Элейн Каннингем

Алиса

роман

1. Незнакомец в подземке

Большинство мужчин, на мой взгляд, с большим опозданием осознают, что прожили жизнь почти понапрасну. Мы живем в процветающем обществе и наша цель - процветание. Некоторые путают процветание с богатством, но даже веками накопленное богатство, хранящееся в подземельях и сейфах, не обеспечит вам должного веса в обществе. Или - положения. Того самого положения, что само собой приобретается при покупке норковых манто, бриллиантов, "роллс-ройсов" и особняков за несколько сотен тысяч. Итак, девиз нашего общества - процветание. А вот о счастье говорить не принято. Даже вслух произнести, и то зазорно. Да и как определить, что такое счастье? Вот была у меня жена, которую я любил, твердо зная, что и она любит меня, и была четырехлетняя дочурка, которую мы оба любили, обожали, души в ней не чаяли. Обычное дело с четырехлетними дочурками. А ведь нашу природа ещё в придачу наградила синими глазами, золотистыми кудряшками, ангельским характером и той совершенно кукольной внешностью, от которой всегда тают родительские сердца и умиляются друзья. Словом, в нашем многострадальном мире горе и неурядицы обошли нашу семью стороной, но даже индульгенция от мук и страданий не смогла излечить мой недуг.

Болезнь же моя состояла в том, что у меня постепенно открывались глаза. Прозревал я медленно, день за днем, причем преимущественно по дороге домой с работы. А служил я чертежником-проектировщиком в преуспевающей архитектурной компании "Стерм и Яффи", расположенной на пересечении Сороковой улицы с Парк-авеню. Кроме меня в этой фирме трудились ещё человек сорок. Мое еженедельное жалованье составляло сто тридцать два доллара. Конечно, слесарем или плотником я зарабатывал бы куда больше, но выучился я на чертежника. Зато я носил чистые сорочки, а уходил с работы в пять часов вечера. Если меня не просили задержаться, что повторялось по меньшей мере пару раз в неделю.

Услышав, что нужно задержаться, я звонил жене в Телтон, штат Нью-Джерси, и говорил:

- Я чуть припозднюсь сегодня, милая. Нужно закончить одну срочную работу.

- Надолго?

- На часок-другой.

Бок о бок со мной трудился Фриц Мейсон, наши чертежные доски стояли совсем рядышком. Фриц был философом. Он любил приговаривать: "Люди вроде нас с тобой, Джонни, не живут, а прозябают". Не могу сказать, чтобы его слова считались верхом философской мысли, но я и сам чувствовал, что влачу достаточно жалкое существование. Пусть в этих словах не было вообще ничего оригинального, но каждый день, выходя из подземки на Сто шестьдесят восьмой улице, чтобы сесть на телтоновский автобус, я буквально печенкой ощущал это прозябание. Да, в тридцать пять лет от роду я впервые прозрел и осознал, что жизнь бренна, что никаких перспектив у меня нет, да и надеяться особенно не на что. Эти мысли въелись в меня, как ржавчина, завладев всем моим естеством. Фриц, прекрасно знавший, что со мной творится, как-то сказанул, что избавиться от этой напасти я смогу, только променяв её на другую напасть, и посоветовал связаться с какой-нибудь вечно голодной девчушкой, которыми так и кишит Нью-Йорк. Увы, в довершение всех моих бед мои заработки не позволяли мне связаться с кем бы то ни было.

* * *

Денек сегодня выдался ясный, свежий и не по мартовскому погожий, на синем небе лишь местами кучерявились облака, и я уже заранее предвкушал, что прогуляюсь пешком до подземки и постараюсь добраться до Телтона ещё затемно. Однако Джо Стерм, сын одного из владельцев нашей фирмы, подкинул мне работенку, с которой я управился только к шести. Фриц, вышедший на улицу вместе со мной, завязал разговор на тему о том, как выгодно быть сынком босса.

- Да, будь у меня такой папаша, я бы им показал, - мечтательно сказал он.

- Не трави понапрасну душу, - произнес я. - Чего нет, того нет.

- Увы, - вздохнул Фриц.

Он жил в Эймитивилле, на Лонг-Айленде, поэтому по вечерам после работы ездил на Пенсильванский вокзал.

- Кстати, не поторопись ты в свое время жениться, - сказал он, положение ещё можно было бы исправить.

- Нет, Фриц, это вряд ли.

- А вот и нет.

Мы дошли до перекрестка и распрощались.

Фрицу предстояло пересечь Восьмую авеню, а я спустился в подземку. В четверть седьмого людей там набилось, как сельдей в бочке. Яблоку негде упасть. Я купил газету, протолкался к хвостовому вагону и потратил цент на жевательную резинку - больше ничего на цент не купишь. И вот тогда это и случилось. Невесть откуда взявшийся незнакомец повис на моей руке и жарко зашептал прямо в лицо - из его рта несло кислятиной и зловонием:

- Бога ради, помогите мне, мистер, мне плохо... Боже, как мне плохо...

В таких случаях любой нормальный человек машинально отвечает:

- Не приставайте ко мне, мистер. Посмотрите, сколько вокруг людей. Кто я вам? Я вас даже не знаю. Имейте совесть - отойдите.

Я уже открыл было рот, чтобы выпалить эту отповедь, но осекся незнакомец вдруг напомнил мне моего отца. Да и на бродягу он ничуть не походил. Верно, он был без шляпы, но зато прекрасно одет. Нет, никак не бродяга. Ему и впрямь было плохо. Лет шестидесяти, может, немного старше, седовласый, голубоглазый - при иных обстоятельствах он выглядел бы милым и респектабельным старичком, но сейчас - его лицо было искажено гримасой боли и страха. В то самое мгновение, как незнакомец напомнил мне отца, мне вдруг стало стыдно и противно. Я дал себе зарок, что непременно помогу ему, пусть даже из-за этого и опоздаю домой часа на два-три. Как я мог поступить иначе, ведь остались во мне хоть крохи великодушия и человеколюбия.

Все эти мысли вихрем промелькнули у меня в голове. Платформа была набита битком. С противоположного перрона поезд уже отходил, а огни моего поезда, идущего из центра, уже показались из туннеля. Старичок повис на мне, заглянул куда-то мне через плечо, и вдруг боль на его лице сменилась нескрываемым ужасом. Охваченный смертельным страхом, он слепо отпрянул назад, споткнулся и свалился с платформы прямо под колеса поезда, который с грохотом въезжал на станцию. Машинист даже не успел сообразить, что случилось. В один миг старичок падал вниз, а буквально в следующую секунду его тело уже исчезло под накатывающейся махиной - вой, вырвавшийся из дюжин глоток невольных свидетелей был не менее ужасен, чем случившаяся трагедия.

* * *

Я слепо пробился через толпу дрожащих, причитающих, всхлипывающих и бессвязно лопочущих людей, которым наконец выдалось, о чем поговорить после скучного и бессмысленного, как и у меня, дня. Никому и в голову не пришло вспомнить про человека, которого ещё только что обнимал погибший; никто меня не окликнул; бегущие полицейские даже не взглянули в мою сторону, когда я вышел из метро на улицу. Они были лишь частью серого людского потока, устремившегося в подземку. Смерть перемещается быстрее звука; даже быстрее шепота.

Мое кредо такое же, как у сотен миллионов других людей. "Я тут ни при чем, оставьте меня в покое. Мое дело - сторона, я не хочу ни во что вмешиваться. Не приставайте ко мне. И все. Случившееся, конечно, ужасно, но ко мне не имеет ни малейшего отношения. Я его не толкал."

Вот это последнее и решило дело. Я его не толкал. Задержись я в подземке хоть на минуту, наверняка нашелся бы умник, запомнивший меня, а потом его память стала бы выдавать то, что глаза вовсе и не видели. Мне такие фортели памяти были знакомы ещё по курсу психологии в нью-йоркском университете, когда профессор прицелился из банана, кто-то выстрелил, а потом мы все, как один, клялись и божились, что видели в руке у профессора пистолет. Я не хотел, чтобы нашлись свидетели, которые поклянутся, что старика толкнул я. Мысленно прокрутив перед глазами всю эту сцену, я ещё раз убедился, что даже не притрагивался к нему. Он просто отпрыгнул назад. Поскользнулся и свалился под поезд. Вот и все. Меня с ним не связывало ровным счетом ничего, если не считать возникшего было желания помочь больному старику. Я готов был присягнуть во всем этом на библии. Старик был болен и запуган, несчастный, дрожащий старикан, обратившийся ко мне за помощью. Теперь для него все позади.

Зачем же тогда я продолжаю здесь стоять? Неужели хочу посмотреть, как вынесут его останки? Нет, это мне ни к чему.

Стоял прохладный мартовский вечер, и я дрожал - но не от холода, а от испарины - пот тоненькими струйками стекал по моему телу. Я вздохнул, решительно повернулся, перешел на противоположную сторону Сорок второй улицы и зашагал к ближайшей станции метро. Над Нью-Йорком сгустились сумерки, в которых зазывно мерцали и переливались яркие неоновые огни бесчисленных баров.

Мимо меня пронеслась "скорая помощь", расчищая себе дорогу воем сирены. Санитары подберут то, что осталось от старичка, и упакуют в водонепроницаемый мешок. К горлу подкатила тошнота, но я подавил мучительный позыв и спустился в подземку. Здесь, на "Ай-А-Ти", одной из старейших веток нью-йоркского метро, поезда шли бесперебойно; здесь испуганные старички не сигали на рельсы и не задерживали тысячные толпы бледных ньюйоркцев, уставших от работы и давки. Я думал даже отдать ему дань уважения, но вместо этого развернул газету и погрузился в чтение, воспринимая слова как символы и даже не пытаясь понять скрытый в них смысл.

После Сто двадцать пятой улицы вагон начал пустеть; стоящих пассажиров уже почти не осталось. Я присел на освободившееся место, краешком глаза заметив, как на противоположное сиденье опустился какой-то мужчина. Минуту спустя, оторвав глаза от газеты, я обратил внимание, что он смотрит на меня в упор. Он был очень худой, с длинными, цвета воронова крыла волосами, зачесанными назад и уложенными в гребень с помощью какого-то фиксирующего лака. Длинное вытянутое лицо, черные бусинки вместо глаз; почему-то мне ещё бросилась в глаза его полосатая рубашка с галстуком, заколотой булавкой с жемчужной головкой. Незнакомец пристально разглядывал меня, нисколько не смущаясь, что я заметил его взгляд.

Когда поезда остановился на Сто шестьдесят восьмой улице и я поднялся, чтобы выйти из вагона, незнакомец последовал за мной. Пройдя за мной по платформе несколько шагов, он взял меня за локоть и потребовал:

- Гони ключ, шеф.

Душа у меня сразу ушла в пятки. Все жители Нью-Йорка стараются отгородиться от окружающей действительности каменной стеной и всерьез пугаются, когда она рушится. Тем не менее, принимая во внимание даже этот факт, я струхнул больше, чем следовало. Впрочем, не забудьте: в моей стене в тот вечер бреши пробивали уже дважды. Несмотря на то, что мы живем в обществе, восхваляющем насилие почти в той же мере, как и секс, где мутные волны насилия потоком выплескиваются из газет, кинофильмов, телепрограмм, книг и журналов, большинство из нас все же с ним сталкивалось. Дрался я всего раз в жизни - в шестнадцать лет. Став взрослым, я ни разу не бил никого по лицу, да и сам не получал зуботычин; говоря по правде, я даже не знал бы, с чего начать. Поэтому я поступил так, как на моем месте повели бы себя многие другие. Отвернулся и зашагал вперед, не обращая внимания на тонколицего преследователя. Тому такое обращение пришлось не по нутру догнав меня на лестнице, он грубо схватил меня за руку, резко развернул лицом к себе и процедил холодным тоном, от которого по спине у меня поползли мурашки:

- Я хотел по-доброму, сука, но ты вынуждаешь меня быть грубым. Отдавай ключ.

Немногие пассажиры, сошедшие с нашего поезда, уже поднялись по ступенькам к выходу, оставив нас вдвоем.

- Я не понимаю, о чем вы говорите, - сказал я. - Я вас не знаю и не понимаю, чего вы от меня добиваетесь. К тому же, я опаздываю.

Я попытался высвободиться, но его пальцы стиснули мой локоть железной хваткой. Узколицый ухмыльнулся.

- Так я тебе и поверил.

- Отпустите меня.

- Отдай ключ - отпущу.

- Какой ключ? Я даже не понимаю, о чем вы говорите.

- Ключ, который отдал тебе старик.

- Какой старик?

- Шлакман! Шлакман! Не держи меня за дурака, гаденыш, со мной это номер не пройдет. Я не знаю, кто ты такой и откуда ты взялся. Может, ты тут и ни при чем. Может, Шлакман просто случайно выбрал тебя из толпы. Мне на это начхать. Гони ключ!

- Я не понимаю, о каком ключе идет речь.

- Ты мне уже надоел! Я видел, как старик отдал тебе ключ. Хватит с тебя?

Я покачал головой.

- Я спешу на автобус. Извините.

Худолицый понизил голос до шепота. Зловещего, холодного и скрипучего, как несмазанные дверные петли. Его левая рука вынырнула из кармана и я увидел, что на пальцах тускло поблескивает угрожающего вида кастет.

- Слушай, падло, если не отдашь ключ, я отделаю тебя так, что ты сам себя не узнаешь. То, что сделал поезд со Шлакманом - пустяки по сравнению с той участью, что постигнет тебя...

Кто-то затопал вниз по ступенькам и мой обидчик на мгновение ослабил хватку. Я резко толкнул его в грудь, а он, не ожидав такого подвоха, споткнулся и отлетел вниз, в последний миг сумев уцепиться за поручень. Не дожидаясь, пока обидчик опомнится, я опрометью кинулся вверх по лестнице, выскочил на улицу, пулей промчался на противоположную сторону и сломя голову влетел в здание автовокзала. В Телтоновский автобус уже шла посадка. Весь дрожа и судорожно дыша, я ввинтился в автобус и плюхнулся на ближайшее сиденье. Да, вел я себя не героически, но ведь я и не говорил, что я герой.

Когда автобус тронулся с места, мой неведомый противник, стоя на тротуаре, проводил меня внимательным и задумчивым взглядом.

* * *

- Вам плохо? - заботливо спросила сидевшая по соседству полная пожилая женщина. - Я могу попросить водителя, чтобы он остановился.

Спасибо, милая и душевная женщина. На коленях она держала два доверху заполненных пакета из магазина "Джимбелз", а нос украшало тонкое пенсне - ну очень приятная толстушка. Впрочем, потянись она сейчас к кнопке стоп-сигнала - мне кажется, я задушил бы её.

Я ответил, что со мной все в порядке.

- Просто я бежал, чтобы успеть на автобус, мэм, и запыхался. Спасибо, мэм, все нормально.

Все было нормально, если не считать того, что у меня клокотало в животе, стучало в висках, пересохло во рту и бешено колотилось сердце. Я никак не мог забыть, какой животный ужас охватил меня, когда тощий субъект пригрозил мне кастетом.

Принято считать, что мы должны быть храбрыми. Мы читаем столько книг про отважных и бесстрашных смельчаков, что потихоньку причисляем себя к ним и начинаем верить в собственную удаль. Потом же, когда мы осознаем, что это не так, нас охватывает чувство стыда. Память порой жестоко конфликтует с реальностью. Почему я сразу не поставил его на место? Надо было грозным тоном спросить, знает ли он, черт побери, с кем разговаривает?

Или я мог сказать:

- Вали отсюда, мозгляк, и благодари Бога, что я сегодня добрый.

Можно было прорычать эти слова таким грозным тоном, чтобы он понял со мной шутки плохи. Можно было, но загвоздка в том, что ещё никогда в жизни я ни на кого не рычал.

Вам было бы куда проще меня понять, расскажи я сразу, как я выгляжу. Я и не рассказал-то лишь по той простой причине, что и сам этого не знаю. Я понимаю, что вы мне не верите. Это потому, что вы - нормальные люди. Подавляющее большинство людей прекрасно знают, как выглядят или - на кого похожи. Я к их числу не отношусь. Порой я бреду по улице и встречаю двадцать, тридцать, сто человек, в каждом из которых узнаю себя. Среднего роста, нормального телосложения, с карими глазами, светло-русыми волосами и приятными, слепленными из папье-маше лицами. Участливыми лицами милых людей, всегда готовых прийти на помощь или выразить сочувствие, но какими-то ненастоящими. Алису, мою жену, такие измышления, вероятно, привели бы в ужас. Она считала, а возможно, и сейчас считает, что вышла замуж за красавца, но меня это не касается. Главное, что сам я считал свой облик совершенно непримечательным.

Как бы то ни было, сидя в автобусе, направлявшемся в Телтон, я ощущал себя в безопасности. Худолицый остался стоять на автовокзале и никаких путеводных ниточек, которые могли бы привести его ко мне с приставаниями по поводу какого-то дурацкого ключа, у него не было. Как он назвал этого старика - Шерман, Штейнман, Шлакман? Да, верно - Шлакман. Но какое отношение к мирному старичку мог иметь этот зловещий тип?

Убаюканный мерным гулом, я смежил очи, и вдруг передо мной с поразительной ясностью заново пронеслась вся картина случившегося. Вот старик хватает меня за руку, что-то бормочет, а в следующий миг его тщедушное тело уже летит под колеса надвигающегося поезда.

Содрогнувшись, я очнулся и машинально полез в карман за сигаретами. Потом я сообразил, где нахожусь, выпустил из руки сигаретную пачку, но тут же мои пальцы нащупали какой-то незнакомый предмет. Я вытащил его из кармана и... у меня отвалилась челюсть. Я держал в руке медный ключ от какого-то сейфа, ничем не примечательный, если не считать вытесненной в верхней части буквы "ф".

* * *

Значит, старик и в самом деле ухитрился всучить мне ключ, а костлявый тип это заметил. И почему я только сразу не полез в карман ещё там, в метро? Что мешало мне достать ключ и протянуть тощему со словами: "Заберите и - оставьте меня в покое"? Тогда уже никто и ничто не помешало бы мне остаться тем, кем я был до сих пор: проектировщиком по имени Джон Т.Кэмбер, тридцати пяти лет от роду, женатым, выпускником колледжа, прослужившим два года в армии и проторчавшим тринадцать лет подряд за чертежной доской. Мне хотелось лишь одного: забиться в самую глубокую нору и отлежаться.

Впрочем, по мере того, как я вертел ключ в руках, разглядывая его со всех сторон, паника улеглась. Я покосился на свою соседку - она так и пожирала ключ взглядом. Я спрятал его в карман и решил, что, сойдя на своей остановке, заброшу его в какие-нибудь самые непролазные и темные заросли. И умою руки. Тощий остался в Нью-Йорке, а встретиться с ним снова в гигантском городе - один шанс из десяти тысяч.

Или - нет?

Сойдя с автобуса, я не выбросил ключ. Я передумал. Но и руку из кармана вынул. Я не хотел к нему прикасаться.

Раз уж я ввязался в непонятное, но темное дело (я был абсолютно убежден, что оно темное), у меня оставался только один выход, чтобы вернуть себе спокойствие. Отдать ключ. Противник знал, на какой автобус я сел, и если ему и впрямь так необходим этот ключ, уже завтра встретит меня на автовокзале. Я уже даже заготовил объяснение, на случай встречи.

- Вот, возьмите ваш ключ. Я и вправду не знал, что он у меня, но потом случайно обнаружил его в своем кармане. Должно быть, этот старик незаметно засунул его туда. Я не знаю, что это за ключ, да и не хочу знать. Меня даже не разбирает любопытство. Я хочу только выкинуть всю эту историю из головы.

Мне показалось, что такое объяснение вполне логично. Я ведь не обратился в полицию, не правда ли? Худой мне угрожал, а я никуда не пошел. Подумав об этом, я тут же спросил себя: "А что бы я там сказал?"

Рассказал про ключ? И неминуемо нарвался бы на совершенно логичный вопрос: "Вы намеренно убили Шлакмана или случайно столкнули?"

Сейчас, когда я пишу эти слова, они кажутся мне бессмысленными и даже бредовыми. Ведь полицейские не располагали никакими доказательствами, что я знал Шлакмана, или хотя бы хоть раз встречался с ним. Ну, какие, скажите на милость, у меня могли быть основания для того, чтобы столкнуть под поезд безобидного незнакомого старика! Увы, у страха глаза велики. В тот мартовский вечер я возвращался домой почти уверенный, что преднамеренно сбросил Шлакмана с платформы.

Я оглянулся через плечо. И продолжал озираться, пока не добрался до дома.

* * *

За ужином я едва прикоснулся к еде. Алиса запекла изумительную утку, которую подала на стол с рисом и апельсиновым соусом, но я даже смотреть не мог на тарелку.

Я был злым и недовольным и попытался сорвать свое раздражение на Алисе за то, что Полли уже спала, когда я вернулся.

- Неужели ты не могла хоть поиграть с ней чуть подольше? Мало того, что приходишь домой измученный, так даже на собственного ребенка взглянуть нельзя.

- А ты когда-нибудь пробовал расшевелить такую малышку, когда она клюет носом? - обиженно спросила Алиса. - При всем желании я не смогла бы этого сделать.

- Но ты ведь и не пыталась.

- Ну и что? Ты говоришь так, как будто я подсыпала ей снотворное. Джонни, поешь, прошу тебя - тебе сразу станет лучше.

- Я не голоден.

- Ты только расслабься и тогда появится аппетит. Утка очень вкусная.

- При чем тут "расслабься"? Я просто не голоден. И - хватит о еде. Если, конечно, отказываясь от твоей жареной утки, я не разрушаю наш брачный союз.

Алиса внимательно посмотрела на меня и грустно покачала головой.

- Джонни, что случилось? - спросила она.

- А что всегда случается? - сварливо ответил я. - Ничего. Ни черта не происходит. Целыми днями просиживаю за своей дурацкой доской, отрабатывая нищенское жалованье. И ничего не случается. И никогда не случалось прежде. И не случится впредь.

- Ну, хорошо, - миролюбиво улыбнулась Алиса. - Значит, день такой выдался. Может, попозже проголодаешься. А мы пока попробуем расслабиться.

- Каким образом?

- Что?

- Я говорю - каким образом? Ты заладила - расслабиться, расслабиться. Что ты имеешь в виду?

- Телевизор, например, посмотрим, - вздохнула Алиса.

- Ага. Телевизор, например, посмотрим.

- Что ты хочешь этим сказать?

- Ничего. Ровным счетом ничего. Я просто с тобой соглашаюсь. Посмотрим телевизор. Например.

- Ты вовсе со мной не соглашаешься, Джонни. Ты заряжен на ссору. Через пять минут мы вцепимся друг другу в глаза, как кошка с собакой. Ты этого добиваешься?

- Знаешь, сколько раз за последние несколько недель ты вот так же сидела за столом напротив меня и предлагала мне расслабиться?

- Я ведь люблю тебя, Джонни. А ты порой возвращаешься совершенно измочаленный. Вот тогда я и предлагаю тебе отдохнуть. Что тут дурного?

- Мне не десять лет. Если бы я мог, я бы и сам давно расслабился. Я не мальчик, черт возьми!

- Я знаю, Джонни. Что случилось?

- Прямо на моих глазах под поезд упал человек, - вдруг выпалил я и рассказал про старика. Про ключ и тощего, правда, умолчал.

Алиса внимательно выслушала, то и дело сочувственно кивая. Рассказывая ей про случай в метро, я вдруг заметил, какая она хорошенькая. Молодая и удивительно милая. И чего она во мне нашла, в тысячный раз невольно подумал я.

- Какой ужас! - вырвалось у нее, когда я закончил.

- И я позорно удрал. Сбежал. Вот - какой я молодец! Можешь гордиться своим мужем.

- Джонни, милый, этот человек погиб. Ты уже ничем не смог бы помочь ему. Есть люди, которых чужие несчастья просто притягивают. Они готовы хоть целыми днями напролет стоять и смотреть на жертвы аварии. Помню, однажды грузовик сбил женщину и вокруг мигом собралась толпа. Так вот, некоторые зеваки затеяли драку, чтобы пробиться поближе. Они даже не хотели помочь несчастной - их обуревало желание увидеть её страдания. Мне такое любопытство не по душе. Я рада, что ты ушел оттуда.

- Я вовсе не поэтому ушел.

- Да, Джонни. Я понимаю.

Я не мог объяснить ей подлинную причину своего бегства. Даже крохотную её часть. Я сказал:

- Я просто испугался. Нашлись бы очевидцы, которые указали бы на меня: "Вот он! Это он его толкнул." Я ведь даже не прикоснулся к нему. Он сам отпрыгнул. Но я испугался и сбежал.

- Это вполне естественно, Джонни. Любой на твоем месте поступил бы точно так же.

- Да, естественно. Для меня такое поведение давно стало нормой. Как будто я жду, пока меня наградят медалью за примерную и прилежную службу. Не могу уволиться с идиотской опостылевшей работы. Боюсь честно высказать себе все, что о себе думаю. Боюсь попытать счастья в чем-то новом. Скоро стану самого себя бояться. И все это, оказывается - вполне естественно.

* * *

Мы уже ложились в постель. Я был в пижаме, а моя жена - в ночной рубашке. Вдруг Алиса прижалась ко мне и сказала:

- Знаешь, Джонни, мы с тобой должны благодарить Бога - ведь у нас есть такая чудесная дочурка, замечательный дом и мы сами...

- Тоже мне дом - две спальни! Повернуться негде.

- Замечательный дом, в котором живут такие прекрасные люди.

- Что толку в наше время от прекрасных людей? И вообще - хватить болтать всякие глупости!

- Джонни!

- Ну, хорошо, извини, - вздохнул я. - Извини, что я так сказал.

Алиса старательно боролась с нахлынувшим гневом.

- Ты меня тоже извини, Джонни. Мне не следовало заводить этот разговор.

2. Девушка в подземке

Утром моя четырехлетняя дочурка Полли была само очарование. Алиса не вспоминала о вчерашней размолвке, а в синем небе ласково сияло солнце. Денек обещал выдаться не по-весеннему теплым. Полли веселилась до упаду, сочинив про меня стишок.

- А мой папа сосет лапу.

Стишок у неё получился немного куцый, но зато сочный, и за завтраком Полли пыжилась от гордости. Вдохновение не отразилось на её аппетите. Алиса испекла мой любимый черничный пирог с медом. Едва мы сели завтракать, как заглянул Алан Харрис, двенадцатилетний паренек, который убирал у нас в доме, а раз в неделю подстригал газон. Мы пригласили его за стол, составить нам компанию. Полли от паренька просто млела - довольно редкое явление для четырехлеток.

- А мой папа сосет лапу, - важно возвестила она, как только Алан занял место за столом.

- В каком смысле? - удивился Алан.

Полли поставила локти на стол, оперлась на них своим кукольным личиком и принялась пожирать Алана глазами. Глазищи у неё были замечательные: огромные и бездонно-синие. Сейчас они смотрели на подростка с недетским обожанием. Впрочем, Алана Харриса это, похоже, не слишком беспокоило - он за обе щеки уписывал сладкий пирог, закопавшись в него по самые уши. Я неодобрительно покачал головой. Не к лицу, мне кажется, двенадцатилетнему мужчине позволять своему чувству голода брать верх над романтикой. Да и моей дочери не подобает расточать свою любовь с такой готовностью.

- Это стихотворение, - заявила она.

- Стихотворение? - С набитым ртом у него это прозвучало как "штихошваренье".

- Да.

Алан проглотил огромный кусок пирога и заявил, что ему так не кажется. Полли возмутилась.

- Не понимаешь, что ли - папа и лапа?

Алан не понял. Я решил, что он зануда, и не стоит моей дочери из-за него убиваться.

- Поэтому это и есть стихотворение, понял? - Голосок Полли предательски задрожал. Для женщины всегда оказывается страшным ударом, когда выясняется, что у мужчины, которого она полюбила за внешность, не хватает мозгов.

Когда я собрался уходить, Полли взяла меня за руку и проводила до тротуара.

- Подними меня, чтобы поцеловаться, - попросила она. Я взял её на руки. Полли огорченно спросила, не знаю ли я, почему Алан Харрис её не любит.

- Что ты, он влюблен в тебя по уши.

- Ему не понравилось мое стихотворение.

- Это - разные вещи, малышка.

- Вовсе нет.

Дойдя до угла, я оглянулся. Полли стояла на прежнем месте, маленькая, прелестная и, по-своему, куда мудрее меня. Я помахал ей, она замахала в ответ, и я зашагал к автобусной остановке.

Чувствовал я себя несравненно лучше. Все вчерашние события канули в Лету, растаяв, как кошмарный сон. Несколько раз за ночь, просыпаясь, я обдумывал происшедшее, и пришел к выводу, что инцидент исчерпан, что я замел все следы и опасаться мне нечего. Словом, я настолько успокоился, что напрочь позабыл о случившемся накануне и наслаждался прекрасным утром.

Сидя в автобусе, я читал газету, и уже только в Нью-Йорке, когда впереди замаячил мост Джорджа Вашингтона, вспомнил о вчерашнем эпизоде и сунул руку в карман, чтобы ещё раз посмотреть на ключ.

Ключ исчез!

Реальность обрушилась на меня, как Ниагарский водопад. И я начал лихорадочно шарить по всем карманам, пытаясь нащупать проклятый ключ. Бесполезно, он как сквозь землю провалился.

Однако уже в следующий миг я вздохнул с облегчением. У меня было три демисезонных костюма: темно-серый фланелевый, темно-серый же шерстяной и черный твидовый. Не слишком шикарно, но с моим жалованьем на большее рассчитывать трудно. Я мог позволить себе приобрести один костюм в год причем такой, в котором не стыдно появиться на работе. Вчера на мне был черный твидовый. Сегодня я вышел во фланелевом. Алиса следит за тем, чтобы костюмы всегда были чистые и отглаженные, а я, прежде чем лечь спать, выкладываю всю мелочь из брючных карманов. Только из брючных, к пиджаку я не прикасаюсь. Таким образом с ключом все прояснилось, но все же, чтобы сбросить камень с плеч, я решил позвонить домой. Сойдя с автобуса, я, рискуя опоздать на службу, уединился в будке телефона-автомата и позвонил Алисе.

- Слушай, детка, - сказал я. - Я звоню с автовокзала. Это, конечно, не вопрос жизни и смерти, но меня разбирает любопытство: ты не залезешь в карман костюма, в котором я был вчера? Там должен быть ключ.

- Как, ты забыл ключи? Джонни, это не страшно - я буду дома...

- Нет, - перебил я. - Речь идет не о моих ключах. Там должен быть один ключ. Плоский. Ключ от индивидуального сейфа.

- Джонни, но ведь у нас нет своего сейфа. Мы это обсуждали, но решили, что нам пока такое удовольствие не по карману. Неужели ты все-таки снял сейф?

- Алиса, это не мой ключ. Прошу тебя, проверь у меня в карманах.

- Судя по твоему голосу, можно подумать, что без этого ключа мир перевернется.

- Извини, зайка, я не хотел тебя встревожить, - сказал я, пытаясь придать голосу легкость и беззаботность. - Ничего особенного в нем, конечно, нет. Просто это ключ от одного из сейфов в нашей конторе и мне бы не хотелось, чтобы он потерялся.

- Хорошо, Джонни. Я схожу посмотрю.

В ожидании её возвращения мне пришлось опустить в прорезь вторую монетку. Меня била мелкая дрожь, на сердце лежал тяжеленный камень, а со лба струились ручейки пота. Я вынул носовой платок и, кляня себя за трусость и легкомыслие, утер пот.

Наконец Алиса взяла трубку и сказала:

- Все в порядке, Джонни, я нашла его. Маленький плоский ключ с буковкой "ф".

Должно быть, она услышала, как я шумно вздохнул, потому что взволнованно спросила:

- У тебя все в порядке, Джонни?

Теперь, когда я мог позволить себе расслабиться, я благодушно произнес:

- Разумеется, милая. Только смотри, не выбрасывай его. Храни, как зеницу ока. Хорошо?

- Да, Джонни, - просто сказала Алиса.

* * *

День снова обрел для меня прежнюю прелесть. Выйдя из будки, я нарвался на белозубую улыбку темнокожего мальчишки-чистильщика обуви. Весело подмигнув мне, он спросил:

- Наведем глянец, мистер?

Я спросил, почему он не в школе. Сердце мое перестало стучать, как отбойный молоток, и мне захотелось пару минут спокойно постоять и перевести дух.

Я поставил ногу на деревянный ящик, а мальчишка серьезно сказал:

- Почему-то, мистер, люди сразу думают самое плохое. Я вот, например, учусь во вторую смену. Поэтому по утрам успеваю немного подработать.

Почему-то этот ответ настолько мне понравился, что я вручил мальчишке целых двадцать пять центов. Щедрый жест обошелся мне в необходимость перенести свой обед из дешевого ресторанчика в кафетерий и заодно подпортил мне настроение. Господи, до чего мне надоело считать центы, экономя на любых мелочах и, не будучи способным позволить себе и пообедать и почистить туфли, только перекидывать мелочь из одной статьи расходов в другую. У меня был приобретенный в кредит дом, купленные в рассрочку автомобиль, стиральная машина и телевизор - вот и вся моя собственность.

Я спустился в подземку, сел в поезд и снова погрузился в газету. Новости не утешали. В нью-йоркском метро старик свалился под поезд. В Алжире террористы расстреляли двенадцать человек. Двоих - с особой жестокостью. На первой полосе были помещены фотографии. На одном фотоснимке была изображена знакомая мне платформа подземки. На втором - улочка в Алжире, на которой валялись окровавленные трупы.

Как правило, читая газетные сообщения о насилии, я, как и большинство людей, остаюсь к ним равнодушен. Чужие страдания редко трогают людей.

Теперь же все было не так. Я оказался замешан и сам. Я сам столкнулся со страхом и насилием и не знал, избавлюсь ли когда-нибудь от этого ощущения.

Подняв глаза, я увидел, что прямо передо мной стоит необычайной красоты девушка. Взглянув на неё ещё пару раз, я встал и уступил ей место. Не потому, что я джентльмен - в Нью-Йорке джентльменов нет, - а по той лишь причине, что мне ещё никогда в жизни не приходилось видеть столь ошеломляюще прекрасную девушку, а, стоя, глазеть на неё было удобнее. Наградив меня милой улыбкой, красотка поблагодарила меня и села. Ее черные, как смоль, волосы изящно обрамляли прелестное ангельское личико с серыми, чуть раскосыми, глазами и молочно-белой кожей. Разглядывая незнакомку, я испытывал такой восторг, словно никогда прежде не видел женщину.

Я молча стоял и любовался ею. Пусть я и не люблю свою жену со всей страстью восьмилетней давности, я все равно люблю её, но если найдется мужчина, который заявит, что никогда не пялится на хорошеньких девушек, то он - бессовестный лгун.

* * *

Мы с Алисой поженились за четыре года до появления на свет Полли. Алисе было тогда двадцать пять, а мне - двадцать семь. За шесть лет до нашей свадьбы Алиса перебралась в Штаты из Англии. Ей было двенадцать, когда немцы бомбили Лондон. Во время бомбежки погибли её родители и Алиса стала жить у старенькой тетки. Ей пришлось бросить школу и начать работать на ткацкой фабрике. После смерти тетки Алиса согласилась на предложение американской компании и эмигрировала в Нью-Йорк, где, по контракту, должна была проработать три года гувернанткой, чтобы возместить расходы компании на перевоз и предоставленное жилье. Вот так и случилось, что Алисе пришлось три года жить и по пятнадцать часов в день готовить, стирать, гладить и убирать в квартире на Парк-авеню, где обитала семья из пяти человек.

Отработав три года, Алиса устроилась на курсы программистов, которые с успехом и закончила. Познакомились мы с ней в "Стивенс Ассошиейтс", крупной архитектурной компании, в которой мы оба служили. Одинокие и неустроенные (я приехал в Нью-Йорк из захолустного городка Толело, что в штате Огайо), мы приглянулись друг другу с первого взгляда и год спустя поженились.

Алиса всей душой мечтала об обители посреди зелени или, хотя бы - о крохотном собственном садике. Поэтому, сложив свои скудные сбережения, мы внесли первый взнос за домик в Телтоне. Будущее нас не особенно тревожило мы были молоды и преисполнены самых радужных надежд и смелых замыслов. Детей мы обожали и решили, что заведем их целую кучу, чтобы отдать им всю любовь и тепло, которых были лишены сами в собственном детстве.

Однако прошло почти четыре года, а дети не появлялись. Мы потратили уйму денег на врачей и специалистов, но, кроме заверений, что у нас с женой все в полном порядке, так ничего от них и не дождались.

Когда появилась на свет Полли, ситуация была критической - жизнь Алисы висела на волоске. Пришлось делать кесарево сечение, после которого развились осложнения, заставившие Алису провести в больнице ещё пять недель. Врачи уверяли, что больше детей у нас не будет. Увы, жизнь подтвердила их правоту.

* * *

На службу я опоздал на целых двадцать минут. Фриц Мейсон съехидничал по этому поводу, а я ответил колкостью. Он удивленно заметил, что уж больно я обидчив сегодня. В ответ я уже в совсем резкой форме послал его к дьяволу.

Фриц метнул на меня удивленный взгляд, но я смолчал. Я прекрасно понимал, что должен извиниться или хотя бы объяснить причину своего раздражения, но так и не собрался с духом. Пришпилив к доске ватманский лист, я погрузился в изучение планов. Из оцепенения меня вывел голос Фрица:

- Что случилось, Джонни?

- Что? - встрепенулся я.

- Ты уже десять минут таращишься на этот план.

- Неужели?

- Я просто забеспокоился...

В этот миг зазвонил телефон. Фриц снял трубку, потом протянул её мне.

- Тебя, Джонни, - сказал он.

Я поднес трубку к уху.

- Алло?

Молчание.

- Алло! - сказал я. - Потом, ещё громче: - Алло!

Я уже собрался было положить трубку, когда незнакомый гортанный голос прохрипел:

- Кэмбер?

- Да, это Джон Кэмбер, - произнес я. - А кто это говорит?

- Ты меня не знаешь, Кэмбер. Старик был мой отец.

- Какой старик? Вы уверены, что вам нужен именно я? Меня зовут Джон Кэмбер.

- Я знаю, Кэмбер.

- Так чего вы от меня хотите? Кто вы?

- Моя фамилия Шлакман. Это тебе о чем-нибудь говорит?

У меня перехватило дыхание. Я беспомощно оглянулся на Фрица, который смотрел на меня в упор. Перехватив мой взгляд, он потупил глаза и погрузился в работу.

- Шлакман, - повторил гортанный голос.

- Да...

- Ганс Шлакман.

- Чего вы хотите? - пролепетал я.

- Я хочу с тобой поговорить, Кэмбер.

- О чем?

- О делах, Кэмбер. О разных делах.

- Мне не о чем с вами разговаривать. Как я узнаю, что вы тот, за кого себя выдаете?

- Поверь уж мне на слово, Кэмбер. Что случилось со стариком? Он упал? Его кто-нибудь столкнул? Расскажи мне, как он кончил.

- Я не могу говорить с вами по телефону.

- А ключ, Кэмбер? Я слышал, что он достался тебе.

- Я не могу с вами говорить, - беспомощно произнес я и положил трубку. Потом кинул взгляд на Фрица. Он казался по уши погруженным в работу. Я взял карандаш, но рука предательски дрожала. Телефон продребезжал снова. Я услышал тот же голос.

- Кэмбер?

- Да.

- Не пытайся от меня отделаться, ублюдок. Усек? Не смей вешать трубку.

- Я не знаю, кто вы такой, и не понимаю, о чем вы говорите.

- Это тебе не бирюльки, Кэмбер. Это серьезная игра. Ты ввязался в опасное дело. Усек? Не будь козлом - не рассчитывай, что у тебя что-нибудь выгорит. Ты ведь уже встречался с Энджи?

Я слушал, судорожно дыша.

- Я тебе кое-что расскажу про Энджи. На первый взгляд, он не кажется таким опасным. Он ведь выглядит, как былинка, которая от ветра переломится. Так вот, Кэмбер, это не так. Энджи ходит без пушки, он носит с собой только кастет и консервный нож. Так вот, тебя вывернет наизнанку, если ты увидишь, как он ими пользуется. То, что сделал поезд с моим отцом, ничто по сравнению с тем, что делает Энджи со своими жертвами. Будь умницей, Джонни. Будь умницей. Я, например, давно в облаках не витаю. И слез над своим стариком не лью. Да, он предпочел свести счеты с жизнью таким тяжким образом. В жизни ему крепко досталось. Если бы нам с тобой давали доллар за всякий раз, когда мой старикан ввязывался в какую-нибудь свару, Рокфеллер просил бы у нас милостыню. Ну да ладно, речь не об этом, Джонни. Суть в том, что я должен с тобой поговорить. И, чем скорее, тем лучше. Для тебя. Ключ у тебя. Ты теперь на мушке. Знаешь, что такое - быть на мушке? Это значит, что все на тебя охотятся, а тебе и прикрыться нечем. Кроме ключа.

- Я не понимаю, о чем вы говорите, - прошептал я.

- Брось ты мне лапшу на уши вешать, Джонни! Я же тебе добра хочу. Кроме меня, тебе некому помочь. Так что давай потолкуем.

Я положил трубку. Видя, как я тупо уставился перед собой, Фриц спросил:

- Неприятности, Джонни?

Я потряс головой. Я пока и сам не представлял, во что влип. Названия этому не было, хотя бы потому, что это просто не могло случиться. Или случилось, но не со мной. Не с Джонни Кэмбером.

- Меня подловили на этой чертовой дымовой трубе, - сказал Фриц. - И теперь я только сплю и вижу это здание в две мили высотой, что так мечтал построить Фрэнк Ллойд Райт[1]. Еще ребенком я решил, что непременно возведу его. Я обожал этого старикана. Мне посчастливилось с ним познакомиться. Знаешь, какой он был, Джонни?

- Нет, - замогильным голосом откликнулся я. - Не знаю.

- Он был настоящей личностью, - мечтательно вздохнул Фриц. Цивилизованной личностью. Точнее так: он был единственным человеком в мире пещерных дикарей.

* * *

Фрэнк Яффи вызвал меня в свой кабинет. Это был жесткий и требовательный, но на редкость доброжелательный человек. Они со Стермом изначально распределили роли так: Стерм рычал и топал ногами, а Яффи уговаривал и сглаживал острые углы. Поскольку платили нам жалкие гроши, а требовали чересчур много, такое разделение было необходимо. Был он толст и с виду неповоротлив, с тройным подбородком и грушевидной головой. Примерный семьянин, живший в Коннектикуте с женой и тремя детьми, он также выполнял обязанности дьякона в местной церкви и содержал в Нью-Йорке маленькую квартирку, в которой удовлетворял свою страсть к женскому разнообразию. Так, во всяком случае, гласила конторская молва, подкрепленная показаниями двух соблазненных и уволенных стенографисток. Впрочем, что до меня, то Яффи мог содержать хоть целый гарем, повысь он мне только жалованье и не заставляй работать сверхурочно.

Однако Яффи пригласил меня к себе вовсе не для того, чтобы сообщить о повышении жалованья. Склонившись над моим последним чертежом, он устремил на меня испытующий взгляд, нацепил на лицо дежурную улыбку и поинтересовался, как я себя чувствую.

- Нормально, - ответил я.

- Садись, Джонни. - Я опустился в кожаное кресло, стоявшее напротив его стола. - Выглядишь ты неважно. Должно быть, прихворнул немного, да? Иначе я не могу это объяснить. - Он ткнул пальцем в мой последний чертеж. Работу ты запорол. Что ж, такое с каждым случается. Но ведь сегодня ты вдобавок и опоздал! - Он сокрушенно покачал головой. - Будь это в моих силах и, если бы ты справлялся с работой, я бы позволил тебе приходить и в десять и даже в одиннадцать. Но, увы, я распоряжаться не вправе. У нас есть определенный распорядок, которому подчиняются все. Впрочем, оставим это. У тебя нелады дома?

- Нет, я просто не в своей тарелке, - сказал я. - Не стану притворяться. Просто сегодня неудачный день.

- Ты заболел, Джонни?

- Может быть. Точно не знаю.

- Хочешь взять отгул?

- Да, пожалуй, - кивнул я. - Если можно. За мой счет, разумеется.

- Нет, один день компания тебе оплатит, - великодушно сказал Яффи. Езжай домой и отоспись. Приведи себя в порядок.

Я кивнул, поблагодарил его и встал.

- Джонни?

- Да, сэр?

- Джонни, я никогда не лезу в чужие дела. Я не позволяю себе вмешиваться в чужую жизнь. Но... ты не возражаешь, если я задам тебе один личный вопрос?

- Нет, сэр - спрашивайте.

- Ты поссорился с женой?

Я глубоко вздохнул, потом сглотнул и ответил:

- Нет, сэр. Мы не поссорились. Свои проблемы у нас конечно, есть, но до ссоры пока не дошло.

- Ты ходишь в церковь, Джонни?

Нет смысла терять работу ради того, чтобы послать своего босса к дьяволу. Тем более, когда на руках у тебя жена и ребенок, а за душой ничего, кроме долгов. Я набрал в грудь побольше воздуха и ответил Яффи, что церковь посещаю, но только время от времени.

- А ведь живем-то мы отнюдь не время от времени, Джонни, - сказал он. - Начни ходить каждую неделю. Попробуй, Джонни. А теперь - ступай и приведи себя в порядок.

Грушевидная физиономия расплылась в улыбке. Прикрыв за собой, я прошептал:

- Черт бы побрал эту жирную скотину!

Но радости не ощутил.

Однако отгул, в котором я нуждался, как в воздухе, он мне все-таки дал!

3. Дипломат

Одиннадцать тридцать. Я вышел из коридора, прошагал к лифту и нажал на кнопку вызова. Подошла кабина и Крис Малдун услужливо распахнул двери. Малдун - плюгавый, скособоченный и на редкость безобразный человечек, для которого, по-моему, и с самим собой-то ужиться непросто. Он был признателен за малейшее проявление внимания, а я всегда старался обращаться с ним по-человечески. Увидев меня, он ухмыльнулся и произнес:

- Да, мистер Кэмбер, если бы она дожидалась меня, я бы тоже постарался удрать как можно раньше.

Я недоуменно уставился на него.

- Кто?

- Да эта дамочка.

Лифт устремился вниз.

- Какая дамочка?

- Она спрашивала меня про вас.

- Кто она? Как её зовут? - Мое сердце сжалось от одной лишь мысли о том, что какое-то несчастье заставило Алису примчаться в Нью-Йорк.

- Не знаю, мистер Кэмбер. Я сказал ей, где вы служите, а она ответила, что подождет вас в вестибюле.

Лифт спустился на первый этаж и Малдун кивнул в сторону поджидавшей меня девушки.

Сначала у меня в голове промелькнуло лишь мимолетное ощущение чего-то знакомого, смешанное с восхищением перед столь чистой и девственной красотой. Но уже в следующий миг я её узнал. Эта была та самая ошеломляюще прекрасная девушка, которой я утром уступил свое место в вагоне подземки. Удивительно, но меня не столько поразило, что она здесь, как то, что она спросила именно меня.

Прелестная незнакомка приблизилась вплотную ко мне, протянула руку и спросила:

- Вы - мистер Кэмбер?

Голос у неё был грудной и певучий, с каким-то едва уловимым акцентом.

- Откуда вы меня знаете? - тупо спросил я.

- Я все объясню чуть позже. Меня зовут Ленни Монтес. Я бы хотела поговорить с вами. Может, прогуляемся?

- Прогуляемся? Э-эээ, куда? - неуклюже прохрипел я.

- Да куда угодно. Вокруг квартала, если хотите. На улице очень приятно. Или у вас есть какие-то срочные дела, мистер Кэмбер?

- Нет. Ничего срочного у меня нет.

- Вот и чудненько.

Она взяла меня за руку и увлекла к выходу. На полпути я остановился и сказал:

- Я не совсем понимаю, мисс Монтес - мы ведь даже не знакомы.

- О, но ведь я вас знаю. Вы так любезно уступили мне свое место в метро - таких джентльменов сейчас днем с огнем не встретишь.

Глядя на девушку, трудно было поверить, что она ездит в метро. Одна бриллиантовая брошка, должно быть, стоила приличного отрезка любой линии метро. Да и серый, с иголочки, костюм совершенно не походил на унылую бесцветную униформу постоянных пользователей нью-йоркской подземки.

Появление девушки и встревожило и озадачило меня, но тем не менее, пригласи она меня вскарабкаться вместе с собой по отвесной стене Эмпайр Стейт Билдинга, я бы согласился. И вдобавок присягнул бы на всех библиях штата Канзас, что это существо не способно даже затаить злой умысел, не то, что совершить дурной поступок. Вблизи я уже рассмотрел, что ей не девятнадцать, и даже не двадцать лет, но, будь ей даже двадцать семь или двадцать восемь, менее чистой и невинной она от этого не стала.

Мы вышли на улицу и, при солнечном свете, её кожа засияла молочной белизной и свежестью. Природной, без тени косметики. Ленни снова взяла меня за руку и прильнула ко мне, словно мы были знакомы уже десять лет. Я сказал:

- Я не могу поверить собственным глазам. Откуда вы знаете, как меня зовут? Кто вы? Ведь такие чудеса ни с кем не случаются. Можно прожить в Нью-Йорке пять жизней и не испытать ничего подобного. Разве что Роберт Луис Стивенсон мог написать такой роман, а доверчивые викторианцы проглотили бы его. Но я не реликт викторианской эпохи...

- Отчего же нет, мистер Кэмбер? Вы - такой красивый и романтичный...

- Вот уж нет. Не сегодня, во всяком случае.

Дойдя до угла, мы свернули к Лексингтон-авеню. Я послушно шагал за Ленни и даже не удивился, когда она сказала:

- Вы, конечно, догадались, что я ждала вас на автовокзале, а потом последовала за вами в подземку. Так что наша встреча - вовсе не случайность.

- Я просто надеялся, что она может оказаться случайностью, - глухо пробормотал я. - Это ведь все из-за ключа, верно? Черт бы побрал этот проклятый ключ.

- Да, - кивнула Ленни. - Это из-за ключа.

* * *

Мы пересекли Лексингтон-авеню, оставили позади Третью авеню и уже приближались ко Второй, а я все шагал рядом с ней, покорно, как теленок. С юношеской поры я не испытывал такого удивительного ощущения. Эта девушка словно околдовала меня, её близость, тепло её руки просто завораживали. Я утратил всяческий контроль над собой.

- Если бы не злосчастный ключ, - говорил я себе, - она бы тебя даже не заметила. Опомнись, Джон Кэмбер, ведь твоего позорного жалованья не хватит ей даже на помаду. Неужели ты способен так беспамятно влюбиться в женщину, которой нужно от тебя только одно - без помех завладеть ключом?

Словно угадав мои мысли, она взглянула на меня и спросила:

- Что тебя заботит, Джонни?

Господи, мы и гуляли-то каких-то четверть часа. Почему она уже зовет меня Джонни? Почему бы и мне не называть её Ленни?

- Ты такой молчаливый.

- Да...

- Я тебе, кажется, очень понравилась, да?

Простота, с которой она произнесла эти слова, затенила их безыскусность.

- Я тебе понравилась, а ты переживаешь из-за того, что ведешь себя, как мальчишка. Тебе стыдно за себя. Ты думаешь о том, что нас разделяет твой мир и мой...

- Я даже не представляю, откуда ты взялась, - слабым голосом пробормотал я.

- И все-таки, ты думаешь именно об этом и пытаешься понять - хорошая я или плохая. Значит, я была права, назвав тебя викторианцем. Ты ведь хочешь с головой окунуться в романтическое приключение, но не знаешь, можешь ли позволить себе влюбиться в меня.

- Я не имею права влюбиться ни в тебя, ни в кого-либо другого.

- Самое дешевое в мире удовольствие - и не можешь себе позволить?

- Да, но ведь тебе нужен только ключ. Давай сперва поговорим о деле. Тебя интересует всего лишь этот чертов ключ, а я для тебя - не более, чем подопытный кролик. Хорошо. Мне не привыкать к такой роли.

- Это все, на что ты способен, Джонни? Много ли ты знаешь о женщинах? Или о себе? Мне кажется, ты очень милый. Такой молодой и свежий...

- Свежий?

- О, мой английский не всегда позволяет мне сказать именно то, что я думаю. Я хотела сказать, что ты - чистый, искренний. Я ведь приехала из Европы, Джонни, а в Европе мужчины с такими качествами давно перевелись. Тебе ведь уже тридцать два, а то и все тридцать три...

- Тридцать пять.

- Видишь - даже тридцать пять, а ты все ещё по-юношески трогателен и чист душой. Меня, например, такие качества очень привлекают.

- Но ещё более тебя привлекает ключ, - уточнил я.

- Почему ты все время переводишь разговор на этот ключ, Джонни?

- Потому что тебя интересует только он, - упрямо сказал я.

- Нет, меня интересуешь ты.

Мы свернули на Вторую авеню, медленно шагая под лучами приятного мартовского солнца. Мне хотелось, чтобы наша встреча продолжалась как можно дольше, до бесконечности. Какие бы неприятности ни доставил мне ключ, все-таки он подарит мне ещё четверть часа, а то и все полчаса общения с ней.

- И почему все так гоняются за этим ключом? - не выдержал я. - Почему он настолько важен? Это ведь ключ от сейфа, да?

- Ты только про ключ и думаешь, Джонни.

- До тех пор, пока незнакомый старик не подсунул мне его, я жил совершенно нормальной жизнью. Без всяких проблем. То есть, свои сложности у меня, конечно, были, но самые обычные...

- Правда, Джонни?

- Да. У меня все было в порядке. Но со вчерашнего вечера у меня сплошные неприятности...

- Не только, Джонни. Еще - я.

- Да - ещё ты. Как и все остальные, ты, похоже, готова пойти на все, чтобы заполучить этот ключ.

- Нет! - Она остановилась, как вкопанная, и посмотрела на меня. - Ты несправедлив ко мне, Джонни. Такие домыслы недостойны тебя. Мне вовсе не нужен этот ключ. Мне лично. Но я согласилась. Да, сказала я им, я поговорю с мистером Кэмбером.

- Ага! - вскричал я. - Но откуда ты узнала, как меня зовут?

- Речь шла о мужчине, а не об имени. Я должна была встретить тебя на автовокзале, познакомиться с тобой и поговорить. Я сопроводила тебя до твоей работы, а карлик-лифтер сказал, что тебя зовут Джон Кэмбер. Я пообещала, что попытаюсь уговорить тебя - не для себя, но для других. Ты мне веришь?

Боже, как мне хотелось ей поверить. Даже, назовись она Самаркандской царицей, я попытался бы поверить ей. А все потому, что я не смел допустить и мысли, что эта девушка способна лгать. Смотреть ей в глаза и не верить нет, это было немыслимо.

- Я шла за ключом, - заявила Ленни, - но познакомилась с мужчиной.

Я потряс головой.

- Я хочу знать, почему все гоняются за этим ключом.

- Вот дался тебе этот ключ! Ты мне веришь, Джонни?

Я чуть призадумался, потом утвердительно кивнул.

- Тогда пойдем со мной. Мы вместе пообедаем и ты поговоришь с человеком, который расскажет тебе про ключ. И все твои злоключения закончатся. Ты забудешь об этой истории. Поверь мне, Джонни, есть куда более важные вещи.

- Какие?

- Я. И ты.

- Куда ты меня приглашаешь?

- Ты веришь мне? Сейчас мы сядем в такси и через несколько минут будем на месте. Согласен? Пожалуйста, Джонни...

- Хорошо, - кивнул я. - Я готов.

* * *

Уже в такси она сказала:

- Я хочу, чтобы ты знал, Джонни - я замужем. - Я изумленно уставился на нее. - Ты ведь тоже женат, Джонни. Люди обзаводятся семьями. По самым разным причинам. Ты - американец и во многом загадочен для меня. Ты мыслишь не так, как мужчины моей страны. Ты мне очень нравишься, Джонни. Очень. А я тебе нравлюсь?

Я молча кивнул. Подкативший к горлу комок все равно помешал бы мне произнести что-то членораздельное.

- Я познакомлю тебя со своим мужем.

- Когда?

- Через несколько минут. Он дипломат, Джонни. По-своему - блестящий человек. Он - генеральный консул моей страны здесь, в Нью-Йорке, но он достоин гораздо большего. Я говорю это не потому, что люблю его. Я его совсем даже не люблю. Но он был ко мне очень добр. Выручил меня, когда я остро нуждалась в помощи. Поэтому не спрашивай меня, почему я вышла за него замуж. Тебе все равно этого не понять. Обещаешь?

- А из какой страны ты родом? - понуро спросил я.

- Скоро узнаешь. Мы как раз едем в наше консульство. Так ты обещаешь, что выполнишь мою просьбу?

- Да, - кивнул я. Я был готов пообещать ей все, чего бы она ни пожелала. Я уже вконец потерял голову и больше не принадлежал себе. Любовный омут засосал меня, как какого-нибудь не в меру пылкого и бездумного шестнадцатилетнего юнца. Впрочем, я вовсе не был в неё влюблен. Так, во всяком случае, я пытался себя уверить. Не подумайте, что я оправдываюсь. Я был перепуган, растерян и обеспокоен, а Ленни как раз подвернулась под руку, как снадобье знахаря. Почему-то её близость сулила мне, что все обойдется. Она была замужем, но взяла с меня слово не спрашивать - почему. Впрочем, главное для меня заключалось в том, что история с ключом должна была наконец завершиться.

Мы остановились перед величественным особняком, расположенным в районе Семидесятых улиц между Мэдисон-авеню и Пятой авеню. Такие особняки и раньше привлекали мое внимание. Я даже мечтал построить что-нибудь подобное, доведись мне когда-нибудь получить самостоятельный заказ. Рядом с массивными дверьми красовалась бронзовая табличка с надписью: "Генеральный консул. Республика - ". По причинам, которые вы поймете позже, я оставлю здесь прочерк.

Двери открыл швейцар в ливрее, склонившийся перед Ленни в низком поклоне. Мне показалось, что, будь на то его воля, швейцар подполз бы к ней на брюхе и облобызал пыль под её ногами. Случись такое, я бы, во всяком случае, ничуть не удивился, поскольку вполне разделял подобное желание. Ленни впорхнула внутрь, ободряюще улыбнулась мне и кивком пригласила следовать за собой по мраморному полу к высоченным белым с золотом дверям. Швейцар поспешил вперед, чтобы открыть двери, прежде чем Ленни успеет прикоснуться к ручке, и, любезно кланяясь, впустил нас в огромную обеденную залу, где возвышался накрытый на троих длиннющий стол. Во главе стола сидел, откинувшись на спинку колоссального кресла, самый толстый мужчина, которого я когда-либо видел. Он был невообразимо, до смешного толст, его голова утопала в ожерелье подбородков, глазки заплыли жиром, а из всех щелей и вырезов выпирали кольца и мешки кожи и жира. Тем не менее, завидев нас, толстяк вскочил с грацией и проворством легкоатлета, да и в походке его было что-то, напоминающее балетного танцора. Вы мне, должно быть, не верите, но именно такое противоречивое впечатление он производил.

- О, дорогуша моя! - вскричал он. - Какая ты умница! Ах, как замечательно!

Мне показалось, что толстяк говорил с едва заметным британским акцентом. Крохотный, изогнутый в углах ротик странно контрастировал с сочным и уверенным баритоном. Я пожал протянутую мне руку, отметив твердость и силу его ладони. Толстяк улыбнулся. В синих глазах мелькнули искорки, а жирные отвислые щеки заколыхались.

- Значит, вы и есть мистер Кэмбер? Рад вас видеть, сэр. Для меня великая честь - принять такого гостя. Мы - гостеприимный народ. Больше моей бедной стране, увы, гордиться нечем. Добро пожаловать, сэр.

- Мой муж, - сказала Ленни. - Мистер Кэмбер, познакомьтесь с Портулусом Монтесом.

Я не мог отвести от него глаз, тщетно пытаясь придумать хоть какие-то приличествующие случаю слова. Впрочем, толстяк и ухом не повел. Грациозно развернувшись, он прошагал к стоявшему возле стены бару.

- Выпьем, сэр? Я понимаю, что ещё рано, но ничто так не красит предстоящую трапезу, как стаканчик мартини. Он поднимает настроение, повышает тонус, улучшает аппетит и придает беседе особый аромат. Вы позволите?

- Да, - только и выдавил я. - С удовольствием. - Я и впрямь нуждался в выпивке, как никогда.

- Я уже позволил себе маленькую вольность. - Монтес показал мне изящный графин, наполненный бесцветной жидкостью со льдом. - Мартини. Разве может что-нибудь сравниться с ним по чистоте? Или по прозрачности? Или по вкусу? Разумеется, сэр, я говорю не о европейском мартини! Закажите мартини в Монте-Карло, в Ницце, в Лондоне, в Берлине - назовите любой город, сэр, и вам наполнят бокал на две трети джином, а на одну - вермутом. Причем, почти наверняка - сладким вермутом. Подумать страшно - сладким вермутом! Бррр! И они ещё причисляют себя к цивилизованным народам. Нет, мистер Кэмбер, я хочу угостить вас мартини, приготовленным по рецепту моего близкого друга, Второго секретаря вашего Госдепартамента. Это настоящее чудо. Подумать только, а ведь кроме моей благодарности, он ничего взамен от меня не получил. Хотите знать секрет? Возьмите миксер - нет, нет, лучше назовем это по-вашему графином - и ополосните его сухим вермутом. Вылейте остаток. Добавьте лед. Потом залейте джин и осторожно перемешайте.

Говоря, он одновременно наполнял прозрачной жидкостью большие стаканы. Один из них протянул своей жене, второй отдал мне, а третий взял в руку.

- И - никаких оливок, лука или ломтиков лимона - только кристальная чистота ароматного волшебства, обласканного льдом и чуть-чуть смягченного ледяной водой. Ваше здоровье! - Он приподнял свой стакан. - И - за удачное свершение всех наших дел!

Он опорожнил свой стакан с такой легкостью, словно в нем была чистая вода. Я осторожно отпил. Ленни только пригубила напиток. Толстяк нисколько не преувеличил - это и в самом деле был лучший мартини, который я когда-либо пробовал. Я медленно пил его и чувствовал, как чудотворный бальзам исцеляет мои раны. Ленни ободряюще улыбалась. Портулус Монтес пригласил нас к столу.

- Захватите свои стаканы с собой, - сказал он. - Я предпочитаю не тянуть с обедом. Коктейли и нескончаемые разговоры хороши только перед ужином. - Он элегантно отодвинул позади Ленни кресло и усадил её. - Может быть, угостить вас вином, мистер Кэмбер? Сам я днем предпочитаю пить пиво, а Ленни не пьет ни то, ни другое. Или - подлить вам ещё мартини?

Он хлопнул в ладоши и, словно по волшебству, в зале возник официант в черном костюме. Монтес указал на мой стакан. Официант принес графин и наполнил мой стакан до самого верха. Я прекрасно понимал, что опьянею, если выпью такую порцию. По меньшей мере, настолько я себя знал. Подумав об этом, я перехватил задумчивый взгляд Ленни.

Когда дело дошло до еды, Монтес времени не терял. Пока один официант наполнял его стакан, второй уже принес нам закуску. Монтес произнес:

- Разговоры о делах подождут. Подобно Сократу, я считаю, что истина исходит от сытого желудка, а не от иссушающего голода. Теперь приступим к трапезе. - Он указал на стоявшее перед ним блюдо. - Не знаю, как у вас называют этих морских обитателей - крупными креветками или мелкими лангустами? Их доставили мне самолетом из моей страны, где рыбаки вылавливают их уже много веков. На мой взгляд, они замечательные. А вы как считаете, мистер Кэмбер?

- Очень вкусно, - согласился я.

- Рекомендую соус - он прост, как все гениальное. Яйцо, масло, щепотка соли, горсточка перца, чуток горчицы - английской горчицы, это важно, - и немного сушеной петрушки очень тонкого помола. Этим соусом восхищались короли. Короли, а затем и республиканские деятели.

Я уже изрядно захмелел, но чувствовал себя на редкость уютно. Напротив меня сидела невероятно прекрасная женщина, чьи огромные и невинные глаза смотрели на меня с почти нескрываемой теплотой и нежностью. Я наслаждался сказочно вкусной пищей, вытирал губы алой шелковой салфеткой и пользовался золотым прибором. Да, я был навеселе и совершенно умиротворен. Если бы вся эта история с ключом закончилась прямо тогда, на месте, я был бы счастлив. Что касается Ленни - я даже мечтать не смел о каком-либо будущем для нас с ней, но тем не менее был рад и испытывал облегчение, что её муж - именно такой. Мужчина иной внешности вдребезги разнес бы те пьяные надежды, которые бродили в моем затуманенном мозгу.

Передо мной поставили тарелку супа.

- Попробуйте, мистер Кэмбер, - посоветовал Монтес. - Он покажется вам необычным, но запоминающимся - легкий, чуть приправленный бульон из курицы и форели. Рыбный аромат очень тонкий, почти неразличимый, но мучительно дразнящий. Я знаю, что традиции англосаксов не позволяют отваривать рыбу вместе с мясом, но в нашей стране такой бульон очень любят. И даже, я бы сказал, ценят.

Он оказался прав. Суп был просто восхитительный. Я заметил, что Ленни лишь для вида поковырялась в тарелке с креветками и почти не попробовала свой суп. Я доел свою порцию до конца, а Монтес тем временем успел опустошить уже две тарелки. Поразительно, с какой легкостью ему удавалось одновременно вести непринужденную беседу и поглощать неимоверное количество пищи.

На второе подали жареную, с хрустящей корочкой и начиненную абрикосами утку с фруктовым соусом. Я невольно сравнил её с уткой, накануне вечером запеченной для меня Алисой. Когда я допил мартини, Монтес настоял на том, чтобы с уткой мы с Ленни попробовали токайского вина. Рецептом приготовления утки, по его словам, с ним поделился тайваньский генерал Чан Во. Затем Монтес погрузился в пространный рассказ о таинствах китайской кухни. Я получал неимоверное удовольствие, любуясь Ленни и слушая его.

* * *

Мы закончили трапезу "плавучим островом", который когда-то, не слишком, впрочем, успешно, приготовила мне на день рождения моя жена Алиса, и наваристым кофе по-турецки с белым ликером.

- Этот ликер, мистер Кэмбер, - сказал Монтес, - привезен из Италии и называется "Штрега". Итальянцы - падший народ, которые, к счастью, сохранили некоторые добродетели - в частности, умение производить такой напиток. Итальянцы отдаются искусству и свободе с такой же страстью, как шлюха, которая отдается красивому, но абсолютно нищему мужчине. Мой народ сверх всех добродетелей почитает труд, силу аскетизма, достоинство послушания. Но не буду отвлекать вас от дегустации этого сказочного ликера.

Ленни встала и мы с Монтесом тут же последовали её примеру.

- Вы нас не покидаете? - спросил я.

Монтес развел в сторону огромными ручищами.

- Нам ведь с вами предстоит деловая беседа, мистер Кэмбер, - напомнил он. - У нас принято соблюдать обычаи, а в моей стране женщинам не пристало присутствовать при мужском разговоре. Потом - другое дело.

- Мы ещё с вами увидимся, мистер Кэмбер, - улыбнулась Ленни. - Удачи вам.

Она покинула залу. Ее воздушная походка в сочетании с моим полупьяным состоянием создавали впечатление, что она не ступает, а плывет по воздуху. Проводив её завороженным взглядом, я обессиленно опустился в кресло.

- Я вижу, вы восхищены моей супругой, - заметил Монтес. Я кинул на него виноватый взгляд, но толстяк, улыбаясь, потряс головой и предложил мне сигару - я даже не заметил, как официант поставил перед ним изящную коробку.

Сигары я почти никогда не курю, но тем не менее взял стройную торпедку.

- Гаванские, мистер Кэмбер, - горделиво сказал Монтес. - По счастью, я успел заказать несколько тысяч штук, прежде чем этот подонок, Кастро, пришел к власти. Курите, вам понравится. - Он закурил и поднес мне зажигалку. - Вас поразила моя жена. Да-да, не отнекивайтесь. Покажи я вам какое-нибудь замечательное произведение искусства, владельцем которого я являюсь, я бы точно так же огорчился, если бы вы им не восхитились. Все мужчины влюблены в Ленни. Она - чистенькая и свеженькая, как горный ручей так, кажется, выражаются у вас на Мэдисон-авеню. Ее полное имя - Ленора Фраско де Сика де Ленван Моссара Монтес. Звучное имечко, не правда ли? Она оставила за собой фамилии трех первых мужей. Я у неё - четвертый по счету.

- Четвертый?

- Не прикидывайтесь изумленным, мистер Кэмбер. Если бы вы увлекались почтовыми марками в той же степени, как Ленни увлекается мужчинами, то вас бы считали коллекционером марок. Филателистом. А Ленни коллекционирует мужчин. За некоторых из них, если у неё хватает ума - или глупости, - она выходит замуж. Я считаю, что пусть она лучше заводит любовные интрижки, но замуж не выходит.

Я ошалело уставился на него. Сознание мое отяжелело от поглощенных напитков и яств, и я даже не был уверен, что правильно расслышал Монтеса.

- Я уверен, что вы в неё тоже влюблены, - как ни в чем не бывало, продолжал он. - Я бы вам не поверил, вздумай вы отрицать это. Ни один мужчина не может устоять перед её ангельской наружностью, а я приучил себя относиться к этому философски. К тому же, мистер Кэмбер, секс никогда не занимал серьезного места в моей жизни. Сказать по чести, женщины меня мало интересуют. Я понимаю Ленни. Она тоже понимает меня, и ни один из нас ни в чем не мешает другому. Если через час вы подниметесь по центральной лестнице на третий этаж, то застанете Ленни в её опочивальне. Она будет ждать вас совершенно нагая, распростершись на кровати императрицы Жозефины. Клянусь вам, мистер Кэмбер, я начисто лишен ревности. Впрочем, я, наверное, поспешил с этим разговором. Я подметил, что с американцами вообще становлюсь излишне разговорчив. Я никогда не мог понять вашей морали. У нас все гораздо проще. Хозяин у нас, например, всегда должен быть гостеприимным, чего бы это ему ни стоило. Гость в моем доме автоматически поселяется у меня в сердце. Ну что, поговорим о ключе, мистер Кэмбер?

- Да, - медленно ответил я. - Я предпочел бы эту тему.

- Он ведь у вас, не правда ли?

- Да.

- При себе? Прямо здесь?

Как Монтес ни старался, ему не удалось сдержать нетерпения.

- Нет. Он находится в другом месте.

- Что ж, это мудро. Внешность обманчива, мистер Кэмбер. Вы, например, вполне можете сойти за простака. Я отношу себя к знатокам человеческой натуры. Да, мы поговорим о ключе, но сначала я хочу кое-что прояснить. Я задам вам вопрос, ответ на который уже знаю, но вы все-таки удовлетворите мое любопытство. Вы убили Шлакмана?

- Вы имеете в виду этого старика в подземке?

- Да, именно его.

- Нет! - воскликнул я. - Нет, конечно! С какой стати мне было его убивать? Я его и в глаза прежде не видел.

- Никогда?

- Никогда. Мне показалось, что он болен - он выглядел совершенно больным. Он попросил меня помочь ему. Прижался ко мне. А потом, должно быть, увидел нечто, что его испугало, и, неловко отпрянув, угодил прямо под поезд.

- Он увидел Энджи, - ухмыльнулся толстяк.

- Что?

- Я прекрасно знаю, что вы его не убивали, мистер Кэмбер. Я же сказал вам, что задам вам вопрос, ответ на который уже знаю. В любом случае, должно быть, фарш, оставшийся от Шлакмана, являл собой малоприятное зрелище.

- Я не стал смотреть.

- Разумеется, - улыбнулся Монтес. - Иного я от вас и не ожидал. Ведь тогда вам было бы трудно доказать, что не вы столкнули его. Кстати, вы не задавались вопросом, насколько вы виновны в его смерти? Как-никак, ключ-то он отдал вам.

Я покачал головой.

- Нет. Он упал сам.

- Разумеется. И я не вижу ничего странного в том, что он обратился за помощью к незнакомцу. Интересно, мистер Кэмбер, какое впечатление произвел на вас Шлакман?

- Я же вам сказал - усталый и больной старичок. Безобидный, измученный и напуганный.

Толстяк внезапно разразился смехом. Он хохотал с таким восторгом, что его могучие телеса тряслись, как желе. Да и весь он напомнил мне огромную, расплывшуюся медузу.

- Простите, Бога ради, что меня так разобрало, - забормотал он сквозь приступ душившего его смеха. - Просто мне никогда не доводилось слышать, чтобы Шлакману дали столь удивительную характеристику. Безобидный. Кем, по-вашему, был сей несчастный старичок?

- Понятия не имею, - обиженно процедил я, задетый пренебрежительным смехом Монтеса даже сквозь затуманенное сознание. - Я же говорил вам, что никогда его прежде не видел.

- Охотно верю. Большего доказательства, чем ваши удивительные слова, не сыскать. Безобидный. Это - выдумка века. Я человек терпеливый, мистер Кэмбер. И - незлобивый. Я против того, чтобы на людей вешали ярлыки. Окажись сам дьявол гурманом, я счел бы за честь отужинать вместе с ним. Но вот Шлакман... Видите ли, Шлакман служил полковником СС у Гитлера. Потом был комендантом концентрационного лагеря. За один только месяц он умертвил в газовых печах триста двенадцать тысяч стариков, женщин и детей, за что получил почетную награду Третьего рейха. Истый тевтонский рыцарь. Человек с фантастическими организаторскими способностями. Я далеко не моралист, но мне становится страшно от одной мысли о его подвигах. Но, вернемся к нашим баранам, мистер Кэмбер. Будучи гражданином, взращенным в американском обществе, вы, вероятно, должны были сразу после случившегося обратиться в полицию. По очевидным для нас обоих причинам, вы так не поступили. Вместо этого вы - что, на мой взгляд, весьма похвально и благоразумно, - позволили Ленни привезти вас сюда.

- У меня не было повода для обращения в полицию, - пробормотал я. Мне не нужен был этот ключ. Он достался мне по ошибке.

- Что ж, вполне логично. Значит, вручив ключ мне, вы избавляете себя от всех страхов и обязательств.

- Да, но мне кое-что известно, - пробормотал я, выдавливая пьяную улыбку. - Я ведь знаю, что это вовсе не простой ключ.

- Разумеется, - согласился Монтес.

- Вы поступили не очень любезно, назвав меня простаком. Могу я попросить ещё немного этого... Как вы его назвали?

- "Штреги"?

- Да. Замечательная вещь. Очень высокий класс.

Монтес наполнил мой бокал.

- Вспомните мои слова, мистер Кэмбер - это ведь не я назвал вас простаком. Это мнение других людей. Я им возражал в самой резкой форме.

- Каких ещё людей?

- Моих коллег - скажем так.

- Что ж, они заблуждаются, - высокомерно сказал я, несколько раз кивая для пущей убедительности. - Совершенно заблуждаются. Я не отношу себя к гениям - я такой же, как все. Но я вовсе не простофиля. Я прекрасно понимаю, что ключ представляет большую ценность. Он ведь от какого-то сейфа, да?

- Да.

- Вот видите. Но мне известно и другое - обычно таких ключей бывает два. А где второй? Почему именно этот так важен для вас?

- Я вам отвечу, мистер Кэмбер - обстоятельно и откровенно. Вы задали умный вопрос и заслуживаете, чтобы вам ответили со всей прямотой и искренностью. Однако позвольте предварить мой ответ следующим заявлением: оба ключа принадлежали мне. Вы вполне справедливо заметили, что ключей должно быть два. Так вот, оба они находились у Шлакмана, который обязался сохранить их для меня. Однако Шлакман, помимо всего прочего, оказался вором.

Я покачал головой.

- Не похож он был на вора.

- Если позволите, я напомню, что и похожим на убийцу он вам также не показался. Внешность обманчива, мистер Кэмбер - это непреложная истина. Что вы можете сказать, глядя на меня - жизнерадостного и веселого толстяка? Что я терпеливый, гостеприимный, понимающий. Да? Остроумный, образованный, не лишенный обаяния. Все это верно, но не дает даже приблизительного представления о моей внутренней сущности. Да, не скрою, для нас со Шлакманом содержимое сейфа представляло весьма существенный интерес. Однако он решил обмануть меня и попытался умыкнуть ключи. В последний миг, осознав, что его ждет неминуемое фиаско, он передал один из ключей вам. Второй, вне всякого сомнения, остался при нем. Логика подсказывает, что он уже давно находится в руках полиции.

- Значит, они разыщут и вскроют этот сейф? - предположил я, хитро прищурившись.

- Да. Но не так скоро, мистер Кэмбер. Если бы ключ не был помечен, они бы никогда не нашли сейф. Увы, в верхней части этого ключа, как вы несомненно заметили, выгравирована крохотная буковка "ф". Это отличительный знак Городского национального банка, у которого в одном лишь Нью-Йорке пятьдесят два филиала. Так что быстро они до сейфа не доберутся, хотя, следует воздать им должное, нью-йоркские полицейские весьма изобретательны. Чтобы найти наш сейф, им для начала придется получить судебный ордер. Потом - проверить все сейфы в пятидесяти двух отделениях банка. Сколько в них сейфов - тысяч двадцать пять? Может быть, даже больше. Это займет некоторое время. Какое именно - я точно не знаю. Вот почему мне так нужен этот ключ, мистер Кэмбер. И вот почему я должен получить его не послезавтра и даже не завтра, а сегодня. Сейчас. Немедленно.

- Но у меня при себе нет этого ключа. Я же сказал вам.

- Но вы можете за ним съездить.

Я допил "Штрегу" и ухмыльнулся.

- Что спрятано в сейфе?

Монтес улыбнулся в ответ.

- Ну что вы, мистер Кэмбер. Я не верю, что вас это в самом деле так интересует.

- Очень интересует, - самодовольно произнес я.

- А почему, позвольте узнать? Вам кажется, что вы ещё недостаточно влезли в эту историю? Вам мало неприятностей? Вам ведь намекнули: содержимое сейфа в некотором смысле противоречит вашему законодательству. Контрабанда - древнейшая профессия, мистер Кэмбер, но не забывайте, что она противозаконна. Может быть, в сейфе спрятаны брильянты. Или - изумруды, почтовые марки, радий или какое-нибудь бесценное творение живописи. Все что угодно, мистер Кэмбер. Но вот выиграете ли вы что-нибудь, узнав об этом? Сомневаюсь. Контрабанда - слово, по-своему, неприятное. Но убийство - ещё страшнее.

- Я же сказал вам - это был несчастный случай.

- Разумеется. Тогда давайте говорить о ключе, а не сейфе. Я - человек дорогих привычек, мистер Кэмбер. В моем крохотном и бедном государстве мне не выжить. Чтобы постоянно поддерживать привычный образ жизни, я должен много зарабатывать. Очень много. Это возможно только в великой стране с неограниченным благосостоянием. Правда, щедрость американцев превосходит их богатство...

- А я вот - совсем не богатый, - уныло пробормотал я, охваченный внезапным приступом жалости к самому себе.

- Тогда вознесите хвалу Господу, что ключ достался вам, мистер Кэмбер, - кивнул Монтес. - Я ведь вовсе не собирался предложить вам расстаться с ключом бескорыстно. Все должны жить. Но сначала - ключ.

Я упрямо помотал головой.

- А вы подумайте над моим предложением, мистер Кэмбер, - сказал Монтес, покачав пухлым, как сарделька, пальцем. - Я не сулю вам несметное богатство, ведь и содержимое сейфа имеет вполне ограниченную стоимость, но - сумма вознаграждения вполне круглая, уверяю вас. Я предлагаю вам десять тысяч долларов, мистер Кэмбер. Вы, конечно, человек представительный и умный, но я был бы круглым идиотом, если бы предварительно не навел справки о ваших доходах. Вы ведь - чертежник, мистер Кэмбер? Верно?

Он снова наполнил мой бокал ароматным напитком, а я, прижав к груди стиснутый кулак и, пытаясь унять внезапно нахлынувшие слезы, пылко воскликнул:

- Чертежник! Вот здесь, мистер Монтес, бьется сердце прирожденного архитектора, клокочет душа архитектора...

- Вполне возможно. Вам виднее. Однако числитесь вы чертежником. И - с каким окладом? Сколько вам набегает в год - семь тысяч, восемь? Вы один из тех, что называются белыми воротничками среднего пошиба. Не голь перекатная, но и в люди не выбьешься. А сколько у вас долгов, мистер Кэмбер? Давно ли вы ужинали в дорогом ресторане, сидели в ночном клубе, предавались любви с прекрасной молодой женщиной - такой, как моя супруга, например? Давно, мистер Кэмбер? Я предлагаю вам десять тысяч долларов наличными - без налогов! Наличными. Если хотите, можете получить их в десятидолларовых банкнотах. Ваше полуторагодовое жалованье. Подумайте, чего вы добьетесь с помощью такой суммы!

Я подумал и, пьяно покачнувшись, утер слезу. В спальне на третьем этаже на кровати императрицы Жозефины лежала обнаженная Ленни, чистая благоухающая розочка, имевшая несчастье выйти замуж за жирного, чурающегося секса моллюска, а я тут распустил нюни, пытаясь не уронить свою честь и при этом ни на секунду не забывая о том, что я не герой, и о том, что где-то меня подстерегает зловещий Энджи с кастетом и консервным ножом. Энджи тоже охотился за этим ключом. Все это я, хлюпая носом и заикаясь, попытался изложить Монтесу.

Выслушав мою сбивчивую речь, толстяк чуть призадумался, потом улыбнулся и произнес:

- Я тоже не герой, мистер Кэмбер. Цивилизованный человек не играет в героев - он нанимает их к себе на службу. Подождите минутку, пожалуйста.

Он встал из-за стола и, пританцовывая, вышел. А я сидел, тупо разглядывая сизый дым от гаванской сигары и пытаясь представить себе тысячу свободных от налогов десятидолларовых бумажек.

Несколько минут спустя Монтес вернулся в сопровождении тощего узколицего субъекта, который преследовал меня в подземке, угрожая кровавой расправой.

- Мистер Кэмбер, - отечески улыбнулся Монтес. - Познакомьтесь с Энджи. Он поедет с вами за ключом.

4. Энджи

В роскошном "кадиллаке", в который меня посадили, сзади располагались два откидных сиденья и золоченый телефон; от пассажирского салона водителя отделяло толстенное звуконепроницаемое стекло. Шофер был тощий и хилый, с крохотными усиками и прозрачными, как монтесовский коктейль-мартини, глазами. Рядом с водителем сидел лакей, похожий на него, как две капли воды. Я разместился сзади, по соседству с Энджи. Церемония выхода из консульства сопровождалась бесконечными поклонами и расшаркиваниями, и я был страшно доволен, что не шатался и не спотыкался. На прощание Монтес протянул мне мясистую ладонь и ещё раз заверил, что обещанные награды - деньги и любовные утехи - по-прежнему ждут меня.

- Я извинюсь за вас перед Ленни, мистер Кэмбер, - с улыбкой пообещал он. - Я понимаю, как вам не терпится, но - делу время, а потехе час. Главное, помните, что мой дом отныне - ваш дом.

- Спасибо, - кивнул я. - Обед был превосходен. Собственно говоря, я никогда не ел ничего вкуснее.

- Мой стол - ваш стол, - церемонно произнес Монтес.

Лакей приоткрыл дверцу неимоверных размеров "кадиллака" и я взгромоздился на заднее сиденье рядом с Энджи. Стрелки часов, расположенных возле телефонного аппарата, показывали два часа пять минут. На стойке вместе с газетами и журналами красовался радиоприемник. Лакей захлопнул дверцу и уселся впереди. Огромный автомобиль бесшумно отвалил от тротуара и плавно покатил по улице, направляясь к скоростной автостраде.

Я был уверен, что Энджи по пути не проронит ни слова, но теперь, когда мы вдруг стали друзьями, он болтал без умолку. Он рассказал мне о своем детстве, о том, что его отец - но не он сам - тоже родом из той же страны, что и толстяк. Во времена его отца там жили одни козлы и дубари, а вот теперь - попадаются вполне фартовые чуваки. Совершенно, в общем, засранная страна, но, если поднажать там, где надо, из неё сочится золотишко. Монтес знал, где надо поднажать. Монтес умел качать башли. Только вот одного я должен опасаться - нельзя, чтобы Монтес меня одурачил. Внешность толстяка способна провести кого угодно. Ведь он, как оказалось, двоюродный брат самого президента. А президент правил уже семнадцать лет без перерыва. То есть, выборы, конечно, проводились и до сих пор проводятся, но кандидатура на них всегда только одна. Президента.

- В общем, блин, местечко там клевое, - заверил Энджи. - Когда-нибудь, когда мне приестся вся эта срань, я свалю туда и куплю себе замок. Обзаведусь дюжиной отборных шлюх-служанок и буду их по очереди обхаживать. Стоит там все это гроши. Ни профсоюзов, ни минимальной заработной платы только слепая вера и дисциплина. И - уважение. Люблю, когда меня уважают. Это чертовски приятно. Куплю замок с конюшней и псарней. Я тащусь от собак. Я всегда говорил - о человеке можно судить по тому, как он относится к собакам. Ты вот как насчет собак, Кэмбер?

- Я обожаю собак, - кивнул я.

- Молодец, - похвалил Энджи. - Я рад, что ты такой. На прошлой неделе я увидел, как один парень пнул свою псину ногой. Так вот, я сграбастал его за шкирку, прижал к стене и пару-тройку раз прошелся по его сальной роже своей игрушкой - ты её помнишь, да? Он заверещал, как будто я его кастрировал, и заблеял - за что, мол? А я говорю: да за такое обращение с животными тебя убить мало, сукин сын.

Я кивнул. Хмель почти рассеялся. Энджи возбужденно сопел у самого моего лица. Несло у него изо рта премерзко, но я не отодвигался. Мало ли вдруг обидится. Он ведь предупредил, как чтит уважение.

- Я вот женился на этой свинье лет шесть-семь назад, - откровенничал Энджи, брызгая на меня слюной. - И вскоре приобрел колли - потрясную такую, шуструю сучку - лучше не бывает. Умница обалденная. Так вот, эта потаскуха невзлюбила мою колли - вожжа прямо ей под хвост попала. Однажды, в мое отсутствие, эта дрянь высекла собаку кнутом. Я возвращаюсь и вижу - вся моя псина в отметинах. Ну, мне разжевывать-то не надо. Я прямиком к свинье и приказываю, чтобы она разделась догола. Она отбрыкивается, но я показываю, кто в доме хозяин, и она быстро раздевается. Остается в чем мать родила.

Перехватив мой недоуменный взгляд, Энджи пояснил:

- Так положено. Когда хочешь поставить шлюху на место, сперва заставь её раздеться. Совсем другое дело. Ох и покуражился же я над этой стервой. Все кости переломал. Три месяца валялась потом в больнице. Но - зауважала.

Я спросил у него разрешения посмотреть газеты и удостоился великодушного "пожалуйста". Я потянулся за газетой и в это мгновение зазвонил телефон. В первую минуту мне это показалось странным, но потом, по зрелом размышлении я решил - а почему бы и нет? К удобствам быстро привыкаешь. Я быстро перелистал газету. Утром я пытался читать её первую половину, не слишком, впрочем, понимая, о чем идет речь. Теперь же, на первой же странице второй половины я обнаружил заметку о трагическом происшествии в подземке и с головой погрузился в чтение. Введя читателя в курс дела, автор дальше написал следующее:

"Свидетелями происшествия были двенадцать человек, однако их показания на редкость противоречивы. Трое из них утверждают, что возле старика не было ни души. Еще четверо уверяют, что собственными глазами видели мужчину, который так резко оттолкнул от себя старика, что тот упал прямо под колеса поезда. Наконец, по словам оставшихся пятерых свидетелей, старик обнимал какого-то мужчину, от которого затем сам отпрыгнул, но споткнулся и упал на рельсы. Никто из свидетелей не сумел как следует описать этого мужчину, однако большинство сходится на том, что его возраст был между тридцатью и сорока годами. Личность погибшего гражданина пока не установлена. Никаких документов при нем не было. Обнаружен только ключ от сейфа. Отпечатки пальцев погибшего в настоящее время проверяет Федеральное бюро расследований."

Заглянув через мое плечо, Энджи ухмыльнулся.

- Ну как, Джонни-бой, приятно знать, что тебя разыскивает полиция?

- Никто меня не разыскивает.

- Тебя пока не опознали, Джонни-бой. Но безусловно разыскивают. Не заблуждайся на сей счет.

Выглянув из окна, я увидел, что мы подъезжаем к мосту Джорджа Вашингтона. Хмель окончательно выветрился и я чувствовал себя вконец разбитым, подавленным и бесконечно несчастным. Меня прошиб холодный пот, а все мечты о десяти тысячах долларов без налогов развеялись, как дым и канули в Лету.

* * *

Когда мост остался позади и "кадиллак" въехал в штат Нью-Джерси, я решил покопаться в своей душе - то, что я там увидел, мне не слишком понравилось. Я ещё не совсем оправился от последствий быстрого, но тяжелого опьянения, ещё не до конца стряхнул хмельное оцепенение, не полностью вырвавшись из объятий Бахуса, но мной уже овладела та необъяснимая ясность, которая овладевает человеком, сумевшим избавиться от горячечных иллюзий, что, выпив ещё пару стаканов, он покорит весь мир. Я вообще хмелею довольно быстро, а за последние два часа я поглотил восемь унций очень сухого мартини, примерно такое же количество белого вина, да ещё в придачу около четырех унций шелковистого динамита по названию Штрега. Такое количество спиртного вполне могло свалить с ног человека, даже более искушенного в алкоголе, чем я. Что касается меня, то я сидел, обливаясь холодным потом и мелко дрожал - то ли от холода, то ли от страха.

Меня обозвали простаком - с холодной логикой, возражать против которой я больше не смел, даже оставшись наедине с самим собой. Столкнувшись с необходимостью быстро и последовательно принимать решения, я преуспел лишь в том, что всякий раз неизменно делал неверный выбор. Несколько устных угроз вызвали у меня панический страх, от первой же хорошенькой мордашки я потерял голову, как невинный четырнадцатилетний отрок, улыбчивый толстяк напоил меня, подкупив - нет, даже не десятью тысячами долларов, - а несколькими стаканами спиртного. В самом деле, заплати мне Монтес десять тысяч - и он стал бы таким же простофилей, как и я. Увы, сумма была чересчур велика. Двадцать центов - вот красная цена Джону Т. Кэмберу, честная и справедливая. Ведь проигравшему никто не платит, а в том, что я проигравший, никаких сомнений у меня не было. Слабым утешением мне могло послужить, что я был не одинок, а представлял бесчисленное поколение бестолково суетящихся дуралеев, раздираемых страстью к вещам и наживе, одурманенных телевидением, обреченных на прозябание из-за полного отсутствия талантов, целеустремленности и здорового честолюбия, начисто лишенных какой бы то ни было философии, надежды, религии, веры и даже культуры, бесцельно мечущихся из никуда в никуда - и живущих в страхе, в вечном страхе; страшащихся завтрашнего дня, атомной бомбы, безработицы чего угодно.

Дело было не в Энджи, Шлакмане или Монтесе; нет, страх укоренился в самой глубине моей души, а они только пробудили его, растолкали и выпустили на свободу. Страх таился в самой глубине моего подсознания. Начищенный до блеска кастет и консервный нож только извлекли его наружу, ничего к нему не прибавив.

- Эй, у тебя все в порядке? - окликнул меня Энджи.

- Нет, - судорожно выдавил я, проглатывая комок в горле. - Я чувствую себя премерзко.

- Да что ты? - изумился Энджи.

- А, по-твоему, я должен петь от радости?

- А то как же! Ты же теперь у нас главный любимчик мистера Монтеса, пай-мальчик. Тебе только и остается что радоваться жизни.

Я откинулся на мягкую спинку сиденья и погрузился в молчание.

- А в чем дело - ты заболел, что ли? - не выдержал Энджи.

- В некотором роде.

- Вечная история с такими фраерами - вы хотите играть по крупному, но, едва доходит до дела - зовете мамочку. О чем ты, черт побери, раньше думал - почему не отдал мне ключ вчера?

- Я и не знал, что он у меня, - пробормотал я.

Энджи разразился смехом и опустил стекло, отделяющее нас от водителя и лакея.

- Эй, Гойо!

- Чего тебе? - спросил тот, кого Энджи назвал Гойо.

- Я спросил его, почему он не отдал мне ключ вчера. Знаешь, что он ответил?

- Откуда мне, черт возьми, знать, что он тебе ответил?

- Он, оказывается, даже не знал, что ключ у него!

* * *

Дорогу они знали. Меня ни разу не спросили, где я живу, и как туда проехать. Им было давно известно, где я живу, а я тем временем беспечно нежился в придуманном раю мнимого одиночества и безопасности. Успели они проследить за мной или выудили нужные сведения в моей конторе - я так никогда и не узнал. Главное - они все знали. Мы уже приближались, когда я сказал Энджи:

- Не останавливайтесь прямо перед моим домом - я не хочу тревожить жену. Остановитесь здесь.

- У тебя баба подозрительная, да? - ухмыльнулся Энджи.

- Не валяй дурака. Я просто не хочу её зря тревожить. Она ничего не знает об этой истории. Ни о старике, ни о вашем ключе. У неё полон рот своих проблем, а тут ещё я заявляюсь без предупреждения среди бела дня.

- Слушай, Джонни, я тебе уже говорил - я ни с одной шлюхой не свяжусь, если она не будет плясать под мою дудку. Может, тебе пора проучить её, Джонни?

Тонкогубая физиономия Энджи ехидно ощерилась.

- Умолкни!

- Ха! Ты уже командуешь, Джонни-бой. Слушай, что я тебе скажу. Ты топаешь домой и выносишь мне ключ - понял? Даю тебе десять минут. И - чтобы никаких фокусов! До сих пор мы все перед тобой стелились, как перед Папой римским - лучшая жратва, лучшая выпивка, лучшая телка... Пока. Ты только не зарывайся, Джонни.

- Я принесу ключ, - пообещал я, выбираясь из "кадиллака".

Стоял довольно теплый, безветренный и солнечный день, в воздухе уже ощущалось первое дыхание приближающегося апреля. Нарциссы уже были готовы вот-вот распуститься, форсайтия покрылась золотистым пушком, а на бирючине зазеленели нежные листочки; небольшие аккуратные домики лепились, словно игрушечные, на подстриженных газонах. Невидимые мошки негромко жужжали над головой, нарушая последние минуты тишины перед тем, на улицу гурьбой вывалятся отучившиеся в школе дети.

Я прошагал по улице, свернул в наш дворик и, толкнув входную дверь, которую мы днем никогда не запирали, позвал:

- Алиса! Алиса, я вернулся! Мне пришлось уйти пораньше - я тебе позже все объясню! Где ключ, о котором мы говорили сегодня утром? Алиса!

Ответа не было.

Я быстро обшарил весь дом - кухню, столовую, крохотную гостиную, нашу спальню и, наконец, детскую. Наша кровать была аккуратно застлана, тогда как на кроватку Полли Алиса, видимо второпях, только набросила покрывало. Игрушки и куклы в беспорядке валялись на полу, где их разбросала Полли, а посреди детской возвышался домик для куклы, который я подарил Полли на прошлое Рождество.

Я распахнул дверь черного хода и выглянул во двор. Дженни Харрис, наша соседка, поливала цветочную клумбу. Увидев меня, она улыбнулась.

- Привет, Джонни. Что-то ты рано сегодня. Что-нибудь случилось?

- Нет. А куда запропастилась Алиса?

- Сегодня ведь у них в детском саду родительское собрание с чаепитием. Ты забыл?

- А Полли где?

- С мамой, наверное. Они уже вот-вот вернутся.

Что ж, это меня вполне устраивало. Поблагодарив Дженни, я устремился назад, в дом. Ключ я отыщу сам, и ни к чему будет посвящать Алису в эту сомнительную историю. Я попытался припомнить свой утренний телефонный разговор с Алисой. Что она мне сказала? Насколько я помнил, я попросил её пошарить в карманах моего пиджака. Она нашла ключ. И потом спросила, что с ним делать. Может, она сказала, что припрячет его где-нибудь в кухне? Кажется - да, но уверенности у меня не было. Я помнил только, что просил её беречь ключ, как зеницу ока. Куда она могла его деть? Неужели взяла с собой? С моего лба заструился холодный пот.

С колотящимся сердцем я твердо сказал себе, что никакая нормальная женщина никогда так не поступит. Если ей доверят хранить ключ, как зеницу ока, в сумочку она его не спрячет. А куда? Алиса была очень уравновешенная и методичная натура - настолько, что порой приводила меня в неистовство. Я мысленно представил, как она посмотрела на ключ, улыбнулась и покачала головой, вспомнив мой возбужденный голос, и - положила ключ на какую-нибудь полочку. Где? В кухне, разумеется. Вперед, на кухню!

Я рысью промчался по коридору и влетел в кухню. Сначала - ящики. Нет ключа. Так, теперь буфетные полочки - нет, и не здесь. Я выдвинул ящики со всякой мелочью, в которых Алиса хранила ножи, овощерезку, миксер, открывалки и консервные ножи, пробки, насадки для миксера, венчик для взбивания, шумовку, мешочки для льда и прочую всячину. Я перевернул оба ящика и опустошил их, перерыл все, что мог, но ключа нигде не обнаружил. Банка с печеньем, банки с кофе, чаем и мукой - нет, сказал я себе, это идиотизм, но тем не менее запустил пальцы в муку.

Охваченный паникой, я совершенно потерял голову. А ведь Алиса, что было совершенно очевидно, просто поступила так, как я её попросил: "храни ключ, как зеницу ока". Да, значит, она сунула ключ в сумочку, которую для верности прихватила с собой.

Я вымыл руки, кое-как привел кухню в порядок и посмотрел на часы. Прошло только около девяти минут, но в висках уже стучали отбойные молотки. Я сказал себе, что главное - сохранять спокойствие. Пока ничего страшного не случилось и ничто мне всерьез не угрожает. Нужно только вернуться к машине и спокойно объяснить Энджи, что случилось.

Сразу почувствовав себя лучше, я вышел из дома и прошагал к "кадиллаку". Огромный и черный, он смотрелся на нашей тихой улочке, как коршун среди голубей. Энджи стоял рядом с машиной, в черном шерстяном костюме и белоснежной сорочке, высоченный и тощий, похожий, как мне почему-то показалось, на складной нож. И - смертельно опасный. День стоял погожий и теплый, но я зябко поежился, а по спине пробежал неприятный холодок.

- Ключ, Джонни, - безжизненно произнес Энджи.

- Послушай, что я тебе скажу, - произнес я, отчаянно стараясь унять дрожь и придать голосу твердость. - Сегодня я не захватил ключ с собой лишь по той причине, что оставил его в кармане пиджака, в котором был вчера. Так уж вышло. Доехав сегодня утром до Нью-Йорка, я сообразил, что забыл ключ дома. Так вышло, понимаешь? Я знал, что должен вернуть его тебе и, поверь ни о чем так не мечтал, как о том, что нужно отдать тебе ключ и позабыть об этой дрянной истории. Поэтому я позвонил из Нью-Йорка домой своей жене, которая по моей просьбе порылась в карманах пиджака и нашла ключ. Я велел ей хранить его, как зеницу ока. Моя жена - человек очень ответственный. Но сейчас её нет дома. Она ушла в детский сад на родительское собрание, которое уже должно вот-вот кончиться. Сейчас она вернется и отдаст мне ключ.

Довольно долго Энджи молчал. Он только пытливо смотрел на меня своими черными, ничего не выражающими глазками и молчал. Потом, наконец, произнес:

- Не могу сказать, что я счастлив. Толстяк тоже не очень обрадуется.

- Так уж получилось. Я тебе правду говорю.

Энджи кивнул.

- Тебе отвечать, Джонни-бой. Я скажу тебе, что я сделаю. Я сейчас отвалю, но ровно через час вернусь. Ключ должен быть у тебя. И больше никаких штучек.

- Я добуду ключ, - заверил я. - И встречу тебя здесь.

- Нет. Я сам зайду к тебе домой, Джонни. И - смотри у меня.

Он метнул на меня холодный задумчивый взгляд. Затем уселся в "кадиллак" и сгинул.

5. Алиса

Когда я шагал к дому, мимо меня с визгом пронеслись школьники, и я внезапно осознал, что такое со мной случилось впервые; никогда мне ещё не доводилось возвращаться домой в самый разгар дня. Целый пласт жизни пронесся мимо меня. Выходил я из дома ранним утром, а возвращался всегда вечером. День в нашем городке существовал как бы врозь от меня.

Я уже приближался к нашему дому, когда на подъездной аллее показался автомобиль Алисы. Старенький и очень заслуженный "форд", который мы из года в год собирались поменять, но в итоге так и довольствовались им. Алиса, заметив меня, поднажала на газ, и крыльца дома мы достигли одновременно. Лицо Алисы было слегка обеспокоено, в глазах застыло вопросительное выражение, но ни в её облике, ни в поведении не было и тени замешательства или паники, которые могли охватить любую другую женщину при виде потного и всклокоченного мужа, свалившегося как снег на голову посреди рабочего дня.

Я уже упоминал, что Алиса прехорошенькая, хотя красота - это вопрос вкуса. Алиса вовсе не относится к числу долговязых, длинноногих и почти безгрудых девиц, которые воплощают женский идеал в глазах законодателей дамской моды. Я всегда считал, что у Алисы внешность англичанки - крепко сбитая, мясистая, но не толстая, среднего роста, со вздернутым носиком, веснушчатой кожей и ясными, глубоко посаженными глазами, взирающими на мир и его обитателей со спокойствием и достоинством.

- В чем дело? - спросила она. - Что случилось, Джонни?

- Ничего страшного, милая, не пугайся. Я плохо себя чувствовал, и Яффи отослал меня домой. Главное сейчас - найти ключ.

- Ключ? - Алиса нахмурилась. - Какой ключ, Джонни? Ты уверен, что ты не заболел?

- Черт побери, Алиса - я имею в виду тот ключ, по поводу которого звонил тебе утром! Он ведь у тебя, да?

- Ах, этот ключ? Плоский - ну, конечно. Господи, Джонни, из-за чего ты так нервничаешь? Почему этот ключ вдруг стал таким важным для тебя?

- Я тебе все расскажу, - пообещал я. - С превеликим удовольствием. Только сперва отдай мне ключ. Пожалуйста, Алиса - не смотри на меня так. Ты все поймешь. Только отдай мне ключ. Где он - в твоей сумочке?

- Нет, Джонни, он дома. В любом случае, я рада, что ты вернулся. Я только сейчас сообразила, что ты ещё ни разу не бывал днем дома в будний день. Я сперва даже растерялась, увидев тебя. И подумала: что, интересно, может понадобиться Джонни дома в такое время?

Алиса прошла в дом, а я последовал за ней. Войдя в кухню, она остановилась и озадаченно посмотрела на стол.

- Я оставила его здесь, - сказала она.

- Где?

- Вот прямо здесь, на этом месте, - указала она.

- Черт побери, но ведь его здесь нет! - заорал я.

Алиса серьезно посмотрела на меня.

- Джонни, что случилось?

- Где этот проклятый ключ?

- Не кричи, Джонни, - вздохнула Алиса. - Я уже сказала тебе - я положила его вот сюда, на стол.

- Но его здесь нет!

Что-то изменилось в лице моей жены. Уголки её рта напряглись и она произнесла, негромко, но твердо и отчетливо:

- Терпение каждого из нас имеет свои пределы, Джонни. Мое, наверное, исчерпано. Сядь и расскажи мне обо всем, что случилось.

* * *

На сей раз я не утаил ничего, а, закончив, развел руками и произнес:

- Вот и все. Теперь ты знаешь, за какого человека вышла замуж.

- Джонни, - вздохнула она. - По-моему, в отличие от тебя, я всегда знала, за какого человека вышла замуж. Единственное, что меня по-настоящему тревожит из всей этой истории, так это та девица. Я ведь нисколечко не заблуждаюсь на свой счет. Красавицей я никогда не была - напротив, я невзрачная, как мышка, - но мне казалось, что у нас с тобой все очень прочно и серьезно. Я бы даже не возражала, если бы ты когда-нибудь изменил мне...

- Что ты хочешь этим сказать, черт побери?

- Ты сам знаешь, Джонни - то, что у вас называется "разок трахнуть - и забыть". Я бы простила тебе такую мимолетную измену, но вот юношескую влюбленность в невинную девственницу, четырежды побывавшую замужем, а теперь вышедшую за жирного альфонса, предлагающего поиметь её первым встречным... Почти в его присутствии, можно сказать. А какие у неё простыни - голубые?

- Я же сказал тебе, что не поднимался к ней. К тому же я был в доску пьян. Ты ведь знаешь, как работает мозг у пьяного?

- Честно говоря - нет. Если верить Шекспиру, то желание сохраняется, а вот возможность утрачивается. Такая участь тебя постигла?

- Нет. Черт побери, Алиса, неужели ты не понимаешь, как на меня подействовала вся эта заваруха?

- Я пытаюсь, - терпеливо произнесла она.

- Неужели ты не можешь выбросить из головы эту чертову женщину? Главное - найти ключ.

- Мне трудно выбросить из головы эту чертову женщину, Джонни.

- Но - ключ, Алиса! Это единственное, что имеет сейчас значение. Мы должны во что бы то ни стало отыскать его.

- Почему?

- Господи, неужели мне опять надо все тебе повторять? Через полчаса они будут здесь.

- И - если ты не отдашь им ключ?

- Они не остановятся ни перед чем, Алиса. Ни перед чем, повторяю тебе.

- Мне кажется, Джонни, ты принимаешь эту историю слишком близко к сердцу. Что бы ни лежало в этом сейфе, это их дело, а не твое. Ты ведь не украл у них этот ключ.

- Не вижу особой разницы.

- А я вижу.

- Мы сидим и теряем время, когда надо искать ключ! - взвыл я. - Куда он мог запропаститься?

- Искать его бесполезно, - спокойно сказала Алиса. - Я помню совершенно точно, что положила его вот сюда. Мы оба здесь искали. Ключ пропал. Кто-то его взял.

- Кто?

- Я не знаю, Джонни. Меня не было дома несколько часов, а дверь оставалась, как всегда, открытой. Ключ мог забрать любой желающий.

- Почему ты не заперла эту чертову дверь?

- Потому что мы никогда её не запираем, Джонни. Ты это прекрасно знаешь. И не надо на меня кричать. Если ты боишься этих людей - давай позовем полицию.

- Нет!

- Из-за того, что ты боишься, не обвинят ли тебя в убийстве этого старика... коменданта концлагеря? Как его звали?

- Шлакман.

- Да. По-моему, Джонни, это какой-то бред. Кому может втемяшиться в голову, что ты способен столкнуть человека с платформы подземки? Полицейские ни на минуту тебя не заподозрят.

- Еще как заподозрят! - выкрикнул я. - И почему ты всегда так во всем уверена? Вот - полюбуйся!

Я бешено зашелестел страницами газеты, пока не распахнул её на нужном развороте.

- Вот! Они нашли свидетелей, которые покажут, что видели, как я его столкнул. Вот, читай - здесь все написано черным по белому. Да и Энджи с Монтесом не станут сидеть сложа руки.

Прочитав заметку о происшествии в метро, Алиса произнесла:

- У них есть и другие свидетели, которые расценивают случившееся совершенно иначе.

- Замечательно! Значит, я пойду под суд и стану уповать только на показания свидетелей. Блеск! Вам с Полли только этого и недоставало. Представляешь, какая участь её ждет? Моего папочку посадили в тюрьму по подозрению в убийстве, хотя он ни в чем не виноват, но он уже скоро выйдет на свободу... На какую жизнь ты обрекаешь ребенка?

- Джонни, ты все извращаешь. Ты никого не убивал. К тому же, если верить твоим словам, то Шлакман был настоящим чудовищем.

- К сожалению, моя дражайшая жена, в этой стране за убийство святого и чудовища карают одинаково.

- Но ты никого не убивал!

Я устало шлепнулся на стул и обхватил голову руками.

- Я уже больше ни в чем не уверен - словно нахожусь в каком-то бесконечном кошмарном сне. Мне где-то довелось прочитать, как полицейские, арестовавшие какого-то бедолагу, состряпали от его имени признание вины, а потом обрабатывали несчастного до тех пор, пока он сам не подписал свой смертный приговор. Мне кажется, что примерно то же самое может случиться и со мной. Если они накатают признание и насядут на меня, то я не выдержу. Я уже сам ни в чем не уверен. А вдруг, я и в самом деле столкнул его? Кто знает.

- Джонни, ты совершенно нормальный человек, находящийся в здравом уме. Поэтому ты все отлично знаешь. Ты его не толкал. Ты не был знаком со Шлакманом. Даже не слыхал про него. И у тебя не было ни малейших оснований, чтобы его ненавидеть. Тебе абсолютно нечего опасаться, Джонни. Ты тут ни при чем...

- Ты не знаешь этих людей. Ты не видела ни Энджи, ни Монтеса. Они способны на все.

Алиса ласково погладила меня по голове.

- Бедный Джонни. У тебя волосы совсем мокрые. Ты и впрямь натерпелся.

- Ничего, переживу как-нибудь.

- Ну, конечно. Джонни, может быть, я все-таки вызову полицию? Мне кажется, я должна это сделать, но против твоей воли я звонить не буду.

- Я не хочу связываться с полицией, - пробормотал я.

- Хорошо. Попробуем найти другой выход.

- Какой? - безнадежно спросил я.

- Поищем ключ, например. Он должен быть где-то здесь. Давай обыщем весь дом. Комнату за комнатой. Если ключ здесь, то мы непременно найдем его.

Я посмотрел на Алису и выдавил улыбку.

- Алиса...

- Что?

- Не нужно меня успокаивать. Не сейчас. Мне необходимо найти ключ.

- Мы найдем его, Джонни.

- Нет, не найдем. Сама знаешь, что не найдем. Ты ведь положила его на стол, верно?

Алиса кивнула.

- А теперь его нет.

- Да, Джонни, теперь его нет.

- Значит, кто-то зашел в дом и взял его. Искать его бесполезно. Ты, в отличие от меня, с ума не сходишь и прекрасно это знаешь.

Алиса задумчиво посмотрела на меня и снова кивнула.

- Да, Джонни, ты прав.

- Забавно, - сказал я. - Я вот сижу здесь и жду, пока в дверь позвонит Энджи. Вместо того, чтобы просто взять - и удрать. По-детски.

- Это ведь наш дом, Джонни.

- А мне хочется побыть ребенком. Я спрашиваю себя, почему бы не попробовать подраться с ним? Но, беда в том, что я совсем не умею драться во всяком случае, с таким как он. Потом я начинаю размышлять, не взять ли мне нож? Или - кочергу? Жалею, что в свое время не обзавелся пистолетом. Но - что бы я с ним сделал? Хватило бы у меня храбрости пристрелить Энджи? Или кого-нибудь другого? Как можно застрелить человека? Просто прицелиться и нажать на спусковой крючок?

- Нет, Джонни, ты не сможешь застрелить человека.

- Тогда какого черта я тут торчу? Дожидаюсь, пока придет Энджи и изувечит меня? Или - убьет? Пистолет он не носит. Он довольствуется кастетом и консервным ножом. Кто-то рассказал мне, как мало остается от человека после того, как над ним поработает Энджи. Ах, да - это же был Шлакман. Да, Шлакман.

- Шлакман?

- Да, но не тот старик, что погиб под колесами поезда. Странно, что я забыл тебе рассказать об этом. Как-то из головы вылетело. Сегодня утром мне позвонил на работу незнакомый человек, который назвался Шлакманом. Гансом Шлакманом. Он сказал, что старик доводился ему отцом. А потом рассказал, чего добивается Энджи с помощью кастета и консервного ножа.

- А что он от тебя хотел?

- А ты как думаешь? Ключ, конечно.

- Для Монтеса?

- Не знаю. Нет, не думаю.

- Поверь мне, Джонни, все не так уж скверно, как тебе кажется. Этот Энджи не станет тебя бить. Ведь ему придется избавиться и от меня, а на это он не пойдет. Не здесь и не при всем белом свете. Они же - не обычные бандиты. Монтес, как-никак - генеральный консул. Возможно, даже представляет свою страну в ООН. Неужели он подошлет к нам своих наемных убийц?

- А почему бы и нет, - мрачно пробормотал я.

- Нет, не думаю. К тому же - ключ-то у нас.

- Нет, уже не у нас.

- Джонни, выслушай меня! - воскликнула Алиса. - Ведь им-то неизвестно, что ключ пропал. Откуда им знать, что кто-то его украл?

Я оторопело уставился на свою жену.

- Может быть, это дело рук Шлакмана - того, который мне звонил? Он ведь узнал, где я работаю. Что ему стоило выяснить, где я живу...

- Нет. - Алиса нетерпеливо замотала головой. - У тебя плохо с головой, Джонни. Пусть кто-то тебе и позвонил - это ещё ровным счетом ничего не значит. Запомни - ни в коем случае не говори им, что ты потерял ключ. Они все равно тебе не поверят - даже, если ты присягнешь на библии. Таким людям к вранью не привыкать...

- Что ты знаешь о таких людях, Алиса?

- То же, что и ты, или даже больше. Мое детство прошло не в тихом предместье, Джонни. Я ведь выросла на улицах Лондона, где царили совсем другие нравы - уж можешь мне поверить. Поэтому выслушай внимательно, что я тебе скажу. Если ты станешь доказывать им, что потерял ключ - тебе конец. Если ты говоришь правду, то никакой ценности для них больше не представляешь. Даже наоборот - с мертвым хлопот им меньше, чем с живым. Если же они тебе не поверят, то не станут ждать, пока ты передумаешь, а выбьют из тебя правду силой.

- Что же мне им сказать?

- Энджи. Он ведь приедет сюда, а не Монтес?

- Да, Энджи.

- Хорошо. Скажи ему, что ключ у тебя. Потом скажи, что хочешь получить за него больше денег. Добавь, что сейчас ключ не здесь. Что ты отдал его другу. Нет - я отдала. Да, так будет лучше. И - в случае, если с нами что-то случится, наш друг отнесет ключ в полицию.

- Алиса, да он ни за какие коврижки не поверит в подобную чушь.

- Еще как поверит - ведь на твоем месте он поступил бы именно так. Толстяк предложил тебе десять тысяч долларов - да? - Я молча кивнул. - Вот и скажи, что хочешь двадцать.

Я облизнул внезапно пересохшие губы.

- Нет, я думаю, что этот номер не пройдет.

- Еще как пройдет.

- Скажи, Алиса, что мы от этого выиграем?

- По меньшей мере - несколько часов. Вполне возможно, что их нам хватит, чтобы выпутаться из этой истории. Во всяком случае, мы получим передышку, чтобы спокойно подумать, не поглядывая каждую минуту на часы. Тогда мы сможем использовать для схватки свой интеллект, а не кастет с консервным ножом. Разве ты не сказал мне, что второй ключ находится в руках полиции? Значит, рано или поздно, они найдут нужный сейф. Или - его откроет тот, кто похитил ключ у нас. Или - ещё кто-нибудь. Не знаю. Знаю только, что ничего лучшего, чем мой план, нам сейчас не придумать.

Я сдался.

- Хорошо, - сказал я. - Попробуем по-твоему. План, конечно, сумасбродный, но я попытаюсь. Только - ты в этой игре не участвуешь. Я не хочу, чтобы ты была дома, когда он придет.

- Нет, Джонни, - Алиса покачала головой. - Нет. Мы увязли вместе - и не спорь со мной. Вдвоем у нас шансов куда больше, чем порознь. Только я настаиваю на одном - говорить с ним должна я.

- Нет!

- Пожалуйста, Джонни - доверься мне. Энджи ни на что не пойдет, пока не переговорит с Монтесом. Если же он даже и решится на какие-то крайности, я его приторможу. Меня он не тронет - пока, во всяком случае. Поверь мне, Джонни, это так.

Я помотал головой.

- Пожалуйста, Джонни, не упрямься.

В дверь позвонили. Алиса обняла меня за плечи.

- Сиди здесь, Джонни. Сиди и слушай. Я открою сама.

6. Полли

Звонок задребезжал снова, громко и требовательно. Я сказал себе:

- Сейчас он войдет. Попробует ручку, увидит, что дверь не заперта, и войдет.

Однако случилось иначе - Алиса подошла к двери сама, а я остался сидеть на кухне. Да, вы правы - я и сам предпочел бы поступить иначе, как, разумеется, и большинство мужчин, привыкших поклоняться более самоотверженным и мужественным идеалам, но в последующие несколько часов мне предстояло узнать очень многое об отваге и трусости. Мне пришлось расстаться со многими жизненными иллюзиями, которые я питал до сих пор. Главное, впрочем, состояло в том, что Алиса пошла к двери, а я остался на кухне.

Домик у нас маленький. Я услышал, как она открыла дверь и сказала:

- Здравствуйте. Вы, должно быть, и есть мистер Энджи. Заходите, пожалуйста.

Сидя с колотящимся сердцем, я почему-то подумал, насколько нелепо, что Алиса назвала его мистером Энджи. Разве она не знала, что Энджи - имя, а не фамилия?

Затянувшееся молчание снова нарушил голос Алисы:

- Заходите же, мистер Энджи, - сказала она. - Я - миссис Кэмбер. Вы ведь хотите поговорить с нами?

Я встал.

- Сейчас я выйду, - сказал я себе. - Что со мной творится? Что я за мужчина?

- Меня зовут Энджи, - послышался его голос. - Это - мое имя, миссис Кэмбер. А фамилия моя - Кэмбосиа.

Стоя посреди кухни, я попытался взвесить поведение Алисы. Внезапно мне пришло в голову, что я абсолютно не знал свою жену. Она предстала передо мной в совершенно новом, неожиданном виде.

- Как похоже на нашу фамилию, - мило сказала Алиса. - Сравните сами: Кэмбер и Кэмбосиа. Занятное совпадение, не правда ли?

Снова последовало молчание. Я мысленно представил, как Алиса стоит перед дверью, а Энджи разглядывает её, пытаясь сообразить, как держаться с этой веснушчатой, синеглазой женщиной, которая разговаривает с таким утонченным английским акцентом. Он привык иметь дело с женщинами, которых называл свиньями, суками, шлюхами или потаскухами. Алиса к известным ему категориям не относилась.

- Заходите же, прошу вас, мистер Кэмбосиа, - настойчиво пригласила она. - Мой муж ждет вас. Вы ведь, наверное, хотите поговорить с нами обоими, не так ли?

Я услышал, что дверь закрылась. Пройдя в гостиную, я увидел Энджи. Вид у него был озадаченный. Он поочередно переводил взгляд с меня на Алису, пытаясь сообразить, как себя вести.

- Вам не очень докучает наше яркое солнце? - вежливо поинтересовалась Алиса.

Солнце заливало нашу гостиную веселыми лучами, проникавшими сквозь застекленную балконную дверь-витраж. Некогда - мою гордость.

- Некоторые наши друзья уверяют, - как ни в чем не бывало щебетала Алиса, - что солнце выжжет мебель и ковры, но какой смысл иметь яркую мебель, когда твоя собственная жизнь скучна и бесцветна? Это я к тому, что не могу позволить себе вычеркнуть из своей жизни ещё и солнце. Там, где я выросла, мистер Кэмбосиа, солнечный свет ценили на вес золота! Вам-то это не понятно. Но вы не подумайте, что я вас уговариваю - вовсе нет. Просто порой нас посещают гости, которые не выносят солнца, и тогда - что ж, мне приходится задергивать шторы.

Энджи оторопело уставился на нее.

- Задернуть шторы? - мило улыбнулась Алиса.

Энджи взял себя в руки.

- Слушайте, миссис, - грубо сказал он. - Мне наплевать на ваши ковры, шторы и солнце. Меня интересует только ключ.

- Ну, разумеется, - улыбнулась Алиса. - Надеюсь, вы не откажетесь выпить чашечку кофе? Я его мигом сварю. У нас сложная семья. Я пью только чай, тогда как Джонни предпочитает кофе, а наша дочурка Полли не может и дня прожить без какао. Так что вы можете выбирать. Мне не трудно приготовить любой из этих напитков. Итак, что желаете?

- Я не хочу кофе, миссис, - терпеливо ответил Энджи. - Ни кофе, ни чая, ни какао. Мне нужен ключ. Я приехал, чтобы забрать его.

- Очень хорошо, - кивнула Алиса. - Знаете, моя мамочка любила мне повторять: "Алиса, очень скверно, когда гость голоден, но ещё хуже принуждать его есть." Вы согласны с этим, мистер Кэмбосиа?

- Слушайте, миссис... - начал Энджи.

- Знаю, знаю, - замахала руками Алиса. - Вам нужен ключ. Тогда присядьте, пожалуйста. Сейчас поговорим о вашем ключе.

- Нам не о чем разговаривать! - взорвался Энджи. Он, похоже, начисто забыл о моем существовании.

- Нет, есть о чем, - возразила Алиса. - И нам будет куда удобнее, если мы сядем. Ты тоже садись, Джонни.

Она присела на кушетку. Я занял место рядом, чувствуя себя так, словно, пройдя через кухонную дверь, внезапно очутился в каком-то нереальном, иллюзорном мире. Энджи обвел нас недобрым взглядом, но все-таки послушался и сел. Потом вытащил сигарету и, не спросив у Алисы разрешения, закурил. Я тоже закурил и с наслаждением затянулся. Алиса взяла пепельницу и, прежде чем Энджи успел возразить или остановить её, ловко водрузила пепельницу ему на колени. Энджи обалдело уставился на мою жену и недоуменно потрогал пепельницу, но убирать не стал.

- Так вот, насчет ключа... - начала Алиса.

- Где он?

- Сейчас я об этом скажу, мистер Кэмбосиа. Все в свое время...

- О, нет! - рявкнул он. - Слушайте, миссис - мне нужен ключ. И нечего мне тут зубы заговаривать! Гоните ключ - и баста! Я не собираюсь выслушивать ваши сказки.

- Я знаю, что вам нужен ключ, - заворковала Алиса. - Это очень ценный ключ и он безусловно вам необходим. Мы это прекрасно понимаем.

- Где он? - заорал Энджи.

- Вы без конца задаете мне этот вопрос, мистер Кэмбосиа, - укоризненно сказала Алиса. - Я как раз и собираюсь рассказать вам, где он, но сперва вы должны меня выслушать.

- Хорошо, - скрепя сердце, согласился Энджи. - Только покороче.

- Постараюсь, - кивнула Алиса. - Дело в том, мистер Кэмбосиа, что сам по себе этот ключ - ничто. Изготовление его дубликата обойдется в каких-нибудь четверть доллара. Следовательно, интересует вас не сам ключ, а кое-что другое - то, что он отпирает. В данном случае - дверь некоего сейфа. Вас интересует содержимое сейфа, до которого вы не можете добраться без этого ключа, и вы готовы на большие жертвы, чтобы этим ключом завладеть. В подтверждение моих слов ваш мистер Монтес посулил моему супругу за ключ десять тысяч долларов. Это - приличная сумма, мистер Кэмбосиа, но она одновременно свидетельствует о том, что содержимое сейфа представляет изрядную ценность. Вместо того, чтобы предложить нам честно поделиться - если не пополам, то хотя бы в отношении три к одному, - вы начали угрожать моему мужу, а потом швырнули ему жалкую подачку.

- Кто ему угрожал? - выкрикнул Энджи.

- Вы, мистер Кэмбосиа.

- Десять кусков для вас - жалкая подачка? Да это же огромные башли!

- Это зависит от того, как на них посмотреть, мистер Кэмбосиа. Если содержимое сейфа стоит всего двадцать тысяч, тогда вы совершенно правы, а десять тысяч долларов - щедрое и благородное предложение. Если же то, что находится внутри сейфа, стоит миллион или два миллиона, то десять тысяч превращаются в жалкие крохи, как вы безусловно...

- Черт побери, миссис, - не выдержал Энджи. - Я за ключом пришел, понятно? Я хочу получить ключ, а не выслушивать ваши бредни про капусту. Кэмбер, который вот тут сидит, обо всем договорился с толстяком. - Он развернулся ко мне. - Кто ей все рассказал, Кэмбер?

- Она - моя жена, - уныло сказал я.

- По мне, пусть твоя баба - хоть царица Савская, - вспылил Энджи. Мне нужен ключ!

- Одну минуту, мистер Кэмбосиа, - ледяным тоном произнесла Алиса. - Вы - гость в моем доме. Я держалась с вами очень вежливо. Я даже предложила угостить вас чаем или кофе...

- Миссис, мне ваш чертов кофе на дух не нужен!

- Не перебивайте, прошу вас. Так вот, как гость, вы должны вести себя прилично. Мне не нравится, когда меня называют бабой или иным скверным словом. Вы должны передо мной извиниться.

- Кэмбер, она совсем свихнулась, что ли?

- Нет, я в здравом уме, - холодно ответила Алиса. - И, поскольку вы продолжаете кричать про ключ, я готова поговорить на эту тему. Хотя я предпочла бы, чтобы вы сначала извинились.

- О`кей, миссис, будь по-вашему. Только теперь - гоните ключ!

- Спасибо, - кивнула Алиса. - Вы получите ключ. Нам он ни к чему. Только десять тысяч за него - недостаточно. Мы хотим получить двадцать пять тысяч.

- Что! Двадцать пять штук? - взревел Энджи. Если бы не пепельница, так некстати примостившаяся у него на коленях, он бы, наверное, подскочил до потолка.

Мое сердце стучало, как отбойный молоток. Мне стоило огромных усилий подавить в себе желание выкрикнуть: "Алиса, не надо, расскажи ему правду! Скажи, что у нас нет ключа. Признайся, что мы его потеряли". Однако я проглотил эти слова, одновременно ощутив, что Алиса загнала нас обоих в пропасть, из которой нам уже не суждено выбраться. Я спросил себя лишь об одном - как я мог допустить, чтобы Алиса говорила от моего имени?

- Я вовсе не считаю, что мы просим чего-то особенного, - спокойно произнесла Алиса. - Вы ведь знаете, что находится в сейфе и прекрасно понимаете, что это стоит вознаграждения в размере двадцати пяти тысяч.

- Кэмбер, - отрывисто пролаял Энджи. - Ты зря со мной в кошки-мышки играешь. Ты что - держишь меня за фраера? Я сыт твоей сучкой по горло. Я со свиньями дела не имею и даже не разговариваю...

- Как вы смеете! - взвилась Алиса.

- В общем, Кэмбер, если ты сейчас не отдашь мне ключ, я тебя в клочья разорву. Ты на себя полгода смотреть не захочешь, как, кстати, и на свою свинью, когда я с ней закончу.

- Господи, какой бред! - воскликнула Алиса. - Вы считаете меня идиоткой, мистер Кэмбосиа? Сейчас без пяти четыре. Я оставила ключ своей подруге. Неужели вы считаете, что я держала бы его у себя дома? Если я не позвоню ей ровно в четыре, она отнесет ключ в полицию. Если я позвоню ей и попрошу принести ключ сюда, она тоже обратится в полицию. И в том случае, если за ключом приедем не мы с Джонни, а кто-то другой - она тоже вызовет полицию. Мне кажется, мистер Кэмбосиа, что вы просто жалкий глупец. Вы только и умеете, что размахивать кастетом и консервным ножом, но не способны произнести подряд даже пять слов на классическом королевском английском. Лично мне вы омерзительны, а позже, когда я расскажу мистеру Монтесу, как вы запороли свое задание, я надеюсь, что он вам тоже всыплет по первое число.

Она бросила взгляд на наручные часы.

- У меня осталось ровно две минуты, чтобы позвонить подруге. Вы хотите, чтобы я ей позвонила? Или - предпочитаете вернуться к мистеру Монтесу с пустыми руками и сообщить, что ключ исчез навсегда?

Я думал, что Энджи задохнется от злости. Жилы у него на шее угрожающе вздулись, а лицо побагровело. Мелко дрожа, он прошипел:

- Снимайте трубку и звоните.

- Только после того, как вы покинете мой дом, мистер Кэмбосиа. Наши условия вам известны, а я уже достаточно на вас насмотрелась. У вас осталась одна минута и десять секунд.

Энджи встал, а Алиса прошагала к двери и резко распахнула её перед его носом. Затем захлопнула дверь за спиной Энджи и задвинула засов. Потом, вернувшись в гостиную, вдруг захихикала.

- Джонни, - с трудом проговорила она, превозмогая приступ хихиканья. Налей мне чего-нибудь холодненького, пожалуйста. Боюсь, что у меня начинается истерика. Горло страшно болит и во рту совсем пересохло.

* * *

Мы сидели в гостиной. Алиса потягивала холодную воду, а я сидел и смотрел на нее. До тех пор, пока Алиса не попросила, чтобы я перестал поедать её глазами. Пояснила, что ей уже страшно, когда на неё так смотрят.

- У него ведь змеиные глаза, - сказала она. - Честное слово - змеиные, Джонни. Он - в точности такой, каким ты его описал. Я никогда не видела такую узкую и сплющенную голову - в ней просто не остается места для мозгов - разве что они приютились в самом темечке. Ты ведь знаешь, Джонни - я стараюсь думать о людях только самое хорошее, но этот человек, по-моему исключение.

Я кивнул, все ещё не в силах оторвать от неё взгляд.

- А его глаза - с ними что-то не так, Джонни. Что говорят о людях, которые употребляют наркотики? У них ведь что-то с глазами неладно? То ли они сужаются, то ли расширяются - да, Джонни?

- Не глаза - зрачки.

- Да, вот это я имела в виду.

- По-моему, у всех наркоманов они расширяются. Сколько времени мы уже с тобой женаты, Алиса?

- Восемь, - не задумываясь, ответила она.

- Восемь лет, - задумчиво произнес я. - Казалось бы, вполне достаточный срок, чтобы узнать свою жену поближе.

- Ой, Джонни - я так перепугалась.

- Нет, - медленно покачал головой я. - Ты совершенно не испугалась. Он просто вывел тебя из себя.

- Да, но ведь обозвал меня свиньей. Худшего оскорбления нельзя было и придумать. Пусть я и не образец чистоты, но на всей улице не найдешь более опрятного и аккуратного дома, чем наш. И ты это знаешь, Джон Кэмбер.

- Знаю, но...

- И я тоже. Пусть я не такая красавица, как эта твоя непорочная девственница-нимфоманка, но...

- Она вовсе не моя. Я тебе уже это сказал.

- Но я стараюсь следить за своей внешностью. Я никогда не расхаживаю по дому в халате и шлепанцах и не транжирю твои деньги в салонах красоты. Я все делаю сама...

- Он не это имел в виду, Алиса. Говоря "свинья", он подразумевал просто женщину. Любую женщину. Кралю. В его кругу это общепринятый термин. Как, например, "штука", "капуста" или "башли". Это американский жаргон. Сленг.

- Значит ваш американский жаргон рассчитан на недоумков.

Я покачал головой.

- Алиса, я не понимаю, что происходит. Мы сидим тут и обсуждаем, как он тебя обозвал, как будто вся эта история уже позади.

- Но ведь так и есть, Джонни. Теперь у нас появилась передышка, по крайней мере, на несколько часов, и мы успеем что-нибудь придумать.

- Ключ мы за это время не найдем.

- И замечательно! - с горячностью воскликнула Алиса. - Меньше всего на свете я бы хотела сейчас иметь этот проклятый ключ.

- Почему?

- Неужели ты не понимаешь, Джонни? Мы же сказали этому недоноску, что готовы расстаться с ключом за двадцать пять тысяч долларов. Допустим, твой толстяк согласится на наши условия - и что тогда? Мы влипнем по уши. Я все-таки считаю, что мы должны сообщить в полицию. Причем прямо сейчас же, не откладывая.

- Мы уже это обсуждали.

- Как знаешь, Джонни. Но я боюсь, что ты совершаешь ошибку.

- Возможно. Скажи мне вот что, Алиса. Тебя тревожит, что случится, если толстяк пойдет на сделку, а ключ будет у нас. Допустим же, что он пойдет на сделку, а ключа у нас не окажется - что тогда?

Алиса изменилась в лице.

- Вот об этом я не подумала, - вздохнула она.

* * *

Мне нелегко нарисовать для вас объективный портрет Алисы - как-никак, мужем-то ей прихожусь все-таки я, а не кто-то другой. Женщины отличаются от мужчин по невообразимому количеству признаков, среди которых - полное отсутствие желания прославиться своим героизмом. Напротив, они не считают сколько-нибудь зазорным для себя проявить некоторую слабость или даже трусость, когда этого требуют обстоятельства. Когда же, в силу тех же обстоятельств, женщины вынуждены вести себя храбро и решительно (а это случается довольно часто), они потом чувствуют себя виноватыми.

Как-то раз Алиса сказала мне: "Разница между нами, Джонни, состоит в том, что мы по-разному воспринимаем действительность. В детстве мы с тобой оба знали нужду, только я воспринимала её как совершенно нормальную жизнь. Тебя же приучили относиться к нужде, как к чему-то постыдному и ужасному, поэтому все наши затруднения и кажутся тебе чем-то страшным."

Да, в то время я и не подозревал, насколько Алиса права.

* * *

- Нам уже пора забирать Полли, - сказал я.

Алиса посмотрела на часы и кивнула.

- Съездишь за ней? А я подожду дома, - предложил я.

Алиса замотала головой.

- Нет, Джонни, мы поедем вместе. Сейчас нам нельзя расставаться. Я не хочу оставаться одна, да и тебя одного не оставлю.

- А как насчет завтра? Я ведь ещё не уволился с работы.

- Вот завтра и разберемся. А пока мы должны держаться вдвоем; и ещё нам следует научиться запирать двери.

Выйдя на улицу, она подчеркнуто заперла дверь. Дженни Харрис, наша соседка, подошла к нашему старенькому "форду" и поинтересовалась, ничего ли не случилось.

- Смотря как это оценить, - улыбнулась Алиса. - Как-нибудь я тебе все расскажу.

- Вы поехали за Полли?

- Да, - кивнула Алиса. - Мы уже и так опаздываем.

- На обратном пути заскочите в супермаркет. Там сегодня представляют новый стиральный порошок и, если тебя выберут из толпы покупательниц для того, чтобы помахать перед камерой свежевыстиранным полотенцем, то ты получишь двадцать долларов, в придачу ещё и целый ящик порошка. Там надо, правда, ещё сказать несколько слов, но ты не бойся - их даже не нужно заучивать. Перед тобой будут держать бумажку. Осчастливь их своим английским акцентом.

- Господи, как мне надоели все эти причитания по поводу моего английского акцента, - вздохнула Алиса, когда я разворачивал автомобиль. И ведь никому даже в голову не приходит, что правильно говорю именно я, а акцент - у вас, американцев.

- Это сообразить непросто. Надеюсь, ты не поделишься с Дженни нашими новостями?

- Нет, конечно.

- Тогда почему ты ей пообещала все рассказать?

- Это было не обещание, а обычная вежливость. Дженни - очень славная женщина. Ты сказал - у них черный "кадиллак"? Слава Богу - его не видно.

* * *

Детский сад располагался менее, чем в миле от нашего дома. Я оставил машину у входа и мы с Алисой прошли внутрь. В продленные часы воспитательницами в саду работали обычно две учительницы-пенсионерки, мисс Прюитт и мисс Климентайн, обе лет за семьдесят и очень довольные, что могут так подзаработать. Поскольку мы уже очень задержались, в садике остались только два ребенка - Полли среди них не было. Узнав нас, мисс Климентайн встала и с изумленным лицом заспешила навстречу.

- Что-нибудь случилось? - спросила она Алису.

- Нет. А где Полли?

- Как, разве она не дома, миссис Кэмбер?

- Дома? - Алиса на глазах вдруг побелела, как полотно, а у меня оборвалось сердце и противно засосало под ложечкой. Душу охватило то же щемящее отчаяние, которое я испытывал в "кадиллаке" Монтеса. - Надеюсь, вы её не отправили домой одну?

- Нет, конечно. Как вы могли такое подумать, миссис Кэмбер? Просто, когда за Полли заехала сестра мистера Кэмбера, я посчитала, что могу отпустить ребенка с ней.

Ладонь Алисы взлетела к губам.

- Сестра мистера Кэмбера?

Я едва не проговорился, что никакой сестры у меня нет, и хотел уже наорать на престарелую гусыню, но Алиса предостерегающе стиснула мое запястье. А сама сказала, совершенно спокойным тоном:

- Какая сестра, мисс Климентайн? Как она выглядела?

Увидев мое выражение, старушка что-то испуганно залопотала, но Алисе удалось её успокоить.

- У мистера Кэмбера две сестры, - объяснила она. - Прошу вас, мисс Климентайн, не нервничайте. Я просто должна знать, какая именно из сестер приезжала за Полли. Опишите её внешность.

- Она очень милая, миссис Кэмбер. В противном случае, уверяю вас, я бы не отпустила с ней Полли.

- Как она выглядела?

- Довольно темненькая, темные глаза, темные волосы и очень-очень хорошенькая. Такая вежливая, воспитанная и совсем совсем молоденькая. Я ещё подумала, что она совершенно не похожа на мистера Кэмбера.

- И Полли охотно пошла с ней? - спросил я.

- Она сказала Полли, что приехала за ней по вашей просьбе, и вручила ей изумительную куклу. Просто потрясающую куклу. Глаза у Полли разгорелись - больше она ничего не видела и не слышала... Надеюсь, ничего не случилось?

- Нет, - прошептала Алиса. - Все нормально.

И, не выпуская из руки моего запястья, повела меня к машине.

7. Монтес

Мы молча сидели в машине. Теплые лучи весеннего солнца пронизывали ветви деревьев, выстроившихся по обеим сторонам улицы. Весна в этом году была ранняя и кроны деревьев уже были подернуты нежным изумрудным налетом. На лужайке перед детским садиком порхали пташки, а чуть поодаль вышагивали, взявшись за руки, маленькие мальчик и девочка.

Самая обычная мирная картина, типичная для любого нью-йоркского предместья, но для меня - не было сейчас зрелища ужаснее. Мир внезапно сошел с ума.

- Ты просто не понимаешь, ты ни черта не понимаешь, - бубнил я Алисе. Мне и в самом деле казалось, что никто не способен понять глубины охватившей меня пустоты и тупого отчаяния, вгрызавшегося циркулярной пилой в мое нутро.

- Я все понимаю, Джонни, - холодно ответила Алиса.

- Они забрали Полли. Они похитили нашего ребенка.

- Я знаю, - безжизненно произнесла Алиса. Не гневно, встревоженно, испуганно или истерично - а именно безжизненно. - Я все понимаю. Ее похитила твоя девственница. Твоя паршивая девственница.

- Алиса, ведь я же этого не хотел. Кто мог подумать, что до такого дойдет? Господи, я бы скорее отрубил себе правую руку!

- Тогда от тебя было бы меньше пользы, чем сейчас.

- Да, я просчитался, - взмолился я. - Переоценил себя. Сейчас же обращусь в полицию. Плевать на все, что меня ждет! Я больше не боюсь сейчас же иду в полицию и выложу им все, без утайки.

- Почему ты не сделал это вчера?

Я завел автомобиль.

- Сделаю сегодня.

- Нет, теперь уже поздно, - холодно произнесла Алиса.

- Что? Разве не ты сама побуждала меня пойти в полицию?

- Да, я. Но это было до того, как они похитили Полли. Теперь моя дочка у них в руках. Неужели ты этого не понимаешь? Моя дочка - у них в руках!

- Да, именно поэтому я и намерен обратиться в полицию.

- И что, по-твоему, сделает полиция? Эти люди похитили Полли из-за ключа. Нет, Джонни, ты не пойдешь в полицию.

- Ты просто обезумела! - выкрикнул я. - Что за бред ты несешь! Полли, между прочим, и моя дочь. Неужели ты думаешь, что я стану спокойно сидеть и ждать, пока моя дочь находится у этих бандитов? Господи, откуда в тебе столько хладнокровия? Или это безразличие?

- Я отвечу тебе, Джонни, - тихо ответила Алиса. - Если мне не изменяет память, Джонни, то я всегда хотела иметь детей. Много детей. Я мечтала о собственном доме, полном детских голосов. Но нам не повезло. Один ребенок, и все - больше нам не дано. Одна только Полли. Вот какая я хладнокровная, Джонни.

- Прости, пожалуйста.

- Этого мало, Джонни.

- Что же нам теперь делать, Алиса? Я тебя только об одном спрашиваю что нам теперь делать?

- Ты хочешь знать, что нам делать? Сейчас мы с тобой отправимся домой, сядем и все обдумаем. Мы должны быть максимально собранными и рассудительными, потому что от нашей собранности и рассудительности может зависеть жизнь Полли. Плакать и убиваться я не стану, Джонни, а также не позволю страху и гневу разъедать свою душу. Это не поможет ни нам, ни Полли. И ругать тебя я тоже не стану - я и так уже высказала тебе слишком много горьких слов. С этой минуты в наших руках находится жизнь существа, которое мы оба с тобой без памяти любим, поэтому ошибиться нам нельзя. Возможно, нам и придется обратиться в полицию. Пока я ещё этого не знаю. Только давай, не будем метаться. Ты со мной согласен, Джонни?

- Да, Алиса.

И я отвез её домой.

* * *

Алиса сидела в гостиной, зарывшись лицом в ладони, и смотрела на меня - женщина, на которую я столько смотрел, но так и не разглядел, которую я знал, но так до конца и не понял. Стараясь унять дрожь в голосе, она сказала:

- Все дело только в ключе, Джонни. Они хотят получить его как можно быстрее.

- Плевать мне на этот ключ! Я думаю только о Полли.

- Должно быть, тебе сейчас тяжелее чем мне, - сказала Алиса. - Мне трудно это признать. В том смысле, что я не могу допустить даже мысли о том, что кто-то на свете может сейчас страдать больше, чем я. И все же умом я понимаю, что тебе ещё тяжелее. Умоляю тебя, держись, Джонни.

- Я стараюсь.

- Ключ... Мы должны сейчас думать только про этот ключ, Джонни. Будь он у нас в руках, мы бы хоть имели возможность поторговаться. Теперь же у нас не осталось ничего. И это страшно.

- Что толку сейчас ломать голову из-за ключа?

- Есть толк, - настаивала Алиса. - Взгляни на случившееся с другой стороны. Допустим, мы сообщим в полицию или в ФБР - так ведут себя разумные люди, когда похищают их ребенка. Ты про это читал. Я тоже. Пойдем к ним и все расскажем. Потом, когда нам позвонит Монтес...

- Нам никто до сих пор не позвонил. Ни Монтес, ни кто-либо другой.

- Позвонит, Джонни, можешь мне поверить. Еще и часа не прошло, как они похитили Полли. Но давай подумаем, сможем ли мы через это пройти. В полиции нам скажут: "поговорите с похитителем, составьте какой-нибудь план." Они начнут прослушивать наш телефон. Но Монтес - воробей стреляный, его на мякине не проведешь. Он позвонит таким образом, что напасть на его след полиции не удастся. Ему нужен ключ. Мы договариваемся о встрече. Полицейские отдают нам свой ключ и велят, чтобы мы соглашались на все условия похитителей. Мы оставляем ключ в условном месте. Монтес его забирает. Потом...

- Что - потом?

- Нет, это глупо. Будь Монтес обыкновенным жуликом, наш план удался бы, но ведь он дипломат. На что он рассчитывает? Ведь ему это с рук не сойдет.

- Я тоже тщетно пытался это понять, - кивнул я. - Но меня уже заклинило: о чем бы я ни думал, ответ получается один и тот же. - Я метнул на Алису затравленный взгляд.

- Кто-то должен произнести это вслух, - прошептала она.

- Ты хочешь сказать, что они убьют Полли?

- Да.

- Что бы мы ни сделали? Отдадим мы им ключ или нет? В любом случае?

- Да, Джонни. В любом случае. Только - на этом они не остановятся.

- На чем?

- На убийстве Полли. Разве ты не понимаешь?

- Нет! - выкрикнул я.

- Джонни, возьми себя в руки. Мы вынуждены говорить о самом страшном. Я прекрасно понимаю, как это тебе тяжело, но, поверь - мне тоже несладко. Джонни, для тебя такое в новинку, но мне было двенадцать лет, когда немцы бомбили Лондон. Представляешь, каково находиться под бомбардировкой двенадцатилетнему ребенку? Как будто весь мир вдруг обезумел и рассыпался на куски. И нужно было сохранять выдержку для таких разговоров: "Ты знаешь, кажется бабушка погибла". "Ты думаешь?". "Я точно не уверена. Но у неё нет головы". И вот представь, каково жить в таком мире. Гротескном, вывернутом наизнанку. Но приходилось о нем думать и разговаривать, в противном случае - выжить было невозможно.

- Но ведь наш мир не обезумел. Нас окружают цивилизованные люди.

- В самом деле, Джонни? Разве не эти люди задумали убить Полли лишь потому, что им понадобился ключ? Да, ключ стоит денег. Им нужны деньги. Значит, они должны убивать. Нет, Джонни, мы живем не в цивилизованном мире. Это мир, в котором гремят ядерные взрывы, а на городских улицах ежедневно режут и стреляют людей. Еще не родившихся детей приговаривают к смерти всякий раз, когда русские или американцы взрывают очередную атомную бомбу. Цивилизованные...

- Господи, хоть сейчас не читай мне лекцию!

- Я никогда прежде не читала тебе лекций, Джонни, - горько произнесла Алиса. - Просто мы оба должны срочно повзрослеть.

- А что толку?

- Наша Полли попала в руки к очень скверным людям, Джонни. Нужно смотреть правде в глаза.

- Почему ты так уверена, что они решили её убить?

- Во мне говорит обыкновенный здравый смысл, Джонни. Они зашли уже слишком далеко и теперь у них не остается иного выхода, как убить Полли, тебя и меня. Всех нас троих.

- Как ты можешь такое говорить? Почему?

- Потому что им безразлично, скольких человек убить, а, оставив нас в живых, они непомерно рискуют.

- А почему они так уверены, что мы не обратимся в полицию?

Алиса покачала головой.

- Судя по твоим словам, Джонни, мистер Монтес - весьма проницательный и влиятельный человек. Он играет по крупному. Он ведь даже не мужчина, Джонни. Его безразличие к сексу, использование жены как шлюхи, лукулловы замашки - все это говорит о том, что он не человек, а ходячая бомба. Он нацелен на саморазрушение, но свято верит, что деньги очистят его от грехов. Он, конечно же, убежден, что мы не обратимся в полицию. Если мы это сделаем, Полли погибнет. И он прекрасно понимает, что мы это сознаем.

- Но что случится, если мы все-таки обратимся в полицию?

- Ему все равно придется убить нас. Другого выхода у него нет. Не забудь, что он обладает дипломатической неприкосновенностью и вдобавок представляет в ООН страну, которая в глазах всего мира и так много страдает от пренебрежительного отношения Америки. Думаю, что убрав всех нас с дороги, он будет в полной безопасности. Да и кто выдвинет против него обвинение?

- Мы бы могли.

- Мертвые - нет. К тому же я не хочу покупать себе жизнь ценой жизни Полли. У нас есть ещё несколько часов и мы должны придумать какой-то выход. Господи, если бы только у нас был ключ!

- Если все то, о чем ты говорила - правда, то нам лучше обойтись без ключа. Я не думаю, что Монтес посмеет тронуть Полли до тех пор, пока у него не будет ключа. Ему нет смысла убивать Полли, если ключ не попадет к нему в руки - тогда он лишится единственного своего оружия.

- Да, а нашим оружием был ключ, да и тот мы утратили, - вздохнула Алиса.

- Но они-то этого не знают. Попробуем сблефовать. Нельзя дать им понять, что у нас нет ключа.

- Да, Джонни, ты прав...

Ее прервал телефонный звонок.

- Я сниму параллельную трубку в спальне, - внезапно охрипшим голосом сказала Алиса. - А ты в ту же секунду возьми свою. - Она вихрем пронеслась в спальню и выкрикнула: - Давай, Джонни!

Я схватил трубку - как мне показалось, одновременно с Алисой; щелчка, во всяком случае, я не услышал. Звонил сам Портулус Монтес.

* * *

- Мистер Кэмбер? - спросил он шелковым голосом.

- Я вас слушаю.

- Мне очень приятно снова разговаривать с вами. В наше время редко выпадает удача познакомиться с цивилизованной личностью, а каждое расставание с ней несет за собой горечь утраты.

- Где моя дочь?

Поразительно, но ни мой голос, ни рука, твердо сжимавшая телефонную трубку, не дрожали. Что-то во мне стало меняться.

- Ваша дочь? Разве я могу это знать?

- Еще бы, черт побери! Послушайте, Монтес, если, не дай Бог, с ней что-нибудь случится, клянусь, что я доберусь до вас. Пусть это займет у меня всю оставшуюся жизнь, но я вас выслежу и прикончу!

- Вы меня поражаете, мистер Кэмбер, - сказал он. - Какие свирепые - и какие преступные - угрозы. Если даже сделать скидку на свойственные американцам романтизм и невоспитанность, ваши угрозы все равно ужасны и недопустимы. А что случилось с вашей дочерью?

- Вы отлично знаете, что с ней случилось, черт побери! Ваша жена похитила её.

- Моя жена? Вы сошли с ума, мистер Кэмбер. Моя жена весь день не выходила из дома и, если вы посмеете высказать свои обвинения публично, я представлю пятерых свидетелей, которые подтвердят её алиби. Я не понимаю вас, мистер Кэмбер, а ваши возмутительные заявления отношу исключительно на счет вашей эмоциональной неуравновешенности.

- О нет, мистер Монтес! Вы от меня так легко не отделаетесь. Если хоть что-нибудь случится с Полли...

- Одну минуту, мистер Кэмбер! - рявкнул Монтес. - Представьте, что нас кто-то подслушивает. Вы угрожаете убить меня и вдобавок оскорбили меня своими клеветническими измышлениями...

- Вас невозможно оскорбить.

- Даже моему терпению есть предел, мистер Кэмбер. Если у вас случилось несчастье, я готов вам посочувствовать, но совершенно не согласен выслушивать ваши нападки. Итак, что вы выбираете? Я повешу трубку - или мы побеседуем, как воспитанные люди?

- Я готов говорить с вами.

- Очень хорошо. Значит, по вашим словам, вашу дочь похитили. Это скверно. Весьма скверно. Но вы, разумеется, уведомили полицию?

- Нет. Нет еще.

- А разумно ли это, мистер Кэмбер?

- Мы с женой считаем, что да.

- С женой. Замечательная женщина, насколько я наслышан. Она слушает наш разговор? У вас ведь есть параллельный аппарат.

Последовало непродолжительное молчание; я предоставил Алисе самой решать, выдавать свое присутствие или нет. Принимать решение за неё я не мог. До сих пор все, что я предпринимал самостоятельно, оборачивалось против нас. Мой мир был окутан густым туманом, в котором я пробирался на ощупь, то и дело спотыкаясь и падая.

Голос Алисы прозвучал звонко и ровно:

- Да, мистер Монтес, я вас слушаю.

- А, я так и думал. Рад с вами познакомиться, миссис Кэмбер, очень рад. Поверьте, что я весьма наслышан о ваших незаурядных достоинствах.

- Что вы хотите нам предложить, мистер Монтес? - спросила Алиса.

- Предложить? Ах, да - ведь у вас такое несчастье. Надеюсь, все будет в порядке. Любимый ребенок вдруг исчезает - это ужасно. Жаль, что я не в состоянии помочь вам.

- Мне кажется, вы способны нам помочь, мистер Монтес, - спокойно сказала Алиса.

- Неужели? Что ж, тогда я готов попробовать. Пожалуй, вы были правы, что не обратились в полицию. Сам бы я, конечно, так не поступил, но родителям виднее. Похищение ребенка это самое гнусное и подлое преступление, перед которым родители совершенно беспомощны...

- Может, хватит распинаться? - грубо оборвал я. - Давайте перейдем к делу, Монтес. Чего вы хотите?

- Только одного - помочь вам, мистер Кэмбер.

- Джонни, - сказала Алиса. - Мне кажется, нам следует выслушать предложение мистера Монтеса. Он сказал, что готов нам помочь. Мы должны узнать, каковы его условия. Тем более, что мы и сами знаем, что ему нужно.

- Прекрасно! - воскликнул Монтес. - Снимаю перед вами шляпу, миссис Кэмбер, и искренне надеюсь, что в один прекрасный день смогу увидеть вас воочию. Замечательные женщины в нашем мире - огромная редкость, а я без малейших сомнений отношу вас именно к этой категории. Как мне не терпится помочь вашему горю! Мне кажется, нет - я даже уверен, - что мы найдем вашу дочь живой и невредимой. Я буду молиться, чтобы все так и вышло.

- Спасибо, - холодно поблагодарила Алиса. - А теперь - ближе к делу, мистер Монтес.

- О, вы на меня давите. Ну - что вам сказать? Я уверен, что в обмен на ребенка вы готовы кое-чем со мной поделиться. Я же готов предложить вам свою дружбу и всяческую поддержку. Я уверен, что, располагай вы двадцатью пятью тысячами долларов, вы бы с радостью отдали их похитителям. Но откуда у людей столь скромного достатка такая большая сумма? Я бы с удовольствием поделился с вами подобными деньгами, если бы они были в моем распоряжении. В самом деле, можно ли представить более благородную цель, чем пожертвовать деньги на спасение ребенка? Но, увы, такой суммой я в настоящее время не располагаю. Вот - десять тысяч долларов... Да, я готов предложить вам десять тысяч, если это хоть как-то вам поможет. Взамен я попрошу вас только об одной мелочи - о пустячке, который для вас абсолютно ничего не значит. Так что, заезжайте ко мне, как только надумаете.

- Чего вы от нас добиваетесь? - быстро спросила Алиса. - Что нам делать?

- Боюсь, что при данных обстоятельствах вам не остается ничего другого, как дождаться звонка от похитителей. И ещё я советую немедленно уплатить выкуп, который они потребуют - ведь прежде всего надо подумать о ребенке.

- Но как...

- Да - ребенок прежде всего.

- Монтес! - вскричал я. - Я признаю - все козыри у вас. Бога ради...

- Я уже сказал - вы можете приехать ко мне в любую минуту. До свидания, мистер Кэмбер. До свидания, миссис Кэмбер - рад был слышать ваш голос. До встречи.

Послышался сигнал отбоя.

* * *

- Господи, как же мне хочется плакать! - призналась Алиса. - Заломить руки и разрыдаться. Биться в истерике, как поступает большинство женщин. Почему у меня это не получается, Джонни? Что со мной не так?

Я молча покачал головой и пожал плечами.

- Мы живем в кошмарном мире, Джонни. Так было всегда. Наш мир принадлежат монтесам и им подобным. Они сеют кровь, ужас и разрушение - и ещё уверяют нас, что это правильно. Но ведь это не так. Бедная наша малышка! Я так её люблю, что готова умереть...

- Я знаю.

- Что же нам делать, Джонни?

- Нам остается только сидеть и ждать. Они перезвонят нам.

- Джонни! Я пытаюсь не думать, но у меня ничего не выходит. Она такая крохотная и беззащитная...

Зазвонил телефон. Алиса снова кинулась в спальню и мы одновременно сняли трубки. Звонила Хелен Фидерман из родительского комитета. Она объяснила, что Крис Тенни, которая согласилась было организовать следующую встречу у себя, спрашивает, нельзя ли ей с кем-нибудь обменяться.

- Разумеется, - сказала Алиса. - Только извини, Хелен, но сейчас я очень занята и не могу говорить.

- Это звучит очень загадочно, - захихикала Хелен.

- Ничего загадочного. Просто мне сейчас должны перезвонить по очень важному делу.

- Но ты согласна поменяться с Крис?

- Да.

Вернувшись в гостиную, Алиса вдруг начала дрожать. Я подошел к ней и обнял за плечи.

- Джонни, - прошептала она. - Я так тебя люблю. Я никогда этого не показывала. Я не привыкла проявлять свои чувства.

- Успокойся, - сказал я.

- Я спокойна. Просто... мне стало так страшно, когда раздался звонок.

Снова зазвонил телефон. Дженни Харрис, наша соседка, волновалась, все ли у нас в порядке и не может ли она помочь. Алиса заверила, что у нас все нормально.

- Сколько же ещё ждать? - спросила она меня, положив трубку. - Ты по-прежнему хочешь обратиться в полицию?

- Нет, - ответил я после некоторого раздумья. - Нет, я передумал. Мне кажется, что ты права...

Меня прервал очередной телефонный звонок.

* * *

- Кэмбер? - спросил незнакомый голос, холодный и бесстрастный.

- Да. Я слушаю.

- Слушай внимательно - повторять я не стану. Знаешь лодочную станцию на реке Хакенсак?

- Да, знаю.

- Как только мы закончим разговор, садись в машину и отправляйся туда. Один. Заправляет там всем некий Маллиген, который всегда на месте до половины седьмого, а то и до семи. Скажи, что хочешь взять напрокат лодку с мотором в десять лошадиных сил. Скажешь, что берешь лодку на всю ночь предлог придумаешь сам. Он начнет вопить, что на ночь лодку не даст, да и сезон ещё не открылся. Дай ему двадцать пять долларов. Этого хватит и для открытия сезона и для того, чтобы заткнуть ему пасть. Если не умеешь пользоваться моторкой, то попроси, чтобы он тебе показал. Пары минут хватит, чтобы научить даже дебила. Проверь, чтобы мотор легко заводился, и чтобы на борту была полная канистра горючего. Потом отправляйся домой - и жди. В полночь тебе позвонят и скажут, что делать дальше. Ключ должен быть при тебе. Если выполнишь все наши указания, твоя девочка будет жить. Если же попытаешься нас обмануть, то больше никогда её не увидишь. Понял, Кэмбер?

- Да.

- И не вздумай впутать в это дело легавых. Если хочешь увидеть своего ребенка живым - не суйся к фараонам. Сидишь дома - никто к вам не входит и никто не выходит. Когда ты уедешь, жена останется дома. Если позвонят в дверь, открывать она не должна. Ты все понял, Кэмбер?

- Да, - глухо сказал я.

- Хорошо. Будь паинькой.

Он повесил трубку. В комнату вошла Алиса. Она выдавила слабую улыбку.

- Мне уже лучше, Джонни, - сказала она. - Я рада, что он позвонил. Я вновь обрела почву под ногами. За последние полчаса я умерла сотней медленных смертей. Такое, должно быть, со всеми случается. Слава Богу Полли жива.

- Остается только надеяться, - кивнул я.

- Она жива, - убежденно сказала Алиса. - Я это сердцем чувствую. Они не зря выбрали моторную лодку, Джонни. Они хотят быть уверены, что мы принесем ключ. Но они не могут быть уверены на все сто процентов.

- Они все равно могут...

- Нет, - твердо сказала Алиса. - Они не могут убить Полли. Потому что они не получат ключ, пока мы не увидим Полли. Значит, до тех пор она будет жива...

- Если они не вынудят нас отдать ключ заранее. Назначат, например, какое-нибудь место, в котором я должен его оставить.

- Они не станут рисковать, Джонни. Теперь мы должны все продумать и действовать только на ясную голову. Ради спасения Полли. Никаких больше страхов и шараханий. Обещаешь мне, Джонни?

- Да, обещаю, - кивнул я. - Что теперь?

- Сделай то, что он тебе велел.

- Прямо сейчас?

- Да, Джонни. Я уверена, что они за нами следят.

Я пошарил в карманах. У меня нашлось шесть долларов и сорок центов. В сумочке Алисы набралось ещё одиннадцать долларов и двадцать два цента.

- Этого мало, - сказал я. - А вдруг Маллиген не согласится на двадцать пять долларов? Что если он потребует пятьдесят?

- Выпиши чек и разменяй на наличные. Лавка Дейва Хадсона ещё открыта. Он выдаст тебе деньги под чек.

Мы перешли в кухню, где Алиса держала чековую книжку. На нашем банковском счету оставалось всего около двухсот долларов.

- Выпиши чек на семьдесят пять долларов, - сказала Алиса. - Думаю, что у Дейва такая сумма наберется, а с теми деньгами, что у нас есть, тебе этого должно хватить.

Я выписал чек.

- Выполни все, что он тебе сказал, Джонни, и возвращайся. Я тебя жду.

- Тебе не будет страшно остаться одной?

- Нет. Я запру дверь.

Я поцеловал её и зашагал к двери.

8. Ленни

Запустив двигатель "форда", я развернулся. Если за нашим домом кто-то и следил, то я никого не заметил. Я покатил к лавке Дейва Хадсона, стараясь выбросить из головы все лишние мысли и сконцентрироваться на том, что мне предстояло сделать.

Дейв Хадсон держал лавку скобяных изделий и спортивных товаров, которую открыл вскоре по окончании Второй мировой войны. Дейву было девятнадцать, когда он вместе со своим братом-близнецом ушел на фронт. Близнецы застраховали свою жизнь и составили завещания в пользу друг друга. После того, как его брата убили, Дейв использовал полученную страховую сумму на покупку магазинчика; однако половина его души погибла вместе с братом. Семьей он так и не обзавелся и допоздна задерживался на работе, просиживая в крохотной мастерской, которую устроил прямо в лавке. Дейв изобретал всяческие полезные мелочи. Я не сомневался, что в один прекрасный день изобретения должны принести ему кучу денег, но не счастье - ведь, разбогатев, он будет вынужден оставить свое любимое занятие. Не пристало миллионеру стоять за прилавком скобяной лавки в маленьком городишке.

Мы с Дейвом, можно сказать, дружили - я научил его делать чертежи и грамотно оформлять изобретения. В ответ Дейв продавал мне всякие полезные пустяки с немыслимыми скидками. Был он маленького роста, с вечно грустными голубыми глазами и каким-то потерянным лицом; мученическим лицом человека, постоянно пытающегося что-то вспомнить.

Когда я подкатил к его лавке, было уже шесть. Ни одного покупателя внутри не оказалось, а Дейв, скрючившись над прилавком читал "Сентиментальное путешествие" Лоренса Стерна. Проучившись в колледже лишь один год, Дейв наверстывал упущенное, выбирая для чтения нравоучительные или просто хорошие книги.

Увидев меня, он сказал:

- Привет, Джонни. У тебя что-нибудь случилось?

- Нет, Дейв, у меня все в порядке, - нетерпеливо ответил я. - Просто я очень спешу. Можешь сделать мне одолжение?

- Все, что хочешь, Джонни.

- Я выписал чек на семьдесят пять долларов. Ты можешь мне дать под него наличные?

- Думаю, что да.

Метнув на меня любопытный взгляд, Дейв полез в карман, извлек из него пачку купюр и отсчитал мне семь десяток и пятерку. Я отдал ему чек. В следующую секунду, нервно озираясь по сторонам, я заметил на полке пару спортивных пистолетов. Автоматических.

- Что это у тебя? - спросил я, указывая на них.

- Спортивные пистолеты, Джонни.

- Какого калибра?

- Ноль двадцать два.

- А других у тебя нет?

- А в чем дело? - удивленно спросил Дейв. - Что тебя гложет, Джонни? Это ведь спортивные пистолеты. Они всегда бывают только такого калибра. Я не держу у себя боевого оружия.

- А патроны у них длинные или короткие?

- Длинные.

- Сколько?

- Это - славное оружие, Джонни. В обойме двенадцать патронов. Эти пистолеты стоят по тридцать восемь долларов за штуку...

- Дай мне один, Дейв, но только в долг. Я принесу деньги завтра.

- Нет.

- Почему? Неужели ты не поверишь мне в долг на такую пустячную сумму?

- Черт побери, Джонни, дело тут ни в деньгах, и ты это отлично знаешь. Если надо - можешь взять у меня пятьдесят долларов. Или сто. Я тебе поверю на слово. Но ты только посмотри на себя! Человеку в таком состоянии я пистолет не продам. Ты ведь не в мишень стрелять собрался...

- Откуда ты знаешь, черт возьми? - заорал я.

- Да ты только себя послушай. Или - полюбуйся на себя в зеркало. А потом сам мне скажи: можно ли доверить оружие человеку, который находится в таком состоянии. Если тебе нужна помощь, Джонни, я готов тебе помочь. Ты ведь попал в беду, да? Но пистолет я тебе не продам.

- Черт возьми, Дейв, мне необходимо оружие. Я предлагаю тебе наличные - ты обязан продать мне товар. Вот, держи деньги!

Я полез в карман.

- Черта с два! - отрезал Дейв. - Почитай законы штата Нью-Йорк. Я не обязан продавать тебе оружие - и не продам! Оружие не решает проблем - оно их только создает. А ты собираешься с его помощью решить свои проблемы это у тебя на лбу написано. Нет, нет и ещё раз - нет. Пистолеты - это зараза. Хуже чумы. Извини, Джонни, но пистолет ты не получишь.

Дейв раскрыл книгу и погрузился в чтение, весь дрожа от душивших его чувств и высказанных слов. Я был абсолютно уверен, что он не видит ни одной буквы. С минуту подождав, я горько произнес:

- Спасибо за помощь.

Я ушел, а Дейв даже не посмотрел мне вслед.

На улице уже смеркалось, на небе громоздились облака, подернутые с востока золотистыми и оранжево-алыми бликами. Да, денек выдался жаркий. Он войдет в историю, как самый жаркий мартовский день за много лет. Первый по-настоящему весенний день, день пробуждения мира; а где-то в этом мире плакал несчастный ребенок. Я шагал к машине, но эти детские слезы навернулись мне на глаза; ноги у меня подгибались, я был напуган, обескуражен и обозлен. И вдруг меня окликнул женский голос:

- Джонни Кэмбер?

Ленни!

Она сидела в красном спортивном "мерседесе", который стоял почти впритирку к моему допотопному "форду". Не веря свои глазам, я сделал ещё пару заплетающихся шагов, а Ленни распахнула дверцу и звонко прощебетала:

- Садись, Джонни. Присядь хоть на минутку. И - не смотри на меня так.

Розовый свет, просачивавшийся сквозь витрину лавки, падал на её лицо и, несмотря на весь пережитый ужас, я невольно признал, что в жизни не видел более прекрасной женщины. Ленни Монтес смотрела на меня широко раскрытыми невинными глазами. Ангел.

- Подлая стерва!

- Не говори так, Джонни. Сядь со мной рядом, пожалуйста. Я могу помочь тебе.

Я забрался на переднее сиденье "мерседеса".

- Ты уже помогла мне, - сказал я. - Ты украла моего ребенка. Чтоб ты сгорела в аду, подлая тварь! Как ты могла? Похитить крохотную беззащитную девчушку, которой едва исполнилось четыре. Как у тебя рука поднялась?

- Меня заставили, Джонни.

- Тебя заставили. Лжешь ты, гадина! Скажешь еще, что тебя заставили следить за мной?

- Нет, Джонни, у меня не было другого выхода. Или ты предпочел бы, чтобы на моем месте оказался Энджи?

- Где Полли? С ней все в порядке?

- Да, не бойся. Но я не могу тебе сказать, где она.

- С ней и вправду ничего не сделали? Ты клянешься? Ее не тронули?

- Клянусь, клянусь. Послушай, Джонни, я ведь рискую собственной жизнью ради того, чтобы увидеться с тобой. Это правда. Если Монтес узнает, что я с тобой встретилась, он меня прикончит.

- Опять лжешь.

- Это правда, Джонни. Поверь мне.

- Где Полли?

- Господи, не могу я тебе это сказать, Джонни.

- Но ты знаешь?

- Нет, не знаю.

- Тогда чего ты добиваешься?

- Я хочу только одного, Джонни - чтобы ты меня выслушал. Пять минут. Выслушай мне и поверь мне. Поверь, что я никогда не испытывала ни к кому другому таких чувств, какие питаю к тебе.

- Плевать мне на твои чувства!

- Джонни, не добивай меня - мне и так тошно. Ты ведь не знаешь, как я жила. Даже представить себе не можешь. Ты никогда не варился в обществе таких людей. Сейчас ты понял, что попал в ловушку, подстроенную мерзкими и грязными людьми. А я всю жизнь была пленницей таких людей. А теперь я пленница Монтеса. Можешь ли ты представить, каково быть замужем за таким человеком? Испытывать бесконечные унижения? Ведь он и притрагивался ко мне лишь для того, чтобы напомнить, кто в доме хозяин, а кто - рабыня. Я вовсе не говорю, что я святая, Джонни, но и во мне есть хорошие черты. Всю жизнь я мечтала стать женой порядочного человека - не сумасшедшего и не борова. И вот теперь передо мной впервые забрезжила надежда. Клянусь, что говорю тебе правду, Джонни. Я знаю, где находится этот сейф. И я знаю, что в нем спрятано. И ещё я знаю, кому можно это продать - за два миллиона долларов. Два миллиона, Джонни - а ключ у тебя! Это все, что нам с тобой нужно - ключ и два миллиона долларов. Мы заживем с тобой припеваючи, будем как сыр в масле кататься...

- А моя жена? - не выдержал я.

- Причем тут твоя жена! Энджи рассказал мне про нее. Дурнушка и нескладеха. Кому она нужна!

- А Полли?

- Все можно пережить, Джонни. Поверь моему опыту. Ребенка ты забудешь. Погорюешь какое-то время, но, имея пару миллионов долларов, никто долго не горюет.

- А почему, по-твоему, я должен забыть Полли?

- Потому что тут уж ничего не попишешь. Не думаешь же ты, что они вернут тебе ребенка? Чтобы девочка потом указала на них пальцем? На Энджи? На Монтеса? Посмотри правде в глаза, Джонни.

- Вот, значит, как, - задумчиво произнес я.

- Скажи "да", Джонни. Умоляю - скажи.

- Значит, жену я бросаю. Мою дочку убивают. Взамен я получаю тебя с двумя миллионами и - через какое-то время я счастлив. И ты веришь, что я способен на это согласиться? Да, ведь ты не увязалась бы за мной, если бы не рассчитывала на то, что я соглашусь.

- Так что ты мне скажешь, Джонни?

- Что же ты за человек? - прошептал я. - Неужели весь мир состоит из людей, вроде вас с Монтесом? А я в нем - белая ворона? Наивный глупец, безмозглый простофиля? Садясь к тебе в машину, я дал себе зарок, что непременно убью тебя. Я задушил бы тебя собственными руками, если бы это помогло мне вернуть мою дочурку. А теперь я даже не в состоянии к тебе прикоснуться. Слышишь, мерзкая стерва - мне даже тронуть тебя противно!

Ленни наклонилась ко мне и внезапно плюнула мне в лицо. Я не шелохнулся, даже не попытался утереться. У меня свело ноги, а по спине пробежал холодок.

- Американский мальчик, хотя и с огромным опозданием, но повзрослел, сказал я, глядя в упор на перекошенное от ярости лицо Ленни. Затем вытер рукавом её слюну и вылез из машины.

Мотор "мерседеса" взревел и спортивный автомобиль, сорвавшись с места, бешено умчал в темноту.

* * *

К лодочной станции на реке Хакенсак я ехал вконец опустошенный. Не эмоционально, нет - я и в самом деле ощущал себя лишь оболочкой, внутри которой зияла пустота. Как будто мои сердце и внутренности растворились, оставив на своем месте только грызущую тоску. Сгустилась тьма. Когда фары моего "форда" выхватили из кромешного мрака совершенно пустынное шоссе, окаймленное густым кустарником и высоченными деревьями, я ощутил себя бесконечно потерянным и одиноким - человеком, потерявшим все самое дорогое, продирающимся через бесформенную ночь в символическую вечность сюрреалистического полотна.

Признаться, вывеску лодочной станции я увидел с изрядным облегчением. Оставив машину перед самым входом, я взбежал по скрипучим деревянным ступенькам и прошагал по длинному дощатому помосту к расположенному в самом его конце домику на сваях. Причал вдавался в реку футов на сорок.

Здесь, на реке, брезжил слабый свет - отражение последних отблесков зашедшего солнца и огней домиков, выстроившихся на берегу. Вода матово сияла и переливалась - ровная эбеновая мантия, подернутая прожилками света, точно черный мрамор.

Несмотря на гнетущую тоску и отчаяние, величие и красота реки настолько захватили меня, что на несколько мгновений я застыл, как статуя, завороженный изумительным зрелищем.

Из оцепенения меня вывел звук шагов за спиной. Резко развернувшись, я увидел крупного коренастого мужчину, который вышел из домика на сваях и приближался ко мне.

- Кто вы такой, черт побери? - спросил он, вполне, впрочем, миролюбиво. - Здесь частная резиденция, сезон ещё не открыт, да и мое рабочее время, в любом случае, давно кончилось. Чего вам надо?

Насколько я мог разглядеть при скудном свете, он был краснолицый, курчавый, лет за пятьдесят, с могучими крутыми плечами и перебитым, как у боксера, носом. Словом, я бы предпочел с ним не ссориться.

- Вы - Джек Маллиген? - спросил я.

- Да.

- Меня зовут Джон Кэмбер. Я живу в Телтоне.

- Привет, Кэмбер. Чем могу помочь?

- Вы сдаете лодки напрокат?

- Сдаю - в соответствующее время.

- Мне нужна лодка на эту ночь - с подвесным мотором в десять лошадиных сил.

- Вы смеетесь, что ли? - Маллиген улыбнулся, сверкнув безукоризненными, явно искусственными, зубами. - Я сейчас ещё только крашу, смолю и шпаклюю свои суденышки. Сезон у нас открывается пятнадцатого мая, а сдаю я лодки с шести утра - до шести вечера. Ночной рыбалкой я не занимаюсь, Кэмбер. Ночью на этой реке не разгуляешься - как начинается Мидоус, так в его бесчисленных заливчиках и старицах сам черт себе ногу сломит. Только круглый идиот сдаст лодку на ночь за дохлые шесть долларов в день.

Мидоус я знал не понаслышке. Так называли огромную болотистую пойму, начинавшуюся в паре миль к югу от того места, где мы находились, в месте впадения в Хакенсак небольшой речушки Оверпек. Оттуда Мидоус простирался вплоть до самого залива Ньюарк. Поразительно, но от этого дикого и колоссального, затапливаемого приливами болота, буквально рукой подать до нью-йоркской Пятой авеню. В ясный день, сидя в лодке посреди залива, можно даже разглядеть Эмпайр Стейт Билдинг. Однако близость к Нью-Йорку никак не повлияла на совершенно гиблый и заброшенный характер местности - земли, сулящие неслыханные прибыли своему владельцу, до сих пор оставались полузатопленными и неосвоенными.

Испещренная бесчисленными речушками, старицами, заводями и протоками местность густо поросла непроходимой болотной травой, а обнажавшийся после отлива вязкий ил был такой же смертельной ловушкой для неосторожно забредшего в эти края путника, как зыбучие пески. Если по Хакенсаку корабли, яхты и баржи поднимались прямо к Нью-Йорку, то по соседству, в Мидоусе, царствовали змеи, болотная дичь, ондатры и ящерицы. Несколько раз летом я приезжал в эти места на рыбалку, но клевало под палящим солнцем неважно, да и плавать в мелких водах было довольно трудно и небезопасно. Даже сам дух Мидоуса был какой-то безжизненный и затхлый.

Словом, я не мог не согласиться с Маллигеном.

- Вы правы, - сказал я, - но мне совершенна необходима ваша лодка.

- Почему?

- Вот этого сказать не могу.

- В чем дело-то, мистер? У вас неприятности, что ли? Или вы ищете приключения?

- Да, у меня неприятности, - кивнул я. - Даже хуже. Словом, лодка мне нужна позарез.

- Ничем не могу помочь, - пожал плечами Маллиген. - Я всегда рад выполнить любую просьбу клиента, но вы просите от меня невозможного. Мало того, что сезон ещё не наступил, так сейчас уже и ночь на носу. А вдруг вы расколотите лодку или сядете на мель - а то и вовсе затеряетесь. Я остаюсь без лодки, без мотора, да ещё и должен объясняться с полицейскими. А что я им скажу? Словом, мистер, выкиньте свою затею из головы. Кстати, у меня и лодки-то ни одной наготове нет.

- Мистер Маллиген, - сказал я. - Мне нужна моторная лодка. Не для себя. Речь идет о жизни и смерти. Я заплачу вам двадцать пять долларов, даже пятьдесят долларов - сколько хотите. Но я должен получить моторку.

Он долго и пристально изучал меня. Потом потряс головой.

- Нет. Извините, мистер Кэмбер, но я ничем не могу вам помочь. Пятьдесят долларов - деньги большие, но...

Я резко схватил его за руку.

- Мистер Маллиген, вы женаты?

- А какое вам дело, черт побери?

- Дети у вас есть?

- Слушайте, мистер - топайте отсюда. Мне надоели эти разговоры.

- Только скажите - у вас есть дети?

- Есть, - раздраженно буркнул Маллиген.

- И у меня есть - одна-единственная дочка. Ей всего четыре года и её зовут Полли. Больше детей у нас с женой быть не может. Так вот, мою единственную дочку несколько часов назад похитили - вот почему мне так нужна лодка. Это мой последний шанс увидеть девочку живой. Пожалуйста, не отказывайте мне. Если хотите, я упаду на колени и буду вас молить. Дайте мне лодку, мистер Маллиген!

Он ещё раз задумчиво посмотрел на меня, потом сказал:

- Идемте со мной. Поговорим внутри.

Он провел меня в маленький домик - скорее лачугу, одна комната которой была почти доверху заполнена моторами, запасными частями и всяким инвентарем, а во второй разместились обеденный стол со стульями и письменный стол, заваленный бумагами, картами и журналами. Маллиген кивком предложил мне сесть, а сам достал из холодильника две банки пива и откупорил их. Я замотал головой.

- Выпейте, - сказал Маллиген. - Полегчает немного.

* * *

Я не скрыл от него ничего. После того, как данный мною обет молчания был нарушен, меня словно прорвало. Маллиген внимательно слушал, не перебивая; налитые кровью серые глаза, прищурившись, неотрывно смотрели на меня, обветренное лицо ничего не выражало. Когда я закончил, он только кивнул и сказал:

- Да, Кэмбер, влипли вы по самые уши.

Я тоже кивнул.

- Для вас это, должно быть, как гром посреди ясного неба, да? Честные добропорядочные граждане, жили себе да поживали с ребенком, и вдруг вляпались в криминальную историю. Вы ведь наверняка никогда прежде не имели дела с бандюгами?

Я помотал головой.

- Понятно - вот они и возят вас мордой об пол. Скажите, Кэмбер, почему вы все-таки не обратились в полицию? Там, конечно, не ангелы служат, но ставить на место всякую шваль они умеют.

- Мы с Алисой решили, что в этом случае Монтес прикажет своим людям убить Полли.

- Вот как? Что ж, Кэмбер, тогда приготовьтесь к самому худшему. Вашу дочку они в любом случае убьют. Так уж обстоит дело с похищением детей - преступников ждет одна и та же кара, вне зависимости от того, останется жертва жива или нет. А ребенок - ключевой свидетель.

- Но пока они её ещё не убили. Да и что нам ещё остается, мистер Маллиген? Даже, если у нас есть всего один шанс из тысячи, чтобы спасти нашу Полли, мы обязаны им воспользоваться. Разве не так?

- Если так смотреть, то да.

- А как можно ещё смотреть?

- Ваша беда, Кэмбер, в том, что вы - честный человек в бандитском мире. Бандюги не признают в игре никаких правил, да и совесть их не мучает. В отличие от вас. Вы любите жену, обожаете дочку и ожидаете, что и вас должны любить в ответ. Криминальный мир для вас - игра, потому что вы включаете телевизор и видите, как какой-нибудь размазня ловко обставляет целую шайку громил. Нет, Кэмбер - реальность совсем иная. Пора вам уже повзрослеть и понять, что это так. Я смотрю телевизор и слышу - зло всегда бывает наказано. Это - бессовестное вранье! Неудачник всегда проигрывает именно потому, что он неудачник. И в выигрыше всегда остаются громилы и жлобы.

- А я, значит, неудачник?

- Да, Кэмбер. Мне бы не следовало говорить такое в лицо клиенту, но с вами иначе нельзя. Кто вам ещё глаза откроет? Зачем им понадобилась лодка? Чтобы легче было отобрать у вас ключ. Вы сами привезете им ключ в такое глухое место, где никто вас днем с огнем не найдет. Может быть, они вам даже покажут вашу дочку - вполне возможно, что они укрывают её где-то неподалеку, среди этих болот. Впрочем, какая разница? Они убьют вашу дочку, а потом прикончат и вас с вашей женой. Они же бандиты. Ваша жизнь для них яйца выеденного не стоит. Скажите, Кэмбер - будь у вас этот ключ, вы бы продали его за двадцать пять штук?

- Нет, - бессильно прошептал я.

- А почему? Ведь это чертова уйма денег.

- Не нужны они нам - ни Алисе, ни мне.

- Все верно. Не потому не нужны, что вы такой честный, а потому, что вы неудачник и размазня. Вы ведь вляпались в дерьмо по самую макушку. Будь у меня хоть капля здравого смысла, я бы и слушать вас не стал.

- Нет, - взмолился я. - Пожалуйста, сдайте мне лодку!

- Конечно - сдать вам лодку. Что я вам - Армия спасения? Вас неминуемо пришьют, а мою лодку пустят на дно. И что - ради какой-то паршивой полусотни я лишусь моторной лодки ценой в полтысячи зеленых, да ещё и навлеку легавых на свою голову? Нет уж, я должен умыть руки.

- Ради всего святого, мистер Маллиген! - взвыл я. - Пожалуйста, выручите меня. Век не забуду.

- Я тоже этого век не забуду. - Он метнул на меня тяжелый взгляд из-под нависших бровей и проворчал: - Ладно, дам я вам лодку!

- О, мистер Маллиген...

- Да хватит вам! Вам нужна лодка - забирайте её. Только - доставьте обратно, слышите? Самое главное для меня - получить её обратно. Я привяжу её в самом конце причала и подвешу новенький джонсоновский мотор в двадцать лошадей. Вы умеете управляться с "джонсоном"?

- Умею... - только и выдавил я.

- Все, значит - заметано. Только учтите - этот мотор обошелся мне в целое состояние.

Я кивнул, не доверяя своему голосу.

- Зарубите себе на носу, Кэмбер - они не зря хотят, чтобы я дал вам мотор мощностью всего в десять лошадей. Они хотят получить преимущество. А с двадцатью лошадями вы их в чистую обставите. Не знаю, что вы от этого выиграете, но мою посудину, надеюсь, вернете. Да, резервную канистру с горючим я шлангом подсоединю к мотору, чтобы вам не пришлось дозаправляться в темноте.

Когда я путано бормотал слова благодарности, мои губы предательски дрожали.

- За что? За то, что нашли дурака? Думаете, мне это приятно?

- За то, что вы спасли жизнь моей дочери.

- Бросьте, Кэмбер! Пора вам становиться мужчиной. Это будет вашей первой проверкой.

- Позвольте мне хоть заплатить вам! - спохватился я.

- Вали отсюда, молокосос, пока я не передумал! И ещё учти, Кэмбер когда хочешь кого-то подкупить, не предлагай полсотни баксов! Впредь приходи с нормальными деньгами.

* * *

Я отошел по причалу на дюжину футов, когда Маллиген окликнул меня:

- Кэмбер!

Я обернулся.

- Еще кое-что, Кэмбер. Сегодня ночью...

- Да, сэр?

- Сегодня ночью позабудь про свою интеллигентность. Хватит причитать над своими обидами. Разозлись, Кэмбер! Покажи им, где раки зимуют!

Я кивнул и зашагал прочь.

9. Шлакман

Алиса встречала меня, стоя у окна. Дождавшись, пока я припарковал машину у входа, она открыла дверь и - порывисто бросилась мне на грудь.

- О, Джонни, как я тебя заждалась. Мне показалось, что прошла целая вечность. Почему ты так задержался?

Я поцеловал её и мы ещё немного постояли, тесно прижавшись друг к другу. Я пообещал, что непременно обо всем расскажу. Чуть позже.

- Но тебе хотя бы удалось взять лодку?

- Да, - кивнул я. - Лодку я взял.

- Слава Богу. Знаешь, Джонни, мы ведь с тобой ещё ничего не ели.

- Я совсем не голоден. Да и потом у меня сейчас кусок в горло не полезет.

- Я открыла банку сардин с помидорами. Съешь хоть что-нибудь, Джонни.

- Нет-нет, я не могу. Звонил кто-нибудь? Я имею в виду...

- Нет, - помотала головой Алиса. - Было всего три звонка. Но не от них. Странно все-таки устроены люди: они каким-то образом пронюхали, что у нас что-то неладно. Снова звонила Дженни Харрис, за ней - Фрида Гудман и наконец - Дейв Хадсон.

Я насторожился.

Уже на полпути в кухню Алиса обернулась и сказала:

- Он был очень встревожен, Джонни.

На кухонном столе уже были расставлены тарелки и кое-какая нехитрая снедь. Пахло свежесваренным кофе.

- Сядь, - сказал я. - Выпей хотя бы кофе. А что встревожило Дейва? Надеюсь - не мой чек?

- Нет, Джонни - не чек.

Тогда я рассказал ей про спортивные пистолеты. Алиса выслушала и вздохнула.

- Бедный Джонни.

- Я не нуждаюсь в том, чтобы меня жалели, - раздраженно выпалил я.

- А что бы ты сделал с этим пистолетом?

- Сам не знаю. Я ведь никогда ещё ни на кого не злился по-настоящему. Что бы со мной ни случалось, я всегда винил в самого себя. Занятно вышло, когда я впервые увидел этого Маллигена, владельца лодочной станции - ну ты знаешь, да? Так вот, раньше я бы сказал себе: "это смутьян - держись от него подальше". Я ведь всегда страшился таких людей и сторонился их, как чумы. Так вот, этот Маллиген в качестве напутствия пожелал мне, чтобы я разозлился. Всю обратную дорогу я размышлял над его словами. Ты понимаешь, что я имею в виду, Алиса?

Чуть помолчав, она ответила:

- Кажется, понимаю, Джонни. Но, с другой стороны, все это случилось уже после того, как ты пытался купить пистолет у Дейва.

- Да, это верно. Я был тогда сам не свой.

- Джонни, зачем тебе сдался этот пистолет? Нас ведь уже не изменишь. Что бы ни случилось с Полли, мы с тобой останемся прежними. Или ты считаешь, что ты способен прицелиться и хладнокровно выстрелить в живого человека?

Я взвесил её слова, прежде чем ответил:

- Нет, не могу.

- Я рада, - кивнула Алиса.

- Что от меня мало толку в такой передряге? Что я вообще ни на что не годен?

- Что ты такой, какой есть.

Тогда я выложил ей все про Ленни и про красный "мерседес". Не утаив ни слова. Выслушав мою исповедь, Алиса, должно быть, с минуту, а то и две, молчала. То, о чем она потом спросила, неприятно меня поразило. Алиса пожелала знать, какие чувства я питаю к Ленни Монтес.

- Никаких. Абсолютно никаких.

- Ты ведь мог силой затащить её в полицию, - медленно произнесла Алиса. - Мисс Климентайн хорошо разглядела её, когда она приезжала за Полли. Неужели это не пришло тебе в голову, Джонни? Или - пришло?

- Нет.

Никогда прежде мне не приходилось видеть на лице Алисы такого выражения - ужаса, перемешанного с презрением.

- Клянусь тебе - я этого просто не сообразил. Ей-богу, Алиса, я даже не подумал, что мисс Климентайн может опознать Ленни.

- Неужели, Джонни?

Слезы отчаяния, гнева и безнадежности навернулись мне на глаза.

- Нет, нет и ещё раз - нет! Что я, по-твоему - совсем чудовище?

- О, Джонни, я больше не знаю, что и думать.

- Как бы я ни поступил, - попытался оправдаться я, - ведь Полли все равно осталась бы у них.

- Джонни, Джонни, неужели ты не понимаешь - но ведь она-то оказалась бы у нас в руках! Твоя стерва! У нас наконец была бы козырная карта, с которой мы могли бы обратиться в полицию и покончить с этой шайкой.

- Что ты пытаешься этим сказать? - выкрикнул я. - Что я собственноручно подписал смертный приговор нашей дочери? Ты к этому клонишь?

- Нет, Джонни, я этого не говорила.

- Ты совсем безжалостная, Алиса.

- Ты сам не хочешь, чтобы тебя жалели.

* * *

Мы молча сидели в гостиной, следя за бегом часов и ведя собственный мучительный отсчет времени. Мы просидели так около двадцати минут, но это были самые томительные и страшные минуты в моей жизни. Ничто не могло сравниться с безудержным и агонизирующим отчаянием, которое охватило меня в те минуты. Только что состоялся суд, признавший меня виновным в преступной небрежности. Приговор - убийство собственной дочери - я вынес себе сам. Поставьте себя на мое месте - и вы поймете, каково было мое состояние в эти двадцать минут.

Алиса это прекрасно понимала. Она не пыталась хоть как-то ослабить мое бремя - это было бы бесполезно, - но через двадцать минут вдруг нарушила молчание и произнесла, как бы между прочим:

- Знаешь, Джонни, пока тебя не было, я все время ломала голову над загадкой исчезновения ключа...

Я промолчал, а она продолжила:

- И, мне кажется, я поняла, кто его взял.

- Ты это поняла?

- Думаю, что да. Точно я не уверена. Но, чем больше я думаю, тем больше убеждаюсь в своей правоте.

- И кто же его взял, Алиса?

- Полли.

- Полли?

- Да. После того, как ты мне позвонил утром, я положила его на кухонный стол, а сама вышла в гостиную. Полли оставалась на кухне. Она видела, как я положила ключ на стол. Она ещё спросила меня, что это такое. Когда я показала, она воскликнула: "Ой, какой забавный ключик! Он совсем плоский". Я объяснила, что этот ключ отпирает специальный шкафчик, в котором люди хранят свои самые большие ценности, например, такие, как её куколки. Должно быть, этот ключ поразил воображение нашей малышки. Потом, когда я собралась, я просто крикнула из гостиной: "Пойдем, Полли, а то опоздаем". В кухню я больше не заходила и ключа не видела.

- Да, но Полли скорее всего зажала бы ключ в своей ладошке. И ты бы его увидела. В её платьицах ведь карманов нет! Или я ошибаюсь?

- Она была в своем сером костюмчике, а в нем как раз карманы есть. Должно быть, малышка просто положила ключ в один из них.

- В таком случае, - с расстановкой произнес я, - они уже могли его найти...

- Я как раз об этом подумала.

- И, если нашли...

- Джонни, вполне возможно, что они его не нашли, а Полли о нем забыла. Да и с какой стати им бы понадобилось расспрашивать маленького ребенка или - шарить у неё по карманам? Но все же...

В этот миг кто-то позвонил в дверь черного хода.

* * *

Я пошел открывать через кухню, погруженный в мысли о том, что мы опять вернулись к ключу, и - одновременно пытаясь переложить хотя бы часть вины на Алису. Не потеряй она ключ, мы бы отдали его Энджи, и наша дочурка была бы сейчас дома и в безопасности. И все же нутром я сознавал, что сравнивать степень нашей виновности неправомерно. Ведь я не предупредил Алису, что ключ имеет для меня такое огромное значение...

Я открыл заднюю дверь. Точнее, повернул ручку вниз, а тот, кто стоял за дверью, рывком распахнул её и вошел в кухню. Увидев его, я остолбенел: никогда в жизни мне не приходилось сталкиваться с таким исполином. Незнакомец был не столь высок - хотя и далеко за шесть футов, - как могуч; широченные плечи, бычья шея, ноги-бревна и - чудовищной толщины руки с ладонями-лопатами. У него было круглое, мертвенно-бледное лицо, крохотные синие глазки, нос-пуговка и коротко подстриженные соломенные волосы, торчавшие, как иголки на спине ежа. Щеки заросли двухдневной щетиной. Губы были такие тонкие, что рот походил на едва затянувшийся шрам. Словом, с более отвратительной, отталкивающей и вместе с тем устрашающей личностью я никогда не сталкивался.

Звериную силу чудовища я испытал на себе сразу же. Распахнувшаяся дверь ударила меня по плечу так, что меня отшвырнуло назад, как котенка, и я врезался в стену. Я невольно подумал, что, окажись на пути двери моя голова, она бы треснула от страшного удара, как бильярдный шар.

Вошедший остановился и уставился на меня, тупо моргая белесыми ресницами. Одет он был в черные джинсы, желтую спортивную рубашку и зеленую куртку с капюшоном. За спиной я услышал тихие шаги и догадался, что Алиса проследовала за мной в кухню.

- Кто вы такой? - спросил я. - Что вам нужно?

- Ты - Кэмбер? - Зычный гортанный голос с неуловимым акцентом показался мне знакомым. Где-то я его уже слышал. Но вот где и когда?

- Да, я Кэмбер.

- А я - Шлакман. Ганс Шлакман. Я звонил тебе утром - вспоминаешь?

- Да, - прошептал я. Во рту у меня внезапно пересохло. - Помню. Речь шла о вашем отце...

- Точно, - ухмыльнулся Шлакман. - Мой папаша перепутал поезд метро с мясорубкой. Или ты сам столкнул его? - Он смерил меня взглядом, потом, все ещё ухмыляясь, презрительно покачал головой. - Нет, такой заморыш, как ты, никого не столкнет. Заморыш и слюнтяй.

- А сами-то вы кто? - вскричала Алиса. - Вы вовсе не сын этого старика. Вы бы тогда не ухмылялись здесь, как горилла.

- Ха, вы только её послушайте, - изумился Шлакман, тыча в сторону Алисы огромной, как бычья лопатка, лапищей. - Вот что я вам скажу, дамочка - будь этот старый сукин сын Шлакман вашим отцом, вы бы сейчас тоже стояли и ухмылялись. Старый мерзавец! По-вашему, я должен по нему слезы лить?

Говоря, он одновременно продвигался вперед, перемещаясь по нашей кухне, как слон по тесной клетке.

- Слушайте, дамочка, банка пива у вас есть? Глотку промочить. Значит, по-вашему, я должен обрыдаться из-за герра Шлакмана? Эх, дамочка, если бы вам хоть раз намяли бока, как мне - меня этот ублюдок колошматил раз пятьсот, - вы бы отплясывали джигу прямо в подземке, на его костях. А я ведь совсем не ангел. - Видимо, он сказал что-то очень остроумное, потому что вдруг громко заржал. - Да-да, я вовсе не ангел. Так где пиво-то?

Он рывком распахнул дверцу холодильника и отыскал баночку пива. Откупорив её, он запрокинул назад голову и принялся жадно пить; струйки пива тоненькими ручейками стекали с уголков его безгубого рта. Допив, исполин довольно крякнул.

- Эх, хорошо пошло. Так вот, дамочка, я не ангел, но и концлагерем не заправляю. Старик подох. Чтоб ему на том свете пусто было! А я жив, и мне нужен ключ.

- Ключ, - сдавленно повторил я.

- Да, мозгляк - ключ...

Внезапно верзила ухмыльнулся и без малейшего усилия стиснул опустевшую пивную банку двумя пальцами. Баночка смялась с такой легкостью, словно была склеена из газетной бумаги. Ухмыляясь, он походил на какую-то неизвестную допотопную рептилию эпохи динозавров.

- Я люблю договариваться по-хорошему, - сказал он. - Полюбовно. Почему ты не отдал ключ толстяку?

Алиса в отчаянии всплеснула руками.

- Я в игрушки не играю, - заявил Шлакман. - Пусть толстяк развлекается. Дуралей ты, Кэмбер - теперь вот твой ребенок у толстяка, а ключ достанется мне. А с толстяком я тебе играть в кошки-мышки не советую. Пара идиотов - позарились на денежки! Двадцать пять штук из толстяка тянули! Ха, да он скорее родную мать удавит, чем отдаст двадцать пять штук! И с чем вы теперь останетесь? С носом. Ни ребенка, ни ключа. Толстяк установил за вашим домом слежку, вот мне и пришлось пролезть сзади. Пара остолопов. Гоните ключ!

- У нас нет ключа, - еле слышно прошелестел я.

- Прелесть какая, - осклабился Шлакман. - Два горшка с дерьмом - стоят и сказки мне рассказывают.

Он снова взял в чудовищную лапищу пивную жестянку, двумя пальцами согнул её пополам, а потом скрутил, как крендель перед выпечкой.

- Видели? Представляешь, Кэмбер, что станет с твоей ручонкой, когда я стисну её и начну вот так выкручивать? Так что - гоните ключ. Без фокусов.

- Знаете, что я думаю? - вдруг выпалила Алиса. - Мне кажется, мистер Шлакман, что вы такой же дуралей, как и мы. У всех у вас нет ни унции ума - ни у вас с вашими мышцами, ни у Энджи с его кастетами, ни у толстяка с женой-потаскухой. Меня просто тошнит от всех вас!

Шлакман неожиданно захихикал.

- Слышал, Кэмбер? - проговорил он, давясь от смеха. - Ее от нас тошнит. Во, сука, её от нас тошнит!

И он покатился от хохота.

- Да, тошнит, - повторила она. - От вас за милю разит помойкой - я даже не представляла, что на свете есть такие люди. Вы даже думать не способны. Неужели вы и вправду считаете, что мы не отдали бы им этот проклятый ключ, если бы он у нас был?

Шлакман перестал хихикать и серьезным голосом сказал:

- Да, дамочка, я так считаю. С какой стати вам бы понадобилось отдавать им ключ?

- Хотя бы для того, чтобы к нам не врывались такие орангутаны и не угрожали нам.

- Дамочка, этот ключ стоит дорого.

- Нам он ничего, кроме горя, не принес.

- Он стоит денег, дамочка, - изрек Шлакман. - Больших денег.

Внезапно он схватил меня за руку и сдавил. Я невольно вскрикнул.

- Прекратите! - завизжала Алиса. - Выслушайте меня!

Великан отпустил меня и кивнул.

- Хорошо, дамочка. Я слушаю.

- Вам нужен ключ?

Он снова кивнул.

- Нужен.

- Очень хорошо, Вам нужен ключ. Нам нужен наш ребенок. Вы - заодно с толстяком, или - против него?

- Я, дамочка, заодно с самим собой. Ключ мне нужен для меня, а не для толстяка.

- Очень хорошо. Так вот: ключа здесь нет. Слушайте внимательно и не пытайтесь пустить в ход свою мускулатуру. Сегодня утром я положила этот ключ на стол, вот сюда.

Шлакман шагнул к столу и внимательно посмотрел на место, указанное Алисой.

- Его тут нет, - буркнул нет.

- Совершенно верно, - согласилась Алиса. - Я оставила здесь дочку, а сама прошла в гостиную. Потом я отвезла дочку в детский сад, а, когда вернулась, ключа уже и след простыл. Вот почему мы не отдали ключ Энджи, и вот почему они похитили нашего ребенка.

- А двадцать пять тысяч долларов?

- Мы просто пытались выиграть время, Шлакман, - вмешался я. - Мы обманули Энджи. Господи, я только и мечтал избавиться от проклятого ключа, но мы перевернули весь дом вверх дном, а его так и не нашли. Он как в воду канул.

- Но теперь-то вы его нашли, - сообразил слабоумный гигант.

- Нет, - покачала головой Алиса. - Но я знаю, где он. Моя дочурка взяла его и сунула в карманчик своего костюма. Ключ должен быть там, потому что больше ему быть негде. Раз он вам нужен, можете его забрать. Мы хотим только одного - вернуть ребенка. Если вы можете найти нашу дочку, то ключ ваш.

- Может быть, вам известно, Шлакман, где её прячут? - вставил я. Давайте объединимся - нам всем это выгодно. Вы получите ключ, а мы вернем Полли.

- И я должен поверить в такую чушь? - фыркнул Шлакман. - Наплели тут, понимаешь, с три короба - а я должен вам поверить?

- Вы должны поверить, - настаивал я. - Возможно, у вас своих детей нет, но вы же читали, что происходит с родителями, у которых похищают детей. Взгляните только на нас. Можем ли мы врать? Только посмотрите на нас повнимательнее. Мы же перенесли все муки ада. Мы живем в каком-то кошмарном сне.

- Погодите-ка, - сказал Шлакман, растопырив ручищи. - Я должен подумать.

Это оказалось для него серьезным испытанием. Великан сморщил крохотный лоб, надул щеки и запыхтел. Хотя я твердо знал, что это невозможно, мне все же показалось, что от натуги в его скудных извилинах что-то заскрипело.

Наконец, он сказал:

- Содержимое сейфа стоит больше двух миллионов. Энджи вы ключ не отдали - с какой стати вы отдадите его мне? Значит, вы врете. Ничего, я умею управляться с врунами, - закончил он, приняв решение. И снова устремился ко мне.

- Послушайте только! - выкрикнула Алиса. - Не будьте остолопом выслушайте меня! Вам ведь ничего не стоит убить нас обоих голыми руками, верно?

Шлакман довольно ухмыльнулся.

- Да, дамочка, вы верно толкуете. Вот, смотрите, что я сейчас с ним сделаю!

- Стойте! Вы проводите нас к Полли. Если ключа у неё не окажется, вы можете тут же на месте с нами расправиться. Подумайте сами - стали бы мы водить вас за нос, зная, какая участь нас ждет?

Шлакман задумался.

- А фараонов вы не позовете?

- Нет. Заверяю вас - нам нужна только наша дочка. Вам нужен ключ. Мы можем получить и то и другое. Если вы сейчас нас искалечите, никто не получит ничего. Понимаете?

Шлакман снова наморщил лоб - мы с Алисой стояли, еле дыша, и смотрели на него во все глаза. Наконец, он разлепил губы и медленно произнес:

- Знаешь, Кэмбер, вы затеяли опасную игру. Как будто сдаете карты и пытаетесь решить, сшельмовать или нет. Так вот, я хочу, чтобы вы знали, с кем имеете дело. Мой папаша, Густав Шлакман, был последней скотиной, но толстяк - ещё хуже. Мой старик был отъявленным садистом. Он наслаждался, убивая людей. Вот почему он пошел в СС. Против СС я лично ничего не имею оттуда можно было выйти в люди. Но моему папаше - чтоб он горел в геенне огненной - было на все наплевать - он стремился только убивать. Вид крови и мучений возбуждал его. Усекли?

Я кивнул, а Алиса сказал, что все поняла.

- O'кей, дамочка. У вас есть голова на плечах. И мозги. Усекли, что я хотел сказать?

- Усекла, - твердо сказала Алиса.

- Хорошо. Так вот, толстяк - ещё больший мерзавец, чем мой папаша. Допустим, кто-то убивает, чтобы испытать удовольствие. Я говорю: ладно, всякое бывает. Но толстяк - он убивает любого, кто становится у него на пути. Любого, кто причиняет ему малейшее неудобство. Вот так! - Он щелкнул пальцами. - Усекли?

Мы дружно закивали.

- Я хочу обставить толстяка. Раз так, я должен быть уверен, что никто не обставит меня. Усекли?

- Вы хотите, чтобы содержимое сейфа досталось вам.

- Да, дамочка. Вы, я вижу, все верно кумекаете. Но только попробуйте меня обхитрить - и вам всем крышка. Вам, ему и вашей дочке. Вы мне верите?

- Верю, - прошептала Алиса.

- Ладно, тогда заметано. Тебе велели взять напрокат лодку, Кэмбер. Ты её взял?

- Да.

- Где она?

- На лодочной станции. На реке Хакенсак.

- Хорошо, Пушка у тебя есть?

Я покачал головой из стороны в сторону.

- Кретин, - сплюнул Шлакман. - Собираешься сдавать карты и не можешь отличить двойку от туза. Хрен с тобой, пойдем без пушки.

- Только одно условие - я поеду с вами, - заявила Алиса.

- Чего? - вылупился Шлакман.

- Вы меня слышали. Я еду с вами.

- Отвали, дамочка, - презрительно фыркнул он. - С бабами я на дело не хожу.

- Там моя дочка - и я еду с вами. И еще, Шлакман - не смейте со мной так разговаривать!

- Как?

- Называйте меня миссис Кэмбер. На "вы". И - никаких дамочек и баб. Слышите?

Шлакман обалдело открыл рот.

- Ваши мышцы меня не пугают, - сказала Алиса. - Я иду на это только ради своего любимого ребенка. А вы - или вы ведете себя прилично, или сделка расторгается. Вы меня поняли?

- Ладно, дамочка, можете ехать с нами. Только не разевайте варежку. От бабьего визга у меня уши вянут.

10. Река

Мне вдруг пришло в голову, что неплохо бы подумать, как сложатся обстоятельства, если ключа у Полли не окажется. У меня не было ни малейших сомнений, что в этом случае Шлакман без колебаний убьет меня, а также, вполне вероятно, и Алису с Полли. Противостоять его чудовищной силе я безусловно не мог и даже не питал надежды. Поразительно, что, сознавая все это, я тем не менее не опустил руки, а продолжал борьбу, уповая разве что на чудо. Еще вчера я был на это неспособен. Что ж, оказывается даже Джон Кэмбер способен меняться.

* * *

Ганс Шлакман предусмотрительно оставил свою машину в нескольких кварталах от нашего дома. Мы незаметно выскользнули из черного хода, прокрались мимо дома Мак-Каули, примыкающего к нашему заднему двору, и выбрались на ту улицу, где стоял автомобиль Шлакмана. Весь свет в доме мы оставили включенным.

Уже по дороге, сидя рядом со Шлакманом на переднем сиденье, я спросил гиганта про его отца и про ключи.

- А кто его преследовал? - спросил я. - Энджи?

- Наверное, - пожал плечами верзила. - Он ведь насел на тебя в подземке.

- А каким образом у вашего отца оказались оба ключа?

- Господи, Кэмбер, неужели тебе не ясно? У него был один ключ, а второй хранился у толстяка. Старик его попросту спер. Старый мерзавец хотел вычистить сейф и дать деру. Чтобы мы тут с Монтесом отдувались. После всего, что я для него сделал! По окончании войны, когда мы перебрались в страну Монтеса, мне было всего двенадцать. Ты, небось, думаешь, что старый козел прихватил меня с собой из любви? Как бы не так! Первый год мы там протянули лишь благодаря тому, что он выгнал мою мать на улицу, заставляя спать со всеми подряд. Когда кто-то пришил её, воткнув нож в спину, папаша нанял двух шлюх, а меня приставил к ним альфонсом. Вот тогда я и поклялся, что в один прекрасный день замочу его - только сперва дождусь, пока он разбогатеет. Потом он связался с толстяком и они организовали это дельце...

- Какое дельце? - поинтересовалась Алиса, пытаясь унять дрожь в голосе.

- Я имею в виду то, что находится в сейфе, дамочка.

- Шлакман, - произнес я. - Мы ведь не знаем, что там находится.

- Что?

- Честное слово. Мы даже понятия об этом не имеем.

- Чтоб меня разорвало! - прыснул Шлакман и гнусненько захихикал.

- А что там находится, мистер Шлакман? - спросила Алиса.

- Орешки, - ответил гигант и покатился со смеху. - Земляные орешки.

* * *

Из-за горизонта медленно показалась луна. Когда мы подкатили к лодочной станции, она уже выплыла почти наполовину - толстое, раздувшееся желтоватое полушарие, более похожее на летнее светило, чем на луну конца марта, созидательная луна, луна надежды, но никак не отчаяния. В лачуге Маллигена горел свет, а в конце причала на привязи темнела обещанная моторная лодка.

Оставив машину в кустах у пристани, мы быстро зашагали по дощатому причалу. Лодку Маллиген подобрал на славу: шестнадцатифутовое суденышко с алюминиевым корпусом, легкое и быстрое, с мощным джонсоновским мотором на корме. Внутри лежали две пары весел, багор и моток прочной бечевки; десятигаллоновая канистра с топливом была присоединена к мотору резиновым шлангом. Маллиген не просто предоставил мне лодку - он ещё и заботливо оборудовал её всем необходимым, всем, что могло мне понадобиться. Мысленно я поблагодарил бывшего боксера и дал себе зарок когда-нибудь отплатить ему за его доброту.

Стоя у конца причала, я сказал:

- Я хотел бы знать, куда нам держать курс, Шлакман? Я хочу знать, где находится моя дочь.

- На лодке толстяка - где же еще.

- А где это?

- Не гони лошадей, Кэмбер. Придет время - все узнаешь.

- А что у них за лодка?

- Моторная яхта. Какое тебе дело? Мы же уговорились - вам девчонка, мне - ключ.

- Я просто хочу знать, в какую сторону вести лодку.

- От тебя требуется только одно - запустить мотор и выйти на открытую воду. Ты умеешь управлять моторкой?

- Умею.

- Тогда - полезайте. Хватит тявкать.

- Не спорь с ним, Джонни, - сказала Алиса. - Теперь уже поздно пререкаться.

Я покрутил рукой, ловя на запястье отражение лунного света. Было без восемнадцати десять. Ночь стояла тихая и безветренная, приливная вода была гладкой, как зеркало. К югу от нас небо озаряли ночные огни Нью-Йорка.

Шлакман уселся на носу лодки вполоборота к нам, а мы с Алисой разместились на корме. Шлакман оттолкнул лодку от причала, а я потянул за шнур, чтобы запустить мотор. Прекрасно отрегулированный механизм завелся сразу. Я ослабил дроссель и вывел лодку на середину реки. В ту же секунду я проклял себя за глупость - мне даже в голову не пришло, что нужно было захватить с собой фонарь. Впрочем, пока небо оставалось безоблачным, луна сияла так ярко, что я мог вполне обойтись и без него. Во всяком случае, очертания берегов я различал с легкостью, да и о приближении к очередному мосту узнавал с приличным запасом.

Хакенсак - река неширокая. Начинаясь всего в двадцати милях севернее как крохотный ручеек, она быстро разливалась и превращалась в приливное русло, которое вскоре вливалось в Мидоус - огромную болотистую пойму величиной с Манхэттен. Здесь река лишалась берегов, а для обозначения прежнего русла служили только редкие бакены и буи. В остальном, пробираться приходилось вслепую, почти на ощупь.

В том месте, где мы находились, была ещё река и я, стараясь держась посередине, взял курс на юг. Шли мы довольно медленно. Шлакман требовал увеличить скорость, но я отказывался.

- К чему нам привлекать лишнее внимание? - сказал я. - Мотор и так слышно издалека. Если я прибавлю обороты, он будет реветь, как реактивный самолет.

- Ты хоть знаешь эту реку?

- Достаточно, чтобы добраться до Мидоуса, - ответил я.

* * *

Вплоть до самого Мидоуса никто из нас больше не раскрывал рта. Я сидел на корме возле мотора, держа руку на рычаге дросселя, а Алиса, сидя по соседству, сжимала меня за вторую руку. Я был признателен за этот знак - Алиса таким образом давала мне понять, что я частично прощен. Шлакман по-прежнему восседал на носу, огромный и зловещий; я был рад, что во мраке не различал его черт - любование такой русалкой доставляло мне мало радости.

Время от времени мы проходили под мостами. Мосты жили своей собственной жизнью - некоторые вибрировали из-за проносившихся машин, однажды прямо над нами прогромыхал поезд, а ещё раз нас кто-то окликнул.

В целом же, мы перемещались в своем собственном замкнутом мирке, отделенные от внешней суеты несколькими десятками водной глади.

Хакенсак и днем - не слишком посещаемое место. Сейчас же, когда всходящая луна поменяла свою оранжевый покров на серебристо-голубую мантию, река приобрела совсем призрачный облик, превратившись в маленький затерянный мир, совершенно оторванный от цивилизации, до которой было отсюда рукой подать. Наконец, когда мы выскользнули в темный лабиринт Мидоуса, Шлакман нарушил молчание.

- Слушай, Кэмбер - ты знаешь протоку Берри-Крик?

Мы перемещались по заливчику, окаймленному с обеих сторон высоким сухим тростником; к западу тростниковые заросли простирались, казалось, до бесконечности, а к востоку - отделяли нас от автострады Джерси. Там, в отдалении виднелись огни магистрали, покрытой светлячками фар, а ещё дальше возвышалась мерцающая игла - башня Эмпайр Стейт Билдинга.

- Днем, мне кажется, я бы её нашел, - ответил я.

- Я же тебя не про день спрашиваю, Кэмбер.

- Разумеется, я попытаюсь найти эту протоку, Шлакман. Уж не мне ли хотеть туда добраться.

- Как думаешь, далеко до неё отсюда?

- Точно не знаю. - Я заметил первый плавучий маркер и показал его Шлакману. - Видите вон тот бакен? Река пересекает весь Мидоус, но берегов у неё дальше уже нет. Во время отлива найти нужную протоку было бы легче, сейчас же просто нельзя понять - где река, а где - болото.

- Нам нужно сперва найти канал Крик.

- Не знаю я, где тут такой канал, - уныло сказал я.

- А как его найти? - спросила Алиса.

- Он расположен к северу от нашей протоки, примерно в полумиле.

- Я найду его, - пообещал я. - Там находится яхта Монтеса?

- Там, - ухмыльнулся Шлакман.

* * *

Я немного увеличил скорость и лодка, задрав нос (несмотря даже на колоссальную тушу сидевшего на нем Шлакмана), понеслась в невидимую мглу, оставляя за кормой вспененные серебристые бурунчики.

- О, совсем другое дело! - радостно проорал Шлакман.

Я сказал, что эти места мне знакомы, но уже скоро придется сбавить обороты.

- Осадка у нас небольшая, - добавил я, - но в такую ночь глубина в один дюйм выглядит так же, как и фут. Мне бы не хотелось, чтобы мы завязли в иле. Прилив продолжается, а оттолкнуться там будет не от чего. Если мы угодим в болото, нас могут неделю не найти. В марте сюда никто не ходит.

- А если нас услышат полицейские? - предположила Алиса.

- А что они сделают? С берега они нас не увидят. Сейчас ночь, да и тростниковые заросли скрывают нас с головой. Если полицейские чего-то заподозрят, то могут вызвать патрульный катер из залива Ньюарк, только - с какой стати? Подумают, что подростки шалят.

Последние слова я произнес ей на ухо. Шлакман заметил это и заорал:

- Эй вы, бросьте там шептаться! Кэмбер, я этого не потерплю! Никаких секретов!

Я приглушил мотор. Мы уже приближались к южной оконечности Мидоуса и я искал буй, обозначавший начало канала.

- Нет у нас никаких секретов, - отмахнулся я.

- Тогда говорите вслух. Если что-нибудь задумаете, я вас обоих в клочья разорву!

- Господи, как мне надоели ваши угрозы, - вздохнула Алиса. - Неужели вы и вправду такой бесчувственный, мистер Шлакман?

- Слушай, сестренка, - взъярился он. - Кто ты такая, черт побери?

- Я знаю, кто я такая, мистер Шлакман, и я прекрасно знаю, кто вы такой. Симпатии к вам я не питаю, как и вы ко мне, но сейчас мы с вами волей случая очутились в одной упряжке. Может, вы все-таки прекратите угрожать нам, а лучше - попытаетесь помочь? Легко думаете, искать нужное место в такой темноту? Мой муж и так уже из кожи вон лезет.

- Опять она тявкает! - громыхнул Шлакман. - Слушай, Кэмбер, если ты сейчас не заткнешь ей глотку, я ей пасть порву. Усек?

- Он очень неуравновешен, - шепнул я Алисе уголком рта. - Пожалуйста, не выводи его из себя.

- Говори громче, Кэмбер! - взвился Шлакман.

- Я прошу, чтобы она молчала. Вы ведь этого хотели?

В эту минуту я наконец заметил нужный буй и указал на него.

- Вот, нам туда!

Мы медленно ползли по Мидоусу. Теперь, когда залив остался позади, я больше не рисковал запускать мотор. Мало того, что я не знал, какова здесь глубина, но я вдобавок опасался проскочить то место, где стояла на якоре яхта Монтеса. Поэтому от буйка до буйка мы шли на веслах.

Однажды мы прозевали очередной буй и мне пришлось описать круг и начать все сначала. Впрочем, заблудиться я не боялся - мне достаточно было встать, выпрямиться во весь рост и найти взглядом шпиль Эмпайр Стейт Билдинга, и я уже знал, где восток, а где запад.

Впервые с той минуты, когда начался весь этот кошмар, я совершал созидательный поступок - уверенно, не потеряв головы, продвигался в нужном направлении. Ближе к полночи, правда, я немного занервничал: вскоре бандиты должны были позвонить к нам домой, а я даже не представлял, что они предпримут после того, как наш телефон не ответит. Смогут ли они связаться с яхтой? Ведь Монтес наверняка ни в чем не полагался на случай. Если они поймут, что их провели, то первым делом избавятся от Полли. Тогда, даже если мы обратимся в полицию, никаких улик у нас не останется, а Монтеса вдобавок защитит от полиции его дипломатическая неприкосновенность.

- Сколько ещё осталось? - не выдержала Алиса.

Вместо ответа Шлакман только фыркнул.

- Ты не можешь увеличить скорость? - обратилась Алиса уже ко мне.

- Не могу, - горестно ответил я. - На этой стадии поспешить для нас смерти подобно.

Я снова потерял очередной буй. Лодка шла теперь зигзагами, а канал превратился в хаотическое нагромождение узких проходов между шестифутовыми стенами тростника. Я беспорядочно метался от одной протоки до другой, чувствуя себя загнанным и опустошенным, словно одинокий путник, заблудившийся в лабиринте.

Теперь задача состояла вовсе не в том, чтобы вести лодку в южном направлении; будь это только так, я бы запустил мотор на полную мощность и час спустя уже достиг залива Ньюарк. Нет, для меня главное заключалось в том, чтобы не выйти за пределы русла основного канала; в противном случае я мог проскочить мимо невидимой в тростниковых зарослях яхты Монтеса в каких-то нескольких футах от нее.

Прилив наконец закончился. Какое-то время ещё сохранялось равновесие, а затем водная гладь снова заколыхалась - начался отлив. Глядя, куда плывут соломинки и ветки, я выбрал канал, русло которого шло в том же направлении, последовал по нему. Мне несказанно повезло - буквально несколько секунд спустя из темноты выдвинулся буй, а ещё через минуту в боковой протоке мы разглядели темный силуэт довольно крупного судна. До него было ярдов восемьдесят-девяносто.

- Это она? - шепотом спросил я Шлакмана.

- Не исключено.

- Вы её узнаете?

- Возможно, если мы подойдем поближе. Похоже - она. Одного размера, во всяком случае.

- Кто там на борту? - спросил я.

Шлакман опустился на четвереньки и подполз к нам.

- Может быть - толстяк, - хрипло прошептал он. - Но, скорее всего Энджи, Ленни и ваша девочка. Я позабочусь об Энджи, а ты позаботься о Ленни - у неё может быть пушка. Теперь, слушай внимательно, Кэмбер: как только я завладею ключом, я развлекусь с Ленни. - Он облизнул свои несуществующие губы. - Усек? Уж я ей засажу шершавого! Эх, давно я поджидал такого случая - аж сон потерял. Ничего, эта баба наконец поймет, что такое настоящий мужик - а уж она в них толк знает! Ха! Ты только не суйся не в свое дело, Кэмбер - усек?

- Он вас понял, Мистер Шлакман, - тихо ответила за меня Алиса.

11. Яхта

Мы тихонько гребли к яхте, которая громоздилась посреди протоки, словно черная баржа. Ни звука не доносилось с её борта, ни единый огонек не пробивался наружу. Если бы не матово поблескивавшая в лунном свете медная обшивка, я мог бы подумать, что перед нами и в самом деле покинутая баржа. Впрочем, уже довольно скоро мне удалось разглядеть стройный и изящный силуэт прогулочной яхты - настоящей игрушки богатого человека.

Мы приближались с величайшей предосторожностью, бесшумно погружая весла в воду и стараясь даже не налегать на них, чтобы не выдать себя случайным всплеском. Чтобы преодолеть отделявшие нас от яхты восемьдесят или девяносто ярдов, нам потребовалось не меньше десяти минут. Мы находились в самом сердце Мидоуса, диком, молчаливом и заброшенном, беспорядочном лабиринте водных проток, каналов и зарослей тростника. Вдруг вблизи захлопали крылья - мы вспугнули какую-то болотную птицу. Алиса от неожиданности вздрогнула, а я едва не выронил весло. Шлакман только ухмыльнулся - его акулья пасть зловеще ощерилась при серебристом лунном свете.

Яхта постепенно вырастала в размерах, пока наконец мы не очутились прямо перед её бортом. Я уже начал ломать голову, сумеет ли Шлакман подтянуть свою чудовищную массу и взгромоздиться на борт, когда разглядел удобный трап и плавучую платформу - весьма предусмотрительное и удобное приспособление для человека с габаритами Монтеса. Шлакман подгреб к платформе и привязал носовой конец к кольцу. Мы с Алисой начали пробираться вперед.

- Дамочка остается в лодке, - прошептал Шлакман. - А ты идешь со мной.

Алиса начала было возражать, но я покачал головой.

- Делай, как он говорит, - сказал я. - Подожди здесь. Я справлюсь сам.

Алиса вопросительно посмотрела на меня, потом кивнула. Шлакман уже начал подниматься по трапу. Я последовал за ним. Достигнув самого верха, он приостановился; мои глаза находились тем временем вровень с планширом. Поднявшись ещё на одну ступеньку, я увидел просторную палубу, с одной стороны которой разместились два шезлонга и четыре складных стула, возле которых возвышался портативный бар, уставленный бутылками и стаканами; я разглядел даже ведерко со льдом. На корме стояла широкая резная скамья. Сначала я даже не заметил, что на ней лежит человек. Потом, когда я пригляделся, мне показалось, что он спит, однако, стоило Шлакману спрыгнуть на палубу, как человек этот проворно, как кошка, вскочил на ноги.

Энджи, а это был именно он, не заметил меня за фальшбортом.

- Шлакман! - изумленно воскликнул он. - Какого черта ты сюда приперся? Тебя Монтес прислал? Чего-то я даже никакой лодки не слышал.

- Неужели? - хихикнул Шлакман.

Воспользовавшись тем, что необъятная спина Шлакмана загородила меня от Энджи, я быстро соскочил на палубу, в три прыжка преодолел расстояние, отделявшее меня от каюты, и, распахнув дверцу, погрузился в темноту.

В тот же миг сзади послышался возглас Энджи:

- Шлакман, а это ещё кто, черт побери?

- Кэмбер.

- Кэмбер? Ты что, свихнулся? Кто велел приводить сюда Кэмбера?

- Никто, Энджи.

- Монтес знает?

- Ни хрена твой Монтес не знает, Энджи. Даже не подозревает.

- Ты совсем офонарел, Шлакман.

- Офонарел, - блаженно осклабился Шлакман. - Совсем.

* * *

Я не слышал, о чем они говорили - я прислушивался к совсем другим звукам. Стоя в кромешной тьме с колотящимся сердцем, я услышал знакомый женский голос, который негромко окликнул:

- Это ты, Энджи? Я же запретила тебе заходить сюда.

И тут же раздался звонкий детский голосок:

- Ленни! Ленни!

В следующий миг вспыхнул свет и Ленни, присевшая на койке, ошарашенно уставилась на меня, так и не отняв руки от выключателя. А на дальнем конце узкой койки, свернувшись калачиком, лежала моя Полли. Секунду спустя я уже сжимал её крохотное тельце в объятиях, покрывая любимое личико поцелуями и сотрясаясь от беззвучных рыданий. Полли тут же пожаловалась:

- Ой, папочка, мне больно!

Снаружи послышался вопль Энджи:

- Шлакман, ты совсем спятил! Ты просто псих! Тупая скотина, вот ты кто! Дебил вонючий! В твоей дурацкой башке нет ни одной извилины!

Я понимал, что времени у меня нет, что в любую секунду наш план будет раскрыт. Я лихорадочно обшарил все карманчики Полли, но ключа не нашел.

- Ключ, - раздался рык Шлакмана с палубы.

- Ключ, - рявкнул я на Ленни. - Где он? Он был у неё в кармане.

- Ничего там не было.

- Папочка, я спать хочу, - захныкала Полли.

- А ты искала?

- Конечно, искала. Неужели ты думаешь, что мне это не пришло в голову?

- Кто ещё есть на яхте?

- Никого. Мы двое. А как здесь оказался Шлакман? И ты сам? Где Монтес?

Я не удостоил её ответом.

- Следи за Полли, - резко бросил я Ленни и устремился к двери.

Шлакман, спиной ко мне, стоял в нескольких футах от каюты. Энджи, худой и стройный, как пантера, медленно приближался к нему. На костяшках правой руки красовался сверкающий медный кастет, а из туго сжатого левого кулака угрожающе торчало изогнутое лезвие консервного ножа. За спиной Энджи я разглядел голову Алисы, наполовину скрытую планширом.

- Смелей, Энджи, - гортанно понукал Шлакман. - Смелей, дерьмовое отродье паршивой дворняги - вперед, вперед, сопливый Энджи! Ты ведь знаешь, что я с тобой сделаю - я переломаю тебе все кости! Славно я все придумал, да? Давно мечтал - вот придет мое время, когда я разорву этого вонючего Энджи на куски...

Энджи молниеносно прыгнул вперед, выбросил вперед кулак и тут же отпрянул. Все произошло в мгновение ока. Я никогда не видел, чтобы человек двигался с подобной быстротой. Мне невольно вспомнился фильм, в котором мангуст сражался с коброй. Так вот, Энджи напомнил мне этого отважного мангуста - молниеносный прыжок, укус, снова прыжок, укус... Шлакман испустил яростный вопль и устремился за Энджи, но тот уже очутился у него за спиной. Шлакман повернулся лицом ко мне. Рубашка на нем была разодрана сверху донизу, а грудь была располосована крест-накрест - консервный нож в умелых руках Энджи и впрямь оказался грозным оружием.

Вдруг Шлакман ухмыльнулся. Я назвал это ухмылкой, хотя на самом деле Шлакман вовсе не ухмылялся, а растянул губы, обнажив звериный оскал. Он стоял, ощерясь, и поносил Энджи, на чем свет стоит, а потом внезапно прыгнул вперед и нанес ему страшный удар.

Его кулачище безусловно прикончил бы тщедушного Энджи - человеческий костяк не в состоянии выдержать подобный удар; только Энджи был уже в ярде от Шлакмана, а верзила, потеряв равновесие, пролетел вперед и с силой врезался в бар, разметав по сторонам стаканы и бутылки. Энджи успел метко выбросить перед собой правый кулак и хлестко, словно кнутом, звезданул Шлакмана по лицу. Пока гигант поднимался на ноги, Энджи успел совершить ещё один налет, дважды ударив кастетом в то же самое место.

Шлакман, покачиваясь, встал - правая щека его была располосована до кости. Великан был силен, как бык, а вот кожа у него оказалась тонкая и податливая. Рыча от ярости и боли, он надвигался на Энджи, как гранитная скала, его кулачищи молотили воздух, как крылья ветряной мельницы; но Энджи всякий раз каким-то чудом ускользал. А тем временем кастет и консервный нож делали свое страшное дело. Извиваясь и изворачиваясь, как хорек в курятнике, Энджи резал и резал, кромсал и кромсал живую плоть Шлакмана. От рубашки и куртки монстра остались одни лохмотья, лицо было разодрано в клочья, с головы, шеи, груди, спины и рук и ручьями стекала кровь.

Бац - кастет разодрал безгубый рот, хлясь - и правое ухо повисло в лоскутах, клац - консервный нож лязгнул об обнаженную кость скулы. Но Энджи уже заметно утратил былые прыть и проворство. Слишком затянулась эта кровавая битва, в которой ловкости и быстроте противостояла совершенно чудовищная, нечеловеческая сила, и вот наконец - Энджи просчитался.

На какую-то долю он задержался и не успел увернуться от кулака Шлакмана. Кулак лишь едва скользнул по лицу Энджи, но такова была мощь этого удара, что хлипкое тело Энджи взмыло в воздух и, пролетев через палубу, обрушилось на один из шезлонгов. Ревя, как раненый носорог, Шлакман пинками расшвырял оказавшиеся на дороге складные стулья, и ураганом обрушился на потрясенного Энджи. Две здоровенные ручищи стиснули тонкую паучью шею противника и легко, как цыпленка, воздели его над палубой.

- Попался, сукин сын! - радостно заревел Шлакман. Кровь так лила из его разодранного рта, что я с трудом различил его слова. Он раскачивал Энджи, словно маятник. Энджи бессильно махал руками, слепо нанося удары кастетом и консервным ножом, но Шлакман приподнял локти, напряг бицепсы и шея Энджи с хрустом переломилась, тело обмякло, а кастет и нож вывалились из безжизненных рук и упали вниз. Еще немного подержав труп в руках, Шлакман разжал пальцы и то, что осталось от Энджи, мешком рухнуло на палубу.

* * *

Я точно не знаю, сколько продолжалось это страшное побоище. Алиса потом утверждала, что все произошло буквально в мгновение ока; для меня же оно длилось целую вечность. Я следил за происходящим с почти животным ужасом, ведь я прекрасно понимал, какая участь меня ждет потом. Я не питал никаких надежд, никаких иллюзий. Я просто это знал. Так, должно быть, каждый человек чувствует приближение и зловонное дыхание смерти - мало что может сравниться с этим ощущением, наиболее приближенным к познанию абсолютной истины.

Алиса наблюдала за этой смертельной схваткой во все глаза. Стоя на трапе, она оказалась в ловушке: не могла заставить себя оторваться от завораживающего зрелища и спуститься в лодку, как не могла и спрыгнуть на палубу, где вели последний кровопролитный бой два современных гладиатора. Я свято убежден, что порой в жизни случаются события, совершенно не предназначенные для человеческих глаз. Одним из таких событий были тот бой и то, что за ним последовало; и тем не менее Алиса все же осталась - и смотрела.

Это заставило меня призадуматься о той женщине, которая была моей женой. Возможно, несколько минут - я имею в виду минуты смертельной схваткой двух отпетых и безжалостных мерзавцев - не самое подходящее и удачное время для подобных размышлений, но тогда мне показалось, что эти минуты - последние в моей жизни, что уже делало именно этот временной отрезок более, чем подходящим. А смысл заключался в том, что я совершенно не знал женскую натуру и не понимал её, то есть, покидал Божий свет, в определенном смысле, с пустыми руками. Ни солоно хлебавши. Этот вывод, пожалуй, даже отвлек меня от мыслей о ближайшем будущем. Впрочем, говоря по правде, я думал не только об Алисе - как я ни старался, мои мысли все возвращались и возвращались к другой женщине, которая в ту минуту сидела в каюте вместе с моей дочуркой.

Я не мог вспомнить, почему именно женился на Алисе. Постепенно, в виде отдельных фрагментов, нанизанных на веревочку, словно четки, эти воспоминания возвращались ко мне: да, мы оба были страшно одиноки и нуждались друг в дружке. Я был вынужден задать себе вопрос - а была ли это любовь? Нет, романтической любви, считающейся многими едва ли не единственным ключиком к счастью, между нами не было и в помине. Да и счастья-то особого я припомнить не мог, хотя временами нечто подобное мы испытывали. В моей ниточке четок тут и там возникали прорехи: были периоды, когда Алисы как бы и не существовало - причем уже после нашей свадьбы; было множество мест, где она представлялась лишь символом, бумажной вырезкой, неясным силуэтом.

Вот и все. Я так и не узнал её. Предметы, по которым я хуже всего успевал, обучаясь в колледже, и то представлялись мне с неизмеримо большей ясностью, чем эта женщина, с которой я прожил целых восемь лет. Я её так толком и не порасспросил.

Обрывочные сведения из её прошлого, которые я узнавал из разных источников уже в брачный период, скорее докучали, нежели заинтересовывали меня. У меня никогда не было ни времени, ни желания расспросить Алису о её мечтах и стремлениях; я вымещал на ней все свои неудачи и огорчения. Что бы ни случилось, расплачивалась она: терпела мое нытье, гладила по головке, всячески пыталась поднять мне настроение и вообще - была скорее матерью, нежели женой. День за днем, месяц за месяцем, год за годом, она самоотверженно заштопывала и латала ветшающее одеяло нашей совместной жизни.

А вот взамен, как я ни силился вспомнить, Алиса не получала от меня ничего. Я даже понятия не имел, о чем она мечтает. Спросил ли я хоть раз, чего она хочет? Нет, я довольствовался тем, что старался обращаться с ней по-доброму, и гордился тем, что не изменяю ей и не хамлю, как другие мужья своим благоверным. И ещё - в отличие от других мужчин, я никогда не обращался со своей женой как со служанкой; нет, она была для меня не служанкой, а костылем, тростью и Стеной Плача.

За кого же она вышла замуж? Неужели она сразу не поняла, что я за человек? И что, кстати говоря, во мне нашла Ленни? Какими бы пороками не обладала Ленни, умом её Господь не обидел. Чем можно объяснить её предложение бросить жену с ребенком и отправиться в свадебное путешествие с красавицей-шлюхой? Помешательством? Нет, Ленни безусловно пребывала в здравом уме. Когда же она успела изучить меня? Во время обеда в консульстве?

Словом, обе они меня знали; Алиса, пожалуй, получше, чем Ленни - но ведь Алиса и прожила со мной восемь лет.

* * *

Шлакман приблизился к каюте. Ганс Шлакман, сын бывшего коменданта концлагеря. Сверхчеловек, пробивавшийся в жизни с помощью кувалд-кулачищ. Безгубый, как у древнего ящера, рот, истекающий кровью и забитый осколками сломанных зубов, радостно скалился: вот оно, ещё одно торжество высшей расы. Он в очередной раз сумел доказать свое превосходство. Клочья окровавленной рубашки свешивались почти до колен, брюки пропитались кровью; кровь ручейками струилась из бесчисленных рваных ран и порезов на теле, лице и могучих руках. И прежде безобразное и отвратительное лицо монстра окончательно утратило подобие человеческого облика - губы и нос были разбиты, левая щека - сплошная кровавая рана - располосована до кости, правая щека в синяках и кровоподтеках, ухо разодрано в клочья.

Шлакман стоял, покачиваясь, но силы его ещё отнюдь не были на исходе. Он выглядел куда опаснее и устрашающее, чем могло пригрезиться даже в кошмарном сне. Насчет исхода боя я ни малейших иллюзий не питал - за всю жизнь я дрался всего пару раз. Оба раза - в детстве. В этом смысле я не отличался от подавляющего большинства американцев, главное развлечение которых состоит в том, чтобы наблюдать - на телеэкране, ринге или ещё где-то, - как одни мужчины молотят других до бесчувствия.

Словом, глядя на окровавленного Шлакмана, я был полумертв от страха. Душа у меня ушла в пятки, но я не пытался бежать или прятаться.

- Кэмбер! - проревело чудовище. - Кэмбер, сукин сын, где ты?

Я отважно выступил из темноты каюты на палубу. За спиной Шлакмана я разглядел лицо Алисы, мертвенно-бледное при лунном свете. Оно отчетливо говорило мне: "Теперь ты один, Джонни. Я молю за тебя Бога, но ты сам виноват в случившемся".

Да, я сам во всем виноват. Страх начал покидать меня.

- Посмотри на меня, Кэмбер, - горделиво ухмыльнулся Шлакман. Посмотри на меня, ублюдок! Я заслужил этот ключ. Давай его сюда.

Молясь, чтобы мой голос не дрожал, я мужественно произнес:

- Ключа нет, Шлакман.

- Ах ты, сволочь! Гони ключ, свинья!

- Шлакман, - заорал я. - Нет у меня ключа! Ни здесь, ни - где бы то ни было еще! Нет - у - меня - ключа!

- Ты же сказал, что он у твоей дочки!

- Я соврал! Я соврал, Шлакман!

- Подлый ублюдок! Уйди с дороги, Кэмбер! Я разорву эту девчонку на части! Я разберу её по косточкам, но выну из неё ключ!

- Нет!

- Прочь с дороги, Кэмбер!

Я кинулся на него, но великан одним небрежным движением окровавленной руки отшвырнул меня прочь, как котенка. В тот миг, как он наклонился, чтобы войти в каюту, я оттолкнулся от палубы и прыгнул ему на спину. Сцепив руки вокруг его окровавленного лица, я слепо лягал его по бокам ногами. Шлакман, пытаясь удержать равновесие, поскользнулся в собственной крови, взмахнул руками и тяжело рухнул навзничь. Я нащупал его глаз и, подковырнув пальцем, изо всех сил надавил. Меня в это мгновение больше не существовало, мое интеллектуальное "я" растворилось в безудержной, слепой, звериной ярости. Я приготовился к смерти, но хотел дорого отдать свою жизнь.

Шлакман дико заверещал и попытался смахнуть меня рукой, но я по-звериному вонзил зубы в его пальцы и сомкнул челюсти, чувствуя, как отделяются одна от другой фаланги, а в горло устремляется теплый поток чужой крови.

Шлакман отшвырнул меня, как взбесившуюся кошку, и я распростерся на палубе в луже чужой крови. Моя вытянутая рука нащупала незнакомый предмет, твердый и холодный. Узнав медный кастет Энджи, я без секундного промедления натянул его на пальцы и встал на четвереньки, кашляя шлакмановской кровью. Окровавленный монстр высился перед дверью каюты, прижав обе ладони к глазу, который я уничтожил. Шлакман ревел от боли и вдруг, заметив меня, кинулся на меня, как бык.

Я знал, что встретить его натиск означает - умереть, и, собрав последние силы, оттолкнулся от борта и ничком бросился ему в ноги. Споткнувшись о меня, Шлакман тяжело рухнул в скопление разбитых стульев и шезлонгов. Несколько секунд он беспомощно трепыхался, пытаясь выпростать свою огромную массу из-под обломков - боль и огромная потеря крови, похоже, начали сказываться. Эти секунды и спасли мне жизнь. Я успел напасть на гиганта сзади и, обхватив его левой рукой за шею, принялся исступленно осыпать ударами его изувеченное лицо.

Шлакман, похоже, даже не замечая моих ударов, приподнялся вместе со мной и одним резким взмахом руки отодрал меня и отшвырнул прочь. Я упал ничком и ударился головой о палубу. Оглушенный от удара, я не мог пошевелиться. В следующую секунду Шлакман склонился надо мной, обхватил обеими руками за шею и резко приподнял над палубой.

Несколько мгновений я беспомощно висел, дрыгая ногами, чувствуя приближение бездонной черной бездны, видя перед собой одноглазую кровавую маску на месте лица Шлакмана и ощеренную пасть - затем вдруг хватка его разжалась и я мешком рухнул на палубу.

Впоследствии Алиса рассказала мне, что визжала, как безумная - но я её не слышал. Я не помнил ничего, кроме кровавого лица Шлакмана и его звериного оскала. Когда я пелена перед моими глазами рассеялась, я увидел, что Шлакман вдруг согнулся и тяжело осел, словно его коленные суставы превратились в желе. Уже стоя на четвереньках в нескольких шагах от меня, он выдавил свои последние слова:

- Кэмбер, сукин сын - отдай мне ключ.

И умер.

Я подполз к нему и попытался нащупать пульс. Сердце чудовища больше не билось.

До сих пор я вижу Шлакмана в кошмарных снах, которые, должно быть, мне суждено видеть до самого гроба. В некоторых снах я снова бьюсь с ним, но конца у нашей схватки не бывает.

А все, наверное, потому, что я точно знаю: победил Шлакмана не я. Не я остановил и убил эту чудовищную машину уничтожения, а Энджи. Да, убил Шлакмана Энджи. Шлакман попросту истек кровью.

12. Мидоус

Я встал и склонился над бездыханным Шлакманом. Из каюты вышла Алиса. Я не видел, как она спрыгнула на палубу, а сейчас она уже выходила из каюты, держа на руках Полли. Следом за ними вышла Ленни. Увидев распростертые на палубе тела, она вскрикнула, потом, зажав рот, испуганно посмотрела на меня.

- Они мертвы - оба, - устало промолвил я.

Алиса внимательно посмотрела на меня.

- Со мной все в порядке, - сказал я.

Если не считать нескольких синяков и немного покалеченной руки, которая на следующий день болела так, что я лез на стенку, то в физическом смысле со мной и в самом деле все было в порядке. Что же касается душевного состояния, - то оправился я еще, конечно, нескоро.

Я уже говорил, что не видел, как Алиса оказалась на палубе. Могла ли она помочь мне? Я дрался с чудовищем, которому ничего не стоило вышибить из меня жизнь одним ударом, и выжил я лишь благодаря поразительному стечению обстоятельств. Жизнь моя в буквальном смысле висела на волоске и я уже успел заглянуть в разверзшуюся подо мной зияющую бездну безвременья. Должно быть, Алиса проскользнула на палубу как раз в ту секунду, когда Шлакман приподнял меня над палубой, сжимая ручищами за шею. Перед Алисой стоял выбор - ребенок или муж, - не самый приятный выбор для кого бы то ни было.

Могла ли Алиса помочь мне? Ударить Шлакмана? Увесистый удар в висок или по затылку мог решить исход схватки. А Ленни? Она ведь тоже могла нанести этот удар. Как я узнал позднее, она следила за нами, стоя в проеме двери каюты. Просто стояла и наблюдала. И - не пошевелилась. Значит, моя жизнь и для неё ничего не стоила.

Чья пассивность огорчила меня больше? Это мне предстоит решить много позже - когда перестанет болеть рука и ныть шея, а тело не будет мучительно содрогаться при воспоминании о нанесенных ему и причиненных им страданий.

Моя жена стояла рядом, с ребенком на руках, и мне оставалось только набраться мужества и задать столь мучивший меня вопрос. Раскрыть рот и спросить: "Алиса, ведь ты могла ударить его сзади и спасти мне жизнь почему же ты сразу побежала к Полли?"

Я не знаю и никогда не узнаю, что бы она мне ответила, потому что никогда не смогу заставить себя задать ей этот вопрос. Я женился на замечательной женщине, но, к сожалению, осознал это слишком поздно.

* * *

Ленни стояла возле кокпита, освещенная серебристым лунным светом. Она казалась собранной и безразличной, словно стояла не на залитой кровью палубе посреди гиблых болот, а на званом вечере в окружении толпы пылких поклонников. Она стояла, держа в руке маленькую черную сумочку, облаченная в серую юбку, белую блузку, открытый жакет и черные, на каблучках, туфельки крокодиловой кожи; на тонком запястье красовался брильянтовый браслет, в отвороте жакета сверкала брильянтовая брошь. Ее ангельское личико с огромными темными глазищами, чистыми, невинными и непорочными, казалось почти отрешенным.

- Джонни, пойдем отсюда, - позвала Алиса.

Я посмотрел на нее, затем перевел взгляд на Ленни.

- А куда делся ключ? - спросила Ленни тихим и грустным голосом.

- Пойдем же! - крикнула Алиса.

Я ещё не успел обрести дыхания после схватки, поэтому ответил лишь после того, как глубоко вздохнул.

- Ключ пропал.

- Как - пропал?

- Пропал. Исчез. У меня его нет. - Я кивнул на распростертые на палубе безжизненные тела. - И им он тоже не достался.

- Значит, ключа нет, - изменившимся голосом произнесла Ленни. - Они оба погибли, а у тебя даже его и не было...

- Джонни, может быть, хватит с нас?

Я шагнул к Алисе. Моя одежда насквозь пропиталась кровью. Брючины торчали, как будто облитые клеем. Я провел рукой по своим волосам. Они тоже насквозь промокли от крови, крови Шлакмана, и вся ладонь обагрилась кровью. Я попытался вытереть руки о свои брюки. Шлакман был таким огромным, что и крови в его жилах текло - ох, как много.

- Возьмите меня с собой, - произнесла Ленни. Она не спрашивала и не просила. Она констатировала факт.

- Нет, - отрезала Алиса.

- Вы хотите оставить меня здесь, - безжизненно сказала Ленни и кивком указала на трупы Шлакмана и Энджи. - Я не собираюсь оставаться здесь с ними. Хотя вовсе и не боюсь.

- Не сомневаюсь, - столь же сухо и отчужденно произнесла Алиса. Она крепко прижимала к себе Полли, которая зарылась мордашкой в воротничок материнской блузки.

- Монтес сюда вернется. Он может быть здесь уже с минуты на минуту.

- Он - ваш муж, - пожала плечами Алиса.

- Вы не представляете, что это за человек, миссис Кэмбер. Вы не знаете, на что он способен.

- Знаю. Впрочем, может быть, и нет. Но я хорошо знаю, на что способны вы.

- Надо же, - задумчиво произнесла Ленни. - Вы, должно быть, очень проницательная женщина, миссис Кэмбер - ведь я до сих пор плохо представляю, на что я способна. Честное слово.

- Может быть, уже пора представлять, миссис Монтес? - бесстрастно поинтересовалась Алиса.

- Я не хочу, чтобы Монтес застал меня здесь, миссис Кэмбер. Я боюсь его. Когда он узнает, что ключа нет, а ребенка вы забрали, он придет в бешенство. Он убьет меня.

- В самом деле?

- Да. Он ведь не похож на тех мужчин, которых вы знаете, миссис Кэмбер. С точки зрения женщины, он - вообще не мужчина. Да, ему ничего не стоит убить меня - достаточно только захотеть. А теперь, оставшись без ключа, он наверняка этого захочет.

- Господи, но ведь вы похитили нашего ребенка! - не удержавшись, воскликнула Алиса. - Как же вы смеете ещё о чем-то нас просить?

- Я вас вовсе не прошу, - спокойно ответила Ленни. - И вы, на моем месте, не стали бы просить.

- Я никогда не оказалась бы на вашем месте!

- Неужели? Впрочем, кто знает. Главное, миссис Кэмбер, что ваша дочка с вами. Полли жива и невредима. У вас есть ваш ребенок, а у меня нет ничего. Какая для вас разница, если я уеду с вами? Ведь самой мне отсюда никак не выбраться. Я даю вам честное слово, что, как только мы вырвемся из Мидоуса, я немедленно вас оставлю.

- Ваше честное слово!

- Больше у меня ничего нет, миссис Кэмбер. Случается ведь в жизни такое, что у человека не остается ничего, кроме слова.

В эту секунду Полли приподняла головку. Не открывая глаз, она пропищала:

- Пожалуйста, мамочка, пусть Ленни едет с нами.

После мучительного молчания Алиса, наконец, кивнула и устремилась к трапу. Я предложил помочь ей и подержать Полли.

- Я сама справлюсь, - отрезала Алиса.

* * *

Алиса спустилась вместе с Полли в привязанную к плавучей платформе моторную лодку. Ленни последовала за ней. Я задержался, чтобы, по возможности, уничтожить все следы нашего пребывания на яхте. Спустившись в каюту, я нашел полотенце и с его помощью стер все отпечатки пальцев, которые могли оставить мы с Алисой. Об отпечатках Ленни я не беспокоился это было её личное дело, да и в любом случае я не смог бы протереть всю яхту. Особенно тщательно я протер ручку двери каюты и металлический леер. Алиса уже кричала, чтобы я спускался. Я напоследок вытер о полотенце уже запекшуюся на руках кровь и начал спускаться по трапу, стараясь больше ни к чему не прикасаться.

Алиса, держа на руках Полли, сидела на среднем сиденье лицом к корме, а Ленни заняла место на носу моторки и смотрела вперед.

- Почему ты там застрял? - спросила Алиса. - Нам же нельзя медлить ни минуты!

- Я сделал то, что должен был сделать, - ответил я.

- Так поторопись же.

Я прислушался. Алиса и Ленни тоже его услышали. Этот звук слышался уже некоторое время, но мы не обращали на него внимания, но теперь я понял это был не громкий треск подвесного мотора, а характерный ровный гул могучего двигателя мощностью в добрую сотню лошадиных сил.

Я быстро отвязал веревку, вскочил в лодку и оттолкнулся от платформы. Затем взял весло и принялся ожесточенно грести к тростниковым зарослям.

- Что ты делаешь, Джонни? - спросила Алиса. - Почему ты не заводишь мотор?

Я указал на восток, откуда быстро приближалось уже хорошо различимое пятно.

- Мимо него нам уже не прорваться, а что лежит дальше, к западу, я не представляю. Если ночью, во время прилива, мы засядем в иле, нам уже никто не поможет. Это ведь Монтес, Ленни?

- Похоже, что да.

- Что у него за судно?

- Быстроходный катер.

- Монтес вооружен?

- У него есть люгер. И он всегда захватывает его, когда выбирается куда-то на яхте.

Мы уже почти достигли зарослей тростника, а мое весло тыкалось в ил уже на глубине в два фута. Я перестал грести и лодка медленно вплыла под темный полог высоченных сухих стеблей тростника, которыми заполонен Мидоус.

- Пистолет он пустит в ход, не моргнув и глазом, - сказала Ленни. - А стреляет он здорово.

Я поднес палец к губам. Монтес уже заглушил двигатель и его быстроходный, обтекаемой формы катер медленно причаливал к платформе. Даже шепот далеко разносится над тихой водой, а нас разделяли от яхты всего какие-то тридцать ярдов. Монтеса, который находился в тени яхты, мы не видели, но глухой стук борта катера о край плавучей платформы донесся до наших ушей с такой четкостью, словно дело происходило в двух шагах от нас.

Затем раздался зычный голос Монтеса:

- Эй, на палубе! Энджи, спускайся - и поживее!

Подождав немного и ничего не услышав, он снова выкрикнул что-то, уже на своем родном языке. Я разобрал имя Ленни.

В следующий миг шаги Монтеса гулко затопали по трапу и на мгновение его неимоверно толстый силуэт вырисовался над планширом на фоне ночного неба.

- Ленни! - завопил Монтес.

Я услышал, как хлопнула дверь каюты, и поспешно потянул за бечевку подвесного мотора. Механизм кашлянул, но ничего не случилось. Немыслимо! Он должен был завестись. Маллиген подобрал мне двигатель, отлаженный, как часы. Он должен заводиться с пол-оборота. Я дернул за веревку ещё раз - и снова безрезультатно.

- Джонни, Бога ради, запусти же его! - лихорадочно зашептала Алиса.

На яхте снова хлопнула дверь, и я внезапно понял, что допустил детскую ошибку - не установил рычаг в положение старта. Быстро передвинув его, я дернул за веревку и - мотор громко взревел. В тот же миг вспыхнувший прожектор описал дугу и замер, выхватив нас из темноты. Он светил не с яхты, а с борта быстроходного катера. Мне бы и в голову не пришло, что Монтес способен передвигаться с такой быстротой, а вот поди ж ты - он уже оказался на борту своего катера. У меня оставалось всего несколько секунд, пока он заведет свой двигатель и устремится в погоню.

* * *

Я полностью открыл дроссель, и наша лодка, задрав нос, рванулась вперед. Я впервые пошел на полных оборотах и мысленно вознес хвалу Маллигену за то, что он дал мне такой прекрасный мотор; хотя даже этот новехонький "джонсон" не шел ни в какое сравнение с могучим столошадевым двигателем катера Монтеса. Тем более, что мгновение спустя Монтес уже завел его и катер помчался за нами.

Канал уже остался позади и я повернул, но слишком резко - моторка нырнула в заросли, едва не перевернувшись. В моем мозгу промелькнула страшная картина: мы сидим на мели, а Монтес аккуратно подстреливает всех нас поодиночке. Однако уже в следующее мгновение мы вырвались на свободу и я повел лодку по извилистой протоке, петляющей посреди тростниковых джунглей.

У Монтеса тоже были свои трудности - его катер имел осадку по меньшей мере на шесть дюймов глубже, чем наша лодка. Я слышал, как он снизил скорость перед поворотом, но уже скоро мы вышли на чистую воду и его мощный двигатель снова заработал на полных оборотах. Монтес шел параллельным с нами курсом по соседней протоке, нас разделяла только стена тростника. Я резко заглушил мотор. Лодка клюнула носом и быстро остановилась. Мы дрейфовали во внезапно наступившей тишине, а катер Монтеса с ревом пронесся к северу.

Алиса смотрела на меня во все глаза, прижимая к груди Полли; Ленни же, сидя на носу, даже не оборачивалась. Впереди нас тихую воду разрезала серебристая лунная дорожка, убегавшая за горизонт.

Монтес тоже заглушил двигатель и вокруг воцарилась тишина. Однако продолжалась она недолго; двигатель катера Монтеса снова ожил и заработал на небольших оборотах - катер медленно обследовал близлежащие протоки. Внезапно вспыхнул прожектор и принялся методично обшаривать тростниковые заросли.

Поначалу мы испуганно пригнулись - разрезавший темноту сноп света делал нас уязвимыми и беззащитными, - но вскоре я сообразил, что за тростниками нас не видно, и до тех пор, пока Монтес не пробьется в нашу протоку, мы находимся в относительной безопасности.

Катер миновал нас и его могучий двигатель снова затих. Монтес тоже решил лечь в дрейф.

- Кэмбер!

Монтес выключил прожектор и близость его голоса, прозвучавшего из почти кромешного мрака, была просто пугающей. Ленни повернула голову и вопросительно посмотрела на меня. Я прижал палец к губам и покачал головой.

- Кэмбер! - снова выкрикнул он. - Я знаю, что вы меня слышите!

Полли теперь тоже уставилась на меня расширенными от страха глазенками. Я с трудом заставил себя улыбнуться ей, снова прижав палец к губам.

- Слушайте меня, Кэмбер! - позвал Монтес. - Я знаю, что вы где-то рядом. Похоже, я недооценил вас, и теперь горько в этом раскаиваюсь. Это была страшная, почти роковая ошибка. Но - что сделано, то сделано. Ночь выдалась скверная для нас обоих, но все ещё можно поправить. Я хочу заключить с вами сделку.

Он выжидательно замолчал. Это был тонко рассчитанный тактический и психологический ход, ведь я ощутил почти непреодолимое желание ответить ему. Мне пришлось напрячь всю волю, чтобы промолчать.

- Ну, хорошо, Кэмбер. Будем считать тогда, что вы предпочитаете сперва выслушать мое предложение. Это вполне разумно. А предлагаю я следующее. Отдайте мне ключ. Взамен вы получите десять тысяч долларов, которые у меня с собой. Кто старое помянет, тому глаз вон. Если Ленни там с вами, то я готов заключить мир и с ней. Если хотите её, пожалуйста - она ваша. Я не стану возражать.

Алиса ела меня глазами; её лицо превратилось в гневную маску.

- Кэмбер! Я жду вашего ответа!

Вдруг Полли заплакала. Алиса, склонившись над малышкой, принялась уговаривать и успокаивать её.

- Кэмбер! Я не люблю, когда меня водят за нос - к сожалению, многие люди убеждаются в этом слишком поздно. Я слышу вашего ребенка и я знаю, что вы там! Отвечайте мне!

Полли успокоилась и затихла. Алиса что-то нежно нашептывала ей. Ленни снова отвернулась и смотрела в темноту, подперев кулаками подбородок.

- Что ж, Кэмбер, тогда слушайте меня! Ваша лодка - не чета моей. Я вооружен, изобретателен и целеустремлен. Я не люблю угрожать, но, если вы не оставите мне другого выбора, буду вынужден применить силу. Вы меня поняли? Если вы сомневаетесь в том, что я приведу свою угрозу в исполнение, посоветуйтесь с Ленни. Я предлагаю вам честную и справедливую сделку. Вы согласны?

Он выждал несколько секунд, потом завел двигатель и двинулся к югу.

Этот толстяк угостил меня незабываемым обедом, вкус которого я до сих пор ощущал какими-то уголочками мозга. Он также подпоил меня и ещё обучил нескольким разновидностям страха и душевного ужаса. С головы до ног я был покрыт кровью его приспешников, а на носу моей лодки сидела его жена.

Но, несмотря на все это, страха перед ним я почему-то не испытывал. Возможно, из-за усталости. Мной овладела непонятная эйфория - не слишком подходящее, но и не самое неприятное ощущение. Почему-то я вбил себе в голову, что самое страшное уже позади; почему - объяснить я был не в состоянии.

Я знал, что Монтес высматривает прогал в зарослях, чтобы провести катер в нашу протоку, и понимал, что рано или поздно он найдет его. Сейчас, оглядываясь назад, я отдаю себе отчет, что мог тогда поступить гораздо умнее и изобретательнее, но тот день вообще мало отличался разумными поступками с моей стороны. Я мог бы, например, повернуть на юг и надеяться на то, чтобы оторваться от Монтеса и затеряться в лабиринте островков и каналов; но, должно быть, я был слишком измучен, чтобы играть с ним в прятки. Мне хотелось как можно скорее вырваться из зловещих объятий Мидоуса к людям, домам и полиции, и я, запустив мотор, до отказа открыл дроссель и устремился по каналу на север.

Я уповал - и очень глупо - на то, чтобы сбить Монтеса с толку. Он направлялся на юг в поисках поперечного прохода и надеялся, что успею отойти достаточно далеко, чтобы окончательно сбить его со следа.

Однако Монтес не позволил обвести себя вокруг пальца. Едва услышав шум моего мотора, он круто развернул свой катер к северу и помчал параллельным курсом, резонно посчитав, что рано или поздно наши пути пересекутся. И он оказался прав. Не успел я выскочить в залив, как его катер уже настиг нас и пошел бортом к борту. Одной рукой Монтес держал рулевое колесо, а во второй сжимал люгер.

Я заглушил мотор, Монтес тоже выключил свой двигатель, и наши суденышки начали дрейфовать рядом. Я сидел на корме, сжимая дроссель. Алиса прижимала к себе Полли, а Ленни держалась совершенно неподвижно.

В целом, развязка получилась скучная, без особой драмы, страсти или борьбы - глупый поступок с моей стороны был по справедливости наказан вооруженным пистолетом толстяком, а все мои усилия пошли прахом.

Я ощущал себя бесконечно усталым, побитым и неспособным сопротивляться. Ленни, похоже, тоже сдалась. Она скорчилась на носу в три погибели, лишь повернув вполоборота голову, чтобы видеть Монтеса.

Для меня центр Вселенной заключался сейчас в моей жене Алисе, сжимавшей в объятиях Полли.

- Итак, мистер Монтес, - смело заговорила Алиса. - Что вы намереваетесь делать дальше? Перестрелять всех нас?

- Похоже, что да, - ответил Монтес.

- А вот я так не думаю, - резко сказала Алиса. - Я уверена, что вы этого не сделаете.

- Боюсь, что вы заблуждаетесь, миссис Кэмбер. Я весьма о вас наслышан и искренне восхищаюсь вами, но ведь и вы не безгрешны. Сейчас, например, вы ошибаетесь.

- Я обойдусь без вашего восхищения, мистер Монтес.

- Мне кажется, я должен сперва получить свой ключ. А потом уже поговорим о вашей судьбе.

- Ключ - ключ - ключ! - отрывисто произнесла Алиса. - Мне так надоело все время слышать про ваш проклятый ключ, что я готова завизжать! Нет у нас ключа, мистер Монтес. Он пропал. Мы его потеряли.

Монтес улыбнулся.

- Вы очень упорная женщина, миссис Кэмбер.

- Говорю же вам - нет у нас ключа!

- Я вам не верю. Кстати говоря, мне вовсе ни к чему убивать вас всех. Я пристрелю только вашу дочку...

- Вы - поразительно мерзкая личность, мистер Монтес.

- Достаточно, миссис Кэмбер.

- Нет, не достаточно! - Она то и дело посматривала на Ленни. Раз, другой, третий... Алиса поглядывала на Ленни, а Монтес не спускал глаз с Алисы. Он встретил замечательную женщину и упивался этим.

- Совсем не достаточно, - произнесла Алиса.

Я не выдержал и, в свою очередь, метнул взгляд на Ленни. Черная сумочка, едва различимая в темноте, лежала раскрытая на дне лодки, у её ног. Каким-то образом Ленни ухитрилась извлечь из её чрева маленький черный пистолет с перламутровой рукояткой и теперь осторожно держала его чуть ниже ватерлинии.

- Прошу вас, замолчите, миссис Кэмбер, - требовательно сказал Монтес.

- А почему я должна молчать, мистер Монтес? - воскликнула Алиса. Потому что вы боитесь узнать о себе правду? Потому что я могу высказать вам в лицо, что вы - жирный, нелепый, чванливый боров? Да - боров! Жеманный, набитый дерьмом евнух! И вовсе не гурман, нет - а свинья! Да, расплывшаяся от обжорства скотина. Отрыжка природы, лишенная любви, возведшая в культ ненависть. Вы только посмотрите на себя, мистер Монтес! Наберитесь смелости!

Мне показалось, что Монтес сейчас просто лопнет от злости на наших глазах - настолько велика была его ярость. Его жирная круглая физиономия раздулась и побагровела, а все тело затряслось, как гигантская медуза. Выпрямившись во весь рост, он прицелился в Алису, но рука, державшая люгер, дрожала от переполнявшей его злобы. Он поднял вторую руку, чтобы прочнее зажать пистолет, но в этот самый миг Ленни выстрелила.

Она выстрелила трижды, но первая же пуля, угодившая ему точно посередине лба, убила Монтеса наповал. Он выронил люгер, который упал в воду, и на мгновение застыл, как вкопанный, глядя на нас невидящими глазами.

Затем он тяжело рухнул на дно катера и наши лодки тут же начали расходиться в стороны.

Полли тихонько плакала, хлюпая носом и зарывшись в материнское плечо. Алиса позже уверяла меня, что Полли ничего не видела. Да, она слышала все угрозы и резкие слова, но, слава Богу, ничего страшного так и не увидела.

Ленни несколько секунд смотрела на свой пистолет, потом решилась и бросила его в воду. Маленький смертоносный уродец пошел ко дну, оставляя за собой радужный пузырящийся след.

13. Маллиген

Есть на реке Хакенсак маленькая пристань, совсем рядом с шоссе номер 46. На этой пристани, по просьбе Ленни, я её и высадил. Я сказал ей, что ночью здесь небезопасно, и предложил довезти до лодочной станции, но Ленни отказалась. Что ж, по-своему, она была права.

Что её ждало? Ей предстояло подняться по берегу до шоссе - а потом? На мой вопрос Ленни только загадочно покачала головой и улыбнулась. Я вызвался проводить её хотя бы до шоссе.

- Нет, Джонни, оставайся с женой и ребенком, - сказала Ленни.

Полли уже сладко спала, свернувшись калачиком на коленях у Алисы, сама же Алиса молчала; Ленни не услышала от неё ни слов благодарности, ни даже прощания. Выбравшись из лодки на пристань, она чуть постояла, глядя на нас, а потом повернулась и быстро зашагала по причалу. Минуту спустя её трогательная хрупкая фигурка растворилась в темноте.

* * *

Остаток пути я преодолел на невысокой скорости; я не мог заставить себя запустить мотор на полные обороты, да и Алиса уже больше не торопила меня.

Некоторое время спустя, когда затянувшееся между нами молчание стало вконец невыносимым, я напомнил Алисе, что Ленни, вооруженной пистолетом, совершенно ни к чему было просить нас прихватить её с собой - ей ничего не стоило добиться своего, пригрозив пристрелить нас.

- Вполне возможно, - согласилась Алиса. Это были первые слова, которые я от неё услышал после смерти Монтеса.

- Но она так не поступила.

- Да, она так не поступила.

- И, по большому счету, она спасла тебе жизнь, - напомнил я.

- Да ну?

- А разве не так?

- Пожалуй, - вздохнула Алиса. - Тише, ты разбудишь Полли. Малышка наконец уснула.

- Ничто теперь не разбудит Полли - ни сейчас, ни в ближайшие десять часов. Сама знаешь. Я хочу знать, что ты имела в виду, говоря: "пожалуй".

- Она спасла мне жизнь. Возможно, и я спасла ей жизнь. Или - ты спас нас всех. Мне это безразлично.

- Потому что ты её ненавидишь.

- Ох, Джонни, ты до сих пор не можешь успокоиться?

- Я пытаюсь.

- Ее больше нет, Джонни. Вот и все. Ее больше нет. Их всех больше нет. А у нас есть Полли - ничего другое меня не волнует.

- Боюсь, что это не совсем так, - тихо сказал я. - Там, в Мидоусе, остались три трупа.

- Мы не убивали этих людей, Джонни. Заруби это себе на носу.

- И это все?

- Ох, Джонни, - устало произнесла Алиса. - Чего ты от меня добиваешься - чтобы я их оплакивала? Я и так уже пролила сегодня достаточно слез. Я хочу теперь только одного - чтобы этот ужасный день наконец закончился. Это - мое единственное желание.

- А что мы скажем в полиции?

Ее голос показался мне резким и отчужденным.

- И давно ты решил, что нужно обратиться в полицию, Джонни?

- Я как раз сейчас об этом думал, - признался я.

- Значит - перестань об этом думать!

- Ты считаешь, что мы не должны идти в полицию?

- Да, Джонни. Знаешь, когда нам и в самом деле следовало так поступить? Вчера - прежде, чем начался этот кошмар. Если бы у тебя хватило ума и храбрости, ты бы пошел в полицию и рассказал про все, что случилось в подземке - вот тогда ничего этого с нами бы не произошло. Теперь же, по твоим словам, в Мидоусе плавают три трупа - и что? Одного из этих людей убила твоя подружка Ленни, которой уже и след простыл. Нам уже никогда не удастся доказать, что все случилось именно так, как мы рассказали, и, если ты думаешь, что я готова всю оставшуюся жизнь провести под ярлыком убийцы, то ты глубоко заблуждаешься, Джонни. Ты так же заблуждаешься, если считаешь, что я позволю арестовать и судить моего мужа, привлекать в качестве свидетеля мою дочь и без конца копошиться в этой грязи - бр-рр! Нет! Ни в какую полицию мы не идем! Мы ведем себя так, как будто ничего не случилось, и пусть все идет своим чередом. Ты меня понял?

- Ленни - не убийца, - упрямо возразил я.

- Ах, вот как? Я её оклеветала - да, Джонни?

- Монтес получил по заслугам.

- Кто ты, по-твоему, такой, Джон Кэмбер, что берешься судить - кто достоин жить, а кто - умереть? Как ты смеешь говорить мне, что Монтес получил по заслугам? Представляешь, каково бы нам жилось, если бы каждый из нас получал по заслугам?

- Бога ради, прекрати! - взревел я. - Не я ведь все это подстроил. Я ведь даже не подозревал, что у неё есть оружие. А ты - знала! Ты увидела, как Ленни достала его из сумочки, и тут же начала поносить Монтеса на чем свет стоит, чтобы он потерял голову от злости, а Ленни могла спокойно пристрелить его.

- К чему ты клонишь, Джонни? - тихо спросила Алиса. - Ты хочешь сказать, что Монтеса убила я?

- Я этого не говорил.

- А почему? Разве это не правда? Он ведь сказал, что убьет мою дочку. Я не умею долго злиться и ненавидеть, Джонни - ты отлично это знаешь, но я, не задумываясь, убила бы любого, кто пригрозил бы убить мою дочь - в том числе и твою паскудную девственницу Ленни, на которой пробы ставить негде.

Я не ответил. Говорить нам больше было не о чем.

* * *

Последняя оставшаяся у меня сигарета была выпачкана - то ли грязью, то ли кровью, - и, когда я предложил её Алисе, моя жена с негодованием отказалась. Тогда я закурил сам и, с наслаждением затягиваясь, задумался об Алисе. Она не уступила мне ни единого дюйма. Принято считать, что англичанки - мягкие, уступчивые, любезные и хорошие жены, но правды здесь столько же, как в утверждении, что все француженки сексуальны, а все русские ни дня не проживут без водки. Иными словами: доверяй, но проверяй.

Может быть, и в голове Алисы сложилось такое обобщенное понятие о мужчинах-американцах? Впрочем, я дал себе зарок, что отныне даже не буду пытаться гадать о том, что творится в голове Алисы.

Когда мы приближались к лодочной станции, я разглядел на причале темное пятно, посередине которого мерцал огонек. Пятном оказался Маллиген, а огоньком - сигара, которой он попыхивал. Мне даже невозможно передать вам, с каким нескрываемым облегчением он нас встретил. Привязал лодку и помог нам выбраться на пристань. Алиса передала ему спящую Полли, которая даже не проснулась. Забегая вперед, скажу, что Полли беспробудно проспала до одиннадцати утра.

Маллиген с нежностью прижал к себе спящую девочку, вгляделся в её безмятежное личико, а потом вернул её Алисе со словами:

- Очень славная у вас малышка, миссис Кэмбер. Она стоит того, чтобы спуститься за ней в ад.

- Мы и в самом деле побывали в аду, - вздохнула Алиса, горько усмехаясь.

- А я так нервничал, Кэмбер, что даже не стал ложиться спать, признался Маллиген. - Я ведь - мелкая сошка, и потеря лодки с таким мотором подкосила бы меня. Так что я безмерно счастлив получить её обратно.

Тут и я вскарабкался на причал и у Маллигена отвалилась челюсть.

- В чем это ты, черт побери, так извозился?

- В крови, - просто ответил я.

- Господи, ты так истек кровью?

- Это не моя кровь, мистер Маллиген.

- Это верно - в противном случае, ты навряд ли смог бы передвигаться без посторонней помощи. Ну, пошли в дом - внутри нас ждет горячий кофейник. Там все и расскажете.

Мы зашли в его лачугу. Маллиген разложил на письменном столе надувные подушки, соорудив из них постель для Полли, которая спала без задних ног. Затем разлил по чашкам горячий и крепкий черный кофе, на который мы с Алисой с благодарностью накинулись.

- Да, Кэмбер, - произнес Маллиген. - Выглядишь ты, как мясник с бойни. С ног до головы в крови, волосы все слиплись и торчат. Настоящий берсерк после сечи. В какой мясорубке ты побывал?

- Я получил назад своего ребенка, - сказал я, тщательно взвешивая слова.

- Да, это я уже понял. Так что, расскажешь мне, что там случилось?

- Если мы вам это расскажем, мистер Маллиген, - то наша судьба окажется в ваших руках, - сказала Алиса.

Маллиген вытянул перед собой здоровенные заскорузлые ручищи с распухшими в суставах искривленными пальцами и синеватыми прожилками навек въевшегося масла.

- Не руки, а страх Божий, - вздохнул он. - Костяшки ещё в молодости расколотил, на ринге. Я ведь семь лет провел в профессионалах. Особых высот не достиг, но физиономии многих тяжеловесов до сих пор носят мои отметины. Ладно, чего сейчас вспоминать? А клоню я к тому, что руки мои хотя и безобразные, но честные. А дальше - вам решать.

- Хорошие у вас руки, - кивнула Алиса.

- Только, вот что, миссис Кэмбер. Если вы собираетесь обращаться к фараонам, то мне лучше ничего не рассказывайте. Ясно?

- Мы не пойдем к фараонам, - твердо пообещал я.

Тогда Алиса ему все рассказала. Коротко, но понятно и последовательно. Дойдя до кровавой схватки на палубе яхты, она даже несколько приукрасила мою роль. Не думаю, чтобы она решила приврать или преувеличить - мне кажется, что Алиса и в самом деле так все восприняла. Как бы то ни было, во взгляде Маллигена я впервые прочитал какое-то уважение. Мне стало от него немного не по себе, но на душе странным образом полегчало.

Когда Алиса закончила рассказ, Маллиген некоторое время сидел и молчал. Затем закурил сигару. Наконец, он задумчиво произнес:

- Черт побери, скверное это дело - быть соучастником убийства.

- Мы вовсе не соучастники, - вспыхнула Алиса.

- Любой человек, который присутствовал при том, как убивают другого, либо в той или иной мере знал об этом - становится соучастником убийства. Он, - указал Маллиген на меня, - вы и даже я - все мы теперь соучастники. Лодку ведь предоставил вам я. И как, черт побери, вы сумеете доказать, что этот Шлакман умер именно от потери крови? - Мы это знаем.

- А доказать сможете?

- Вскрытие покажет, что мы правы, - убежденно произнесла Алиса.

- Возможно, покажет, или же - нет. А вдруг это Кэмбер продырявил ему башку своим кастетом? Да и Монтес - он ведь не какой-нибудь налетчик. Он дипломат.

- Да, я уже тоже об этом подумала, - хмуро сказала Алиса.

- В общем, история скверная.

- Да, мы согласны. Но вы-то нам верите?

- Я вам верю, миссис Кэмбер. Но - насколько мы чисты? Не смогут ли полицейские доказать, что это - ваших рук дело? И - что лодку вы взяли здесь?

- Если это случится, - сказала Алиса, - то мы поклянемся, что украли у вас лодку. Вы здесь не при чем.

Маллиген хмуро покачал головой.

- Нет, миссис Кэмбер, боюсь, что так дело не пойдет. Я понимаю вас, вы - славная женщина, но обманом мы ничего не добьемся. Либо мы чисты, либо нет. Если жена Монтеса не проболтается, да и впредь будет держать язык за зубами, то опасность грозит нам только с одной стороны - в том случае, если полицейские найдут на яхте отпечатки ваших пальцев.

- Не найдут, - уверенно сказал я. - Я тщательно вытер все, к чему мы прикасались.

Они оба уставились на меня; на лице Алисы было выражение, которого я никогда прежде не видел. Не стану вдаваться в объяснения. Скажу лишь, что я сразу воспарял духом.

- Что ж, - согласился Маллиген. - Это меняет дело. По мне, должно быть, плачет психушка, но я пойду с вами до конца. Сейчас мы с тобой уберем лодку в ангар, Кэмбер, и вылижем её так, чтобы комар нам носа не подточил. Я отвезу вас домой, а потом избавлюсь от машины Шлакмана.

- Каким образом?

- Это уж мое дело.

- А потом - что?

- Поживем - увидим, - усмехнулся Маллиген.

* * *

Около часа мы мыли лодку, потом сушили её, а в конце - вымазали грязью, которая должна была накопиться на ней за зиму. Мотор Маллиген разобрал, промыл и заново смазал. К тому времени, когда мы закончили возиться с лодкой, я так устал, что буквально падал с ног. По дороге домой я заснул прямо в машине. Алиса разбудила меня, когда автомобиль остановился напротив нашего дома.

Трудно описать, какие чувства охватили меня, когда я увидел наш дом. Брезжил серый рассвет. Мне вдруг показалось, что я отсутствовал долгие месяцы. На глаза навернулись предательские слезы. Потом мне почему-то показалось, что я вообще никуда не уезжал, а все случившееся - не более, чем сон. И эти мысли одолевали меня столь настойчиво, что мне пришлось буквально силой уверять себя, что это не так.

Алиса отнесла Полли в дом. Маллиген взял меня под локоть.

- Кэмбер...

Я уже знал, что он скажет.

- Прощай, Кэмбер.

Мы крепко пожали друг другу руки.

- Понимаешь, Кэмбер... Словом - не приезжай на мою лодочную станцию. Никогда. Ни ты, ни - твоя жена.

Чуть помолчав, я кивнул.

- Знаешь - почему?

- Знаю, - сказал я. - Видимо, иначе нельзя.

- Иначе нельзя, Кэмбер. Мы с тобой должны навсегда забыть о существовании друг друга. Никто и никогда не должен докопаться до того, что мы знакомы. Если бы не я, ты бы вовек не попал на эту реку. А, коль скоро я тут ни при чем, и тебя там быть не могло. Понял?

Я кивнул.

- Что бы ни случилось, Кэмбер, стой на своем. Ты меня не знаешь. Мы никогда не встречались. Ты никогда не сидел в моей лодке. Как только мы сами в это поверим, все будет в порядке.

- Нас никогда не расколют, - сказал я.

- Никогда это слишком долго. Главное - сейчас.

- Занятно, - покачал головой я. - Ведь я никогда не был знаком с таким человеком, как вы, мистер Маллиген. Вы - единственный во всем мире, про кого я мог бы сказать: "вот - мой друг".

- В мире много друзей, Кэмбер.

- В вашем мире, мистер Маллиген. В моем их нет.

Маллиген пожал плечами.

- Жизнь у нас длинная, Кэмбер. Не позволяй всякой швали садиться тебе на голову. Радуйся тому, что имеешь.

Я кивнул.

- Ты ведь и сам - славный малый, - усмехнулся Маллиген.

Мы ещё раз обменялись рукопожатием, а потом он сел в машину и укатил. Но слова его остались со мной. Никто прежде не говорил мне таких слов.

14. Ключ

Полли продолжала спать, когда Алиса уложила её уже в собственную, детскую кроватку. Бедняжка так устала и измучилась, что нам стоило совсем небольших усилий убедить её на следующий день, что почти все случившееся не более, чем кошмарный сон. Психиатры утверждают, что подобные ужасы не стираются совсем, оставляя в мозгу детей незаживающие раны, которые сохраняются на всю жизнь. Мне кажется, что трудно встретить ребенка без той или иной раны, но Полли, по меньшей мере, просыпаясь, сразу встречает только любовь и понимание.

Пока Алиса укладывала нашу дочурку, я проверил, заперты ли все двери и окна. Отныне мне надолго предстояло ежедневно выполнять этот ритуал.

Затем я сбросил окровавленную одежду, порадовавшись, что не надел один из своих дорогостоящих костюмов. Я отнес джинсы и рубашку со спортивной курточкой на кухню, показал Алисе и спросил, что с ними делать - сжечь или закопать.

- Ни то, ни другое, - твердо сказала она. - Такие вещи на дороге не валяются. Я брошу их в стиральную машину - и они будут, как новенькие.

Я кивнул, не в силах пускаться в споры. Небо уже зарозовело.

- На работу я не пойду, - заявил я.

- Это ещё почему?

- Яффи видел, что я болен.

- Что ж, ты ещё ни разу не пропускал работу из-за болезни. Сейчас, Джонни, для тебя главное - побыстрее лечь спать. Ложись в постель.

- Я должен принять ванну.

- Прими ванну и отправляйся спать. Ты голоден?

Я покачал головой.

- У нас в холодильнике есть полбутылки водки.

Я снова помотал головой.

- Выпить я бы не отказался. Но, если выпью, меня сразу стошнит.

- Тогда ложись спать и постарайся выспаться.

- Если Полли позволит.

- Если Полли проснется, я встану к ней сама. Можешь выспаться досыта.

- Но ты ведь не спала столько же, сколько и я.

- Ты устал больше, Джонни.

- Почему?

- Потому что мужчины и женщины сделаны из разного теста, Джонни. Это трудно понять, да?

- Да, трудно, - кивнул я.

* * *

Я отмок в ванне и принял душ, смывая и соскребая с себя чужую кровь и стараясь, из опасения, что меня вывернет наизнанку, не смотреть на стекающую с меня кроваво-красную воду. Так я стоял и стоял под душем, пока не услышал голос Алисы:

- Джонни, ты не уснул там?

Тогда я наконец вылез, насухо вытерся, облачился в пижаму и забрался в постель. Кровать у нас с Алисой двуспальная, старого образца. Я заикнулся как-то раз о сдвоенной кровати, но Алиса наотрез отказалась, пояснив, что уважающие себя англичане не разделяют современных американских представлений о том, каким должно быть супружеском ложе.

- Супруги должны вести нормальную супружескую жизнь, - заявила она, а не прикидываться только друзьями. Да и что скажешь Полли, когда она повзрослеет и начнет задавать вопросы?

Это решило исход дела и у нас осталась двуспальная кровать. Я уже почти спал, когда Алиса забралась в постель и прижалась ко мне, теплая и мягкая.

- Джонни?

- А?

- Ты спишь?

- Почти.

- Я не могу злиться на тебя в постели, Джонни.

- Хорошо.

Она обвила меня руками.

- Джонни?

Я уже проваливался в небытие, но Алиса извлекла меня оттуда.

- Джонни?

- Что?

- Ответь мне - всего на один вопрос.

- Ладно. На один.

- Ты её любишь?

Я встрепенулся, силясь понять, на каком свете нахожусь, и ответил:

- Не совсем.

- Что?

Я разлепил глаза и посмотрел на нее. Потом нагнулся, чтобы поцеловать, но Алиса отстранилась.

- Что, черт побери, ты имеешь в виду под "не совсем"?

- Ты же никогда раньше не ругалась.

- Сейчас - случай особый, черт возьми! Итак - что ты этим хотел сказать, дьявол тебя дери?

- Да ничего я не хотел этим сказать. Я люблю тебя, Алиса.

- Легко сказать. А к ней ты что испытываешь?

- Не знаю.

- Нечто?

- Нечто, - признал я.

Я уже почти уснул, когда услышал, что она снова меня окликает.

- Джонни?

- А?

- Можешь поцеловать меня, если хочешь.

* * *

Все это случилось семь недель назад, но в нашей жизни ровным счетом ничего не изменилось. Разве что, если верить Алисе - характер у меня стал более сносным. Должно быть, Алиса права, хотя её характер лучше не стал, даже наоборот. Я утешил себя, что это временно.

На следующий день все газеты напечатали свою версию трагедии в Мидоусе. Поскольку это было самым сенсационным происшествием за многие годы, оно везде удостоилось первых полос и самых броских и крикливых заголовков. Впрочем, постепенно, как мы и ожидали, интерес публики к этому делу угас и оно ушло в историю как одно из самых загадочных нераскрытых преступлений нашего века. Правда, уже в первый день некоторые нью-йоркские газеты, в частности, "Нью-Йорк Таймс" осознали возможный политический характер убийства и отнеслись к нему вполне трезво.

Вот, например, какую заметку поместила одна из нью-йоркских газет:

"Если трагедию на яхте ещё можно объяснить стычкой двух бандитов, то причины её остаются пока неизвестными. Нет ответов и на следующие вопросы: какова взаимосвязь, если она есть, между этими бандитами, отпечатки пальцев которых уже давно хранились в картотеке ФБР, и генеральным консулом республики - ? Что они делали на яхте, принадлежащей этому консулу? Почему яхта стояла на якоре в канале Берри - самом непроходимом и малопосещаемом месте Мидоуса? И наконец - кто убил самого генерального консула в заливе Ньюарк?

Версия полиции, что катер консула был вынесен в залив приливом, а бандиты, убившие генерального консула на яхте, передрались из-за добычи, оставляет желать лучшего. Куда, например, пропала эта пресловутая "добыча"? Куда исчезло орудие убийства? И наконец - что случилось с женой генерального консула?

Как сообщил нам секретарь мистера Монтеса, миссис Монтес покинула консульство вчера днем, выехав на красном спортивном "мерседесе", и с тех пор не возвращалась. Может быть, и её тело покоится среди илистых заводей Мидоуса? Нет, что ни говорите, а иностранных дипломатических работников следует охранять с большим вниманием"

Занятно, но уже пару дней спустя та же самая газета тиснула вот такую заметку:

"Сегодня наши полицейские, получив разрешение суда, обнаружили и вскрыли тот самый сейф, поиски которого велись уже несколько дней. Напомним, что поиски сейфа начались после того, как на теле неопознанного старика, пять дней назад погибшего под колесами поезда метро на станции "Сорок вторая улица", был найден ключ от сейфа.

В сейфе было найдено семь килограммов или почти пятнадцать фунтов чистого героина, рыночная стоимость которого превышает три миллиона долларов. Сам сейф был арендован Густавом Шлакманом, проживавшим в отеле "Клеменс" по адресу: Западная Сорок четвертая улица, 667. Судя по словесному портрету, который дали служащие отеля, а также, учитывая тот факт, что этот постоялец не появлялся уже пять дней, можно утверждать, что погибший в метро старик и Густав Шлакман это одно и то же лицо."

* * *

Итак, сейф наконец вскрыли. Но, судя по всему, на Густаве Шлакмане цепочка оборвалась. Так же, как вторая цепочка оборвалась в Мидоусе. В консульстве произошла полная смена персонала.

Что же касается Ленни, то ни про нее, ни про её белый "мерседес" больше никто никогда не слышал. В газетах, во всяком случае, ничего не сообщалось. Я же чувствую, что чем меньше буду про неё вспоминать и говорить, тем проще и лучше мне будет жить.

Да, в обоих случаях следствие наткнулось на глухую стену. До сих пор нигде не всплыл ни один даже намек о возможной причастности нашей семьи к любому из этих преступлений. Боюсь, впрочем, что нам с Алисой до конца дней своих придется жить в страхе. Однако не зря ведь говорят, что время лучший лекарь; может, оно и впрямь залечит наши раны.

Мне удалось получить внеочередной отпуск и десятого апреля мы с Алисой и Полли съездили, купив в кредит путевки, на очень симпатичный канадский курорт. Мы провели на нем три замечательных недели и именно там я начал сочинять вот эти записки о страшных событиях, случившихся в конце марта. Мне показалось, что, не попытайся я сейчас свести все факты воедино, впоследствии они покажутся расплывчатыми и не внушающими доверия. Сначала я думал, что изложу только голые факты, но затем выяснилось, что это для меня невозможно - уж слишком велико оказалось для меня душевное потрясение, вызванное всей этой историей. Впрочем, надеюсь, что тот стиль, который я избрал для изложения случившихся событий, не показался вам слишком скучным или наоборот - чересчур эмоциональным. Вот и все. На этом разрешите закончить.

* * *

P.S. Да, чуть не забыл. Уже, вернувшись после отпуска в Нью-Джерси, и выйдя на работу, я как-то заглянул в лавчонку, торгующую всякой мелочевкой для детей, и приобрел для Полли замечательные миниатюрные ключики на колечке. Для её кукольного домика, который я подарил ей на Рождество. Когда я вручил Полли ключики, малышка воскликнула:

- Но, папочка, ведь у меня уже есть ключ!

Она приподняла крохотный коврик, лежавший перед входом в свой игрушечный домик, и там, надежно спрятанный от глаз любого, самого изобретательного вора, мирно покоился изящный плоский ключик с буковкой "ф".

Примечания

1

Знаменитый американский архитектор (1869-1959).

Content

Элейн Каннингем
Алиса

1. Незнакомец в подземке

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

2. Девушка в подземке

* * *

* * *

* * *

* * *

3. Дипломат

* * *

* * *

* * *

4. Энджи

* * *

* * *

5. Алиса

* * *

6. Полли

* * *

* * *

* * *

* * *

7. Монтес

* * *

* * *

* * *

* * *

8. Ленни

* * *

* * *

* * *

9. Шлакман

* * *

* * *

10. Река

* * *

* * *

* * *

* * *

11. Яхта

* * *

* * *

* * *

12. Мидоус

* * *

* * *

* * *

13. Маллиген

* * *

* * *

* * *

14. Ключ

* * *

* * *

* * *

* * *

Примечания