, не вступая в конфликт с собственной совестью, и дальше служить нацистам, не честнее и не целесообразнее ли не помогать больше Гитлеру и уволиться из вооруженных сил? Аналогичный вопрос задавали себе в те годы многие офицеры и чиновники, занимавшие высокие должности в Третьем рейхе. Некоторые просто отмахнулись от него, другим решение досталось тяжело. Канарису эта проблема на протяжении целых семи лет не давала покоя, пока смерть не подвела роковую черту. Она мучила его с короткими перерывами день и ночь, лишала душевного равновесия, не давала ему покоя, гоняя беспрерывно в последующие годы по «служебным командировкам» с места на место, из одной страны в другую. Он без колебаний отверг то, что в 1937 г. было бы удобным выходом из сложившейся ситуации, а добровольно оставить службу во время войны было уже значительно труднее, хотя, разумеется, шеф абвера, при всей его изворотливости, безусловно, сумел бы найти подходящий предлог, если бы счел нужным так поступить. Канарис не покинул абвер по двум причинам. Во-первых, он понял, что свергнуть преступный режим в состоянии только авторитетные лица, возглавляющие влиятельные ведомства в государственном аппарате и в вооруженных силах. И во-вторых, Канарис считал себя не вправе покинуть ключевой пост руководителя Управления военной разведки и контрразведки, так как не было гарантий, что его преемник сможет успешно защищаться от попыток гестапо взять эту спецслужбу под свой контроль. Видимо, сыграло свою роль и сознание необходимости обеспечить надежное прикрытие Остеру и молодым сотрудникам, вместе с которыми он вел партизанскую войну против НСДАП и СС.

Как логическое следствие такого решения, Канарис стал лично помогать Остеру готовить условия для ликвидации нацистского господства, налаживать контакты с другими группами Сопротивления. Остер постоянно держал его в курсе предпринятых им шагов. Остер, между прочим, сообщил, что с некоторых пор поддерживает постоянную связь с Ялмаром Шахтом, а также ведет активный обмен мнениями с группой чиновников министерства иностранных дел, в том числе с братьями Тео и Эрихом Кордтами, которые с согласия и под защитой фон Вайцзеккера стараются подготовить за рубежом почву для формирования будущего свободного от нацистов германского правительства. Невзирая на частые разочарования, Остер продолжал неустанно действовать, убеждая высокопоставленных генералов в том, что армия должна проявить инициативу в деле устранения Гитлера. Таким образом, партизанская война против наиболее дурных проявлений нацизма постепенно перерастала в борьбу с существующим режимом в целом.

Государственный переворот Остер готовил весьма основательно. Разрабатывая свои планы, он и его ближайшие помощники взяли за основу рекомендации, содержавшиеся в книге «Государственный переворот», опубликованной в 30-х гг. и запрещенной в Германии вскоре после прихода Гитлера к власти. (Ее автор скрывался под псевдонимом Малапарте.) Кроме того, группа Остера детально проанализировала причины неудач капповского и так называемого «пивного путча» (ноябрь 1923 г.). Остер не предусматривал начинать, как ранее Гальдер, а затем участники заговора 20 июля 1944 г., с убийства Гитлера, и Канарис, с которым Остер часто советовался, был с ним согласен. Предполагалось Гитлера арестовать и объявить душевнобольным. И Канарис, и Остер прекрасно сознавали, что успех государственного переворота возможен только при благоприятных сопутствующих обстоятельствах. Чтобы подорвать веру в Гитлера значительной части немцев, вовсе не приверженцев идей нацизма, нужно было наглядно продемонстрировать всю лживость его заверений о стремлении сохранить мир. Немецкий народ, который в подавляющем большинстве своем не желал войны, должен был понять, что Гитлер уже поставил Германию на грань войны с остальным миром и что его свержение имеет целью предупредить вооруженные конфликты. Участники Сопротивления вполне сознавали, с каким огромным риском связано ожидание того момента, когда воочию проявятся захватнические намерения Гитлера, но не видели другого пути избежать широкомасштабной гражданской войны во введенном в заблуждение нацистской пропагандой немецком обществе.

Во время планирования заговора несколько раз обсуждалась идея возможности и целесообразности в первой фазе переворота поставить во главе правительства Геринга. Было известно, что «железный», по крайней мере тогда, был настроен против войны, – это подтвердила позднее и его позиция при подготовке Мюнхенского соглашения 1938 г. Выдвижение Геринга задумывалось как промежуточная мера, имеющая целью в момент переворота расколоть нацистские ряды. Однако, тщательно взвесив все за и против, от этой идеи все-таки отказались.

Тогда при планировании удалось избежать ряда ошибок, допущенных позднее 20 июля 1944 г. при неудачной попытке сменить руководство страны. Например, чтобы не подвергать личный состав берлинского охранного полка тяжелым моральным испытаниям, было решено не привлекать его к участию в непосредственном перевороте, а задействовать позднее, после завершения операции. Арест Гитлера предполагалось осуществить по возможности незаметно. Для этого намечалось послать в имперскую канцелярию под благовидным предлогом группу молодых энергичных офицеров, которые должны были, не привлекая внимания, захватить фюрера и на автомобиле кратчайшим путем вывезти его из германской столицы. Только потом предусматривалось занять правительственный квартал.

Намечался также захват главных пунктов средств связи: телефонных станций, радиопередатчиков и телеграфа. Это разобщило бы отдельные очаги сопротивления верных партии и правительству частей и формирований, лишило бы их возможности согласовывать свои действия. В распоряжении заговорщиков оставались бы все линии связи А-сети, соединявшей филиалы абвера на местах и функционировавшей совершенно автономно.

Планировалось также заранее подготовить обширный пропагандистский материал, чтобы с первой же минуты подробно информировать население о причинах и целях проводимых мероприятий. В итоге между 1936 и 1938 гг. появилась так называемая «Политическая азбука», в которой в доходчивой форме развенчивались идейные основы национал-социализма. Была также разработана временная конституция переходного периода.

В этой подготовительной работе Канарис участвовал лишь косвенно, регулярно выслушивая сообщения Остера о том, как продвигается дело. Он поддерживал усилия заговорщиков, но не являлся движущей силой. «Действуйте», – обычно повторял Канарис. И хотя он всячески помогал Остеру, в его сознании постоянно присутствовала известная доля скепсиса: Канарис не очень-то доверял генералам, за исключением, пожалуй, генерала Бека, которого глубоко уважал, зная его ум и умеренные взгляды. По мнению Канариса, большинство генералов, на чью помощь рассчитывали участники группы Сопротивления, в случае удачного исхода государственного переворота непременно изберут сугубо консервативный курс дальнейшего развития страны, что негативно отразится на внутренней и внешней политике Германии.

Естественно, в течение нескольких лет, пока шло планирование, Канарису неоднократно предлагали возглавить восстание, но он неизменно отказывался. В силу особенностей своего характера Канарис не был расположен брать на себя ведущую роль в подобного рода предприятии. Он всегда ощущал себя как бы слугой своей работы и предпочитал действовать, держась в тени. Но если бы даже на его решение не влияла присущая ему прирожденная сдержанность, то и тогда у Канариса были бы веские основания отвергнуть подобное предложение. Он ясно понимал, что без активной поддержки сухопутных войск о свержении нацистского правительства нечего и мечтать, но, зная щепетильность и ревнивую настороженность армейских начальников, был убежден, что они не захотят подчиняться адмиралу.

За всеми этими напряженными приготовлениями Канарис не забывал о добровольно взятой на себя обязанности помогать людям, преследуемым гестапо и НСДАП.

И неудивительно, что среди определенных слоев населения пошли различные толки: мол, абвер помогает евреям и другим подвергающимся гонениям гражданам бежать за границу и при некоторых условиях даже спасти ценное имущество. Иногда случалось, что совершенно незнакомые люди заговаривали с сотрудниками абвера на улице, прося о помощи, что нередко ставило последних в затруднительное положение. Удивительно же другое: гестапо как будто ничего не замечало. Или, быть может, и замечало, но у Гиммлера и Гейдриха были свои причины пока закрывать глаза на происходящее. К этой теме мы еще вернемся.

К концу 1937 г. напряжение внутри страны заметно усиливается. Кажущееся спокойствие не представляется зловещим. В берлинских государственных учреждениях царит такая же атмосфера, как перед 30 июня 1934 г. Чувствуется приближение грозы, но никто не знает, когда и где ударит молния. И вот в январе 1938 г. разразилась, наконец, давно ожидавшаяся буря. Началось все со скандальной свадьбы военного министра фон Бломберга. Давно назревавший конфликт НСДАП и вермахта выплескивается наружу в виде сфабрикованного немецкими спецслужбами дела против главнокомандующего сухопутными войсками генерал-полковника фон Фрича. Двойная интрига против Бломберга и Фрича неоднократно подробно описывалась в многочисленных публикациях, а потому мы затронем здесь лишь ее подоплеку и только в той мере, в какой она коснулась персонально Канариса.

Поступок фон Бломберга, женившегося на профессиональной проститутке моложе его на 36 лет, потряс Канариса. Его, высоко ценившего чистоплотность и гражданскую порядочность и, по необходимости, в силу специфики своей работы вынужденного порой хитрить и изворачиваться, но сохранившего четкое представление о добре и зле, ужаснули величина человеческой слабости, с одной стороны, и глубина нравственного падения – с другой. И шокировало Канариса не женитьба военного министра на «девушке низкого происхождения» – если бы только! – и не явный «мезальянс». Чем больше он слышит о подоплеке аферы, тем непонятнее становится ему поведение фельдмаршала. Бломберг вступил в этот брак не то чтобы вслепую, ничего не ведая, а вполне сознательно, с открытыми глазами, хотя из уважения к собственной семье и своей фамилии, а также из чувства ответственности перед вермахтом должен был бы остановиться. Но еще сильнее, несмотря на печальный опыт общения с ведущими нацистами, Канариса задела интрига, затеянная Герингом в союзе с гестапо против руководства вермахта и сухопутных войск.

Каждый день приносил все новые и еще более невероятные разоблачения. Однако и на этом тяжелые переживания, выпавшие на долю Канариса, не кончаются. Он видит, как Фрич, в чью сугубую порядочность он всегда верил, ничего не предпринимает в ситуации, которая не только вредит лично генерал-полковнику, но и наносит ущерб вермахту, существенно облегчая партийным и эсэсовским подлецам, стремящимся прибрать к рукам вооруженные силы, их задачу.

Вместе с тем эта скверная история помогла обнаружить и нечто положительное. Тогда же, в феврале 1938 г., Канарис смог убедиться в огромной полезности информационного аппарата Остера. Ранее он не скрывал своих сомнений относительно этой сферы деятельности Остера, противоречившей прежним договоренностям с гестапо, поскольку не желал конфликтов с подобным учреждением. Теперь Канарис убедился, что единственный недостаток этой частной информационной сети – ее слишком малая, по его мнению, эффективность.

Правда, с началом кризиса в военном министерстве Остеру в большинстве случаев удавалось через свои контакты с начальником берлинской полиции графом Хельдорфом и шефом имперской уголовной полиции Нёбе довольно оперативно получать сведения о готовящихся против вермахта кознях Геринга и гестапо. Это позволяло Канарису своевременно ставить в известность о замыслах партийных органов и СС руководство сухопутных войск и военно-морских сил – Браухича, Бека, Редера и Кейтеля (который, впрочем, вел собственную игру и в итоге добился своего назначения на пост главы ОКВ) – и тем самым предотвращать самое худшее. Однако, несмотря на ощущавшуюся неделями предгрозовую напряженность, кризис все же явился для абвера полной неожиданностью. Поэтому в последующие дни и месяцы Остер с согласия Канариса серьезно занялся дальнейшим расширением своей неофициальной информационной службы.

Между тем под влиянием дела Фрича еще теснее сплотились ряды тех военачальников, которые сознавали опасность нацистского режима не только для вермахта, но и для всей Германии. Особенно близко в эти насыщенные событиями недели сошлись Канарис и Бек. Вместе с Остером они образовали действенный центр, направлявший и координировавший усилия по срыву коварных планов Геринга – Гиммлера. Необходимо при этом иметь в виду, что Канарис и Бек давно и хорошо знали друг друга. Между Генеральным штабом и абвером существовала постоянная деловая связь, однако абвер вовсе не являлся особым подразделением сухопутных войск, а обслуживал все виды вооруженных сил. А потому Бек не был непосредственным начальником Канариса. Кризис, связанный с делом Фрича, наглядно продемонстрировал степень зависимости руководства сухопутных войск, да и вермахта в целом, от информации шефа абвера по вопросам внутренней политики. Так, например, Бек и Кейтель узнали впервые от Канариса, что обвинение Фрича в гомосексуальных связях было основано на ложных сведениях, о чем, как оказалось позже, гестапо прекрасно знало, но предпочло этот факт утаить.

За эти недели Бек и Канарис смогли убедиться в полном совпадении их взглядов по всем острым проблемам. Вместе они стремились поддержать Браухича и Редера, назначенных соответственно командующими сухопутными войсками и флотом, побудить их, пользуясь удобным случаем, нанести решающий удар по гестапо. И хотя их старания оказались напрасными, они способствовали установлению плодотворного сотрудничества, которое в последующие месяцы сделалось еще теснее и осенью того же года чуть было не увенчалось успехом, то есть свержением Гитлера.

В период кризиса в военном министерстве были приобретены и другие важные связи, отлично зарекомендовавшие себя позднее в рамках немецкого движения Сопротивления. Командированный для участия в предварительном следствии по делу Фрича военный судья доктор Зак, проявивший себя как убежденный сторонник справедливого правосудия, регулярно подробно сообщал Канарису и Остеру о ходе расследования. После 20 июля 1944 г. доктор Зак – уже главный военный судья сухопутных войск – был арестован гестапо и казнен. Тогда же к кружку Остера примкнул обер-регирунгсрат Донаньи, участвовавший в судебном процессе в качестве представителя имперского министра юстиции Гюртнера. Впоследствии он сделался ближайшим помощником Остера и политическим советником Канариса.

Не успело дело Фрича завершиться с неприятным для вермахта результатом – генерала оправдали, но не реабилитировали, – а немецкие войска по приказу Гитлера уже начали оккупировать Австрию, переключая внимание гражданского населения и личного состава вооруженных сил с внутренних трудностей на внешнеполитические проблемы. Решение австрийского вопроса в той форме, в какой это произошло 11 марта 1938 г., было и для Канариса совершенно неожиданным. Не исключено, что он, как и другие ведущие военачальники, был в феврале чересчур поглощен кризисом в вермахте и пропустил момент резкого обострения отношений с Австрией. Но это вовсе не значит, что Канарис вообще не ожидал в этом районе весной 1938 г. каких-либо событий. Он даже участвовал в некоторых мероприятиях, проводившихся в период между приездом австрийского федерального канцлера в Оберзальцберг и вступлением германских войск на территорию Австрии. Для усиления давления на австрийское правительство Гитлер приказал осуществить серию обманных ходов, призванных создать впечатление концентрации войсковых частей на германо-австрийской границе. С этой целью распустили слух о значительном увеличении численности пограничной охраны, активизировали работу военных радиостанций на приграничной баварской территории, якобы указывающую на прибытие в данный район дополнительных воинских контингентов. В этих мероприятиях энергично участвовал и абвер: Канарис получил соответствующие приказы от Кейтеля и отдал нужные распоряжения. Здесь следует подчеркнуть, что хитрость не удалась. Об этом Канарису стало известно после вступления в Вену. В разведывательном отделе австрийского министерства обороны были обнаружены доказательства, что его сотрудники сразу поняли истинный смысл всех этих маневров. Лишь несколько позднее, когда немецкие войска уже маршировали по австрийской земле, выяснилось, что принятые ранее меры все же сыграли, хотя и косвенно, положительную роль. Высшее военное командование Австрии до последнего отказывалось верить, что за военными хитростями последует настоящее вторжение.

Удививший Канариса темп развития событий в первой половине марта был, очевидно, обусловлен тем, что проведенный по инициативе канцлера Шушнига народный референдум вынудил Гитлера действовать быстрее, чем первоначально планировалось.

Сразу же после вступления немецких войск в Австрию Канарис выехал в Вену, где встретился с подполковником Лахоузеном из службы информации (военной разведки) австрийского министерства обороны, которого по предложению полковника Марогны из мюнхенского филиала абвера он принял на работу в свой центральный офис. Уже при первом разговоре с новым начальником Лахоузен получил ясное представление об отношении руководящей верхушки абвера к нацистской партии. Говорили и о том, кто из офицеров австрийских разведывательных органов подошел бы для службы в Управлении разведки и контрразведки вермахта. В этой связи Канарис в присутствии майора Гроскурта предупредил: «Нам не нужны, особенно в берлинском центре, нацисты, выбирайте истинных австрийцев». А полковник Остер, которому Лахоузен представился в Берлине при вступлении в новую должность, был еще откровеннее. Он прямо заявил человеку, которого видел впервые, что ему следует усвоить простую истину: государством управляет преступник. Во время своего пребывания в Вене через несколько дней после состоявшегося аншлюса Канарис мог себе представить, какими опасными последствиями чреват этот бескровный захват чужой территории, совершенный Гитлером при явном попустительстве западных держав. Слушая речь фюрера, которую тот произнес при торжественном въезде в столицу Австрии, Канарис отчетливо уловил явные признаки развивающейся мании величия. Предчувствие, которое его никогда не обманывало, подсказывало Канарису, что достигнутый с такой легкостью успех непременно подтолкнет Гитлера к новым, еще более рискованным авантюрам, а сопротивление руководящих органов вермахта станет еще слабее. Развитие событий как будто подтверждало распространенное мнение, что «фюрер справится» и «никто не посмеет помешать». Подобные мрачные предчувствия объясняют резкие слова, которые Канарис произнес при представлении ему одного из офицеров австрийского Генерального штаба. «Виноваты во всем вы, австрийцы, – сказал он. – Почему вы не стреляли?»

Однако было бы неправильно думать, будто Канарис являлся противником присоединения Австрии к Третьему рейху. Он, напротив, глубоко сожалел, что в 1919 г. возражения стран Антанты воспрепятствовали добровольному объединению двух немецкоязычных государств. В тот момент Канарис от всей души приветствовал воссоединение, случись оно при обоюдном согласии обеих заинтересованных стран, без мощного давления со стороны более сильного соседа. Но он, который всегда старался избегать насильственных методов общения как между отдельными людьми, так и целыми государствами, не мог, естественно, одобрить отвратительную смесь грубой силы и лживой пропаганды, с помощью которой Гитлер разделался с Австрией. Его позицию не поколебал и восторженный прием, оказанный австрийским населением немецким войскам, как будто оправдывавший действия Гитлера. Канарис не сомневался: радость будет недолгой. Он слишком хорошо знал нацистов и еще в бытность командиром подводной лодки, базировавшейся в Первую мировую войну в Поле, неплохо изучил менталитет австрийцев. Именно эти знания особенностей характера австрийцев побудили Канариса доверить руководство вновь образованным венским филиалом абвера одному из своих сотрудников, который не только обладал нужными деловыми качествами, но чья личная порядочность служила надежной гарантией тактичного отношения к местному населению. Словом, выбор Канариса пал на полковника Марогну-Редвица из старинного католического рода Баварии, который вполне легально, как уже упоминалось выше, на протяжении ряда лет поддерживал из Мюнхена связь между абвером и австрийской «службой информации». В последующие годы он с согласия Канариса, с которым у него сложились доверительные отношения, помог многим австрийским оппозиционерам избежать репрессий. Марогну, разумеется, люто ненавидели обитатели служебных кабинетов гестапо и СД. С увольнением Канариса его судьба была предрешена. Как участник неудавшегося покушения на Гитлера 20 июля 1944 г., он был арестован и по приговору народного трибунала 12 октября 1944 г. повешен.

Опасения, возникшие у Канариса при вступлении немецких войск в Вену, оправдались довольно быстро. Долго не мешкая, Гитлер выбрал себе следующую жертву – Чехословакию. Первый критический момент наступил в мае 1938 г. Канарис принадлежал к тем немногим, кто в полной мере осознавал опасность насильственного решения вопроса судетских немцев, чреватого войной в Европе, и был полон решимости приложить все силы для предотвращения военной угрозы. По его личному распоряжению подведомственные ему службы оказывали всяческое содействие умеренному крылу в движении судетских немцев, руководимому Генлайном и соперничавшему с правым крылом движения, сторонники которого во главе с Карлом Германом Франком проповедовали крайне нацистские взгляды. Позднее Генлайн в чине майора был зачислен на службу в вооруженные силы Германии. Между тем Канарис прекрасно понимал, что избирательным отношением к различным политическим группам среди судетских немцев многого не достигнешь. Мысль о государственном перевороте принимала все более конкретные формы по мере того, как в ходе долгих и мучительных размышлений росла уверенность в том, что другого способа предотвратить войну нет. «Всеобщая забастовка генералов», которую надеялся вызвать начальник Генерального штаба Бек, посылая свой меморандум Браухичу, не состоялась.

Бек подал в отставку, но не использовал, как того требовала политическая обстановка, этот демонстративный шаг для разъяснения широкой общественности причин своего поступка. Еще до отставки Бека уволился из вооруженных сил из-за разногласий с Кейтелем начальник оперативного отдела ОКВ (преобразованного впоследствии в оперативное управление) близкий Канарису в личном плане генерал Макс Вибан. Это разрушило дружественный рабочий союз начальников трех ведущих отделов ОКВ (Верховного главнокомандования вооруженными силами Германии). Третьим был начальник экономического штаба генерал Томас. Эти события еще более убедили Канариса в необходимости оставаться на своем посту, чтобы в нужный момент обеспечить движению Сопротивления действенную помощь абвера.

С уходом Бека требовалось как можно скорее наладить контакт с его преемником генералом Гальдером. При этом произошло, так сказать автоматически, привычное уже разделение труда. В то время как Остер знакомил нового начальника Генерального штаба, которого знал лично по прежней совместной работе, с идеей выступления военных против Гитлера, Канарис обрабатывал генерала, используя полученный абвером из-за рубежа обширный разведывательный материал. В эти месяцы он вообще, не жалея сил, старался в самых мрачных тонах изобразить военным руководителям – в первую очередь Браухичу, Кейтелю и Редеру – опасности, подстерегающие Германию в случае реализации планов Гитлера по захвату Чехословакии. Говоря о военной мощи и решимости западных держав и о готовности Чехословакии к сопротивлению, Канарис, не стесняясь, сознательно сгущал краски, полагая, что ради сохранения мира не грех преувеличить и даже солгать. По его мнению, побудить генералов оказать сопротивление Гитлеру он сможет, только убедив их в неизбежном поражении Германии в предстоящей войне. Избранная тактика была в чем-то успешной, однако сразу следует отметить, что позднее, после заключения Мюнхенского соглашения, она в какой-то мере обернулась против самого Канариса. Когда он год спустя – и на этот раз имея вполне достоверные сведения – попытался с помощью тех же аргументов предостеречь высшее военное руководство, доказывая, что Великобритания и Франция готовы в случае нападения немцев на Польшу объявить Германии войну и что Германия не в состоянии выдержать длительный вооруженный конфликт, то верили ему уже не безоговорочно.

Летом 1938 г. Канарис перестал ограничиваться лишь словесными предостережениями генералов и адмиралов.

Преодолевая свою личную неприязнь к Риббентропу, он старался наглядно продемонстрировать ему степень опасности всеевропейской войны, связанной с неприкрытой агрессией против Чехословакии. Участились и встречи Канариса со статс-секретарем фон Вайцзеккером, с которым он и раньше, еще в бытность его посланником в Берне, имел обыкновение откровенно обмениваться мнениями. Их близкому знакомству способствовало и то обстоятельство, что Вайцзеккер в молодые годы тоже был флотским офицером. Ему Канарис рассказывал о положении дел без всяких прикрас. Как правило, оба они оценивали складывающуюся ситуацию одинаково. И забота у них была одна: свое отношение к Гитлеру, Риббентропу и вообще к нацизму выразить конкретными делами.

Канарис, по договоренности с Вайцзеккером, обратился к зарубежным друзьям, прежде всего в Италии и Венгрии, за содействием в деле мирного разрешения судетского конфликта. Личный контакт с начальником венгерской военной разведки он установил уже вскоре после вступления в должность шефа абвера. С годами сотрудничество двух спецслужб становилось все теснее и шло на пользу обеим сторонам. В тот период разведывательный орган Венгрии возглавлял полковник Хенньи, с которым Канариса связывала искренняя дружба. Канарис отлично понимал ключевую роль Венгрии в мирном распространении германского экономического и политического влияния на государства Юго-Восточной Европы и испытывал к этой стране, в отличие от Гитлера, чувство глубокой симпатии. Зная о таких свойственных венграм чертах характера, как подлинное благородство и восприимчивость к обидам, он взял за правило быть со своими венгерскими партнерами предельно откровенным, за что венгерская сторона платила ему абсолютным доверием.

Обе спецслужбы вели совместное наблюдение за положением дел в Чехословакии, в Восточной и Юго-Восточной Европе. На встречах Канариса с высшими руководителями венгерских вооруженных сил открыто обсуждались также и важные проблемы международной политики. Венгров, традиционно англофилов, горячо интересовало мнение Канариса о германо-британских отношениях, и в Будапеште с пониманием воспринимали его точку зрения, базирующуюся на анализе реального соотношения сил, согласно которой путь к мирному развитию Германии лежал через переговоры с Великобританией. Не наблюдалось расхождений во мнениях и по тем проблемам, над которыми обе спецслужбы в одинаковой степени работали.

Канарис высоко ценил достижения венгерской разведки, особенно на Балканах. Ему было известно о дружеских отношениях Варшавы и Будапешта, основанных на давних традициях и общих интересах, и в беседах с венгерскими военными и политиками перед Второй мировой войной он часто давал понять, что было бы неплохо использовать эти отношения, чтобы помочь подлинному сближению Германии и Польши. Канарис в полной мере сознавал, что заключенный в 1934 г. германо-польский договор не в состоянии помочь преодолеть взаимное недоверие. Не было расхождений между Канарисом и его венгерскими друзьями в оценке военной мощи Советского Союза. Руководство венгерскими вооруженными силами уже тогда, в 1935–1939 гг., как и шеф немецкой разведки, считало, что нападение на СССР не приведет к развалу страны и что было бы большой ошибкой считать Советский Союз колоссом на глиняных ногах. Позднее, когда этот вопрос приобрел актуальность, Канарис не утаил от командования венгерских вооруженных сил, что не все в высших военных и политических кругах Германии придерживаются подобного мнения.

Вскоре Канарису удалось приобрести полезные знакомства среди видных политических и государственных деятелей Венгрии. К его доверенным лицам принадлежал министр иностранных дел Канья, с которым Канарис нашел общий язык на почве обоюдного резкого неприятия авантюристической экспансионистской политики Риббентропа. В разгар судетского кризиса осенью 1938 г. Канарис прибыл в Будапешт вместе с полковником Генерального штаба фон Типпельскирхом, возглавлявшим отдел, изучавший ситуацию с иностранными войсками, чтобы предостеречь Венгрию от участия в так называемом «окончательном решении» судетского вопроса, что, по сути, означало ликвидацию насильственным путем Чехословакии как независимого государства. По словам высокопоставленных государственных служащих Венгрии, оба они прямо заявили, что Гитлер и Риббентроп намерены втянуть неподготовленные и недостаточно оснащенные немецкие войска в авантюру, которая, как выразился Канарис, неминуемо приведет к мировой войне. По сообщению тех же источников, столь откровенные высказывания, которые конечно же не подлежали огласке, лишний раз подтвердили правильность ранее принятого правительством Венгрии решения, направленного против войны. Такими же методами Канарис безуспешно пытался весной 1939 г. предотвратить немецкую оккупацию остававшейся свободной территории Чехословакии.

В беседах с венгерскими друзьями в предвоенные годы Канарис не раз говорил о том, что Германии уже из чувства самосохранения не следует ввязываться в военные авантюры. Мол, всякий локальный вооруженный конфликт таит в себе опасность перерастания в мировую войну, из которой выйти победительницей у Германии нет никаких шансов. Как вспоминает один из венгерских собеседников, на него произвели глубокое впечатление слова Канариса, произнесенные осенью 1939 г. сразу же после окончания Польской кампании. «Послушай, – сказал он. – А мы ведь войну уже проиграли».

Точно так же повел себя Канарис во время судетского кризиса и со своими итальянскими знакомыми, стремясь поддержать усилия Вайцзеккера по мирному урегулированию проблем. Здесь необходимо констатировать, что при отсутствии у Канариса и Остера принципиальных разногласий по поводу проводимой ими общей политики побудительные мотивы у них были все же разные. Оба хотели мира и исчезновения преступного режима. Однако если все помыслы и поступки Остера определялись в первую очередь ненавистью к нацистскому господству, то главной целью Канариса было отвести войну и сохранить мир.

Детали заговора лета 1938 г. стали известны из свидетельских показаний его участников перед Международным военным трибуналом в Нюрнберге, из материалов так называемого «процесса Вильгельмштрассе» и из документов Баварской комиссии по денацификации, проверявшей причастность генерал-полковника Гальдера, а также из многочисленных немецких и зарубежных публикаций, и потому не будем их здесь повторять. В эти недели и месяцы Канарис проявлял повышенную активность. Абвер представлял собой мозговой центр, от которого по всем направлениям протянулись связующие нити: в Генеральный штаб к генералу Вицлебену, к командующему Берлинским военным округом, чьим войскам предстояло нанести главный удар, к Шахту, Гёрделеру и Беку, к Вайцзеккеру с его группой дипломатических работников за границей, включавшей и братьев Кордт; они, в частности, вели в Лондоне переговоры с сэром Робертом Вэнзитартом, желая добиться от Великобритании четкой позиции, которая заставила бы Гитлера отступить или же открыто объявить немецкому народу о своих агрессивных намерениях. Как известно, реальную попытку своими силами отстранить Гитлера от власти и тем самым раз и навсегда избавить Германию и Европу от смертельной угрозы нацизма в последний момент остановил внезапный приезд в Берхтесгаден английского премьер-министра Невилла Чемберлена, а подписание Мюнхенского соглашения окончательно похоронило планы заговорщиков.

Как и другие участники Сопротивления, Канарис был убежден, что достигнутое в Мюнхене примирение сторон – наиболее приемлемое решение судетской проблемы. Война опять отступила, и мир сохранился. Однако, как вскоре смогли убедиться в ОКВ, присоединение к Германии территории, населенной судетскими немцами, не умерило аппетита Гитлера. Не удовлетворяло его и раболепствующее правительство куцей Чехословацкой Республики. Он не мог допустить существования самостоятельного чехословацкого государства, примыкающего к границам Третьего рейха.

Если уступчивая позиция Чемберлена в сентябре 1938 г. Канариса и других участников заговора серьезно и разочаровала, они вовсе не заключили, что Великобритания и впредь при любых обстоятельствах станет пассивно взирать на захватнические планы Гитлера.

Предпринятые Англией шаги по наращиванию вооружений, последовавшие за Мюнхенским соглашением, несмотря на скромность их масштабов в сравнении с бурными темпами развития германских вооруженных сил, служили для Канариса неоспоримым доказательством приближения того момента, когда Великобритания всей своей мощью обрушится на Гитлера. И он без улыбки выслушивал рассказы своих знакомых, вернувшихся из Англии, о существующем в широких кругах британцев желании организовать крестовый поход против Гитлера, которого они принимают за Антихриста.

В отличие от большинства ведущих немецких политиков и военачальников Канарис имел ясное и в основном правильное представление о характере, физической и моральной устойчивости англичан. Он был достаточно хорошо знаком с английской историей и понимал, что военная мощь Великобритании обусловлена не предварительными тщательными приготовлениями, а необыкновенной выносливостью и способностью к импровизации.

Весной 1939 г. он обсуждал с одним из друзей, знакомым с положением дел в Англии, ряд политических отчетов, поступивших к нему из Лондона. В них говорилось между прочим и о критике влиятельными британцами популярной среди германских военных теории так называемого «блицкрига» (молниеносной войны).

Они (то есть британцы) признавали, что на первом этапе военных действий, которые могут длиться годами, гигантская немецкая военная машина в состоянии причинить Великобритании значительный ущерб. Однако победить ее не сможет. Ибо Англия обладает огромным стратегическим преимуществом, которое связано не только с ее островным, изолированным положением, но и с тем очевидным фактом, что основные источники военной мощи Британской империи, не говоря уже о самих Соединенных Штатах Америки, недоступны для германских средств ведения боевых действий, в то время как все жизненно важные объекты Третьего рейха находятся в пределах досягаемости английской бомбардировочной авиации. Мол, медленно, но верно военный потенциал Великобритании и ее союзников будет наращиваться и в конце концов превзойдет боевую мощь Германии, и через определенное время Третий рейх окажется повержен. Эти доводы англичан, с которыми Канарис в принципе был согласен, он будто бы пытался довести до сведения Кейтеля и других руководителей в армии и на флоте, но понимания не получил. «Мне, – произнес он с горькой усмешкой, – уже не верят».

Этот разговор состоялся через несколько дней после вступления немецких войск в Прагу. Канарис ожидал данное событие как неизбежное, с верой в неотвратимость судьбы. Он прекрасно сознавал, что после успеха Гитлера в вопросе с Судетской областью ни один генерал не решится на бунт. Он также заранее предполагал, что, хотя западные державы на словах и реагируют довольно остро на захват Гитлером силой оставшейся части Чехословакии, никаких практических выводов из случившегося они не сделают. Раз уж из-за Бенеша не стали воевать, то ввязываться в драку ради Гахи не захотят и подавно.

Кроме того, как Канарису было известно, уровень боеготовности британских вооруженных сил, и особенно противовоздушной обороны, с прошедшей осени существенно не изменился. И он не обманывал себя относительно прискорбного по своим последствиям влияния этой военной «прогулки» на дальнейшие планы Гитлера. И в самом деле, фюрер тешил себя мыслью, что его вторжение в оставшуюся часть Чехословакии скоро будет предано забвению.

16 марта 1939 г. Канарис прибыл в Прагу, чтобы присутствовать при приеме документов 2-го бюро Генерального штаба Чехословакии (как и во Франции, так именовалась служба разведки). Его сопровождали два бывших офицера австрийского Генерального штаба. Один из них был последним австрийским военным атташе в Праге. Дорога вела через заснеженные горы мимо Цинвальда на Богемию. По пути Канарис и его спутники смогли убедиться в недостаточной моторизации немецких воинских частей. Канарис был явно не в духе и неоднократно с презрением говорил о чехах, не оказавших Гитлеру никакого сопротивления.

Англо-польское заявление о взаимной помощи, сделанное вскоре после оккупации Праги, послужило Канарису лишним доказательством того, что чаша терпения Лондона переполнена и что следующая силовая акция Гитлера не пройдет безнаказанно.

Начало переговоров между западными державами и Советским Союзом о гарантиях Польше он считал дополнительным предупреждением на тот случай, если прежних окажется недостаточно. Как мог заметить Канарис, будучи в мае с докладом у Гитлера, фюрер уже вынашивал какие-то новые планы, но Канарису и в голову не могло прийти, что замышлялось сближение со Сталиным.

Вернувшись из Праги, Канарис тотчас же возобновил свои попытки убедить генералов вермахта в необходимости выступить сомкнутым строем против дальнейших авантюр Гитлера. Начавшееся вскоре обострение отношений с Польшей свидетельствовало о приближающейся опасности. Мы располагаем выдержкой из дневника Канариса, характерной для того периода лихорадочной деятельности шефа абвера и датированной 17 августа 1939 г., то есть сделанной за несколько дней до заключения договора о ненападении с Советским Союзом. Разумеется, через свои связи в министерстве иностранных дел Канарис имел информацию о предпринимаемых шагах по нейтрализации Советского Союза, однако не был уверен в успехе. Итак, в тот день он записал:

«17. VIII.1939 г. состоялась беседа с генерал-полковником Кейтелем. Я доложил Кейтелю о своем разговоре с Йостом[9], который сказал, что ничего не знает о деле, фюрер, мол, ничего не объяснил, а только распорядился о передаче Гейдриху комплектов польской военной формы. Йост был согласен с тем, что я проинформирую о содержании нашего разговора Генеральный штаб. Дескать, он лично не очень-то жалует подобного рода затеи, но поделать ничего нельзя – приказ самого фюрера. И он-де не мог не спросить фюрера, каким образом он думает осуществить это мероприятие, на что фюрер, мол, заявил, что это должна сделать армия[10].

Затем я доложил Кейтелю о разговоре с Роаттой[11], который сказал: было бы хорошо, если бы Муссолини прямо заявил Гитлеру, что не будет участвовать в войне. Кейтель, однако, считает, что Муссолини согласится. Я на это ответил, что, по моему мнению, такой поворот невозможен, и сослался на состоявшиеся недавно переговоры между Чиано и Риббентропом, содержание которых подробно изложил. По словам Кейтеля, фюрер говорил ему совершенно противоположное. Отсюда можно заключить, что фюрер бывает с ним [Кейтелем] не всегда откровенным. Затем я сообщил Кейтелю, что, по сведениям, поступившим от графа Марогны, итальянский король недавно заявил, что не подпишет приказ Муссолини о всеобщей мобилизации…

Как заметил Кейтель в заключение, весьма любопытно, что даже при условии диктаторского правления, как в Италии, народ, когда речь идет о войне, способен проявлять свою волю. Мол, в демократических странах с этим обстоит гораздо хуже. Кейтель уверен, что англичане не станут вмешиваться. Я попытался эту точку зрения опровергнуть и сказал, что Англия наверняка сразу же установит блокаду и нарушит наше торговое судоходство. По словам Кейтеля, это не особенно повредит, так как нефть можно будет получать из Румынии. Я возразил, что это едва ли поможет, что длительную блокаду мы не выдержим и что англичане используют все средства для борьбы с нами, если мы применим силу против Польши и дело дойдет до кровопролития. Далее я заметил, что при вводе войск в Чехию англичане поступили бы точно так же, если бы дело дошло до боевых столкновений. Я попытался объяснить Кейтелю возможные для Германии последствия наших агрессивных действий и сказал, что у нас не будет достаточно вооружений вести длительную и большую войну. Как мне только что сообщили, добавил я, мы сможем послать в Атлантику только десять подводных лодок.

Кейтель полагает, что после захвата Польши будет нетрудно заставить Румынию снабжать нас нефтью.

Я обратил его внимание на меры, предпринимаемые англичанами на Балканах, и попытался убедить его в том, что англичане, безусловно, готовы к такому повороту событий в этом регионе. Болгария как союзник никуда не годится, ибо немедленно будет атакована Румынией и Турцией».

Данная выдержка из дневника Канариса говорит сама за себя и не требует каких-либо специальных комментариев. Потрясает, однако, ограниченность и тупоумие, которые сквозят в каждом слове Кейтеля – человека, занимавшего высокую должность начальника Верховного командования вермахта (ОКВ), а на поверку оказавшегося обыкновенным переносчиком чьих-то приказов.

10 августа, непосредственно перед упомянутой в дневнике встречей Риббентропа и Чиано (итальянец с 11 по 13 августа находился в Берхтесгадене и в Зальцбурге) Канарис вместе с Кейтелем прилетел в Зальцбург.

Пока начальник ОКВ пребывал в Оберзальцберге, Канарис с одним из своих спутников обедал с семьей Риббентропа в замке Фушль. Во время трапезы рейхсминистр иностранных дел в хвастливом тоне прославлял заключенный с Италией в мае военный союз. Очевидно, в тот момент Риббентроп нисколько не сомневался, что Италия в предстоящем конфликте тотчас же встанет рядом с Германией. Кроме того, гражданский человек Риббентроп счел необходимым растолковать адмиралу и бывшему командиру подводной лодки значение решительного выступления итальянского военного флота против британских позиций в Средиземном море и, помимо прочего, заявил, что итальянцы сотней подводных лодок надежно блокируют Гибралтарский пролив и преградят англичанам вход и выход. Канарис тирады Риббентропа выслушивал молча, не возражая. Видимо, он считал бесполезным обсуждать с невеждой вопросы морской военной тактики и стратегии. Но на обратном пути к аэродрому он, обращаясь к своему спутнику, с сарказмом заметил: «Послушайте, если в Средиземном море действительно начнется морское сражение, то мы будем иметь удовольствие наблюдать, как англичане в пух и прах расколошматят итальянцев».

Через пять дней после разговора с Кейтелем шеф абвера смог в полной мере оценить масштабы опасности, навстречу которой Германия, по-видимому теперь уж безвозвратно, устремилась. Он был участником совещания в Берхтесгадене, состоявшегося 22 августа 1939 г., на которое Гитлер пригласил всю верхушку вермахта. В многочасовой речи с единственным перерывом для завтрака фюрер изложил перед собравшимися военачальниками свой взгляд на международное положение, обрисовал внешнеполитические цели и определил 26 августа в качестве даты начала военных действий против Польши. На Нюрнбергском процессе содержание выступления Гитлера было представлено в трех вариантах, практически совпадавших по основным пунктам и реконструированных на основании воспоминаний участников совещания. Но то были лишь отдельные фрагменты высказываний Гитлера. Несмотря на запрет что-либо записывать, Канарис, держась в тени, застенографировал речь фюрера от начала и до конца. Возвратившись в Берлин и находясь все еще под впечатлением сумасбродных планов Гитлера, он зачитал доверенным сотрудникам абвера важнейшие места из его речи. Безвозвратная утрата этой части дневника Канариса – невосполнимая потеря для истории современности.

Беда, приближение которой давно видел и против которой изо всех сил боролся Канарис, стояла уже на пороге. Риббентроп вернулся из Москвы подобно триумфатору с подписанным германо-советским пактом о ненападении. И пока немецкий народ верил, что «гениальный ход фюрера» вновь отвел угрозу всеевропейской войны, Гитлер делал завершающие приготовления для нападения на Польшу. И опять, в который раз, показалось, будто в последний момент все-таки удастся сохранить мир. Как следует из записи в дневнике Канариса, основанной на беседе с Роаттой, Муссолини заявил Гитлеру о невозможности участия Италии в боевых действиях; вскоре стало известно и о британских гарантиях Польше. Все это вынудило Гитлера отменить уже спущенный в войска приказ о нападении. И снова начались лихорадочные дипломатические контакты. Но ни письмо Муссолини, ни заявление Великобритании о гарантиях уже не могли остановить ослепленного прежними успехами фюрера. 31 августа он отдал окончательный приказ о наступлении на Польшу. Борьба за мир закончилась поражением; началась Вторая мировая война, и Германия устремилась навстречу собственной гибели.

Часть третья

Квадратура круга

Промежуточный итог

На грани между миром и войной человек обычно хочет еще раз оглянуться, подвести итог своей жизни, прежде чем его подхватит и закружит бешеный водоворот войны. И этот итог, должен он признать, был неутешителен. Все усилия прошедших пяти лет оказались напрасными. Тиран по всем направлениям одержал победу. Сохранить мир не удалось, наследие тысячелетней культуры в смертельной опасности, враг проник в собственный дом. Массы не поняли, что поставлено на карту и что им угрожает. Не открыл глаза и неестественный, неправедный союз с Востоком. Наоборот, тысячи маленьких Макиавелли бурно ликуют, восторгаясь гениальным ходом великого Обольстителя. Ставка на темные инстинкты толпы сработала безотказно, хотя проповедующий патриотизм оказался лжепроповедником, которому совсем недороги подлинные интересы своей страны и своего народа.

Человек ощущает в собственной душе раздвоенность чувств: он никак не хочет победы Обольстителя, который непременно распространит и дальше – кто знает, как далеко, – господство и деспотизм дьявола, но ему же и невозможно примириться с мыслью о поражении или даже о полном уничтожении любимой отчизны, ибо он понимает, что схватка предстоит не на жизнь, а на смерть.

Будь у него выбор, человек тихо отошел бы в сторону, предоставляя другим решать задачу, доставившую ему столько огорчений. Она кажется ему просто неразрешимой, чем-то напоминающей пресловутую попытку вычислить квадратуру круга. Однако выбора у человека нет. Он не имеет право покинуть свой пост, если не хочет, чтобы это место занял враг, который только того и ждет. Человек не может совершить предательства, должен выдержать, ибо он чувствует себя ответственным за судьбу родины, за все человечество и за сохранение идей гуманизма. Он знает, что не всегда был последователен в своих поступках и что когда-нибудь его будут за это упрекать, но ему также ясно: уход в сторону обернется большой бедой. А потому человек продолжает оставаться на своем посту в надежде, что невозможное вдруг все-таки станет возможным.

Глава 11

И буря началась

Начало войны с Польшей ранним утром 1 сентября 1939 г. означало для Канариса крушение всяких надежд на благополучный исход конфликта, которые, вопреки очевидным фактам, не оставляли его до самого последнего момента. Он нисколько не сомневался, что боевые действия против Польши непременно выйдут за рамки противоборства двух государств и превратятся в войну всеевропейскую или, быть может, даже в мировую, которая, по его мнению, закончится для Германии плачевно. Но антивоенная позиция Канариса обуславливалась не только пониманием неизбежного краха, начальник немецкой военной разведки отвергал войну и в силу своих религиозных и нравственных убеждений, которые с годами становились все тверже.

Как мы помним, в связи с отказом Муссолини и английскими гарантиями Польше запланированное Гитлером на 26 августа начало военных действий было накануне отложено. Благодаря воспоминаниям Гизевиуса и других участников тех давних событий, нам теперь достоверно известно, что, по мнению членов кружка Остера, отмена уже отданного приказа о нападении полностью дискредитировала Гитлера в глазах военного руководства, и это сделало войну в ближайшем будущем совершенно невозможной. Поначалу и Канарис придерживался такого же взгляда. Подтверждала подобную точку зрения и поступающая со всех сторон информация о предпринимаемых усилиях по достижению в польском вопросе – вне рамок официальной внешней политики Риббентропа – приемлемого для обеих сторон компромисса. Канарис знал о странной миссии шведа Далеруса, и, кроме того, статс-секретарь Гельмут Вольтат, с которым он давно обменивался разведывательными данными и который за неделю до начала войны не без успеха вел переговоры в Лондоне о немецко-английском сближении, передал содержание разговора с Герингом, сообщившим по секрету о весьма перспективных контактах в Лондоне. А потому Канарис вплоть до 31 августа, когда вновь был отдан роковой приказ о наступлении на Польшу, продолжал верить в возможность уладить все мирным путем. Он опасался лишь повторения прошлогоднего мюнхенского сговора, создающего у немецкого народа ложное представление, будто Гитлер проводит миролюбивую политику.

Первые же заявления немецкой пропагандистской машины содержали ответы на вопросы, не дававшие покоя Канарису и сотрудникам абвера. Примерно в середине августа Кейтель передал Канарису приказ Гитлера подготовить польскую военную форму, вооружение, польские солдатские книжки и кое-какие другие вещи, необходимые для операции под кодовым названием «Гиммлер». Как явствует из приведенной в предшествующей главе выдержки из дневника Канариса, касающейся беседы, имевшей место 17 августа, лично Кейтель был якобы не в восторге от задуманной операции, но приказ исходил от самого Гитлера, и фельдмаршал не счел возможным возражать.

Выполнявшие приказ начальники отделов абвера Пикенброк и Лахоузен не на шутку встревожились. Само название операции было красноречивым свидетельством того, что задумана какая-то подлость. В военной хронике 2-го отдела абвера есть запись, согласно которой Лахоузен задался вопросом: почему Гиммлер решил заказывать польскую форму именно у абвера? Однако приказ есть приказ, требуемая военная форма и предметы вооружения были собраны. Их забрал под расписку представитель СД; о цели мероприятия официально абверу так и не сообщили. Когда появились первые сводки вермахта о проникновении польских вооруженных солдат на германскую территорию, Пикенброк в кругу друзей заявил: «Теперь мы, по крайней мере, знаем, для чего понадобилась военная форма». Помимо прочего, это яркий пример степени недоверия собственной пропаганде. Как вскоре стало известно Канарису – а нынче и всей широкой общественности, – одетые в польскую форму заключенные концентрационных лагерей СС инсценировали нападение на радиостанцию в Глейвице, в чем потом обвинили Польшу.

Уже этот бандитский прием достаточно характеризовал нравственный облик нацистов, стоявших во главе партии и государства, однако Канарису было суждено познакомиться и с кое-чем похуже. Присутствуя на совещаниях, имевших место в Ильнау (Силезия) в поезде фюрера после 12 сентября, то есть менее чем через две недели после начала Польской кампании, Канарис получил ясное представление о поистине дьявольских замыслах Гитлера и его окружения, касающихся будущего Польши. В нашем распоряжении один из немногих документов того времени, содержащий выписку из дневника Канариса. А сохранился текст потому, что Лахоузен, сопровождавший своего шефа на эти совещания, сам его составил специально для дневника Канариса и с согласия последнего изготовил копию для своей личной коллекции. Потому-то данный документ дошел до нас, в то время как дневник Канариса, как уже говорилось, после 20 июля 1944 г., к сожалению, был уничтожен.

Выписка, которую мы здесь предлагаем читателю, датирована 12 сентября 1939 г. Она интересна потому, что знакомит нас с целым рядом высказываний фюрера, как их Лахоузен зафиксировал по памяти сразу же после совещания, и дает представление о менталитете не только людей из окружения Гитлера, но и самого Канариса. Мы воспроизводим текст без сокращений. Он составлен от первого лица, в качестве которого фигурирует, разумеется, не Лахоузен, а сам Канарис.

Запись в дневнике о совещании в поезде фюрера в Ильнау 12 сентября 1939 г.

I. УКРАИНСКАЯ ПРОБЛЕМА

После обмена приветствиями рейхсминистр фон Риббентроп изложил мне свое мнение относительно возможностей прекратить германо-польскую войну политическими средствами. В последующем разговоре в служебном вагоне генерала Кейтеля начальник ОКВ следующим образом в сжатой форме пояснил эти возможности:

1. Произойдет четвертый раздел Польши. При этом Германия откажется в пользу Советского Союза от всяких притязаний на территории восточнее линии НаревВайксель – Сан.

2. На остальной части будет образовано независимое польское государство. Такое решение больше всего устраивает фюрера, ибо тогда он сможет вести мирные переговоры с польским правительством.

3. Остаток польских земель будет поделен: а) Литве предложат Виленскую область; б) Галиция и польская Украина обретут независимость (при условии, что Советский Союз согласится с подобным политическим устройством).

Для пункта 3б я должен позаботиться о соответствующих приготовлениях, чтобы, если возникнет необходимость, с помощью организации Мельника (ОУН) поднять восстание с целью полного уничтожения евреев и поляков. Расширению этого движения на Советскую Украину – в русле идеи Великой Украины – необходимо обязательно воспрепятствовать. (Карандашная приписка: «Предпосылок для этого больше не существует».)

II. ПРОПАГАНДА

Затем я обсудил с Кейтелем порядок ведения пропагандистской работы. Согласно договоренности, достигнутой по этому вопросу между рейхсминистром иностранных дел и доктором Геббельсом, министерство иностранных дел направит своих представителей в пропагандистские роты для изучения соответствующего материала и изложения собственных пожеланий. (Посредник – в министерстве иностранных дел.)

Ответственными за пропаганду являются исключительно командиры пропагандистских рот.

III. СМЕРТНЫЕ КАЗНИ

Я сказал Кейтелю, что мне известно о запланированных массовых казнях в Польше, где в первую очередь должны быть уничтожены представители аристократии и священнослужители. В конце концов мировая общественность, на глазах которой будут происходить подобные вещи, возложит всю вину за эти деяния на вермахт.

Кейтель заявил, что фюрер уже решил этот вопрос. Как он сказал главнокомандующему сухопутными войсками, если вермахт не желает иметь ничего общего с подобными вещами, вооруженным силам придется примириться с присутствием в их рядах формирований СС и гестапо. А потому в каждый военный округ, помимо военного коменданта, будет назначено в качестве главного распорядителя гражданское лицо. Ему будет поручена реализация планов по истреблению поляков. (Карандашная приписка: «Политическая чистка передней».)

IV. БОМБАРДИРОВКА ВАРШАВЫ

Я указал Кейтелю на неблагоприятные внешнеполитические последствия подобной меры. На это он ответил, что так решили совершенно определенно сам фюрер и генерал-фельдмаршал Геринг. Фюрер часто по телефону совещался с Герингом. Иногда его (Кейтеля) ставили в известность, о чем шла речь, но не всегда.

V. ЗАЯВЛЕНИЯ ФЮРЕРА

Во время нашего разговора вошел фюрер и тотчас же спросил меня, какой я располагаю информацией с Запада. Я ответил, что, согласно поступившим сведениям, французы сосредотачивают прежде всего в районе Саарбрюккена воинские части и артиллерию, чтобы подготовить крупное, широкомасштабное наступление, и что через короткое время мы сможем информировать его (фюрера) о месте и направлении предполагаемого главного удара.

На это фюрер заметил: «Я не могу себе представить, чтобы французы перешли в наступление именно в районе Саарбрюккена, где наши позиции особенно сильны. Там расположены наши авиационные заводы, и, кроме того, они (французы) столкнутся с еще более мощными второй и третьей линиями обороны. Я по-прежнему считаю нашими слабейшими местами Бинвальд и Пфальцервальд, несмотря на мнение другой стороны, что наступление в лесистой местности – дело бесперспективное.

Наступление через Рейн возможно, хотя мы здесь уже готовы, а наступление через Бельгию и Голландию считаю маловероятным: оно будет означать нарушение нейтралитета этих государств. Кроме того, подготовка прорыва Западного вала требует много времени».

Кейтель и Йодль полностью согласились с рассуждениями фюрера, а последний добавил, что организация артиллерийского обеспечения крупного наступления требует не менее трех-четырех недель, следовательно, оно может состояться не ранее середины октября.

Затем фюрер продолжал: «В октябре уже довольно холодно, и наши люди будут сидеть в теплых убежищах, а французам придется находиться и наступать на открытой местности. Если даже французы и смогут на каком-то отрезке вклиниться в нашу оборону, мы всегда успеем перебросить с востока подкрепления и ударить по врагу.

А потому остается лишь дорога через Бельгию и Голландию. Я в это не верю, но чем черт не шутит. Поэтому мы должны быть начеку».

Здесь фюрер повернулся ко мне и потребовал зорко следить за всем происходящим в этих нейтральных странах.

Украинская проблема. Обращение по радио к украинскому народу в форме, предложенной «вермахт-пропагандой», было изменено в соответствии с пунктом 3-м и одобрено министерством иностранных дел со следующей формулировкой: «У германских вооруженных сил нет никаких враждебных намерений по отношению к украинскому населению в Польше».

Процитированный документ заслуживает того, чтобы немного задержаться на нем. Из него следует, что мысль о «ликвидации» целых народов возникла в мозгу Гитлера вовсе не в результате растущего ожесточения в ходе войны; эта бесчеловечная в циничном пренебрежении к любым проявлениям гуманности программа была разработана уже в первые дни военных действий[12]. Помимо уничтожения польских аристократов и служителей церкви, планировалось использовать польских украинцев для выполнения вместо СС и гестапо грязной работы по «ликвидации» всех поляков и евреев. Для инсценировки «народных возмущений» абверу надлежало установить контакты с отдельными группами украинского меньшинства.

Как мы видим далее, главнокомандующий сухопутными силами фон Браухич был поначалу против «политической чистки передней»[13], однако потом согласился с тем, чтобы в армейских тылах эти мероприятия осуществляли конкурирующие с вермахтом «черные». Жалкое положение Кейтеля особенно наглядно проявляется в том, что его, носящего громкий титул начальника Верховного главнокомандования вермахта, Гитлер, в зависимости от настроения, может проинформировать о важных решениях, а может и нет. И он, не стесняясь, открыто признается в этом своему подчиненному Канарису и даже подполковнику Лахоузену, офицеру, значительно ниже его по званию, также присутствовавшему при разговоре.

Дневниковые записи, кроме того, приводят примеры общения Канариса с представителями верхних эшелонов власти. С Риббентропом он держится почтительно, это, однако, не означает, что он со всем сказанным согласен. Канарис, во всяком случае, не вступает в дискуссию с рейхсминистром, который ему слишком неприятен. А вот со своим непосредственным начальником Кейтелем он уже ведет себя иначе: без излишней сдержанности, не скрывая собственной тревоги по поводу запланированных злодеяний и взывая, хотя и напрасно, к чувству ответственности Кейтеля за добрую репутацию вооруженных сил. С подобными призывами и даже мольбами ему во время войны придется обращаться к Кейтелю бесчисленное количество раз, в большинстве случаев со сходным негативным результатом.

Особый интерес представляет разговор Канариса с Гитлером. При этом шеф абвера проигрывает по всей линии. Он преднамеренно раздул опасность предполагаемых французских приготовлений к наступлению в надежде, что Гитлер под впечатлением этой угрозы воздержится от чересчур крутых мер в Польше и пересмотрит свои планы по разделению ее территории и ликвидации значительной части населения. Но Канарис явно недооценил Гитлера, который демонстрирует свое бесспорное превосходство. Фюрер, несомненно, прекрасно осведомлен о положении на Западе, его аргументы, хотя и изложенные в хвастливом тоне, хорошо обоснованы. И в данном случае Кейтель и Йодль ведут себя крайне пассивно, лишь в нужных местах подпевая главному солисту – Гитлеру.

Необходимо, кстати, еще кое-что отметить в связи с этой дневниковой записью. Упомянутый Кейтелем некий Мельник был одним из руководителей организации украинских националистов или сокращенно – ОУН. В годы большевистской революции это движение создал Петлюра, мечтавший о независимом украинском государстве. Признанный вождь движения Коновалец, которого лично знал Канарис, погиб незадолго до начала войны в Голландии от рук агентов ОГПУ. Мельник, называвший себя полковником (это воинское звание ему якобы было присвоено в национально-украинской армии Петлюры), служил управляющим имения в Галиции. Тогда в рядах ОУН обосновались многочисленные политики различных оттенков – от умеренных социалистов до откровенных национал-большевиков, – которые бежали из Польши и Закарпатской Украины, отошедшей в 1939 г. к Венгрии. Однако вскоре украинское освободительное движение сменило фронты, и его отряды стали нарушать тыловые инфраструктуры немецких войск в Польше и на оккупированных территориях Советской Украины. Этим объясняется тот неожиданный факт, что после 1943 г. в немецких концлагерях оказалось много украинских национал-революционеров. Среди них было немало настоящих борцов за свободу, которые вовсе не собирались освобождать свою родину от советского ига только для того, чтобы потом испытать на себе все прелести «колониальных» методов нацистской восточной политики.

Если мы еще раз внимательно прочтем дневниковую запись Канариса от 12 сентября 1939 г., то поймем, что произошедшая на Украине смена фронтов, по-видимому, не очень удивила адмирала. Согласно концепции Риббентропа, кратко изложенной Кейтелем, украинцев хотя и предполагалось использовать для уничтожения поляков и евреев, однако никто не собирался содействовать им в достижении главной цели: создании Великой Украины. Но тогда, в сентябре 1939 г., и Гитлер, и Риббентроп всеми силами старались не раздражать своих новых «друзей» в Москве, распространяя мятеж с оккупированной немцами территории на Советскую Украину. Для них украинцы были не больше чем простой фигурой на шахматной доске, которой можно сделать какой-то ход и потом о ней забыть. Позднее, после того как Гитлер принял решение о нападении на Советский Союз, отношение к украинцам до известной степени изменилось, но к тому времени они уже сообразили, что Гитлеру они нужны всего лишь как инструмент для реализации собственной программы по увеличению «жизненного пространства» и что ожидать от нацистов помощи в осуществлении национальной мечты не приходится.

Как мы помним, Канарис в беседе с Риббентропом не возражал против поставленной ему и абверу задачи. Он ведь понимал, что протестовать бесполезно. В лучшем случае руководить операцией поручат уже не абверу, а службе безопасности (СД), что означало бы исполнение директив Риббентропа в самой грубой и жестокой форме и существенно усилило бы позиции СД, постоянно стремящейся расширить рамки своих полномочий за счет абвера. Поэтому Канарис предпочел план Риббентропа просто проигнорировать. В конце концов, тот не был его непосредственным начальником, а Кейтель же, который должен был бы Канарису приказать, ограничился лишь кратким изложением замыслов рейхсминистра иностранных дел, не давая никаких прямых указаний или распоряжений. И поэтому Канарис довольствовался лишь занесением и чудовищных, и дилетантских проектов Риббентропа в свой дневник. А в высшей степени дилетантской эта взятая с потолка мысль об украинском восстании была хотя бы потому, что совершенно не учитывала реального положения вещей на Украине. С помощью украинских националистов абвер все-таки сумел создать боевые группы в несколько сот человек, обученных диверсионной и подрывной работе в тылу противника, в районах сосредоточения вражеских воинских частей, в местах боевых действий, на транспортных путях и линиях связи, но не готовых к террористической деятельности, тем более такого размаха, как задумывал Риббентроп.

На обратном пути из Ильнау в Вену Канарис с глубоким возмущением и едким сарказмом говорил о суждениях и воззрениях Риббентропа. На состоявшихся позднее в Вене и Берлине совещаниях сотрудников абвера он ни словом не обмолвился о концепции восстания и рассказал о ней только Остеру, приобщившему запись к своей коллекции документов, и другим особо доверенным лицам. Зато он немедленно связался с Генеральным штабом сухопутных войск, чтобы информировать об отмене существовавшего по внешнеполитическим соображениям запрета на диверсионную деятельность украинских боевых групп и выслушать пожелания и просьбы военачальников на этот счет. Целью было вовсе не истребление еврейского и польского гражданского населения, а помощь сражающимся немецким войскам путем разрушения железнодорожных магистралей и подрыва важных военных объектов в тылу противника; предполагалась и защита объектов от уничтожения противоположной стороной. Для успешного выполнения этих задач абвер не жалел сил и средств.

Заключенный 29 сентября 1939 г. германо-советский Договор о дружбе опять же сделал проект Риббентропа несостоятельным, ибо согласованные условия касались уже 1-го пункта. Рейхсминистра иностранных дел временно перестали интересовать украинцы и их давние мечты о Великой Украине. Но Канарис был дальновиднее. По его указанию ряду видных руководителей украинского национального движения, оставшихся из-за быстрого продвижения Красной армии на территории, отошедшей к Советскому Союзу, была оказана посильная помощь. Ради спокойствия, возможно, еще живых свидетелей, чьи родственники находятся в сфере влияния восточных режимов, мы не станем касаться конкретных случаев.

Хотя последние изменения политической ситуации избавили Канариса от необходимости выбирать между категорическим отказом от участия в запланированных злодеяниях в Польше и покорным исполнением гитлеровских приказов о физическом уничтожении гражданских лиц, он не почувствовал облегчения. Его глубоко тревожили события, происходившие в последующие недели и месяцы на занятой немцами польской территории. Он регулярно получал абсолютно достоверные сведения о зверствах, чинимых отрядами СС. В беседе с руководителем отдела «Аусланд» Бюркнером он в то время сказал: «Войну, ведущуюся без соблюдения элементарных правил, нельзя выиграть. На земле все-таки есть божественная справедливость».

В то время, когда руководящая верхушка Третьего рейха вынашивала планы массовых убийств поляков и евреев, Канарис, несмотря на огромную занятость своими служебными делами, продолжал помогать людям, попавшим в беду, невзирая на их статус в обществе и национальность. Некоторые из них и сейчас проживают в странах Восточной Европы, а потому, чтобы им не навредить, мы не станем называть имена и описывать в деталях гуманитарную деятельность Канариса. Среди тех, кому он помог нелегально выехать из оккупированной Польши за рубеж, была и семья одного из высших польских военных чинов, с которым Канарис ранее поддерживал деловые контакты.

Необходимо, хотя бы кратко, упомянуть случай, когда, наряду с гуманными, побуждали к действию и серьезные политические соображения. Перед завершением Польской военной кампании осенью 1939 г. американский генеральный консул Гайст встретился в Берлине с уже известным читателю статс-секретарем Гельмутом Вольтатом, с которым был знаком длительное время, по весьма деликатному, как он выразился, делу и, ссылаясь на личную заинтересованность кое-кого из политической элиты Соединенных Штатов, попросил совета и помощи.

Речь шла о некоем раввине, духовном лидере иудаизма в странах Восточной Европы, которого нужно было найти в занятой немецкими войсками Варшаве и перевезти с подвластной нацистам территории в какую-нибудь нейтральную страну. Гайст, зная позицию Риббентропа, прекрасно сознавал, что обращаться с подобной просьбой в министерство иностранных дел бесполезно. Он заверил Вольтата в строжайшем соблюдении тайны американской стороной, ибо сознавал, с каким риском связано участие кого-либо из немцев в подобном предприятии.

Все хорошенько обдумав, Вольтат отказался от мысли обратиться к Герингу или к какому-нибудь знакомому ему армейскому генералу и отправился сначала на Тирпицуфер к Канарису и прямо спросил его, готов ли он и захочет ли помочь. Канарис сразу же понял все значение этого дела, учитывая интерес, проявляемый в верхах тогда еще нейтральных Соединенных Штатов, и без колебаний согласился через своих сотрудников отыскать священнослужителя в полыхающей Варшаве. В конце концов работникам абвера удалось, правда не без трудностей, обнаружить раввина и переправить его через границу в одно из восточноевропейских нейтральных государств, откуда он позднее без приключений добрался до Соединенных Штатов. В Нью-Йорке его встретили ликующие толпы единоверцев из различных еврейских организаций. О роли немецких посредников в его спасении, в соответствии с обещанием генерального консула Гайста, никто не проронил ни слова.

Вскоре на Канариса обрушились новые заботы, которым пришлось уделять много внимания. Благодаря дневнику фон Хасселя, воспоминаниям Пехеля, Гизевиуса и других мы теперь знаем, что в последние три месяца 1939 г., когда Гитлер, не допуская после Польской кампании длительной передышки, уже намеревался в нарушение нейтралитета Бельгии и Голландии двинуть войска в западном направлении, различные группы Сопротивления проявили повышенную активность. Готовились различные планы государственного переворота и покушения на фюрера и его сатрапов, составлялись списки будущих министров, через нейтральные страны осторожно прощупывались возможности прекращения войны. Наиболее решительно настроенные группы заговорщиков существовали в лоне самого ОКВ. Их движущей силой был полковник Остер с помощниками, из которых наиболее известны Донаньи, Гизевиус и подполковник Гроскурт, поддерживавший связь с главным командованием сухопутных войск. От него нити тянулись к Беку, Гёрделеру, Шахту, начальнику Генерального штаба Гальдеру, а также к Вицлебену и другим генералам, посвященным в замыслы заговорщиков. Представитель министерства иностранных дел при ОКВ Ханс фон Эцдорфф держал постоянную связь с Вайцзеккером, с некоторыми генералами из враждебных лагерей «коричневых» и «черных», в том числе с начальником берлинской полиции графом Хельдорфом и руководителем германской криминальной полиции генералом СС Нёбе.

В эти богатые событиями недели становятся особенно заметными различия в складах характеров Канариса и Остера и в используемых ими методах. Остер постоянно демонстрировал высочайшую активность в бесконечных попытках уговорить генералов не медлить со свержением нацистского режима, в стремлении подготовить основы новой политической системы в виде временного правительства и добиться его признания за рубежом. Канарис же неизменно держался в тени, всегда находился сбоку или позади конкретных практических шагов Остера, но был в курсе всех дел и старался при необходимости всеми силами помочь; проявлять же инициативу он предоставлял другим.

Такое поведение Канариса объясняется, по крайней мере отчасти, постоянной внутренней борьбой между желанием лично сделать что-то значимое для предотвращения новых авантюр Гитлера и освобождения Германии и всего мира от нацизма и интуитивным пониманием тщетности этих усилий. В эти недели он пришел к фатальному заключению, что изменить судьбу Германии уже невозможно, что вина немецкого народа, хотя бы из-за обыкновенного попустительства, уже слишком велика, что Гитлера, как своего рода наказание Божье, придется терпеть до горького финала. Своей убежденности в том, что Германия легкомысленно начатую Гитлером войну непременно проиграет, Канарис не менял и тогда, когда немецкие войска одерживали победу за победой. Это мы сможем подтвердить многочисленными примерами по ходу повествования. Его убежденность во многом базировалась на твердой вере в божественное предопределение существующего миропорядка и на трезвой оценке международной обстановки и соотношения сил сторон.

Почти мистические сомнения Канариса в благополучном исходе подготавливаемого государственного переворота имели под собой вполне реальную основу. Хорошо знакомый с особенностями характера и личными качествами генералов, избранных для участия в восстании, Канарис не верил, что они действительно решатся на такой шаг. Прежде всего недоверие у него вызвал фон Браухич, главнокомандующий сухопутными войсками, которому отводилась главная роль. «Браухич старается копировать Мольтке», – с ироничной усмешкой говаривал он в те дни в кругу друзей. С большей симпатией Канарис относился к Гальдеру, но подозревал, что у того не хватит мужества на решительные действия.

Кроме того, он постоянно помнил одно важное обстоятельство, которому не придавали значения заговорщики. Ведь в личном распоряжении начальника Генерального штаба не было ни одной воинской части, и в момент восстания ему пришлось бы полагаться на главнокомандующего сухопутными войсками или на командиров армейских подразделений.

Канарис лучше Остера и его нетерпеливых друзей понимал генералов, у которых были веские причины не верить, что более молодые офицеры, лейтенанты и капитаны, беспрекословно выполнят приказ выступить против Гитлера и нацистского режима. Не следовало упускать из виду, что быстрая победа над Польшей значительно повысила авторитет фюрера у молодых офицеров, которых в течение ряда лет усиленно обрабатывала нацистская пропаганда. Трудности, связанные с военными действиями в зимних условиях, которые для некоторых генералов значили больше любых политических и этических соображений и которые неизбежно возникли бы при продвижении в западном направлении, были незнакомы молодым фронтовикам, участникам похода на Польшу. Фюрер по всем признакам всегда оказывался прав, даже действуя вопреки предостережениям специалистов. С какой, мол, стати на этот раз все должно быть иначе? Считалось, что среди офицеров, прошедших школу созданного Сеектом рейхсвера, были широко распространены антивоенные настроения. Однако эту школу прошла лишь ничтожная часть офицеров многократно разросшегося вермахта Третьего рейха, а выпускники военных училищ более позднего периода, ротные и батарейные командиры, были насквозь пропитаны нацистскими идеями. Канарис, когда-то командовавший крейсером «Силезия» и участвовавший в сражениях, располагал большим опытом, чем Остер. Он полагал, что Фрич, будь он еще жив, мог бы собрать вокруг себя достаточно сторонников и организовать восстание против существующего режима, а вот в отношении Браухича у него такой уверенности не было.

Несмотря на все сомнения, Канарис не был лишь пассивным зрителем. В октябре он в сопровождении Лахоузена посетил нескольких командующих армейскими группами на Западе, в том числе и генерала фон Рейхенау, в его штаб-квартире в Дюссельдорфе. На встрече присутствовали также начальник штаба генерал Паулюс и штабной офицер капитан Пальцо. Рейхенау был широко известен своей приверженностью идеям национал-социализма. Поэтому Канариса приятно удивило отсутствие у него и членов его штаба триумфально-ликующего настроения. Все они чрезвычайно скептически оценивали задуманное Гитлером зимнее наступление. Это в известной мере облегчило Канарису его задачу, ибо нечего было и думать о том, чтобы открыто предложить главнокомандующему воспротивиться этим планам фюрера.

Поэтому он лишь поделился собственными опасениями и сомнениями, обусловленными сложившейся стратегической ситуацией. Канарис, в частности, в сгущенных красках изложил содержание поступивших в абвер сведе166 ний о военном потенциале противника, особо подчеркнув вероятность крупных потерь с немецкой стороны в живой силе и технике. Канарису удалось добиться от Рейхенау согласия составить и послать Гитлеру меморандум под названием «Как обеспечить победу Германии», который, однако, по сути, должен был в ультимативной форме сказать фюреру: «До сих пор и не дальше». Это был двойной успех, ибо не кто иной, а именно «нацистский генерал» был единственным участником совещания Гитлера с командующими армиями и армейскими группами, который, согласно записи в дневнике фон Хасселя от 30 октября 1939 г. (с ссылкой на Гёрделера), выступил против разработанного Гитлером плана наступления.

В узком кругу доверенных лиц Канарис рассказал Рейхенау о злодеяниях, творимых эсэсовцами по приказу Гитлера в Польше. В подтверждение своих слов он продемонстрировал собравшимся многочисленные документы, которые в то время имел обыкновение возить с собой в особом портфеле. Сообщение Канариса произвело на командующего чрезвычайно сильное впечатление, и он согласился с мнением адмирала, что подобные эксцессы дискредитируют в глазах мировой общественности немецкие вооруженные силы, безучастно взирающие на происходящее. Генерал Паулюс, однако, в беседе с Канарисом с глазу на глаз, когда речь вновь зашла о безобразиях в Польше, стал оправдывать проводимую Гитлером политику на занятых территориях, называя ее вполне правомерной. Об этой позиции Паулюса шеф абвера говорил с глубоким возмущением. Паулюс как человек перестал для него существовать. Когда разразилась сталинградская катастрофа, Канарис, никогда не забывавший высказываний Паулюса по поводу преступлений СС в Польше, заявил, что ему нисколько не жаль попавшего в западню генерал-фельдмаршала.

Менее успешным был разговор Канариса с командующим группой армий генерал-полковником Рундштедтом, который вечером за столом, будучи в подпитии, хотя и бранил на все корки Гитлера и его режим, но упорно избегал обсуждать конкретные вопросы. Покидал его Канарис с твердым убеждением, что ожидать от генерала активного сопротивления Гитлеру не приходится. По167 зднее его оценка Рундштедта полностью подтвердилась. В общем, возвращался Канарис в Берлин не очень довольным результатами своей поездки. Хотя Гитлер и переносил несколько раз сроки наступления, но приготовления к войне с Бельгией и Голландией в нарушение их нейтрального статуса шли полным ходом.

Канарис яснее Остера и его сообщников видел трудности, связанные с подготовкой мятежа генералов, которые вели себя на редкость пассивно и демонстрировали постоянную готовность уступать Гитлеру. Канарис прекрасно понимал, что восстание против фюрера нельзя поднимать когда заблагорассудится, так сказать с кондачка, но, с другой стороны, был уверен, что подходящий случай остановить или свергнуть Гитлера может внезапно представиться в любой момент. При необходимости, полагал Канарис, подходящие условия для обуздания Гитлера и смены режима следует создавать специально. Хороший шанс на успех, как мы знаем, появился в сентябре 1938 г., но приезд Чемберлена в Берхтесгаден и Мюнхенское соглашение поставили на нем крест. При этом была не только упущена чрезвычайно благоприятная возможность, поскольку год спустя стало заметнее влияние настроений в стране на генералитет: даже генерал-полковник Вицлебен, настроенный в 1938 г. весьма решительно, через год сделался более осторожным и сдержанным. Предпринятая 8 ноября попытка покушения в мюнхенском пивном зале, независимо от того, действовал ли Эльзер в одиночку или же все подстроило гестапо наподобие пожара в рейхстаге, давала удобный повод, чтобы обезвредить СС, арестовать Гиммлера и Гейдриха как соучастников и взять фюрера под охрану. Соответствующий план, выработанный группой Остера с согласия Канариса, был представлен начальнику Генерального штаба Гальдеру, который сначала проявил к нему интерес, но потом все-таки отклонил.

Как сообщил Гизевиус, при этом Гальдер дал понять, что Канарису следовало бы заняться подготовкой физического уничтожения Гитлера. Дескать, если фюрера не станет, то он, Гальдер, будет готов действовать. Неудивительно, что Канарис с негодованием отверг подобное предложение. Ведь, в конце концов, есть большая разница между восстанием военных против тирана и коварным убийством исподтишка. Пока еще чувства горечи и безнадежности не были так сильны в народе, как два-три года спустя, когда даже очень набожные люди после многих месяцев внутренней борьбы и душевных переживаний, преодолевая собственные угрызения совести, приходили к выводу о необходимости убийства деспота. У Канариса, наряду с соображениями религиозного характера, давало себя знать присущее его натуре отвращение ко всякого рода насильственным действиям. Он, который недавно не позволил превратить абвер в организацию убийств, предназначенную для истребления поляков и евреев, не мог через несколько дней или недель хладнокровно и преднамеренно подготовить убийство человека, пусть даже Гитлера.

Мы уже ранее разъясняли, почему Канарис, упрекая генералов в бездействии, сам не возглавил государственный переворот, однако давайте-ка снова вернемся к этому вопросу, поскольку и нынче не умолкают голоса, характеризующие адмирала как человека с гипертрофированным честолюбием. Все, кто многие годы работал с Канарисом, в один голос утверждают, что факты противоречат подобным оценкам. Разумеется, Канарис был не чужд известной доли человеческого тщеславия. Ему, безусловно, нравилось, когда его работа находила признание. Но окружающие никогда не замечали в нем желания во что бы то ни стало протиснуться в первые ряды или пролезть на первое место. Уже его отношение к Остеру, как мы попытались коротко обрисовать, является достаточным свидетельством того, что Канарису было больше по душе держаться на заднем плане. И в юные годы он никогда не стремился быть вожаком. В следственной комиссии рейхстага он оказался в 1926 г. вовсе не потому, что жаждал увидеть свое имя на страницах немецкой и зарубежной печати. Канарис обычно предпочитал действовать из-за кулис, без излишней огласки, не привлекая внимания широкой публики. Честолюбие Канариса неизменно выражалось в горячей преданности своему делу. Он любил военно-морской флот и никогда не давал его в обиду и приходил в ярость, когда нападали на «его» абвер.

Хотелось бы еще раз подчеркнуть, что те, кто считает Канариса вероломным заговорщиком, патологическим интриганом – подобное мнение содержится во многих публикациях, – так и не разглядели подлинной сути этого человека. Конечно, он всегда, где только можно, охотно пользовался обходными путями, уже начиная с его участия в «нелегальном» воссоздании военно-морских сил Германии. А в военной разведке, в силу специфики решаемых задач, подобные методы не только были вполне уместны, но и постоянно совершенствовались. Удавшаяся хитрость, ловкая маскировка приводили его порой прямо-таки в детский восторг. Однако в тот период, о котором сейчас идет речь, Канариса терзали мучительные внутренние противоречия. С одной стороны, на него, как на одного из лиц высшего начальствующего состава вермахта, давило чувство долга, но с другой – совесть заставляла его сопротивляться установившемуся в стране порядку, в преступном характере которого он уже нисколько не сомневался. И поэтому обстоятельства вынуждали Канариса вести двойную жизнь. Ведь он считал своим моральным долгом оставаться на посту шефа абвера и, используя свое влиятельное положение, попробовать изнутри уменьшить размеры надвигающейся на Германию катастрофы. Свои «легальные» обязанности, если они не были связаны с преступными в его понимании деяниями, Канарис всегда выполнял очень добросовестно. Более того, он стремился использовать любую возможность, чтобы, идя «нормальным» путем официального представления своему непосредственному начальнику Кейтелю, воспрепятствовать отдельным преступным замыслам нацистов. Поступал Канарис таким образом прежде всего в тех случаях, когда дело касалось приказов и распоряжений Гитлера, затрагивающих так или иначе вооруженные силы, и когда у него была хоть малейшая надежда, что вмешательство начальника ОКВ поможет их отменить или на худой конец скорректировать. При всех обстоятельствах Канарис старался не смешивать собственную деятельность, направленную на устранение существующей в стране тирании, со своими служебными обязанностями шефа военной разведки, чтобы не подвергать опасности подчиненных ему сотрудников и абвер, как организацию, в целом.

У нас имеются показания вице-адмирала Бюркнера, начальника отдела (впоследствии управленческой группы) «Аусланд», регулярно сопровождавшего Канариса на совещания у Кейтеля, утверждающего, что руководитель абвера никогда не скрывал своих подлинных мыслей. Обычно на этих совещаниях присутствовали, кроме Канариса, начальники управлений генералы Томас и Рейнеке, руководитель оперативного управления ОКВ генерал Варлимонт и министириаль-директор Леман. По свидетельству Брюкнера, Канарис не упускал случая прямо и откровенно высказать свои опасения и тревоги, делился своими впечатлениями от поездок на фронт и за границу, часто, по словам Брюкнера, возвращался к сложившейся в Польше вопиющей ситуации, говорил о трудных взаимоотношениях с СС и обо всем, что накопилось у него на сердце.

Помимо этих совещаний в расширенном составе, Канарис использовал любую возможность, чтобы наедине с Кейтелем воззвать к его совести, придать ему мужества и решимости выступить против замыслов Гитлера, несовместимых с давними традициями вермахта и представлениями о морали большинства военнослужащих. Довольно часто Канарис жаловался в кругу своих сотрудников на «чурбана» Кейтеля, которого, мол, ничем не проймешь, но тем не менее не прекращал попыток склонить фельдмаршала к борьбе с несправедливым и абсурдным нацистским режимом.

В первые годы своего пребывания на посту руководителя военной разведки Канарис пробовал воздействовать на самого Гитлера, который поначалу благоволил Канарису, признавая его выдающийся ум. Адмирал пускал в ход все свое обаяние, и ему не раз удавалось удивительно быстро успокаивать фюрера, когда с тем случался очередной припадок необузданной ярости. Но уже в 1938 г., во время судетского кризиса, Канарис с горечью заметил, что никак не может подступиться к Гитлеру. Тогда абвер активно поддерживал Генлейна, политика умеренного направления, противопоставляя его Карлу Герману Франку, на которого делал ставку Гейдрих. «Если бы только Кейтель позволил мне встретиться с Гитлером! – воскликнул он однажды в присутствии своих начальников отделов. – Я бы сумел его убедить». Позднее, после начала войны, Канарис, по словам одного из его сотрудников, уже не очень-то стремился лично поговорить с фюрером. Вероятно, он понял, что бесполезно пытаться раскрыть глаза на истинное положение дел человеку, страдающему манией величия. Кроме того, он уже не мог рассчитывать на разговор с глазу на глаз. Постоянно возле находился Кейтель. Канарис не имел бы ничего против и беседы втроем, если бы был уверен, что Кейтель поможет ему довести до сведения Гитлера мнение большинства руководителей вермахта и требования мировой общественности. Но Кейтель безоговорочно повиновался приказам фюрера. Его неизменно соглашательская позиция только усиливала веру Гитлера в правильность принимаемых им решений. Поэтому, с точки зрения Канариса, подобные совещания втроем имели мало смысла. Этим объясняется кажущееся противоречие между жалобами шефа абвера по поводу невозможности встретиться с Гитлером и утверждением Кейтеля на процессе в Нюрнберге, что Канарис мог обращаться не только к нему, но и непосредственно к Гитлеру.

Раболепие Кейтеля перед Гитлером определяло его негативное отношение к любым доводам и возражениям Канариса. Возможно, он вообще не передавал их фюреру, особенно если чувствовал, что выслушивать их будет Гитлеру неприятно. В большинстве случаев так оно и было, ибо затрагиваемые Канарисом темы обычно содержали мало лестного или радостного. Порой Канарис, информируя Кейтеля, преднамеренно сгущал краски, драматизировал события в надежде подтолкнуть его к активным действиям, однако и это не помогало.

Наладить деловые контакты с приближенными к Гитлеру военными мешало Канарису то обстоятельство, что ему никак не удавалось установить личные дружеские отношения с начальником штаба оперативного управления генерал-полковником Альфредом Йодлем, ближайшим советником Гитлера по стратегическим вопросам. Слишком мало общего было между солдафоном Йодлем, жестоким милитаристом чистейшей воды, атеистом, чуждым всякой сентиментальности, и впечатлительным, гуманным, глубоко религиозным Канарисом, во многом интуитивно формирующим свои оценки ситуации. Йодль невольно пугал Канариса, а тому шеф военной разведки казался странным фантазером, даже, быть может, шарлатаном. Больше взаимопонимания было у Канариса с Варлимонтом. Совместная работа во время гражданской войны в Испании сблизила обоих мужчин. Варлимонт, валлонец по происхождению, нравился Канарису. Другие могли считать его чересчур прилизанным, «напомаженным», однако Канариса это нисколько не смущало и не вызывало неприязни. Ему было даже приятно ради разнообразия видеть перед собой человека, который отличается от расхожего образа бравого и молодцеватого прусского офицера. «Варлимонт ловкий малый, он вовсе не похож на обычного офицера Генерального штаба», – заметил как-то Канарис. Мирясь с несколько преувеличенной мягкостью и пластичностью движений генерала, он признавал высокий интеллект Варлимонта и охотно беседовал с ним, высказывая ему кое-какие свои соображения в надежде, что они достигнут ушей Кейтеля и, быть может, Гитлера. Кроме того, Канарис ценил откровенность Варлимонта, который никогда не пытался в разговоре с ним приукрасить ситуацию, даже когда положение на фронтах стало ухудшаться. Лишь к концу пребывания Канариса в должности начальника абвера прекратился их открытый взаимный обмен мнениями. Примерно в конце 1943 г. Канарис, находясь в кругу друзей, с горечью заметил: «Теперь уж и Варлимонт не говорит мне всей правды».

Канарису необходимо было иметь точные сведения о событиях на фронтах и хотя бы в общих чертах знать планы немецкого военного руководства. И вовсе не из обыкновенного человеческого любопытства и не из потребности души ориентироваться в обстановке, а только потому, что правильно задействовать разведывательные возможности можно лишь тогда, когда известна конечная цель совместных усилий. Однако абвер ничего или очень мало знал о германских стратегических замыслах, хотя неплохо был осведомлен о противнике и его намерениях. И влияние абвера на ход военных операций было сравнительно невелико, в лучшем случае носило косвенный характер. Все публикации, в которых Канарис рисуется чуть ли не единственной направляющей силой германского вермахта, являются такими же выдумками, как и сообщения о предательской роли абвера, якобы выдавшего противнику планы военных кампаний. С этими планами абвер знакомили в довольно обобщенном виде. О крошечных зернышках правды в этих фантастических историях мы еще поговорим.

Как мы видим, Канарис вполне сознавал слабость заговорщиков, обусловленную тем, что ни один из генералов, серьезно, как, например, Гальдер, планировавших свержение Гитлера, не имел под своим командованием вооруженных воинских частей. В таком же положении находился бы и Канарис, если бы в один прекрасный день, вопреки собственным наклонностям, все же решился возглавить выступление против Гитлера. «Санта-Клаусы» абвера, как иногда насмешники называли в большинстве своем пожилых R-офицеров, составляющих ядро организации, при всей их личной храбрости не могли считаться сплоченной боевой командой, способной успешно сразиться с Гиммлером, за которым стояли многочисленные и хорошо вооруженные формирования СС.

Во время войны какое-то время казалось, что положение должно измениться.

Когда разрабатывался план Польской военной кампании, Генеральный штаб сухопутных войск первоначально поставил перед 2-м отделом абвера, в обязанности которого входило поддерживать наступательные операции активными действиями в тылу неприятельских войск, две главные задачи: не допустить взрыва крупного моста через Вислу у Диршау и разрушения важных промышленных предприятий и рудников Верхнесилезского бассейна. Потом защиту моста поручили армейским частям, а 2-му отделу следовало лишь обеспечить сохранность индустриального потенциала в Верхней Силезии. Выполнил эту задачу филиал абвера в Бреслау.

Были сформированы два боевых отряда, включавшие не обычных солдат, а специально завербованных агентов из числа судетских и польских немцев, которые великолепно зарекомендовали себя в различного рода разведывательных мероприятиях. В ночь с 31 августа на 1 сентября, за несколько часов до начала ввода немецких войск на территорию Польши, личный состав отряда, заняв все крупные, заранее разведанные промышленные объекты и шахты, сумел уберечь их от уничтожения до подхода немецких войск. Потом же от командования ряда германских воинских подразделений стали поступать жалобы на всевозможные неправомерные действия членов этих отрядов абвера; будучи гражданскими лицами, они не признавали воинской дисциплины, нередко проявляли самоуправство, производя по собственному усмотрению аресты среди местного населения и совершая другие проступки.

Поэтому было решено для выполнения подобных задач в будущем создать особое подразделение, которое также в основном состояло бы из гражданских добровольцев, но строго соблюдающих воинские порядки. В итоге осенью 1939 г. появилась так называемая учебно-строительная рота «Бранденбург», получившая это название от места своей дислокации в Бранденбурге (район Потсдама). Рота находилась в непосредственном подчинении 2-го отдела абвера. Еще до фактического ее создания кое-кто из заговорщиков в абвере очень надеялся, что обязанности нового формирования не будут сведены лишь к официальным заданиям, что она может в перспективе стать ядром вооруженных отрядов оппозиции.

Подобная мысль мелькала и у Канариса. Ему вспомнилось время службы в Добровольческом корпусе в 19191920 гг., и он был рад снова иметь под своим началом боевую единицу. Руководители СД с подозрением взирали на новое вооруженное формирование в составе абвера. Как показали высшие чины службы безопасности на Международном процессе в Нюрнберге, Гейдриха особенно встревожило обучение «бранденбуржцев» прыжкам с парашютом: он опасался, что члены отряда при необходимости могут быть задействованы для захвата ставки фюрера, чтобы изолировать его от внешнего мира и лишить возможности влиять на политическую ситуацию.

Учебно-строительная рота быстро разрасталась. Уже в начале 1940 г. она превратилась в батальон, который позднее был преобразован в полк «Бранденбург», а в 1942 г. – в дивизию. В соответствии с характером решаемых задач полк состоял из трех батальонов. Один оставался в Бранденбурге и был нацелен на Восток. В нем служили главным образом выходцы из Прибалтийских и восточноевропейских государств, так называемые «фольксдойчи», знакомые с условиями жизни и обстановкой в Польше и России и, по возможности, владевшие одним из славянских языков. Другой батальон, находившийся в Дюрене (Северный Рейн-Вестфалия), должен был действовать на Западе, в основном против Англии. Многие из его солдат и офицеров знали английский язык. Третий батальон был расквартирован в Унтервальтерсдорфе, близ Вены. Сфера его деятельности охватывала страны Юго-Восточной Европы, и его личный состав включал в основном немцев из Венгрии и Балканских государств.

С точки зрения оппозиции на роль ударной силы подходил, естественно, в первую очередь стоящий в Бранденбурге батальон. Поэтому им командовал офицер абвера, пользовавшийся полным доверием Канариса и Остера. Это был майор (впоследствии подполковник) Хайнц, которого специально перевели служить в Бранденбург и со временем ознакомили с целями заговорщиков. Он и Лахоузен были единственными офицерами за пределами круга ближайших помощников Остера, посвященными в октябре – ноябре 1939 г. в разработанный – вопреки возражениям Канариса – план покушения на Гитлера, в котором важное место отводилось приобретению дистанционного взрывателя швейцарского производства. Этот план тогда не был реализован.

В общем, можно констатировать, что идея использования полка «Бранденбург» в качестве боевого резерва оппозиции для борьбы с Гитлером оказалась практически невыполнимой. Канарис, конечно, мог позаботиться о том, чтобы командовал полком преданный ему офицер, хотя и это было бы не просто, однако уже сам характер деятельности «Бранденбурга» заранее ставил крест на любых планах подобного рода. Как уже указывалось выше, личный состав полка – на солдатском жаргоне «смертников» – готовили для выполнения заданий в тылу противника, часто связанных с переодеванием во вражескую военную форму и чрезвычайно опасных. Поэтому принимали на службу только добровольцев, сознательно готовых рисковать жизнью ради дела, которое они считали и благородным и справедливым. На войне, начатой Гитлером, они, за малым исключением, слепо верили в правильность всех распоряжений фюрера. Потому-то эти люди менее всего годились на роль «боевого резерва оппозиции». С этой точки зрения весь план был построен на песке. И в самом деле, полк (позднее дивизия) «Бранденбург» стал чем-то вроде варианта реконструированного с немецкой основательностью троянского коня, немецким подобием знаменитых британских командос, в военные годы доставлявших вермахту на всех театрах военных действий – в Норвегии и Дании, во Франции и на Средиземном море – массу хлопот.

Для Канариса, однако, это вооруженное формирование абвера скоро сделалось новым источником мучительных переживаний.

Уже в конце октября или в первых числах ноября вновь возникла проблема с приобретением иностранной военной формы. После печального опыта с операцией «Гиммлер» Канарис не хотел опять участвовать в похожих авантюрах. Поэтому, когда Кейтель потребовал достать голландскую и бельгийскую военную одежду, он в довольно резких выражениях стал протестовать, но Кейтель только коротко ответил: «Приказ фюрера!» Между тем речь шла о формах не бельгийской и голландской армий, а пограничной стражи и жандармерии. Никаких подробностей относительно использования формы Кейтель не сообщил. На этот раз СС не упоминались вовсе. Канарис предпочел пока воздержаться от дальнейших возражений, ибо хотел сначала узнать о предполагаемой операции. Быть может, тогда появилась бы возможность как-то помешать реализации планов Гитлера. Приобрести нужные образцы он поручил руководителю «К.О. Голландия»[14], что тот без задержки исполнил. Однако осуществленная агентами кража не прошла незамеченной. В голландской и бельгийской печати появились сообщения о таинственной пропаже служебного обмундирования и предположения относительно злоумышленников и причин, толкнувших на этот поступок. Причем публиковавшиеся догадки были недалеки от истины, о чем свидетельствует помещенная в одной из голландских газет карикатура, изображавшая Геринга, известного любителя парадных мундиров, в униформе голландского вагоновожатого.

Об этих сообщениях прессы Канарис ничего не знал, когда его вызвали на совещание в имперскую канцелярию. Присутствовали Гитлер, Геринг, Браухич, Кейтель, Рейхенау, Гальдер и еще ряд штабных офицеров. Обсуждалась проблема обеспечения беспрепятственного продвижения 6-й армии (командующий фон Рейхенау) в западном направлении. В этих целях предусматривалось с помощью предупредительных мер на голландской и бельгийской территориях взять под надежную охрану переправы через реку Маас. Поскольку в этих планах важная роль отводилась учебно-строительной роте «Бранденбург», к обсуждению привлекли и Канариса. Для него это была одна из редких возможностей непосредственно наблюдать Гитлера в момент подготовки военной операции, правда, на весьма узком отрезке будущего фронта.

На этом совещании, помимо переправ через Маас в Голландии, говорили и о преодолении бельгийских оборонительных укреплений. Эту задачу решили поставить уже не абверу, а военно-воздушным силам.

В начале совещания Гитлер пребывал в великолепном настроении, живо интересовался деталями различных военных хитростей и уловок, которые поочередно предлагались и всесторонне обсуждались. Наконец-то Канарис узнал, для какой цели понадобились голландские и бельгийские униформы. В них предполагалось одеть добровольцев из учебно-строительной роты, отобранных для осуществления «специальной операции»: перед самым выступлением армии Рейхенау они должны захватить важнейшие мосты через Маас и не допустить их разрушения голландцами и бельгийцами.

Канарису предложили доложить о мерах, принятых и намечаемых в этой связи абвером. Не успел он сообщить о приобретении через филиал абвера в Голландии затребованных образцов форменной одежды, как участник совещания генерал-майор Рейнхардт прервал его словами: «Об этом уже пишут все голландские и бельгийские газеты». Неожиданное открытие привело Гитлера в ярость, приподнятое настроение мгновенно улетучилось, и он стал вовсю бранить кретинов, которые своими бестолковыми действиями срывают его самые лучшие планы. Смущенные военачальники молчали, Кейтель побледнел. Только Канарис оставался невозмутимым; он спокойно ждал окончания первого приступа гнева, не желая возражениями и оправданиями подливать масла в огонь. И ему через короткое время удалось опять завладеть вниманием Гитлера, успокоить его и аргументированно доказать, что не случилось ничего непоправимого. Очень скоро раздражение Гитлера прошло, к нему вернулось прежнее хорошее настроение. Присутствовавшие генералы были буквально потрясены поразительной способностью Канариса укрощать даже самых строптивых.

На совещании 20 ноября никаких окончательных решений принято не было. Вновь и вновь запланированное наступление откладывалось. Но Канарис уже слишком глубоко проник в замыслы диктатора, чтобы обрести душевный покой. Всю зиму он активно участвовал в разработке различных проектов государственного переворота, которые, однако, так и не были реализованы из-за упомянутых выше объективных трудностей и нерешительности генералов.

Не давало Канарису покоя и предстоящее использование добровольцев учебно-строительной роты. Он ломал голову над тем, как следует оценивать подобные приемы – переодевание собственных военнослужащих в военную форму противника – с правовой и нравственной точек зрения. Разумеется, предстоящая на этот раз операция коренным образом отличалась от так называемого мероприятия «Гиммлер». В данном случае речь шла об открытых военных действиях, а вовсе не о подлой провокации. И тем не менее сомнения терзали Канариса. Во-первых, это означало послать группу солдат на дело, связанное с громадным риском, ибо, попади они в руки противника одетыми в чужую военную форму, их наверняка расстреляют как шпионов. Правда, речь шла о добровольцах, отлично представляющих возможность такого исхода. Оставался еще вопрос: насколько подобные операции соответствуют нормам международного права и общепризнанным правилам ведения войны? Как помнил Канарис, если какой-нибудь военный корабль бороздил морские просторы под чужим флагом, то это не считалось нарушением международных правил ведения войны на море. Однако, согласно установившемуся обычаю, этот корабль, прежде чем открыть огонь, должен был поднять свой собственный флаг. Выделенные для захвата маасских мостов команды не обязательно должны были стрелять, ведь им поручалось не атаковать, а лишь помешать противнику совершить конкретные оборонительные действия. И кроме того, у солдат на суше нет флага, который они могли бы вывесить. Впрочем, операцию намечалось провести ночью, когда, как хорошо известно, все кошки, флаги и униформы серы.

То, над чем Канарис в первые месяцы войны так много ломал голову и что было причиной серьезного разлада с собственной совестью, в дальнейшем приняли на вооружение как один из методов введения в заблуждение противника почти все воевавшие стороны. Британские командос под руководством лорда Луиса Маунтбаттена прославились на весь мир своими подвигами. Не так много, по крайней мере в Германии, известно об американской организации «рейнджеров», созданной и с успехом использовавшейся руководителем УСС (Управления стратегических служб) генералом Биллом Донованом. Оба эти формирования выполняли те же самые функции, аналогичные методам, как и немецкая учебно-строительная рота «Бранденбург». В 1947 г. в городе Дахау перед американским военным трибуналом предстал Отто Скорцени, оберштурмбаннфюрер СС, который во время немецкого наступления в Арденнах зимой 1944/45 г. возглавлял специальные командос, которые, переодетые в американскую военную форму и с американским вооружением, действовали в ближайшем тылу противника.

Обосновывая свое ходатайство об оправдании Скорцени и его сообщников, официальный защитник американский полковник Дарст напомнил, что в ходе Второй мировой войны появились и были отработаны новые методы ведения боевых операций, применявшиеся всеми воевавшими сторонами; к этим методам принадлежит и засылка в ближайший тыл противника замаскированных диверсионных групп. В качестве примера защитник привел совершенное в 1942 г. внезапное нападение на штаб-квартиру Роммеля в Северной Африке, которую предприняли английские военнослужащие – в том числе и племянник фельдмаршала Александера, – переодетые в немецкую камуфляжную форму, а также участие американцев, одетых в немецкую униформу, в боях за Ахен и у моста через реку Саар. Как известно, военный трибунал оправдал Скорцени и его подельников.

Для образа мышления Канариса примечательно, что он всегда стремился снять с абвера ответственность за дела, которые был не в состоянии контролировать. По крайней мере, он не хотел отвечать за непосредственное исполнение заданий, которыми лично не руководил.

Поэтому в разговоре с одним из начальников отделов он заявил: «Мы, то есть абвер, достаем униформы, изготавливаем поддельные документы и выделяем людей. А осуществлять намеченные мероприятия должны сухопутные войска». Так оно, в конце концов, и получилось.

На основании предложений Канариса ОКВ издало специальный приказ, согласно которому на абвер возлагалась обязанность обучать личный состав особого подразделения – роты «Бранденбург» – квалифицированному выполнению всех видов специальных заданий[15], заботиться об их материальном обеспечении, готовить условия для координации действий с работающими в тылу врага агентами абвера. Однако за практическое использование конкретной группы отвечал командующий того участка фронта, в чье распоряжение она поступала.

Для реализации решений, принятых на совещании в имперской канцелярии 20 ноября, 6-й немецкой армии был передан батальон особого назначения № 100, сформированный из военнослужащих учебно-строительного батальона «Бранденбург». Можно сразу сказать, что посланная к Маастрихту группа командос выполнить свою задачу не смогла: голландцы уже успели взорвать мост. А вот группе под руководством старшего лейтенанта Вальтера удалось взять под охрану мост возле местечка Геннеп, имевший важное значение для быстрого продвижения войск через территории Голландии и Бельгии.

Канарис искренне и глубоко сожалел, что Гитлер, вопреки всем предостережениям и советам, все-таки сумел настоять на своем плане наступления в западном направлении с нарушением нейтрального статуса Бельгии и Голландии. Но страдал он не только нравственно, но и физически, от постоянно усиливающегося сознания неотвратимости приближающейся беды. Все эти переживания не помешали ему использовать успех у Геннепа для поднятия престижа абвера. Когда он рассказывал о действиях этой группы, то обычно употреблял местоимение «мы», в неудаче же у Маастрихта охотно винил «армию». И поступал он так вовсе не из тщеславия. Канарис слишком хорошо понимал, что при существующем режиме, когда поговорка «лучше быть, а не казаться» превратилась в свою противоположность, абверу понадобится каждая крупица авторитета и влияния, если он хочет выстоять под натиском завистников и конкурентов в черной форме.

Как известно, полк «Бранденбург» активно участвовал в охране нефтяных промыслов Румынии и судоходства на Дунае с целью предотвращения диверсионно-подрывных акций противника. Еще до начала войны 2-й отдел абвера провел соответствующие подготовительные мероприятия. Поскольку значительная часть потребностей вермахта в горюче-смазочных материалах покрывалась за счет поставок из Румынии, можно было ожидать, что в случае возникновения вооруженного конфликта британская спецслужба попытается нанести удар по здешним нефтедобывающим и нефтеперерабатывающим предприятиям. В компаниях, на которые немецкий капитал мог оказывать прямое влияние, были устроены на работу в качестве мастеров, бригадиров и вахтеров специально отобранные 2-м отделом люди. Кроме того, с началом войны сотрудники абвера с привлечением персонала полка «Бранденбург» создали на территории Румынии – с молчаливого согласия ее короля Кароля II – специальную службу наблюдения и информации. Эта нелегальная с официальной румынской точки зрения работа велась в тесном взаимодействии с Моруцоу, генеральным директором сигуранцы (румынским аналогом немецкого гестапо). Главная задача службы – надежно охранять от посягательств нефтяные месторождения и нефтеперегонные заводы – была успешно выполнена.

В сентябре 1940 г. Кароль II отрекся от румынского престола, руководство страной перешло к генералу Йону Антонеску, полномочия юного короля Михаила были ограничены декоративной ролью. Когда в Бухаресте происходили эти события, шеф сигуранцы по воле случая находился в Венеции, где в гостинице Даниэли совещался с Канарисом по вопросам защиты румынских нефтяных промыслов. Сообщения о переменах в Бухаресте не на шутку встревожили Канариса, опасавшегося при новой власти не только за служебное положение Моруцоу, но и за его жизнь. Он без обиняков спросил генерального директора сигуранцы, намерен ли тот, учитывая изменившиеся условия, вообще вернуться в Румынию. И хотя Канарис не испытывал больших симпатий к Моруцоу, подозревая, что румын сотрудничал не только с абвером, но и поддерживал тайную связь с советскими спецслужбами, он не колеблясь предоставил бы Моруцоу и защиту и убежище. К великому удивлению Канариса, его собеседник ответил, что нисколько не боится вернуться в Бухарест.

Как скоро оказалось, Канарис правильно оценивал ситуацию. Уже через несколько дней из бухарестского отделения абвера поступило сообщение об аресте Моруцоу. Канарис немедленно отправился в Бухарест с намерением замолвить у Антонеску слово за Моруцоу. Как мы знаем, Канарис всегда спешил на помощь попавшим в беду сотрудникам или «деловым партнерам», если даже лично ему они не очень нравились. Он считал это своим долгом, так как совместная работа абвера с румынскими инстанциями по предотвращению вражеских диверсий на нефтедобывающих и перерабатывающих предприятиях была очень успешной, и Моруцоу всегда и во всем шел навстречу пожеланиям немецких друзей. На встрече с Антонеску шеф абвера проинформировал румынского диктатора о заинтересованности германской стороны. Антонеску заверил Канариса, что с Моруцоу ничего не случится, и успокоенный адмирал вернулся в Берлин. Однако вскоре пришло известие о зверском убийстве генерального директора сигуранцы «железно-гвардейцами». Канарис не скрывал своего негодования, справедливо считая, что Антонеску вероломно нарушил данное им обещание. В кругу своих сотрудников он заявил: «Впредь с Антонеску я не желаю иметь ничего общего». В последующие годы Канарис не поддерживал с руководителем румынского правительства никаких личных контактов, хотя охотно помогал советом и делом многим видным деятелям других, зависимых от Германии государств Восточной и Юго-Восточной Европы, часто обращавшимся к нему за помощью.

Для защиты судоходства на Дунае расквартированный в Вене батальон полка «Бранденбург» создал разветвленную организацию. На всех речных судах и на причалах находились люди абвера, работавшие матросами, шкиперами, служащими портовых органов управления. Им вменялось в обязанность заботиться о бесперебойной доставке нефти и нефтепродуктов, а также зерна и других жизненно важных продовольственных и промышленных товаров.

Глава 12

Предательство?

Вернемся к общей ситуации первых дней 1940 г., как ее видел Канарис. Окончательное решение о наступлении в западном направлении все еще не было принято.

Определялись новые сроки, которые затем опять переносились. Однако Канарис не сомневался: если Гитлера не остановить, хотя на это, по мнению адмирала, было мало надежды, в один прекрасный день он сделает решающий шаг. Между тем подготовка к государственному перевороту с участием отдельных воинских частей вермахта шла полным ходом. Одновременно через связи Ватикана пытались выяснить возможность на приемлемых условиях заключить мир между «обновленной» Германией, Англией и Францией. Еще в период Польской военной кампании баварский политик Йозеф Мюллер по поручению генерал-полковника Бека зондировал почву в Риме; последовавшие затем переговоры о мире продолжались с перерывами вплоть до 1943 г.

Старший лейтенант запаса Мюллер был формально сотрудником мюнхенского филиала абвера, но фактически подчинялся непосредственно Канарису и Остеру.

Направляя Мюллера в Ватикан, Бек, Канарис и Остер – все трое протестанты – исходили из собственных впечатлений о понтифике, которые сложились у них в бытность того послом главы католической церкви в Берлине. Когда выяснилось, что папа согласен действовать в качестве посредника, а правительство Великобритании через связи в Ватикане дало понять о своей готовности к контактам, начались конкретные переговоры об условиях заключения мира. Причем с самого начала подразумевалось, что главное и непременное условие – устранение нацистских лидеров. Канарис и на этот раз держался в тени. Он никогда не обсуждал с Й. Мюллером детали мирных переговоров, но, читая предназначенные Беку отчеты, постоянно был в курсе дела.

Результаты этих контактов были обобщены в так называемом докладе «Х», который генерал Томас передал Гальдеру, а тот, в свою очередь, Браухичу. Однако реагировал главнокомандующий сухопутными войсками иначе, чем ожидали заговорщики. Ознакомившись с содержанием доклада, Браухич заявил, что в данном случае речь идет о войне идеологий, окончить которую следует не за столом переговоров, а на поле битвы с победоносным оружием в руках. Таким образом он полностью подтвердил оценку Канарисом его личности. Чем меньше, по мнению Канариса, оставалось надежд на скорое свержение Гитлера и прекращение военных действий, тем важнее, с его точки зрения, становилась задача расширения фронта борьбы с нацистским режимом.

Знать эту принципиальную позицию нам необходимо для правильного понимания описываемых далее событий. В начале 1940 г. Германия стала усиленно готовиться к Норвежской военной кампании. Мысль о приобретении на западном побережье Норвегии опорных пунктов уже давно не давала покоя руководству военно-морского флота. Надо сказать, что подобная идея возникла еще во время Первой мировой войны и с тех пор постоянно витала в воздухе. В окружении гросс-адмирала Редера на проблему смотрели не с политической, а с военной точки зрения, считая, что для успешной войны на море нужно выйти за пределы «мокрого треугольника» Северного моря и обзавестись опорным пунктом на побережье Атлантического океана. Вопрос обеспечения бесперебойной транспортировки морем железной руды из Нарвика играл в замыслах военно-морского руководства сугубо подчиненную роль, хотя оно и использовало факт угрозы, исходившей со стороны Британии, для этой жизненно важной транспортной линии, чтобы склонить Гитлера, слабо разбиравшегося в военно-морской стратегии, и его военных советников к одобрению планов ВМС.

Позднее Гитлер при случае говорил, что идея военного похода в Норвегию впервые пришла ему в голову во время беседы 14 декабря 1939 г. с Видкуном Квислингом. Оценивать высказывания Гитлера следует всегда с осторожностью, особенно если они относятся, как мы увидим позже, к норвежской эпопее. Примечательно, однако, что за два дня до аудиенции у Гитлера Квислинг имел долгую беседу с Редером. Во всяком случае, у сотрудников сложилось вполне определенное впечатление, что инициатива организации морских учений «Везер» – под этим кодовым названием совершалась скандинавская авантюра – исходила не от Гитлера, а от руководства ВМС, настаивавшего на необходимости «опередить англичан».

Во второй половине февраля 1940 г. был создан особый штаб (армейский штаб XXI), получавший приказы и распоряжения непосредственно из оперативного управления ОКВ. Впервые главное командование сухопутных войск (ОКХ), отрицательно воспринимавшее планы вторжения в Норвегию – о чем доносили Канарису и Остеру их неофициальные источники, – было, по сути, полностью отстранено от разработки и осуществления мероприятий, в которых предполагалось задействовать крупные армейские соединения. Руководство ОКХ, как, впрочем, и абвер, считало подобные планы безответственной и легкомысленной затеей, которая, несмотря на превосходство германских военно-воздушных сил, непременно должна была окончиться неудачей и могла привести лишь к значительным людским потерям и к уничтожению большей части надводных кораблей огнем более мощного британского флота.

Разумеется, Канарис пристально следил за работой особого штаба, чтобы иметь возможность полнее информировать оппозиционно настроенные круги в руководстве сухопутных войск, ибо оперативное управление ОКВ старалось по возможности не раскрывать своих карт перед ОКХ. Канарису удалось откомандировать в особый штаб в качестве представителя абвера капитана 3-го ранга Франца Лидига, который не вызывал подозрений у штабных работников, но пользовался неограниченным доверием своего шефа. Оба познакомились еще во время службы Канариса адъютантом военного министра Носке. Вновь встретились и постепенно сблизились они в 30-х гг.; Лидиг тогда был уже гражданским служащим. Зная его отрицательное отношение к нацистскому режиму, Канарис постарался устроить его в абвер, где он примкнул к узкому кружку Остера и принимал самое деятельное участие в планировании государственного переворота.

В последующие недели Лидиг подробно сообщал Канарису о ходе подготовки к операции «Везер». Кроме того, он неоднократно выезжал с особыми поручениями в Данию. В течение марта первоначальный план претерпел многочисленные изменения. Да и в особом штабе не было единого мнения относительно целесообразности вторжения в Норвегию. Даже Гитлер колебался, не зная, стоит ли нападать или все-таки лучше воздержаться. Данию решили пока «не трогать». В планы ее включили лишь позже по настоянию ВВС, возможно, в связи с расширением первоначального замысла ограниченной операции в Северной Норвегии. В марте же становилось все яснее, что у англичан есть собственные планы, касающиеся портов Центральной Норвегии, о чем потом подробно писал в мемуарах Уинстон Черчилль. Поступающая в абвер информация свидетельствовала о том, что Великобритания выделила для подобной акции крупные силы, способные перехватить и разгромить немецкий десант.

Обсуждая 1 апреля в Берлине с Остером и Лидигом предстоящую операцию «Везер», Канарис, подробно проанализировав стратегическую обстановку в районе будущих военных действий, высказал мнение, что даже на данной стадии активного планирования еще можно побудить Гитлера отказаться от первоначального замысла, если противник наглядно продемонстрирует масштабы риска, связанные с норвежской авантюрой. Канарис указал также на ряд слабых мест последнего немецкого плана, уязвимость которого значительно возросла с перенесением главных целей все дальше на север. Поначалу в штабе военно-морских сил думали только о юге Норвегии, прежде всего Редер имел в виду порт города Ставангера. Однако аппетит разыгрался, и в конце концов основными пунктами нападения избрали прибрежные города Берген, Нарвик и Тромсё. Канарис был глубоко убежден, что появление в водах Центральной Норвегии крупных флотских соединений Великобритании заставит Гитлера отказаться от реализации плана «Везер». Его убеждение основывалось не только на трезвой оценке шансов на успех, но на знании трусливого характера фюрера, который до сих пор всякий раз отступал, когда чувствовал силу и решимость противника. Выслушав рассуждения Канариса, Лидиг заметил, что англичане наверняка уже разгадали намерения Гитлера. Необычайное сосредоточение боевых и транспортных судов в Штеттине и в других портах Балтийского моря не могло ускользнуть от внимания капитанов постоянно курсирующих там шведских пароходов, которые конечно же давно проинформировали о своих наблюдениях британскую разведку, располагающую весьма действенным филиалом в Швеции. «Будем надеяться, что ваши прогнозы оправдаются», – сказал в ответ Канарис, и на этом разговор закончился.

А поводом для разговора трех единомышленников послужили две вещи: во-первых, поступившая информация о готовящейся британской операции и возросшая деловая суета в особом штабе, которая указывала на скорое решение относительно реализации плана «Везер» или его отмены. В конце концов Гитлер назначил выступление войск на 9 апреля; сохранить в тайне поднявшуюся в портах суматоху, связанную с погрузкой на корабли живой силы и техники, было совершенно невозможно: в эти же самые морские порты регулярно заходили скандинавские грузовые суда и было известно, что в составе их команд действовали многочисленные агенты обеих сторон. Было крайне необходимо как можно скорее выяснить: знают ли вообще что-либо об этих приготовлениях за границей. Веские доказательства осведомленности противника о предстоящей операции могли бы, по мнению Канариса, заставить ее приостановить. А потому, стремясь предотвратить расширение зоны военных действий, он торопился заполучить в свои руки нужную информацию. С этой целью в Копенгаген выехал Лидиг с наказом: немедленно докладывать о всех появившихся там сообщениях и возникающих слухах.

И в самом деле 3 и 4 апреля в датских газетах были опубликованы сенсационные сведения, поступившие из Стокгольма, о якобы таинственных немецких приготовлениях в портах Балтийского моря к транспортировке в больших количествах людей и грузов. В тот период в Скандинавских странах царила напряженная атмосфера всеобщей нервозности и предчувствия надвигающейся опасности. Появившаяся в печати статья горячо обсуждалась в датском обществе и характеризовалась как признак предстоящего немецкого нападения на Норвегию.

Можно было не сомневаться, что и английская дипломатическая миссия в Копенгагене живо заинтересовалась этим сообщением. Во всяком случае, в Копенгагене все отлично понимали, что ни о какой секретности запланированной операции уже не могло быть и речи, хотя подлинного ее размаха пока еще никто не представлял.

Обсуждавшиеся в датском обществе сценарии ожидавшегося нападения немцев на Норвегию изобиловали такими подробностями, что невольно напрашивался вывод: английским спецслужбам, безусловно, известно гораздо больше о намерениях Гитлера, чем опубликовано в печати. Во всяком случае, у Лидига были достаточно веские основания письменно изложить приведенные выше соображения в своем отчете, отправленном в Берлин, а затем и самому вылететь в столицу Третьего рейха для устного доклада.

Слушая Лидига в присутствии Остера, Канарис уже не сомневался: сведения о еще не начавшейся операции определенно просочились за рубеж и, как видно, серьезно встревожили англичан. И он высказал надежду, что теперь Гитлеру придется еще раз хорошенько подумать, прежде чем отдавать окончательный приказ о наступлении, и что таким образом опасное распространение военных действий на Скандинавские страны будет предотвращено. Оптимизм Канариса заметно усилился, когда Лидиг сообщил ему о наличии среди сотрудников особого штаба нешуточных разногласий относительно практической реализации плана «Везер», вызванных не только публикациями в печати, но и другими соображениями.

В конце беседы Канарис, подводя итог, заявил: «Нам остается только надеяться, что Лондон отнесется к данному вопросу со всей серьезностью и что британское военное руководство поступит так же, как поступили бы мы на их месте. Англичане должны путем соответствующего маневра своего военного флота совершенно недвусмысленно дать Гитлеру понять, каким опасностям он подвергнет свои более слабые военно-морские силы и транспортные суда, если все-таки решится на нападение. Хотелось бы верить, что англичане предпримут что-то в этом роде в самом ближайшем будущем. В складывающейся ситуации задача абвера – приложить все силы, чтобы убедить Гитлера в пагубности для Германии любых предполагаемых противодействий Великобритании. Мы должны положить ему на стол побольше устрашающей информации о готовящихся англичанами контрмерах». Как следствие этого разговора, в последующие дни все сообщения, которые можно было бы интерпретировать в благоприятном для заговорщиков смысле, поступили в особый штаб в изрядном количестве.

Однако надежды Канариса, с фанатичной уверенностью ожидавшего скорого появления у побережья Норвегии крупных соединений британских боевых кораблей, так и не сбылись. Гитлер не позволил сбить себя с толку донесениями абвера и не отказался от своих намерений. Военная операция против Дании и Норвегии началась в установленный срок, то есть 9 апреля 1940 г. Но и тогда британский военно-морской флот, по непонятным Канарису причинам и вопреки его ожиданиям, продолжал бездействовать. И хотя норвежцы, реагируя на предупреждения из Швеции, и приняли в последний момент кое-какие защитные меры, сумев нанести немецким войскам в боях за Осло значительные потери, в общем операция «Везер» прошла удачно. Правда, в ходе наступления были и серьезные неудачи, не раз заставлявшие Гитлера подумывать о прекращении наступления[16].

Для понимания отношения Канариса к этим событиям приведем его высказывание в Копенгагене, куда он прибыл сразу же после взятия города германскими войсками. День спустя среди немецких военнослужащих распространился слух о якобы произошедшем на траверзе Бергена морском сражении между немецкими военно-морскими силами и британским флотом. Поначалу Канарис воспринял эти разговоры вполне серьезно, ибо видел в них хотя и запоздавшее, но все-таки подтверждение собственных стратегических оценок. По этому поводу он заметил: «Вот видите, если бы только англичане вышли в море двумя днями раньше, то всего этого не случилось бы».

Как можно заключить из этого высказывания, Канарис долгое время непоколебимо верил в энергичные превентивные действия британского военного флота. Данная реплика – также лишнее свидетельство его высокого мнения о мощи военно-морского флота и осмотрительности политического руководства Англии. Вместе с тем, как показывает этот пример, общий фаталистический пессимизм, все сильнее овладевавший им по мере расширения зоны боевых столкновений, вполне уживался с довольно оптимистическими суждениями, касающимися отдельных эпизодов войны. Возможно, именно это двойственное восприятие действительности помогало Канарису выдержать психологическую нагрузку 1939–1944 гг., не падая духом, продолжать борьбу, в успешный исход которой он не верил. Когда его метафизический разум навевал ему мысли о безысходности и тщетности усилий, его беспокойный дух напоминал об удавшихся делах и существующих благоприятных факторах. Конечно, практической пользы от этого было мало, разве что наступало временное успокоение. Чем дольше шла война, тем труднее становилось Канарису даже на короткий период убаюкивать собственный пессимизм. А потому не оставалось ничего другого, как отвлечь себя от горьких мыслей неистовой работой, почти беспрерывно, не давая передышки, гонявшей его из страны в страну от одного филиала абвера к другому.

Что же касается конкретного случая с ложной оценкой вероятных действий Великобритании, то следует обратить внимание на тот факт, что мнение Канариса было до известной степени предвзятым, сформировавшимся на основании неверных предпосылок, которых он, однако, упорно придерживался, невзирая на очевидные факты и веские аргументы. Дурацкая привычка Гитлера и Риббентропа презрительно отмахиваться от англичан, как декадентов, готовых уже навсегда сойти с мировой политической сцены, служила Канарису хорошим доказательством правильности собственных противоположных суждений. Он восхищался англичанами, и его столь высокое мнение сложилось во многом под влиянием двух факторов. Будучи опытным морским командиром, он имел очень ясное представление о мощи и боевых качествах британского военно-морского флота и был твердо убежден в его способности утвердить свое господство на море в схватке с любой державой европейского континента, в том числе и с гитлеровской Германией. Кроме того, ему импонировали интуитивные, на первый взгляд хаотичные действия англичан, с помощью которых те создали, а ныне продолжают управлять своей огромной, разбросанной по всем континентам империей. Канарису был по душе их метод, при котором импровизация превалировала над организацией и человек, не связанный никакими устоявшимися клише и бюрократическими рогатками, мог свободно проявлять свои творческие способности и дарования.

Особое восхищение вызывал у него Уинстон Черчилль.

В кругу своих друзей Канарис постоянно читал его обращение к народу, в котором премьер-министр открыто говорил англичанам и всему миру о трудностях и лишениях, переживаемых Великобританией. Комментируя эту речь Черчилля, он неизменно противопоставлял ее лживой и хвастливой пропаганде Геббельса.

Оценка Канариса относительно потенциала и возможностей Великобритании была в своей основе с точки зрения длительной перспективы совершенно верной. Он нисколько не сомневался в том, что сила англичан – в их выдержке и умении, выражаясь языком боксеров, «держать удар». Должно, мол, пройти некоторое время, прежде чем они окажутся в состоянии отплатить Гитлеру той же монетой; в это он истово верил. Но Канарис явно ошибался в определении сроков. Он в полной мере не осознал, что весной 1940 г., то есть в период позиционного противостояния, в руководящих кругах Англии еще отсутствовала та решимость к действию, которая появилась позже под влиянием поражения Франции, прямой военной угрозы Британским островам и благодаря харизматической личности Уинстона Черчилля. Нужно иметь в виду, что руководители движения Сопротивления – Бек, Гёрделер, фон Хассель, а также Канарис и Остер, – говоря о внешнеполитических предпосылках и планируя мероприятия после успешного государственного переворота, делали ставку на взаимодействие с западными державами, и в первую очередь с Великобританией. Они исходили прежде всего из наличия у английского правительства глубокого понимания проблем, с которыми приходится сталкиваться немецкой оппозиции.

Незадолго до вторжения на Скандинавский полуостров в Берлин вернулся после длительного пребывания в Швейцарии сотрудник дипломатического ведомства, один из участников фронды. На основании личных наблюдений, сделанных в нейтральной стране, и многочисленных бесед с иностранными друзьями, представителями различных государств, у него сложилось весьма негативное мнение о боеспособности вооруженных сил Великобритании, которая останется, по его мнению, на низком уровне и в ближайшем будущем. И политические цели лондонского правительства, насколько можно было судить, наблюдая из Швейцарии, представлялись менее определенными, чем думалось о них в Берлине. Примером, по словам дипломата, могла служить беспомощная позиция англичан во время зимней советско-финской войны, изменившей политическую карту Европы. У него, дескать, появились сильные сомнения, были ли вообще у британского правительства, когда оно объявляло войну Гитлеру, четкие представления о ее конечных целях и правильно ли в этих условиях поступает немецкая оппозиция, строя свои политические планы в расчете на понимание англичанами сложившейся в Германии ситуации. Дипломат делился своими наблюдениями и размышлениями с Канарисом и Остером как раз в тот момент, когда на улицах Берлина уже маршировали отряды горных стрелков, предтечей предстоящего вторжения в Норвегию. Канарис был категорически не согласен с подобными рассуждениями. Наблюдения и доводы дипломата не поколебали его веры в англичан; это видно хотя бы из высказываний Канариса на состоявшихся через несколько дней совещаниях, где он снова подтвердил свою уверенность в скором появлении британского военного флота в норвежских водах. Трудно понять, почему британское адмиралтейство быстро и энергично не среагировало на появившиеся в шведской печати предупреждения[17].

Английский военно-морской флот должен был уже находиться в состоянии повышенной боевой готовности, ибо еще до немецкого вторжения англичане приняли решение заминировать норвежские воды. Существуют разные версии, согласно которым Канарис или же – по его указанию – Остер предупредили правительства Скандинавских стран о предстоящей операции «Везер». Что касается Канариса, то подобные утверждения не соответствуют истине. Единственный оставшийся в живых участник двух совещаний руководства абвера в первых числах апреля совершенно определенно заявляет, что в обоих случаях никто даже не намекал на желание предупредить союзников или нейтральные Скандинавские государства о запланированном нападении. Неоднократно демонстрировавшаяся Канарисом уверенность в том, что англичане правильно оценят поступающие к ним со всех сторон сообщения и примут надлежащие меры, является убедительным доказательством, что он вовсе не собирался предупреждать Лондон. Вместе с тем, как свидетельствуют достоверные материалы, полученные из надежных норвежских источников, Остер по собственной инициативе постарался предупредить власти Норвегии через своего голландского друга военного атташе Заса. Однако эту информацию норвежское правительство не получило.

Зас со своей стороны передал предупреждение одному из сотрудников норвежской дипломатической миссии в Голландии, который или не счел его достаточно важным, или же у него были какие-то другие причины не посылать сведения в Осло. После войны этого сотрудника за столь серьезное упущение привлекли к уголовной ответственности. Поступок Остера следует оценивать, имея в виду стремление оппозиции свергнуть нацистский режим и прекратить войну. Впервые о запланированной Гитлером «импровизированной авантюре» в Норвегии руководители фронды узнали в тот период, когда возобновились интенсивные переговоры с англичанами, прерванные ранее в связи с покушением 8 ноября 1939 г. и инцидентом в Венло (Нидерланды). Активизировались и усилия по привлечению колеблющегося генералитета к борьбе за прекращение войны и устранение Гитлера. Большинство генералов придерживалось мнения, что норвежская авантюра окончится неудачей с большими потерями для Германии. И Остер, предупреждая Норвегию, хотел – если не сбудутся предсказания Канариса относительно вмешательства англичан, – чтобы неудача обозначилась уже на ранней стадии и с минимальными потерями для немцев.

Также совершенно точно установлено, что Остер непосредственно перед наступлением немецких войск в западном направлении известил Заса об уготованной нейтральной Голландии участи. Зас еще успел 9 мая связаться по телефону со своим ведомством в Гааге и передать едва завуалированным текстом, что «хирург решил провести операцию на следующий день в четыре часа утра». В Гааге посчитали необходимым еще раз спросить Заса, насколько надежен источник, сообщивший о намечавшейся операции. Эти телефонные переговоры были подслушаны сотрудниками «Научно-исследовательского института» Геринга и стали поводом для широкого расследования с целью выявления лица, виновного в утечке важной информации, ибо упоминание мифического «хирурга» не могло никого ввести в заблуждение. В абвере, куда на следующий день из «Научно-исследовательского института» поступило письменное извещение о состоявшемся телефонном разговоре между Гаагой и голландской дипломатической миссией в Берлине, по крайней мере, и Пикенброк, и Бюркнер догадались о причастности Остера к данному эпизоду: они ведь знали о его дружбе с Засом. Однако оба своими предположениями ни с кем не поделились. Однако, когда сотрудник 3-го отдела абвера на частной вечеринке услышал реплику работника дипломатического представительства одного из нейтральных государств, которая указывала на Остера как на предполагаемого автора упомянутого предостережения, ситуация для того стала угрожающей. Канарис, которому доложили о случившемся, тотчас же понял степень опасности, нависшей над его доверенным помощником. И адмирал, хотя и не одобряя поступка Остера, все же решил его защитить. Канарис заверил руководителя группы, проводившей расследование, что это он распорядился распустить ложный слух, желая сбить противника с толку. Тем самым он воспрепятствовал дальнейшему разбирательству, предпринятому контрразведывательным отделом абвера.

Как это ни удивительно, но гестапо, судя по всему, или ничего не знало о предупреждении голландцам, или же сочло подозрения в отношении Остера необоснованными. И кроме того, гестапо шло в тот момент по другому следу. В первых числах 1940 г. «Научно-исследовательскому институту» удалось перехватить и расшифровать радиодепешу бельгийского посланника при Ватикане своему правительству; в ней говорилось о том, что недавно приехавший в Рим немец располагает информацией – по мнению дипломата, вполне достоверной – о предстоящем в ближайшее время наступлении германских войск на западе с нарушением нейтралитета Бельгии и Голландии. После этого, по личному указанию Гиммлера, гестапо, приступив к широкомасштабной проверке всех обстоятельств дела в самом Риме, выявило всех лиц, пересекавших в тот период германскую границу в сторону Италии. Однако усилия гестапо ни к чему не привели. Абвер, со своей стороны, тоже активно занимался этим эпизодом. Вместе с тем оба эти ведомства действовали порознь из-за глубокого взаимного недоверия. Группа 3-Е (3-й отдел абвера), руководимая полковником Роледером, добилась известных результатов, но о них, по понятным причинам, не узнали ни СД, ни Гейдрих. Один агент, чье имя и фамилия остались неизвестными, доложил из Рима, что все указывает на доктора Йозефа Мюллера как на источник предупреждения о готовящемся немецком наступлении. Как оказалось, он в самом деле по поручению Бека в конце апреля сообщил партнерам по переговорам о планируемом Гитлером выступлении в ближайшие 8—10 дней. Бек опасался, что, если не предуведомить противную сторону, то она вряд ли станет потом, в случае внезапного нападения, делать различия между «Германией цивилизованной» и гитлеровским режимом. И тогда любые усилия со стороны оппозиции по достижению мира будут восприниматься как притворное стремление СД к налаживанию контактов с англичанами перед нападением на Венло. Настаивая на предостережении нейтральных Бельгии и Голландии, Бек принимал во внимание огромный вред, причиненный Германии нарушением бельгийского нейтрального статуса в 1914 г. Для нашего исследования, однако, важна в первую очередь реакция Канариса на сообщение Роледера, которая свидетельствует о беспримерной отваге и присутствии духа. Расследование случая предательства в Риме он поручил… доктору Мюллеру. Как удалось ему установить, точная дата начала войны, которую он сам не знал и не мог назвать своему собеседнику, задолго до нападения стала известна от ближайшего окружения Риббентропа итальянскому министру иностранных дел Чиано и приближенным короля Италии; вот из этих-то кругов секретные сведения вполне могли попасть в распоряжение бельгийского посланника в Ватикане. Составленный Мюллером доклад Канарис объявил исчерпывающим и приказал Роледеру уволить римского агента. Таким образом, с этим делом было пока покончено. Гестапо тоже прекратило копать дальше, видимо не желая компрометировать Риббентропа. Тогда он еще не был в ссоре с Гиммлером.

Здесь уместно более подробно рассмотреть приведенные выше предполагаемые или доказанные случаи предупреждения противника о готовящихся военных операциях, ибо они помогают лучше понять особенности характера Канариса и его методы. Прежде всего они в полной мере подтверждают высказывания всех заслуживающих доверия свидетелей из близкого окружения Канариса, в один голос подчеркивавших его личную непричастность к непосредственной передаче военных секретов врагу. Когда кто-нибудь в узком кругу доверенных лиц предлагал намекнуть о чем-то важном другой стороне, Канарис неизменно напоминал: «Это равносильно измене родине».

Теоретически Канарис, конечно, понимал, что к основанному на тотальном терроре деспотическому режиму Гитлера, установленному в нарушение положений германской конституции и правовых норм, неприменимы обычные юридические понятия и что разграничительная линия, как мы уже говорили, пролегла не между, а поперек народов и государств. Мы также знаем, что, по его глубокому убеждению, победа Гитлера обернулась бы для Германии и всего мира величайшим несчастьем. И все же Канарису не хватило решимости сделать последний шаг и всеми доступными средствами способствовать поражению Гитлера. Он был не в состоянии прыгнуть выше головы, преодолеть себя, собственную природу. Причем имеются в виду не только традиции его профессии; по складу своего характера он всегда был противником любых крайностей. И хотя он сознавал, что ежедневно совершает поступки, которые с юридической точки зрения квалифицируются обычно как государственная измена, однако на прямое предательство он пойти не мог.

Это вовсе не означает, что Канарис считал себя в чем-то лучше и нравственнее своих сотрудников, и в первую очередь Остера, которые, мучаясь такими же сомнениями, в конце концов преодолевали тяжелую борьбу между воинским долгом и совестью гражданина и делали последний шаг, так пугающий шефа абвера. Канарис лучше, чем кто-либо, знал, что если Остер, невзирая на свое происхождение и воспитание, на традиции своего сословия и привитые понятия о чести, все же не побоялся запятнать себя позором государственной измены, то сделал он это вовсе не из честолюбия, каких-либо личных амбиций или корыстных побуждений. Канарис отлично понимал, что Остером двигала лишь безграничная любовь к своей отчизне. По его твердому убеждению, все средства были хороши для того, чтобы поскорее покончить с преступным режимом Гитлера. В этом Остер видел свой долг перед родиной. Сам глубоко религиозный человек, Канарис мог себе представить, каких душевных переживаний стоило Остеру отважиться на такой поступок, как предостережение противника, – ведь на первых порах оно неизбежно влекло за собой тяжелые потери германских войск, хотя в итоге помогло бы побыстрее прекратить войну и таким образом избежать гибели сотен тысяч, быть может, миллионов людей, разрушения духовных ценностей и уничтожения огромных материальных богатств[18].

Поэтому Канарис ни на секунду не сомневался в необходимости защищать Остера или доктора Мюллера от гестапо. Он делал это сознательно, опираясь на свой авторитет и репутацию. Как видно из документов дела Остера, хранившегося в гестапо, в 1944 г. один из высокопоставленных чинов СД допросил начальника группы 3-Е полковника Роледера о расследовании, которое проводилось в отношении доктора Йозефа Мюллера. Отвечая на вопросы, Роледер пояснил, что считал донесение римского агента вполне достоверным, однако воспринял указания Канариса как приказ, ослушаться которого не посмел, хотя придерживался иного мнения.

Победа Гитлера во Франции ничуть не поколебала уверенности Канариса в том, что, если не удастся устранить Гитлера и нацистское правление и достичь затем мирного разрешения военного противостояния, Германию ожидает неминуемая катастрофа. Вскоре после падения Парижа Канарис отправился в Мадрид. Живущий там племянник, который недавно обручился, спросил его, не лучше ли отложить венчание и свадьбу до окончательной победы Германии, которая, учитывая огромные успехи во Франции, не заставит себя долго ждать. На молодого человека произвело сильное впечатление, когда он заметил, как лицо любимого и очень почитаемого дяди при словах «окончательная победа» потемнело и как он, покачав головой, печальным голосом посоветовал не медлить с женитьбой и наслаждаться жизнью, пока светит солнце. «Буря, которая скоро разразится над Германией, будет ужасной, в этом я твердо убежден», – добавил Канарис.

Взглядов Канариса на исход войны не разделял практически никто из высших военачальников. Не изменила общего настроения генералитета и отмена объявленной с большой помпой высадки немецких войск на Британские острова; в течение следующего года не удалось привлечь еще никого из них к участию в планируемом государственном перевороте. Авторитет Гитлера у новоиспеченных фельдмаршалов и у тех, кто жаждал им стать, был столь высок, что они спокойно и равнодушно воспринимали тревожные сообщения абвера, на которые служба Канариса не скупилась, о возможной войне на два фронта. Что же касается войны с большевистской Россией, то Канарис не испытывал тех же самых чувств, какие побуждали его противиться насилию вообще и расширению театра военных действий в частности. Тем не менее он мысленно отверг этот новый легкомысленный план фюрера, ибо ясно видел схожие мотивы решений Наполеона в 1812 г. и Гитлера в 1941 г. В обоих случаях в основе лежало раздражение из-за неудавшейся попытки поставить Англию на колени. Канарис прекрасно сознавал тяжелые последствия нападения на огромную Советскую страну, которые не представляли себе ни Гитлер, ни его генералы, мечтавшие о новых глубоких охватах вражеских войск. Но он также понимал, что сосредоточение вооруженных сил Германии главным образом на Востоке обеспечит англосаксам столь необходимую передышку, которая им требуется, чтобы подготовить окончательный разгром Германии.

Но еще до того, как в июне 1941 г. немецкие войска нанесли мощный удар по Советской России, усилия Канариса, стремившегося помочь удержать войну, которую не удалось предотвратить, по крайней мере, в узких рамках и поскорее заключить мир, снова потерпели фиаско. И хотя Югославия не вызывала у него больших симпатий, его возмутила грубая манера военного вторжения в страну, которая попыталась воспротивиться своему насильственному присоединению к Берлинскому пакту. Через несколько дней после вступления немецких войск на территорию Югославии, 12 апреля 1941 г., Канарис посетил Белград, чтобы на месте ознакомиться с ситуацией. Тогда он впервые оказался в городе, недавно подвергшемся массированной бомбардировке. Проезжая по улицам в автомобиле, он повсюду видел дымящиеся развалины и был до глубины души потрясен бесчисленными сценами реального человеческого горя. Совершенно обессилев от увиденного и едва сдерживая слезы, Канарис вернулся в свою квартиру, устроенную для него на северном берегу Дуная в Землине. «Я не могу больше, – сказал он, обращаясь к своим спутникам. – Мы улетаем». На вопрос, в каком направлении следует лететь, Канарис ответил: «В Испанию». Примечательно, что в эти годы страданий и переживаний все чаще прибежищем Канарису служила любимая Испания, где он мог, хотя бы временно, обрести душевное равновесие и покой.

Помимо Испании, шеф абвера испытывал особую привязанность к Греции. Частенько он, полушутя и полусерьезно, поговаривал о своем желании в один прекрасный день, оставив и политику, и свою работу, уйти на пенсию и поселиться в этой стране. Позднее он както в разговоре с уполномоченным абвера в Греции во всех подробностях обсуждал план совместного открытия кафе в живописной местности с видом на Эгейское море. Среди потомков эллинов у него было много настоящих друзей. А потому Канарис особенно болезненно воспринял решение Гитлера весной 1941 г. помочь Муссолини, терпящему неудачи в войне против Греции.

В последний момент глава греческого правительства генерал Метахас попытался отвести угрозу нападения с помощью пространного меморандума, адресованного германскому кабинету министров. Передать документ рейхсминистру иностранных дел поручили греческому посланнику в Берлине. Но Риббентроп и на этот раз использовал свой излюбленный прием. Официальные документы иностранных правительств, которые могли его чем-то не устроить, он просто отказывался принимать.

Обескураженный дипломат, зная дружеские чувства Канариса к Греции и будучи в крайне затруднительном положении, вручил в конце концов меморандум ему.

И хотя Канарис не ожидал от своих действий никакой практической пользы, он тем не менее проявил достаточно гражданского мужества и передал послание через Кейтеля самому Гитлеру. К сожалению, предчувствие Канариса не обмануло. Меморандум был возвращен ему фюрером через Риббентропа, который в сопроводительной записке попросил начальника абвера не совать свой нос в дела, которые его не касаются. Канарис оставил пожелание рейхсминистра без ответа.

Когда в начале 1941 г. война в континентальной Греции закончилась, Канарис поспешил в Афины. Не в последнюю очередь он руководствовался желанием позаботиться там о греческих друзьях и, если нужно, в меру своих сил помочь им в трудной ситуации. В нашем распоряжении имеются восторженные отзывы некоторых из этих людей о помощи, которую оказывал им Канарис с присущими ему тактом и деликатностью.

Успешно проведенная высадка немецких войск на Крите не заставила Канариса изменить свое мнение о том, что у Германии нет ни малейших шансов победить Англию. Несмотря на захват этого большого греческого острова, важного стратегического пункта для войск, сражавшихся в Африке, он не верил в возможность проникновения немецких боевых частей в зону Суэцкого канала. И в начале лета 1941 г., и год спустя, когда перед сражением у Эль-Аламейна казалось, будто Роммелю стоит только руку протянуть, чтобы взять и Александрию и Каир, Канарис повторял, что война в Африке проиграна, так как «англичане господствуют на море».

В этих условиях Канарис вновь и вновь мысленно перебирал различные возможности добиться мира, прежде чем Германию постигнет катастрофа. Не исключал он и физического уничтожения Гитлера, хотя такой способ противоречил всей его природе. Тем не менее подобная мысль приходила ему в голову. Одновременно Канариса занимал вопрос, как не допустить дальнейшего расширения войны. Признаки недовольства продолжающейся войной, заметные в лагере государств-сателлитов Германии, должны были, учитывая общее настроение Канариса, не огорчать, а, наоборот, радовать его.

Канарису было не легко постоянно сдерживать себя, общаясь с высокопоставленными партийными функционерами, или отмалчиваться, когда какой-нибудь восторженный мелкий нацист просил его, овеянного славой всезнающего начальника разведки, сказать свое мнение о том или ином событии. Как-то к нему в кабинет пришел обергруппенфюрер СС Вернер Лоренц и в беседе спросил его мнение о складывающейся на фронтах ситуации. В ответ Канарис указал рукой на висящую на стене карту мира и заметил: «Здесь ситуация как на ладони, говорит сама за себя». Услышав реплику, Лоренц с подозрением взглянул на говорившего, будто задаваясь вопросом, не следует ли расценить эту фразу как признание пораженческих настроений. Тогда Канарис дружеским тоном продолжал: «Но у нас же есть фюрер». После этого непрошеный гость ретировался.

С нескрываемой иронией Канарис обошелся в разговоре с молодым генералом авиации, награжденным Рыцарским крестом с дубовыми листьями, который в период Битвы за Англию осенью 1940 г. хвастливо заявил, что под ударами немецких военно-воздушных сил англичане самое большое через 4–6 недель будут вынуждены «запросить пощады». «Ну что вы! – перебил Канарис расходившегося хвастуна. – Говорят, что фюрер даст им только четырнадцать дней, – и затем с серьезным выражением лица добавил: – А ведь фюрер всегда прав!» Смущенный генерал поспешил с доводами Канариса согласиться и предпочел вскоре удалиться. Когда дверь за ним закрылась, Канарис пробормотал: «Олух с дубовыми листьями и мечами».

Глава 13

Подрывная работа

Как мы уже упоминали, Канарис не очень-то жаловал подрывную деятельность. Даже на войне, которую он посчитал бы вполне справедливой и закономерной, Канарис не захотел бы пользоваться подобными методами борьбы с противником, ибо не верил, что с их помощью можно достичь каких-либо заметных результатов, а политику булавочных уколов он принципиально отвергал. На судебном процессе по так называемому «делу Вильгельмштрассе» в Нюрнберге обвиняемый Веезенмайер, отвечая на вопросы прокурора, попытался именно в связи с подрывной деятельностью свалить всю вину на Канариса. Он, в частности, заявил, что по поручению Риббентропа удержал шефа абвера, часто упоминавшегося в связи с движением Сопротивления, от осуществления обширных планов диверсионно-подрывной работы в Ирландии и Соединенных Штатах. Веезенмайер также обвинил Канариса в том, что он-де сознательно посылал людей на смертельно опасные задания; вернуться живыми у них не было почти никаких шансов. В заключение Веезенмайер сказал, что его «глубоко возмущает поведение человека, который, с одной стороны, с легким сердцем отправляет людей на верную смерть, а с другой – преследует совсем иные цели».

Нетрудно понять истинные мотивы стремления Веезенмайера, любимца Риббентропа[19], втоптать в грязь имя покойного Канариса, а потому нет необходимости на них останавливаться. Однако названные им факты требуют более тщательного разбирательства, ибо подобные обвинения легко пристают к человеку, даже если они ни на чем не основаны. Рассмотрим сначала утверждение относительно так называемых «смертников». Известно, что на фронте связанных жестокой дисциплиной солдат посылают на смерть против их воли сотнями, тысячами и даже, как показывает сталинградская трагедия, сотнями тысяч. А вот для выполнения действительно опасных заданий в тылу противника, где человек действует самостоятельно, без всякого контроля сверху, нужны только добровольцы, согласные рисковать жизнью из идейных или корыстных соображений или же ради сильных ощущений.

Не соответствуют действительности и те показания Веезенмайера, что относятся к упомянутой им подрывной работе в Ирландии и Соединенных Штатах. В обоих случаях вполне определенная роль принадлежала и самому Веезенмайеру, правда, совсем не та, которую он открыл суду.

В своем стремлении свести до минимума диверсионно-подрывную деятельность подчиненного ему служебного аппарата Канарис порой преодолевал большие трудности. Дело в том, что в абвере хватало энергичных предприимчивых офицеров, которые жаждали в рамках своих служебных обязанностей совершить что-то выдающееся. И не всегда легко и просто было подобные предложения отклонить, ибо среди молодых сотрудников военной разведки, не принадлежавших к старым кадрам, находилось достаточно восторженных поклонников нацистской идеологии. Было опасно просто так запрещать какую-нибудь широко задуманную акцию; об этом могла узнать служба безопасности, которая с удовольствием использовала бы данный факт как доказательство низкого боевого духа, чтобы очернить перед Гитлером руководство абвера, и без того находившееся у СД под подозрением. Выше мы уже объясняли, почему подобные подозрения были Канарису нежелательны.

И так уж случилось, что в начале 1940 г. один из сотрудников 2-го отдела абвера выступил с предложением использовать в войне против англичан Ирландскую республиканскую армию (ИРА), снискавшую себе еще в мирное время дурную славу террористической организации, причастной ко многим взрывам. С военной точки зрения программа ИРА представляла определенный интерес, особенно тот пункт, в котором говорилось о вооруженном захвате Северной Ирландии. Надо заметить, что ИРА вовсе не являлась армией доминиона (теперешней Ирландской Республики), а представляла собой радикальное военизированное формирование, причинявшее сильную головную боль не только британцам, но и законному правительству Ирландии. Ее участников – весьма разношерстную публику – сплачивала общая ненависть к англичанам. Какая-то часть симпатизировала нацистам, другая придерживалась леворадикальных взглядов. Во время гражданской войны в Испании члены ИРА сражались в составе Интернациональной бригады против Франко. Некоторые из них попали в плен и в 1940 г. все еще находились в испанских тюрьмах. Этот факт припомнился ретивому сотруднику абвера, и он предложил добиться у Франко освобождения пленных ирландцев и использовать их в борьбе с англичанами. Поначалу Канарис не стал препятствовать этой идее, полагая, что, столкнувшись с испанской медлительностью и тенденцией откладывать все на потом, она постепенно утратит актуальность. Руководителю испанского филиала абвера поручили навести через местных чиновников кое-какие справки. Против ожидания, те сработали необычайно быстро. По-видимому, немецкий запрос пришелся им весьма кстати; они в тот момент просто не знали, что им делать с ирландскими военнопленными, а тут неожиданно подвернулась возможность по-хорошему от них избавиться. Ирландских заключенных без промедления передали филиалу абвера и доставили на территорию оккупированной Франции.

Тем временем последовал запрос по данному делу и в имперское министерство иностранных дел, который попал на стол ответственного работника господина Веезенмайера. Между ним и руководством 2-го отдела абвера состоялась беседа, в которой Веезенмайер заявил о своей готовности активно участвовать в подготовке и осуществлении операции. Это дало Канарису желанный повод переложить всю ответственность за реализацию плана, от которого он не видел большой пользы и к которому у него не лежала душа, на имперское министерство иностранных дел. Он заявил, что абвер обеспечит подготовку и переброску бывших военнопленных в Ирландию, но что дальнейшее руководство ими должен осуществлять Веезенмайер. За средствами транспортировки абвер обратился к командованию ВМС, которое, хотя и неохотно, согласилось выделить для этой цели подводную лодку.

Тем временем с помощью министерства иностранных дел удалось уговорить Шона Расселла, жившего в США руководителя ИРА, через Геную (был конец апреля или начало мая 1940 г., и Италия еще не вступила в войну) приехать в Германию. Одновременно среди находящихся в Германии английских военнопленных нашлось несколько ирландцев, готовых участвовать в операции, быть может, в надежде таким путем вернуться в Ирландию. Заботу о Расселле в Берлине взял на себя Веезенмайер, который начал обрабатывать впечатлительного ирландца в духе нацистской пропаганды; причем делал он это настолько бестактно, что вызвал крайнее недовольство Расселла, который жаловался в доверительных беседах офицерам абвера на назойливую манеру Веезенмайера.

В один прекрасный день у Риббентропа состоялось совещание с участием Шона Расселла, Канариса, Лахоузена, как начальника 2-го отдела, и Веезенмайера, представлявшего внешнеполитическое министерство в качестве референта. Было решено Шона Расселла и нескольких его соотечественников – в том числе и особенно «ревностного» борца Франка Райена – высадить на побережье Ирландии, снабжать в дальнейшем эту группу и ИРА оружием и задействовать их в операциях против англичан. В середине лета 1940 г.

Расселла и его соратников посадили в Вильгельмсхафене на выделенную для их транспортировки подводную лодку, которая не мешкая вышла в открытое море. Через 24 часа от командира подлодки поступила радиограмма с сообщением, что Расселл, который и в Берлине выглядел рано состарившимся сердечником, внезапно скончался, видимо, от инфаркта. Одновременно командир спрашивал, как ему следует поступить с остальными. Ему было приказано всех, кто сопровождал Расселла, высадить в Бордо. На этом операция, не успев как следует начаться, завершилась.

Если в связи с планом высадки ирландцев на их родной земле между Канарисом и Риббентропом не было открытых разногласий, то в оценке отношения США к вооруженному конфликту в Европе оба придерживались прямо противоположных мнений. В близких Риббентропу кругах тешили себя надеждой, что Соединенные Штаты воздержатся от участия в войне, Канарис же с самого начала считал, что Америка ни при каких условиях не допустит поражения Великобритании и рано или поздно выступит на ее стороне. Он, в отличие от Риббентропа, был очень высокого мнения о военном потенциале США. Еще во время Первой мировой войны он имел возможность познакомиться с широкими производственными возможностями американской судостроительной промышленности, поставляющей военные корабли и транспортные суда; он также понимал, что у Германии не хватит боевых средств – как надводных, так и подводных, – чтобы надежно блокировать морские транспортные пути союзников. Кроме того, у Канариса были более реальные, чем у Риббентропа, представления об истинной мощи военной индустрии Соединенных Штатов. Из-за различия во взглядах постоянно возникали трения. В рамках подготовки диверсий на американском континенте абвер заблаговременно направил в Мексику своего агента с целью выяснения возможностей для организации подрывных акций в США. Этот человек умел недостаточную практическую деятельность мастерски восполнять фантастическими отчетами и оправдывать финансовые траты за воображаемые диверсии.

Из-за блокады Германии британским военным флотом действенный контроль со стороны абвера был очень ограничен. Канарис и его сотрудники прекрасно видели, что доклады агента об «успехах» составлены в довольно расплывчатых выражениях и содержат мало конкретных данных. В донесении, которое стало причиной распрей с министерством иностранных дел и легло в основу показаний Веезенмайера на Нюрнбергском процессе, агент, в частности, писал: «В Бостоне сжег грузовое судно. Лесные пожары в Джерси. Помешал митингам сторонников войны». Как видно из приведенной выдержки, агент не упоминает названия судна и не сообщает никаких подробностей о совершенных диверсиях. Канарис предполагал – и, видимо, не ошибался, – что агент черпал сведения о своих «подвигах» из американской периодической печати. Шефу абвера, однако, эти победные реляции не были так уж неприятны. С ними на руках он мог говорить высокому начальству, у которого было еще меньше возможностей проверить достоверность сведений, об активности своей организации. А это было крайне необходимо из-за постоянного соперничества с СД. Вместе с тем в этом деле присутствовал и один негативный элемент.

Свои донесения агент отправлял через немецкую дипломатическую миссию, где их шифровали и адресовали в министерство иностранных дел на Вильгельмштрассе. Там донесения расшифровывали и, естественно, читали. Таким путем Веезенмайер и его шеф, рейхсминистр, узнавали об «успехах» агента абвера. Вряд ли Риббентроп в другое время стал бы волноваться из-за какой-то мелкой диверсии в Соединенных Штатах, если бы не рассчитывал удержать Америку от вступления в войну[20]. Поскольку он еще не расстался с этой иллюзорной надеждой, то воспринял сообщения о диверсиях как палку в колесо его политики. В итоге Риббентроп поручил статс-секретарю фон Вайцзеккеру переговорить по этому вопросу с Канарисом.

Разговор Вайцзеккера с Канарисом состоялся в начале июня 1941 г. в присутствии Лахоузена, начальника 2-го отдела абвера, ответственного за работу упомянутого агента.

В беседе Вайцзеккер в резких словах выразил свое недовольство диверсионными актами, которые, мол, лишь подтолкнут Америку к участию в войне, и попросил Канариса впредь воздержаться от подобных действий. Канарис не посчитал себя вправе открыто признаться даже Вайцзеккеру, с которым у него не было расхождений во взглядах на многие вопросы политики и служебной деятельности, что, по его мнению, все донесения агента о совершенных диверсиях – чистый и неприкрытый обман. Тем не менее он охотно согласился отдать приказ о прекращении всякого рода подрывной работы против Соединенных Штатов. И соответствующая телеграмма агенту была отправлена в Мексику, разумеется, снова по каналам министерства иностранных дел.

Канарис с большим удовольствием подписал эту телеграмму, в которой указывалось, что диверсии с отношении США противоречат государственным интересам Третьего рейха. Теперь ему было чем мотивировать свои распоряжения, сдерживая слишком горячие головы из числа своих сотрудников. Ссылка на «государственные интересы» защищала его от обвинений в «пассивном» исполнении служебных обязанностей. Прикрываться договоренностью с министерством иностранных дел Канарис ухитрялся некоторое время и после фактического вступления Соединенных Штатов в войну. Зимой 1941/42 г. лично Гитлер потребовал от Канариса активизировать работу абвера в Соединенных Штатах, сосредоточив главное внимание на предприятиях авиационной промышленности с задачей: помешать массовому выпуску боевых самолетов. Канарис, со своей стороны, подчеркнул, что широкомасштабные диверсионные акты предполагают наличие в стране разветвленной и хорошо организованной агентурной сети и проведение других подготовительных мероприятий еще в мирное время, чему, мол, воспрепятствовало вмешательство министерства иностранных дел, которое даже настояло на прекращении деятельности единственного опорного пункта абвера в Мексике.

Когда аналогичное предложение об усилении подрывной работы в Америке поступило от партийной верхушки, Канарис попытался опять уклониться от участия в авантюре. На этот раз автором проекта был сотрудник 2-го отдела, отмеченный золотым партийным значком старший лейтенант запаса, направленный в абвер с началом военных действий. Он, в частности, предлагал доставить на подводной лодке в Соединенные Штаты десять живших там прежде молодых немцев, фанатично преданных нацистской идее, для осуществления крупных диверсий. Начальник 2-го отдела Лахоузен, однако, посоветовал не отвергать с порога проект, который, учитывая личность автора, мог быть ловушкой, подстроенной СД. К особой осторожности обязывало и еще одно обстоятельство. Незадолго до этого в американской и британской прессе почти одновременно появились статьи, рисовавшие Канариса ярым противником нацистского режима и одним из немногих людей в Германии, способных свергнуть Гитлера. Канарис попытался сгладить невыгодное впечатление и на встрече с Гиммлером и Гейдрихом, смеясь, сам завел разговор о публикациях, однако никакой уверенности в том, что ему удалось ввести в заблуждение рейхсфюрера СС и его ближайшего помощника, не было.

Эти и похожие соображения вынудили Канариса скорректировать линию своего поведения. Он согласился с предложением сотрудника-партийца, хотя не видел большой пользы от реализации намечаемых мероприятий, которые могли только усилить антинемецкие настроения в американском обществе, что потом и в самом деле произошло.

Тем не менее боевая подготовка десяти добровольцев велась со всей тщательностью. В сотрудничестве с 3-м отделом абвера (контрразведка) провели даже учения на немецких оборонных предприятиях, причем не ставя заранее в известность руководство завода, чтобы создать для будущих диверсантов правдоподобную «рабочую обстановку». Затем, после прощального вечера в Берлине и торжественного ужина в Бордо, воодушевленные немецкие юноши разместились в двух подводных лодках, которые должны были доставить их через Атлантический океан. Их было лишь девять, так как десятый в последний момент подцепил венерическую болезнь, которая, как вскоре выяснилось, сберегла ему жизнь и свободу. Остальные девять добровольцев, высаженные в разных пунктах Восточного побережья США, были сразу же арестованы американской полицией. По-видимому, о плане стало известно по ту сторону Атлантики еще до выхода подлодок в море. Да и среди «фанатично преданных нацистской идее молодых людей» оказалось двое предателей. Арест группы диверсантов позволил американской прессе развернуть небывалую антинемецкую кампанию. Газеты пестрели статьями и репортажами о «нацистском вторжении» в Соединенные Штаты. Опасения Канариса, связанные с операцией под кодовым названием «Пасториус», полностью оправдались. Из девяти участников акции семерых казнили, а двоих изменников приговорили к пожизненному тюремному заключению. Вскоре после окончания Второй мировой войны они были помилованы президентом Трумэном. По свидетельству генерала фон Лахоузена, это была единственная попытка абвера осуществить во время войны диверсии в Соединенных Штатах.

Как и в театрах античной Греции, за жестокой драмой под названием «Пасториус» последовала сатирическая комедия. Выполняя переданный по телефону приказ Кейтеля, Канарис отправился в штаб-квартиру фюрера, где Гитлер устроил ему настоящий разнос из-за провала операции, упрекая в некомпетентности при подборе людей для трудного задания. Подождав, когда Гитлер прекратит бушевать, Канарис ответил, что в мероприятии участвовали вовсе не агенты абвера, а добровольцы из молодых нацистов, которых и подбирал-то не он. Объяснение ничуть не успокоило Гитлера. «Пустое! – крикнул он. – Уж лучше бы вы отправили на задание уголовников или евреев!» На этом «аудиенция» завершилась. На этот раз Канарису не удалось улучшить настроение Гитлера. Однако его реплика относительно «уголовников или евреев» пришлась Канарису как нельзя кстати. Ее можно было, по сложившемуся тогда обычаю, интерпретировать как «приказ фюрера». Немало евреев, которых Канарис в последующие месяцы под видом агентов абвера переправил за границу и которым в первый тяжелый период помог на деньги из бюджета своей службы обустроиться в чужой стране, обрели свободу и сохранили свою жизнь благодаря этому «приказу фюрера». Все попытки гестапо подкопаться под него – а их было в тот период достаточно – Канарис парировал ссылкой на фюрера, который якобы лично и недвусмысленно распорядился использовать в качестве агентов и лиц еврейской национальности. Лишь много позднее сумел Кальтенбруннер добиться отмены этого «приказа».

Канарис вообще использовал свои посещения штаб-квартиры фюрера, которые становились все более редкими, чтобы отстоять собственные позиции от нападок правительственных или партийных чиновников. Не ссылаясь прямо на приказ фюрера, он спустя месяцы после встречи с Гитлером мог в беседе ловко вставить такие выражения, как «я говорил с фюрером» или «фюрер полагает», и тем сам влиять на собеседника в нужном для себя смысле, причем не имело значения, если даже разговор с Гитлером ограничивался лишь вопросом о состоянии здоровья или погоды.

В конце главы о подрывной деятельности хотелось бы подчеркнуть, что Канарис принципиально отвергал идею создания террористических групп для устранения военных или политических руководителей воюющих с Германией стран. В этом вопросе он не делал различия между Западом и Востоком. Соответствующий приказ 2-му отделу абвера, ответственному за проведение диверсий и других подрывных акций в тылу противника, зафиксирован в его дневнике военного периода.

Глава 14

Саботаж диверсионно-подрывной работы и террористической деятельности

Показания свидетелей на Нюрнбергском процессе послужили основанием для неверного вывода, будто Германия потерпела поражение исключительно по вине шефа немецкой военной разведки адмирала Канариса, центральной фигуры антигитлеровского движения Сопротивления, осуществлявшего саботаж сознательно и успешно. Носители подобных взглядов забывают об ограниченных возможностях Канариса и не принимают во внимание особенностей характера этого человека. Как мы уже неоднократно указывали, абвер в целом и его начальник не могли существенно влиять на военное планирование, и их знания замыслов военного командования были крайне скудны и отрывочны. Канарис не мог лишить Германию победы уже потому, что это было не в его силах, даже если бы ему и очень этого хотелось; конечно, в кругу доверенных сотрудников он не раз открыто заявлял, что победа нацистов чревата для Германии еще большими несчастьями, чем поражение, и на протяжении всей войны он не сомневался в неизбежности катастрофы, которая рано или поздно наступит. В том-то и заключалась трагедия Канариса, что он, по собственному убеждению, мог принести пользу своей родине, которую горячо любил, только служа верой и правдой режиму и человеку, ненавидимым всей душой. При этом он даже не мог тешить себя надеждой на возможную благополучную развязку, как многие его друзья и соратники, которые, вопреки всякой логике, все еще рассчитывали на какое-то чудо, способное все изменить и указать выход из запутанной ситуации. Канарис страдал сильнее большинства людей, оказавшихся, подобно ему, в состоянии душевного разлада, ибо ясно видел неумолимо надвигающуюся беду и обладал достаточной фантазией, чтобы представить ее себе во всех ужасных подробностях.

Поэтому в период войны служебная деятельность Канариса на посту шефа военной разведки вермахта в немалой степени сводилась к предотвращению отдельных несправедливостей и глупостей. Он особенно стремился, насколько это было в его силах, сохранить честь вермахта незапятнанной. С первых дней войны Канарис не сомневался, что в один прекрасный день все действия и поступки германских вооруженных сил станут предметом тщательного разбирательства на международном форуме. И он понимал, что при этом не в последнюю очередь займутся и руководимым им ведомством, буквально под микроскопом изучая каждую акцию и операцию абвера. Предвидя такую возможность, Канарис, который имел привычку заносить события предшествовавшего дня в дневник, с началом военных действий попросил начальников отделов вести хроники своей служебной деятельности, заявив пророчески: «Однажды, господа, нам придется давать отчет мировому сообществу».

Сегодня точно известно, что Канарис саботировал целый ряд запланированных Гитлером мероприятий, причем саботировал вполне сознательно. И всякий раз, если повнимательнее посмотреть на отдельные случаи, дело касалось какой-нибудь несправедливости или глупости; поскольку же выполнять соответствующие распоряжения выпадало, как правило, на долю 2-го отдела абвера, то эти действия Канариса можно назвать саботажем диверсионно-подрывной работы.

Первый случай, который мы упомянем здесь, касался французского военного флота, который, согласно условиям перемирия, стоял на якоре возле города Тулона.

Дело было после встречи Гитлера и Петена в конце октября 1940 г. в Монтуаре, то есть через три месяца после заключения франко-германского перемирия. Видимо, уже тогда Гитлер задумал его нарушить. Через Кейтеля он поручил Канарису подготовить условия, позволяющие при необходимости, с помощью серии крупных диверсий, воспрепятствовать выходу французских кораблей из Тулона в открытое море. Посоветовавшись, Канарис и начальник 2-го отдела пришли к выводу о сугубо дилетантском характере задания, которое нельзя было выполнить абсолютно скрытно. Нечего было и думать о том, чтобы незаметно доставить и разместить нужное количество взрывчатки на нескольких десятках крупнотоннажных боевых кораблей, стоявших в изолированной от города и хорошо охраняемой военной гавани и на рейде за пределами порта. Уже тогда Канарис понял, что бесполезно убеждать Кейтеля или Гитлера в сущей бессмыслице подобных проектов. Ответ мог быть только один: в лексиконе Третьего рейха нет слова «невозможно». Поэтому Кейтелю просто доложили о начавшихся приготовлениях, в ходе которых приходится, дескать, преодолевать огромные трудности. Словом, преднамеренно создавалось впечатление, будто идет интенсивная подготовительная работа, хотя в действительности никто и пальцем не пошевелил.

На совещании, состоявшемся в служебном кабинете Кейтеля 23 декабря 1940 г., зашла речь о деле, затронувшем Канариса куда сильнее, чем нелепый приказ, касавшийся французского флота. Ему, в частности, было передано распоряжение Гитлера физически устранить бывшего главнокомандующего вооруженными силами Франции генерала Вейгана, находившегося в то время в Северной Африке. Детали этой аферы достаточно освещены в показаниях свидетелей на Нюрнбергском процессе против главных военных преступников. Поэтому мы ограничимся лишь кратким описанием сути дела. Как известно, Кейтель на совещании спросил начальника 2-го отдела Лахоузена, сопровождавшего Канариса, как продвигается дело Вейгана. Это заказное убийство, первое порученное абверу, заметно нервировало руководящий состав абвера. На многочисленных совещаниях у Канариса, в которых участвовали генерал Остер, подполковники Пикенброк, фон Бентивегни и фон Лахоузен, все дружно возмущались наглым и унизительным требованием и были единого мнения, что абвер обеспечивает нужды военного командования, помогает достижению тактических и стратегических целей на полях сражений и не является, как выразился Лахоузен, организацией убийц. По указанию Канариса переданный через Кейтеля приказ не исполнялся и никаких поручений на этот счет нижестоящие филиалы абвера не получили.

Ни Канарис, ни его сотрудники даже не трудились отгадать, какие причины навели Гитлера на мысль об убийстве Вейгана. Как намекнул Кейтель, Гитлер серьезно опасался, что Вейган может попытаться реорганизовать находящиеся в Северной Африке французские воинские части для борьбы с Германией и передать североафриканские владения в распоряжение союзников или движения «Свободная Франция» Шарля де Голля. Те же самые опасения выражены в письме к Муссолини от 5 декабря 1940 г. Гитлер в нем пишет и о возможности разрыва французских колоний в Северной и Западной Африке с правительством Петена. В результате, мол, Великобритания получит удобные опорные пункты для осуществления военных операций против стран оси Берлин – Рим. Дословно Гитлер писал: «Меня не удовлетворяет кандидатура Вейгана, посланного навести порядок в Северной Африке».

Конкретных доказательств предполагаемых намерений Вейгана в ставке Гитлера, по всей видимости, не было. И впоследствии никаких фактов, указывающих на подобные планы французского генерала, противоречащие условиям франко-немецкого договора о перемирии, обнаружить не удалось. Быть может, не доверяя Вейгану, фюрер судил по себе. Ведь, как мы упоминали выше, еще при подписании договора в Монтуаре Гитлер, вероятно, уже подумывал о захвате неоккупированной части Франции. Эти размышления обрели конкретную форму, когда Петен 12 декабря отправил в отставку Лаваля. Тогда по приказу Гитлера был разработан план вторжения в незанятую часть Франции под кодовым названием «Аттила», реализованный лишь два года спустя после высадки союзнических войск в Северной Африке. Но и в тот период, незадолго до Рождества 1940 г., ситуация обострилась до крайности. Воинские части, приготовленные для вторжения, находились в состоянии повышенной боевой готовности вплоть до сочельника. И видимо, не случайно Кейтель именно 23 декабря поинтересовался у Канариса состоянием дела Вейгана. Ведь вступление немецких войск на территорию петеновской Франции могло быть воспринято генералом как основание не считать больше действующими условия перемирия и сделать то, чего так инстинктивно опасался Гитлер.

Ответ Кейтелю был уклончивым, в полном соответствии с принятой в абвере в те дни практикой реагирования на аналогичные приказы и распоряжения. Лахоузен сказал, что дело продвигается и нужно набраться терпения. Кейтелю пришлось волей-неволей довольствоваться этим ответом. Была на время отложена и реализация плана «Аттила». Вейган ничего не предпринимал, и о нем пока забыли, да и Кейтель больше не докучал расспросами. Вероятно, другие крупные события и проекты отвлекли внимание Гитлера. Когда через несколько лет Вейгана привезли в Германию, то обращались с ним соответственно его рангу, и никто уже не помышлял о его физической ликвидации. Пожалуй, это самый наглядный пример безразличного отношения Гитлера и его «сподвижников» к человеческой жизни, обусловленного сиюминутными потребностями и холодным расчетом.

В случае с генералом Жиро, тоже вызвавшем широкий общественный резонанс, все обстояло гораздо сложнее. Будучи Верховным главнокомандующим французской армии, он летом 1940 г. оказался в немецком плену, но весной 1942 г. сумел бежать из крепости Кёнигштайн в Саксонии и перейти на незанятую территорию Франции.

Побег привел Гитлера в ярость, и он приказал во что бы то ни стало снова доставить генерала в Германию, добровольно или принудительно. Подключили имперское министерство иностранных дел, «посол» Абец в Париже (при правительстве Виши он не был аккредитован) организовал встречу с Жиро, которая состоялась в одной из гостиниц городка Мулинсур-Аллье в оккупированной зоне, с участием премьер-министра Лаваля и главы союза французских военнопленных Скапини. Встреча проходила без ведома военных, за спиной которых Абец гарантировал Жиро личную неприкосновенность. Готовя встречу, однако, Абец не обратил внимания на тот факт, что в этой же гостинице разместился штаб немецкой дивизии.

Абец планировал уговорить Жиро добровольно вернуться в Германию в качестве уполномоченного правительства Виши и вместо Скапини заниматься вопросами французских военнопленных. Но Жиро отклонил предложение, а поскольку Петен сразу же после бегства уволил генерала из французских вооруженных сил, коллаборационистское правительство было лишено последнего средства давления или принуждения.

В итоге конференция закончилась безрезультатно, но возникли другие сложности. Проживающий в гостинице командир дивизии, узнав о нахождении в ней Жиро, решил его арестовать и отказался от своего намерения, лишь переговорив по телефону со своим начальством и выслушав настоятельные просьбы Абеца и Лаваля не делать этого. Лаваль даже пригрозил немедленной отставкой правительства Виши, так как не желал, по его словам, прослыть у соотечественников негодяем, выдавшим Жиро немцам. Долго еще потом длился спор между Риббентропом и военным руководством, сваливавшими друг на друга вину за то, что Жиро не был арестован, невзирая на торжественное обещание безопасности.

Гитлер был готов лопнуть от злости, его гнев не знал границ. И хотя в тот период Жиро еще не был так знаменит, как впоследствии, когда соперничал с де Голлем за право возглавить движение «Свободная Франция», фюрер тем не менее категорически потребовал доставить французского генерала в Германию живого или мертвого. И снова выполнять приказ выпало абверу. Как и в случае с Вейганом, и Канарис, и его ближайшие помощники были полны решимости не мириться с собственной ролью похитителей людей или, быть может, даже наемных убийц. Канарис снова надеялся, что со временем все утрясется само собой. Этого, однако, не произошло, вновь и вновь Кейтель по поручению Гитлера торопил Канариса с «ликвидацией» Жиро. Проблема горячо обсуждалась в кругу приближенных Канариса, и в конце концов он решил просить Кейтеля освободить абвер от выполнения данного задания. Наиболее резко протестовал полковник Пикенброк, который заявил: «Нужно попросить господина Кейтеля передать Гитлеру, что мы, то есть военная разведка, не являемся, наподобие СД или СС, организацией наемных убийц». Едва ли Канарис в разговоре с Кейтелем употребил эти выражения и вряд ли информировал его о бунте против приказа Гитлера, но, как бы там ни было, Кейтель после беседы с Канарисом уже больше не настаивал на том, чтобы непременно абвер выполнил требование фюрера, касающееся Жиро.

Между тем дело на этом не закончилось. Кейтель поручил Канарису связаться с СД и предложить ей от его имени заняться проблемой. Канарис не стал сразу возражать, но был полон решимости поручение не исполнять. Он хотел не только снять с абвера всякую ответственность за убийство французского генерала, но и воспрепятствовать преступлению или, по крайней мере, не сделаться его соучастником, переадресовав приказ гестапо.

Прошли недели, месяцы, и Канарис уже полагал, что с делом Жиро покончено раз и навсегда, как оно вновь всплыло, и в очень опасной форме. В сентябре 1942 г., когда Канарис находился в служебной командировке в Испании, начальнику 2-го отдела абвера Лахоузену неожиданно позвонил Кейтель и сказал: «Мне нужно срочно знать, как обстоит дело с Густавом?» (В переписке и в переговорах по телефону так именовали генерала Жиро.) Внезапный вопрос начальника Верховного главнокомандования вермахта привел Лахоузена в замешательство. Он не имел ни малейшего представления, о чем могли договориться Канарис и Кейтель. Пришлось как-то выкручиваться, и Лахоузен ответил, что Густавом занимается лично Канарис, который отсутствует. Кейтель далее спросил, собираются ли «другие» (имелись в виду СС и СД) что-либо предпринять? На положительный ответ Лахоузена начальник ОКВ приказал ему срочно связаться с группенфюрером СС Мюллером, руководителем IV управления РСХА, все выяснить и доложить ему, Кейтелю. Из разговора Лахоузен заключил, что Гитлер потребовал результатов.

Ситуация сделалась критической. Необходимо было срочно информировать Канариса, в тот момент находившегося в пути из Испании в Париж, но сначала следовало что-то предпринять относительно Мюллера. Канарис хотя и сообщил Лахоузену, что делом Жиро займутся «другие», но он не сказал Мюллеру, что обязанность устранить французского генерала теперь возлагалась на СД. Помог случай. Как показали осторожные расспросы в РСХА, Мюллер в те дни пребывал за пределами Берлина. Таким образом были выиграны по меньшей мере 24 часа. Воспользовавшись этим подарком судьбы, Лахоузен по совету Остера вылетел в Париж, чтобы узнать у Канариса, как ему поступить дальше.

Известие о возобновлении дела Густава сначала буквально ошеломило Канариса. Разговор проходил за ужином в ресторане парижской гостиницы «Лютеция». Канарис сидел за столом с руководителем парижского филиала абвера и с начальником управленческой группы «Аусланд» генералом Бюркнером, когда появился Лахоузен. После его доклада настроение всех присутствовавших заметно ухудшилось. Канарис какое-то время молчал, погруженный в свои, совершенно очевидно, невеселые мысли. Затем быстро задал несколько вопросов. Речь шла о трех датах, которые он хотел точно знать. Они касались побега Жиро из крепости Кенигштайн, заседания в Праге, на котором Канарис и Гейдрих договорились о разграничении компетенций между СД и 3-м отделом абвера, и, наконец, убийства Гейдриха в Лидице. Смысл этих вопросов был совершенно непонятен остальным участникам трапезы, но еще сильнее они были озадачены, когда увидели, как выражение глубокой озабоченности на лице Канариса сменилось довольной усмешкой. Лишь постепенно до них дошло, что способность их начальника к быстрому всестороннему анализу и на этот раз его не подвела и подсказала спасительный выход из опасной ситуации. Последовательность трех дат была важна, ибо позволяла Канарису утверждать, что еще в Праге он условился лично с Гейдрихом, что в дальнейшем делом Густава будут заниматься подчиненные ему ведомства. Это было бы невозможно, если бы побег Жиро произошел после пражской встречи Канариса и Гейдриха – тогда они увиделись в последний раз – или после смерти Гейдриха. Последовательность всех трех событий была именно такой, какая требовалась – Гейдрих был мертв, а мертвые не говорят. Успокоенный Канарис на следующий день вылетел в Берлин, где предполагал объясниться с Кейтелем, исходя из принятой легенды. На этом всякая связь абвера с делом Густава закончилась.

Случай с генералом Жиро показателен как для личности самого Канариса, так и для методов, которыми он пользовался. Характерным для него являлся нестандартный, свободный от бюрократизма подход к сложным и запутанным задачам. И еще. Все трудные и важные вопросы обычно решались устно, поэтому не существует вообще никаких письменных распоряжений Канариса и Кейтеля подчиненным сотрудникам и никаких стенограмм бесед или событий, за исключением, пожалуй, записей в дневнике шефа абвера, которые адресовались, однако, не современникам, а каким-то будущим поколениям. Как правило, лишь Канарис знал от начала и до конца запланированную многоходовую агентурную комбинацию.

Даже своим ближайшим помощникам он обыкновенно сообщал только самое необходимое, только какой-то кусочек общего замысла. И какой бы серьезной ни была очередная операция, и как бы серьезно Канарис к ней ни относился, она всегда оставалась для него лишь рискованной игрой, в которой ставкой была жизнь. Но быть может, именно эта высочайшая и последняя ставка, это хождение по краю пропасти по лезвию ножа, придавали ему силы и заставляли искать выход в, казалось бы, безвыходных ситуациях. Как мы смогли убедиться на приведенном выше примере, Канарис обладал способностью молниеносно реагировать на неожиданное событие, анализируя и комбинируя различные возможные решения. Ведь Канарис вовсе не ожидал внезапного появления Лахоузена. Его рассказ о безнадежно запутанном деле Густава застал Канариса врасплох. Никто из присутствовавших, вероятно, не додумался бы свалить все на мертвого Гейдриха. А вот у Канариса сразу возникла спасительная идея. Она появилась будто сама собой, и его только удивило, что другие не сразу уловили ход его мыслей, когда он спросил о трех датах. Впрочем, кто же мог себе представить, что мертвому Гейдриху однажды придется выручать Канариса и помогать ему отвести беду. И выбор «спасителя» был поистине гениальным. Кого-нибудь «замочить» – это было прямо-таки во вкусе Гейдриха. Как известно, переговоры в Праге проходили совсем не просто, позиция Канариса, безусловно, нуждалась в усилении, а потому его слова о передаче дела Густава в руки Гейдриха не должны были вызвать подозрения у Кейтеля. При необходимости можно было бы добавить, что, мол, таким путем абвер избавился от очень неприятного задания, недостойного офицера германских вооруженных сил.

Одним словом, перед нами настоящий образец находчивости и изворотливости.

Приведем еще несколько примеров саботажа диверсионно-подрывной работы и террористической деятельности. Как-то фюреру вновь пришла в голову одна из его «гениальных» идей.

Случилось это в 1942 г. С некоторых пор у Гитлера вызывал сильнейшее раздражение тот факт, что англичанам удавалось поддерживать довольно регулярное воздушное сообщение между Великобританией и нейтральной Швецией. Самолеты доставляли почту британским дипломатическим представительствам в Стокгольме и Москве, английские и американские газеты, книги, кинофильмы и другой пропагандистский материал, этим же воздушным транспортом пользовались союзнические должностные лица всех рангов. Правда, однажды немецким истребителям удалось сбить английский курьерский самолет над Северным морем, но это не отпугнуло англичан, и полеты по-прежнему продолжались. И вот в один прекрасный день фюрер приказал ликвидировать источник раздражения. Если, дескать, немецкие летчики не в состоянии это сделать, тогда диверсионно-подрывной отдел абвера должен начать регулярно закладывать в английские самолеты бомбы замедленного действия. Если гибель самолетов станет частым явлением, англичане волей-неволей прекратят полеты в Швецию. Приказ Канарису передал Кейтель в присутствии Лахоузена, и Канарис тут же поручил последнему связаться с филиалом абвера в Стокгольме и обязать его руководителя энергично взяться за исполнение приказа. Когда же они остались вдвоем и могли говорить без свидетелей, Канарис сказал Лахоузену, что предпринимать, разумеется, ничего не следует. Не пристало, мол, абверу заниматься на нейтральной территории «грязными» делами только потому, что хваленые военно-воздушные силы Геринга не могут пресечь нежелательное воздушное сообщение. Но чтобы обезопасить себя от возможных неприятностей, Канарис распорядился отправить в стокгольмский филиал абвера официальную бумагу с предложением изучить на месте возможности осуществления подобных диверсий. Одновременно Канарис дал команду послать в Стокгольм абсолютно надежного сотрудника. Выбор пал на адъютанта Лахоузена, который был в курсе всех дел 2-го отдела и пользовался абсолютным доверием Канариса и Лахоузена. Инструктировал его лично Канарис. Задача адъютанта состояла в том, чтобы ни в коем случае не допустить практической реализации плана с бомбами замедленного действия. Предпринятые шаги позволили Канарису на следующей встрече с Кейтелем сообщить о принятых мерах по решению проблемы воздушного моста Лондон – Стокгольм, сообщил он и о направлении в Стокгольм энергичного офицера абвера для руководства подготовительными мероприятиями. Кейтель, в свою очередь, доложил обо всем Гитлеру. Постепенно о приказе фюрера забыли. Так была предотвращена безумная попытка крупномасштабной диверсии, которая даже в случае успеха не принесла бы никакой практической пользы, а лишь вызвала бы в Англии и Швеции новую волну возмущения и усилила бы ненависть к Германии. Ведь у Великобритании все равно нашлись бы пути и способы доставки своей дипломатической почты в Швецию.

Похожий случай имел место и незадолго до описанного выше эпизода. Правда, в тот раз речь не шла о приказе фюрера. Уже осенью 1941 г. руководство военно-воздушными силами начало одолевать 2-й отдел абвера просьбами воспрепятствовать, с помощью диверсий, постоянным полетам так называемых атлантических клиперов или тяжелых американских гидросамолетов между Нью-Йорком и Лиссабоном. При молчаливом согласии Канариса с удовлетворением этой просьбы, однако, не спешили, оттягивая время. Когда же на одном из совещаний в начале 1942 г. Кейтель потребовал от Канариса объяснений причин отсутствия результатов, тот в резких словах сделал присутствовавшему начальнику 2-го отдела суровый выговор и обязал наконец предпринять нужные практически шаги. Теперь невозможно установить, принял ли Лахоузен устроенную ему головомойку за чистую монету или просто обиделся на совершенно незаслуженный нагоняй, имевший целью лишь успокоить расходившегося Кейтеля. Во всяком случае, Канарис забыл после совещания отменить собственное распоряжение, и руководитель отдела передал в Лиссабон указание подготовить необходимые условия для совершения диверсий на линии между Нью-Йорком и Лиссабоном.

Филиал в Лиссабоне довольно быстро справился с подготовительными мерами. А когда Канарис вскоре, будучи в служебной командировке в Мадриде, на несколько дней завернул в Лиссабон, то ответственный за выполнение задания офицер местного отделения абвера доложил ему о том, что организация полностью готова к осуществлению диверсий на американских гидросамолетах. Фактически заряд взрывчатки в тот момент уже находился на одном из клиперов, стоявшем у причала воздушной гавани неподалеку от Лиссабона. Встревоженный Канарис приказал немедленно извлечь и обезвредить бомбу. Чтобы как-то правдоподобно объяснить своим португальским подчиненным отмену прежнего распоряжения, он сделал вид, будто ничего не знал об этом деле, будто приказ о диверсиях на клиперах был передан 2-му отделу без его ведома руководством немецких военно-воздушных сил. И еще он добавил, что любое нападение на пассажирские самолеты в нейтральном воздушном пространстве означало бы грубейшее нарушение международного права, которое немецкая сторона не должна допускать. Поэтому, мол, он раз и навсегда запрещает использование подобных методов. И в последующие свои приезды в Лиссабон Канарис всякий раз напоминал, что именно в сфере деятельности 2-го отдела абвера и его подразделений на местах, выполняющих задачи весьма деликатного свойства, необходимо строго придерживаться норм международного права и принятых правил ведения войны. Особенно внимательными должны быть сотрудники абвера, работающие в нейтральной Португалии. В данном случае вмешательство Канариса было очень кстати. Взрывчатку еще успели забрать из самолета, который по чистой случайности – из-за нелетной погоды – несколько дней не мог вылететь в Нью-Йорк.

Глава 15

Разные фигуры

Мы уже неоднократно имели возможность убедиться в том, что Канарис был непримиримым противником идеологии большевизма – это, однако, не мешало ему оставаться на своих общегуманных позициях и в вопросах, относящихся к большевистской системе правления.

За пять недель до нападения на Советский Союз, 13 мая 1941 г., появился подписанный Кейтелем пресловутый «Приказ о комиссарах», который, по сути, предписывал попавших в плен советских комиссаров и других лиц, задержанных в восточных областях и зараженных большевистскими идеями, по решению специально выделенных для этих целей офицеров, расстреливать на месте без суда и следствия. Канарис не мог согласиться с подобным приказом, все его существо протестовало против его содержания, и он считал, что, подписав и передав документ в войска, Кейтель возложил на вооруженные силы Германии огромную и тяжелую ответственность. Канарис хорошо понимал, что, принуждая вермахт нарушать нормы международного права и общепринятые правила ведения войны, Гиммлер и Гейдрих сознательно и преднамеренно стремились подорвать нравственные устои армии, разложить ее изнутри и, сделав соучастницей нацистских преступлений, заранее сломить ее волю к сопротивлению формированиям СС. В этом смысле он высказывал свое мнение, касавшееся «Приказа о комиссарах», среди начальников подразделений абвера.

Летом 1941 г. состоялась совместная конференция представителей вооруженных сил и СС, созванная по инициативе начальника Управления по общим вопросам ОКВ генерала Рейнеке, чтобы сгладить противоречие, возникшее в связи с претворением в жизнь положений упомянутого приказа. На конференцию пригласили и Канариса. И хотя шеф абвера в тот момент находился в Берлине, на конференцию он сам не пошел. Уж больно противен был ему этот Рейнеке, которого Остер прозвал «маленьким Кейтелем»[21], а Канарис считал – из-за его раболепствующего подчинения всем требованиям НСДАП – одним из главных виновников все более тесного смыкания вооруженных сил Германии с нацистской системой. Вместе с тем Канарис с живейшим интересом следил за работой конференции и предварительно подробно проинструктировал своего представителя относительно линии его поведения. А быть представителем Канариса и управленческой группы «Аусланд» выпало в данном случае Лахоузену, начальнику 2-го отдела абвера, который мог достаточно аргументированно доказывать вредность этого документа, ибо негативные последствия практической реализации «Приказа о комиссарах» должны были в первую очередь сказаться на работе его подразделения. Общаясь регулярно с Кейтелем, Рейнеке, руководителями СС и гестапо, Канарис и его сотрудники давно убедились в том, что в разговоре с этими людьми, если хочешь добиться каких-то результатов, не стоит выдвигать такие доводы, как гуманность, законность, порядочность. Только убедительное доказательство вредности какого-либо распоряжения для планов Гитлера могло заставить что-то изменить.

От гестапо в конференции участвовал начальник IV управления Главного управления имперской безопасности группенфюрер Генрих Мюллер. Лахоузен был с ним уже знаком: 2-й отдел по роду своей деятельности часто соприкасался с его ведомством, которое полностью оправдывало свое официальное название «тайной полиции» и занималось тотальной слежкой и террором внутри Германии. Однако во время войны поле деятельности IV управления значительно расширилось, охватывая оккупированные вражеские территории. Это управление вело также слежку за всеми проживающими в Германии политическими эмигрантами из стран Восточной и Юго-Восточной Европы, среди которых 2-й отдел абвера подбирал кандидатов на вербовку в качестве агентов. Но все же наиболее тесный рабочий контакт с IV управлением РСХА поддерживал 3-й отдел абвера, осуществлявший контрразведывательные мероприятия в рядах германских вооруженных сил, о чем шла речь выше при обсуждении переговоров Канариса и Гейдриха, касавшихся разграничения полномочий.

Мюллер, баварец по происхождению, карьеру сделал в баварской уголовной полиции, что наложило отпечаток на его манеру поведения. Среднего роста, темноволосый, он мог быть внешне обходительным и любезным, однако пронзительный взгляд колючих глаз и тонкие губы все равно заставили бы любого насторожиться, если бы даже Мюллер не носил ненавистную эсэсовскую форму. Кто сним сталкивался поближе, мог заметить, как маска любезного дядюшки внезапно исчезала и его спокойный добродушный голос, слегка окрашенный баварской интонацией, вдруг приобретал необычайную строгость и резкость. В такие моменты становились очевидными свойственные Мюллеру грубость, жестокость и холодный цинизм. Недаром Канарис видел в Мюллере, после Гейдриха, своего злейшего врага в стане СС. Интуиция подсказывала, что Мюллер ему не доверяет и собирает против него компрометирующий материал. В присутствии шефа гестапо Канарис всегда испытывал неприятное чувство. Быть может, помимо неприязни к Рейнеке, данное обстоятельство тоже побудило его воздержаться от личного участия в конференции и послать вместо себя Лахоузена.

Как уполномоченный абвера, Лахоузен построил свои возражения на чисто деловой основе. В частности, он обратил внимание присутствовавших на тот факт, что расстрел военнопленных негативно повлияет на настроение в воинских частях. Большинство военнослужащих едва ли поймут необходимость расправы над безоружными людьми, не говоря уже о том, что противник в отместку станет точно так же обращаться с немецкими солдатами, имевшими несчастье оказаться во вражеском плену[22]. Говорил Лахоузен и о нежелательном воздействии практической реализации «Приказа о комиссарах» на представителей советских национальных меньшинств, среди которых управленческая группа абвера «Аусланд» должна насаждать националистические взгляды и стимулировать стремление к созданию собственных независимых государств. Выполнение этой задачи будет, дескать, крайне затруднено, если люди увидят, что немцы всех стригут под одну гребенку, не делая различия по национальному признаку. В этой связи возник и еще один закономерный вопрос: по каким критериям выявлять среди советских военнопленных лиц, «зараженных большевистскими идеями»? На практике задействованные «зондеркоманды» СД, признанные решать данную проблему, творили дикий произвол. По своему невежеству они на основании внешних признаков причисляли к евреям и расстреливали как врагов немецкой нации представителей кавказских народностей мусульманского вероисповедания, у которых обряд обрезания – обычная процедура. В заключение своего выступления Лахоузен предупредил, что о массовых казнях военнопленных непременно станет известно по ту сторону фронта, что отпугнет потенциальных перебежчиков и заставит советских солдат отчаянно сражаться, не помышляя о сдаче в плен. В конце концов, мол, отдуваться за все придется немецким войскам.

Доводы абвера не произвели на Мюллера и Рейнеке особого впечатления. Прежде всего Рейнеке резко возражал против отмены приказа и заявил, что советские солдаты – смертельные идеологические враги Германии, с которыми следует поступать соответственно. С циничной усмешкой Мюллер согласился с мнением абвера, касающегося нежелательного воздействия на настроения немецких солдат открытыми экзекуциями и обещал впредь проводить расстрелы без ненужных свидетелей и вне расположения германских воинских частей. Впрочем, он согласился с необходимостью уточнить понятие «зараженный большевистскими идеями» и сузить круг лиц, подпадающих под это определение. По существу, все возражения Канариса, сформулированные Лахоузеном, не встретили должного понимания и попытка приостановить действие «Приказа о комиссарах» окончилась безрезультатно.

Но Канарис не сдался. Он и его служба продолжали направлять в различные инстанции, и в первую очередь Кейтелю, предупреждения и жалобы с упоминанием случаев противоправного и бесчеловечного обращения с военнопленными.

В начале сентября 1941 г. Рейнеке, осуществлявший контроль за содержанием всех военнопленных, дал указания относительно обращения с советскими военнопленными, противоречившие правилам цивилизованного ведения войны. Канарис счел тогда целесообразным выступить против, ссылаясь на признанные всеми государствами нормы международного права. Быть может, он сделал это только для того, чтобы официально задокументировать свою позицию по данному вопросу. В основу своего меморандума Канарис положил памятную записку, составленную сотрудником управленческой группы «Аусланд» графом фон Мольтке[23] и переданную ему начальником группы адмиралом Бюркнером, лишь дополнив некоторые пункты собственными соображениями.

Автор памятной записки критиковал точку зрения, согласно которой положения Женевской конвенции на советских военнопленных не распространялись, по-скольку-де Советский Союз эту конвенцию не подписал, и напоминал об общих нормах публичного международного права. В записке также отмечалось, что действующие с XVIII столетия общие принципы ведения войны исключают любое наказание военнопленных из мести или по каким-либо другим причинам и их изоляция от внешнего мира имеет единственную цель – не допустить их дальнейшего участия в сражениях. «Этот принцип, – говорилось далее в памятной записке, – развился из существовавшего представления, что с военной точки зрения безнравственно убивать или причинять вред здоровью безоружных людей… Содержащиеся в приложении предписания, регулирующие порядок обращения с советскими военнопленными[24], основываются на других предпосылках».

Из материалов Нюрнбергского процесса по делу главных военных преступников следует, что и эта акция протеста, предпринятая Канарисом, при всей ее обоснованности с нравственной и юридической точек зрения, успеха не имела. Кейтель на полях меморандума записал, что представления шефа абвера вполне соответствуют солдатским взглядам на войну, и добавил: «Речь идет об уничтожении целой идеологии. Поэтому я поддерживаю и одобряю эти меры».

Приведенных примеров вполне достаточно, чтобы убедиться в постоянном стремлении Канариса придать войне более гуманный облик и спасти репутацию вермахта. Из-за перевода командного пункта Гитлера в Восточную Пруссию и почти постоянного пребывания там Кейтеля Канарис был вынужден часто выезжать в Растенбург, вблизи которого и находилась ставка фюрера под названием «Волчье логово». Рядом расположился штаб Главного командования сухопутных войск, а неподалеку – головной пункт абвера. Создан он был по требованию армейского командования для улучшения взаимодействия между разведывательными органами, собиравшими информацию о противнике на Восточном театре военных действий и анализировавшими разведывательные материалы. Здешний филиал абвера возглавлял один из лучших его специалистов и отличный знаток ситуации на Востоке. При филиале были оборудованы и жилые помещения Канариса. Когда в 1942 г. ставка Гитлера была перенесена в Винницу, туда же переместился и этот пункт абвера, разместившийся в имении Воронино, где у Канариса тоже было свое жилье. Помимо передового пункта абвера, подчинявшегося 1-му отделу, группа «Аусланд» также имела в ставке фюрера своего представителя в составе оперативного управления ОКВ. В поездках в Винницу Канариса обычно сопровождал кто-либо из начальников отделов в зависимости от того, какие вопросы предстояло обсуждать с Кейтелем, в оперативном управлении или в Главном штабе сухопутных войск. Однако прежде чем отправляться на подобные совещания, Канарис имел обыкновение подробно расспрашивать сотрудника группы абвера «Аусланд» обо всем, что происходило в тот момент в ставке фюрера. Таким косвенным путем – что вполне соответствовало его характеру – Канарис узнавал последние новости, касавшиеся окружения Гитлера. Кроме того, этот прием помогал ему свести до минимума продолжительность своего пребывания в главной ставке, где он чувствовал себя крайне неуютно.

Вопреки показаниям Йодля на Нюрнбергском процессе, Канарис у Гитлера бывал редко: не более четырех или пяти раз в году. После доклада Кейтелю и, при необходимости, переговоров с Варлимонтом или Йодлем он обычно тотчас же возвращался к себе в Николаикен. Канарис не обедал и не ужинал в офицерском казино ставки фюрера, как большинство посетителей, которые старались использовать эту возможность, чтобы услышать от ближайших помощников Гитлера о его последних замыслах и планах. Почти все люди из окружения фюрера были адмиралу неприятны, царившая в ставке атмосфера действовала на него угнетающе. Кроме того, такие трапезы, как правило, сопровождались попойкой, ибо только в подпитии можно было надеяться «выудить» кое-какие сведения из приспешников Гитлера; этот обычай тоже отталкивал Канариса. Спать укладывался он почти всегда в половине десятого. Сопровождающим его сотрудникам он любил полушутя-полусерьезно повторять, что только очень злые люди добровольно бодрствуют после 10 часов вечера.

После провала немецкого наступления на Москву в ставке фюрера царило подавленное настроение. Отставка Браухича, избранного козлом отпущения, должна была убедить даже тех, кто фанатично верил в неизменный успех Гитлера, что Германия потерпела серьезную военную неудачу. (Об отставке Браухича было известно лишь узкому кругу ближайших сподвижников Гитлера, широко об этом не оповещалось.) Поэтому в главных штабах германских вооруженных сил с облегчением и радостью встретили сообщение о вступлении в войну Японии, не задумываясь над тем, что в результате Соединенные Штаты, с их огромным производственным и военным потенциалом, оказались на стороне противника. А вот Канарис четко представлял себе все возможные негативные последствия этого события и предостерегал от переоценки японской победы в Перл-Харборе. Разумеется, как бывший морской офицер, он прекрасно понимал, что уничтожение значительной части американских боевых кораблей на первых порах позволит японцам беспрепятственно осуществлять экспансию в южном направлении. Однако Канарис никогда не упускал из виду колоссальные возможности американской оборонной промышленности. «Не обольщайтесь чересчур, господа, – заявил он начальникам отделов при обсуждении событий в Пёрл-Харборе. – Вы незнакомы с производственной мощью американской судостроительной промышленности. Года через полтора они возместят все свои потери». У участников тех событий сохранились в памяти некоторые эпизоды, связанные с пребыванием Канариса в Николаикене. Как-то раз начальник передового пункта абвера, стоя перед картой с нанесенной на ней обстановкой, докладывал Канарису:

«Мы установили, что против наших 180 дивизий мы имеем 500 русских дивизий. В отношении половины из них у нас есть абсолютно достоверные сведения, что же касается остальных двух четвертей, то вероятность достоверности равна 75 и 50 процентам соответственно. Но, господин адмирал, в Верховном командовании сухопутных войск мне не верят. Таков мой удел». На это Канарис сухо заметил: «Верховное командование вермахта мне тоже не верит».

В самом конце 1942 г. или в начале 1943 г. Канарис в очередной раз в сопровождении одного из начальников отделов посетил ставку фюрера и после разговора с Кейтелем еще некоторое время прогуливался, разминая ноги, по территории «Волчьего логова». Когда он вернулся в Николаикен, его спутник сказал, что в то же время неподалеку расхаживал, разговаривая со своим адъютантом, Гитлер… Настолько близко, что было бы невозможно промахнуться. Долго не думая, Канарис ответил: «Попробуйте-ка!» Обе реплики прозвучали спонтанно и не имели практического значения уже потому, что ни Канарис, ни сопровождающий его начальник отдела не были вооружены. Но они весьма показательны для участников движения Сопротивления, которые все глубже проникались пониманием того, что без физического устранения Гитлера невозможно изменить все усугублявшуюся ситуацию. К этому мнению во время сталинградской катастрофы пришел и генерал-полковник Бек, общепризнанный глава заговорщиков. Все планы переворота того периода, в разработке которых активно участвовал начальник общего управления Верховного командования сухопутных войск, известный своей решимостью генерал Ольбрихт, непременно включали в качестве предпосылки покушение на Гитлера. Правда, в душе Канарис все еще не примирился с мыслью о такой необходимости, хотя разум подсказывал ему, что другого пути нет.

И он не противился действиям своих сотрудников, готовивших условия для убийства фюрера. Канарису было много известно об этих приготовлениях, но он не желал вдаваться в детали.

Во всех подобных проектах неизбежно возникал вопрос о приобретении надежного взрывателя, который не выдал бы себя преждевременно тиканьем. Единственными доступными заговорщикам источниками подобных приспособлений могли служить только 2-й отдел абвера и подчиненная ему дивизия «Бранденбург», владевшие ими на законных основаниях, и Канарис знал, что в этом направлении уже предпринимались практические шаги. Незадолго до неудачного покушения на фюрера в марте 1943 г., подготовленного начальником штаба группы армий «Центр» генерал-майором Хеннингом фон Тресковом и старшим лейтенантом Шлабрендорфом, Канарис сам, вылетая в Смоленск, где находился штаб этой группы, взял с собой несколько таких взрывателей. Со штабным офицером отдела «1с» полковником фон Герсдорффом, участником покушения, его связывали добрые личные отношения, но о готовящемся убийстве Гитлера они между собой не говорили.

Работники отдела «1с» занимались анализом и оценкой полученной 1-м отделом абвера разведывательной информации, поддерживая тесный контакт с преданными их отделу сотрудниками ведомства Канариса. Для него эти хорошие отношения были тем более важны, поскольку с некоторых пор он почувствовал, что в штабе оперативного управления вермахта ему не говорят всей правды о ситуации на фронтах. Поэтому Канарис был вынужден черпать сведения о реальном положении дел на театрах военных действий в отделе «1с» штаба группы армий «Центр». Кроме того, по этим же каналам в беседах в узком кругу – часто с глазу на глаз – он узнавал о злодеяниях СД на оккупированных восточных территориях, которые становились все многочисленнее и масштабнее. Только умением Канариса обходиться с людьми самых различных характеров и внушать им доверие можно объяснить тот факт, что офицеры отдела «1с», не подчиненные шефу абвера, делились с ним секретными сведениями, нарушая тем самым пресловутый «Приказ № 1», который строго запрещал обсуждать служебные дела с посторонними лицами. Немало сотрудников отдела «1с» в течение 1943 г. пополнили ряды абвера, а некоторые из них, как, например, полковники Фрайтаг-Лорингхофен и Ханзен, стали ближайшими помощниками Канариса, заняв вакантные должности начальников 1-го и 2-го отделов.

Посещение Смоленска имело целью, помимо прочего, еще раз попытаться выяснить отношение командующего группой армий «Центр» генерал-фельдмаршала фон Клюге к планам покушения на Гитлера и государственного переворота. Уже долгое время Остер поддерживал с ним связь. «Умный Ханс» – таково было прозвище Клюге – постоянно солидаризировался с идеями свержения нацистского режима, но, как только дело принимало серьезный оборот, он обычно стушевывался. Разговор с фон Клюге в Смоленске также не внес ясности, и на обратном пути Канарис не скрывал своего раздражения и разочарования. «Генералы наши трусят», – повторял он, высказывая свое недовольство сопровождавшим его Лахоузену и Донаньи.

Отношение Канариса к генералам, никогда не отличавшееся сердечностью, по мере продолжения войны сделалось откровенно скептическим. Теплые чувства он испытывал, пожалуй, лишь к генерал-фельдмаршалу фон Леебу, находившемуся у гестапо под подозрением из-за своих «конфессиональных связей»: фон Лееб был ревностным католиком. Видимо, в силу этого обстоятельства Канарис особенно доверял генерал-фельдмаршалу и откровенно высказывал ему свои опасения и тревоги.

Если с начальником Генерального штаба сухопутных войск генералом Гальдером у Канариса сложились неплохие человеческие отношения, то этого нельзя было сказать о преемнике Гальдера генерал-полковнике Цейтцлере. Быть может, Канарис не совсем справедливо оценивал нового начальника Генерального штаба, который не обладал среди генералитета авторитетом Гальдера и положение которого в условиях постоянного вмешательства дилетанта-стратега Гитлера нельзя было назвать простым. Но перед нами один из тех случаев, когда чисто внешнее впечатление Канариса заранее исключало всякое внеслужебное сближение. Среднего роста, коренастый, с круглым розовым лицом, Цейтцлер слишком резко отличался от чрезвычайно восприимчивого Канариса, который к тому времени представлял собой в буквальном смысле слова сплошной комок нервов. Внешне похожий на типичного бравого служаку, Цейтцлер, по мнению Канариса, не мог обладать умственными способностями и широтой взглядов, необходимыми истинному последователю Мольтке. «Гения в начальники Генерального штаба нам не нужно, у нас есть фюрер», – прокомментировал Канарис назначение Цейтцлера, предоставив слушателям самим гадать, заимствовал ли он это саркастическое изречение у кого-то из окружения Гитлера или же авторство принадлежит ему, Канарису.

Военные операции на Ближнем и Среднем Востоке, осуществлявшиеся или планировавшиеся по указанию Гитлера, Канарис считал заведомо не реальными, ибо, по его твердому убеждению, без превосходства по крайней мере в восточной части Средиземного моря рассчитывать на длительный успех не приходилось. Между тем, как полагал Канарис, нечего было и думать о том, чтобы имеющимися у Германии военно-морскими силами одолеть находившийся в этих водах британский флот. И он почти с детским любопытством, свойственным его натуре, наблюдал за восточными политиками в живописных одеждах, принимавшими живейшее участие в планировании этих кампаний и в реализации стратегических замыслов. Работавший в группе «Аусланд» в качестве офицера резерва посланник Отто Кип был не так уж не прав, когда, имея в виду Канариса, говорил: «Старика все еще увлекает игра в индейцев».

Самым интересным из арабов, собравшихся в Берлине после неудачного восстания под руководством иракского премьер-министра эль-Гайлани, был для Канариса муфтий Иерусалима. Ситуация в Передней Азии была адмиралу хорошо известна по собственному опыту. В 1938 г. он инкогнито в сопровождении майора Гроскурта побывал в тех местах, посетив и Багдад. Тогда же Канарис и познакомился с муфтием. Между прочим, во время этой поездки наши путешественники смогли убедиться в том, что, будучи большими знатоками теории шпионажа, они сами в разведчики не годились. Регистрируясь в багдадской гостинице, Гроскурт по рассеянности записался под своей настоящей фамилией, не совпадающей с указанной в заграничном паспорте, и должен был выслушать от своего шефа по этому поводу серьезные упреки. Но через несколько дней Гроскурт смог взять реванш, указав на рубашки Канариса, вернувшиеся из гостиничной прачечной, на которых красовалась его подлинная фамилия. Ну что же, сказалось отсутствие практики: прошло почти двадцать лет после «Мадридского этапа», когда он в последний раз сам вел разведывательную работу. Однако маленький «прокол» не причинил большого вреда, поскольку британской секретной службе, разумеется, было хорошо известно, кто такие на самом деле оба вояжера.

Когда эль-Гайлани в апреле 1941 г. призвал иракцев к борьбе с Англией, в Багдад из Германии вместе с посланником Гроббой вылетел также и майор абвера Гроскурт. После подавления восстания между ним и Гроббой возникли серьезные разногласия, приведшие к столкновению мнений министерства иностранных дел и управления военной разведки вермахта. Канарис решительно встал на защиту майора, так как видел в нападках Гроббы попытку свалить на абвер вину за неудачу в Ираке.

С разгромом восставших муфтий выехал из Багдада в Тегеран, а в конце 1941 г. появился в Берлине. В последующий период муфтий часто встречался с Канарисом в связи с планами создания Арабского легиона. Канарису нравился этот овеянный легендами и опутанный интригами человек, хотя его политику он и не одобрял, считал бесперспективной и отлично понимал, что тот старался извлечь для себя некую выгоду из противоречий между министерством иностранных дел и абвером. Канарису доставляло удовольствие беседовать с умными людьми, а ума муфтию в самом деле было не занимать. Из разговора с ним можно было узнать кое-что любопытное о сложных, извилистых путях восточной дипломатии, и такую возможность Канарис просто не мог упустить. Беседы велись, как правило, на французском языке, которым муфтий владел довольно хорошо, как, впрочем, и английским.

Арабский легион был сформирован на добровольной основе из французских военнопленных арабского происхождения, выходцев из стран французской Северной Африки. Среди этого контингента абвер приобретал нужных ему агентов. Сам Канарис уже осенью 1940 г. привез домой из Бордо в качестве слуги алжирца по имени Мохаммед, который вместе с кухаркой польской национальности служил семейству до конца войны, придавая домашнему хозяйству космополитический колорит.

Более серьезным, чем муфтий, показался Канарису индийский политик Субхас Чандра Бозе, один из руководителей Индийского национального конгресса. Ранее англичане надолго упрятали его в тюрьму, и он находился в Берлине как политический беженец. Поначалу он очень надеялся, что победа немцев над Англией поможет его народу в борьбе за свободу и независимость. И в данном случае Канарис весьма скептически оценивал возможности направляемого из Берлина освободительного движения в противоположность министерству иностранных дел, которое в лице рейхсминистра одно время проявляло повышенный интерес к Бозе. Риббентроп надеялся, что широкомасштабное индийское восстание поможет существенно подорвать силу сопротивления Великобритании. Уделяло внимание Бозе и Верховное главнокомандование сухопутных войск, планируя создание Индийского легиона из военнопленных индусов, захваченных в Северной Африке. Для подготовки мятежа против англичан абверу поручили сбросить с парашютами в Восточном Иране около сотни специально обученных индусов, откуда они, поодиночке или мелкими группами, должны были через Белуджистан проникнуть в Индию. В итоге всех индусов, предназначенных для операции под кодовым названием «Баядера», собрали в особом лагере восточнее Берлина, где они, одетые в немецкую военную форму, прусские солдатские сапоги и с тюрбанами на голове, прошли специальную подготовку, необходимую для выполнения предстоящего задания.

Однако, когда немецкое наступление на Кавказе зимой 1942/43 г. захлебнулось и когда после поражения под Сталинградом инициатива перешла к противнику, у руководителеИ Третьего реИха окончательно пропал всякиИ интерес к подобного рода авантюрам. От Бозе избавились, отправив на подводноИ лодке в Японию. На этом закончились увлекательные диалоги Канариса с индусским политиком, которыИ показал себя весьма разумным и откровенным собеседником.

Глава 16

Против расширения войны

Канарис никогда не прекращал поисков путей и средств поскорее и без большого ущерба закончить войну, которую он оказался не в состоянии предотвратить. Мы уже упоминали предпринятую зимой 1939/40 г. попытку через Ватикан и другие каналы наладить переговоры о мирном урегулировании конфликта. Аналогичные усилия прилагались и в последующие годы, особенно в Швейцарии, но без ощутимых результатов.

Действуя в данном направлении, Канарис неизменно руководствовался стремлением предотвратить ненужное кровопролитие и уничтожение материальных ценностей, тем более что войну, по его убеждению, Германия ни при каких обстоятельствах не могла выиграть. Поэтому он относился к победам Гитлера в Польше и Франции точно так же, как и к бескровным оккупациям Австрии и Чехословакии. Он не сомневался, что достигнутые с малыми жертвами первые военные успехи Гитлера лишь усилят его самомнение и подтолкнут на еще более безрассудные и кровавые авантюры, которые в конце концов только усугубят ожидающие Германию несчастья. С теми же чувствами воспринимал Канарис постоянное расширение военных действий, втягивающих в свою орбиту все новые государства и народы, которые должны окончиться для их участников, для всего мира и особенно для Германии страшной бедой. Конечно же ситуация, в которой пребывал начальник разведки одной из самых мощных военных машин в истории человечества, представлялась более чем парадоксальной.

Однако Канарис не был бесчувственным и жестоким милитаристом и профессиональным шпионом, каким его часто и охотно рисуют, отличался высоким чувством личной ответственности за все происходящее перед Богом и людьми. Каждый новый союзник, присоединившийся к военной машине Гитлера, означал для него затяжку безумных вооруженных конфликтов, уничтожение культурного достояния, лишние человеческие жертвы и, в конце концов, увеличение перечня обвинений, которые однажды будут предъявлены не только непосредственным виновникам, но всему немецкому народу.

И наоборот, он приветствовал любое ослабление стран оси, которое возвещало скорейшее возвращение мира на многострадальную землю, а для Германии – приближение желанного дня, когда будет свергнута преступная нацистская система правления, принесшая людям неисчислимые страдания. Чем дольше тянулась война, тем отчетливее становилось понимание растущей угрозы всему западному миру. Канарис серьезно опасался, что место разгромленного гитлеровского режима займет большевизм, военная мощь которого необычайно возросла.

В своих мемуарах, касающихся Второй мировой войны, Уинстон Черчилль затронул отношения между франкистской Испанией и державами оси. Удивительно, но, судя по всему, британский премьер как будто сожалел о том, что генерал Франко, которого он называет «узколобым тираном», поставил себе главной целью «удержать свой обескровленный народ от участия в войне». Правильно угадав намерение Франко, Черчилль, однако, ошибался, говоря о роли Канариса в решении вопроса относительно вступления Испании в войну. Как писал Черчилль, через три недели после встречи испанского министра иностранных дел Серано Суньера с Гитлером в Берхтесгадене в Мадрид послали Канариса для урегулирования деталей, связанных с участием Испании во Второй мировой войне. По версии Черчилля, Канарис предложил Франко пропустить 10 января 1941 г. немецкие войска через испанскую границу, чтобы они, в соответствии с планом, могли 30 января атаковать английскую военно-морскую базу Гибралтар. И по словам Черчилля, адмирал был несказанно удивлен, когда Франко заявил ему, что Испания не может в указанный срок присоединиться к государствам оси.

Данный эпизод, который Черчилль, возможно, почерпнул из тогдашних отчетов английских дипломатов в Мадриде, дает совершенно искаженное представление о том, что происходило на самом деле. Во-первых, предложение о вступлении Испании 10 января 1941 г. в войну было передано Франко гораздо раньше лично Гитлером, когда оба государственных руководителя встретились 23 октября 1940 г. в Хендае. Но уже в то время каудильо оценил это предложение весьма сдержанно и, к великой досаде Гитлера и Риббентропа, не принял на себя никаких обязательств относительно сроков.

В первых числах декабря Гитлер поручил германскому послу в Мадриде фон Штореру выяснить, каковы планы Испании по Гибралтару. На запрос Шторера генерал Франко ответил, что из-за недостаточного вооружения и перебоев с материально-техническим обеспечением войск он не в состоянии принять участие в войне в указанный Гитлером срок.

И если Канариса послали в Мадрид, чтобы наряду со Шторером прозондировать у каудильо почву по данному вопросу, то это свидетельствует лишь о склонности Гитлера как во внешней, так и во внутренней политике пользоваться двуконной упряжкой. Гитлер был о Шторере, как и вообще о всех чиновниках министерства иностранных дел, довольно невысокого мнения. Зная о хороших личных отношениях Канариса и генерала Франко, он, возможно, ожидал от миссии шефа абвера более благоприятных результатов. А что у Канариса могло быть другое мнение относительно целесообразности вступления Испании в войну, Гитлеру в тот момент, вероятно, и в голову не приходило.

Уклончивая позиция Франко нисколько не удивила Канариса. Как вспоминают бывшие сотрудники мадридского филиала абвера, Канарис, прежде чем отправиться к главе государства, досконально познакомился с имевшимися в службе материалами, характеризующими состояние сухопутных войск, военно-морских и военновоздушных сил Испании. Располагая этой информацией, он, по словам одного из бывших руководящих работников филиала, намеревался откровенно поговорить с генералом Франко, рассказать ему о своей миссии – согласовать точный срок вступления Испании в войну, – но подчеркнуть, что, познакомившись с положением дел в испанских вооруженных силах, он-де убедился в невозможности для Испании в данный момент принять окончательное решение.

По мнению Канариса, вступление Испании в войну в тот момент обернулось бы несчастьем для всех участников конфликта, и он поступил бы безответственно, если бы стал уговаривать каудильо присоединиться к державам оси в войне, которую считал безнадежно проигранной. Судя по поведению Франко на встрече с Гитлером в Хендае и зная его склонность к осторожности (тем более что в тот период Германия потерпела поражение в воздушном сражении над Великобританией), можно было предположить, что его ответ был бы отрицательным и в том случае, если бы Канарис все же попытался его уговаривать. Тот факт, что Канарис даже и не старался его переубедить, способствовал дальнейшему укреплению доверия Франко к адмиралу.

В дальнейшем Канарису еще не раз приходилось бывать с аналогичным поручением в Мадриде. Но с каждым посещением у него оставалось все меньше надежды, что Франко пойдет навстречу пожеланиям Гитлера, ибо ухудшающееся военное положение Германии лишь усиливало стремление испанского руководителя не ввязываться в опасное дело. В условиях взаимного доверия благоприятно развивалось тесное сотрудничество Канариса с высшими военными чинами Испании, в первую очередь с тогдашним руководителем разведки генералом Вигоном и начальником Генерального штаба Мартинесом Кампосом. Они не пытались что-либо скрывать друг от друга и были предельно откровенны.

С высадкой союзнических войск в Северной Африке позиция Испании вновь приобрела для Гитлера важное значение. Между прочим, это событие стало поводом для многочисленных нападок на абвер. Службу упрекали за то, что она своевременно не предупредила о готовящейся военной экспедиции в Северную Африку, в результате чего немцы не смогли оказать ей достойного сопротивления. Защищаясь от незаслуженных нападок, Канарис представил целую кучу разведывательных сообщений, полученных за несколько недель до десанта, в которых речь шла о запланированной британцами высадке, а в некоторых из них даже называлось точное место выхода на североафриканский берег союзнического экспедиционного корпуса. Канарис напомнил критикам о том, что, как известно, абвер является организацией, добывающей информацию, анализировать же и оценивать ее – задача соответствующих подразделений Генерального штаба. Вместе с тем, справедливости ради, следует подчеркнуть, что на основании предъявленного Канарисом разведывательного материала невозможно было с достаточной степенью вероятности определить место и время высадки союзников и размаха самой операции, которая, несмотря на имевшиеся в его распоряжении сведения, и для Канариса явилась неприятным сюрпризом. Ведь именно в день вступления союзнических войск в Северную Африку он вместе с Пикенброком, то есть с начальником отдела, ответственного за сбор секретной информации, находился в служебной командировке в Копенгагене.

Вторжение союзников на африканский континент помогло, между прочим, обнаружить и ликвидировать серьезную организационную брешь в штабе оперативного управления вермахта, которая, пожалуй, в какой-то мере обеспечила англичанам внезапность нападения. Дело в том, что со временем штаб оперативного управления сделался главной инстанцией, где решались крупные вопросы стратегического характера. Однако штаб не располагал специальным отделом по анализу разведывательной информации. Пока немецкое Верховное командование прочно удерживало инициативу и диктовало противнику условия ведения войны, этот недостаток не ощущался столь остро. Высадка союзников в Северной Африке со всей очевидностью продемонстрировала и тем, кто этого еще не заметил, что инициатива в войне перешла к противнику. Для закрытия упомянутой выше организационной бреши создали при штабе оперативного управления так называемый отдел «1с».

Но давайте-ка вновь вернемся к проблеме участия в войне Испании и к той роли, которую при этот играл Канарис. На рубеже 1942–1943 гг., или почти через два месяца после вступления англичан и американцев на североафриканскую землю, ему вновь поручили через своих испанских друзей выяснить: намерен ли Франко защищаться в случае вторжения англосаксов на территорию Испании. С этой целью Канарис в сопровождении Лахоузена выехал в Мадрид. Переговоры с Вигоном и Кампосом прошли без конкретных результатов, ему лишь посоветовали обратиться по данному вопросу к министру иностранных дел графу Хордане, заменившему в сентябре 1942 г. на этом посту Серано Суньера. Однако встретиться с ним Канарис не решался, опасаясь новых осложнений с Риббентропом, очень чувствительным к вмешательству посторонних ведомств – особенно ненавистного ему абвера – в сферу его компетенций. Осторожность Канариса была вполне уместна, ибо несколько месяцев тому назад его друга посла фон Шторера сменил на этом посту фон Мольтке, с которым у него пока не сложились доверительные отношения. Вообще же отношения абвера с немецким посольством в Мадриде были, надо сказать, не самыми лучшими, причем как с самим доктором Дикхоффом, присланным взамен умершего фон Мольтке, так особенно и с советником фон Биброй.

Своими сомнениями и опасениями Канарис откровенно поделился с Мартинесом Кампосом, к которому испытывал чувства искренней симпатии и доверия. И в своих ожиданиях Канарис не обманулся. Кампос нашел путь, позволяющий шефу абвера побеседовать с министром иностранных дел, – он пригласил графа Хордану на чай к себе домой, где в то время проживали Канарис и сопровождавшие его лица.

В этот день идея, внезапно осенившая Канариса, лишила полковника Лахоузена заслуженного и установленного местными обычаями послеобеденного отдыха в доме Мартинеса Кампоса. Пригласив Лахоузена в соседнюю комнату, Канарис начал диктовать ему черновой набросок телеграммы в Берлин, которую следовало через начальника управленческой группы «Аусланд» Бюркнера передать в министерство Риббентропа. Можно себе представить изумление Лахоузена, когда оказалось, что телеграмма содержит квинтэссенцию беседы Канариса и Хорданы, которая еще только должна была состояться через два часа. По словам Канариса, Хордана якобы сказал, что Испания будет сражаться с любым государством, нарушившим ее границы.

К вечеру явился на чай граф Хордана. После обмена обычными любезностями Канарис и Хордана, отойдя несколько в сторону, продолжили разговор наедине, который, судя по выражению их лиц и жестам, протекал довольно дружелюбно, причем Канарис, держа в руке проект телеграммы, обращался к собеседнику по-испански. Когда беседа закончилась и Хордана удалился, Канарис велел зашифровать проект телеграммы без всяких поправок или дополнений и отослать в Берлин.

Возможно, кто-то пожелает спросить: для чего Канарис избрал подобную тактику? Она является типичным примером его излюбленного метода. Канарис нисколько не сомневался относительно характера ответа, который он получит от испанского министра иностранных дел. При его знании испанского менталитета, Канарису было абсолютно ясно, что замена симпатизирующего фашистам импульсивного Суньера таким осмотрительным дипломатом, как Хордана, означала переход от изобретенной Муссолини формулы «военного неучастия» к подлинному нейтралитету. И еще он понимал, что, если испанцы хотят сохранить свой нейтралитет, им придется противостоять вводу в страну и англо-американских войск. Впрочем, такой поворот событий Канарис считал маловероятным, ибо англичанам и американцам было выгоднее иметь за спиной нейтральную, а не оккупированную Испанию. По-настоящему ему не давала покоя мысль о том, что под предлогом отражения предстоящего англо-американского вторжения на Пиренейский полуостров Гитлер мог в любую минуту отдать приказ двинуть на Испанию сосредоточенные в Южной Франции (на случай непредвиденных осложнений) немецкие войска под командованием генерал-полковника Бласковица, надеясь, что испанцы, хотя и скрепя сердце, но все-таки сдадутся без сопротивления. Открыто высказать Хордане свои опасения он, конечно, не мог. Канарис, кроме того, боялся, что ответ испанца на прямой вопрос, касавшийся высадки на полуостров англо-американцев, будет недостаточно однозначным и в Берлине могут его понять как одновременное предостережение и от вторжения немецких войск. Но ведь именно этого он добивался! Отсюда и несколько необычный способ внушить Хордане такую формулировку ответа, которая не противоречила бы его собственной точке зрения и произвела бы в Берлине нужное Канарису впечатление.

Расчет оказался верным. Несколько дней в германском министерстве иностранных дел и в ставке фюрера царило мрачное настроение. Вернувшись из Испании, Канарис предпочел несколько дней не попадаться никому на глаза и сразу же вылетел инспектировать филиалы абвера на Восточном фронте.

Еще будучи в Испании, он не упустил возможности посетить Альхесирас и мог собственными глазами увидеть армаду боевых и транспортных кораблей союзников, сосредоточенных в заливе между Альхесирасом и Гибралтаром. Его пребывание в этом испанском портовом городе пришлось на последний день 1942 г. В новогоднюю ночь Канарис забыл на несколько часов все заботы, тяжелым грузом давившие на его плечи. Остановился он не в гостинице, а в доме начальника местного отделения абвера, осуществлявшего наблюдение за движением судов через пролив. В этот вечер после долгого перерыва Канарис вновь стоял на кухне у плиты в белом фартуке и таком же колпаке и вместе с пожилой испанской кухаркой готовил для себя и верных своих сподвижников традиционную жареную индейку, которую затем дружно и в веселом настроении съели, запивая добрым испанским вином. В этот новогодний вечер Канарис снова был для своих подчиненных, сидевших с ним за одним столом, жизнерадостным и приветливым другом. И они воспринимали это с большой радостью, ибо последнее время под влиянием неслыханного нервного напряжения из-за огромного объема работы, разочарований и огорчений он нередко был резок и нетерпелив, а порой и несправедлив в своих требованиях к сотрудникам. И в этот вечер, следуя давней привычке, Канарис довольно рано лег в постель.

Его сотрудники помоложе воспользовались представившейся возможностью и отправились на новогодний бал в респектабельную гостиницу «Рейна Мария Кристина», где, помимо представителей испанского общества, уже находились английские офицеры Королевских ВМС и ВВС, прибывшие из Гибралтара с той же целью. То был, пожалуй, один из редких случаев, когда военнослужащие враждующих сторон вместе веселились на нейтральной почве под одной крышей.

Во время многочисленных поездок Канариса по Испании случалось немало забавных историй; некоторые из них вполне заслуживают нашего внимания. Однажды Канарис, прежде чем вернуться в Германию через Биарриц и Бордо, сделал остановку в Сан-Себастьяне.

Руководитель филиала абвера в Испании постарался зарезервировать для своего шефа и сопровождавших его лиц номера в лучшей гостинице этого замечательного курорта. Предназначенные Канарису роскошные апартаменты, своей пышностью явно превосходившие скромные потребности начальника абвера, включали обширную гостиную, просторную спальню, великолепную ванную комнату и располагались на первом этаже с необычайно красивым видом на Бискайский залив. Уже готовясь ко сну, Канарис вдруг заявил, что не может оставаться в этом номере. На вопрос о причинах столь внезапного решения он не отвечал, на уговоры – не реагировал. С большим трудом спутникам Канариса удалось объяснить руководству гостиницы то, чего они сами не понимали, и в конце концов в другом крыле и на другом этаже здания было найдено равнозначное помещение. Лишь тогда Канарис снизошел до объяснения своего странного поступка. «Вы обратили внимание на тамошнего коридорного? – спросил он своих спутников. – Этот парень – ну вылитый Риббентроп. Я бы не вынес, если бы всякий раз после моего звонка передо мной возникала эта мерзкая рожа».

В другой раз Канарис с Пикенброком и начальником мадридского филиала абвера ехали в автомобиле по Испании. В каком-то месте внимание Канариса привлекло небольшое поместье с миленьким хозяйским домиком, стоявшим недалеко от дороги. В шутку он спросил мадридского офицера, сколько примерно стоит такая усадьба. Мол, после войны он собирается поселиться в Испании, приобретя что-либо подобное. Сотрудник мадридского филиала, поддерживая шутливый разговор, заявил, что, вернувшись в Мадрид, узнает цену и при необходимости купит это поместье. «Тогда вы сможете, когда война окончится, бросить здесь якорь, господин адмирал», – добавил он. В этот момент, будто черт его дернул за язык, в разговор вмешался Пикенброк. «Когда война окончится, – сказал он, – мы все будем…» Не закончив фразы, Пикенброк лишь выразительным жестом провел пальцем вокруг шеи, показав, что их ожидает в конце войны.

После циничного замечания Пикенброка царившее в автомобиле веселое настроение мгновенно исчезло. У всех мороз пробежал по коже, сердца сжались от дурного предчувствия.

О хороших отношениях Канариса с начальником итальянской разведки и одно время военным атташе в Берлине генералом Роаттой мы уже неоднократно говорили. Такие же дружеские и доверительные отношения сложились у Канариса и с его преемником – полковником (затем генералом) Аме, светловолосым и голубоглазым пьемонтцем, резко отличавшимся от большинства своих соотечественников скупостью жестов и спокойной, даже сдержанной, манерой поведения. Оба шефа военных разведок стран оси Берлин – Рим понимали друг друга, как авгуры в Древнем Риме, без всяких слов. Когда возникала необходимость вести переговоры, они обходились минимумом ключевых слов. Если приходилось по каким-либо соображениям «разводить демагогию», то каждый из них отлично воспринимал предназначенный ему подтекст. И Канарис, и Аме прекрасно сознавали, что любые их официальные высказывания могут стать объектом тщательной проверки заинтересованных государственных органов, а потому должны были приспосабливаться к существующим объективным условиям. И иносказательная речь Канариса была особенно понятна его итальянскому коллеге.

Иногда в узком кругу или в беседе с глазу на глаз итальянец довольно откровенно высказывал свое мнение по тому или иному вопросу. В дневнике Ульриха фон Хасселя есть запись разговора с советником юстиции Донаньи, одним из наиболее доверенных лиц Канариса. Как писал фон Хассель, по словам Донаньи, осенью 1941 г. итальянские офицеры (по всей вероятности, сотрудники военной разведки) уверяли адмирала, что Муссолини должен быть и будет свергнут итальянской армией. Во всяком случае, Канарис всегда своевременно узнавал о намерениях армейских кругов Италии по устранению фашистского режима и выхода страны из войны против союзников. И Канарис благожелательно воспринимал эти планы, связывая с ними собственные надежды. Во-первых, он полагал, что выход итальянцев из войны стал бы важным шагом в направлении окончания враждебных действий на всех фронтах. Во-вторых, Канарис считал, что отстранение Муссолини от власти подорвет веру немецкого народа, молодых офицеров и солдат в незыблемость авторитарной системы и одновременно подтолкнет все еще колеблющийся германский генералитет к решительным действиям против Гитлера и его правления. Однако, несмотря на благоприятные предпосылки[25], движение Сопротивления в Италии развивалось медленнее, чем предполагал Канарис, основываясь на сообщениях своих доверенных лиц, а когда в июле 1943 г. король наконец сместил Муссолини, а новое правительство Бадольо арестовало его, то момент был уже упущен и влияние этого события в Германии благодаря хорошо отлаженной системе тотальной слежки и террора оказалось минимальным.

Между тем Канарис продолжал поддерживать тесную связь с шефом итальянской военной разведки и часто выезжал в Италию, чтобы лично знакомиться со всеми фазами развития этого процесса. С одним из этих посещений связан эпизод, который при всей своей кажущейся незначительности стоит здесь упомянуть, ибо он высвечивает человеческие качества характера начальника военной разведки немецкого вермахта. Весной 1943 г.

Канарис встретился с генералом Аме в Венеции. Длительные переговоры проходили в гостинице «Даньели», в которой Канарис и проживал. Переговоры закончились торжественным ужином в кругу руководящих сотрудников обеих сторон, в тот момент находившихся в Венеции. За трапезой Канарис заметно нервничал и волновался. Он заказал служебный разговор со своим мюнхенским филиалом и с нетерпением ожидал связи. Когда связь наладилась и Мюнхен, наконец, отозвался, Канарис сначала засыпал говорившего на другом конце сотрудника филиала вопросами о здоровье двоих своих собак, которые при отъезде адмирала, по всей видимости, чувствовали себя неважно. Заключительная часть телефонного разговора, посвященная служебным вопросам, была сравнительно короткой. Это очень удивило генерала Аме и его коллег и даже показалось странным, что Канарис придает такое значение благополучию собак, когда в любой день может быть принято решение, способное потрясти и изменить мир. И даже некоторые из сотрудников абвера были твердо убеждены, что собачья тема представляла собой зашифрованную передачу сведений, по заранее обусловленному между Канарисом и Мюнхеном устному коду, чтобы таким путем познакомить начальника абвера с поступившей важной информацией. Только немногие, приехавшие вместе с Канарисом из Берлина, знали, что данный телефонный разговор не содержал никакой тайны и что адмирал действительно сильно беспокоился о своих заболевших собаках.

Чем сильнее давил на плечи груз каждодневных забот и опасений, связанных с продолжающейся мировой войной и неизбежными хлопотами заговорщиков, чем больше он разочаровывался в окружавших его людях, тем чаще искал Канарис утешения в общении с бессловесными существами. Со временем его природный ум приобрел дополнительную остроту и глубину, а его способность к анализу и оценке фактов настолько усовершенствовалась, что даже самые толковые сотрудники не всегда поспевали за ходом его мыслей, выводя Канариса из себя. И получалось в результате, что он срывал свое недовольство жизнью на людях, которых он любил и ценил и которые были самыми верными его последователями. Понимая всю несправедливость своих поступков, Канарис тем не менее не мог с собой ничего поделать. В условиях мучительных интеллектуально-психологических переживаний бескорыстная привязанность бесхитростных животных стала для него своего рода потребностью и первой помощью. С ними он был неизменно терпелив и ласков. Привычка Канариса постоянно иметь при себе сахар, чтобы при случае угостить лошадь или ослика, немало удивляла испанцев, как правило не испытывавших к животным сентиментальных чувств. И все же особую любовь Канарис питал как к своим собакам, так и к собакам вообще. Переехать на дороге колесами автомобиля собаку было для него невозможно, он посчитал бы это тягчайшим преступлением. Все его водители имели на этот счет строжайшие указания. Когда же Канарис сам садился за руль, то он был готов резко затормозить, подвергая опасности сопровождающих его людей, но ни при каких обстоятельствах не позволил бы себе сбить машиной случайно оказавшуюся на пути собаку.

Мы уже называли Зеппла, любимую его таксу, чья фотография украшала карниз камина в кабинете Канариса на Тирпицуфен в Берлине. Пока Канарис находился в заграничной служебной командировке, Зеппл захворал и, несмотря на все усилия ветеринарных врачей, умер. И это событие вызвало переполох не только в доме Канариса. Ломали голову над проблемой и в группе абвера «Аусланд», которую известили о случившемся. Все размышляли над тем, как сообщить Канарису о кончине его любимца. В конце концов кого-то озарило. Начали искать через берлинских торговцев собаками жесткошерстную таксу, похожую на почившего Зеппла, в надежде, что наличие новой собаки в какой-то мере смягчит горе от потери любимца. В конце концов удалось раздобыть вполне подходящий экземпляр, и идея оказалась весьма удачной. Хотя Канарис был глубоко огорчен смертью Зеппла, однако другое бессловесное создание было рядом и требовало к себе внимания и ласки.

Однако нам пора вернуться к итальянской проблеме. Бесславное низложение Муссолини королем Виктором-Эммануилом III, совершенное 25 июля 1943 г., породило в руководящих кругах 1ретьего рейха небывалое смятение. В окружении Гитлера возникло множество самых невероятных проектов, но потом, после заявления Бадольо о решимости нового правительства продолжать войну, страсти несколько поутихли. Однако филиал абвера в Риме, сотрудники которого располагали источниками информации во всех слоях итальянского общества, вскоре доложил, что чересчур обольщаться не стоит, так как если не лично Бадольо, то все остальные члены правительства вскоре выступят за прекращение военных действий против союзников и, весьма вероятно, приведут Италию в лагерь государств, воющих с Германией. Эти сообщения Кейтель, по словам Канариса, отказался передать Гитлеру, потому что они якобы противоречили оценкам германского посольства в Риме и лишь напрасно «взволновали бы фюрера».

И хотя в ставке Гитлера еще по-настоящему не верили в возможность выхода Италии из состава оси, там все-таки вынашивали разнообразные планы на случай, если новому итальянскому правительству вдруг взбредет в голову проявить самостоятельность и далее пойти собственным путем. Готовились, например, не только «освободить» Муссолини – что вскоре успешно осуществили, – но одновременно захватить и короля Виктора-Эммануила. Намеревались также увезти из Ватикана самого понфитика и поместить его в каком-нибудь «безопасном месте» на территории, подвластной Германии. Слухи об этих сумасбродных проектах дошли и до Канариса. Он был не только глубоко возмущен, но ясно представлял себе, что применение ставших привычными для нацистов гангстерских методов к коронованной особе и к самому папе римскому окончательно лишит немецкий народ всякого уважения мирового сообщества и значительно ухудшит положение побежденной Германии.

Сегодня невозможно точно установить, каким образом Канарис узнал об этих планах РСХА. К тому времени Остер уже был отстранен от должности[26], и его небольшая, но чрезвычайно эффективная информационная сеть, исправно извещавшая о замыслах, рождаемых в кабинетах на Принц-Альбрехт-штрассе, перестала функционировать. Возможно, сообщил о них руководитель имперской уголовной полиции Нёбе, находившийся во враждебном лагере «черных», который после ухода Остера и отъезда Гизевиуса в Швейцарию иногда передавал Канарису через капитана резерва Штрюнка и других доверенных лиц сведения особой важности. Когда поступила данная информация, в кабинете Канариса находились Лахоузен и полковник Фрайтаг-Лорингхофен, и возмущенный адмирал познакомил их с подготовленной РСХА новой подлостью. Первым высказал свое мнение протестант Фрайтаг-Лорингхофен. Пройдясь несколько раз взад и вперед по комнате, он заявил: «Какая гнусность! Следовало бы в самом деле предупредить итальянцев». Он только вслух произнес то, о чем думали остальные двое. Во всяком случае, Канарис охотно подхватил идею и решил приложить все силы, чтобы предотвратить беду.

Пришедшие из римского филиала материалы создавали удобный предлог для поездки в Италию с целью личного изучения надежности новых руководящих органов страны в качестве партнеров по военному союзу.

В первых числах августа 1943 г. Канарис выехал в Венецию, где у него была назначена встреча с начальником итальянской военной разведки генералом Аме. Адмирала сопровождали Лахоузен и Фрайтаг-Ларингхофен.

Последний должен был сменить Лахоузена, отправлявшегося на фронт командиром полка, на посту руководителя 2-го отдела абвера. Канарис хотел воспользоваться обстоятельствами и познакомить его с Аме.

В Венеции Канарис остановился, как обычно, в гостинице «Даньели». Аме приехал из Рима на автомашине, захватив с собой тамошнего начальника филиала абвера; кроме того, генерала сопровождало большое число сотрудников итальянской разведки. В отдельном кабинете гостиничного ресторана был накрыт стол для завтрака, на котором Аме выступал в роли хозяина. По правую руку от него занял место Канарис, по левую – Лахоузен, уходящий руководитель отдела абвера. За столом все собравшиеся вели себя непринужденно и по-дружески, однако в присутствии большой компании Канарис не мог затронуть тему, ради которой он, собственно говоря, и приехал. Вместе с тем Лахоузен и Фрайтаг слышали, как он в общих выражениях призывал проявлять повышенную осторожность и особое внимание, чтобы избежать грозящей опасности. После обеда для немецких гостей запланировали экскурсию на служебном катере на Лидо. Перед отъездом Канарис попросил Лахоузена и Фрайтага отвлечь внимание остальных сопровождавших лиц и дать ему возможность поговорить с Аме наедине. Разговор в конце концов состоялся во время полуторачасовой прогулки по Лидо. Вечером Лахоузен и Фрайтаг по отдельным репликам Канариса поняли, что предупреждения он передал по адресу и в свою очередь получил от Аме исчерпывающую информацию о фактической ситуации в Италии.

Ни у кого из участников встречи в гостинице «Даньели» не было ни малейшего сомнения в том, что в ближайшее время Италия выйдет из войны. Тем сильнее все они были удивлены, когда на следующее утром на заключительных официальных переговорах Аме во всеуслышание и торжественно заверил Канариса в нерушимой верности Италии своим военным обязательствам, а Канарис сидел с видом, будто принял эти слова за чистую монету. Это был явно обусловленный заранее спектакль, разыгранный между шефами двух разведок для того, чтобы обезопасить себя от возможных наветов.

В какой форме Канарис использовал это заявление генерала Аме, рассказал на Нюрнбергском процессе Хуппенкотен, бывший начальник одного из отделов IV управления (гестапо) РСХА, который сопровождал Кальтенбруннера на торжественный ужин, устроенный Канарисом в его штаб-квартире в Цоссене. Как подчеркнул адмирал во время ужина, в результате переговоров с Аме у него лично сложилось впечатление, позволяющее утверждать, что Италия ни под каким видом не предпримет односторонних действий с целью окончания войны.

При всем недоверии к показаниям Хуппенкотена можно допустить, что Канарис именно так выразился в присутствии Кальтенбруннера. Вместе с тем, зная его общее отношение к войне, можно не сомневаться в том, что он считал предстоящий выход Италии из рядов немецких сателлитов не бедой для Германии, а счастливым подарком судьбы. А потому ничто не побуждало Канариса заранее предупреждать СД о предстоящем сюрпризе.

По свидетельству того же Хуппенкотена, когда четыре недели спустя за ужином со штандартенфюрером СС Шелленбергом зашла речь о совершившемся уже выходе Италии из военного партнерства с Германией, Канарис в свое оправдание показал Шелленбергу сводку всех сообщений абвера по данному вопросу, длительное время представлявшихся Кейтелю, в которых говорилось о намерениях руководства вооруженных сил Италии убрать Муссолини и заключить с союзниками сепаратный мир. Канарис не преминул добавить, что Кейтель отказался довести эту информацию до сведения фюрера.

Как показал далее Хуппенкотен, Канарис использовал встречу с Шелленбергом, шефом VI управления РСХА, чтобы защитить Аме на тот случай, если он вдруг окажется в сфере досягаемости немецких спецслужб. Канарис, в частности, рассказал Шелленбергу, что, как ему стало известно, сразу же после встречи итальянского генерала с руководством германского абвера он был уволен со своего поста премьер-министром Бадольо и назначен командиром одной из дивизий. К месту своего нового назначения, однако, Аме будто бы не прибыл, так как по дороге исчез, и Канарис не исключал, что его просто убили. Таковы показания Хуппенхотена, в основном совпадающие с известными фактами. И в самом деле, вскоре после совещания в Венеции вместо Аме руководителем итальянской военной разведки стал генерал Карбонари, непримиримый противник военного союза с Германией, ранее уже работавший в этой должности. Аме должен был вступить в командование дивизией на Балканах, однако не спешил отправляться к месту назначения, и после капитуляции Италии сотрудники филиала абвера видели его в Венеции. Канарис знал об этом и даже одно время собирался встретиться с ним, но потом все-таки от этой идеи отказался, боясь скомпрометировать и себя, и Аме.

Чтобы предупредить утечку информации о его сугубо доверительных отношениях с итальянской секретной службой, которая могла попасть в руки враждебных ему ведомств, Канарис приказал работающей в Италии специальной группе, занимавшейся просмотром и сортировкой итальянских документов, попавших к немцам после капитуляции Италии, все касавшиеся его записи и другие материалы направлять лично ему.

Судя по всему, Канарис действовал уже довольно рискованно. Был проделан долгий путь от той осторожности, к которой он весной 1940 г. призывал Остера, предостерегая его от поступков, граничащих с разглашением государственной тайны, до преднамеренной поездки к Аме и предупреждения через него Бадольо о подготовленных Гитлером силовых акциях. По иронии судьбы Бадольо не принял эти предупреждения всерьез или, быть может, не очень доверял своему шефу разведки и его немецкому доброжелателю. Только так можно объяснить увольнение Аме с поста начальника военной разведки. Возможно, сыграл свою роль и тот факт, что, по признанию самого Аме, он раскрыл Канарису некоторые планы итальянского руководства. Во всяком случае, давно прошли времена, когда Канарис еще ломал себе голову над такими юридическими тонкостями, как различие между выдачей государственной тайны и государственной изменой. После отставки Остера и ареста Донаньи он понял, что в любой день сам может очутиться в сплетенной «черными» паутине. Канарис уже не считает нужным прибегать к особым хитростям и уловкам, которыми имел обыкновение пользоваться, когда на Принц-Альбрехт-штрассе правил Гейдрих. В обращении с неотесанным Кальтенбруннером и такими прихвостнями, как Шелленберг и Хуппенкотен, он уже не боялся случайной промашки и несколько пересаливать. Не потому ли Канарис отважился доказывать Шелленбергу в присутствии Хуппенкотена прямо противоположное тому, что он говорил до этого Кальтенбруннеру также при Хуппенкотене? Тогда он, ссылаясь на впечатление от высказываний Аме, убеждал в невозможности выхода Италии из войны, а через четыре недели рассказывал Шелленбергу, что абвер уже давно предвидел это событие и своевременно информировал руководство страны. Как следует из показаний Хуппенкотена на Нюрнбергском процессе, в Главном управлении имперской безопасности (РСХА) тоже обратили внимание на это противоречие. Однако Канарис чувствовал себя в этом случае достаточно уверенно, чтобы излишне тревожиться. Связываться с Кейтелем в тот момент Кальтенбруннер едва ли решился бы, а без разоблачения ошибки начальника ОКВ в оценке ситуации в Италии Кальтенбруннер не мог предъявить претензии к Канарису.

Как уже указывалось выше, в середине лета 1943 г. абвер покинул Лахоузен, а еще весной того же года ушел на фронт командиром полка начальник 1-го отдела Пикенброк, ближайший помощник Канариса и его доверенное лицо. Смена руководителей не имела политической подоплеки, и произойти она должна была в обоих случаях даже раньше. По существовавшим правилам, перед производством в генералы офицер должен был определенное время прослужить в войсках. Осенью 1943 г. подошел черед и начальника 3-го отдела Бентивегни, однако он был вынужден задержаться на своем посту до весны 1944 г.: его преемник полковник Хейнрих тяжело пострадал в автокатастрофе и долго лечился.

Уход начальников отделов, с которыми Канариса связывала многолетняя дружба и взаимное доверие, – в первую очередь Пикенброка, но и Лахоузена, – явился для него большой потерей, особенно в тот период, когда, как он знал, гестапо все теснее сжимало вокруг него кольцо вражды и подозрений. Канарису все же удалось провести на вакантные должности начальников отделов людей, которые не только обладали необходимыми деловыми качествами, но и разделяли его взгляды на существующий в Германии политический режим. Руководителем 1-го отдела стал полковник Генерального штаба Георг Ханзен, высокоодаренный профессиональный военный, до нового назначения руководивший 3-м управлением (иностранные войска «Запад») Генерального штаба сухопутных войск. Управление занималось анализом и оценкой информации, касавшейся вооруженных сил противника на Западе, поступавшей из абвера и других разведывательных источников. Поэтому Ханзен многие годы тесно сотрудничал с абвером и прекрасно понимал специфику порученной ему работы. И хотя он полностью разделял политические воззрения Канариса и активно участвовал в подготовке условий для отстранения нацистов от власти, ему длительное время удавалось вводить гестапо в заблуждение относительно своих подлинных взглядов. Маскировка Ханзена была настолько безукоризненной, что после отставки Канариса и расформирования абвера ему доверили руководство остатками военной разведки, влившимися в РСХА и образовавшими военное управление. Не все действия Ханзена одобрял уволенный из абвера Канарис, полагая, что тот слишком уж часто уступает требованиям Главного управления имперской безопасности (РСХА). Но это были субъективные оценки, справедливость которых нынче уже нельзя ни подтвердить, ни опровергнуть, тем более что сам Ханзен после неудавшегося покушения на Гитлера 20 июля 1944 г. был казнен.

Близкие личные отношения Канарис поддерживал с полковником фон Фрайтаг-Лорингхофеном, вновь назначенным в конце лета 1943 г. начальником 2-го отдела. Из прибалтийских немцев, он до Первой мировой войны жил и воспитывался в Санкт-Петербурге. Весной и летом 1919 г. в составе балтийского ополчения воевал с большевиками и после короткой службы в латвийских вооруженных силах был зачислен в ряды вермахта. Один из бывших сослуживцев сказал о нем: «Фрайтаг заимствовал у своей русской родины способность сопереживать чужое горе. Он не только чисто говорил на латвийском и на русском языках, но также владел несколькими русскими диалектами. Он также очень страдал от раздвоения чувств: с одной стороны, на него давил солдатский долг, а с другой – собственная совесть. Он был весь словно меченый». Канарис знал и ценил Фрайтага по его прежней работе в качестве начальника отделения «1с» в группе армий «Юг» на Восточном фронте. Вскоре он стал пользоваться и личной симпатией адмирала, причем не в последнюю очередь из-за схожести взглядов на жизненные проблемы. Фрайтаг придерживался тех же самых метафизических и фаталистических взглядов, которые с годами все глубже проникали в сознание Канариса.

В связи с усилиями Канариса как-то помешать втягиванию в войну все новых государств стоит также упомянуть и Швейцарию. В ходе войны Гитлер, вне всякого сомнения, неоднократно и под разными углами зрения рассматривал возможность насильственного включения Швейцарии в создаваемую им «новую, более процветающую Европу», хотя до конкретных шагов по подготовке нападения на Швейцарию дело так и не дошло.

Осенью 1942 г. Риббентроп направил в германское посольство в Берне телеграмму, в которой предлагал сообщить ему, на какой период времени хватит швейцарских запасов продовольствия и сырья. Как говорилось в обстоятельном докладе посольства, Швейцария благодаря своей предусмотрительной хозяйственной политике создала такие запасы сырья и продовольствия, что в состоянии выдержать два года тотальной экономической блокады. По всей вероятности, немецкий посол Кёхер разгадал истинную подоплеку запроса Риббентропа, ибо в конце доклада добавил, что швейцарцы – свободолюбивый народ и искусные воины и в случае нападения будут отчаянно защищаться. Кроме того, швейцарцы безусловно разрушат важнейшие дороги и туннели у перевалов Симплон и Сен-Готард. Ожидать облегчения транспортной связи с Италией после вторжения в Швейцарию, мол, не приходится.

О запросе Риббентропа и содержании ответа Канариса поставил в известность с согласия Кёхера советник посольства Тео Кордт. В свою очередь в докладе абвера вышестоящему военному начальству Канарис особо выделил решимость швейцарцев защищаться до последнего человека, их благоприятное экономическое и выгодное географическое положение. Объединенными усилиями немецкой дипломатической миссии и абвера тогда, как видно, удалось отвлечь Гитлера от планов вооруженного захвата страны. Незадолго до увольнения из абвера Канарис, находясь в командировке в Берне, поздравил Кордта с успешным завершением совместных действий по предотвращению германской агрессии против Швейцарии.

Канарису и раньше случалось действовать заодно с министерством иностранных дел Германии. Во время Французской военной кампании летом 1940 г. стремительно продвигавшиеся немецкие войска захватили на одном из вокзалов Парижа транспорт с архивными секретными документами, в том числе и переписку швейцарского генерала Гюана с французским Генеральным штабом. Статс-секретарь фон Вайцзеккер, опасавшийся, что Гитлер использует переписку для обвинения Швейцарии в нарушении нейтралитета и оккупирует страну, поручил Кордту информировать швейцарское правительство об обнаружении компрометирующих документов. Канарис, который в тот период активно сотрудничал с Вайцзеккером, стараясь сначала предотвратить, а потом ограничить войну, со своей стороны по доступным ему каналам также передал швейцарцам предупреждение о грозящей опасности.

Глава 17

Борьба с внутренним врагом

Нам необходимо еще раз несколько подробнее остановиться на взаимоотношениях Канариса с гестапо и с Главным управлением имперской безопасности (РСХА) в целом и посмотреть, как они складывались и менялись в ходе войны. Мы уже рассказывали о том, что Канарис постоянно стремился поддерживать с Гейдрихом хорошие личные контакты. Тем не менее ни Гейдрих, ни Гиммлер никогда полностью не доверяли Канарису и абверу. Уже тогда между двумя ведомствами постоянно возникала напряженность из-за непрекращавшихся попыток Гейдриха расширить полномочия РСХА за счет компетенций абвера. Прежде всего его притязания были нацелены на 3-й отдел абвера, чья служебная деятельность во многом пересекалась с функциями гестапо. По настоянию Гейдриха на рубеже 1941–1942 гг. состоялись его переговоры с Канарисом, которого сопровождал начальник 3-го отдела полковник Бентивегни. От Главного управления имперской безопасности в переговорах также участвовали начальник IV управления (гестапо) группенфюрер Мюллер и еще два высших чиновника СД. На этой встрече Гейдрих без обиняков заявил, что вообще согласился на переговоры с Канарисом только потому, что идет война; после войны, мол, все функции абвера все равно перейдут к гестапо. Гейдриха как будто сильно удивило, что Канарис воспринял эти реплики не протестуя. Нас же, знающих мнение Канариса относительно исхода войны для Германии, его поведение вовсе не удивляет. На переговорах он использовал свой испытанный метод, для видимости идя навстречу пожеланиям Гейдриха. Стороны довольно быстро договорились. Гейдрих составил проект соглашения и переслал его шефу абвера. Через некоторое время Канарис передал в РСХА собственную редакцию соглашения, в которой принципиальные уступки существенно смягчались путем целого ряда отдельных оговорок. Реакция Гейдриха была необычайно резкой. В этих условиях, заявил он раздраженно, вести переговоры лично с Канарисом абсолютно бесполезно; он пригрозил обратиться непосредственно к Гиммлеру, отказываясь от дальнейших контактов с адмиралом. Когда Канарис сам пришел в РСХА, чтобы сгладить противоречия, Гейдрих отказался его принять. Почувствовав надвигающуюся опасность, Канарис обратился за содействием к Кейтелю. После телефонного разговора с начальником ОКВ встреча Гейдриха и Канариса состоялась, и на ней было достигнуто согласие по всем спорным пунктам. На этот раз спор о полномочиях с шефом РСХА закончился поражением Канариса. Это хорошо понимал и он сам.

Окончательная редакция договоренностей была оглашена в Праге в конце мая 1942 г. на совместном совещании высших должностных лиц гестапо, СД, уголовной полиции и сотрудников абвера, на котором присутствовали Канарис и Гейдрих, который являлся «имперским протектором» Богемии и Моравии. Выбор места совещания можно интерпретировать как стремление Гейдриха зримо продемонстрировать свою победу над абвером.

Таковыми в общих чертах были внешние проявления характера взаимоотношений Канариса и Гейдриха в начальный период войны. Они не позволяют однозначно установить, чем именно было вызвано недоверие Гейдриха к Канарису. Лежала ли в основе недоверия обычная неприязнь нацистского функционера и главного полицейского страны к беспартийному руководителю одного из ведущих ведомств вермахта, или же у Гейдриха имелись веские основания для подозрений. Из показаний штандартенфюрера СС и начальника отдела IV управления РСХА Хуппенкотена можно заключить, что гестапо долгое время не располагало достаточными компрометирующими материалами, позволяющими применить карательные меры против Бека, Канариса и Остера, вокруг которых группировались активные участники движения Сопротивления, еще задолго до войны готовившие государственный переворот. Как известно, после 1938 г. эти планы приняли вполне конкретную форму. Однако, по словам того же Хуппенкотена, у гестапо накопилось немало фактов, свидетельствовавших о зреющих в руководящих кругах вермахта планах свержения гитлеровского режима и о причастности к этому абвера.

Первый повод для подозрений возник, по-видимому, в связи с так называемым инцидентом у Венло. Недалеко от голландского городка Венло, вблизи голландско-германской границы, но на голландской территории, агенты гестапо 8 ноября 1939 г. захватили и вывезли в Германию двух сотрудников английской секретной службы по фамилии Бест и Стивенс. Руководил операцией Шелленберг, будущий начальник службы внешней разведки СД (VI управление РСХА). И хотя захваченные англичане никого конкретно не называли по имени, из материалов допросов можно было сделать вывод, что английская спецслужба располагала сведениями о заговоре против Гитлера высших немецких военных чинов, рассчитывавших на поддержку западных держав. Показателем недоверия Гейдриха к Канарису и абверу в целом может служить тот факт, что начальник РСХА отказался познакомить Канариса с протоколами допросов Стивенса и Беста; на вопрос о возможном наличии в них сведений, компрометирующих кого-либо из сотрудников абвера или из военнослужащих, Гейдрих ответил отрицательно, но добавил, что в высших кругах вооруженных сил есть колеблющиеся элементы.

Ранее мы уже говорили о предпринятом гестапо расследовании случая предупреждения западных государств, касающегося наступления, намеченного на 10 мая 1940 г. Тогда следы тянулись в Ватикан, но гестапо так и не удалось докопаться до истины. Между тем, по словам ведущих сотрудников гестапо, Гейдриху бросилось в глаза, что абвер интенсивно интересовался в РСХА результатами проводимого гестапо розыска источника утечки информации, но ничего не сообщал о собственных мерах для разоблачения предателя. И именно из-за отсутствия доверия Гейдрих категорически запретил знакомить абвер с ходом следствия, оставив за собой единоличное право на комментарии по делу Беста и Стивенса.

В начале 1942 г. СД впервые обнаружило, что Остер, вопреки договоренностям между гестапо и абвером о разделе полномочий, занимается сбором внутриполитической информации. Арестованный бывший председатель земельного суда доктор Штрассманн, пытавшийся наладить контакт с представителями левых германских кругов с целью обмена информацией о ситуации в стране, на допросе показал, что делал это по заданию двух сотрудников Центрального отдела абвера, которым тогда руководил Остер. Кажется странным, что Гейдрих, ссылаясь на данный случай, в разговорах среди высокопоставленных чиновников РСХА прямо обвинял абвер в злостном нарушении условий соглашения, однако воздержался от каких-либо ответных мер. До своей смерти, последовавшей через несколько месяцев, он к этому делу больше не возвращался.

По свидетельству бывших ближайших помощников Гейдриха, таковы некоторые из подозрительных моментов, имевших отношение к абверу и ставших известными ему, как шефу РСХА. Вообще же Гейдрих редко делился с кем-либо из окружения своими знаниями. Особенно скуп он был на сведения деликатного характера, сводя до минимума число осведомленных лиц. Например, в детали расследования по факту утечки информации, касавшейся предстоящего наступления на западе, по распоряжению Гейдриха, были посвящены только группенфюрер Мюллер, штандартенфюрер Шелленберг, Хуппенкотен и, естественно, сотрудники РСХА, непосредственно занимавшиеся разбирательством. И встает вопрос: не было ли Гиммлеру и Гейдриху, получавшим со всех сторон секретную и сверхсекретную информацию, известно о враждебной деятельности отдельных работников абвера гораздо больше, чем они сообщали даже самым своим доверенным лицам? И нет никакой уверенности в том, что оба они никогда и ничего не утаивали друг от друга. Во всяком случае, можно предположить, что Гиммлер, самостоятельно установивший через юриста Лангбена контакты с противниками продолжения войны, имел представление об аналогичных усилиях, предпринимавшихся с разных сторон. Вскоре Лангбена арестовали и, как слишком много знавшего, повесили. На основании тех сведений, которые Лангбен сообщал своим друзьям в лагере заговорщиков, в том числе послу фон Хасселю, можно заключить, что в ближайшем окружении Гиммлера после провала немецкого наступления под Москвой, то есть уже зимой 1941 г., стали подумывать о том, чтобы отстранить Гитлера от власти и поставить во главе государства рейхсфюрера СС.

Располагая поступавшим отовсюду обширным материалом, который регулярно ложился Гиммлеру на стол, не нужно было обладать особой фантазией, чтобы сообразить, что имелись лица, подумывающие о том же, и что абвер, долгие годы вызывавший подозрение и чувство ревности, играл при этом не последнюю роль. И если Гиммлер и Гейдрих, действуя согласованно, ничего против не предприняли, то, вероятно, считали целесообразным позволить заговорщикам, военным и абверу организовать путч и сместить Гитлера, а лишь потом самим выступить, опираясь на вооруженные формирования СС. Тогда можно было бы объявить себя спасителями страны от «реакционеров», устранивших фюрера, и во всеобщей неразберихе захватить власть.

Разумеется, все это лишь наши догадки – никаких документов, указывающих на подобные планы руководства СС, не существует, – и все же некоторые косвенные данные свидетельствуют об их правомочности. Конечно, эту кажущуюся пассивность можно объяснить и обычной полицейской уловкой. Обладая вескими доказательствами антигосударственной деятельности каких-либо лиц, спецслужбы порой находят разумнее, пока замыслы и намерения не воплощаются в конкретные практические действия, держать противников режима под пристальным наблюдением, полагая, что лучше иметь дело с «подконтрольными» заговорщиками, чем, вспугнув их арестами, заставить затаиться в подполье, вне поля зрения карательных органов.

Как мы уже говорили, смерть Гейдриха Канарис воспринял с чувством огромного облегчения. Его не покидало ощущение, что Гейдрих слишком близко подобрался к нему. Со своими противниками в РСХА калибром помельче он надеялся без особого труда справиться, хотя постоянно приходилось остерегаться группенфюрера Мюллера, начальника гестапо. С преемником Гейдриха, обергруппенфюрером СС Кальтенбруннером, он долго не стремился налаживать личные контакты. Впервые они встретились 22 февраля 1943 г., через девять месяцев после гибели Гейдриха, в мюнхенской гостинице «Регина». У нас есть описание этой встречи одним из ее участников, и она в некотором роде довольно любопытна. Произошла встреча в тот самый день, когда в тюрьме Стадельхайм были казнены брат и сестра Шолли, организаторы студенческих выступлений против нацистского режима в Мюнхенском университете. Канариса глубоко потрясла участь этих молодых людей и жестокость судебного процесса над ними, проходившего под председательством бригадефюрера СА, руководителя Народной судебной палаты Роланда Фрейслера. Видимо, под впечатлением пережитых душевных волнений он в первой половине переговоров с Кальтенбруннером выглядел, по словам сопровождавших его лиц, довольно подавленным, несколько неуверенным и почти робким. Не исключено, что угнетающе воздействовала и внешность нового шефа РСХА: высокого роста, широкоплечий, с глубокими складками на щеках, он своей фигурой походил на альпийского дровосека. Его тяжеловесная манера выражаться, указывающая на медленно работающие и реагирующие мозги, также нервировала Канариса. Его неуверенность возросла, когда он услышал, с каким пренебрежением и бессердечием Кальтенбруннер прокомментировал возникшие среди населения Мюнхена волнения в связи с казнью брата и сестры Шоллей. А потому Канарис старался отделаться общими пожеланиями плодотворного сотрудничества. В ответ Кальтенбруннер обрушился с резкой критикой на руководителя венского филиала абвера графа Марогну-Редвица, который якобы, по имеющейся у Кальтенбруннера информации, поддерживал связь с австрийской консервативной оппозицией и, кроме того, сохраняет чересчур дружеские отношения с сотрудниками венгерских спецслужб, подозреваемыми в проанглийских симпатиях.

Как рассказывал потом один из участников переговоров, при упоминании ведущего работника абвера Канарис мигом преобразился, моментально исчезла всякая неуверенность. Ведь он прекрасно сознавал, что атака на Марогну не была случайной и возвещала об опасности для абвера и всего движения Сопротивления. И он пустил в ход против грубоватого тяжелодума Кальтенбруннера все способности своего тонкого и изощренного интеллекта. Действия, которые казались Кальтенбруннеру подозрительными, Канарис сумел представить как совершенно безобидные и находившиеся в русле прямых служебных обязанностей любого сотрудника абвера. Канарис, ловко маскируя слабые места своей аргументации, сумел полностью рассеять сомнения Кальтенбруннера, которого к концу беседы уже перестала беспокоить деятельность графа Марогны. И он также понял, что руководитель абвера вовсе не так покладист и безобиден, как могло показаться на первый взгляд. Свои личные впечатления о начальнике Главного управления имперской безопасности Канарис выразил своим спутникам следующими словами: «Вы видели руки этого человека? Лапищи настоящего убийцы!»

Несмотря на чисто физическое отвращение, которое ему внушал один только внешний вид Кальтенбруннера, после первого личного контакта Канарис старался наладить с шефом РСХА хотя бы внешне дружеские отношения, как и с его предшественником Гейдрихом, надеясь таким путем узнавать о замыслах в лагере противника. Поэтому в последующий период частыми гостями за столом у Канариса в Цоссене (куда абвер переехал 19 апреля 1943 г.) бывали сам Кальтенбруннер и его доверенные сотрудники: Мюллер, Шелленберг, Хуппенкотен и некоторые другие.

Однако внешнее дружелюбие не мешало гестапо все туже стягивать петлю вокруг Канариса и абвера. Главной движущей силой на стороне гестапо был, конечно, Мюллер. Реальной угрозой для самого Канариса явилось расследование, начатое еще таможенной службой в Праге. В декабре 1942 г. по подозрению в контрабанде валюты там были задержаны два сотрудника мюнхенского филиала абвера. Как следует из материалов архивного дела гестапо, задержанные пытались выкрутиться, придавая этому случаю политическую окраску. На допросах они сообщили некоторые подробности, касавшиеся переговоров доктора Йозефа Мюллера о перемирии с союзниками при посредничестве Ватикана. Один из обвиняемых говорил даже о некоей «генеральской клике» и упомянул имя фон Донаньи, сотрудника отдела Остера, якобы уполномоченного вести эти переговоры.

Сначала в гестапо как будто скептически восприняли эти высказывания. И хотя Остера давно подозревали в оппозиционной деятельности, нарисованная арестованными мюнхенцами картина преступления, подпадающего под статьи государственной измены и выдачи государственной тайны противнику, выглядела настолько законченной, что с трудом верилось в ее реальность. Если показания правдивы, то расследование не могло быть ограничено только личностями Донаньи и Остера, но должно было бы распространиться и на Канариса. А это показалось шефу гестапо Мюллеру делом слишком щекотливым и опасным. Он решил не торопиться и проявлять осторожность. Мы не знаем, обсуждал ли он данный вопрос с Гиммлером заранее, так сказать неофициально. Формально же Гиммлер и Кейтель узнали о деле из составленного в сдержанных выражениях доклада, который по предложению Мюллера им переслал член высшего военного суда Рёдер, руководивший расследованием в Мюнхене. При этом явно проступала тенденция: на время оставить в стороне все, что могло указать на политический заговор, и представить случай как обычную валютную спекуляцию, возможно связанную с коррупцией; таким путем гестапо надеялось предупредить вероятные попытки помешать следствию. В действительности же расследование имело главной целью досконально исследовать общую политическую атмосферу в абвере. Рёдер получил приказ продолжать расследование от имени и с особыми полномочиями Высшего военного трибунала. В исполнение приказа Рёдер 5 апреля 1943 г. отправился к Канарису, чтобы поставить его в известность о предстоящих следственных мероприятиях. Для участия в разговоре Канарис пригласил Остера, который сразу же встал на защиту Донаньи, и заявил, что отвечает за все деяния, инкриминируемые его подчиненному. Безусловно, Остер поступил благородно, но возникает неизбежный вопрос: разумно ли так действовать, когда имеешь дело с людьми, незнакомыми с понятиями рыцарства и благородства?

За разговором последовала описанная Гизевиусом сцена в кабинете Донаньи, где при всеобщем возбуждении была конфискована деловая переписка, среди которой находилось прошение о продлении освобождения от военной службы пастора Дитриха Бонхёффера. Этот священнослужитель уже ранее, дублируя усилия доктора Мюллера в Ватикане, вел переговоры с протестантскими церковными кругами за рубежом. Прошение было помечено буквой «О», означавшей согласие генерал-полковника Бека (его псевдоним – Верблюжье Ухо, или, по-немецки, «надельор»). Однако гестапо приняло эту букву за визу Остера, что должно было послужить причиной противоречий в показаниях Остера и Донаньи. Гестапо немедленно арестовало Донаньи, его жену и пастора Бонхёффера. Остера, которого видели во время обыска пытающимся спрятать компрометирующий документ, сначала отстранили от исполнения служебных обязанностей, а 31 декабря 1943 г. и вовсе уволили из организации. С ним движение Сопротивления как в рамках абвера, так и за его пределами потеряло наиболее энергичного и преданного своего члена, целиком посвятившего себя бескорыстной борьбе с Гитлером. И хотя еще некоторое время Остер оставался на свободе, за ним постоянно тщательно следили, а потому он был лишен возможности активно помогать заговорщикам.

Постороннему человеку может показаться странным, что Остер и Донаньи, опытные разведчики, позволили захватить себя врасплох: ведь, в конце концов, они знали, что с некоторых пор СД установила за ними наблюдение. Кроме того, сразу после арестов в Мюнхене начальник имперской уголовной полиции Нёбе предупредил их о грозящей опасности, а буквально накануне Канарис, откуда-то узнавший о заведении уголовного дела, настойчиво просил Остера позаботиться о том, чтобы в его бюро не осталось никаких компрометирующих материалов. Быть может, Остер просто понадеялся, что и на этот раз, как бывало неоднократно и в прошлом, все обойдется и люди с Принц-Альбрехт-штрассе не рискнут начать открытый политический процесс против абвера и учинить обыск в его штаб-квартире на Тирпицуфер. Особенно трагично, что первой жертвой расследований Рёдера оказался именно умница Донаньи, необыкновенно остро сознававший опасность любых записей, содержание которых подпадало в Третьем рейхе под понятие государственной измены. Еще раньше он, обращаясь к своему коллеге Юстусу Дельбрюку и кивая на стопку совершенно секретных документов, заметил: «Каждый из них – верный смертный приговор». Но одновременно они помнили просьбу Бека: бережно хранить все документы, отражающие практическую деятельность оппозиции. Как постоянно напоминал Бек, наступит час и ей придется доказывать, что уже в то время, когда большинство еще верило в окончательную победу Гитлера, оппозиция решила активно сопротивляться преступному режиму и делала все возможное в этом направлении. Бывший начальник штаба с тех пор не отказался от привычки каждый свой шаг документировать. И Остер, ведя свои записи, руководствовался примерно теми же соображениями: с одной стороны, ему хотелось оставить письменные свидетельства работы оппозиции, а с другой и прежде всего – сохранить описания злодеяний и жестокостей нацистского режима.

Разумеется, Остер допустил серьезный промах, но он не мог предвидеть, что, расследуя уголовное дело, связанное с незаконными валютными операциями, гестапо приобретает право на любые следственные мероприятия, включая и обыски в государственных учреждениях и организациях. Стало крупной удачей для гестапо и большим несчастьем для Остера и его сотрудников, что уже в самом начале расследования в руки Рёдера попали улики политического характера, сильно компрометировавшие как самого Остера, как и абвер в целом.

Окрыленный успехом, Рёдер растянул расследование на многие недели; он вел себя исключительно надменно, запугивал свидетелей, кичился своими личными связями с Герингом, но далеко не продвинулся. Правда, в Мюнхене был арестован доктор Йозеф Мюллер, но это могло произойти и на основании показаний задержанных прежде двух сотрудников мюнхенского филиала абвера. А поскольку представший перед судом доктор Мюллер был, в конце концов, оправдан, то можно полагать, что у гестапо не оказалось достаточно доказательств антиправительственной деятельности в недрах абвера. Но на свободу доктор Мюллер все-таки не вышел: гестапо оставило его у себя под стражей. В те же дни оправдательный вердикт обычного суда, вынесенный гражданам, занесенным в «черный список» гестапо, не был поводом для радости. В гораздо лучшем положении оказывались лица, осужденные на сравнительно непродолжительные сроки лишения свободы, которые затем для отбытия срока наказания помещались в тюрьмы, находившиеся в ведении министерства юстиции, и на какое-то время были избавлены от произвола гестапо. С помощью главного судьи сухопутных войск доктора Зака судебный процесс над Донаньи сильно затянулся, но после неудачного покушения на Гитлера 20 июля 1944 г. гестапо окончательно распоясалось, и Донаньи стал жертвой «охоты на ведьм».

Однако вернемся к расследованию Рёдера в абвере. Реальная опасность для всей деятельности абвера побуждала Канариса к небывалой активности. От него вновь потребовалась вся присущая ему изворотливость, и он нажал на все регистры, чтобы противодействовать Рёдеру, чье неуклюжее поведение и бестактность были Канарису на руку. Канарис сумел убедить Кейтеля в том, что Рёдер в своем рвении вышел далеко за пределы своих полномочий, что нападки на абвер всего лишь ширма, а по сути это атака СС на вермахт, на его руководство и на начальника ОКВ лично. И Кейтель зашевелился. Рёдера от расследования отстранили и понизили в должности до главного судьи воздушной армии, дислоцированной на Балканах, подальше от Берлина.

Воистину велико было раздражение Канариса, вызванное поведением Рёдера, если адмирал, стойкий противник всякого насилия, стал по крайней мере вдохновителем физического на него воздействия. В ходе расследования Рёдер позволил себе пренебрежительно отозваться о личном составе дивизии «Бранденбург», охарактеризовав его как «сборище трусов и симулянтов». Командир дивизии генерал-майор фон Пфульштайн, узнавший об этом от Канариса, потребовал от Рёдера объяснений и, когда тот не смог сказать ничего вразумительного, дал ему пощечину. Пфульштайна арестовали, а Канарис тотчас же отправился к Кейтелю и заявил, что генерал, требуя объяснений, действовал по его указанию, а потому он, мол, считает себя в известной мере ответственным за случившееся и должен находиться под домашним арестом до тех пор, пока Пфульштайна не выпустят на свободу. И Канарис в самом деле целую неделю не покидал стен своего дома и вновь явился в свой служебный кабинет только после того, как Кейтель сообщил ему, что дело против Пфульштайна прекращено.

Но вернемся еще раз к расследованию. В один из моментов у Кейтеля состоялся обстоятельный разговор с Гиммлером, который, по сведениям из гестаповских кругов, занял позицию, наводящую на определенные размышления. Гиммлер якобы заявил Кейтелю, что с расследованием он не связывает никакие собственные интересы и ничего не имеет против Канариса. Но это дело, мол, должно послужить Канарису хорошим уроком не брать к себе на работу ненадежных элементов или своевременно от них избавляться. Трудно поверить, что Гиммлер в это самое время, то есть летом 1943 г., был настолько несведущим, каким старался представить себя. За его кажущимся безразличием должно было скрываться что-то большее.

Во всяком случае, эта позиция Гиммлера дала Кейтелю желанный повод распорядиться о прекращении исследования политического аспекта мюнхенского дела, тем более что полученный до тех пор материал был чрезвычайно скуден и не давал возможности зацепиться за что-то более осязаемое. И расследование вернулось на прежние рельсы уголовно наказуемых валютных и таможенных деяний.

С арестом Донаньи и уходом Остера значение абвера как базы и инструмента движения Сопротивления серьезно изменилось к худшему. Одновременно сильно поредели ряды ближайших помощников Канариса, пользовавшихся его безраздельным доверием. Все сильнее давало о себе знать чувство тоскливого одиночества. В этот период к числу его друзей принадлежал пианист Гельмут Маурер, сосед по дому в Шлахтензее. С течением времени просто соседские отношения переросли в настоящую дружбу между высокообразованным, обладавшим тонким вкусом музыкантом и семейством Канариса. Когда во время войны возможность призыва Маурера в вооруженные силы сделалась вполне реальной, Канарис предложил ему поступить на службу в абвер в качестве вольнонаемного. Таким образом в течение ряда лет у него в скромной должности был человек, которому он мог абсолютно довериться. Чем дольше тянулась война, чем больше сужался круг истинных друзей, тем важнее делалась роль «дяди Мау», как обычно называл его Канарис, которому он исповедовал свои заботы и сомнения.

По мере развития событий все очевиднее становилась правота Канариса, пессимистически оценивавшего возможность решающих перемен к лучшему путем государственного переворота. Ослабли контакты и с оппозиционерами, собравшимися вокруг Бека. Инициатива постепенно перешла в руки молодых штабных офицеров, среди которых особенно выделялся полковник граф Штауффенберг и у которых были несколько иные идеи относительно спасения Германии, чем у «гражданских» лиц, тяготевших к Остеру. Они не придавали значения – и совершенно напрасно, как оказалось впоследствии, – некоторым важным элементам, содержавшимся в тщательно продуманных и проработанных планах Остера и его сторонников. Да и политические намерения Штауффенберга и окружающих его лиц были Канарису чужды. Но он продолжал с прежней настойчивостью защищаться от наскоков РСХА и по собственной инициативе предпринимал конкретные шаги, вроде, например, уже описанного эпизода с предупреждением генерала Аме в Венеции. Иногда в эти недели и месяцы у него возникало страстное желание бросить все и выйти из борьбы, не имевшей ни малейших шансов на успех. Но Канарис старался не поддаваться минутной слабости. Он твердо придерживался собственной заповеди, которую в начале войны изложил «дяде Мау», вручая ему подарок – роман «Цусима» Франка Тисса. Тогда он, в частности, имея в виду командующего Балтийским флотом адмирала Рожественского, сказал: «Видите ли, этот человек повел свою эскадру, зная, что правительство при подготовке к походу его обмануло, что вскоре после отплытия государство предаст его и осудит, что за его спиной провернули немало махинаций с поставками и что уже собралась орда, готовая пригвоздить его к позорному столбу. Будучи классным специалистом, он прекрасно понимал, что плывет с небольшой эскадрой и плохо обученной командой, понимал, что ему не выстоять в морском сражении с современным японским флотом и никогда больше не видать любимой родины. Он плыл ради России, несмотря ни на что и вполне сознательно. Я, как профессиональный военный, участвую в войне ради Германии и останусь на своем посту, чтобы не допустить на это место кого-нибудь из своры преступников и убийц, только и ждущих удобного момента».

Стремление не дать Кальтенбруннеру, Мюллеру и Шелленбергу завладеть абвером и поистине безграничными возможностями этой организации заставляло его не сдаваться и продолжать борьбу, хотя он ясно сознавал, что время его Цусимы, когда ему и абверу, как самостоятельной организации, придет конец, неумолимо приближалось.

В январе 1944 г. произошел случай, снова едва не задевший Канариса. Арестовали членов кружка вдовы бывшего посла Золфа, в который сумел проникнуть агент гестапо. В числе арестованных оказался и бывший посланник О. Кип, с начала войны работавший в управленческой группе «Аусланд». СД было известно, что члены кружка поддерживали связь с проживавшим в Швейцарии бывшим германским рейсхканцлером Карлом Йозефом Виртом, а также с бывшим начальником Генерального штаба опальным Гальдером. Гестапо также узнало, что сотрудник группы «Аусланд» Гельмут фон Мольтке и капитан Гере из 3-го отдела абвера предупредили членов кружка о том, что их телефоны прослушиваются. Об этом капитану Гере сообщил его приятель, морской офицер, служивший в «Научно-исследовательском институте» Германа Геринга. Таким образом, можно не сомневаться: Кальтенбруннер, Мюллер и Шелленберг прекрасно знали, что в абвере оставались люди, продолжавшие им противодействовать. Но и теперь они не решились на лобовую атаку против Канариса; воздержался даже честолюбивый Шелленберг, стремившийся во что бы то ни стало сосредоточить в своих руках органы политической и военной разведки.

Причиной падения Канариса стало само по себе далекое от Берлина событие. Работник турецкого филиала абвера доктор Эрих Вермерен вместе с недавно приехавшей к нему женой, графиней Плеттенберг, неожиданно перешел на сторону англичан. Как утверждало гестапо, Вермерен передал противнику важные секретные сведения. Супружеская пара официально заявила, что религиозные убеждения не позволяют им дальше служить Гитлеру и возвратиться в Третий рейх. Кроме того, жена Вермерена была близка антинацистским католическим кругам и, дескать, в Германии не могла чувствовать себя в безопасности. Сообщение о побеге супругов Вермерен наделало много шума как в Турции, так и за ее пределами. Между прочим, пример оказался заразителен. Вскоре на сторону противника перешли муж и жена Клещовски, работавшие в Турции по линии 3-го отдела абвера, и секретарша сотрудника гестапо при немецком посольстве в Анкаре, получившая предписание вернуться в Берлин и укрывавшаяся в американском посольстве.

Узнав о побеге Вермеренов, Гитлер буквально рассвирепел. Масла в огонь подлил тот факт, что руководил ими капитан резерва Пауль Леверкюн, уже ранее, по другому случаю, вызвавший недовольство фюрера. Это имя упоминалось в связи с сенсационной речью посла фон Папена, произнесенной в Анкаре в 1943 г. в Деньпамяти героев, которая была истолкована как попытка выяснить возможность заключения с США сепаратного мира и побудила японского посла Осиму обратиться с жалобой к Гитлеру. Действительно, Леверкюн вопреки запрету на политическую деятельность сотрудников абвера, при молчаливом согласии начальника 1-го отдела полковника Ханзена и самого Канариса и с одобрения фон Папена предпринимал практические шаги по выяснению условий для мирных переговоров. Деятельность Леверкюна привлекла пристальное внимание гестапо. Взбешенный делом Вермерена Гитлер обрушился с обвинениями в адрес Канариса, называя Леверкюна типичным образчиком его представителей на местах. Мол, виноват во всем Канарис, не сумевший предотвратить предательства. Известный участник соревнований по конному спорту генерал Фегелейн, женатый на сестре Евы Браун[27], был якобы инициатором идеи подчинения всех спецслужб непосредственно Гиммлеру. Правда это или выдумка – сейчас сказать трудно, во всяком случае известно, что Гитлер поручил ему подготовить конкретные предложения по созданию единой разведывательной службы. Вскоре Канарис узнал от Кейтеля, что борьба абвера с СС закончилась победой противника. Кейтелю позвонил из ставки фюрера Йодль и сообщил, что после случая с Вермереном Гитлер приказал переподчинить абвер Главному управлению имперской безопасности. Это произошло в феврале 1944 г.

А в руководстве СС возникли серьезные разногласия относительно того, что следует немедленно взять под свой контроль, а с чем следует повременить. Гиммлер и Мюллер хотели принять в РСХА лишь столько, сколько без больших трудов можно было бы приспособить к собственным нуждам. Шелленберг же охотно забрал бы к себе всю управленческую группу «Аусланд». В конце концов Кальтенбруннер составил проект приказа фюрера по данному вопросу примерно следующего содержания:

«1. Приказываю создать единую германскую секретную разведывательную службу.

2. Руководить секретной разведывательной службой я поручаю рейхсфюреру СС. Он и начальник Верховного главнокомандования вермахта должны совместно выработать порядок включения военной разведки в единую секретную разведывательную службу».

После одобрения проекта Гиммлером Кальтенбруннер отправился в ставку фюрера, где, согласовав текст с Кейтелем и Йодлем, представил его Гитлеру. Никаких поправок фюрер в проект не внес, а лишь, по словам Кальтенбруннера, спросил: все ли приказ дает, что ему требуется? О неуемной жажде власти свидетельствует ответ Кальтенбруннера, который сказал, что теперь ему не хватает лишь разведслужбы министерства иностранных дел. Но на этот пробный шар шефа РСХА Гитлер никак не отреагировал.

Практическое претворение в жизнь приказа фюрера Канариса уже не касалось. Его сразу же отправили в отставку. Переговоры между вермахтом и СС о процедуре переподчинения абвера проходили под председательством начальника Центрального управления вермахта генерал-лейтенанта Винтера, получившего полномочия от Кейтеля. Со стороны абвера в переговорах участвовали: от группы «Аусланд» – контр-адмирал Бюркнер, от трех остальных отделов – генерал-майор Бентивегни. Отделы 1-й и 2-й свели в так называемое управление «Миль» и включили его в РСХА. Возглавил его бывший начальник 1-го отдела полковник Ханзен. Третий отдел реорганизовали, а Центральный отдел, бывшую вотчину Остера, расформировали вовсе.

С горечью и тревогой наблюдал Канарис, как разрушается его творение, которое он с таким энтузиазмом создавал и, не жалея сил, защищал. Его не утешало сознание, что противнику осталось недолго радоваться своей победе. Последняя организация, как-то сдерживавшая политику тотального террора, перестала существовать. Ее отсутствие особенно почувствовалось, когда через несколько месяцев была наконец предпринята отчаянная попытка собственными силами, без помощи извне, устранить тирана и покончить с нацистским режимом.

Вряд ли кого-то удивляет, что после десятилетней борьбы с абвером гестапо все-таки в один прекрасный день одержало верх: ведь при существовавшей в Третьем рейхе системе правления у этой организации были в руках все козыри. Удивляет только, что ей потребовалось столько времени, чтобы достичь своей цели и объединить под одной крышей все спецслужбы, действовавшие как внутри страны, так и за рубежом. Только благодаря выдающимся способностям Канариса абвер мог столь длительное время, преодолевая огромные трудности, противостоять этим устремлениям. Оценить по достоинству значение этого подвига можно, лишь представив себе подлинный размах эсэсовского террора, который развернули бы в Германии и в оккупированных немцами европейских странах Гиммлер, Гейдрих, Кальтенбруннер со своими сатрапами, если бы не знали, что за ними наблюдает «старая лиса» из своей норы на Тирпицуфер. Дипломатическое искусство Канариса, его изворотливость, умение понимать людей и подлинное гражданское мужество помогали абверу выдерживать неравную схватку в течение почти десяти лет.

Глава 18

Его Голгофа

Канарису не пришлось долго оставаться без работы. Вскоре он был назначен начальником особого штаба при ОКВ по вопросам ведения торговой и экономической войны, который размещался в окрестностях Потсдама. Эта должность не сулила сколько-нибудь значительных практических возможностей. И тем не менее на первый взгляд может показаться странным, что человек, попавший у Гитлера в опалу, не канул навеки в Лету, а даже получил какой-то командный пост. А ларчик открывался просто: имелось в виду хоть немного смягчить возникшее в самой стране и за рубежом впечатление, будто коренная реорганизация германских спецслужб является наглядным признаком тяжелейших внутренних потрясений. Ведь сохранить в тайне от внешнего мира радикальные преобразования, коснувшиеся ключевого государственного органа с разветвленной сетью заграничных представительств и филиалов, было совершенно немыслимо.

Новые обязанности Канариса были не слишком обременительными и оставляли достаточно времени для внеслужебной деятельности. Он по-прежнему был тесно связан с участниками заговора против Гитлера. Однако новая должность уже не позволяла оказывать им практическую помощь в прежних масштабах, да и гестапо, где исчезли последние сомнения относительно его враждебной нацизму позиции, не спускало с него глаз. Как мы знаем, при всем уважении к личности Штауффенберга, Канарис не был согласен с новым политическим курсом заговорщиков. Его смущала чрезмерная концентрация на вопросах будущей внутренней политики в ущерб детальной подготовке техники государственного переворота, чему Остер всегда уделял повышенное внимание. Канарис опасался, что этот существенный изъян в планировании сторонников Штауффенберга может обернуться поражением, как оно потом и случилось. Канарис также не был согласен и с тем, что за несколько месяцев до выступления участники Сопротивления наладили связь с немецким коммунистическим подпольем. Кроме того, Канарис просто устал от бесплодных попыток что-то изменить к лучшему и перестал верить в успех. Он считал, что уже слишком поздно: свержение Гитлера не спасет честь немецкой нации.

Да, Канарис переутомился и разуверился. После многих лет неслыханного умственного и психического напряжения, вечной спешки, огромной рабочей нагрузки неожиданно наступившее вынужденное безделье – в сравнении с прежней лихорадочной деятельностью новая работа представлялась ему таковой – должно было вызвать резкую душевную реакцию. Человек, который на протяжении ряда лет не пользовался отпуском, редко отдыхал по воскресеньям, внезапно оказался в ситуации, не требующей от него никаких чрезмерных усилий или решения крупных проблем. И дома его подстерегали тишина и одиночество: из-за угрозы постоянных бомбардировок он отправил свою семью в Баварию. Свободное от службы время Канарис обычно проводил в своем саду с книгой в руках или брал уроки русского языка у знакомого прибалтийского барона Каульбарса, или же его навешал «дядя Мау», оставшийся вольнонаемным в 3-м отделе абвера, отошедшем к СД, и рассказывал об особенностях работы под эгидой РСХА. Но и помимо этого оба друга и соседа обсуждали всевозможные темы.

В июне к Канарису все чаще стали поступать сообщения о готовящейся в скором времени новой попытке устранить Гитлера и свергнуть ненавистную нацистскую власть. Тот факт, что план заговорщиков целиком и полностью зависел от успеха покушения на Гитлера и что все мысли участников были сосредоточены на этой начальной фазе выступления, сильно тревожил Канариса, который к тому же и не смог преодолеть внутреннего сопротивления идее индивидуального террора как способа решения важных политических проблем.

20 июля в полдень Канарис сидел у себя дома на Бетацайле в Шлахтензее вместе с «дядей Мау», когда внезапно зазвонил телефон. Это был Штауффенберг, сообщивший, что фюрер мертв: взорвавшаяся бомба отправила его на тот свет. Канарис реагировал в своей типичной манере. Он спросил: «Мертв? Боже мой, неужели русские?» Разумеется, Канарису было прекрасно известно: бомбу подложил сам Штауффенберг, но бывший глава абвера также знал: его телефон прослушивался и каждое слово записывалось. И в самом деле, позднее на допросе Гельмута Маурера, который вел штандартенфюрер СС Хуппенкотен, была предъявлена стенограмма этого телефонного разговора Канариса и Штауффенберга. Канарис, кроме того, в тот момент ясно понимал, что, если даже Гитлер действительно погиб, а сомневаться в словах Штауффенберга у него оснований не было, то ведь помимо фюрера пока еще существовали такие мощные организации, как СС и гестапо. Надо было сначала убедиться, что заговорщики, заменившие Остера и его сподвижников, своевременно приняли меры к ликвидации главного центра террора и тотальной слежки на Принц-Альб-рехт-штрассе. Между прочим, Штауффенберг упомянул лишь Гитлера, а как обстояло дело с Гиммлером и Герингом? Они тоже погибли или сохранили за собой руководство?

Канарис напряженно размышлял, потом спросил «дядю Мау»: «Как ты думаешь, ехать мне в Айхе или на Бендлерштрассе?» Однако вопрос был чисто риторический. Штауффенберг не сказал ему, чтобы он отправлялся на Бендлерштрассе. Если все шло по плану, то там уже собралось достаточно народа, способного организовать дальнейшие действия. Около пяти часов вечера по телефону поступило сообщение – мы не знаем от кого, – что покушение потерпело неудачу. Гитлер остался жив! Значит, он все-таки был прав, постоянно сомневаясь в успешном исходе задуманного! Теперь Канарис уже не колеблется: нужно было поскорее отправляться в Айхе. На место он прибыл после шести часов вечера. Адъютант особого штаба по вопросам экономической войны уже корпел над составлением поздравительной телеграммы в адрес «любимого вождя». Просто отвратительно, но ничего не поделаешь!

Последующие дни Канарис находился почти все время в Айхе и старался разузнать, что предпринимает гестапо. Он отчетливо сознавал величину грозящей ему опасности, но, как всегда, в трудную минуту мобилизовал все свои духовные и физические силы. Как ветром сдуло и утомление, и пессимизм. 22 июля Канарис встретил в Айхе бывшего своего сотрудника, участника движения Сопротивления, знавшего о роли в нем адмирала. Они обменялись обычными приветствиями, не вступая в длительный разговор; оба понимали, что каждый их шаг фиксируется. Канарис лишь заметил: «Да, мой друг, так поступать нельзя. Позвони мне как-нибудь на днях».

Встреча состоялась накануне воскресенья. Когда же знакомый позвонил в понедельник, трубку никто не снял: Канариса уже арестовали. А через день-два арестовали и звонившего. Арест Канариса был произведен в воскресенье, 23 июля, в Шлахтензее лично господином штандартенфюрером Шелленбергом. В этот момент у Канариса находились друзья: дальний родственник Эрвин Дельбрюк (не следует путать с ранее упоминавшимся Юстусом Дельбрюком), бывший сотрудник отдела Остера, и барон Каульбарс. «Дядя Мау» как раз перед этим вернулся в свой рядом расположенный дом, чтобы поиграть на рояле. Он слышал, как подъехал автомобиль, и видел, как Канарис уехал на нем с Шелленбергом. Их путь лежал на Принц-Альбрехт-штрассе. Наступил период длительных допросов и тюремных страданий.

Камеры размещались в подвальном помещении главного здания гестапо. Из-за частых воздушных налетов союзнической авиации двери камер не запирались. В коридорах постоянно находилось множество вооруженных эсэсовцев. Кроме того, арестованные почти все дневное время были в цепях. На ночь на них надевали тесные наручники. Канариса содержали в одиночке. Теоретически он не должен был знать, кто из товарищей по несчастью находится рядом. Когда арестованных водили на допросы, то стража заблаговременно плотно прикрывала двери камер. Однако жестокости гестапо сопутствовали сугубо примитивные приемы работы гиммлеровских костоломов. Эти будто бы предусмотрительные меры изоляции арестованных не выдерживали проверки практикой ежедневных массированных бомбардировок. Слишком важными были заключенные для Гиммлера и Кальтенбруннера, чтобы без нужды подвергать их опасности погибнуть под бомбами союзников. Поэтому всякий раз при объявлении воздушной тревоги арестантов забирали из камер и через внутренний двор переводили в так называемый бункер Гиммлера. Там они должны были пережидать налет, стоя лицом к стене вперемежку с эсэсовцами, чтобы ни один заключенный не оказался рядом с другим. Естественно, им строжайше запрещалось разговаривать. Но по крайней мере, на первый случай можно было убедиться в том, кто еще остался среди живых. Кроме того, при движении к бункеру и обратно всегда появлялась возможность перекинуться словом или двумя с кем-нибудь из товарищей по несчастью. Изредка даже удавалось обмениваться записками. Всеми владело одно желание: выиграть время. Ведь даже здесь, в застенках гестапо, никто не сомневался в том, что час расплаты стремительно приближался и конец гитлеровской тирании близок.

О том, что Канарис в казематах гестапо на Принц-Альбрехт-штрассе, его друзья узнали от «дяди Мау», который во время одного из допросов у Хуппенкотена по281 просил позволения подписать Канарису несколько чековых бланков для получения денег в банке, необходимых на домашние расходы. Пока Хуппенкотен еще раздумывал, более приветливая секретарша уже взяла чековую книжку и выразила готовность лично позаботиться об этом, и ее шефу не оставалось ничего другого, как кивком дать свое согласие. Через несколько минут секретарша вернулась с подписанными чеками; это означало, что Канарис еще жив и находится в здании.

Вместе с Канарисом в подвалах на Принц-Альбрехт-штрассе томились многие участники оппозиции Гитлеру: Гёрделер, генералы Гальдер, Томас Остер, бывший министр Попитц, статс-секретарь Планк, главный судья Зак, кузен рейхсмаршала Герберт Геринг, доктор Ялмар Шахт – его в начале сентября отправили в Заксенхаузен, – доктор Йозеф Мюллер, Лидиг, Штрюнк и Гере, сын генерала Линдеманна, Нёбе, пастор Бонхёффер и другие. Канарис вместе с Остером и Мюллером принадлежал к тем заключенным, к которым применяли особые меры воздействия. На нем были наручники, причинявшие острую боль, он получал лишь треть обычного арестантского рациона и даже на Рождество сильно страдал от голода. Ему приходилось выполнять самую грязную и оскорбительную работу. Когда он однажды с Мюллером и Гере мыл коридор, один из караульщиков-эсэсовцев, обращаясь к нему, со злобной усмешкой сказал: «Ну, ты, матросская дрянь, наверное, никогда и не думал, что когда-нибудь придется драить грязные полы!»

Большинство заключенных оставались на Принц-Альбрехт-штрассе до массированной бомбардировки Берлина в ночь на 3 февраля 1945 г., когда здание гестапо было разрушено. Но среди них уже не было Гёрделера, казненного 2 февраля. Всех арестованных, так или иначе связанных с покушением 20 июля, 7 февраля вывезли из Берлина. Днем ранее к ним прибавилось еще несколько человек, в их числе: доктор Ялмар Шахт, бывший начальник управления округа Потсдам граф Готфлирд фон Бисмарк и бывший военный губернатор Бельгии фон Фалькенхаузен. Поскольку при бомбежке оказались полностью разрушены водопровод и канализационная система, во дворе на скорую руку соорудили временные отхожие места. Это обстоятельство облегчило взаимопонимание между «старожилами» и «вновь прибывшими» арестантами.

Перед отправлением всех заключенных по неизвестной причине разбили на две группы. Первая, в которую входили Канарис, Остер и Штрюнк, имела местом назначения концлагерь Флоссенбург, вторая, к которой принадлежали доктор Йозеф Мюллер, Лидиг и другие названные выше заключенные, была доставлена в Бухенвальд. Позднее часть второй группы тоже оказалась во Флоссенбурге.

Но прежде чем отправиться вслед за Канарисом во Флоссенбург, необходимо хотя бы коротко коснуться методов допроса гестапо на Принц-Альбрехт-штрассе. Уже упоминавшийся неоднократно Хуппенкотен принимал самое деятельное участие в допросах особо ценных заключенных, включая и Канариса. Он не принадлежал к типу людей с «нижней челюстью лесоруба», часто встречавшихся в СС, скорее производил впечатление интеллигентного административного или полицейского чиновника. Старался, по крайней мере в начале допроса, демонстрировать манеры истинного джентльмена, но если это не давало желаемого результата, он моментально сбрасывал маску. Его внешне любезная форма обращения не могла долго вводить в заблуждение, и в своем стремлении «разделаться» с кем-либо он не стеснялся в средствах физического и морального давления. Человечнее относился к арестованным заместитель группенфюрера Мюллера штандартенфюрер Пантцингер, который тоже иногда вел допросы. В следствии на Принц-Альбрехт-штрассе также участвовали комиссары уголовной полиции: Зондерэггер, год тому назад помогавший Рёдеру, затем Ланге, Шрей и Старвицкий. Последний особенно охотно прибегал к физическим методам воздействия и не стеснялся бить заключенных по лицу, если их ответы его не устраивали.

Впрочем, пытки физического характера применялись реже. Знавшие чувствительную натуру Канариса могли себе представить, каково было ему, старающемуся уснуть на жестких нарах и в тесных наручниках под слепящим светом лампы, бьющим прямо в лицо. Повернуться на бок или отвернуть лицо было строжайше запрещено. И когда окончательно измотанный Канарис в конце концов все-таки засыпал, то сон не освежал и не приносил облегчения. Существовал и еще один способ причинять страдания заключенным – преднамеренно жарко натопленные камеры. Туалеты располагались вне камер: с одной стороны, это было благом, но с другой – арестованные всецело зависели от милости охранников, а те могли сопроводить в уборную или же заставить часами ждать.

Но чаще все-таки прибегали к психологическим способам давления. Не прекращались усилия расколоть ряды заговорщиков, натравить их друг на друга. Гестапо при этом пускало в ход старую уловку, утверждая, что, мол, остальные арестованные уже во всем сознались и главным виновником дружно назвали именно в данный момент допрашиваемого. Заключенным чином пониже или находившимся ранее в чьем-то подчинении заявляли, что их начальники якобы уже дали признательные показания и назвали всех участников заговора и что, дескать, нет смысла ради них ставить свою жизнь на карту. Бывшим же руководителям говорили то же самое, только ссылаясь уже на прежних сотрудников, которые-де облегчили свою душу чистосердечными признаниями. Однако с данным контингентом заключенных подобные неуклюжие методы не приносили успеха. Поймать их на столь грубую приманку было не так-то просто. И уж, конечно, не Канариса. Когда же гестаповцы начинали взывать к совести, к христианской морали, то это выглядело особенно неуместно и наивно. Хуже было, если в процессе обычного допроса неожиданно звучал вопрос: «А где теперь живет ваша жена?» Иногда перед допросом заключенным делали инъекции неизвестных субстанций. Оставшиеся в живых рассказывали, что после этих уколов резко понижалась способность к умственной концентрации.

В ходе допросов, на которых Канарис чувствовал себя на много голов выше своих противников, он вновь обрел свойственное ему присутствие духа, и этот психологический подъем помогал преодолевать многочисленные бытовые неудобства и физические страдания. Как и многих его товарищей, Канариса при близком знакомстве с работой гестапо удивил ее примитивный, прямо-таки топорный характер. Даже он, полагавший, что имеет достаточно ясное представление о своих врагах с Принц-Альбрехт-штрассе, явно переоценивал их интеллектуальные и деловые качества. Теперь он смог убедиться, что гестапо было очень и очень далеко от совершенства. Главное управление имперской безопасности на поверку оказалось неповоротливой, забюрократизированной, чрезвычайно раздутой организацией. Многие нацистские функционеры, занявшие начальственные должности, были никудышными специалистами. Подлинных мастеров своего дела заменили партийные карьеристы, ничего не смыслившие в той деятельности, которой им предстояло руководить. Немало было и таких, кто не принял методы работы гиммлеровских головорезов и, как начальник криминальной полиции Третьего рейха Нёбе, перешел в оппозицию и примкнул к антигитлеровскому движению Сопротивления.

Во всяком случае, и у Канариса, и у других заключенных сложилось впечатление, что следствие серьезно затягивалось и пока протекало без ощутимых результатов, что служило поводом для некоторого оптимизма: военное положение Третьего рейха ухудшалось с каждым днем и конец был уже не за горами. Быть может, сказывалось не только неумение следователей; возможно, играли роль и другие факторы. Сложившаяся в тот момент военная ситуация вполне могла быть одним из них. Иначе не объяснить некоторого совпадения интересов между обвиняемыми и обвинителями. Если заключенные связывали с близким концом надежды на освобождение, то не исключено, что кое-кто из гестаповцев рассчитывал переждать завершающий этап страшной войны на безопасном местечке в следственной тюрьме, которое спасало от отрядов ополчения или «фольксштурма». Кроме того, Хуппенкотен, по-видимому, старался собрать побольше материала, доказывающего, что Германия потерпела поражение не из-за ошибок и просчетов Гитлера, а в результате целенаправленного саботажа со стороны руководства вермахта. Тем самым он, вероятно, надеялся создать убедительную базу для будущей легенды о смертельном ударе в спину сражавшейся германской нации. Надежда Канариса на дальнейшую затяжку процесса вплоть до окончательного поражения Германии, казалось, получила дополнительный импульс, когда заключенных начали вывозить из Берлина, к которому уже приближались русские. Кроме того, его радовало, что «черный ворон» двигался в юго-западном направлении, подальше от Красной армии, которой он инстинктивно опасался.

Однако надежды не оправдались и благоприятные признаки обманули. Наступил последний акт драмы. Заключительная сцена разыгралась в концентрационном лагере Флоссенбург, над воротами которого висел транспарант с надписью: «Оставь всякие надежды, входящий…»

До сооружения концлагеря Флоссенбург представлял собой захолустное местечко в одной из долин Верхне-Пфальцского леса, недалеко от городка Вейден возле баварско-чехословацкой границы. Весной 1938 г., после подписания Мюнхенского соглашения, с присоединением Судетской области к Третьему рейху, граница заметно отодвинулась на восток почти до пригородов Пльзеня. Ландшафт вокруг Флоссенбурга довольно живописный – типичный для предгорий Южной и Средней Германии.

Ежедневно гиммлеровские охранники выгоняли десятки тысяч рабов всех национальностей в лес и в каменный карьер, и в зимнем воздухе далеко вокруг разносилось эхо неистовой брани надсмотрщиков, стонов и плача несчастных заключенных. В бараках, рассчитанных на 16 тысяч человек, в последние месяцы войны порой скапливалось до 60 тысяч. Во Флоссенбурге царили такие же порядки, как в Бухенвальде, Заксенхаузене, Дахау и многих других известных всему миру лагерях. А потому нет нужды еще раз описывать пережитые здесь кошмары.

Во Флоссенбурге, помимо деревянных бараков, стояло также кирпичное одноэтажное здание – на лагерном жаргоне «бункер» – с сорока камерами. В прежние времена они служили карцером для проштрафившихся заключенных. Теперь же их приспособили для содержания специального контингента арестантов, так называемых «важных персон». Иногда в сорока камерах размещалось до сотни лиц, которых нацистский режим причислял к особо опасным преступникам. В разные периоды к числу «важных» заключенных принадлежали: бывший австрийский канцлер Курт фон Шушниг с женой и дочерью, которым предоставили более просторное и удобное помещение, доктор Ялмар Шахт, баварский политик и министр доктор Йозеф Мюллер и некоторые из тех, кто ранее находился в подвалах гестапо на Принц-Альбрехт-штрассе в Берлине. Последнее время среди населения «бункера» были и иностранцы: 40 британских летчиков, последний министр сельского хозяйства Чехословакии и несколько греческих генералов.

В начале февраля 1945 г. камеру № 21 занимал подполковник датского Генерального штаба Х.М. Лундинг. До расформирования в 1942 г. по приказу Гитлера Генерального штаба Дании Лундинг руководил военной разведкой своей страны. Для нацистов, по-видимому, это было достаточным основанием, чтобы упрятать его за решетку. Побывав в разных тюрьмах, Лундинг за восемь месяцев до описываемых событий очутился во Флоссенбурге, где изредка занимался штопаньем фуфаек. Для личности впечатлительной, деятельной одиночное заключение – настоящая пытка, и человек в этих условиях обычно старается всеми способами внести хоть какое-то разнообразие в монотонный, никогда не меняющийся распорядок дня.

Поселившись в камере № 21, Лундинг вскоре обнаружил в ней чрезвычайно полезную особенность. Когда при строительстве ставили входную деревянную дверь, доски, по-видимому, были слишком сырыми. Со временем они ссохлись и между двумя поперечными филенками образовалась щель. Если прижаться лицом к доскам, то можно было наблюдать за происходящим в коридоре, а через окно в его конце – обозревать лагерный двор. Как только Лундинг открыл смотровую щель, он больше уже не жаловался на скуку. Тем более что в 7–8 метрах от его камеры была дверь, ведущая в лагерную канцелярию, и поэтому в коридоре почти весь день царило оживленное движение. Кроме того, тонкие стенные перегородки «бункера» позволяли ему улавливать обрывки служебных разговоров, не предназначенных для посторонних ушей.

Правда, видеть приходилось, главным образом, лишь что-то печальное или даже ужасное, невольно усиливающее ненависть к тем, кто нес ответственность за мучения и страдания тысяч и десятков тысяч людей. Благодаря особому расположению своей камеры и возможности наблюдать за происходящим снаружи Лундинг за десять месяцев своего пребывания во Флоссенбурге был свидетелем не менее 700 казней. Путь от канцелярии, где у приговоренных к смерти отбирали последнюю одежду, к эшафоту пролегал мимо окна, которое было хорошо видно сквозь щель из камеры № 21. На дворе, примерно в 20 метрах от «бункера», высилась односкатная открытая постройка, в ее стену было ввинчено шесть колец с веревочными петлями, на которых вешали смертников. Рядом находилась свинцовая пластина в один квадратный метр, перед которой становились на камни заключенные, приговоренные к «ликвидации» путем выстрела в затылок, – метод, заимствованный у ОГПУ. Во время ежедневных получасовых прогулок на лагерном дворе Лундинг имел возможность обозревать то место казни, а необходимые пояснения он получал от надзирателя за камерой № 21 роттенфюрера СС, которого подкармливал кое-чем из того, что оставалось в посылках родственников после обычной реквизиции в канцелярии. Невзирая на полную нравственную деградацию этого надзирателя, чувство самосохранения обязывало поддерживать с ним более или менее человеческие отношения. Он не проявлял особой озлобленности, как его оба начальника, шарфюреры Вольф и Вайе, не упускавшие ни малейшей возможности помучить находившихся в их власти беспомощных обитателей «бункера», обругать их последними словами и ограбить. Им же, впрочем, принадлежала и главная роль в многочисленных экзекуциях.

В первой декаде февраля 1945 г. во Флоссенбург прибыла новая партия «важных персон». Надзиратель сообщил Лундингу, что у него появился любопытный сосед. Говорил он о нем с глубоким возмущением: дескать, в камере № 22 находится величайший преступник адмирал Канарис, предавший фюрера и Германию. Услышав фамилию заключенного, Лундинг сразу насторожился. Как бывший шеф датской военной разведки, он имел неплохое представление о руководителе немецкого абвера, хотя они никогда лично не встречались. Во время неоднократных визитов Канариса в Копенгаген в первые годы войны элементарный такт удерживал датского разведчика от контактов с «коллегой» из германского вермахта, оккупировавшего Данию в нарушение международного права и нейтрального статуса страны. Но как Лундингу было известно из абсолютно достоверных источников, Канарис всеми имеющимися в его распоряжении средствами и способами старался ограждать Генеральный штаб Дании от произвола СС и гестапо. В тот период он много раз видел Канариса в вестибюле и в ресторане копенгагенской гостиницы «Д’Энглетер», а потому ему не составило труда узнать адмирала, когда тот прогуливался во дворе или проходил по коридору. Видя эту седую голову и большие голубые глаза, не потерявшие за многие месяцы заключения своего характерного блеска, ошибиться было невозможно. Правда, лицо утратило прежний свежий розовый цвет и сделалось землисто-серым – этот характерный оттенок приобретают лица всех заключенных, долгое время находящихся в заточении.

Мы располагаем показаниями Лундинга, подтверждающими, что к моменту прибытия во Флоссенбург Канарис не был сломлен ни физически, ни морально. Его бледность не походила на бледность мертвеца, он не выглядел изголодавшимся или истощенным, при ходьбе ноги не волочил, движения тела были быстрыми и уверенными. Вместо обычной арестантской одежды на нем был его собственный серый костюм, поверх которого он всякий раз, покидая камеру по любому поводу, надевал пальто из серого твида. Он также постоянно носил чистую верхнюю сорочку с белым воротничком и галстуком – постоянно, вплоть до его последнего допроса, когда он вышел из камеры без галстука. В своем стремлении унизить и сломить дух своего ненавистного врага гестапо держало Канариса в камере скованным цепями по рукам и ногам. И Лундинг отчетливо слышал, как цепи волочились по полу, когда Канарис ходил по камере из угла в угол. Только на время прогулок и допросов с него снимали цепи.

Через своего надзирателя Лундинг узнал, что, как и у него самого, у Канариса был особый рацион, то есть еду он получал в достаточном количестве и сравнительно удобоваримой из кухни, где готовили для охраны и обслуживающего персонала лагеря. Надзиратель помог и установить контакт между камерами № 21 и 22. Через него Лундинг передал Канарису письмо, в котором сообщал о себе, а также поделился практическими знаниями лагерных порядков. Полученный тем же путем ответ по стилю ничем не отличался от писем, отосланных Канарисом за годы пребывания в должности начальника разведки, и был написан с учетом, что их непременно прочтет гестапо. Подтвердив получение письма Лундинга, Канарис далее заверял, что его арест – это результат ошибок и недоразумений, что поставленные ему в вину преступные деяния он, дескать, не совершал. Осторожность Канариса была понятна и вполне оправданна, если принять во внимание личность «почтальона». В любом случае этот обмен письмами помог установить связь между двумя камерами.

Лундинг попытался наладить обмен информацией при помощи перестукивания через общую стену. Первая попытка окончилась неудачей: Канарис уже многое позабыл из алфавита морзянки, которой пользовался Лундинг за неимением других средств связи. Лишь много дней спустя счастливый случай помог найти другой шифр для общения. Однажды оба столкнулись в коридоре: Лундинг возвращался с прогулки во дворе, а Канарис ожидал вызова на очередной допрос. За короткое время пребывания вместе они успели договориться о новой системе передачи сообщений, в соответствии с которой весь алфавит разбивается на пять групп, при этом буква «О» отбрасывается. Всякое послание начиналось с указания номера группы, затем называлась позиция буквы в данной группе и т. д.

Уже в первый же вечер между Лундингом и Канарисом состоялся разговор через стену, который не прекращался все последующие недели. Сначала процесс был очень медленным, Канарис постепенно осваивал новый способ связи, но прошло некоторое время, и соседи уже могли довольно оживленно беседовать. Лундинг хорошо знал немецкий язык, и это существенно облегчало взаимопонимание. Между прочим, в ходе обмена мнениями Лундинг смог убедиться, что его судьба хорошо известна Канарису.

Из этих, в основном ночных, разговоров Лундинг вынес впечатление, что Канарис, по крайней мере в первые недели пребывания во Флоссенбурге, не потерял надежды вырваться из ловушки, устроенной ему гестапо. Вновь и вновь повторял он, что у них нет против него никаких неопровержимых доказательств. Разумеется, Канарис отлично понимал, что конец власти нацистов близился с невероятной быстротой. Как ни старалась охрана изолировать арестованных от внешнего мира, ей это плохо удавалось. Кроме того, таким опытным разведчикам, как Канарис или Лундинг, не составляло большого труда уже на основании поведения своих тюремщиков делать определенные выводы относительно развития событий за стенами концентрационного лагеря. И Канарис рассчитывал тянуть следствие до тех пор, пока не рухнет нацистский режим и не распахнется дверь его камеры.

Эта надежда – хотя порой и подавляемая присущими его натуре извечным сомнением, которое с годами сделалось только сильнее, – помогала Канарису в последние недели во Флоссенбурге выдерживать большие и маленькие страдания. К ним в первую очередь принадлежали бесконечные допросы, которые вели как лагерные следователи из эсэсовцев, так и сотрудники РСХА, специально приезжавшие во Флоссенбург для этой цели. Поначалу допросы проходили спокойно, без каких-либо эксцессов и применения физического насилия. Однако для человека чувствительного и впечатлительного, всю жизнь испытывавшего ужас перед грубой силой и людьми, внешний вид которых говорил о беспощадной жестокости, даже принудительное пребывание в одном помещении с такими людьми, как Старвицкий или шарфюреры Вольф и Вайе, было настоящим мучением. В сравнении с этой необходимостью нецензурная брань, насмешки и презрительные замечания, которые приходилось выслушивать от всяких эсэсовских подонков, уже не казались чем-то из ряда вон выходящим.

В долгие часы между допросами Канарис терзал себя размышлениями о том, всегда ли он поступал правильно, нельзя ли было, действуя иначе, отвратить ожидавшую его беду. Нет, он не осыпал себя упреками за измену фюреру. Судя по его высказываниям, обращенным к Лундингу, Канарис до конца был уверен в правильности своей принципиальной позиции по отношению к нацизму. Однако не следовало ли ему в отдельных случаях делать что-то лучше, искуснее, ловчее? Он постоянно думал о своих друзьях и единомышленниках, многие из которых томились в соседних камерах. Несмотря на все старания тюремщиков, которые из кожи лезли, чтобы изолировать заключенных друг от друга, уже через несколько недель весь концлагерь знал, что происходит в «бункере». И Канарису сразу же после прибытия во Флоссенбург стало известно о нахождении здесь Остера и Штрюнка, и для него не осталось тайной, когда в начале апреля в концлагере появился доктор Йозеф Мюллер. В своих усилиях создать завесу секретности эсэсовские парни действовали очень примитивно. И если не удавалось что-то выведать у надзирателей или узнать из подслушанных разговоров охранников, то помогало пристальное наблюдение за происходящим вокруг. Иногда при случайной встрече во дворе или в коридоре успевали обменяться отдельными словами или замечали где-нибудь на расстоянии знакомое лицо. Одним словом, у заключенных было достаточно пищи для размышлений, а нескончаемое однообразие дней и ночей не отвлекало от горьких раздумий.

Канарис проводил многие часы, ломая голову над ожидавшей его участью, но это ничуть не уменьшало силы его сопротивления своим мучителям. Допросы не приносили гестапо желаемых результатов. Во второй половине марта во Флоссенбург прибыл собственной персоной Кальтенбруннер, чтобы лично допросить своего давнего соперника и врага, который так долго сопротивлялся монополии РСХА на все разведывательные службы, что их объединение уже потеряло всякий смысл. Об этом полном драматизма разговоре у нас есть показания компетентного и надежного свидетеля. Припавший к дверной щели Лундинг видел обоих беседующих на лагерном дворе. При этом они не останавливаясь ходили взад и вперед: высокий, грубо сбитый, по-медвежьи неповоротливый Кальтенбруннер, который время от времени поднимал угрожающе свою лопатообразную руку, и идущий рядом низенький, хрупкий Канарис, явно горячо опровергавший все утверждения. «Нет, он еще крепок духом, – пробормотал молчаливый наблюдатель. – Его еще не сумели доконать».

Но уже недалек был тот час, когда Канариса постараются «доконать». И все-таки до последнего вздоха он продолжал сопротивляться. Удовольствия сломить его Канарис своим палачам из гестапо и СД не доставил. Им так и не удалось «выудить» из него известные ему подробности о многочисленных попытках патриотически настроенных военных и гражданских лиц освободить Германию от тирании Гитлера и террора Гиммлера. Он не проронил ни словечка, даже когда гестапо после отъезда Кальтенбруннера перешло от моральных издевательств к физическому насилию. Об этом Канарис сообщал датскому другу два или три раза в первых числах апреля. Как-то раз они снова случайно встретились в коридоре и глубоко заглянули друг другу в глаза. Канарис в этот момент понял, что перед ним настоящий товарищ – единственный, которому он может, не таясь, рассказать о своих страданиях. Взгляд, проникший в самую глубь души каждого и запомнившийся пережившему беду Лундингу на всю жизнь, придал Канарису уверенность в том, что в его смертный час с ним мысленно рядом будет преданный друг. И не имело большого значения то обстоятельство, что оба принадлежали к разным нациям, из которых одна причинила зло другой.

6 или 7 апреля из Берлина во Флоссенбург в сопровождении Старвицкого прибыл Хуппенкотен. Допросы сделались более интенсивными. По всей видимости, у Хуппенкотена уже были в кармане смертные приговоры Канарису, Остеру, Штрюнку и некоторым другим заключенным, но хотелось, наверное, еще раз попытаться выбить из них признания. Это случилось в ночь с 8 на 9 апреля, когда Канарис, вернувшийся с многочасового допроса, простучал: «По-моему, это конец». Кроме того, он добавил, что его снова избивали и, судя по всему, сломали переносицу. Канарис был уверен, что его судьба предрешена и ему предстоит скоро умереть. «Я умираю за свое отечество. Моя совесть чиста. Вы, как офицер, поймете, что я только исполнял свой долг перед родиной, когда выступил против Гитлера, ввергнувшего Германию в катастрофу. Все было напрасно. Теперь я знаю: Германия погибла. Я предвидел это еще в 1942 г.». Как видно из последних реплик, Канарис уже не маскирует своих мыслей и не прибегает к иносказаниям и, отбросив привычную осторожность, еще присутствовавшую в переписке с Лундингом, говорит открытым текстом. Он знал, что по ту сторону стены к нему прислушивается сочувствующая душа и что его жизнь подошла к концу. Перестукивание продолжалось: Канарис передал Лундингу последнее послание своей жене. Только после двух часов ночи стук прекратился, и Лундинг на короткое время прилег на нары.

Как Канарис провел оставшиеся часы этой ночи, нам не известно. Быть может, он вспоминал всю прожитую жизнь или молитвами готовил себя к смерти. В одном мы не сомневаемся: он не жаловался Богу на свою судьбу. Ведь Канарис уже задолго до этого момента пришел к убеждению, что и ему, хотя лично и не виновному, придется понести наказание за зло, причиненное Гитлером людям всего мира.

Около 6 часов утра в «бункере» началось движение. Было еще темно, но прожекторы заливали лагерный двор ярким светом. Лундинг слышал, как вызвали и увели его соседа. В коридоре с Канариса сняли цепи; звеня, они упали на пол. Затем его сопроводили к канцелярии. Туда же привели нескольких других заключенных. Было слышно, как переговаривалась и перекликалась охрана. Последовала резкая команда: «Всем раздеться!» Это означало, что собравшихся у канцелярии скоро казнят: эсэсовские палачи умертвляли свои жертвы только обнаженными. «Пошел!» – словно кнутом щелкнуло, и прильнувший к дверной щели Лундинг видит промелькнувшую в дальнем окне верхнюю часть туловища и седую голову Канариса, устремившегося навстречу своей Голгофе. Так с неумолимой последовательностью начинался каждый раз жуткий ритуал массовой казни, который Лундинг уже многократно наблюдал из своей камеры. Затаив дыхание, он ждет выстрела. Ведь тот, кто только что отправился на казнь, имел высокий воинский чин, а военным даже эсэсовцы предоставляли право умереть от пули. Хотя, конечно, разница небольшая, как умереть: на виселице или перед строем стрелков. Но расстрелы уже давно не практиковали в Третьем рейхе, считая их пережитком Средневековья.

Во всяком случае, Лундинг не слышал выстрела. Между тем утро было безветренное, тихое (при сильном ветре услышать звук выстрела из малокалиберной винтовки, которыми пользовались для этих целей эсэсовцы, на расстоянии в 20 метров было уже невозможно). Значит, Канариса повесили. Долго размышлять Лундингу не пришлось. Прошло не более четырех-пяти минут, как с места казни донеслось: «Следующий!» – и сразу же у канцелярии отозвалось: «Пошел!» И снова обреченный человек шагнул навстречу своей жестокой участи. Восемь или девять раз прозвучала ранним утром 9 апреля в концлагере Флоссенбург команда «Пошел!». Через полчаса все было кончено. С шумом и гамом в канцелярию прошли эсэсовцы, выполнявшие роль палачей. Что они делали внутри, заключенные не знали. Делили ли одежду казненных, одурманивали ли шнапсом свои черные души или, быть может, с чиновничьим равнодушием оформляли бумаги для информации вышестоящего гестаповского начальства о выполнении смертных приговоров – нам неведомо. Еще через полчаса и эта часть обычного ритуала завершилась. Примерно в 7.30, когда охрана покидала канцелярию, Лундинг мог видеть, как заключенные несли на носилках тела казненных для сожжения на огромном костре, разложенном за «бункером». Итак, Вильгельм Канарис был мертв. От лагерных заключенных мы знаем, что вместе с ним та же участь постигла Ханса Остера, Теодора Штрюнка, Гере и доктора Зака; имена других жертв этого апрельского утра нам не известны.

Вскоре после казни Канариса оставшиеся в живых «важные персоны» были из Флоссенбурга вывезены. После долгих блужданий по югу Германии эту партию заключенных в конце концов вырвал из лап эсэсовских охранников один отважный офицер вермахта, а затем американцы доставили всех на остров Капри. О мотивах, побудивших Гиммлера отправить всех этих мужчин, женщин и детей, немцев и иностранцев, в столь странное путешествие, можно лишь гадать. Возможно, он надеялся использовать их, как прежде евреев, в качестве заложников для торга с союзниками ради спасения собственной жизни. Как бы там ни было, одно не вызывает сомнения: ни Гиммлер, ни Кальтенбруннер не хотели, чтобы Канарис и его доверенные сотрудники живыми попали в руки союзников, ведь американские войска уже подходили угрожающе близко. Канарис слишком много знал, и нельзя было допустить, чтобы он поделился своими знаниями с послевоенным миром. Этими же соображениями объясняется приказ Кальтенбруннера Хуппенкотену – уничтожить обнаруженные в Цоссене записи Остера, содержащие выдержки из дневника Канариса. То же самое произошло и с другими письменными свидетельствами, составленными начальником абвера. Гиммлер и Кальтенбруннер лучше, чем кто-либо, понимали, что всезнающий и неподкупный свидетель подлостей и злодеяний гитлеровского режима и гиммлеровского террора должен замолчать навсегда.

Заключение

В самом начале книги мы не случайно поместили в качестве эпиграфа выдержку из высказывания Тайлерана. Было немало попыток сравнить Канариса с известными фигурами наполеоновской эпохи. Часто для этой цели привлекали такую известную личность, как Фуше, честолюбивого и беспощадного министра полиции в правительстве Наполеона. В этих малоправдоподобных статьях и рассказах, представлявших Канариса властолюбивым, жестоким супермилитаристом, равнодушно ступающим по телам поверженных соперников, шефом разведки и мастером шпионажа, перед читателем встает образ человека, чем-то похожего на «пушкаря из Лиона», коварного политика, который из духовного семинариста превратился в якобинца, а затем в миллионера и герцога Отранского и которого Стефан Цвейг с полным правом назвал «самым законченным макиавеллистом нового времени». Однако тот, кто познакомился с содержанием книги и счел изложенные в ней факты и события заслуживающими доверия, непременно согласится с автором, что между Фуше и Канарисом, если и можно обнаружить, есть лишь некоторое сходство.

Сопоставление с Талейраном подходит больше. У обоих было немало общего: острый ум и гибкость мышления, умение располагать к себе людей и способность, основываясь на глубоком знании дела и природной интуиции, мгновенно правильно оценивать сложнейшие международные ситуации. И Талейран, и Канарис были подлинными патриотами, но их любовь к собственной стране не препятствовала их пониманию проблем других народов, и оба всей душой заботились о благополучии Европы. Талейрану и Канарису судьба определила служить в условиях автократии, и невозможность открытой оппозиции вынуждала их вести скрытую борьбу с существовавшим режимом, хотя они и занимали высокие государственные посты. Непонимание истинной подоплеки их поступков соотечественниками стало причиной выдвинутых против них обвинений в предательстве. Оба стали заговорщиками по необходимости, а вовсе не ради сильных ощущений и склонности к авантюрам. Они с завидным мужеством старались отговаривать своих властителей от разных опасных замыслов. И только убедившись в бесплодности усилий достичь желаемых результатов легальными средствами, они начали прибегать к различным хитростям и уловкам. Дафф Купер в своей биографии Талейрана пишет:

«Главная ошибка автократии или неограниченного самодержавия как формы правления состоит в том, что она не допускает открытой узаконенной оппозиции. Отдельному гражданину, глубоко убежденному в том, что его государство страдает и будет продолжать страдать из-за негодного политического руководства, остаются два пути: или играть роль пассивного наблюдателя гибели своей страны, или же предпринять какие-то практические шаги, которые его враги непременно окрестят государственной изменой. В их глазах открытая оппозиция – мятеж или нарушение общественного порядка, тайная оппозиция – предательство и измена. И все же бывают условия, когда государственная измена становится первейшей обязанностью истинного патриота своей родины».

Так писал Дафф Купер. Аналогичные условия вынудили Канариса идти тем же путем, который за 125 лет до него избрал Талейран. Однако, отмечая сходство, не следует упускать из виду существенные различия, касающиеся времени действия, социальной среды, настроений в обществе и, не в последнюю очередь, особенностей характера этих двух людей.

Степень единовластия и подавления гражданских свобод была при Наполеоне I намного слабее в сравнении с деспотическим правлением Гитлера и уровнем гестаповского террора. Немаловажным фактором являлась и техническая оснащенность, позволявшая гестапо осуществлять тоталитарную слежку и применять на практике методы массового уничтожения людей. Еще более важную роль играли национальные особенности обоих народов. Возьмем хотя бы такую присущую французам характерную черту, как понимание пределов дозволенного. Несмотря на то что горячая корсиканская кровь Наполеона часто бунтовала против всяких ограничений власти, даже он не смог избежать влияния французского менталитета. Его автократическое правление имело определенные границы и позволяло его оппонирующему министру известную долю свободы действия и слова, о которой в империи Гитлера можно было только мечтать. В том-то и состоит трагедия Германии, что немцы легко теряют чувство меры, утрачивают способность находить приемлемый предел как добру, так и злу. Поэтому сопротивление Канариса протекало в более жестких условиях, чем те, которые существовали во времена Талейрана.

Даже самые близкие друзья Талейрана не смогли бы уличить его в бескорыстии и самопожертвовании. Он был отъявленным эгоистом и вельможей до мозга костей и старался, насколько возможно, жить на широкую ногу, как и подобает настоящему барину. Как истинный француз, он умел ценить такие реальности нашего мира, как недвижимость, положение в обществе, влияние на государственные дела и личная власть. Талейран неустанно заботился об увеличении своего состояния и не испытывал угрызений совести, когда использовал свое служебное положение для собственной выгоды. Канарис же, напротив, ко всем этим так называемым практическим аспектам повседневной жизни был равнодушен. Материальная сторона, но не духовная, интересовала его мало, деньги, как таковые, не очень прельщали. И хотя почти без всякого контроля через руки Канариса проходили миллионы, он оставался сравнительно беден, ничего не требуя лично для себя. А вот давал он охотно, очень охотно, не позволяя правой руке знать, что делает левая. Канарис помог тысячам незнакомых ему людей, не рассчитывая на простую благодарность и тем более на ответную услугу. Он был бескорыстен до самопожертвования и много раз рисковал головой, заступаясь за друзей и совершенно посторонних людей, попавших в беду.

Нагляднее всего различие между Канарисом и Талейраном проявляется в их отношении к Богу и религии. Посвященный в молодости в епископы, Талейран на протяжении всей жизни руководствовался чисто рациональными мотивами. В революцию он предал церковь и лишь на смертном одре вновь примирился если не с Богом, то по крайней мере с его представителем на земле. Но и в тот момент его вера в Бога казалась шаткой, однако он, по-видимому, посчитал надежнее проследовать сквозь темные врата смерти вооруженным на всякий случай церковным благословением, отпустившим ему все его грехи. Канарис, с другой стороны, всегда чувствовал себя созданным по образу и подобию Божьему, был глубоко религиозным, особенно в последние, критические годы своей жизни, старался следовать заповедям Господним, которые считал важнее человеческих законов.

Поле деятельности Канариса было гораздо уже, чем досталось Талейрану, который оказал решающее влияние на формирование облика Европы на целое столетие вперед. Канарис не принадлежал к высшим эшелонам власти Третьего рейха. И хотя полем его служебной деятельности был весь земной шар, Канарис мог лишь косвенно влиять на происходящие в мире крупные события. И такая роль соответствовала характеру Канариса и отвечала его желаниям. Канарис был рад служить делу, которое регулировало его поведение, и не ощущал потребности замышлять и осуществлять какие-то эпохальные проекты. Последнее послание Канариса датскому соседу свидетельствует о том, что он до последней минуты чувствовал себя кадровым военным, а не политиком, хотя его деятельность за последние девять лет была скорее именно политического свойства. При этом он прекрасно сознавал, что как раз работа в военной разведке связана с повышенной ответственностью перед государством и самим собой. Он работал не ради жалованья или ради карьеры, не видел в своей должности лишь очередную ступень лестницы, ведущей наверх; Канарис трудился изо всех сил во имя благородной цели – благополучия Германии.

Для него выполнение долга не означало слепое повиновение. По своей природе и по происхождению Канарис не был пруссаком, но достаточно хорошо знал прусскую историю и помнил, что такие выдающиеся прусские военные, как Шарнхорст и Гнейзенау, Йорк фон Вартенбург и фон Мольтке, видели свой долг не в безропотном подчинении властителю, а в борьбе за то, что искренне считали правильным и справедливым. С подобным пониманием долга, побуждавшим его с риском для жизни и собственной репутации сопротивляться неправде, бесчеловечности и подлости, Канарис был более образцовым прусским офицером, чем многие его коллеги, обвиняющие его в предательстве и бросающие в мертвого адмирала камни.

Усилия Канариса не увенчались успехом. Хотя ему и удалось предотвратить отдельные беды, в целом его планы потерпели фиаско. Быть может, именно потому, что он был недостаточно честолюбив и не возглавил движение, а еще потому, что слишком тщательно обдумывал каждый свой предстоящий шаг. Но Канарис не мог, да и не хотел прыгнуть выше своей головы, он знал свою природу и границы своих возможностей. И хотя в этой борьбе Канарис оказался побежденным, он тем не менее заслуживает того, чтобы сохранить для потомков его светлый образ. Ибо Канарис является наиболее ярким представителем целой плеяды мужественных людей, доказавших, что и в Третьем рейхе были офицеры, хранившие благородные традиции германского офицерского корпуса, пожертвовавшие своей жизнью и честью ради доброго имени Германии и понимавшие свой гражданский долг так, как его понимают повсюду в христианском мире.

Примечания

1

Относительно происхождения и значения этого прозвища среди прежних сослуживцев Канариса единого мнения нет, но оно упоминается уже в 1916 г. в «Мадридском этапе», о чем подробнее см. ниже. (Здесь и далее примеч. авт.)

2

Тогда ниточки потянулись к некоторым вождям независимых социал-демократов, в том числе и к депутату Диттману. Однако, если местные заводилы предстали перед военно-полевым судом и были расстреляны, то депутаты, которые, по мнению моряков, и были действительные подстрекатели, пользовались депутатским иммунитетом и избежали наказания.

3

Искаженное представление о Канарисе, сохранившееся до наших дней в широких кругах немецкой и зарубежной общественности, во многом сложилось под влиянием развернувшейся против него в тот период враждебной кампании в печати.

4

Созданный Г. Герингом «Научно-исследовательский институт» осуществлял контроль за телефонной, телеграфной и радиосвязью иностранных дипломатических представительств и дешифровку посылаемых сообщений.

5

В большинстве случаев трения возникали из-за ревности Риббентропа, которая особенно ярко вспыхивала, если важные сообщения поступали к Гитлеру из военного ведомства быстрее, чем из министерства иностранных дел. Подобные случаи были неизбежны, особенно после того, как стали пресекаться попытки начальника группы «Аусланд» передать коллегам из министерства иностранных дел сведения политического характера, полученные через атташе или другими путями. Это вызвало громкие протесты Риббентропа, заявившего о вмешательстве в сферу его компетенции. Тем не менее Канарис заботился о том, чтобы все поступающие в его ведомство сведения, касавшиеся вопросов внешней политики, передавались через надежных посредников «исподволь» соответствующим мидовским чиновникам. Тем же путем Канарис получал информацию от друзей-дипломатов.

6

Помимо Остера, информацией о внутриполитических событиях на подопечной территории обеспечивали Канариса филиалы абвера.

7

Генерал Франко происходил из испанской провинции Галисия, жители которой славятся своей смекалкой и трезвым умом.

8

Он участвовал в поездках Канариса по Испании лишь после окончания гражданской войны.

9

Йост являлся в то время высокопоставленным сотрудником СД, передавшим Канарису распоряжение о приобретении комплектов польской военной формы для «мероприятий Гиммлера».

10

Упомянутое здесь мероприятие рассматривается более подробно в следующей главе книги.

11

Роатта – бывший начальник итальянской разведки. С ним Канарис познакомился во время гражданской войны в Испании. В августе 1939 г. он являлся военным атташе в Берлине.

12

Жестокое обращение поляков в первые дни войны с немецкой частью населения Бромберга не может служить оправданием планов массовых убийств.

13

В дневнике не указано, кто первый употребил это циничное обозначение массовых убийств, однако известно, что Гитлер им пользовался.

14

«К.О. Голландия» – организация абвера в нейтральной стране, в данном случае – Голландии, предназначенная для работы против предполагаемого противника. Она обычно существовала и в мирное время, занимаясь в основном подготовкой к предстоящим операциям. С началом военных действий она активизировалась. Против страны пребывания она, как правило, никакой работы не вела.

15

Прыжкам с парашютом, обращению с разного рода взрывчатыми веществами, обезвреживанию заложенных противником фугасов и т. п.

16

Помимо прочего, в эти недели Гитлер всерьез намеревался бросить на произвол судьбы боевую группу Дитла, высадившуюся в Нарвике, то есть примириться с уничтожением, сдачей в плен или с ее интернированием на территории Швеции. Официальная военная хроника особого штаба, отражавшая повседневный ход боевых действий, впоследствии была во многих местах изменена, чтобы замаскировать эти колебания, недостойные «великого полководца всех времен и народов».

17

Известно, что за два дня до начала операции шведский консул проинформировал свое правительство о погрузке немецких войск в порту Штеттина, и можно предположить, что об этом узнало и правительство в Лондоне.

18

В тот период посвященные в заговор генералы и особенно начальник Генерального штаба сухопутных войск генерал-полковник Гальдер считали, что при существующих в широких слоях гражданского населения и в офицерском корпусе вермахта настроениях для успешного государственного переворота необходима крупная военная неудача Гитлера.

19

Веезенмайер входил тогда в число ближайших сотрудников статс-секретаря министерства иностранных дел Вильгельма Кепплера.

20

Упомянутая Веезенмайером телеграмма с донесением агента была датирована 29 мая 1941 г., то есть в период, когда Соединенные Штаты и Германия еще не находились в состоянии войны.

21

В действительности «маленьким Кейтелем» было принято в ОКБ называть не Рейнеке, а младшего брата Кейтеля, который являлся начальником отдела кадров ОКБ.

22

Предавая войне все более жестокий характер, Гитлер, помимо прочего, руководствовался желанием отбить у немецких солдат всякую охоту сдаваться даже в безвыходных ситуациях.

23

Мольтке – руководитель «Группы Крейсау», боровшийся с нацистским режимом. В январе 1945 г. по приговору Народной судебной палаты повешен.

24

Имеются в виду указания Рейнеке от 8 сентября 1941 г.

25

К ним принадлежала и сохранившаяся в стране монархия, которая могла бы сплотить вокруг себя всех недовольных Муссолини и его режимом.

26

Об обстоятельствах отстранения Остера и ареста его сотрудника фон Донаньи пойдет речь в следующей главе.

27

Это обстоятельство не спасло его. В 20-х числах апреля 1945 г. он по личному приказу Гитлера был расстрелян во дворе имперской канцелярии.

Content

Карл Хайнц Абсхаген
Канарис. Руководитель военной разведки вермахта. 1935–1945 гг

Предисловие

Часть первая И гордо реет флаг

Пролог

Глава 1 Состоятельное семейство

Глава 2 Молодой офицер

Глава 3 «Мадридский этап»

Глава 4 Конец войны и революция

Глава 5 В Военно-Морских силах республики

Часть вторая В тирании

Осмысление

Глава 6 Начальник Абвера

Глава 7 Ближайшие помощники Канариса

Глава 8 Канарис и Гейдрих

Глава 9 Испанская шарада

Глава 10 Борьба за мир

Часть третья Квадратура круга

Промежуточный итог

Глава 11 И буря началась

Глава 12 Предательство?

Глава 13 Подрывная работа

Глава 14 Саботаж диверсионно-подрывной работы и террористической деятельности

Глава 15 Разные фигуры

Глава 16 Против расширения войны

Глава 17 Борьба с внутренним врагом

Глава 18 Его Голгофа

Заключение

Примечания