Савако Ариёси

Жена лекаря Сэйсю Ханаоки

1

Каэ было восемь лет, когда она впервые услышала об Оцуги и уговорила Тами, свою нянюшку, отвести ее поглядеть на эту женщину. И вот однажды жарким летним деньком они пришли в соседнюю деревушку Хираяма и остановились у переднего двора обветшалого домика. В густых зарослях бурьяна тут и там радовали глаз сполохи дурмана, его белые цветы чудесным образом перекликались с появившейся вскоре изящной женской фигуркой.

– Смотри, дитя мое, – шепнула няня. – Вот она!

Завороженная красотой Оцуги, девочка ничего не ответила.

Каэ уже приходилось слышать рассказ о том, при каких обстоятельствах Оцуги, дочь Мацумото, пересекла реку, чтобы войти женой в семейство Ханаока из деревни Хираяма уезда Натэ. Здесь, в благоприятном климате провинции Кии,[1] плодородные поля простирались по обоим берегам Кинокавы. Сейчас, в мирные времена Токугава,[2] в этом захолустье редко случались события, действительно достойные внимания. Но если что-то все же происходило, это становилось темой для нескончаемых сплетен и легенд, передаваемых из поколения в поколение.

Прошло всего десять лет со дня появления Оцуги в Хираяме в середине эпохи Хорэки,[3] все действующие лица этой истории были живы-здоровы и являлись объектом частых пересудов. В округе едва ли нашелся хотя бы один человек, который был бы не в курсе мельчайших подробностей их судьбы.

Синдзиро Мацумото, крупный землевладелец, управлял процветающей красильной мануфактурой. Дочь его с детства слыла умницей, а о красоте ее слагали легенды, до тех пор пока на бедняжку не обрушилась неведомая напасть – какая-то казавшаяся неизлечимой кожная болезнь. Мацумото просил совета у лучших врачевателей, не жалел ни сил, ни средств, но толку из этого не вышло – многомудрые мужи все до единого лишь руками разводили. Однако вскоре о несчастье Оцуги узнал некий Наомити Ханаока. Он пересек реку, явился в дом Мацумото и набрался наглости заявить, что готов вылечить их дочь… при условии, что она станет его женой. Пребывавшие в отчаянии Мацумото без колебаний согласились с требованием безвестного деревенского лекаря. Вот так Оцуги и оказалась в семье Ханаока.

После волшебного исцеления Наомити вполне мог бы заслужить громкую славу чудотворца – тогда от болящих у него отбоя бы не было. И все же этого не произошло, отчасти из-за его чрезмерной болтливости, по причине которой селяне лекаря недолюбливали, отчасти оттого, что прекрасная женушка затмила его своей поистине неземной красотой. Все разговоры по поводу четы Ханаока заканчивались одинаково:

– Вы должны увидеть Оцуги! Она невероятно хороша!

Слушатель, которого любопытство непременно гнало в Хираяму, обычно бывал немало удивлен, обнаружив, что красота Оцуги действительно превосходит самые смелые фантазии. Так случилось и с Каэ.

В то время Оцуги было около тридцати, а стало быть, ее лучшие дни остались позади. Но по мнению восьмилетней девочки, она не выглядела на свои годы. Несмотря на невыносимую жару, на красавице было безукоризненно свежее кимоно в тонкую полоску с туго повязанным поясом-оби. Кожа тоже потрясала воображение – молочно-белая, словно цветок дурмана; не подвели и блестящие волосы, собранные в безупречную высокую прическу марумагэ.[4] Это удивительное зрелище глубоко врезалось в память впечатлительного ребенка – выбритые, как у невесты, брови и поразительный контраст иссиня-черных волос и чрезвычайно бледного лица.

В тот же день задыхающаяся от восторга Каэ, не в силах сдержаться и будучи абсолютно уверенной в том, что не совершила ничего предосудительного, без утайки поведала о своем посещении Хираямы матери. Та, в свою очередь, одобрительно покивала и добавила от себя следующее:

– Оцуги не только несказанно красива, она к тому же умна и мудра. Я не настолько хорошо с ней знакома, чтобы лично судить о ее достоинствах, но те, кто ее знают, весьма уважительно о ней отзываются.

С того знаменательного дня Каэ начала благоговеть, не сказать – преклоняться перед женщиной, которую все вокруг считали идеалом. Будь Каэ постарше, она, вполне возможно, испытала бы совершенно иные чувства – к примеру, стала бы завидовать или в ней проснулся бы дух соперничества, поскольку саму ее природа наделила довольно скромными внешними данными. Но в нежном восьмилетнем возрасте ничто не затуманило вполне естественного для ребенка преклонения перед красотой.

Несмотря на то что Хираяма располагалась неподалеку от владений отца Каэ, Садзихэя Имосэ из Итибамуры, девочка редко сталкивалась с Оцуги. Прославленный клан Имосэ возглавлял местную управу, отвечал за самураев и, что куда важнее, принимал у себя самого даймё[5] провинции Кии,[6] когда тот проезжал через Натэ на пути к священной обители Исэ. А потому Каэ как представительнице высокопоставленного семейства не дозволялось бегать по полям и лугам – такое разве что простой крестьянской девчонке пристало. И все же Имосэ были людьми не заносчивыми. Мать Каэ, женщина чрезвычайно практичная, позаботилась обучить дочку таким полезным вещам, как шитье и стряпня, а не тем утонченным искусствам, которые приличествовали девочкам ее положения. Опыт жизни в семье мужа подсказывал госпоже Имосэ, что первое гораздо важнее второго. В дополнение к домашним премудростям Каэ постигла основы этикета, чтение и письмо, а также японские обычаи и традиции, являвшиеся частью семейного наследия. В четырнадцать она уже могла приготовить несколько сложных блюд, которые нередко сама выставляла на черный, украшенный фамильным гербом лакированный столик перед даймё Кии. Родители очень гордились своей девочкой.

Поскольку положение Имосэ не позволяло Каэ видеться с Ханаокой в общественных местах, она находила предлог зайти в покои деда всякий раз, когда лекаря призывали к нему. Сама она росла девочкой здоровой, для нее подхватить простуду – и то было большой редкостью, так что случай взглянуть на мужа Оцуги выпадал ей, только когда недуг одолевал кого-то из домашних.

Дед давно уже сложил с себя обязанности главы семейства, передав их своему сыну Садзихэю. Теперь старому и немощному инкё[7] все чаще и чаще требовалась медицинская помощь. В Итибамуре было несколько хороших врачей, которые вполне могли бы о нем позаботиться, более того – Наомити в основном специализировался на ранах и переломах, но все же старик остановил свой выбор именно на нем. Не секрет, что у деда было много свободного времени, поэтому он с удовольствием выслушивал увлекательные истории лекаря. Остальные Имосэ обращались к местным целителям.

Поскольку Каэ никогда не интересовалась врачеванием до того, как Тами поведала ей историю Оцуги, она и понятия не имела, насколько часто Наомити бывает в их доме. Но, повидав красавицу, девочка загорелась желанием поглядеть на ее мужа. Теперь она никак не могла дождаться, когда же дед снова сляжет и пошлет за врачом.

Прошло лето. Всякий раз, навещая деда, Каэ находила его в полном здравии. Временами она наблюдала за тем, как беззубый старик с чавканьем и отменным аппетитом уплетает очередного карпа, и разочарованно вздыхала, не замечая никаких признаков болезни.

Но вот настала зима. По утрам дед притворялся больным, чтобы не вылезать в такой холод из постели. Мало-помалу вялый образ жизни ослабил его, и он действительно подхватил какую-то заразу. И в доме наконец-то появился Наомити Ханаока со своей сумой, набитой лекарственными травами.

Однако истомившегося от любопытства ребенка ждал неприятный сюрприз.

«Неужели это и есть муж Оцуги?!» – поразилась Каэ. По сравнению со своей женой Наомити казался настоящим уродцем. Припоминая аккуратную округлую прическу Оцуги, Каэ с отвращением взирала на этого неопрятного человека с безобразными чертами лица, не в меру красного от постоянных возлияний, на его толстые губы и кривые зубы. Волосы его, похоже, не ведали, что такое гребень, а черное кимоно выглядело настолько грязным и потрепанным, будто он в нем спал.

Мысль о том, что этот непривлекательный мужчина женат на настоящей красавице, привела девочку в неописуемый ужас. Она пребывала в полном недоумении, снова и снова вспоминала прекрасную Оцуги в безупречном полосатом кимоно и не переставала удивляться, как она вообще могла выйти за такое чучело. Представить их вместе было выше ее сил.

Наомити приступил к осмотру больного, и громоподобный голос эхом загудел в смежных покоях. Лекарь по большей части рассуждал о событиях мирового масштаба, оставляя в стороне местные сплетни, а старику инкё подобные беседы всегда были по душе. Дед и сам мог хоть до полуночи рассуждать на такие грандиозные темы, как сёгунат Токугава. Но окружающие давно выучили его байки наизусть, тогда как Наомити постоянно рассказывал что-нибудь новенькое, потому старику и нравились его разглагольствования – было чему поучиться. Более того, лекарь обладал даром описывать события пятилетней давности так, словно они произошли только вчера, – не стоит забывать, что в те времена новости доходили до Кии с большим опозданием, ведь до шумного беспокойного города Эдо[8] было очень далеко. Впрочем, и приврать Наомити был не дурак. В любом случае, старик слушал внимательно и притом ему хватало ума, чтобы пропускать мимо ушей самые неправдоподобные заявления.

– Уверяю вас, – распинался Наомити, – западная медицина очень скоро придет в нашу страну. Это предсказывал еще учитель Бангэн Иванага во времена моего студенчества в Осаке. Думаю, он был прав. Поскольку я изучал у него западную методику,[9] могу с полной уверенностью рассуждать на тему будущего японской медицины, как если бы держал руку на ее пульсе. Доктор Тоё Ямаваки из Эдо уже предложил вскрывать тела умерших заключенных. Нынешний учитель, Гэмпаку Сугита,[10] славит голландский метод, основанный на следующем: прежде чем поставить диагноз, надлежит провести полное обследование тела больного, а это в корне отличается от традиционного японского подхода, каковой по большей части основывается на измерении пульса. Ах, человеческое тело – настоящее чудо! Взять хотя бы кончики наших пальцев. Просто невероятное сплетение нервных окончаний и сосудов!

– Угу, угу, – завороженно соглашался с ним дед.

– Как я уже говорил, теперь, когда наше правительство признало всю важность западного опыта, оно предпринимает определенные шаги, дабы помочь японским врачевателям внедрить его в жизнь. Кстати, вы знаете, сколько лет прошло с тех пор, как знаменитые лекари Холл и Ван Танно прибыли в нашу страну из Голландии?

Наомити все болтал и болтал, окончательно позабыв о пульсе деда.

– Доктор Холл приехал в 10-м году Хорэки,[11] в тот самый день, когда родился мой сын Умпэй. Стоило мне узнать о подобном совпадении, я тут же понял – это не может быть случайностью. Я очень хорошо помню тот день. Это произошло двадцать третьего октября, в самый разгар осени. Яркое чистое небо внезапно затянулось зловещими облаками. Послышались раскаты грома, синеву прочертили ослепительные зигзаги молний. И на свет появился Умпэй. Я сам принимал роды! Когда грохот стих, птицы вновь взмыли в засиявшую первозданной свежестью высь. Я возопил: «Великий муж родился!» Столь внезапная перемена погоды наверняка поразила доктора Холла. Что и говорить, не успел он ступить на берег, как небо разразилось громом и молнией. Словно сама природа приветствовала его. Так что, милые мои, день-то, вне всякого сомнения, эпохальный. В честь этого необыкновенного события я и назвал своего сына Син, то бишь Гром. Умпэй – это его прозвище, оно означает «мирное облако». Отличные имена, вам так не кажется? Я уверен, что моему сыну суждено двигать науку вперед.

Все беседы этого словоохотливого лекаря непременно заканчивались похвалой сыну.

Каэ взвесила все окружавшие Наомити Ханаоку несообразности. Прежде всего она никак не могла соотнести этого суетливого, дурно воспитанного человека с его сыном, которого он так часто описывал. Далее шла его жена. У Оцуги и Наомити разница в возрасте составляла четырнадцать лет. Но женщина выглядела моложе, чем была на самом деле, тогда как мужчина – старше, отчего разница эта казалась еще больше. Сколько Каэ ни старалась, она так и не смогла представить лекаря мужем Оцуги.

Во время визитов к деду Наомити болтал на самые разнообразные темы, которые чудесным образом всегда приводили его к одному финалу – он начинал похваляться своим сыном, возносил до небес совершенно обычные поступки мальчишки и неизменно сообщал слушателям, какие великие надежды на него возлагает. Тем самым не в меру гордый отец отбил у Каэ всякий интерес к Умпэю. И все же, несмотря на многочисленные недостатки Наомити, девочка всегда приходила к деду, когда тот призывал его к себе.

Надо отметить, что Наомити почти никогда не говорил о своей жене. Может, знал, что все вокруг в курсе прошлого Оцуги, однако, скорее всего, он просто следовал обычаю, согласно которому мужчины не обсуждали своих жен на людях, – вероятно, не желал становиться исключением из этого правила. Каэ снова и снова пыталась проникнуться к нему симпатией, но все попытки заканчивались провалом, поскольку внешний вид и поведение чудаковатого лекаря раз за разом разочаровывали ее.

2

В преклонном возрасте дед провел много приятных часов в обществе Наомити Ханаоки. И хотя здоровье старика было достаточно крепким, в один прекрасный день, когда Каэ исполнилось восемнадцать, его хватил удар – причем безо всяких видимых причин и жалоб на недомогание, – и он тихо умер в своей постели. Имосэ предпочли позвать семейного врача, а не Наомити, но, когда врач прибыл, дед уже отошел в мир иной. К тому времени минуло более десяти лет с тех пор, как Садзихэй принял на себя обязанности главы семьи, поэтому внезапная смерть инкё не доставила Имосэ никаких серьезных неудобств, а селяне еще долго обсуждали, как спокойно и безмятежно он покинул этот мир.

Поскольку в прошлом дед являлся чиновником довольно высокого ранга, для него устроили пышные похороны. На первое поминовение счел своим долгом явиться каждый житель Натэ, чтобы отдать ему дань уважения. У дома Имосэ выстроилась длинная очередь желающих воскурить благовония по покойному. Членам семьи надлежало принимать всех этих скорбящих, и у них не осталось времени предаваться собственному горю. По правде говоря, в доме скопилось столько родственников и близких друзей, что атмосферу можно было назвать мрачной только с большой натяжкой. Восемнадцатилетняя Каэ, само собой разумеется, осознавала всю важность происходящего. Но она, как и все остальные Имосэ, была слишком занята текущими делами на всем протяжении тюина,[12] чтобы убиваться по усопшему; к тому же дед умер внезапно и без страданий, что тоже сыграло свою роль. Прошло немало времени, прежде чем внучка начала по нему скучать.

Поскольку Каэ предстояло появляться на людях, родители позаботились о том, чтобы сделать ей приличную прическу и обрядить в соответствующее случаю черное шелковое кимоно. Девушке полагалось везде следовать за матерью и приветствовать гостей и односельчан. Именно тогда она и увидела Оцуги во второй раз. Наомити приходил на поминовение днем раньше и пропьянствовал в доме Имосэ всю ночь. Оцуги с красными четками в руках и в подобающем кимоно из шелка ручной работы стояла среди скорбящих. Каэ она показалась воплощением святости, словно это была сама босацу Каннон[13] с лазурным сиянием над головой. Гостья полностью завладела вниманием девушки, которая попросту не могла отвести от нее взгляда.

Остальные тоже смотрели на Оцуги во все глаза, поскольку та редко появлялась на общественных мероприятиях. В тот день присутствие этой красавицы напомнило всем о ее прошлом, и людей в который раз поразило то, как молодо она выглядит, хотя выносила и родила семерых детей. Обычно женщины, преодолевшие сорокалетний рубеж, окончательно теряли привлекательность – многочисленные роды и долгие годы изнурительного труда делали свое дело. Но Оцуги казалась по меньшей мере лет на десять моложе своего возраста и была необычайно элегантна и грациозна в своем траурном наряде. Похоже, не одна Каэ увидела у нее над головой ореол.

Замечала ли Оцуги все эти взгляды? Без сомнения, внимание и восхищение собравшихся, которые таким образом отдавали дань ее молодости и красоте, льстили жене деревенского лекаря. И хотя голова ее скромно склонилась, спина оставалась прямой – Оцуги наверняка кожей ощущала каждый восторженный взгляд. Однако наивной Каэ и на ум не пришло заподозрить ее в лицемерии. Девушка стояла словно завороженная и пожирала глазами женщину, которая, казалось, в тот день была еще прекраснее, чем образ, запечатлевшийся десять лет назад в детской душе.

Простых селян в особняк не пускали. Они молились перед установленным в тени сада алтарем, в то время как гроб находился в доме. Наомити, как любимого друга покойного, позвали в дом без жены, что в данном случае считалось вполне естественным. Кроме того, даже если бы Оцуги и можно было пригласить во внутренние покои, Каэ попросту не смогла бы этого сделать. Девушка так и стояла в саду, не в силах сдвинуться с места, когда Оцуги прошла мимо нее.

По всей видимости, кимоно Оцуги являлось частью ее приданого, а потому сильно выделялось на фоне более скромных нарядов самурайских жен и других селян. Пошитое из жесткого шелка ручной работы, оно вполне соответствовало ее положению. В свете того, что по сравнению с Мацумото Ханаока занимали более низкую ступень на социальной лестнице, родители Оцуги не снабдили ее официальным кимоно мягкого блестящего шелка, мудро рассудив, что у нее не будет случая надеть его. И все же это был богатый наряд, элегантно приспущенный сзади на шее, с аккуратно уложенным воротником и плотно прилегающим парчовым поясом-оби. Оцуги подошла к алтарю, низко поклонилась, явив взору бледно-зеленую ленту вокруг пучка волос, и взяла ладан. Глядя на то, как тонкие пальцы изящно растирают шарики, Каэ невольно подумала, что красивые люди красивы от рождения – с головы до кончиков пальцев рук и ног. Ей также пришло в голову, что гордая повадка Оцуги – проявление ее необыкновенных умственных способностей. Жена лекаря поклонилась в сторону дедовых покоев, где находился гроб с телом, и молча кивнула каждому из Имосэ. Каэ стояла в стороне от своих родных и не думала, что ее заметят. Но когда затуманенное состраданием лицо красавицы обратилось в ее сторону, у Каэ возникло такое ощущение, будто ей в лоб уперлось острие меча. Не подозревая об обуревающих девушку чувствах, Оцуги поклонилась ей и двинулась к воротам. И исчезла из вида, при этом центральный шов ее кимоно не сбился ни на рин.[14]

3

Поздней весной, через три года после похорон инкё, Оцуги снова появилась у Имосэ. Садзихэй велел привести ее в свой кабинет, который специально устроили в отдалении от остальных покоев, с тем чтобы хозяин имел возможность безмятежно нести бремя общественных забот. А поскольку эта территория считалась запретной для женщин и детей, Каэ не могла расспросить служанок о цели визита Оцуги. Она пожалела, что Тами в этот момент не оказалось дома – та наверняка дала бы какой-нибудь дельный совет, но няня ушла купить для Каэ ниток и пока еще не вернулась. Каэ, конечно, было любопытно, что происходит на половине отца, но не так чтобы слишком, и она со спокойной душой взялась за вышивание. Ей даже в голову не могло прийти, что разговор между Оцуги и отцом касается ее напрямую. И все же девушка решила, что надо будет каким-то образом выудить у батюшки информацию об этой встрече.

Поначалу Садзихэй Имосэ терялся в догадках, зачем Оцуги могла пожаловать к нему. И как только смелости набралась! Но он не был занят ничем важным, а потому пригласил ее войти и без отлагательств завел сердечную беседу. Даже три года спустя воспоминания об отце отдавались в его душе легкой грустью, и ему не хотелось обижать тех, кто был близок со стариком, пусть сам он, Садзихэй, и не пользовался услугами лекаря Наомити Ханаоки.

– Как поживает милейший Ханаока? – вежливо осведомился глава дома Имосэ.

– Мой муж очень скучает по вашему отцу, господин, даже постарел после его смерти. Сегодня я здесь от его имени и по его поручению.

– Очень любезно с вашей стороны. А теперь поведайте мне, чем я могу вам служить?

– Я пришла просить у вас руки вашей дочери Каэ для своего сына Сипа.

Садзихэй дара речи лишился. Не может быть, она наверняка пошутила! Имосэ, получающие огромный годовой доход – более ста двадцати коку[15]риса – в качестве блюстителей закона, судей и сборщиков налогов, вполне могли породниться с прославленным родом, владеющим замком в долине Танисиро, что в Нюдани, и даже с кланом Имбэ. Усадьба Имосэ, включающая в себя покои для самого даймё, в которых он с удовольствием останавливался во время своих путешествий, заметно выделялась среди других на довольно внушительной территории от Годзё до устья Кинокавы. Как этой женщине вообще могло прийти в голову, что он, Садзихэй Имосэ из столь выдающегося рода, соблаговолит заключить брачное соглашение с семьей какого-то там нищего лекаря?!

Изобразив на лице смущенную улыбку, призванную показать всю невозможность подобного союза, Садзихэй уклончиво произнес:

– Ваша просьба довольно неожиданна…

Но прекрасно владеющая собой Оцуги уверенно объяснила, почему Ханаока хотят именно Каэ. И Садзихэй, сам того не желая, не смог не прислушаться к ее словам, когда она принялась описывать, какими качествами должна обладать жена лекаря.

– Первое требование – хорошее здоровье. Остальные составляющие – смелость, сила воли и понимание самой природы врачевательства, хотя при этом женщина не обязана знать даже того, как измеряется пульс. Вы ведь сами понимаете, господин, что лекарь должен быть доступен круглые сутки. В конце концов, хворь не упреждает заранее, в какой час ее ждать. Если случится так, что лекаря призвали к одному больному, а на прием тем временем явился другой, жене придется заменить мужа. К примеру, когда приносят тяжелобольного или раненого, она должна быть в состоянии оказать ему первую помощь. Уверенную в себе женщину не напугает вид крови или признаки серьезного недуга. Вместо того чтобы падать в обморок, она промоет рану и сделает все, что потребно.

Оцуги замолчала на секунду, чтобы набрать в легкие воздуху.

– Теперь давайте возьмем дочь крестьянина. Сможет ли девица, которая проводит так много времени за монотонным трудом в поле, справиться с обязанностями жены лекаря? Не буду отрицать, что иногда после вступления в брак женщинам удается приспособиться к новому окружению. Но коли девица только и способна, что полоть и сеять, ждать от нее толку, как мне кажется, – дело безнадежное. Дочь торговца тоже не подходит. Никто из родных и домочадцев лекаря не должен помышлять о прибыли. Что станется с теми несчастными, которые не в состоянии заплатить за исцеление? Болезни, знаете ли, одинаково поражают и бедных, и богатых. Уверена, что вы согласитесь со мной: если женщина слишком много думает о шелках да о деньгах, она неизбежно бросит тень на своего бескорыстного мужа.

Цель этой речи была очевидна, но Садзихэй сидел и слушал, точно околдованный.

– Что до дочери владельца мастерской, вы только посмотрите на ее воспитание! Она привыкла, что людьми помыкают, словно скотом, а потому наверняка будет относиться к ученикам и помощникам лекаря как к своим подчиненным, это у нее в крови. Или попытается пустить в ход лесть… Ну, сами понимаете. Дочь крестьянина, торговца или владельца мастерской никак не годится на роль жены лекаря.

Столь дерзкие, оскорбительные речи могли бы вывести из себя даже человека мягкого и спокойного. Если бы Наомити сам явился сюда с подобными идеями, ему бы давно заткнули рот и выставили вон, в этом можно нисколько не сомневаться. Но откровенность Оцуги заворожила Садзихэя. Она же, словно прочла его мысли, поспешила добавить:

– Я говорю вам все это, потому как прекрасно понимаю, что и сама не слишком гожусь на эту роль. Я ведь выросла среди крестьян, торговцев и мастеровых. Мой муж изучил лучшие достижения красноволосых варваров,[16] и все же он не слишком многого добился в жизни. Боюсь, причина кроется в том, что я не смогла стать ему хорошей женой. Но я старалась и стараюсь. Однако одного старания мало. Прошлой весной Умпэй отправился в Киото изучать медицину. Через три года он вернется обратно. Как мать я должна найти ему подходящую жену, такую, которая будет поддерживать его и при которой талант его расцветет и полностью раскроется. Я обязана сделать для семьи Ханаока хотя бы это, поскольку сама их надежд не оправдала.

Она снова не стала дожидаться ответа Садзихэя.

– Конечно же моя скромная семья не идет ни в какое сравнение с прославленным родом Имосэ, и я прекрасно понимаю, что вы можете счесть мое предложение смешным, хуже того – заподозрить меня в непочтительности. Но я умоляю вас, спросите у Каэ, чего она желает на самом деле: спокойного защищенного существования в семействе с раз и навсегда установленными порядками, или же ей хочется воплотить в жизнь какие-то собственные мечты. Вдруг ее прельстит возможность превратить хижину в замок? Я знаю, что она получила традиционное воспитание и что здоровье у нее отменное, потому у меня нет сомнений – только она способна стать хорошей женой для моего сына.

Добродушный и терпеливый Садзихэй был не из тех, кто открыто изливает свой гнев на женщин и детей. Он не стал прерывать эту бесцеремонную даму и дал ей закончить – не столько из чувства долга перед Ханаокой, сколько в качестве акта доброй воли, ведь он, Садзихэй, как-никак был местным старейшиной.

В конце концов и он получил возможность высказаться:

– Я должен это обдумать. Что ни говори, вы застали меня врасплох.

Глава дома Имосэ с улыбкой поклонился гостье, хотя на самом деле даже не собирался «обдумывать» ее предложение. Более того, он намеревался тут же передать Ханаоке отказ через одного из своих слуг.

За ужином Садзихэй, рассказав жене о визите Оцуги, еще раз подчеркнул неравенство предполагаемого брака, воспользовавшись излюбленным сравнением храмового медного колокола с бумажным фонариком. Он и поднял-то этот вопрос только с тем, чтобы скрасить занятной историей час застолья, и не более того; ему даже в голову не пришло всерьез советоваться с супругой по поводу столь нелепого предложения. Садзихэй шутя заметил, что Наомити Ханаока, должно быть, заразил свою половину чрезмерной болтливостью и теперь симптомы у больной проявляются куда сильнее, чем у самого носителя хвори. Похоже, Оцуги малость не в себе, вынес он вердикт, слишком уж размечталась о будущем своего сына. Жена воздержалась от комментариев, и Садзихэй счел тему закрытой.

В тот самый вечер Каэ тоже узнала о желаниях Оцуги. Так получилось, что служанка, которая подавала ужин, нашептала об этом Тами, а та в свою очередь поставила в известность Каэ. Девушка была вне себя от радости, никогда в жизни она не переживала ничего подобного. И тут же принялась гадать, когда же Оцуги впервые подумала о ней как о невестке и чем таким она, Каэ, добилась ее расположения. Но Тами охладила пыл своей воспитанницы, сообщив, что Садзихэя совершенно не впечатлило предложение Ханаоки. Кровь отлила от лица Каэ, и она всю ночь не смыкала глаз.

Представьте себе безмерное удивление Садзихэя, когда наутро его жена снова подняла этот вопрос. Для начала она согласилась с тем, что у Наомити довольно большая семья, что они с трудом размещаются в его крохотном домишке и что Ханаока действительно бедны, поскольку у лекаря всего один ученик, помогающий ему в работе, и всего одна служанка, хлопочущая по хозяйству. Но затем она обратила внимание мужа на одно весьма примечательное обстоятельство: несмотря на то что Ханаока переехали в провинцию Кии несколько поколений тому назад, по-настоящему их приняли, лишь когда Наомити женился на Оцуги. В результате им удалось расширить свои общественные связи, причем, скорее всего, не без помощи Мацумото. Что и говорить, Наомити стал вхож в дом Имосэ тоже только после своей свадьбы.

Разговор набирал обороты и становился все жарче.

– Люди часто говорят о мудрости Оцуги, – продолжила жена. – Не правильно ли будет предположить, что все недавние успехи Ханаоки – ее заслуга? Кроме того, – она тщательно подбирала каждое слово, – ни одного выгодного предложения нам давно не поступало. Ну разве я не права? Возможно, Оцуги действительно вела себя дерзко и бесцеремонно, но факт остается фактом – как женщина наша дочь будет очень довольна тем, что Ханаока искренне хотят принять ее.

Неожиданное заявление жены заставило Садзихэя всерьез поразмыслить над сложившейся ситуацией, и в голову ему пришло несколько идей. Прежде всего, он был вынужден посмотреть правде в глаза и сказать самому себе, что выдать замуж единственную дочь будет не так-то просто. Лучшие годы Каэ уже остались позади, а он отклонил другие предложения, хотя, положа руку на сердце, приличных среди них не было. Еще труднее оказалось признаться себе в том, что положение у Каэ, как у дочери семейства, принимающего даймё Кии, довольно двусмысленное и что оно грозит повлиять на ее будущее. Возможно, именно этот факт заставил его жену прислушаться к предложению Ханаока. До недавнего времени Садзихэй не желал думать о том, какой тайный смысл вкладывает общественность в понятие «дочь принимающей стороны». Люди конечно же понимали, что Каэ происходит из добропорядочной семьи, оказывающей радушный прием даймё. Но никто не мог сказать наверняка, не проводила ли она с даймё ночи. Не то чтобы в эпоху Токугава такие вещи считались постыдными, вовсе нет. Естественно, если самый выдающийся и влиятельный человек провинции Кии, который к тому же находится в родственных связях с самим сегуном Токугава, правителем Японии, по случаю уделит за обедом внимание дочери хозяев, будет большой честью ублажить его после трапезы. Однако предположим, что он не обращался к Каэ с просьбой развлечь его. Не потому ли, что она слишком проста для него? В таком случае как она может гордиться своей невинностью? Садзихэй понимал, что, несмотря на свое колоссальное влияние, он не мог препятствовать распространению всевозможных слухов вокруг его дочери. А если даймё и захотел бы «оказать ей честь», она в любом случае становилась всего лишь развлечением на одну ночь, даже не любовницей. Между тем в возрасте двадцати одного года Каэ по-прежнему жила с родителями, и никаких серьезных предложений не ожидалось.

Скрестив руки на груди и погрузившись в свои мысли, Садзихэй Имосэ никак не мог прийти к определенному решению. Не то чтобы он разделял взгляды Оцуги, но он действительно был согласен с тем, что лекарь занимает в обществе совершенно особое положение, поскольку не относится ни к одному из четырех сословий, а именно – самураям, крестьянам, ремесленникам и торговцам. Пренебрегать врачевателями нельзя и по той причине, что они хорошо образованы и самоотверженно служат людям. Более того, большинство лекарей являются вторыми или третьими сыновьями преуспевающих кланов, которые обычно зарабатывают на жизнь сбором оброка с крестьян-арендаторов, и медицина для них – занятие побочное, скорее способ самовыражения и достижения внутреннего удовлетворения. Насколько он помнил, Наомити частенько хвастался тем, что линию их рода можно проследить до эпохи Камакура и восходит она к прославленному Кусуноки.[17] Но Ханаока из Натэ поначалу являлись простыми крестьянами, которые не имели никакого отношения к медицине и только гораздо позднее начали понемногу практиковать врачевание, совмещая его с другими делами. Отец Наомити первым превратил лекарское ремесло в свое постоянное и единственное занятие. И все же, по сравнению с Имосэ, эта семья занимала слишком низкое положение, чтобы взять к себе дочь самурая, принимающего у себя самого даймё Кии.

В итоге Садзихэй обратился к жене:

– Насчет Оцуги ты, скорее всего, права, но вот Наомити – тот еще негодяй. Я помню, как он выторговал себе у Мацумото невесту, воспользовавшись страшной болезнью их младшей дочери. Могу поклясться, это он вынудил Оцуги прийти сюда. Может, у Ханаока такая традиция – брать жен из процветающих семейств. Я не могу пойти на это!

Ему потребовалось приложить немало усилий, чтобы заставить себя высказать все эти сомнения и тем самым выдать свои чувства, что негоже самураю. Но жена и не думала отступать, да так решительно выражала свои чаяния, что становилось понятно – она тоже долго размышляла над судьбой дочери.

– Почему бы не попросить Ханаока принять Каэ без приданого? Говорят, Оцуги ничего с собой не принесла. Moжет, Мацумото и позаботились о ее одежде, но не более того. Вы только посмотрите на дом лекаря. Это же настоящая развалина!

Не успел Садзихэй и рта раскрыть, как в разговор вмешалась Тами:

– Простите меня за дерзость, господин, но я должна вам кое-что сказать. Вчера вечером я спросила мою молодую хозяйку, что ее гложет, поскольку вид у нее был ох какой расстроенный. Она ничего мне не ответила. Но по-моему, ей очень хочется вступить в семью Ханаока.

Удивленные родители осведомились у Тами, откуда Каэ узнала про это предложение, и служанка без тени стеснения заявила:

– И у стен есть уши.

– Каэ знает Умпэя? – еще больше разволновался Садзихэй. Если его дочь влюбилась, он ни за что не станет потворствовать подобной неразборчивости!

– Нет, она никогда не видела этого человека, – покачала головой Тами. – Моя хозяйка влюблена в прекрасную даму, которая приходила к вам вчера. А теперь она сидит и льет слезы, только и думает о том, как бы стать ее невесткой. Бедняжка всю ночь глаз не сомкнула.

– Откуда Каэ знает Оцуги?

– Каждая женщина в округе знает Оцуги и восхищается ею. Ни для кого не секрет, что, хотя Оцуги и выросла в богатой семье, она никогда не жаловалась на нынешнюю бедность. Только благодаря ей Ханаока так любят и ценят в этих краях. Моя молодая госпожа вся дрожит от мысли, что Оцуги выбрала ее в жены своему сыну, бедняжка боится, что никогда уже не обретет своего счастья, если не выйдет за Умпэя.

И хотя Тами немного преувеличивала, она определенно сумела уловить настроение Каэ.

Рассказ служанки озадачил Садзихэя, его даже затрясло от волнения. И все-таки отцовский инстинкт никак не давал ему расстаться с дочерью. Вскоре он начал злиться на жену, подозревая ее в тайном сговоре с дочерью и служанкой.

– С чего ты взяла, что Оцуги настолько хороша? – сухо спросил он супругу. – Можешь ли ты представить себе, чтобы какая-нибудь другая женщина осмелилась высказать мне столь смелые идеи?

– Скорее всего, она надеялась избежать недоразумений, которые могут возникнуть из-за разницы в нашем общественном положении, поэтому и решилась побеседовать с вами напрямую. Разве вы не сказали, что она сама на это намекала?

– Оцуги говорила так, будто врачевание – самое важное ремесло в мире. И это недобрый знак для такой здоровой семьи, как наша.

– О, когда людям нездоровится, они возлагают надежды только на лекарей и сразу признают, что врачевание – действительно важное ремесло. Но стоит им поправиться, и они начинают возносить хвалу богам и бодхисаттвам, а не исцелившим их снадобьям. Не говоря уже о том, как легко они забывают тех, кто поставил их на ноги!

Со времени смерти старика инкё все Имосэ пребывали в добром здравии, так что это было не самое удачное время напоминать Садзихэю о лекарях. А потому он, вполне естественно, счел высказывания Оцуги о значительной роли врачей в жизни общества сильно преувеличенными. Однако его жена продолжала настаивать на том, что медицина приносит много пользы, что в критических ситуациях без нее не обойтись и так далее.

Спор затянулся, и Садзихэй чувствовал себя все более и более неуютно. По тяжким вздохам, которые время от времени вырывались из груди его жены, он догадался, что она, должно быть, снова думает о трудностях, выпавших на ее долю в доме Имосэ. Долгие годы она прислуживала его родственникам, надутым гордецам, которые носились со своими традициями и положением как курица с яйцом. Она уважала старинные обычаи Имосэ и во всех ситуациях старалась вести себя хладнокровно, но давалось это нелегко, поскольку ей постоянно надо было придерживаться чужих строгих правил. Когда она только-только переступила порог этого дома невестой, ей даже дышать было трудно в покоях, наполненных мрачными призраками прошлого. Однако в определенном смысле она жила так, как Оцуги описывала будущую жизнь Каэ, – вела размеренное защищенное существование в семействе с его раз и навсегда установленными порядками.

Госпожа Имосэ, которая сейчас от всей души желала родной дочери обрести как можно больше свободы и стать счастливой, даже не подозревала, что уже долгое время сама подавляет свою невестку. И хотя она плохо знала семью Ханаока, судя по характеру Наомити и тому впечатлению, которое сложилось у нее от его маленького домика, у Каэ имелись все шансы по крайней мере не задохнуться там. Похоже, никто не будет слишком сильно на нее давить. И вот, исходя их своего опыта и помня о том, что на карту поставлено благополучие дочери, госпожа Имосэ пришла к выводу, что ни в коем случае не должна отступать, поэтому с новыми силами принялась убеждать мужа в своей правоте.

– Что же касается предполагаемого жениха, он – гордость и радость лекаря Ханаоки. О нем часто говорят, и многие полагают, что из него получится отличный врач. У его отца немало весьма сомнительных качеств, но сейчас речь идет не о нем, а о его сыне.

– Ходят слухи, что он глуп, – проворчал отчаявшийся Садзихэй.

– О да. Я тоже это слышала. Говорят, однажды он нашел что-то на безлюдной дороге и простоял там почти целый день, дожидаясь, когда растеряха явится за своей собственностью. А еще говорят, что он никогда не ходит на праздники, кто бы его ни приглашал. И что лазит по горам, а возвращается обратно с травами, вместо того чтобы принести домой дров для очага.

– Разве нормальные мужчины так себя ведут? Неужели ты хочешь выдать Каэ за такого недоумка?

– Народ постоянно хвалит одних и ругает других. Вы ведь знаете, что лекарь Ханаока сам научил своего сына читать и писать, поэтому Умпэй не ходил в школу. Как же в таком случае можно судить о его умственных способностях? Некоторые утверждают, что он далеко не дурак, даже напротив – необычайно умен.

– В любом случае он был странным ребенком.

– Дыма без огня не бывает. Во всех слухах есть доля правды.

– Это точно.

Но жена не собиралась сдаваться:

– Если человек одновременно и глуп, и умен, вполне возможно, что он станет великим мудрецом. Не забывайте, какая мудрая у него мать.

Садзихэй не сразу нашелся с ответом. Тем временем жена воспользовалась возможностью подвести итог своим размышлениям:

– Я признательна Ханаока за это предложение хотя бы потому, что на Каэ обратила внимание женщина рассудительная и дальновидная.

Садзихэй не желал и дальше выслушивать разглагольствования жены. В конце концов, в ответ на все ее попытки выразить благодарность семье Ханаока, он придумал один весьма убедительный довод, после чего заговорил более спокойным тоном:

– Ну разве это не смешно, если задуматься? Предполагаемый жених только что отбыл в Киото и, по словам Оцуги, вернется не раньше чем через три года. Разве кто-то может заглянуть так далеко в будущее? Вдруг его увлечет городская жизнь и он передумает возвращаться в деревню? А если вернется, ты хоть понимаешь, сколько тогда будет Каэ? Двадцать четыре!

Поскольку Умпэй уехал на вполне определенное время, Ханаока, по мнению Садзихэя, вряд ли пошлют к нему невесту на оставшийся срок. Он прекрасно понимал, что его жену очень волнует возраст Каэ и что ей хотелось бы выдать дочь замуж в этом году, а потому последний довод не должен был вызвать никаких возражений. И дабы как можно скорее разрешить запутанный спор, Садзп-хэй послал за старостой деревни Хираяма и передал ему официальный ответ семейства Имосэ семейству Ханаока, подробно обосновав свой отказ.

Староста Хираямы почувствовал себя неловко, как будто ответственность за поведение Оцуги лежала лично на нем, и поспешил доставить послание. Однако невозмутимая Оцуги без промедления вручила тому же посыльному свое письмо к Имосэ, в котором говорилось следующее:

«С вашего позволения, мы будем рады принять у себя молодую госпожу Имосэ до окончания этого года, дабы она могла привыкнуть к жизни в доме лекаря и по возвращении Умпэя встретить его в качестве равноправного члена семьи Ханаока. Возможность взять на себя проведение предварительной брачной церемонии и сделать жителям деревни соответствующее объявление доставит нам величайшее удовольствие».

И снова Имосэ столкнулись с необычайной мудростью Оцуги. В том же письме она просила их позволить Каэ выйти замуж без обычной суеты вокруг приданого и нарядов невесты, поскольку дом Ханаока не слишком велик. Казалось, Оцуги прямо-таки читала мысли Садзихэя.

Благодаря упорству Каэ все спорные вопросы быстро разрешились, и Имосэ с Ханаока договорились породниться. Узнав, что дочь не ест и не спит, Садзихэй был вынужден пересмотреть свое первоначальное намерение игнорировать Оцуги, невзирая на все ее доводы. Не то чтобы Каэ объявила родителям голодовку – нет, просто из-за нервного перенапряжения и разочарования ее желудок отказывался принимать какую бы то ни было пищу, даже самые любимые блюда из риса. Кроме расстройства пищеварения у нее начались боли в груди, из-за которых она не могла заснуть, отчего Тами сильно переживала за свою молодую хозяйку.

Однажды ночью у Каэ было видение: перед ней протянулась ярко освещенная тропинка, в конце которой стояла Оцуги, словно богиня на берегу райского острова. После многих лет, проведенных под теплым крылышком Имосэ, на девушку вдруг снизошло необычайное волнение. Но продлилось это недолго. Через мгновение сияние померкло, тропинка исчезла, и она очнулась в своей темной комнате. И хотя Каэ не собиралась искать в этом сне никакого потаенного смысла, воспоминания о ярком сиянии не давали ей покоя. Бедняжка ужасно расстраивалась и испытывала невероятные душевные муки, однако у нее и в мыслях не было винить родителей за то состояние нервного напряжения, в котором она все время пребывала.

Оцуги рассчитывала на отменное здоровье Каэ, но, ко всеобщему ужасу, девушка начала заметно худеть, и вскоре от нее остались кожа да кости. Вполне возможно, виной подобного ребяческого волнения и наивного взгляда на вещи являлась та тепличная жизнь, которую она вела в доме строгого самурая. И теперь, когда ей предстояло стать замужней женщиной, Каэ все еще была одержима красотой Оцуги. Об Умпэе, своем женихе, она и думать не думала.

4

Осенью 2-го года Тэммэй[18] Имосэ устроили роскошный прощальный пир для своей дочери, которая должна была уйти в дом жениха. После этого, согласно местной традиции, Каэ в белом шелковом покрове и изысканном свадебном кимоно в сопровождении родственников направилась в паланкине в Хираяму.

По прибытии невеста одна вступила в дом, где ее тепло встретила взволнованная Оцуги. Женщина взяла Каэ за руку и проводила в гостиную. Там Каэ ожидала специальная подушечка. Церемония должна была пройти в отсутствие жениха, который более полугода назад уехал в Киото. (Вне всякого сомнения, именно это обстоятельство послужило причиной тому, что в составленной намного позже биографии Сэйсю Ханаоки дата его бракосочетания указывается весьма расплывчато.) Можно ли считать такого рода мероприятие обычным для того времени? Нет, на самом деле это было редкое исключение из правил. Однако никаких нареканий подобные действия не вызывали. И еще, поскольку жених рассчитывал вернуться в отчий дом, его отсутствие на свадебной церемонии никоим образом не влияло на положение невесты в новой семье. Для Каэ это в любом случае ничего не меняло, поскольку ее будущая свекровь заранее обо всем позаботилась.

Место Умпэя подле низкого деревянного столика занял знаменитый трактат под названием «Хондзо комоку».[19] Книга представляла собой бесценный манускрипт, старательно переписанный от руки изящным почерком. Составленный Ли Шичэнем во времена династии Мин,[20] этот травник считался классическим китайским руководством по лекарственным растениям. Дед Умпэя, Унсэн Наомаса Ханаока, переписал его еще в пору своего ученичества. Начиная с Унсэна, Ханаока стали практиковать врачевание, забросив все остальные занятия, чем и объясняется особая ценность «Хондзо комоку» для этой семьи. Три поколения Ханаока – Унсэн Наомаса, его сын Наомити и теперь вот Умпэй – полностью постигли содержание трактата; потрепанные страницы, выцветшая тушь и потертые дощечки переплета были тому свидетелями. Появившись на свадебном пиру, достопочтенный текст, казалось, создавал иллюзию присутствия жениха и молчаливо напоминал Каэ, что с этого самого момента она становится членом семейства, верой и правдой служащего медицине.

Каэ, которая только что прибыла с шумного праздника в доме Имосэ, почувствовала себя одиноко, и ее пробирала дрожь под взглядами собравшихся Ханаока – Наомити, Оцуги, сестер и младшего брата Умпэя. Двое взрослых братьев отсутствовали. Один в то время проходил обучение в гильдии торговцев – возможность, которая появилась не без участия Мацумото; другой совсем недавно вступил в ряды духовенства. В доме осталось пятеро отпрысков: Окацу, ровесница Каэ, Корику – на два года младше, две маленькие сестренки и трехлетний Рёхэй. Каэ с трудом различала их лица сквозь плотный шелк свадебного покрова.

Оцуги с достоинством встала и подняла покров Каэ. Рёан Симомура, подручный Наомити, принялся разливать холодное сакэ по старинным ярко-красным глазурованным тёко.[21] Наблюдая за тем, как сакэ поднимается со дна к краям чашечки, Каэ раздумывала о своей новой жизни. В голове теснились сотни мыслей. Но одна взяла верх над остальными: если этот напиток действительно должен ввести ее в семью, она просто обязана любой ценой проглотить его.[22] Девушка подняла голову и увидела, что Оцуги держит в руках свою чашечку и тепло смотрит на невестку, улыбчивые глаза словно посылают ей знак: «Все будет хорошо. Просто выпей сакэ. Мы так ждали этого дня!»

И хотя это проявление любви смутило Каэ, она почувствовала себя намного лучше и поспешно поднесла тёко к губам, чтобы скрыть навернувшиеся на глаза слезы. Она никогда не пробовала горячительных напитков, если не считать хризантемовой водки,[23] которую ей дозволялось пригубить на девятый день девятого месяца. По мере того как холодная жидкость текла вниз по горлу, по венам разливалось тепло, и у нее вырвался вздох облегчения. Но, поняв, что она слишком рано начала свободно дышать в доме, в котором пока еще была чужой, девушка покраснела до самых корней волос.

Обед показал, как просто и бедно живут Ханаока. Угощение состояло всего из двух блюд, одним из которых был праздничный рис с красными бобами. Даже рыбы на столике не оказалось! Однако перед Наомити выставили две бутылочки сакэ. Еда, естественно, не шла ни в какое сравнение с той, что подавалась у Имосэ, где на роскошный пир прибыли сорок человек. Там каждый из гостей получил поднос с четырьмя яствами, не считая традиционного дополнительного подноса. У Ханаока только Окацу и Оцуги по одному разу сходили на кухню за добавкой.

Каэ слушала своего подвыпившего свекра, излагавшего со всеми подробностями историю семьи Ханаока начиная со времен императора Бидацу,[24] и внутри у нее нарастало чувство удовлетворения, заполняло пустоту, мучившую ее ранее в доме Имосэ. Она конечно же не принимала во внимание тот факт, что новая семья всегда волнует кровь, тогда как собственная слишком хорошо известна и привычна. Вскоре Наомити подошел к рассказу о происхождении фамилии Ханаока. С его слов, они стали прозываться так с той поры, когда некий Горо Вада поселился в деревне Ханаока, что в провинции Кавати, близ Осаки.

Тем временем Окацу и Корику начали убирать со стола. Каэ стало неудобно сидеть без дела и наблюдать за ними, но Оцуги заверила невестку, что ее помощь не требуется.

– Прошу тебя, оставайся там, где сидишь, подле места жениха, послушай своего свекра. Горо Ваду и его самого разделяют шесть поколений. Мы все прекрасно знаем эту историю, но для тебя она в новинку. Не волнуйся, если не сможешь запомнить всех подробностей. Первый раз – не последний!

Оцуги улыбнулась, и даже Окацу и Корику не сумели сдержаться, когда их мать упомянула о том, что Каэ придется частенько выслушивать любимую байку отца. Девушки, прикрывая рты, с хихиканьем удалились на кухню. Однако речь Оцуги успокоила Каэ, она почти перестала нервничать и была очень признательна свекрови за ее чуткость.

Седеющие волосы Наомити сильно поредели спереди, пучок на темени был перевязан небрежно и сбился на сторону – яркий показатель того, как мало его заботил собственный внешний вид. Несмотря на морщинки вокруг глаз, смуглая кожа казалась совсем свежей и здоровой. Выглядел он весьма внушительно в полосатых хакама и хаори[25] с огромными монами[26] в виде белых павлоний. Наряд Наомити представлял собой яркий контраст с кимоно жены, которое, как всегда, сидело безупречно.

Каэ внимательно слушала свекра не потому, что была обязана выучить наизусть историю семейства, – это длинное повествование действительно захватило ее; в нем, кроме всего прочего, отразились характерные черты всех Ханаока, а именно честолюбие и стремление к совершенству в своем ремесле. Под влиянием сакэ Наомити пустился в подробное изложение семейной легенды, причем казалось, что собственный голос пьянил его куда больше, чем горячительный напиток.

– С какой стороны ни погляди, долг лекаря – спасать человеческую жизнь. Смерть любого пациента наполняет мою душу раскаянием и сожалением, даже в тех случаях, когда он умирает от старости. Но лекарь, само собой разумеется, не должен выставлять напоказ свои чувства. Это может плохо отразиться на его практике… Так, о чем бишь я? А, да. Если начать с Дэнъэмона Наотики, для которого медицина не была основным занятием, я являюсь представителем второго поколения, а Умпэй – третьего из тех, кто полностью посвятил себя этому делу. Наше прошлое конечно же кишит ошибками, темными, словно удобренная земля, и это обстоятельство весьма нас печалит. И все же ни одного представителя нашего семейства нельзя упрекнуть в том, что он использовал целительские навыки в личных целях. Я знаю, что некоторые посмеиваются надо мной, думают, будто я слишком опекаю Умпэя да только о нем и говорю. Но дело в том, что я не считаю его просто моим сыном. Я уверен, что настала пора родовому древу Ханаока принести настоящие плоды. И я убежден, что Умпэй – воплощение самых сокровенных чаяний и надежд всех моих предков, которые мечтали о том, что в нашей семье появится когда-нибудь человек поистине великий. Будучи потомками самураев, отложившими в сторону мечи, мы не испытывали настоящего удовлетворения, когда брались за плуг. Мы предпочли помогать нашим ближним с помощью своего ума и таланта. Так вот, значит, мы послали нашего третьего сына к горе Коя,[27] дабы он стал священником и мог молиться за тех, кто умер по причине недостатка у нас знаний и опыта или просто из-за неудачного стечения обстоятельств. Потребовалось почти сто лет, чтобы произвести на свет великого человека, ведь Ханаока уже целый век связаны с врачеванием. Похоже, наше предназначение скоро будет исполнено. Мой сын Умпэй станет этим великим человеком!

Посуда была вымыта, и сестры потихонечку присоединились к остальным в гостиной. Все слушали Наомити – Оцуги, Окацу, Корику и младшие девочки, – и все как одна зачарованно смотрели на отца семейства, хотя знали эту историю от первого до последнего слова. Каэ была восхищена их вниманием и тем, как единодушно они поддерживают точку зрения Наомити. Свекор тоже произвел на нее неизгладимое впечатление, хотя она прекрасно знала, что люди потешаются над его похвальбой. По ходу рассказа в душе Каэ нарастало чувство гордости, поскольку блистательный герой повествования был не кем иным, как ее мужем; она начала задумываться над тем, какую огромную честь оказала ей Оцуги.

Наомити проболтал до самой полуночи.

– Давным-давно, – говорил он, – еще до рождения Умпэя, у меня уже имелись идеи насчет будущего моего сына. Я решил непременно найти мудрую и красивую женщину, которая выносит великого человека, этим и объяснялась моя безумная решимость воспользоваться затруднительным положением, в котором оказалась в свое время Оцуги.

Каэ бросила взгляд в сторону свекрови, но та без тени смущения взирала на Наомити, словно верующий, который ловит каждое слово добродетельного наставника. Ей неожиданно пришло в голову, что Ханаока вполне могли проявить настойчивость в переговорах с ее собственным отцом по той же причине, по какой Наомити добивался Оцуги. Волна радости захлестнула Каэ с головой, девушку даже затрясло при мысли о том, какую роль ей суждено сыграть в продолжении рода Ханаока.

– Двадцать три года тому назад родился Умпэй…

История, звучавшая, должно быть, уже в сотый раз, вышла на новый виток. Каэ помнила про обстоятельства появления на свет Умпэя еще с тех времен, когда лекарь рассказывал об этом ее деду, но сегодня вечером все было иначе. Наомити добавил описание родов Оцуги, ведь он был дома, а в семейном кругу подобные вещи вполне позволительны.

– Оцуги начала задыхаться. Вероятно, боль становилась нестерпимой, а я был не в силах смотреть на ее мучения, поэтому вышел в сад. На дворе стоял чудесный день. Ни одного облачка на небе! Не успел я выложить на солнышко кое-какие травы для просушки, как припомнил свое предчувствие в отношении наследника Ханаока, а именно: он должен был родиться именно в такой вот чудный денек. Так что я решил оставить травы в покое. Вскоре у Оцуги начались роды. Она стонала и обливалась потом. «Вскипятите воды! – закричал я. – И пошлите за повитухой!» А потом вдруг разразился яростный ливень, и потемневшее небо прочертила молния. Совсем рядом грянул гром, сотрясая землю под горой Кацураги. Я обнял Оцуги и велел ей набраться храбрости. Из-за дождя повитуха не поспела вовремя, и я сам принял Умпэя. До сих пор помню его первый крик. – Он сложил руки, показывая, как держал ребенка, и попытался подавить обуявшие его при этом воспоминании эмоции. – Оцуги дала жизнь еще семерым детям, но я принимал только первенца. Как же громко кричал этот малыш! И тут я заметил, что небо прояснилось. На дворе снова стоял дивный осенний денек. И тогда я понял, что на свет появился ребенок, которого Ханаока так долго ждали. Не успел я закончить омовение, как появилась повитуха, и я позволил ей позаботиться обо всем остальном. Сам я вышел в сад и увидел, что по небу спокойно плывет одинокое белое облако, будто бы ничего не случилось. Именно тогда мне и пришло на ум чудесное прозвище для ребенка: Умпэй, «мирное облако». Замечательное имечко, вы со мной согласны?

Поскольку история повторялась вновь и вновь, избежать некоторого преувеличения было попросту невозможно. Каэ живо представила себе свою свекровь и то, какое удовлетворение и умиротворение она, должно быть, испытала, произведя на свет столь желанного ребенка мужского пола. От нее также не ускользнуло, с какой нежностью счастливая Оцуги смотрит на своего мужа. «Неужели ей до сих пор не наскучило выслушивать описание появления Умпэя на свет?» – подумалось Каэ.

– Что же, жених успешно родился. Может, закончим на этом наш вечер? – спросила Оцуги, ловко свернув бесконечный рассказ Наомити.

Каэ вошла в маленькую комнатку, которая служила женской спальней. Окацу и Корику принесли воды и помогли ей умыться. Ни одной из девочек не передались ни изысканные черты лица, ни бойкость их матери. Обе сестры были молчуньями, и это вкупе с робостью Каэ привело к некой неловкости. Привыкшая к заботам Тами, Каэ понятия не имела, как ответить на доброту своих золовок, и чувствовала себя неуютно, когда они принялись прислуживать ей. Но сама она вряд ли справилась бы в этом чужом доме. Снимая с себя свадебное кимоно, девушка вдруг вспомнила свою мать и поняла, что ей никогда не рассказывали о ее собственном рождении. Вполне возможно, в тот день не произошло ничего выдающегося, только и всего. Она скучала по матери. Несмотря на то что дата свадьбы была назначена в спешке, мать тщательно продумала свадебный наряд дочери. Все гости Имосэ восхищались его красотой, а в доме Ханаока она не услышала ни одного комплимента. Матушка наверняка была бы разочарована подобным обстоятельством. Но Каэ не жаловалась, потому что она наконец-то очутилась в семье, о которой так долго мечтала. Складывая кимоно, она впервые осознала, как далеко от нее родной дом. В соседней комнате заплакал Рёхэй. Должно быть, его разбудили шаги сестер, сновавших туда-сюда.

– Я хочу увидеть невесту, – всхлипывал он. Каэ в богатом кимоно и белом свадебном покрове, по всей вероятности, произвела на мальчика неизгладимое впечатление.

Сестры попытались унять его, но не преуспели. В итоге его успокоила мать, пообещав, что он может поспать рядом с невестой, взяла ребенка за руку и привела к Каэ.

– А вот и жена твоего старшего брата, твоя невестка, Рёхэй.

Рёхэй глазам своим не мог поверить. Он изумленно уставился на Каэ, которая успела переодеться в ночное платье. В отличие от сестер мальчик очень походил на мать, особенно глазами и линией рта. Каэ лихорадочно думала, как помочь сбитому с толку ребенку и дать ему понять, что она и есть та самая сказочная женщина, которую он видел несколько часов назад перед отходом ко сну. И в порыве наития развернула перед ним свое свадебное кимоно.

– Какая красота, правда, мам? – воскликнул обрадованный малыш.

В ответ на его искреннее восхищение из уст матери прозвучало короткое «Правда», и Каэ наконец-то почувствовала, что ее наряд получил признание.

В ту ночь Каэ и Оцуги спали в одной комнате. Рёхэй лежал рядом с матерью, положив руку ей на грудь, словно обнимал. Каэ в темноте раздумывала над тем, на кого из родителей похож Умпэй, на Оцуги или Наомити. Девственница невеста совершенно не чувствовала себя несчастной, засыпая в первую брачную ночь рядом со своей свекровью. Даже напротив, она была вполне довольна и готовилась увидеть сладкие сны.

5

Жизнь вернулась в обычное русло на следующий же день после свадьбы. Окацу и Корику готовили и стирали под руководством матери, а служанка убирала и заботилась о младших детях. Рёан Симомура выполнял различные поручения лекаря, поскольку женщинам и детям не позволялось даже близко походить к медицинским принадлежностям. Однако много времени для того, чтобы приготовить простую еду и привести в порядок маленькое жилище, не требовалось, так что большая часть ежедневной работы была вскоре выполнена. Надо отметить, что на энгаве[28] дома Ханаока стояли несколько ткацких станков, а возле кладовой – прялка. Как только с домашними заботами было покончено, старшие девочки, владевшие ткацким мастерством, засели за станки и не покидали своего рабочего места до самого обеда. Особый узор сплетался из окрашенных нитей, которые, как поняла Каэ, поставляли им Мацумото.

Поначалу Каэ думала, что девушки готовят себе приданое. Тами как-то говорила ей, что дочкам крестьян и ремесленников приходится самим себя одевать, да еще продавать ткань, чтобы заработать денег на остальное приданое. «Но ведь им могут понадобиться и шелковые кимоно!» – удивилась тогда Каэ, а теперь решила подарить золовкам кое-что из своих нарядов.

Но она быстро поняла, что сестры трудятся не на себя. Время от времени, причем довольно часто, из-за реки прибывал торговец и забирал из каждого дома в Хираяме готовые рулоны ткани, которые далее шли на продажу городским жителям Сакаи. По возвращении он привозил своим деревенским поставщикам либо деньги, либо заказанные товары. Каэ заметила, что Ханаока никогда не просили в качестве вознаграждения вещи для девушек. Они брали только деньгами, которые Оцуги копила, пока не набиралась определенная сумма. Затем все сбережения пересылались Умпэю через другого торговца или кого-то из красильщиков, направлявшихся в Киото по делам.

Как только Каэ узнала, куда идут деньги, она посчитала своим долгом испросить у Оцуги разрешение и тоже заняться ткачеством. Ее просьба была тотчас удовлетворена. Подробно объяснив, как пользоваться челноком, свекровь предупредила ее, чтобы не торопилась, иначе можно спутать нити.

Несмотря на то что Каэ была совершенно не знакома с ткацким станком, вскоре она уже не уступала в мастерстве своим золовкам. Не имея родных сестер, она была признательна за их доброе отношение и с радостью сидела рядом с ними под веселое перещелкивание станков. Она заметила, что Окацу пошла в мать характером, умом и здравомыслием, тогда как Корику была намного тише и выполняла все указания сестры. Каэ трудилась изо всех сил, стараясь выразить таким образом свою благодарность семье Ханаока. Очень скоро из-под ее рук уже выходило по меньшей мере пять сунов[29] полотна в день. Природная сметливость и знание основ вышивки подвигли ее на то, чтобы менять нити местами, и через некоторое время у нее стали получаться весьма оригинальные узоры. Золовки восхищались ими, но ни одна из них и не думала отступать от заведенного порядка: Окацу продолжала производить на свет ткани в полоску, Корику – одноцветные. Но Каэ все равно была счастлива. Казалось, ее действительно приняли в семью. Давно миновали те дни, когда она чувствовала себя неуверенно и не знала, что сказать и как повернуться. Она также наслаждалась славословием торговцев, неизменно твердивших о востребованности ее произведений на рынке в Сакаи. Но больше всего ей льстило одобрение Оцуги, которая не переставала расточать невестке похвалы, особенно в присутствии гостей.

– Прошу вас, обратите внимание на этот изумительный рисунок, – говорила, бывало, Оцуги. – Восхитительно, не правда ли? Хоть Каэ не воспитывалась для тяжелого труда, она действительно стала настоящей помощницей для нашей семьи. Умпэй будет гордиться такой женой.

Яркие наряды, которые Каэ доводилось носить в доме отца, а также усвоенные еще в детстве уроки вышивания научили ее правильно соотносить цвета. Однако торговцы, разделявшие на словах энтузиазм Оцуги в отношении ее узоров, скорее всего, не считали их чем-то выдающимся с профессиональной точки зрения. Каэ и сама понимала, что ее рисунки ничего особенного собой не представляют, кроме того, работать ей приходилось с хлопком, а не с дорогой парчой и даже не с шелковым полотном. И все же ее очень радовало то, что Оцуги была довольна ее успехами. День изо дня Каэ старалась изготовить как можно больше ткани, поскольку чувствовала, что свекровь отвечает ей благодарностью.

С виду казалось, что молодой жене совершенно неведома тоска по незнакомому мужу, на самом же деле теперь она ловила каждое упоминание об Умпэе и, возвращаясь обратно к станку, снова и снова перебирала в голове мельчайшие подробности разговоров о нем. Но девственница жена даже не подозревала о пробуждающейся любви, а следовательно, не могла признать, что именно это чувство будоражило ее воображение и вдохновляло на создание смелых, причудливых узоров.

За все время, прошедшее после свадьбы, Умпэй не написал Каэ ни строчки и даже никоим образом не выразил свою благодарность семье за присылаемые ему деньги. Сам Наомити и тот редко получал от него весточки.

– Отсутствие новостей – уже хорошие новости, – бывало, успокаивал сам себя лекарь. – Если человек полностью отдается учению, ему некогда думать о доме. – Но, несмотря на сквозившую в этих словах жизнерадостность, выражение лица частенько выдавало его тоску и одиночество.

Наомити и сам когда-то жил вдали от Хираямы. Он по собственному опыту знал, что цены в городе баснословные, и молодому человеку, изучающему медицину, протянуть на деньги, присылаемые из дома, чрезвычайно трудно. Поэтому он отдавал жене каждый заработанный медяк, с тем чтобы она пересылала все деньги сыну. В шестьдесят разговорчивости у Наомити не убавилось, но вскоре стало понятно, что годы берут свое. Когда ему сделалось тяжело навещать своих пациентов на дому, его помощнику Рёану пришлось принять эти обязанности на себя. Наомити лечил только тех, кто приходил сам. Как и все деревенские лекари, он брался за любые хвори, от простуды и легких ран до переломов и опасных заболеваний. Но поскольку слухи о чудесном исцелении Оцуги все же разнеслись за пределами Хираямы, к нему стекалось много людей, мучившихся всевозможными кожными недугами. Доносившиеся из приемной стоны и страдальческие крики поначалу пугали Каэ, вызывая ночные кошмары, однако не прошло и года, как она попривыкла к ним. И все же эти вопли частенько отрывали ее от работы, а время от времени ей мерещились промокшие от гноя повязки или брызгающая при удалении бородавок кровь. Реальность тоже можно было назвать приятной только с большой натяжкой: покрытые струпьями дети, женщины, чья кожа испортилась от неправильного применения лекарственных средств, и так далее, и тому подобное, и все они ждали Наомити в приемной. Иной раз при виде этих несчастных беспомощных созданий Каэ вспоминала, как свекор излечил свою жену. Тем не менее она была склонна верить, что болезнь из тела Оцуги изгнала присущая ей врожденная красота, а не опыт и знания Наомити.

Финансовое положение семьи становилось все хуже. Подготовка к свадьбам Окацу и Корику (если таковые вообще состоятся) и привычные возлияния Наомити за ужином были временно прекращены. Порой все Ханаока несколько дней кряду сидели на одном рисе, словно последние нищие. Денег на лекарственные травы и снадобья тоже не хватало. Но, несмотря на все эти неприятности, Ханаока никогда не считали себя бедняками и не унывали. Все как один они возлагали свои надежды на Умпэя и его успехи в Киото. Красота и веселый нрав Оцуги только добавляли оптимизма. Наомити, Окацу, Корику и теперь еще Каэ с удвоенной энергией трудились на благо Умпэя, проявляя тем самым уважение к решимости, настойчивости и достоинству твердой духом Оцуги, поведение которой всегда оставалось выше всяких похвал.

Вскоре Каэ настолько погрузилась в работу, что совсем забросила себя. Оцуги же, которая была всегда прекрасно одета, безупречно причесана и держалась уверенно, являла образчик безупречных жестов и манер, словно искусный танцор в драмах театра Но. Как бы рано ни просыпалась Каэ, ее свекровь уже была причесана. Каэ пыталась выведать, нет ли у Оцуги каких-то особенных секретов, но не обнаружила ни одного, не считая того, что она встает до рассвета и каждый вечер аккуратно кладет свое кимоно под футон.[30] И еще, всякий раз, принимая ванну, она растирается новым мешочком с рисовыми отрубями. Каэ знала, что подражать свекрови бесполезно. Чем дольше она наблюдала за тем, как Оцуги ухаживает за собой, тем сильнее восхищалась ею, прекрасно понимая, что подобные премудрости ей, Каэ, недоступны.

Окацу и Корику тоже не могли соперничать со своей матерью. В фуро[31] обе довольствовались использованными мешочками с рисовыми отрубями, оставшимися после Оцуги. Со временем и Каэ последовала их примеру. Она заметила, что иногда в мешочках присутствовали жженый сахар и соловьиный помет – свидетельство того, что Оцуги принимает дополнительные меры по сохранению молодости и свежести кожи. Каэ конечно же даже не мечтала стать красивой только из-за того, что пользуется моющими средствами Оцуги. И все же, когда она растиралась шелковым мешочком свекрови, ей казалось, что кожа ее становится более гладкой и нежной. После процедуры девушка вывешивала мокрый мешочек под навес крыши для просушки.

Оцуги без устали заботилась о своем внешнем виде и одежде, причем самыми разнообразными способами. Например, перед тем как начать подметать, она покрывала волосы полотенцем, подвязывала рукава и затыкала за пояс подол кимоно, а для прополки сорняков надевала рукавицы. Смотреть на то, как она поливает грядки, было истинным удовольствием, зрелище это потрясало воображение: Оцуги ухитрялась не пролить на себя ни капли воды.

Время от времени Каэ предлагала ей помочь в огороде. Оцуги рассказывала невестке о растениях, о том, какие из них можно использовать в медицине, проявляя при этом столько терпения и снисходительности, что превзошла даже мать Каэ. Девушка наблюдала за свекровью, стараясь научиться разбираться во многочисленных лекарственных травах.

С самой брачной ночи они делили одну спальню, так что Каэ больше не чувствовала себя чужой в доме и не стеснялась в присутствии Оцуги. Уставая от ткачества, она с радостью выходила на осеннее солнышко посидеть на корточках у грядки рядом со свекровью. Само собой разумеется, ей даже в голову не приходило защищать свои руки.

– Какая польза от бешеного каштана? – спросила Каэ однажды.

– От чего?… – удивилась Оцуги. – От того растения с седовато-зелеными листьями? О, ты называешь его «бешеным каштаном»? Там, за рекой, откуда я родом, это растение зовут «сиянием корейского утра». Его там целые моря.

– «Сияние корейского утра»! Какое чудное название! – Каэ устыдилась своего невежества.

К концу лета «сияние корейского утра» уже лишилось своих роскошных цветов, и теперь их место заняли бурые шишечки величиной с детский кулачок, ощетинившиеся иглами, точно плоды каштана. Это растение упрямо тянулось к небу и цвело даже на самых скудных почвах.

– Мой муж и Рёан называют его мандарагэ – дурман белый,[32] – сказала Оцуги. – Растение очень ядовитое, подносить его ко рту строго-настрого запрещается. Говорят, если его попробовать, начнешь смеяться и не остановишься, пока не умрешь. Возможно, название «бешеный каштан» очень даже подходящее.

Листья этого растения сушили, смешивали с табаком, и этим снадобьем пользовались для лечения астмы или в качестве обезболивающего. Сейчас, пропалывая сорняки, Каэ неожиданно припомнила тот день, когда она впервые увидела Оцуги.

– Я видела эти цветы, когда приходила сюда однажды. Они восхитительно белые и прекрасные.

– Когда это было?

– Когда мне едва исполнилось восемь.

– Неужели ты действительно приходила сюда столько лет тому назад? Что-то я не припоминаю твоего визита.

Оцуги, должно быть, решила, что Каэ приводили к Наомити на врачебный осмотр. Она даже остановилась на минутку, бросив прополку, и озадаченно поглядела на Каэ, не понимая, почему никак не может вспомнить ее.

– Я подглядывала за вами.

– Подглядывала?

– Да, матушка. Когда няня рассказала мне историю о том, как вы попали в Хираяму, я уговорила ее позволить мне собственными глазами взглянуть на прославленную красавицу. Простите меня, пожалуйста.

Свекровь так задорно рассмеялась над этим ее извинением, что Каэ невольно присоединилась к ней.

– Ты зовешь меня «матушка», хотя на самом деле ты не моя кровинка, – мягко проговорила Оцуги. – И все же ты так же дорога мне, как мои родные дочери. У наших отношений глубокие корни, Каэ. Наверное, это судьба.

Каэ кивнула. Девушка действительно верила в то, что им еще в прошлой жизни было предначертано стать матерью и дочерью.

6

В предыдущем году затяжные дожди сгубили по всей стране невиданное количество урожая, и вот теперь, ранней весной, погода снова взялась за старое. Зарядили ливни. Зимы в Кии достаточно мягкие, так что единственным источником тепла в домах служил кухонный очаг, однако и он не справлялся с весенней стужей. Поскольку ткачихи работали на энгаве, навес был способен защитить их только от дождя, но не от ветра, холода и промозглой сырости. Вскоре руки Каэ, и без того окрасившиеся о нитки в синий цвет, так ужасно обветрели, что пальцы пришлось умастить особой семейной мазью и перевязать. Ткать стало трудно, челнок постоянно выскальзывал из озябших рук, нити рвались. А вот на ее золовок, похоже, сырость и холод никак не влияли, и они продолжали монотонно стучать своими станками.

И вот однажды утром, таким пасмурным и холодным, что трудно было поверить в наступление весны, Каэ задумалась, не больна ли она всерьез. К полудню постоянно обрывающиеся нити окончательно вывели ее из себя, и она была уже не в состоянии сосредоточиться на рисунке. И вдруг у главного входа послышался громкий голос. Решив, что это свекор, Каэ не заметила, как Окацу бросила работу, а Корику застыла с челноком в руке.

– О, да это, должно быть, наш братец! – в один голос закричали девушки и бросились во дворик.

Сообразив, что вернулся ее муж, Каэ поспешила следом за ними, даже не подумав о том, чтобы поправить прическу.

Мать и сестры уже окружили Умпэя.

– Добро пожаловать домой!

– Хорошо выглядите, ни-сан![33]

– Мы вас и не ждали так рано! Женщины говорили наперебой, словно праздничный хор. А Умпэй, с одной ивовой корзинкой на спине и еще одной в руках, стоял и молчал, с соломенной амигасы[34] ручьями текла вода. С виду нельзя было сказать, что он продрог, – наверное, за долгую дорогу домой успел привыкнуть к дождю.

– Вам надо погреть ноги в теплой воде, – проявила заботу Оцуги. Затем, заметив Каэ, которая стояла в сторонке, свекровь зыркнула в ее сторону глазами. И отвернулась, как-то странно улыбнувшись сыну: – Это Каэ. Она тоже ждала вас.

Умпэй кивнул, и взгляд его больших блестящих глаз устремился на Каэ без тени застенчивости и смущения, столь характерных для молодых людей. Но придумать подходящее приветствие для этой женщины, его супруги, которую он никогда раньше не видел, Умпэй не смог – изо рта вырвался лишь короткий нечленораздельный звук. А потрясенная не меньше его самого жена только и сумела, что поклониться, и поспешила прочь, сославшись на то, что надо принести кипятку.

Каэ нашла деревянную бадейку, налила в нее воды из колодца, бросилась на кухню разбавить ее кипятком, прихватила с собой тазик и поспешила назад к Умпэю. Но когда она появилась со своей бадейкой, он уже вытер ноги горячим полотенцем, которое принесла ему сестра, и вошел в дом.

– О, мой сын уже закончил, спасибо. – Оцуги улыбалась, но резкий тон никак не вязался с этой улыбкой. Мать поспешно подтолкнула Умпэя вперед, к фусума,[35] за которыми его поджидал скрученный подагрой, почти недвижимый Наомити.

Ошеломленная и подавленная, Каэ не могла пошевелиться, словно приросла к земле. Она вдруг почувствовала себя одинокой и всеми покинутой.

«Что это за возвращение домой? – спрашивала она себя. – Я Умпэя.

Но он прошел мимо меня, прямиком к своему папочке».

Через некоторое время она побрела обратно к колодцу, вылила воду и стояла, наблюдая за тем, как в прохладном воздухе вьется парок.

Ощущение отверженности настигло ее и на кухне. Она рассчитывала приготовить мужу первый домашний ужин, но застала Окацу и Корику за радостным обсуждением любимых кушаний брата.

– Давай порежем побольше репы.

– Давай! Умпэй-сан ее обожает!

Как могла новоявленная жена соревноваться с ними? Что вообще она знала о вкусах Умпэя? Сестры двадцать лет прожили с ним бок о бок, и, прислушавшись к их разговору, Каэ почувствовала себя на кухне лишней, если не сказать большего, однако присоединиться к остальным в комнате Наомити девушка тоже не спешила. Может, она просто не в меру впечатлительная? Но ей казалось, что даже внимательная нежная Оцуги стала холодной и словно отдалилась от нее именно в этот знаменательный день. Каэ снова и снова задавалась вопросом: что она значит для этой семьи и что эта семья значит для нее? Да, поначалу Умпэй действительно не занимал в ее сердце особого места. Но теперь, когда он вернулся домой, он показался ей именно таким мужем, по которому она скучала и которого ждала. Она никак не могла отогнать от себя мысль, что у Ханаока нет сердца, что они нарочно помешали ее долгожданной встрече с возлюбленным.

Каэ начала мысленно восстанавливать внешний облик своего двадцатишестилетнего супруга, который был всего на два года старше ее. Роста он среднего, голова необычайно большая, над огромными пронзительными глазами нависают кустистые брови, щеки и подбородок покрывает короткая густая щетина. Похоже, только шестилетний Рёхэй унаследовал прекрасные черты своей матери. Каэ часто представляла себе в мечтах красивого мужчину с овальным лицом. Ее ожидания не оправдались. И все же, несмотря на перемену в Оцуги и собственное разочарование, она ощущала близость с Умпэем. Каким бы странным ни казалось это внезапное проявление эмоций, Каэ пришла к выводу, что для жены вполне естественно испытывать к мужу теплые чувства в его присутствии.

В тот вечер за ужином настроение почти у всех было приподнятое. Наомити поднялся с постели и присоединился к семье, усевшись за низким столиком напротив Умпэя. Рёан и Ёнэдзиро Имосэ, родственник Каэ, который стал помощником Наомити около года назад, тоже присутствовали и сгорали от нетерпения услышать про Киото. Рассказы словоохотливого молодого лекаря оказались куда важнее еды. Что до Каэ, все ее внимание было приковано к черному родимому пятну под подбородком, на левой стороне шеи Умпэя, которое двигалось вверх-вниз, когда он говорил.

– Ямато-сэнсэй[36] обучил меня тем же хирургическим приемам, какими пользовался старый голландский медик Каспар. Все инструменты, что я принес с собой, доставлены были прямиком из Голландии. Некоторые из них потрясут даже вас, батюшка. Они сильно отличаются от ваших испанских. Так вот, и Ямато-сэнсэй, и его учитель Кэнсуй-сэнсэй заявляют: дабы операция прошла успешно, хирург должен учитывать все особенности строения тела пациента, а не только проявление симптомов в очаге заболевания. Идея состоит в том, чтобы обнаружить первопричину, из-за чего, по сути, медицина и считается наукой. Дабы расширить кругозор, я также обучался у Ёсимасу-сэнсэя, превзошедшего все премудрости традиционного китайского целительства.

После непродолжительной паузы Умпэй подвел итог:

– Но знаете, батюшка, своим мастерством и навыками я в большей мере обязан наблюдениям за вами. Вы учились зашивать раны, это так, но как деревенскому лекарю вам приходилось врачевать все мыслимые и немыслимые недуги, включая обычную простуду. Я начал понимать, что в большинстве случаев точно поставить диагноз не представляется возможности. Не всегда ясно, где требуется хирургическое вмешательство, а где можно и должно обойтись одними лекарствами. Я решил, что смогу продвинуть хирургию вперед, взяв на вооружение идеи и методы Каспара и обширные знания Ёсимасу о человеческом теле. Моя главная задача – открыть законы природы, опираясь на достижения западной и китайской медицины.

– Открыть законы природы, – задумчиво повторил отец. – Ну надо же!

Умпэй решил развить свою мысль:

– И в голландском, и в китайском подходах к врачеванию имеются свои достоинства и недостатки. В Киото некоторые мои однокашники принимали только голландскую методу, каковая учит отвлеченным рассуждениям, анализу и обобщениям. Но они не слишком ясно понимали при этом, как на самом деле работает тело, поскольку им не хватало практических занятий. С другой стороны, люди, изучающие китайскую медицину, много знают о теле, но не в состоянии установить причинно-следственные связи, из-за чего и выглядят смехотворно в глазах защитников голландской системы. Одним словом, хороший лекарь должен уметь выводить из своих наблюдений логические заключения, а для этого ему необходимо четко представлять себе, как работает человеческое тело.

– Это точно, – согласился с ним отец.

– Настоящим мастером хирургии можно считать лишь того, кто постиг обычные способы врачевания. Знать, как удалить опухоль, недостаточно. Хирургу надлежит принимать только тех пациентов, которых не смог излечить травник. То есть нож – это последнее средство, как меч самурая, если хотите. Нож – верховный судья. Ни при каких обстоятельствах нельзя обращаться к нему до тех пор, пока не будет проведено полное обследование и вынесен окончательный диагноз.

– Отлично сказано, Умпэй!

– Мудрость – вот наиболее ценное качество, каковым должен обладать лекарь. Нельзя следовать только старым порядкам или исключительно новым веяниям – вот что жизненно важно! – Идеи и чувства молодого лекаря били фонтаном. – Хирурга надо звать лишь тогда, когда лекарственные снадобья и акупунктура потерпели поражение. Он словно ведущий актер Кабуки, который появляется на сцене в самом конце спектакля для того, чтобы сыграть заключительную сцену. Эта роль завораживает меня. Признаюсь, мне хотелось бы стать Хуа Ту Японии.

– Ты ведь не о китайском Хуа Ту? – встрепенулся отец. – Надо же выбрать такого человека! – Наомити давно привык к тому, что к нему намертво приклеился ярлык хвастуна, но даже он был поражен, услышав столь дерзкое бахвальство Умпэя. Пожелать сравняться со знаменитым искусным врачевателем, жившим почти шестнадцать веков назад! Глаза Наомити широко распахнулись от удивления, и он еще раз повторил это имя: – Неужто именно о том Хуа Ту ты толкуешь?

– Да, именно о том Хуа Ту, – самоуверенно кивнул честолюбивый молодой лекарь. – Мое обучение в Киото – это только начало. Конечно же я глубоко признателен Ямато-сэнсэю и Ёсимасу-сэнсэю за то, что они помогли мне овладеть новыми знаниями и методой постановки правильного диагноза. Но до Хуа Ту им далеко. Есть недуги, которые не в силах излечить ни представители Запада, ни мудрые мужи Востока. К примеру, опухоли, в особенности женской груди, из которой просто невозможно удалить сгусток хвори хирургическим путем, ибо считается, что в груди женщины скрыта ее жизненная сила. Тут хирург совершенно беспомощен.

– Да уж, дело сложное, – согласился с ним Наомити.

– Но Хуа Ту не только удалял опухоль из черепа, он вскрывал грудь и снова сшивал ее. Вполне возможно, прославленный мудрец обязан своим успехом обезболивающему снадобью, каковым, по преданию, он пользовался, дабы усыпить пациента. Какая жалость, что не осталось записей ни об этом обезболивающем снадобье, ни о самих операциях, не правда ли? Что скажете, батюшка?

– Конечно, жаль. Но ведь наверняка многие рассказы о нем – чистой воды выдумки. В конце концов, Хуа Ту жил почти две тысячи лет тому назад, а китайская литература того периода грешит преувеличениями.

– Это верно. И все же я не думаю, что народная молва так уж погрешила против истины. Кроме того, даже если половина дошедшего до нас – правда, вы только подумайте, что это означает! Вдруг больной действительно может спать во время операции? Представляете? Без боли физическая выносливость человека возрастет чуть ли не вдвое и тело куда лучше справится с недугом!

– Может статься, ты прав, – задумчиво покивал Наомити.

– Это я и должен выяснить, отец! Мне хотелось бы найти способ лечения какого-нибудь недуга, с которым до меня не справился ни один врач. Вот что я имел в виду, когда сказал, что хочу стать Хуа Ту Японии. – Умпэй помолчал и продолжил: – Первым шагом могло бы быть изобретение обезболивающего снадобья, которое позволило бы проводить операции на всех частях тела. Если человек перестанет испытывать страдания, лекарь без труда удалит любое подозрительное затвердение до того, как оно превратится в злокачественную опухоль. Сейчас женщина, несомненно, умрет, если ей вскроют грудь. Но я считаю, что решение должно быть. Возможно, надрез под мышкой или со спины…

– Никогда не спеши резать, – посоветовал ему отец. – Люди всегда надеются, что лекарь даст им какой-нибудь отвар и хворь как рукой снимет. Они боятся ножа.

– Но предположим, что они будут знать: нож не причинит им боли? Разве это не уменьшит их страхи?

– Если тебе удастся это сделать, я смогу спокойно отдыхать на небесах! – воскликнул Наомити с едва заметной улыбкой на устах, в которой сквозили усталость прожитых лет и светлая радость от того, что ему все-таки удалось передать все свои мечты преемнику. Речи Умпэя ошеломили его, старику было трудновато угнаться за полетом мысли молодого человека. Он повернулся к жене: – Погляди, как вырос наш сын, Оцуги. Надо же, о каких великих открытиях он ведет речь!

– Насколько я помню, Умпэй-сан с самого детства никогда не говорил о том, чего не мог исполнить, – с гордостью заявила мать. – Я верю, что однажды его надежды воплотятся в жизнь.

Умпэй открыл одну из своих ивовых корзинок и начал выкладывать перед собравшимися набор голландских инструментов: шприцы, хирургические скальпели различной формы, специальные ножницы, лопаточку из китовой кости, иглы, большой зажим, изогнутую пилу, зеркальце, распылитель, стержень для прижигания ран, трубки для опорожнения и промывания и многое другое. Все эти сокровища появлялись одно за другим, а Каэ тем временем наблюдала за мужем, любовалась его тонкими сильными пальцами.

Подуставший было Наомити снова воспрянул духом при виде инструментов.

– Ого, а это еще для чего?

– Ты знаешь борозду, – пустился в объяснения Умпэй, – углубление, разделяющее поверхность мозга на извилины? Этим пользуются для откачивания жидкости из опухоли в черепе.

– Удобная штука, должно быть!

– А это голландские ножницы. Погляди, как они работают.

– Хорошо режут?

– Отлично!

Рёан и Ёнэдзиро завороженно наклонились вперед, чтобы получше рассмотреть эти богатства. Похоже, Умпэй привез все самые последние новинки, которые могли пригодиться ему в будущем.

«Ничего удивительного, что ему требовалось столько денег», – подумала Каэ. Она ощутила некое родство с этими странными вещицами, прекрасно понимая, что по крайней мере некоторые из них куплены на средства, вырученные от продажи ее тканей.

Умпэй явил на свет повязки из тонких полосок индийского хлопка. Через мгновение его искусные пальцы обмотали одну из них вокруг правой руки Ёнэдзиро, словно по волшебству закрыв ее от локтя до запястья.

– Можешь двигаться, можешь трясти рукой, повязка все равно не ослабнет, – удовлетворенно заявил молодой лекарь.

Ёнэдзиро был потрясен, обнаружив, что способен свободно вращать кистью, сгибать и разгибать руку в локте. Он продемонстрировал все преимущества такой перевязки своему товарищу. Пораженный мастерством Умпэя, Рёан, похоже, начал подумывать, что долгое ожидание возвращения хозяйского сына стоило того.

– Мы могли бы наткать для вас таких полосок, ни-сан, – сказала Окацу брату.

– Хорошо. Сделайте побольше. Они мне все время будут требоваться.

– Из Окацу и Корику вышли превосходные ткачихи, – с нежностью в голосе вставила Оцуги. – Все три года ваши сестры трудились не покладая рук, чтобы обеспечить ваше обучение в Киото.

«Ваши сестры?! – не поверила своим ушам Каэ. – Не только Окацу и Корику дни напролет просиживали за станками. А как же я?! Разве я не гнула спину над теми полосатыми тканями? Разве сама Оцуги не нахваливала мою работу перед торговцами? Так почему же теперь меня вычеркнули из списка?» Никакого более или менее удовлетворительного объяснения она не находила. Каэ бросила в сторону свекрови печальный взгляд. Раньше Оцуги была очень внимательна и старалась включать Каэ во все разговоры. Однако сегодняшнее необычное поведение зародило у девушки сомнение: действительно ли свекрови есть дело до чувств невестки? А поскольку Каэ уже привыкла считать себя еще одной дочерью семейства Ханаока, ей было особенно больно принять столь внезапную перемену в отношении. Она понять не могла, в чем же дело.

– Поглядите на это, батюшка, – продолжал тем временем Умпэй, протягивая отцу свиток, испещренный столбцами изящной скорописи.

Наомити внимательно изучил текст, прежде чем громко объявить:

– Подписано: Кэйдзан Асакура… Неужели этот известный ученый и последователь Конфуция посвятил тебе прощальное послание?

– Да. А теперь обратите внимание вот на что. Хакугё – мое прозвище. – Умпэй указал на последние столбцы, и Наомити принялся зачитывать их вслух:

– «Всякий раз, когда Хакугё пытается заняться тем, в чем другие потерпели поражение или от чего отступились, он обречен на удачу. Люди говорят: «Не отпускайте Хакугё домой. Ежели он станет практиковать в столице, то непременно добьется успеха в своем ремесле». Талант Хакугё ценят весьма высоко. Но в минувшем феврале он сказал, что обязан вернуться в родную деревню, ибо отец его стар, и попросил меня написать что-нибудь памятное. И я пишу: твоя энергия превосходит энергию обычного человека, сильно твое стремление к знаниям и совершенству. Я предрекаю, что в будущем ты прославишься своими выдающимися достижениями». Ну надо же, – восхищенно вздохнул довольный отец. Послание Асакуры, в котором описывалось, каким Умпэй был в Киото, возместило собой все неполученные за три года весточки от сына. Первенец, которого он, Наомити, и его жена послали в Киото, вернулся домой настоящим лекарем, чье мастерство превзошло все ожидания. – Этого дня стоило ждать, не так ли, Оцуги? Теперь я могу спокойно умереть!

Умпэй рассмеялся и свернул свиток.

– Не шути так, батюшка. Как я уже говорил, годы учения в Киото были только началом. Будущее покажет, смогу ли я стать хирургом, который будет делать операции, недоступные всем остальным. Я хочу начать одно исследование, имеются у меня кое-какие задумки. Так что, как видите, я пока еще не готов заменить вас. По правде говоря, я предпочел бы некоторое время побыть под вашим началом. Вы должны продолжать заботиться о людях, отец.

– О нет, – покачал головой старик. – Я уже совсем немощен, сам видишь. В последнее время я настолько беспомощен, что моих больных пришлось принимать Рёану. Я еле дотянул до этого дня. Время мое вышло. К тому же методика Каспара, вне всякого сомнения, вытеснит мою. Достаточно поглядеть на эти инструменты, и все становится понятно. – Наомити закончил на довольно мрачной нотке, но его жена тут же разогнала уныние:

– Отец очень устал. От этих бесконечных дождей у всех на душе печаль да тоска. Идите спать, Умпэй-сан. Поздно уже. К утру отцу станет гораздо лучше, и я уверена – он скажет вам, что не может удалиться от дел. Нам бы очень хотелось послушать еще, ну да ничего – растянем удовольствие.

– Хорошо, матушка. Я собирался привезти вам всем из Киото подарки, но потратил последние деньги на этот изогнутый нож. Честное слово, я чувствую себя ужасно, вернувшись домой с пустыми руками…

– Что за глупости! Эти инструменты послужат не только вам, сын мой, но и всем нам. Это лучший подарок. Кроме того, никто не ждал от вас киотоских диковинок. Ну что ж, хороший отдых – лучшее лекарство после долгого путешествия, хоть я и не уверена, что доктор Каспар поддержал бы меня. И все же сегодня вам надо выспаться одному.

Вся семья рассмеялась над шуткой Оцуги, и домашние разошлись по своим спальням. Каэ тоже пошла к себе в комнату и приготовила футоны для себя и свекрови. Она никак не могла взять в толк, что имела в виду Оцуги, сказав, что Умпэй должен спать один. Означало ли это, что ей, жене, не дозволено быть рядом с ним?

Окацу и Корику постелили брату в комнате Наомити и пошли спать. Однако Оцуги задержалась возле сына, всем видом своим показывая, что не собирается оставлять его. В тишине ночи сидящая на холодном футоне Каэ отчетливо слышала ее грудной смех. То был смех счастливой матери, которая не в состоянии скрыть своей радости по поводу возвращения любимого сына. Но Каэ эти звуки казались непристойными.

В тот момент в ее душе зародилась горячая ненависть к свекрови. Каэ и сама не могла бы точно сказать, что именно вызвало прилив подобных эмоций. Может быть, осознание того, что она так и не стала частью семьи Ханаока, несмотря на церемониальное распитие сакэ три года тому назад; или же всему виной было понимание того, что Наомити и Оцуги связаны гораздо сильнее, чем любые другие супруги, что они связаны своими детьми и преданностью детей друг другу и что в этом тесном мирке нет места для нее, Каэ. Но ситуация, в которой она очутилась, была совершенно обычной для каждой женщины, вступающей в новую семью и пытающейся преодолеть барьеры кровно-родственных отношений, это не могло привести к такому всплеску отчаяния. В сущности, сгорая от ревности, Каэ жаждала вступить в борьбу с женщиной, к которой до недавнего времени испытывала только любовь и уважение. Девушка конечно же знала, что невестки зачастую становятся врагами своих свекровей. Вполне возможно, Оцуги не нарочно повела себя таким образом, чтобы не дать сыну побыть с женой. И все же это было ярким проявлением неприкрытого противостояния. Случилось так, что чудесная близость между невесткой и свекровью, духовное родство, которое привело ее в дом Ханаока, испарились с приездом любимого человека, одного на двоих. Жена-девственница, до сегодняшнего дня лелеявшая в душе тайные надежды на всеобщее воссоединение, теперь была готова к битве.

Через некоторое время в комнату вплыла черная тень. Это вернулась Оцуги. Она тщательно приготовила одежду на завтра и опустилась на соседний футон. Понимая, что свекровь изо всех сил притворяется спящей, Каэ вглядывалась в нее сквозь мрак и знала, что Оцуги чувствует на себе этот взгляд. Обе женщины провели бессонную ночь, одна каждой клеточкой своего тела ощущала присутствие другой: мать, которая пожелала, чтобы ее сын как можно дольше спал один, и жена, которая узнала о том, что свекровь намерена вмешиваться в жизнь супружеской пары. Они много часов пролежали в одном положении, напряженно прислушиваясь к дыханию друг друга, стараясь не выдать своих истинных чувств.

7

Наомити Ханаока, известный среди своих односельчан любовью к бесконечным разговорам, тихо умер менее чем через полгода после возвращения Умпэя. Казалось, стоило отцу убедиться в способностях первенца и в том, что будущему сына ничего не угрожает, он окончательно успокоился, и его больше ничто не могло удержать в этом мире. Завещания он не оставил, поскольку, скорее всего, изложил все свои пожелания еще при жизни.

Так случилось, что похороны послужили поводом официально представить обществу Умпэя и его жену. Потратившиеся сверх всякой меры на образование старшего сына Ханаока не имели возможности обзавестись новой одеждой, и денег на дорогостоящий свадебный прием после того, как были оплачены похороны, у них тоже не осталось. Кроме того, за прошлый год голод унес немало жизней, и даже в богатой провинции Кии большинство семей туго затянули пояса, поэтому любое проявление расточительности было бы не к месту. Хотя весна уже уступила свои права лету, погода по-прежнему стояла настолько холодная и дождливая, что люди не спешили переодеваться в легкое платье. В темном, пропахшем плесенью доме Ханаока все лица, казалось, выцвели и посерели.

Каэ знала о денежных затруднениях и все же цеплялась за свою веру в то, что свадебный пир не состоялся по злому умыслу Оцуги. Она никак не могла забыть знаки любви и внимания, которые свекровь оказывала ей в течение всех трех лет, прошедших до возвращения Умпэя, и особенно тот день, когда Оцуги сказала ей, что их отношения предопределены самой судьбой.

После смерти Наомити Оцуги начала всеми возможными способами избегать общения с невесткой. Однако никто в доме не заметил этих перемен, поскольку она была слишком умна, чтобы открыто изводить Каэ. Но сама Каэ кожей ощущала ее ненависть, и это чувство вонзалось в нее словно копье, стоило ей оказаться рядом со свекровью. Оцуги же, вне всякого сомнения, рассчитывала на безупречное воспитание Каэ, полученное в доме самурая, – знала, что ее невестка слишком вежлива и разумна, чтобы открыто выступать с протестами или выставлять напоказ свои эмоции.

Однажды утром Каэ сидела в углу своей комнаты и шила себе банные мешочки для отрубей из обрезков красного шелка, которые хранила в шкатулке вместе с другими вещицами. Прошивая мелкими аккуратными стежками ткань, сложенную вдвое так, что получился квадратик размером три на три суна,[37] она пыталась найти объяснение своему былому поведению. Как могла она вести себя словно служанка, пользоваться полотенцами своей свекрови, да еще так долго? В свое время Каэ сама изъявила желание брать использованные мешочки с отрубями Оцуги, но она уже забыла об этом и ненавидела себя за то, что согласилась на столь унизительную физическую близость. Девушка припомнила, как впервые мылась своим собственным мешочком и как он чуть не порвался, когда она принялась неистово растирать свое тело, сгорая от возмущения и негодования.

Фусума неожиданно раздвинулись, и вошла Оцуги, поначалу не увидев Каэ. И хотя вскоре свекровь вздрогнула, заметив невестку, по-прежнему упорно делала вид, будто в комнате никого нет; сперва открыла ставни, потом закрепила на подставке ручное зеркальце – позолоченную вещицу, похоже очень дорогую, которая, скорее всего, происходила из дома Мацумото.

Оцуги частенько забегала в спальню поправить прическу или кимоно. Обычно она брала зеркальце, быстренько прихорашивалась, возвращала его на место и уходила. Сегодня же все было по-другому. Сидя в противоположном конце комнаты, она, казалось, особенно долго втирала в корни волос масло – действие, которое Каэ сочла демонстративным. Вне всякого сомнения, Оцуги ждала, что невестка вежливо удалится. Может быть, ей хотелось побыть одной.

Ситуация сложилась просто нелепая. Не поругавшись напрямую, эти две женщины теперь редко разговаривали друг с другом. Еще каких-то полгода тому назад Оцуги, увидев, что Каэ шьет, непременно поинтересовалась бы у нее, что именно. А Каэ, в свою очередь заметив, что свекровь устанавливает зеркальце, обязательно предложила бы ей свою помощь, чтобы Оцуги смогла как следует рассмотреть себя со спины. Теперь же обе сидели молча, словно воды в рот набрали. И ни одна не двигалась с места. Ни одной не хотелось уходить первой.

Каэ вытянула красную нить и неспешно перекусила ее зубами, всем своим видом показывая, что никуда не торопится. Закончив один мешочек, она аккуратно расправила его на столике, при этом украдкой покосившись на свекровь. Неожиданное зрелище потрясло ее. Из окна лился яркий свет, и она вдруг увидела вокруг глаз Оцуги множество мелких морщинок. Затаив дыхание, Каэ поспешила выйти из спальни.

На дворе стоял сырой летний денек. Подсолнухи подпортились от повышенной влажности, и, поскольку некоторое время никто за садом не ухаживал, сорняки разрослись, а плодородная черная земля на заднем дворе почти скрылась под густым зеленым ковром. Было больно видеть, как процветают сорняки, а культурные растения полегли и гибнут. После чрезмерных весенних осадков последовал сезон дождей,[38] отчего складывалось впечатление нескончаемой блеклости и серости. На лицах крестьян отражалось безрадостное предчувствие плохого урожая второй год подряд. Рис рос плохо, ростки затопило водой, и они начали загнивать прежде, чем корни успели ухватиться за землю.

Каэ было любопытно, что сталось с лекарственными травами, и она вышла под моросящий дождик, от души надеясь на то, что он перерастет в ливень, больше соответствующий ее настроению. Все ее мысли были заняты разногласиями с Оцуги, она была настолько раздосадована, что даже не думала о том, как опасно поднялся уровень воды в Кинокаве, которая грозила, того и гляди, выйти из берегов и оставить без крова прибрежных жителей. Поверить грядку с травами – чем не занятие для жены лекаря. Кроме того, Каэ вздохнула с облегчением, внезапно осознав, что тоже играет определенную роль в этой жизни и занимает особое положение в семье Ханаока, в которой она всегда подчинялась родственникам мужа.

Влага явно пошла на пользу диким по своей природе целебным травам, и они разрослись даже пышнее сорняков. Каэ была поражена, обнаружив, что растения цветут, а листья весело топорщатся во все стороны. Крупные белоснежные цветы «сияния корейского утра» плыли в море зелени. Надо же, какие плодовитые эти «бешеные каштаны»! Ядовитые, сильные, быстро размножающиеся – их семена разлетаются повсюду, из всех трав в саду эти растения были самыми выносливыми. Их белые цветы, такие милые и изящные издали, на поверку являли мощные лепестки с острыми краями. Каэ ненавидела их за то, что они неизменно напоминали ей о первой встрече с Оцуги, а эти воспоминания в свою очередь вызывали приступ ярости. Она никак не могла понять, отчего поддалась очарованию Оцуги, той самой женщины, которую только что предали ее собственные морщинки. Девушке вдруг пришло в голову, что одержимость Оцуги своей внешностью и ее нескончаемые попытки скрыть морщины были проявлением ужасающей силы воли, а еще конечно же непристойности и плохого вкуса. Каэ решила, что больше не вынесет, если пятидесятилетняя старуха будет продолжать так часто смотреться в зеркало. Действия свекрови словно бросали тень на ее собственную женственность. Но еще сильнее невестку выводил из себя тот факт, что поведение Оцуги казалось естественным, лишенным каких бы то ни было признаков притворства и бесстыдства, в итоге разочарование Каэ выросло до небес и обострилось, поскольку она ничего не могла с этим поделать.

Каэ присела, медленно протянула руку к прохладным мокрым лепесткам и вдруг принялась яростно обрывать их один за другим, будучи слишком расстроенной, чтобы отдать должное хищной красоте цветов.

– Ты знаешь название этого растения? – раздался над ее головой мужской голос.

Каэ была слишком погружена в свои мысли и не услышала шагов. Сжав цветы в кулаке, она испуганно застыла на месте, подняла на мужа глаза и постаралась сосредоточиться на вопросе.

– По-моему, это мандарагэ, да? Дурман белый, – нерешительно ответила она.

– О, так ты знаешь?

И хотя в детстве она называла эти растения «бешеными каштанами», Каэ не желала помнить, что именно свекровь познакомила ее с лекарственными свойствами трав. Однако воспоминание всплыло в голове помимо ее воли, вместе с осознанием того, что она рвала цветы без спросу. Умпэй заметил ее смущение, присел рядом на корточки и тоже начал собирать цветы дурмана.

– Я не могу ждать до осени, пока они созреют.

Каэ понятия не имела, что он имеет в виду, и никак не могла решить, что делать со своим букетом.

– Вот прекрасная возможность для проведения научного опыта. Значит, так, эти лепестки надо высушить до того, как они покроются плесенью. Где можно найти подходящее место?

– Может быть, на балке в кухне? Там довольно сухо.

– Отличная идея.

Умпэй набрал еще цветов, Каэ сделала в своем кимоно большой карман, подоткнув болтающиеся рукава под пояс-оби, и муж без слов бросил туда дурман. Теперь дождь уже не казался таким докучливым. Каэ была наедине с мужем, вдали от всех, и эта мысль завораживала и будоражила ее.

– Я хочу, чтобы ты вытерла их сухой тканью.

– Слушаюсь, господин.

– И не забудь после этого выкинуть ее.

– Да, господин. Дурман ядовит?

– Не так ядовит, как борец.[39] Но все равно, будь осторожна.

– Хорошо.

– Ёнэдзиро еще не вернулся?

– Думаю, нет.

– Пожалуйста, сообщи мне, как только он появится.

– Конечно, господин.

Сердце Каэ бешено колотилось в груди. Они впервые разговаривали с глазу на глаз. Крепко прижимая к себе ворох цветов дурмана, молодая жена бросилась в спальню. Свекровь как раз проветривала свои кимоно, аккуратно разложив их на застеленном татами полу.

– В чем дело? – осадила невестку Оцуги, неодобрительный взгляд уперся в ее промокшую одежду и цветы.

– Умпэй велел мне высушить их на кухне, – ответила как никогда собранная и спокойная Каэ, ощутив чувство превосходства перед этой выказывающей открытое неудовольствие женщиной.

Каэ достала из ящика одно из своих хлопковых кимоно и без тени сожаления порвала его на лоскуты. Разве важны какие-то там тряпки? Да она готова не одним кимоно ради мужа пожертвовать! В конце концов, он попросил сделать это именно ее, а не мать!

Тем временем Оцуги пробормотала что-то невнятное, если Каэ правильно разобрала, нечто вроде: «Отчего Ёнэдзиро так задерживается», – явный намек на то, что ее невестке никогда ничего не поручили бы, будь помощник лекаря дома. Но довольная Каэ невозмутимо взялась промокать влажные лепестки дурмана.

– Эти цветы ядовиты. Не вздумай положить лоскуты к остальным тряпкам. Не забудь.

– Да, матушка. Муж велел мне выбросить их.

– И хорошенько вымой руки. Не ровен час к чему-нибудь в кухне прикоснешься, это очень опасно.

– Да, матушка, – весело согласилась невестка, несмотря на строгий командный тон Оцуги. Каэ была слишком счастлива, чтобы обращать внимание на подобные мелочи.

Оцуги быстро закончила свои дела, еще раз бросила взгляд в сторону невестки и вышла.

Утратив былую силу, воронки цветов дурмана стали вялыми и безжизненными, словно из них вышла душа. Промокая и раскладывая их одну за другой на сквозняке, Каэ вернулась мыслями к первой ночи, проведенной в объятиях мужа. Молодая женщина вспыхнула и вздохнула с облегчением, радуясь тому, что свекровь ушла.

Как много дней прошло со времени возвращения Умпэя, когда это наконец случилось! В те времена в семьях самураев жены и мужья нередко имели раздельные покои, так было принято, но Оцуги не могла бесконечно препятствовать близости супругов. Однажды ночью, избегая смотреть невестке в глаза, она велела ей пойти в комнату к Умпэю. И вот сгорающая от стыда юная супруга появилась на пороге, прижимая к груди подушку. Несмотря на то что они были мужем и женой, этот визит дался Каэ нелегко. Комната Умпэя, которая днем превращалась в смотровую, примыкала к спальне свекра и отделялась от нее лишь тоненькой раздвижной перегородкой-фусума. С другой стороны спали Ёнэдзиро и Рёан, что только добавляло Каэ волнения. Все было бы иначе, если бы это была ее первая ночь в семье Ханаока, когда она еще не успела познакомиться с домом и его обитателями. Между прочим, Оцуги вполне могла бы уступить молодоженам свою комнату и поспать с дочерьми. Но поскольку она не собиралась делать ничего подобного, Каэ пришлось пойти к мужу. Ну как тут не заподозрить Оцуги в злом умысле?

Умпэй повел себя очень ласково с трясущейся от страха женой. Но когда его рука легла ей на грудь, Каэ была настолько ошеломлена, что еле сдержала готовый вырваться из груди крик, пытаясь освободиться от его хватки.

– Тебе больно? – довольно громко осведомился он.

Но это был не тот вопрос, на который могла ответить изумленная застенчивая девушка. Поэтому Умпэй повторил его еще раз, продолжая ласкать ее груди, сжимая их и поглаживая соски.

Каэ знала об интимной жизни только то, что рассказывала ей Тами. А поскольку няня понятия не имела о предварительных ласках, Каэ пришла к выводу, что подобные действия Умпэя продиктованы профессиональным любопытством. Она припомнила тот вечер, когда он говорил, что грудь – жизненно важный для женщины орган и ее нельзя оперировать, даже если речь идет о злокачественной опухоли. И все же ее обидело то, что в подобный момент он ведет себя как лекарь.

– Ой! – На этот раз она не сумела сдержать горестного вскрика.

Умпэй тут же отпустил ее и принялся нежно массировать соски ладонями. Каэ выгнулась от невесть откуда взявшегося чувства удовольствия и все пыталась уклониться от его рук, пока не забыла обо всем на свете и полностью не отдалась мужу.

В ту ночь нескончаемый дождик как никогда наводил тоску. Тишина, БСЭ.ЗЭ. лось, забилась в дом, прячась от холода, и замерла в его стенах. К утру Каэ начала опасаться, что ее крик был слышен в смежных комнатах – и в особенности, что он мог докатиться до спальни Оцуги, – обитатели дома вряд ли связали его с болью в груди. Впрочем, Каэ не слишком заботили мысли немощного, прикованного к постели свекра. Реакция Ёнэдзиро, Рёана, Окацу, Корику и младших детей – вот что действительно волновало ее, вот от чего она чувствовала себя неловко и еще более одиноко, чем обычно. Ей мерещилось, будто окружающие ведут себя как-то странно и даже избегают прямого общения с ней. Меньше всего эти изменения отразились на поведении свекрови, которая и без того редко с ней заговаривала.

После смерти Наомити Умпэй переселился в комнату отца. Теперь Каэ перестала так волноваться по поводу производимого ими шума, да и муж в свою очередь начал вести себя смелее. Временами он обнимал ее при свете и осматривал ее тело – внимательно, придирчиво, не моргая, – и все ласкал и ласкал ее груди. Обычно Каэ закрывала рот рукавом, чтобы заглушить готовые сорваться с губ вскрики, и с нетерпением ожидала, когда же все закончится. Но хотя ее разум говорил одно, тело жаждало совершенно другого. Эти прикосновения доставляли ей наслаждение, и она частенько стонала, замечая сквозь застилавший глаза туман, что родимое пятно на шее Умная вырастает до невероятных размеров.

Самым неприятным было возвращаться среди ночи в свою комнату, где спала Оцуги. Однако иногда Каэ настолько забывалась, что лежала в объятиях мужа до первых петухов, возвещавших ей о том, что пора бы вернуться в собственную постель. В таких случаях она заранее готовилась встретиться с испытующим взглядом бледной женщины, которая уже расчесывала волосы, и столкнуться с невысказанным, но ясно слышным презрением: «Что за крики? Да еще до самого рассвета? Разве это женщина!» И хотя этот воображаемый голос пронзал насквозь, словно ржавый гвоздь, он только придавал ей мужества и смелости.

Каэ привязала веревки к плоской корзинке, в которую аккуратно сложила просушенные цветы. Затем, легко вскочив на ноги, достала из широкого выдвижного ящика красное шелковое кимоно и переоделась. В отличие от полосатого хлопка шелк нежно касался кожи и более подходил ее радостному настроению. Время, проведенное с мужем за сбором дурмана, явно пошло ей на пользу, страхи развеялись, и Каэ стало гораздо меньше заботить мнение Оцуги и золовок на ее счет. Уверенная в себе, счастливая женщина вошла в кухню, поразив служанку и Корику своим нарядным одеянием.

– Помогите мне, пожалуйста. – Жена главы семейства говорила тоном, требующим уважения. – Я собираюсь повесить эти цветы вот здесь. – Она указала место под потолком, где, по ее мнению, на корзину не попадет дым и пар от горшков, потом встала на табуретку, которую придерживала служанка, и пристроила растения на балке.

Радость, переполнявшая все ее существо, несмотря на затянувшийся дождь, выплеснулась теплым приветствием к Ёнэдзиро:

– Добро пожаловать домой! Вы, должно быть, совсем промокли. Ой, что это у вас там?

Ёнэдзиро вытащил из-под соломенной накидки троих котят и бережно опустил их на пол. Бедняжки пугливо прижались друг к другу.

– Семья, которая отдала их мне, не знала, куда девать большой приплод, – пояснил он. – В наши дни и людей-то прокормить трудно. Хозяева от всей души благодарили меня за то, что я их забрал. Я хотел поскорее вернуться и показать их Ханаоке-сэнсэю, но они настояли на том, чтобы я сначала поел. Все лучше, чем кошек кормить, говорят.

Ёнэдзиро вытащил из привязной к поясу корзинки для рыбы еще троих котят. Каэ подсчитала в уме: теперь у них в общей сложности одиннадцать кошек, включая тех, что сидят в клетке на энгаве. Ёнэдзиро также приводил в дом бездомных собак, на заднем дворе уже девять на привязи бегали. По причинам, неизвестным его жене, Умпэй начал собирать этих животных вскоре после возвращения из Киото. Хорошо хоть, эта мокрая компания не такая прожорливая, как собаки. Каэ подумала было, не передать ли мяукающее племя Окацу и Корику, но потом решила позаботиться о них сама. Жена должна стараться угодить мужу, даже если при этом придется проявить непочтительность по отношению к ее родственникам.

Чуть позже к Ханаока заглянул странствующий торговец снадобьями. К тому времени Рёан тоже вернулся. Домашние оживились, все собрались послушать рассуждения гостя на тему природного нестроения, растянувшегося на целых три года.

– Ох, беда-несчастье. В иных местах люди умирают один за другим. В Кии еще не так плохо, хотя этот год обещает быть куда хуже прошлого. Большая часть запасов риса, хранящегося в кладовых замка, уже съедена. – Говорил он бойко, что твой разносчик на улице. – Проклятые дожди не только урожай сгубили, но также вызвали повальные болезни и наводнения. Стоит человеку подхватить простуду, и все, он уже не в силах встать на ноги. Однако нам, травникам, все эти неурядицы только на руку. Вот вам пример. Все покупают женьшень, и не важно, насколько он подорожал. Полагаю, самое главное – выжить, важнее этого ничего нет. Не секрет, что цена на рис подскочила вдвое по сравнению с минувшим годом. Положение очень серьезное, скажу я вам. Что касается лекарств, перекупщики будут продолжать задирать цены, утверждая, что у них кончаются запасы. Лично я считаю, что травники должны проявить такую же благотворительность, как и лекари. Мне стыдно неоправданно завышать цены, это против совести. Но у меня попросту нет достаточного количества снадобий, и я не в состоянии обеспечить ими всех страждущих, поскольку почти в каждом доме имеется по крайней мере по одному больному. – Рассказывая Умпэю и его помощникам о царящих вокруг Киото горестях и отчаянии, торговец не преминул ввернуть словечко в оправдание высоких цен на лекарства. – Видите ли, сэнсэй, не только продукты портятся. Тела тоже начинают гнить. К примеру, по Сакаи ходит странная хворь.

– О чем это вы? – Глаза Умпэя засверкали, и он подался вперед, искренне заинтересовавшись темой.

– Говорят, кости разлагаются и вылезают наружу. К некоторым местам – это может быть любой участок тела – прикоснуться невозможно, такая боль. У жены одного из моих покупателей болит прямо под глазом. Все раздулось и опухло. Я уверен, штука эта заразная. Насколько мне известно, таких случаев уже не меньше десяти насчитывается.

– Это киста? – спросил Рёан Умпэя.

– Нет. По описанию похоже на опухоль кости. Беда в том, что внутри кости скапливается жидкость…

– Думаете, болезнь действительно заразна?

– Скорее всего, нет. Всему виной хроническое недоедание, вызванное затянувшимся голодом.

– Вылечить можно?

– Кто знает, – пожал плечами Умпэй.

Травник вытер руки, стукнул в барабан, который всегда при себе у странствующих торговцев, и вознес Умпэю хвалу на смеси диалекта Кии и наречия своего уезда, сказав, что благодаря обучению в Киото у прославленных мудрецов господин Ханаока, похоже, стал превосходным лекарем. Затем, приподняв промасленную ткань, извлек из корзинки лекарственные растения, заказанные Умпэем.

– Так, у нас тут борец и жгун-корень, которые вы уже давно просили. Можете получить их по старой цене. Но дягиль пользуется очень большим спросом, он ведь кровотечение останавливает. Не так-то легко было выполнить ваш заказ, знаете ли. Я хочу, чтобы вы поняли сложившуюся ситуацию. Что до цены, оставляю ее на ваше усмотрение.

Собаки разом залаяли. Торговец, вздрогнув, поинтересовался, что это за шум, и Умпэй объяснил ему, что держит в доме около десяти собак.

– Зачем вам десять собак? – изумился травник.

– У нас гораздо больше животных, если считать кошек.

– Я знаю, что вокруг полно бездомных кошек и собак…

– Если вы принесете мне их, я с радостью заплачу вам.

– Правда? Вы очень добры.

– Кошки и собаки мне нужны для того, чтобы спасать человеческие жизни, – туманно пояснил Умпэй.

Но торговец снадобьями был слишком удивлен, чтобы задавать новые вопросы.

– Вы совершенно правы, сэнсэй, – не к месту кивнул он и сменил тему: – Ужасная погода, не правда ли? Уж лучше пусть дождь прекратится, даже если цены расти перестанут, честное слово. Старожилы говорят, что на их памяти дождь в первый раз идет два года без перерыва, и конца-края этому не видно. Для человека странствующего, такого как я, подобная погода может оказаться губительной. Что-то мне не хочется придерживаться пословицы: «Сапожник всегда без сапог ходит», то бишь торговец снадобьями в последнюю очередь о своем здоровье печется. Как только я прихожу на постоялый двор, сразу же делаю себе отвар от простуды.

– В наши дни все меньше и меньше людей способны заплатить за лекарства, не так ли? – спросил Умпэй.

– О да. Когда не на что купить рис, чтобы приготовить для больного кашу, откуда взять денег на лекарства? Однако народ в Кии живет лучше, чем в других землях, может быть, оттого, что местный даймё щедро раздает и деньги, и еду из кладовых своего замка. В других местах голод унес более ста тысяч человек.

– Даймё Харусада действительно хороший правитель, жалеет народ. Я слышал, что на юге Кии положение гораздо хуже, чем здесь, на севере.

Рёан согласился с Умпэем и в свою очередь поведал о том, что слышал в доме одного из своих пациентов. Торговец сочувственно покивал и поделился еще несколькими печальными историями, которым сам был свидетелем во время своих путешествий. Чем дольше собравшиеся слушали о несчастьях и страданиях людских, тем больше мрачнели их лица, ибо эти ужасные рассказы тронули каждого за сердце.

– Позвольте предложить вам чаю.

Это Каэ появилась с подносом в руках. Ее ярко-красное кимоно совершенно не соответствовало унылому настроению мужчин. Все как один оторопело уставились на молодую хозяйку. Но Каэ весело разлила чай по чашкам, не обращая внимания на осуждающий взгляд Оцуги.

8

Каэ забеременела два года спустя. Согласно хроникам, за те пять несчастливых лет, во время которых страну опустошали голод и болезни, число смертей превысило несколько сотен тысяч. В провинции Кии, где местная власть хорошо заботилась о народе и где почти не было обнищавших подданных, ситуация оставалась относительно спокойной, обошлось без крестьянских восстаний, захлестнувших другие земли. И все же Ханаока едва сводили концы с концами, поэтому Каэ, Окацу, Корику и даже младшим девочкам пришлось снова сесть за станки. Но обеднели они не в результате роста цен или нехватки пациентов. Напротив, не прошло и года после возвращения Умпэя, как страждущие потекли к нему нескончаемым потоком, и зачастую лекарь просиживал в смотровой с раннего утра до позднего вечера. В Натэ, как и в других уездах, непрекращающиеся дожди стали причиной всевозможных бед, в том числе и недугов, ужасная эпидемия опухоли костей – болезнь, которая еще недавно гуляла по Сакаи, – распространилась вверх по течению Кинокавы.

Однако, несмотря на невероятное количество пациентов, лишь немногие из них имели возможность заплатить за лечение. Кроме того, известный своей щедростью Умпэй никогда не скупился на снадобья, раздавая их нуждающимся, а также готовил разнообразные отвары и мази из редких лекарственных трав. Больные все прибывали и прибывали, приходили из-за реки и даже из провинции Ямато. Страдающие от постоянного недоедания люди были очень бедны. Но некоторые платили за лечение рисом, а другие, прослышав, что Умпэй любит кошек и собак, приносили к нему в дом этих животных. Подобное выражение благодарности никоим образом не способствовало процветанию семейства. И как бы усердно ни трудились женщины, их доход едва покрывал расходы на дорогостоящие лекарственные травы, не говоря уже о том, чтобы можно было прокормить на эти деньги всех домашних. Они конечно же понимали, что семья врачевателя должна жить скромно, так что никто и не думал жаловаться. И несмотря на питаемую к Оцуги ненависть, Каэ ни на минуту не забывала, с какой гордостью ее свекровь говорила о кодексе чести жены лекаря.

Они давно уже сидели на просяной каше, смешанной с мелко порезанной репой. Но, узнав о беременности Каэ, Оцуги стала готовить и давать своей невестке вдоволь риса, прибавляя к нему дополнительную порцию серебряного карпа и корюшки – продукты, которые очень дорого ценились в те голодные годы и которыми иногда расплачивались пациенты Умпэя. Как и большинству беременных женщин, Каэ все время хотелось есть. При этом ела она неохотно, поскольку быть обязанной Оцуги за особое отношение казалось ей не менее мучительным, чем постоянно испытывать голод. Ее метания не остались незамеченными, и в один прекрасный день Оцуги сочла нужным отчитать ее:

– Твое поведение – просто глупость. Я понимаю, что тебе, быть может, неудобно есть вволю, когда другие туго затягивают пояса, но ты прежде всего должна думать о том, кто собирается прийти в наш мир. Это будет ребенок Ханаока, который может стать нашим наследником. А следовательно, произвести на свет здорового младенца – твой долг. Считай, что ты кормишь дитя. Пожалуйста, не отказывайся от еды, мы все об этом просим.

Посторонний человек, услышав подобные речи, наверняка решил бы, что Оцуги желает помочь невестке преодолеть неловкость за обеденным столом. Даже у матери Каэ выступили на глазах слезы благодарности, когда она узнала, с какой добротой Оцуги относится к ее дочери. Но поскольку в этом выдающемся выступлении не прозвучало ни слова о самой Каэ, молодая женщина пришла к выводу, что под мнимой заботой свекрови скрывается холодный расчет. Кроме того, не останется ли она, Каэ, которая носит дитя Умпэя Ханаоки, навсегда человеком посторонним в этом доме после родов? Неужели ее зубы, язык и желудок – всего лишь пестик и ступка, инструмент, с помощью которого кормят наследника семьи? У бедняжки появилось физическое отвращение к пище. Во-первых, она чувствовала, что забота Оцуги лицемерна; во-вторых, ей представлялось, как Ханаока будут пичкать ее едой все девять месяцев, вплоть до рождения ребенка, а потом ей останется только умереть, именно этого они от нее и ждут; и еще она сравнивала себя с бесчисленными кошками и собаками, похороненными под хурмой.

И все же еда казалась настолько соблазнительной, что, несмотря на все бредовые фантазии и страстное желание противостоять соблазну, здоровые животные инстинкты в конце концов победили, и она начала есть. Оцуги давно взяла за правило ставить у ее станка корзинку с фруктами и орехами, словно не сомневалась в подобном исходе дела. И хотя Каэ с радостью бросила бы все это в лицо свекрови, голод мучил ее не переставая, и она поедала все, на что падал взгляд. После этого она чувствовала себя несчастной, точно переевшая белка, и злилась на Оцуги пуще прежнего.

На седьмом месяце беременности живот вырос настолько, что Каэ уже не могла склониться над ткацким станком, и ей пришлось оставить это занятие. Она либо сидела, либо стояла, привалившись к опорному столбу у себя в комнате, и мастерила из своей старой одежды пеленки и распашонки. Передвигалась она теперь очень медленно, но в общем-то и торопиться ей было совершенно некуда.

– Каэ! – Оцуги вошла в комнату и села, но не рядом с невесткой, а чуть позади нее.

Чтобы поглядеть на свекровь, Каэ понадобилось бы повернуться, но, догадавшись, что Оцуги тоже предпочитает не смотреть ей в лицо, она не отложила своего шитья и не двинулась с места.

– Да, матушка.

– Близится время родов, не так ли?

На самом деле впереди было еще два месяца. Но Каэ никак не могла сообразить, чего хочет Оцуги, слишком уж сладко та пела, а потому будущая мать дала утвердительный ответ.

– Мне бы хотелось обсудить это с тобой. Насколько я знаю, в Натэ имеется традиция давать жизнь первенцу в доме родителей матери, хотя точно об этом обычае я ничего не знаю, я ведь родом из-за реки.

Оцуги была права. Каэ припомнила, что перед рождением первого ребенка жена брата вернулась в свой отчий дом. Однако Каэ не спешила с ответом.

– Правда? – Скажи она, что тоже желает вернуться домой, ее свекровь тут же дала бы согласие, и наверняка еще добавила бы, что не желает задерживать ее. Но поскольку Каэ ответила не так, как ожидалось, Оцуги пришлось выкручиваться самой.

– Прошу тебя, подумай над этим. Умпэй-сан уже согласился с тем, что это хороший обычай.

Каэ прекрасно знала, что беременная женщина становится не в меру раздражительной и может взорваться ни с того ни с сего. И все же при этих словах свекрови она почувствовала, как кровь бросилась ей в лицо, и не сумела подавить приступ гнева. В провинции Кии добавлять к имени старшего сына почтительное «сан» не считалось чем-то странным и необычным, здесь к наследнику семейства относились с особым уважением, но поведение Оцуги в отношении Умпэя граничило с непристойностью, и Каэ всякий раз выходила из себя, стоило ей услышать этот суффикс почтительности. Ко всему прочему ее взбесило то, что Оцуги заручилась согласием Умпэя до того, как обсудила этот вопрос с ней. У нее появилось такое чувство, что ее гонят из дома… А как ловко Оцуги сослалась на местную традицию! Каэ нисколько не сомневалась, что подобный обычай существовал не только в Натэ, но и за рекой, в Тёномати, откуда родом Оцуги. И вообще, почему супружеская пара должна разлучаться? Разве муж Оцуги не принял Умпэя здесь, прямо в этом доме? Сколько раз Наомити рассказывал эту историю! Почему бы Ханаока не положить начало новой традиции, когда первого ребенка принимает муж? Ледяная доброжелательность Оцуги была отвратительна Каэ. Вернуться домой – последнее, что могло прийти ей в голову.

Имосэ, которые понятия не имели о том, что происходило в семье Ханаока, от души порадовались возвращению дочери.

– Я хотела послать тебе приличной еды, но боялась обидеть Ханаока. Как хорошо, что ты ни в чем не нуждалась, у меня просто камень с души упал, – заулыбалась мать.

– Приготовьте для Каэ что-нибудь вкусненькое. Выловите карпа из пруда. И про рисовые лепешки не забудьте. Пусть наестся от души! – засуетился вокруг дочери Садзихэй.

– Я хочу, чтобы ты кушала как можно больше, Каэ, ты должна родить здорового ребенка.

Садзихэй очень волновался за Ханаока, поскольку даже процветающей семье Имосэ пришлось несладко в годы лишений. Перестав собирать со своих арендаторов продукты (они расплачивались ими в качестве ренты), он фактически не имел возможности помочь селянам провизией. И поэтому, когда супруги Имосэ узнали о том, что Оцуги хорошо кормила Каэ, они не смогли скрыть своей признательности, а Садзихэй даже разразился хвалебной речью:

– Пословица утверждает: «Для невестки и второй сорт – роскошь». Часто слышишь, как мать измывается над женой своего сына. Но мы действительно должны быть благодарны госпоже Ханаоке. Ни одна свекровь в мире не относилась к невестке с такой добротой!

– Полностью с вами согласна, – поддержала его жена. – Репутация Оцуги подтвердилась. Каэ такая счастливая! Теперь я вижу, что мы выбрали для нее хорошую семью. – Довольная мать решила приписать заслуги себе. – А слава Умпэя, как и предсказывали, растет день ото дня.

Взбешенная подобными высказываниями родителей и не в силах сдержать свою злость, Каэ разразилась бурными рыданиями. Ее начало трясти. Госпожа Имосэ конечно же сильно удивилась, но обняла дочь и попыталась утешить ее, решив, что все дело в естественном при беременности переутомлении и тревогах, прорвавшихся наружу теперь, когда Каэ очутилась под теплым крылышком матери.

– Не надо так расстраиваться, дитя мое. Для печали нет причин. Ну, давай же, взбодрись! Все твои страхи уйдут, как только малыш появится на свет. Побольше отдыхай и не принимай все близко к сердцу. Смотри только на красивые вещи и думай о счастье, Каэ. Говорят, у страха глаза велики, родить ребенка куда легче, чем кажется. Не волнуйся по этому поводу. Прошу тебя, Каэ, ты должна заботиться о себе – и физически, и духовно. Успокойся же.

Духовно? Каэ больше не могла держать в себе то, что несколько лет камнем лежало на сердце, и выложила все матери. Начала она с отвратительных морщин Оцуги, которые та старательно скрывает, затем обвинила ее в отсутствии мудрости, в холодности и в том, что она совершенно не заботится о внешнем виде дочерей. Каэ была уверена, что свекровь делает это намеренно, хочет выглядеть еще привлекательнее на фоне плохо одетых невзрачных девушек. В доказательство она указала на то, что Оцуги постоянно бросает на нее осуждающие взгляды, стоит ей переодеться в нарядное кимоно. В итоге Каэ заявила: эта умная и расчетливая женщина захотела взять ее в дом в отсутствие Умпэя только с одной целью – чтобы усадить невестку за ткацкий станок и тем самым повысить доход семьи Ханаока, а как только она стала не в состоянии выполнять эту работу, ее вернули обратно к родителям.

Поначалу госпожа Имосэ поразилась той желчности, с которой дочь изливала свои обиды. Смущенная столь неожиданным поворотом событий, мать молча сидела и раздумывала над каждой жалобой. Обезображенное морщинами лицо Оцуги? Что за обвинение, в самом деле! В глазах окружающих Оцуги оставалась такой же прекрасной, как и раньше. А как относиться к заявлению, что она сознательно позволяет своей семье плохо одеваться, с тем чтобы подчеркнуть свою красоту? Госпожа Имосэ пришла к выводу, что люди посмеялись бы над этой возмутительной идеей. Что до подозрений Каэ насчет денег, которые она зарабатывала, войдя в их дом невестой, так это досужее обвинение и вовсе грешно на люди выносить. В итоге мать начала сомневаться в здравомыслии дочери. Она нахмурилась и принялась отчитывать Каэ, но постаралась сделать это как можно мягче:

– Если ты будешь продолжать в том же духе говорить о своей чудесной свекрови, как бы тебе не пришлось поплатиться за свою неблагодарность, дитя мое.

Из груди Каэ вырвался нечеловеческий вой. Она окончательно утратила над собой контроль от досады и возмущения.

– Да что с тобой такое? – перепугалась мать. – Что ты будешь делать, если твои истерики повредят ребенку? Каэ, прошу тебя, немедленно прекрати!

Припомнив собственную раздражительность во время беременностей, госпожа Имосэ постаралась проявить сострадание и успокоить дочь.

Каэ вдруг сообразила, что не поведала о других сторонах конфликта. К примеру, она не упомянула о том, что ревнует Умпэя к Оцуги, поскольку та родила его и разделила с ним тридцать лет его жизни. Объяснить, почему отношение Оцуги к сыну кажется ей скорее романтическим, нежели материнским, она тоже не могла. А первая ночь, когда Оцуги вынудила Умпэя лечь в одиночестве! Разве это не странно? Но так как Каэ не могла позволить себе подобные откровения, у матери сложилось превратное представление о положении дел в доме Ханаока. И конечно же Каэ прекрасно знала, что окончательно собьет мать с толку, если заявит, что Оцуги не пожелала, чтобы Умпэй сам принимал первенца.

– У меня тоже были столкновения со свекровью, – снова заговорила госпожа Имосэ после недолгого молчания – видимо, вспоминала свою молодость. – Однако поскольку она дала жизнь моему дорогому мужу и господину, я постоянно повторяла себе, что должна относиться к ней почтительно. Но поверь мне, Каэ, сравнивать мою свекровь и Оцуги грешно. Что бы я ни делала, все было не так. Я никак не могла взять в толк, за что она меня так ненавидит, право слово. Если я оставалась в постели из-за утренней тошноты, она упрекала меня в лености. Несколько раз в день мне приходилось по традиции чистить уборную, чтобы ребенок родился красивым. Через некоторое время мое кимоно пропиталось дурными запахами, и голова у меня весь день раскалывалась, потому что во время беременности обоняние сильно обострилось. Но я все равно должна была ползать вокруг отхожего места с тряпкой в руках!

Каэ немного успокоилась.

– Знаешь, детка, – немного смущенно продолжила мать, – когда моя невестка забеременела, я молила небо дать ей здорового ребенка. Всякий раз, когда я ходила в семейную божницу и зажигала свечу у алтаря Будды, я просила его даровать нам крепкого, умного внука. Но когда я узнала о твоей беременности, желания мои переменились. Я молилась о твоем здоровье, о легких родах и быстром восстановлении сил. Я молилась о тебе, а не о ребенке. Таковы были мои истинные чувства. И только сейчас, во время твоего рассказа, мне вдруг пришло в голову, что я, должно быть, причинила моей бедной юной невестке не меньше страданий, чем перенесла ты. Несознательно, конечно, но от этой мысли меня бросает в жар. Ты только посмотри на мои ладони – они совсем мокрые!

Эти часы, проведенные в обществе матери, стали самыми дорогими для Каэ. Перед родами она частенько перебирала в голове их беседы в надежде обрести внутреннее равновесие, столь необходимое для нее самой и малыша. Но как только Каэ вспоминала сцену в саду, в тот день, когда они с Оцуги собирали цветы дурмана и сказали друг другу, что им было предопределено стать матерью и дочерью, в душе у нее все переворачивалось и она не могла ни простить Оцуги, ни справиться со своими страхами.

– Кстати, – сказала госпожа Имосэ, пытаясь переключить внимание дочери на другую тему, – я слышала, что у Умпэя новый ученик.

– Это так. Он из Хасимото, что на горе Коя, некто по имени Сютэй Накагава. Я слышала, что он очень способный, хоть и молод. Он тоже несколько лет учился в Киото.

– А еще я слышала, что слава Умпэя растет день ото дня. Теперь он уважаемый человек.

– О да. Накагава и другие ученики называют его «достопочтенный доктор Сэйсю».

– Ну и ну! Надо же, достопочтенный доктор Сэйсю! Тогда ты должна быть «достопочтенной женой доктора Сэйсю».

– О нет. Мы не настолько известны. Кроме того, всем заправляет моя свекровь. Мне вообще никакой роли не досталось.

Все разговоры неизбежно возвращались к жалобам и разочарованиям Каэ. Однако мать – хозяйка самого влиятельного дома в Натэ – не могла проводить слишком много времени наедине с дочерью. До наступления тяжких лет голода и отчаяния жизнь госпожи Имосэ текла тихо и безмятежно. Но теперь она делила с мужем его обязанности, занималась проблемами деревни, изо всех сил стараясь облегчить существование женщин, в особенности беременных, заботилась о них, следила за тем, чтобы им хватало еды. Отчего-то она верила: жизнь ее дочери в опасности, пока каждая забеременевшая в этот год женщина не выносит и не родит дитя – только тогда и Каэ благополучно разрешится от бремени.

Вполне возможно, постоянные приступы неприязни к Оцуги объяснялись очень просто – Каэ бессознательно пыталась отвлечься от того, что действительно волновало ее и в чем она не могла признаться никому, даже родной матери, ибо у Ханаока имелся негласный принцип не выносить сор из дома. Так вот, за последние два года у них умерло несчетное количество кошек и собак, и с разгаром этих смертей совпал отъезд Рёана Симомуры, который решил начать самостоятельную медицинскую практику в храме Мёдзи за рекой. Этого вполне следовало ожидать после кончины Наомити, учителя Рёана, которому тот был безмерно предан. Но Каэ подозревала, что Рёан оставил их из-за странных опытов Умпэя, и, похоже, Ёнэдзиро придерживался того же мнения.

В покоях Умпэя, ныне доктора Сэй-сю, всегда спали несколько животных. Каждому из них давали по миске приготовленного на рыбном бульоне риса, смешанного с лекарственными снадобьями, которые доктор готовил самостоятельно. Какое-то время они вели себя весьма странно, издавали необычные звуки: одна собака стонала и ложилась на живот, другая неистово визжала и точно обезумевшая вращалась по кругу, кошки жалобно мяукали, выпуская и втягивая когти. Если вдруг какое-то животное выходило из комнаты, Ёнэдзиро должен был вернуть его обратно. Однако первая реакция быстро проходила, и все они засыпали.

Вначале дворняг и кошек с различными именами кормили Ёнэдзиро и Сютэй. Когда у двух помощников прибавилось работы, Каэ взяла эту задачу на себя. Согласно необъяснимым требованиям доктора Сэйсю, животные получали самую лучшую еду, тогда как члены семьи частенько ходили голодными. Только животные и беременная Каэ действительно хорошо питались, и от этого Каэ неизбежно начала приравнивать себя к жалким дворнягам.

Однажды она в очередной раз собралась покормить животных и стала невольным свидетелем следующего зрелища. У них был кот по имени Миру. Сэйсю держал его за шкирку и макал мордочкой в миску с рисовым вином до тех пор, пока животное окончательно не обезумело и чуть не задохнулось от крепкого горячительного напитка. Кот уже был пьян и дико мяукал, когда Сэйсю заметил жену, с ужасом взиравшую на эту картину.

– Это действие дурмана белого, – с улыбкой сказал он ей.

Каэ понятия не имела, о чем муж ведет речь, зато она смогла без труда различить запах сакэ, поскольку ее обоняние сильно обострилось в связи с беременностью.

– Помнишь цветы, которые мы собирали? Я смешал их сок с сакэ и дал коту. Приходи через полчасика, посмотришь, что получится.

– Хорошо.

Каэ поспешила выйти из комнаты. Но любопытство взяло верх над страхами, и в назначенное время она вернулась обратно. Она полагала, что, напившись сока «бешеного каштана», кот сойдет с ума. Более того, Каэ не представляла, чего добивается ее муж. Когда она робко заглянула в комнату, Сэйсю как раз заносил в свиток все подробности поставленного опыта. Заметив жену, лекарь оторвался от своего занятия.

– Уже пора, да? – Он присел рядом с котом, который спал в углу комнаты, и измерил его пульс.

Каэ наблюдала за тем, как он ввел в бок Миру толстую иглу, вызвав непроизвольные конвульсии, и вытащил ее, после чего кровь брызнула фонтаном. Сэйсю спокойно продолжил обследование, не замечая ничего вокруг, в том числе трясущуюся жену. Лицо его ничего не выражало. Тут Каэ пошатнулась – ей показалось, что она вот-вот упадет в обморок, – и потихоньку вышла из комнаты. Миру уже никогда не поднялся из своего угла и через четыре дня был похоронен под хурмой.

Вместе с Миру в комнате лекаря находились пятнистая собака по кличке Кумомару и рыжая по кличке Удзуити. Обеих силой накормили едой с лекарствами, и они спали, неестественно вытянув лапы.

Может, Каэ стала не в меру впечатлительной из-за своего положения? Как знать. В любом случае ее начали преследовать кошмары. Сколько раз она просыпалась по ночам и находила рядом с собой Оцуги, которая пыталась успокоить ее: «Вот, Каэ, выпей. Ты снова кричала во сне». Но для Каэ это прекрасное лицо было всего-навсего продолжением страшных видений. Даже по возвращении в родительский дом тени животных не оставили ее в покое. Как же она скучала теперь по старой Тами, которая умела вселить в нее уверенность и рядом с которой она всегда чувствовала себя под защитой! Нянюшке она могла бы открыть свою тайну, поведать то, что даже матери рассказать не решалась. Тами выслушала бы все, не перебивая, и приняла бы ее точку зрения без всяких условий, не пытаясь разобраться, кто прав, а кто виноват. Ей сделалось бы гораздо легче, опиши она во всех подробностях смерть животных. Если принять все это во внимание, становится понятно, отчего Каэ так горевала по своей нянюшке, которая, в сущности, была для нее не только другом, но и приемной матерью.

Каэ ужасно боялась, что злые духи погибших кошек и собак могут навредить ее будущему ребенку и даже проклясть его, если она не облегчит душу, и вот, на последнем месяце беременности, молодая женщина решила посетить могилу Тами. Госпожа Имосэ согласилась отпустить дочь, приставив к ней престарелую служанку, и постоянно повторяла обеим, чтобы они были осторожны и ненароком не упали. Заботливая мать готова была пойти на все, лишь бы умерить душевные страдания дочери.

Тами покоилась на кладбище у подножия горы Кацураги. Минут через пятнадцать женщины оказались у небольшой могильной плиты, после чего Каэ велела своей провожатой отойти в сторонку. Потом она опустилась на колени и принялась молиться у старого надгробия, принадлежавшего семье крестьян, несколько поколений верой и правдой служивших Имосэ. Где-то на середине молитв Каэ вдруг ощутила: все, что она собиралась рассказать, уже дошло до ушей нянюшки. И, глядя на побитый непогодой камень со стершимися неразборчивыми надписями, Каэ впала в философское настроение и задалась вопросом: неужели это и есть конечная цель всего человечества?

Через некоторое время она поднялась, придерживая свой огромный живот. И хотя вслух ничего сказано не было, Тами, по всей видимости, удалось освободить страдалицу от мук, поскольку стоило им ступить на горную тропинку, как у Каэ начались схватки. Не раз рожавшая старушка служанка не растерялась. Как только боль немного стихала, она заставляла Каэ идти, а когда схватки возвращались, растирала ей поясницу и уверяла, что первые роды продлятся никак не меньше половины дня. Обратный путь занял в два раза больше времени.

Дома мать тут же велела служанкам вскипятить воду, а Каэ – вымыть голову и приготовиться к долгому пребыванию в постели. Временами боль становилась просто невыносимой, и Каэ удивлялась ее невиданной силе и тому, как она неожиданно накрывала ее с головой и не менее внезапно исчезала. Роженица не могла сдержать стонов и в агонии скребла ногтями татами. Вскоре у нее пошла кровь, рубашка и футон промокли. Каэ мысленно вернулась к псу по кличке Удзуити, припомнив, как тот стонал и блювал кровью, и к своему товарищу, веселому Кумомару, у которого внезапно свело лапы судорогой и он умер. От ужаса у Каэ выступила на лбу липкая испарина, и, погрузившись в пучины бездонного страха, она снова и снова звала Тами. На самом пике страданий, когда она представила себе, как ее таз раскалывается, а тело распадается на кусочки, женщина почувствовала, что по ее родовому каналу скользнуло что-то теплое. Боль отступила. Малыш выпрыгнул из нее, словно рыбка из воды, возвестив о своем прибытии пронзительным криком.

Каэ даже не подозревала о том, что человек способен испытать такое безграничное счастье. Мучительные боли почти полдня разрывали ее тело, проникая в каждую клеточку, но как только младенец появился на свет, исчезло все, кроме осознания того, что она дала жизнь ребенку. Физические страдания теперь казались ей прокатившимися в темноте громом и молнией. И она впервые поверила в рассказ Наомити о рождении Умпэя.

Первые материнские радости можно сравнить с восторгом победителя в момент триумфа. Каэ решила для себя, что начиная с этого дня ни один Ханаока не сумеет запугать ее, поскольку никто из них не способен выносить и родить ребенка Сэйсю.

Как только вести дошли до самого Сэйсю, он тотчас опрометью примчался к жене.

– Какое прелестное дитя! – радостно воскликнул счастливый отец, глядя на спящего в колыбельке младенца. – Давай наречем ее Кобэн, ты не против? Я так мечтал о девочке!

Родители, конечно, частенько называют своих детей прелестными, но на этот раз Каэ была вынуждена признать, что Кобэн унаследовала черты Оцуги и что девочка, скорее всего, действительно станет красавицей. После стольких лет отвращения к свекрови и тайно вынашиваемой неприязни было странно снова подумать о ней как о красивой женщине. Но перемены эти были к лучшему. Каэ и в голову не пришло, что ее нынешняя внутренняя удовлетворенность и готовность прощать уходят корнями в радость одержанной победы.

Три дня спустя Оцуги пожаловала к Имосэ.

– Спасибо тебе за тяжелую работу, Каэ. В следующий раз постарайся подарить нам мальчика, хорошо?

У Каэ было такое чувство, будто ее теплого тела коснулась ледяная сосулька. В этом приветствии ясно прозвучало превосходство и гордость женщины, сумевшей произвести на свет младенцев мужского пола. Каэ была раздавлена. Еле слышный ответ пропитался горечью:

– Да. В следующий раз.

– Ну, Каэ, отдохни как следует и возвращайся обратно. Насчет домашней работы не беспокойся. У нас достаточно женщин. – Оцуги повернулась к родителям Каэ и одарила их на прощание безупречной улыбкой. – Позаботьтесь о ней, прошу вас. Она наша любимая невестка.

9

На четвертое от рождения Кобэн лето стало понятно: Окацу больна. Каэ первой заметила, что золовка носит ведро с водой только в левой руке, оберегая правое плечо, и что походка у нее стала неуклюжей. Вскоре после этого тихая трудолюбивая девушка начала жаловаться на усталость и прекратила ткать. Теперь, когда голод остался в прошлом и слава Сэйсю разнеслась по всей округе, практика врача выросла, доход заметно увеличился, и женщинам из дома Ханаока больше не надо было трудиться, чтобы обеспечить семью. Заработанные ими деньги шли на личные нужды.

– Что-то не так, сестрица? – поинтересовалась Каэ, не желая оставлять без внимания свои наблюдения.

– Тебе так кажется? – смущенно улыбнулась Окацу, оставив вопрос без ответа.

В свои тридцать Окацу до сих пор была не замужем. В те годы, когда она могла найти себе жениха, девушка дни напролет просиживала за станком и жертвовала каждую вырученную монетку на образование брата – в ином случае деньги пошли бы на ее свадьбу. С возвращением брата ничего не изменилось. В течение пяти лет нужды и лишений ни одна семья не могла позволить себе никаких расходов, за исключением погребальных. Само собой разумеется, брачных предложений Окацу не поступало. А если бы и поступили, она вряд ли согласилась бы, потому что женщинам из рода Ханаока приходилось добывать деньги на дорогостоящие лекарственные снадобья Сэйсю. И все же, если бы Окацу настаивала на браке, она, скорее всего, добилась бы желаемого, но ей пришлось бы выходить замуж без приданого. Ее юность, как и молодость двадцативосьмилетней сестры Корику, была принесена в жертву старшему брату. Оцуги права: в доме действительно было достаточно женщин.

Плохой аппетит и землистый цвет лица Окацу не остались незамеченными, но девушка упорно отказывалась обсуждать свое состояние с кем бы то ни было, даже с матерью.

– Если что-то не так, брат приготовит тебе лекарство. Его снадобья всегда помогают, иначе зачем люди стали бы приходить к нему из-за реки и даже из провинции Ямато? Чем раньше ты начнешь лечение, тем лучше, – постоянно повторяла ей Оцуги.

Окацу кивала, но к брату по-прежнему обращаться не собиралась.

Однажды днем Танэ, младшая дочь, вбежала в гостиную и завизжала:

– У старшей сестрицы грудь на арбуз похожа!

Оцуги побелела. Ёнэдзиро и Сютэй открыли от удивления рты. Все взгляды устремились на Сэйсю. Ёгэн, Сюдзо и Сёсай, ученики, которые недавно появились в доме, тоже уставились на сэнсэя.

– Позволь мне поглядеть, Окацу, – с болью в голосе попросил Сэйсю сестру, стыдливо выглянувшую из-за фусума.

Окацу послушно легла на татами. Корику вывела маленькую Танэ из комнаты, но Оцуги решительно взяла Рёхэя за руку и села с ним позади Сэйсю. Она хотела, чтобы ее младший сын, в ту пору тринадцати лет от роду, тоже стал лекарем. Каэ опустилась на циновку за спинами учеников и внимательно наблюдала за происходящим.

Грудь Окацу настолько распухла, что ладонь Сэйсю накрыла лишь небольшой участок чувствительной зоны.

– Больно? – спросил он сестру.

Каэ вздрогнула, услышав это слово и то, каким тоном муж его произнес.

– Да.

– И давно это у тебя?

– С марта. Я заметила небольшую опухоль после Праздника цветка персика.

– Почему ты сразу мне не сказала?

Окацу ответила вопросом на вопрос:

– Это ведь рак груди, ни-сан?

В тот миг все присутствующие сделались бледнее самой Окацу. Сэйсю ничего не ответил, а девушка не стала повторять вопрос. В памятный дождливый вечер, когда молодой лекарь вернулся из Киото и обсуждал с отцом рак груди, все слышали их сетования на то, что этот страшный недуг пока не поддается исцелению, а потому Окацу прекрасно понимала: обратись она к брату раньше, он все равно ничем не смог бы помочь ей. Невинная Окацу, чьи девичьи груди не знали ни ласки мужчины, ни прикосновения собственного младенца, была смертельно больна.

– Как такое могло с ней произойти? – качала головой удрученная Каэ.

Окацу ставили компрессы, втирали мази и давали питье, помогавшее снять воспаление. Однако всем было ясно, что эти меры призваны лишь умерить охватившее домашних чувство безнадежности, и не более того. Окацу тоже это знала. Вскоре мучения ее стали непереносимыми, и храбрая девушка начала просить дать ей какое-нибудь болеутоляющее. Через некоторое время после затянувшегося лихолетья Сэйсю изобрел мазь, служившую превосходным средством для местного обезболивания, ею пользовались при проведении операций по удалению опухоли костей. Пациенты, прошедшие через эту процедуру, горячо благодарили лекаря за то, что он уменьшил их страдания. Но в случае с Окацу и речи не шло об операции; а если опухоль не удалить, то и мазь втирать бесполезно. И все же бившаяся в агонии Окацу уговаривала брата позволить ей принять это снадобье внутрь. Сэйсю заглянул сестре в глаза.

– В этом болеутоляющем содержится слишком много бореца и белого дурмана, его нельзя пить, – спокойно сказал он. – Наберись терпения, тебе придется все это выдержать.

– Тогда дайте мне что-нибудь, чтобы я умерла во сне, – взмолилась Окацу. Она, скорее всего, имела в виду те лекарства, которые давали животным, похороненным под хурмой.

Оцуги вышла из комнаты. Разговор принял слишком болезненный оборот. По щекам Каэ текли слезы. Однако мать сумела взять себя в руки и почти сразу вернулась обратно.

– Задача лекаря – спасать жизнь. Ему не дозволяется умерщвлять пациента, даже если боль невыносима.

– Тогда прооперируйте меня, ни-сан. У вас хорошо это получается, я знаю.

– Неужели ты думаешь, что я оставил бы тебя в таком положении, если бы это было возможно?

– Тогда разрежьте мне грудь. Если мне суждено умереть, я хотя бы буду уверена, что принесла вам пользу.

При мысли о смерти дочери Оцуги горестно застонала. Каэ видела, что Сэйсю плачет молча, без слез, и черное родимое пятно на его шее дергается в такт судорожным движениям кадыка.

К концу января Оцуги снова решилась поднять данную тему. Ни у кого не было настроения справлять Новый год,[40] когда один из членов семьи лежит на смертном одре.

– Если Окацу настаивает, почему бы вам не наложить ей повязку с обезболивающим?

– При раке груди оно не поможет, – отрезал Сэйсю.

– Но это хоть немного успокоит ее…

– Вы хотите убить Окацу?

Резкий тон сына вывел Оцуги из себя:

– Да как вы смеете такое говорить! Кто захочет убить родную дочь? Если бы я могла, я заняла бы ее место!

– Любая мазь, пропитавшая повязку, мигом попадет Окацу в рот. Матушка, неужели вы не понимаете, почему она просит об этом?

На лице ошеломленной матери не читалось ничего, кроме страха и ужаса. Решив, что он и так слишком много наговорил, Сэйсю перешел на более спокойный тон и признался в том, что давно уже мучило его.

– Для женщины рак груди подобен смертному приговору. Однако было бы неверно утверждать, что нет никаких записей о его лечении. В Киото я прочел в дневнике Докусёана Нагатоми историю о голландском враче по имени Ван Тайно. Вот заметки, которые я себе выписал.

Сэйсю взял с полки стопку переплетенных листов, открыл заложенную страничку и показал матери фрагмент текста на китайском:

«Много веков считалось, что рак груди неизлечим. Но в голландском медицинском трактате имеются сведения об исцелившихся женщинах. На ранних стадиях делался надрез, небольшое злокачественное новообразование изымалось, после чего грудь снова сшивали. Болезнь отступала. Я конечно же восхищаюсь возможностями сей баснословной операции, но сам провести нечто подобное не в состоянии. Пусть же драгоценный документ послужит будущим поколениям».

– Видите ли, матушка, с тех пор как Окацу заболела, я день и ночь читаю и перечитываю эти слова. Основная опухоль у нее величиной с мой кулак. Потом появились и развились еще две, под мышкой и на плече. Новообразования расползаются по телу, ее состояние ухудшилось настолько, что она, скорее всего, не сможет пережить сопровождающие операцию боль и кровопотерю. Если бы у нас имелось новое обезболивающее средство, картина была бы совершенно иной.

– Я думала, что вы уже изобрели какое-то снадобье, ведь теперь ваши кошки и собаки просыпаются, бродят вокруг и редко умирают.

– На животных и людей лекарства действуют по-разному. Я никогда не ставил опыты на людях… Потерять родную дочь тяжело, я это прекрасно понимаю. Но мне в сотни раз тяжелее видеть смерть пациента как врачу, чем лишиться сестры как брату. Я в отчаянии от того, что ничем не в силах ей помочь. Не вышел из меня Хуа Ту. Поймите меня правильно, матушка, прошу вас…

Донесшиеся со двора крики прервали их разговор.

– Ни-сан, ни-сан! – звали Сэйсю младшие сестренки.

– В чем дело? – Не успел он подняться, как в комнату ворвался Ёнэдзиро, держа на руках белого кота по кличке Бякусэн.

– Взгляните, сэнсэй!

– Что случилось?

– Он упал с энгавы и ударился головой о каменную ступеньку. Вы только посмотрите на него!

Бякусэн лежал перед Сэйсю, из глаз, носа и рта текла кровь, лапы конвульсивно подергивались. Вскоре кот затих.

– Он сам упал?

– Сам. Шел по краю энгавы, покачнулся и нырнул головой вниз.

За десять дней до этого Сэйсю испробовал на Бякусэне обезболивающее снадобье. Животное проспало три дня и три ночи кряду, не реагируя ни на что, даже на введение иглы. Пульс бился ровно. После пробуждения коту дали теплой соленой воды. Потом он встал и пошел, спотыкаясь и покачиваясь, словно пьяный. Тем не менее, когда перед ним поставили его любимую пищу – рисовую кашу на рыбном бульоне, – с аппетитом поел. И все же он не кидался за мышью, даже если та пробегала прямо у него под носом, – должно быть, ядовитое зелье все же повредило его мозг. Кошки очень подвижны и обычно приземляются на все четыре лапы, даже если их подбросить в воздух, поскольку тела у них гибкие, а координация движений отменная. Но это животное упало с энгавы и расшиблось…

Каэ тоже пришла посмотреть, что случилось. Все потрясенно взирали на Бякусэна. Подобное остолбенение вызвал не сам факт смерти несчастного кота – к таким вещам домашние уже давно привыкли. Это бедное создание стало настолько беспомощным, что, упав с небольшой высоты, убилось насмерть, – вот что напугало их больше всего.

Окацу не стало в канун Нового года. Собравшейся в праздничный вечер семье радоваться было нечему. Даже младший, Рёхэй, не попросил вторую порцию своих любимых рисовых лепешек-моти. Все думали о смерти. На самом деле Ханаока начали скорбеть задолго до того, как Окацу покинула этот изменчивый мир.

Рёхэй до самого конца наблюдал за ростом опухоли сестры. Сама ли смерть ошеломила его или то, что Окацу умерла такой молодой, но мальчик взял себе за правило убегать от своей притихшей семьи в поля. Однажды, вернувшись домой, он, задыхаясь от волнения, поведал родным, какие слухи ходят по деревне:

– Говорят, что нэ-сан[41] умерла из-за проклятия, наложенного умершими кошками и собаками!

– Успокойся! И чтобы я больше ничего подобного от тебя не слышала! – отчитала его Оцуги, чье лицо стало почти того же бледно-голубого цвета, что и стоявший рядом фарфоровый кувшин.

Ханаока никогда не забывали справить поминальный обряд по каждому похороненному под деревом животному. Однако теперь те, которых поили зельем, просыпались, когда заканчивалось действие ядовитых трав, и бродили по дому, словно призраки. Мозг их, как и у Бякусэна, был явно поврежден. Наверное, души погибших можно задобрить. Но что делать с бездушными апатичными созданиями? Если Окацу кто-то и проклял, то только эти полумертвые твари; по крайней мере, почти все Ханаока были склонны думать именно так. Но Каэ чувствовала, что подобные настроения в доме могут навредить Сэйсю, поэтому попыталась изгнать порочные измышления и взялась лично утешать своего юного деверя:

– Не надо думать, что твоя сестрица умерла из-за проклятия. Если бы оно существовало, Кобэн никогда не появилась бы на свет. А она растет нормальной здоровой девочкой, ты ведь сам это видишь.

Не успели опрометчивые слова сорваться с губ, как Каэ похолодела, осознав, какие последствия они могут повлечь за собой. Но было уже поздно. Лицо Оцуги перекосилось от ярости. Эта убитая горем женщина, похоже, верила в то, что проклятие покарало ее родную дочь, не задев при этом ребенка невестки, которому, в сущности, и предназначалось. Однако Оцуги не произнесла ни слова. Видимо, сообразила: вряд ли кто-то найдет логику в подобном заявлении – решила для себя Каэ.

После смерти Окацу отношения между двумя женщинами еще больше охладели. Будучи матерью, Каэ полагала, что понимает и разделяет страдания Оцуги, потерявшей свое дитя, даже надеялась похоронить горечь, ревность, враждебность и стать для свекрови утешением в минуту отчаяния. Но в отличие от смягчившейся Каэ, Оцуги повела себя совершенно иначе, и весь ее гнев, вся ненависть, вся обида за смерть дочери обрушились на голову невестки. За время тюина, семинедельного траура, они ни разу не заговорили друг с другом. Дальнейшее общение происходило только через двадцатидевятилетнюю Корику, которая уже утратила всякую надежду выйти замуж.

Рёан Симомура, часто навещавший семью лекаря после своего переезда в храм Мёдзи, пришел на первое поминовение Окацу в белом траурном одеянии. Он и помог убитым горем Ханаока организовать похороны. Сэйсю пребывал в полном отчаянии, сильно похудел, будто после продолжительной болезни, и выглядел гораздо старше своих тридцати трех лет. При виде его перед глазами Рёана всплыл образ дряхлеющего Наомити. Поминальная служба закончилась, гости разошлись, и тогда Рёан попытался утешить Сэйсю, который так и сидел у гроба сестры.

– С этим трудно смириться, сэнсэй, я понимаю. Но если разочарование повредит вашему здоровью, история будет куда печальнее. Вы должны принять эту смерть как нечто естественное.

Сэйсю поднял на него огромные глаза, несколько мгновений молчал и вдруг взорвался:

– Хочешь сказать, что лекарь должен верить в естественный ход вещей, как какой-то там буддийский монах? Если болезни – любые болезни! – приводят к смерти, виной всему несовершенство врачевания. Это я убил Окацу! Я позволил ей умереть! У меня не хватает знаний и мастерства. Неужели ты не понимаешь моих страданий?!

От его криков даже крышка гроба покачнулась. Он напугал не только Рёана. Ученики высыпали из комнаты, не в силах лицезреть сэнсэя в припадке ярости. Сютэй Накагава, который у учителя за спиной поговаривал, что в интересах науки врачевания лекарь имеет право ставить опыты на живом человеке, если тот обречен на смерть, промолчал. Должно быть, теперь он изменил свою точку зрения и понял, что врач должен проводить операции только в том случае, если это продлит человеку жизнь.

10

На дворе стоял прекрасный весенний денек, птички мирно чирикали, вода весело плескалась – Каэ стирала одежду у колодца. Голод остался только в воспоминаниях. Даже заботы предыдущего даймё Кии, Харусады, стали историей. Ходили слухи, что бывший правитель потратил большую часть денег клана, помогая доведенному до нищеты истощенному населению своих владений, вследствие чего его ежегодное жалованье было урезано вполовину более чем на шесть лет. Но и это осталось позади, и преемник Харусады Харутоми уже десятый год заправлял делами. Почивший Харусада в былые времена частенько останавливался в доме Имосэ, в покоях даймё Кии в Натэ, и Каэ хорошо помнила его, так как иногда сама прислуживала ему за обедом. О нынешнем правителе она не знала почти ничего, за исключением того, что слышала от людей, а слыл он мотом и сумасбродом.

Поскольку народ склонен подражать вышестоящим, крестьяне уезда Натэ стали более охотно тратить деньги. Кроме того, несколько урожайных лет после затянувшегося голода сделали свое дело, люди получили возможность жить по-новому и охотно пользовались ею. Эти тенденции не могли не затронуть и бережливых Ханаока.

Корику давно оставила надежду создать собственную семью, но две младшие девочки были как раз на выданье. Хотя по сравнению с прежними временами финансовое положение Ханаока значительно улучшилось, им все еще приходилось экономить, чтобы оплатить роскошные свадьбы, прошедшие почти одновременно. Учитывая несчастную судьбу старших дочерей, Оцуги постаралась устроить жизнь младших и незамедлительно дала согласие на два предложения, как только те поступили. Благодаря отличной репутации Сэйсю его сестры попали в престижные семьи, одна из которых проживала в отдаленном городке Куроэ провинции Умигути.

В доме осталось всего пять Ханаока. Окончив обучение у купца, второй сын Дзихэй открыл свою лавку в Тёномати. У третьего сына, учившегося на священника, было многообещающее будущее в качестве главы храма Сётиин на горе Коя. Самый младший, Рёхэй, уже четыре года изучал в Киото медицину, и на этот раз Ханаока не приходилось терпеть в связи с этим лишения.

Но людей в доме стало гораздо больше. Появились новые ученики, многие из которых платили за обучение. Пришлось даже построить общежитие и нанять служанку, которая кормила и обстирывала их. Дела шли все лучше и лучше, и теперь Каэ вела праздную жизнь светской дамы, занимаясь только собой на манер своей свекрови. Но она была слишком деятельной, чтобы постоянно сидеть за закрытыми сёдзи, и частенько выходила на солнышко. Стирка являлась ее любимым занятием. Приятно было чувствовать, как прохладная вода переливается сквозь пальцы, кроме того, заботясь об одежде мужа, она хотя бы на время забывала о своей несговорчивой свекрови.

Каэ уже пятнадцать лет прожила с Ханаока – вполне достаточно, чтобы пустить крепкие корни. Ни осуждение, ни улыбки Оцуги больше не трогали ее, и она знала, как избежать надвигающейся грозы. Временами Каэ даже впадала в философическое настроение и тогда уверяла себя, что свекрови все такие и подобные разногласия существуют в любом доме, просто это не обсуждается и не выносится на люди. Если Каэ видела, что мать с невесткой неплохо уживаются, ей казалось, что они просто очень умно обманывают друг друга. Но у Ханаока все было иначе. В этом доме постоянно сталкивались две противоположности – необычайно умная Оцуги и невестка, которая не поспевала за ее маневрами, из-за чего обе нередко попадали в весьма затруднительное положение. Но они, по крайней мере, сумели приспособиться к постоянному противостоянию. Каэ как раз прополоскала белье и выливала из тазика грязную воду, когда к ней подбежала Кобэн.

– Матушка, пойдемте скорее, поглядите! Батюшка играет с котом. Так забавно! – С этими словами девочка бросилась обратно на задний двор.

До Каэ долетели взволнованные крики учеников.

«Играет с котом?» – удивилась она, вытирая руки и направляясь вслед за дочерью.

Сэйсю стоял в центре круга, держал на руках кота и смеялся. Каэ ни разу не видела мужа таким счастливым после смерти Окацу.

Сияющий от радости Ёнэдзиро подошел к Каэ:

– Видите, Мафуцу переворачивается в воздухе!

Сэйсю заметил жену и крикнул ей:

– Смотри! У него получается!

Подброшенный в воздух кот извернулся, замяукал, но приземлился удачно. Ничего особенного в этом представлении не было, любой кот на такое способен. Но Мафуцу три дня проспал в углу под действием лекарств, так же как и Бяку-сэн, который давным-давно упал с низкой энгавы и разбился. Каэ была тронута до глубины души этим явным свидетельством того, что продолжающиеся уже более десяти лет опыты Сэйсю с обезболивающими снадобьями близятся к завершению.

Когда Оцуги и Корику вышли из дому, Сэйсю повторил представление, подбросив кота высоко в воздух.

– Мафуцу – очень подходящая кличка. Вы знаете, что Хуа Ту проводил свои многочисленные операции, пользуясь «водой забвения», снадобьем, которому дал название «мафуцу»? – спросил он мать.

– Это большой успех. Мои поздравления! Отец остался бы очень доволен, будь он сегодня с нами. – Голос Оцуги дрогнул.

– Ну, это всего лишь кот, так что ни о каком большом успехе говорить пока не приходится. Между кошками и людьми большая разница. Если бы я дал такую же дозу снадобья человеку, оно вряд ли подействовало бы. На самом деле я понятия не имею, сколько лекарства требуется человеку, чтобы усыпить его и при этом избежать трагических последствий. Вот какой вопрос мне придется теперь решать. – На лицо его набежала тень. Скорее всего, лекарь задумался о том, каким образом можно поставить опыт на человеке.

Мудрая мать прочла мысли сына, бросила взгляд в сторону сияющей невестки, нахмурилась и вернулась обратно в дом.

Подобное выражение неудовольствия в разгар всеобщего ликования показалось Каэ необъяснимым. И хотя она давно научилась не ставить под вопрос поведение Оцуги, этот поступок свекрови обеспокоил ее. «Ну почему она не может просто порадоваться?» – спрашивала себя Каэ.

Загадка вскоре разрешилась. Однажды вечером, когда Каэ помогала мужу раздеться, фу сума в их спальне раздвинулись и неслышно вошла Оцуги. Час был уже довольно поздний, и супружеская пара готовилась к близости. Смущенная Каэ замерла на месте, у нее появилось такое чувство, будто ее поймали на месте преступления. Но Оцуги не обратила на невестку никакого внимания, она просто села перед Сэйсю и завела беседу в своей неподражаемой категоричной манере.

– Прошу вас, Умпэй-сан, выслушайте меня. Я много думала, прежде чем заговорить с вами об этом.

– Что такое, матушка?

– Сегодня я ходила на могилу вашего отца и поделилась с ним своими мыслями. И мне показалось, что он ответил. Если бы он был жив, непременно поступил бы так же.

– О чем вы толкуете?

– Позвольте мне испытать на себе ваше обезболивающее снадобье.

Каэ судорожно вдохнула, поглядев сначала на Оцуги, потом на мужа. Через секунду Сэйсю расхохотался, ясно давая понять, что отвергает эту идею.

– Вы меня поражаете, матушка. Что за предложение, да еще среди ночи! Умоляю вас, выбросьте это из головы и идите спать.

– Нет, – решительно заявила Оцуги. – Все близкие вам люди, за исключением самых глупых, понимают, что исследования можно будет считать завершенными только после того, как вы испробуете снадобье на человеке. Я ваша мать, я дала вам жизнь, так что я лучше других разбираюсь в ваших нуждах.

Слова хлестнули, словно плетка. «За исключением самых глупых…» – откровенный намек на нее, на Каэ. «Я ваша мать, я дала вам жизнь, так что я лучше других разбираюсь в ваших нуждах» – еще один пример того, что Оцуги намеревается отстоять свою главенствующую роль в судьбе Сэйсю.

– О нет! Я давно уже решила предложить себя. Прошу вас, господин, испробуйте снадобье на мне! – Заявление Каэ стало полной неожиданностью не только для мужа и свекрови, но, похоже, и для нее самой.

– Чушь! – холодно осадила ее Оцуги. – Как я буду глядеть людям в глаза, если что-то случится с моей дорогой невесткой? Нет, ты мне ничем не обязана. И не вмешивайся. Продолжай заботиться о себе и о благоденствии семьи.

– Как вы можете такое говорить! Это я, ваша невестка, не смогу смотреть людям в глаза, если позволю вам, моей дорогой свекрови, принять лекарство. Разве я буду после этого счастлива? Нет, что бы ни случилось, я возьму ответственность на себя.

– Нет и нет. Мне уже немного осталось. Я пережила своего мужа. Мне не о чем жалеть. После смерти Окацу мне хотелось уйти вслед за ней, потому что никакой радости будущее уже не сулило. Дети мои выросли. У Умпэя отличная жена. Теперь я предпочла бы лечь рядом с мужем в могилу, вместо того чтобы прозябать в доме, которым заправляет юное поколение. Если мое тело пригодится сыну, благодарность моя не будет знать пределов. А перед тобой стоит важная задача, тебе еще предстоит произвести на свет наследника рода. До тех пор о твоем теле надлежит заботиться и оберегать его.

Любой не имеющий представления об их вражде человек счел бы этот диалог воплощением благородства. Но умные речи Оцуги не могли сбить Каэ с толку. Какая ирония заключалась в словах «дорогая невестка»! Упоминание о необходимости «произвести на свет наследника» было не чем иным, как очередным выпадом в сторону Каэ, – свекровь попрекала ее тем, что она родила девочку. И после десяти лет брака никаких намеков на беременность больше не было. «Прекрасно понимая, что это мое больное место, Оцуги ударила по нему нарочно», – решила впавшая в отчаяние Каэ.

– Говорят, что бездетная женщина или та, которая в течение трех лет не родила мальчика, должна уйти. Это про меня, я совершенно бесполезна, только девочку вам подарила. Так зачем же мне жить? Разве я не заслуживаю смерти? Я настаиваю на том, чтобы стать подопытной. Как я могу позволить старой женщине пройти через подобные испытания?

Под видом самоуничижения Каэ отважилась назвать свекровь старой – тонко рассчитанный удар по гордости Оцуги, которая до сих пор выглядела молодо и неустанно за собой следила.

– Это верно, я стара и никчемна, но мое тело, выносившее восьмерых детей, все еще остается здоровым. Я, без сомнения, выдержу опыт.

– Я вам не позволю! Меня как вашу невестку совесть загрызет. Вы должны уступить.

– Даже если твоя совесть останется чиста, на мою ляжет пятно. И поскольку я первая завела разговор, мне и быть первой!

Эта перепалка продолжалась еще долго, пока Сэйсю наконец не выдержал и не бросился ничком на футон.

– Прекратите! – взревел лекарь, словно дикий зверь, перебудив весь дом. – Прекратите! Прекратите!

Он отругал жену и повернулся к матери:

– Матушка, вы сказали, что вам немного осталось и что жизнь вам недорога. Неужели вы настолько уверены, что умрете, приняв мое снадобье?

Сэйсю полыхал злостью. Женщины притихли. В попытке обойти друг друга они совершенно забыли о гордости и самолюбии лекаря.

– Простите меня, – тут же извинилась Каэ.

– Глупо было говорить такое. И меня простите, – раскаялась Оцуги.

Отходчивый Сэйсю быстро вернулся к своей мягкой манере разговора и попытался заставить их удалиться:

– Идите же. Обе. Успокойтесь и ложитесь спать. Мне тоже надо отдохнуть.

Но женщин не так-то просто было сбить с пути. Оцуги снова взялась убеждать сына:

– Если вы так уверены в безопасности опыта, отчего тогда не решаетесь испробовать снадобье на мне?

– О нет, на мне, – вставила Каэ.

– Я не позволю своей невестке сделать это!

– Почему? Что подумают люди, если мой муж начнет ставить опыты на родной матери?

– Кто посмеет обвинить его, если я сама вызвалась?

– И все равно это должна быть я, – не уступала Каэ.

– Хочешь выступить против свекрови?

– Если я этого не сделаю – погрешу против долга.

Свекровь с невесткой распалялись все больше и больше. Каждая сражалась за то, чтобы защитить другую и принести в жертву собственную жизнь, скрывая под благородными речами острые намеки. Обе женщины так увлеклись, осыпая друг друга лестными словами, что окружающий мир перестал для них существовать.

Сэйсю заявлял, что снадобье никого не убьет. Ни свекровь, ни невестка не сомневалась в его словах. В конце концов, Мафуцу ловко переворачивался в воздухе и умирать не собирался. Но в то же время он больше не бегал по двору и не резвился. Он просто лежал на солнышке и дремал, не обращая никакого внимания на пробегающих мимо мышей, а кота, который не охотится на мышей, вряд ли можно счесть нормальным. Таких кошек и собак, проглотивших снадобье и теперь словно призраки бродивших по дому и вокруг него, было много.

Сэйсю пришел в отчаяние, выслушивая «благородные» доводы матери и жены, но он прекрасно понимал, что вмешиваться нельзя. Давнюю вражду между женщиной, которая родила его, и женщиной, которая выносила его ребенка, невозможно удалить взмахом скальпеля. Однако мало-помалу лекарь начал размышлять над этим разговором с точки зрения ученого. Предположим, снадобье действительно можно будет испробовать на человеке. Опасность, конечно, велика, записей о том, чем это может закончиться, не существует… Через некоторое время он настолько погрузился в свои мысли, что перестал слышать и видеть бранящихся женщин.

– Так, понятно. – Казалось, Сэйсю пришел к решению. Глаза его загорелись, густые брови сошлись на переносице, выражая твердое намерение отдать предпочтение науке, родимое пятно на шее не шелохнулось. – Ладно, – продолжил он, – я беру вас обеих. Все равно надо когда-то на ком-то попробовать.

Каэ почувствовала опустошение. Силы покинули ее, голова закружилась. Оцуги же не могла не оставить за собой последнее слово:

– Если вы берете нас обеих, позвольте мне быть первой.

Все трое согласились, что опыт надо держать в тайне даже от учеников. Корику сказали, что мать будут лечить от одного запущенного заболевания. И только Сэйсю, Оцуги и Каэ знали правду.

Сэйсю потребовалось время, чтобы приготовить необходимую, по его мнению, дозу. Прошел месяц. За день до опыта Оцуги тщательно расчесала волосы, прежде чем вымыть голову. Каэ хотела помочь ей, но была настолько потрясена, увидев Оцуги у колодца, что так и не сумела предложить ей свое содействие. Похоже, густые черные волосы – краса и гордость ее свекрови – перестали расти и теперь едва доходили до плеч. Всего два года тому назад, на шестидесятилетие Оцуги, раздумывая над тем, как ей удалось сохранить этот восхитительный иссиня-черный оттенок, Каэ пришла к выводу, что свекровь вырывает седые волоски. Удивительно, что ее волосы не старели, в отличие от волос невестки, в которых тут и там мелькали белоснежные нити, несмотря на то что она постоянно от них избавлялась. И вот теперь роскошные волосы Оцуги стали такими короткими! Молодую женщину затрясло, стоило ей сопоставить возраст свекрови с ее невероятной смелостью.

Оцуги несколько раз вымыла волосы, окуная их в деревянный тазик с теплой водой, смешанной с соком цветков японской магнолии. Волосы плавали и извивались вокруг ее рук. Каэ наблюдала за ней, не в силах двинуться с места. Эта зловещая сцена напоминала приготовления к смерти. Ибо, несмотря на все заверения Сэйсю, Оцуги допускала трагический исход. Каэ всерьез задумалась о том, в каком положении окажется, если Оцуги умрет, а она выживет. В таком случае ей до конца жизни придется выслушивать похвалы соседей в адрес самоотверженной матери лекаря. Но она следующая в очереди, и вскоре придет ее черед мыть волосы. Эта мысль напугала ее. Глядя в спину Оцуги, Каэ прямо-таки ощущала исходящее от свекрови желание увести невестку за собой в мир иной, и все же не могла не восхищаться. Интересно, есть ли на свете хоть одна женщина, равная Оцуги, такая, которая сумела бы столь же невозмутимо мыть голову в подобных обстоятельствах?

Корику принесла еще одну бадейку горячей воды, рядом с ней бежал пес по кличке Киба. Не желая больше смотреть на Оцуги, Каэ собралась было вернуться в дом, резко развернулась, но не успела сделать и шагу, как Киба гавкнул у ее ног. Она почувствовала что-то мягкое под правой гэта,[42] пес с воем дернулся из-под тяжелой деревянной подошвы, прищемившей ему хвост. Каэ тут же отпрянула назад, но было слишком поздно. Киба бешено вертелся на месте, черные пятна слились с белыми. И вот, пронзительно проскулив, он упал на землю. Из пасти полилась кровь.

Корику вскрикнула и закрыла лицо руками. Бадейка упала на землю, обдав ноги водой. Пораженная Каэ впала в оцепенение, глядя на только что издохшего пса. Она глазам своим не могла поверить!

– Что ты наделала, Каэ! Какая жестокость, и в такой день! – На нее с бледного лица, занавешенного мокрыми прядями черных волос, с которых капала вода, смотрели горящие злостью глаза. Брошенное в ее сторону обвинение привело Каэ в чувство.

На следующее утро Каэ приготовила Оцуги постель в комнате Сэйсю. Свекровь осторожно улеглась на футон. Она была в ночной одежде; чистые, старательно расчесанные волосы рассыпались по плечам. По обычаю, больные женщины всегда распускали волосы на случай, если голова соскользнет с подушечки. Чтобы не показаться растрепанной, Оцуги повязала на лоб светло-зеленую шелковую ленту. Эта «лента больного» завязывалась над левым виском, концы ее свободно спускались на лицо.

Лекарь сам назначил дозу и смешал травы. В комнате находились только трое – Каэ, Оцуги и Сэйсю. Оцуги взяла в руки большую чашу и спросила у сына:

– Сколько времени пройдет до того, как это начнет действовать?

– Все зависит от человека, но я так думаю, что меньше часа.

– Правда?

Сэйсю и Каэ наблюдали за тем, как Оцуги с выражением мученицы на лице пьет содержимое чаши.

– Не так горько, как я думала.

– Я подсластил его, чтобы было легче пить.

– Как было бы чудесно, если бы человек действительно мог уснуть, просто выпив чего-нибудь…

– Немедленно ложитесь, прошу вас. Снадобье очень сильное.

– Хорошо. Но прежде я хочу попросить вас кое о чем.

– Да, матушка?

– Когда Рёхэй вернется домой… я хочу, чтобы вы усыновили его.

– Моего родного брата?

– Да. Я очень переживаю, у Ханаока ведь нет наследника. Не то чтобы я собиралась умереть от этого вкусного лекарства. Но я уже давно об этом подумываю. Пожалуйста, сделайте Рёхэя своим наследником.

– Хорошо, матушка. Поскольку он тоже изучает медицину, из него получится отличный преемник.

– Теперь я спокойна.

Некоторое время Оцуги пролежала в постели, пытаясь закрепить ленту так, чтобы не выглядеть непривлекательно. Потом, как и было велено, закрыла глаза.

– Если желудок заболит, тут же дайте мне знать. Мы с Каэ по очереди будем сидеть подле вас.

Оцуги кивнула в ответ. Вероятно, она старалась сберечь силы, потому и сдерживала эмоции. Но все же Каэ она казалась смешной, точно актер в забавной пьесе. Злая старуха, которая глядела на нее вчера сквозь завесу мокрых волос, и эта высокомерная дама в молчаливой медитации – два совершенно разных человека. Если хорошенько присмотреться, можно увидеть морщинки вокруг ее глаз, но все равно нельзя не признать, что для своего возраста она по-прежнему красива. По сравнению с матерью Каэ, которая умерла два года назад, Оцуги выглядела очень молодо. Каэ часто задумывалась над тем, в чем же кроется секрет ее красоты.

Пришли пациенты, и Сэйсю исчез, оставив женщин одних. Снадобье подействовало не слишком быстро. В комнате воцарилось тягостное молчание. Оцуги лежала с закрытыми глазами, Каэ не открывала рта. До недавнего времени здесь, на застланном татами полу, постоянно лежали кошки и собаки. Теперь их не было. И только дыхание двух женщин нарушало гробовую тишину. Но запах прошлых опытов еще не выветрился: вонь от шерсти животных, отвара из трав, рыбы, смрад рвотных масс, крови и гниения – удушливая смесь, походившая на трупное зловоние. Каэ даже моргать перестала, подумав, не примешается ли в скором времени к этой вони запах тела Оцуги.

И еще, как ни старалась, она не могла выбросить из головы последнюю волю свекрови. Требование об усыновлении Сэйсю родного брата – это прощальный выпад в ее сторону, Каэ в этом нисколько не сомневалась. Оцуги явно намеревалась вытравить невестку и ее кровную линию из родового древа Ханаока. Ну зачем во время последней ссоры она, Каэ, так опрометчиво признала свою неполноценность из-за того, что не смогла произвести на свет мальчика! Она уже не раз об этом пожалела. Между прочим, Сэйсю вполне мог бы назначить своим наследником будущего мужа Кобэн. Кусая губы, Каэ с горечью вспоминала те времена, когда в ней нуждались, и молча взирала на спящую женщину. Разве непонятно, что Оцуги ненавидит ее? Зачем еще она предложила провести этот опыт на себе, если только не с целью поднять неприятный для невестки вопрос и поставить ее в неловкое положение? Или это средство заставить невестку разделить ее судьбу?…

Но у Каэ была Кобэн. «Кто станет заботиться о моей маленькой девочке до самой ее свадьбы, случись со мной несчастье?» – раздумывала она. И вздрогнула, представив себе, что ждет несчастного ребенка.

Бледные щеки Оцуги порозовели, дыхание участилось. Она приоткрыла глаза, увидела, что Каэ смотрит на нее, и снова закрыла их. Похоже, пыталась справиться с болью. Муж велел Каэ сообщать ему о любых изменениях в состоянии матери, поэтому Каэ поспешила найти его.

Лекарь измерил пульс Оцуги и спросил, не больно ли ей.

– Нет, – ответила та, – но все тело огнем горит.

– Так и должно быть. Не волнуйтесь, матушка.

– А я и не волнуюсь. Я вас даже не звала. Это Каэ за вами побежала.

Дом был полон больных, некоторые пришли издалека. Обычно они останавливались в крестьянских домах Хираямы и ее окрестностей, чтобы иметь возможность навещать Сэйсю до тех пор, пока не исцелятся. Лекарь вернулся в смотровую.

Спустя четверть часа Оцуги начала извиваться от боли. Она упорно скидывала с себя руки Каэ, стонала и выгибалась дугой. Подушечка съехала в сторону. Затем, сбросив с себя одеяло, женщина принялась дико расчесывать грудь. Каэ уже поднялась, чтобы снова пойти за Сэйсю, но тут он сам появился в комнате и позвал, придерживая Оцуги за плечи:

– Матушка!

Та услышала сына и открыла налитые кровью глаза.

– Умпэй?

– Больно, матушка?

– Не очень. Просто хочется перевернуться. Боль вполне терпимая.

– Все будет хорошо.

– Умпэй? – повторила Оцуги.

– Что, матушка?

– Умпэй, ты мой сын, так ведь?

– Конечно.

– Ты только мой, Умпэй?

– Только ваш, – со смехом ответил он, словно обращался к малому ребенку. Когда мать успокоилась, он вернулся к пациентам.

Оцуги по-прежнему тяжело дышала, и время от времени у нее случались судороги. Глядя на нее, Каэ не могла думать ни о чем, кроме только что разыгравшейся на ее глазах сцене, – пребывая в затуманенном сознании, Оцуги заявила, что сын принадлежит только ей, а не его жене. Бред свекрови напомнил ей о рождении Кобэн, о невыносимых схватках, потребовавших от нее напряжения всех сил и чуть не лишивших ее жизни. Говорят, что боль первых родов самая ужасная, а потому никогда не забывается. Может, поэтому для Оцуги Сэйсю дороже остальных детей, и она пытается завладеть всей его любовью без остатка, рассуждала Каэ, стараясь успокоиться. В обществе Оцуги она чувствовала себя легко, лишь когда думала о том, через что им обеим пришлось пройти; например, произвести на свет детей Ханаока. После смерти Окацу она постаралась преодолеть возникшую между ними вражду и отнестись к свекрови с сочувствием. Но в то время все усилия пошли прахом, и пропасть, отделявшая ее от свекрови, еще больше увеличилась. Оцуги по-прежнему относилась к ней презрительно.

Свекровь впала в забытье. Каэ прониклась состраданием к ней и отогнала от себя злые и горькие мысли. Она пожалела это несчастное создание, которому так важно было верить, что Сэйсю принадлежит только матери. Может, Оцуги умрет. Или останется безвольным немощным существом, как кошки и собаки, испытавшие на себе действие снадобья доктора Сэйсю. Отдавшись на волю воображения, Каэ временно утратила всю свою ненависть.

Расслабленное тело Оцуги не шевелилось, цвет лица снова стал фарфорово-бледным. Каэ измерила ее пульс. Все в норме. Во сне жажда свекрови отвергнуть невестку тоже утихла.

– Матушка! – прошептала Каэ в ухо Оцуги. Никакой реакции. Вполне возможно, что снадобье подействовало и на слух.

Когда Оцуги металась в бреду, синее кимоно ее распахнулось, обнажив сморщенные бледные груди, настолько худые, что казались двумя чахлыми зверьками. Каэ поправила на ней одежду, аккуратно прикрыла грудь и свела вместе широко раскинутые в стороны ноги свекрови.

К полудню обезболивающее снадобье вошло в полную силу. Каэ дала отчет Сэйсю, который заглянул сообщить ей, что собирается отлучиться из дому. Удивленная подобным поведением мужа, Каэ спросила у него:

– Вы уверены, что с ней все в порядке? Она так металась… Не будет ли каких серьезных последствий?

– Никакой опасности нет, – как ни в чем не бывало ответил он. – Я, конечно, влил в питье немного отвара из цветов дурмана, но также добавил и противоядие. А бореца и красавки[43] там вообще не было. Так что матушка всего лишь приняла крепкий горячительный напиток, настоянный на травах, и теперь спит пьяная.

Разочарование было написано у Каэ на лице, она начала сожалеть о проявленной было симпатии к свекрови, злость и уныние вернулись. Жена лекаря знала, что без ядовитого бореца свекровь быстро оправится. Она вспомнила о собственнических настроениях Оцуги в отношении Сэйсю, и враждебность разгорелась в ее душе с новой силой. Каэ пожалела, что поправила кимоно Оцуги. Если бы она оставила все как есть, эта глупая самодовольная старуха сгорела бы со стыда!

Сэйсю неспешно отобедал в деревенской харчевне и снова вернулся к матери.

– Матушка, матушка! – громко позвал он.

Ответа не последовало. Некоторое время тому назад Каэ аккуратно поправила ленту Оцуги.

– Так… О, она пошевелилась, – пробормотал Сэйсю.

«Интересно, из чего на самом деле состояла смесь? – подумала Каэ. – Настолько ли она проста, как описал муж?»

Сэйсю откинул одеяло и распахнул полы кимоно Оцуги. Каэ смутилась, но взгляда не отвела, умирая от желания узнать, что будет дальше. Пальцы Сэйсю скользнули по внутренней стороне бедра матери и замерли.

– О-ох! – простонала Оцуги, когда он ущипнул ее за нежное место.

– Матушка пока без сознания, как я и ожидал. Но меньше чем через полчаса она, скорее всего, откроет глаза и будет способна передвигаться самостоятельно. Позови меня. – И лекарь снова вернулся к пациентам.

Каэ была слишком расстроена, чтобы ответить. Как мог он, ее муж, касаться руками интимных уголков тела другой женщины, да еще в присутствии жены?… Она припомнила их ночи, от этого у нее взмокли ладони. И даже подумав о том, что это всего лишь его мать, а он – врач, который ущипнул свою пациентку только для того, чтобы выяснить, чувствует ли она боль, Каэ не находила ему оправданий. Как Сэйсю мог так поступить?!

Оцуги спала, словно ничего не произошло. Спокойное лицо излучало самодовольство. А что, если она давно уже пришла в сознание и знала, что сын трогает ее за бедро в присутствии жены? Вскоре Каэ убедила себя, что свекровь все чувствовала и только притворялась спящей.

Как и полагал Сэйсю, Оцуги очнулась меньше чем через тридцать минут. Хмельной взгляд заметался по комнате и остановился на Каэ.

– Сколько я проспала?

– Около часа.

– Надо же. А я и не подозревала. Значит, снадобье подействовало! – Совершенно довольная, Оцуги снова закрыла глаза.

Каэ хотелось крикнуть, что питье не содержало никаких опасных трав, что опыт не состоялся и что из забытья она вернулась от щипка, а не от иглы. Но Сэйсю был в соседней комнате. Да и вообще, Каэ все равно не смогла бы заговорить о подобных вещах.

Когда Сэйсю узнал, что мать проснулась, он тут же вошел с чашей в руках.

– Матушка?

– Да, Умпэй-сан. Опыт закончился?

– Закончился, матушка. Голова не болит?

– Нет.

– Видите хорошо?

– Ну конечно.

– Значит, все в порядке. А теперь сядьте и примите это.

Оцуги попыталась сесть, не сводя взгляда с чаши, но у нее ничего не получилось. Каэ решила поддержать ее сзади. По неизвестной причине Оцуги не стала возражать и всем телом оперлась на руки невестки.

– Еще одно снадобье?

– Нет, просто укрепляющий отвар, как крепкий чай. Может, будет немного горько, зато вы быстро оправитесь.

Оцуги в несколько глотков опустошила чашу. Она сильно потела во время жара и теперь мучилась жаждой.

– Со мной все в порядке, – ослепительно улыбнулась она сыну. – Разве это не грандиозный успех, Умпэй-сан?

– Да, матушка, благодарю вас, – склонил голову Сэйсю.

Каэ так и подмывало расхохотаться, но если бы она дала волю своим чувствам, едва ли потом смогла бы остановиться – так и смеялась бы целый день, а то и два. Более того, было бы совершенно невежливо потешаться над свекровью в присутствии мужа, которого Каэ вовсе не хотела обидеть. Поэтому она тоже склонила голову и напустила на себя серьезный вид.

Сэйсю велел матери полежать в постели пару-тройку дней, начать есть жидкую кашу и постепенно перейти на обычную еду к тому времени, когда можно будет вставать. Громкие крики прервали его указания, и Сэйсю поспешно удалился – должно быть, привезли тяжелобольного. Оцуги позвала Каэ. Она уже много лет не говорила со своей невесткой таким сладким голоском:

– Я уверена, что ты вздохнула с облегчением. Теперь ты видишь, что переживать не о чем. Может быть, тебе вообще не придется принимать снадобье.

«Ты так считаешь?» – непочтительно подумала про себя Каэ, едва не утратив самообладание. Да у этой старухи мания величия! Ей захотелось сказать: «Ты, старуха, ничего сильнодействующего не принимала. Сэйсю сам мне это сказал. Настоящий опыт пройдет на мне, я в этом уверена». Но она придержала язык и лишь мило улыбнулась:

– Да, такое облегчение знать, что с вами все в порядке, матушка.

11

Предполагалось, что опыт будет держаться в секрете. Но то ли из гордыни, то ли пребывая в эйфории после своего отважного поступка, Оцуги рассказала о нем Корику и Ёнэдзиро, а те в свою очередь поставили в известность учеников. Одним словом, не прошло и десяти дней, как тайна перестала быть тайной. К храброй матери лекаря стали относиться с особым почтением и уважением. Окружившая Оцуги аура героини так сильно подействовала на Каэ, что всякий раз, оставаясь с мужем наедине, она принималась уговаривать его взять и ее в подопытные.

– Матушка не знает правды, но рассказывает каждому встречному о ваших успехах. Очень скоро вы окажетесь в довольно затруднительном положении. Вдруг обезболивающее снадобье потребуется для какой-нибудь операции? Что вы тогда станете делать?

– Мм… да…

Похоже, Сэйсю тоже волновали поспешные выводы матери, утверждавшей, что исследования завершены.

– Я готова на все, лишь бы защитить вашу репутацию, даже если мне придется принять большую дозу снадобья. Матушка ведь проснулась от щипка, а потому опыт нельзя считать удавшимся, не так ли? Вспомните, ни Бякусэн, ни Киба не шелохнулись и не издали ни звука, когда вы вводили им иглу. Ну, что скажете?

– Мм… да… Я взял только десятую долю дурмана, а красавку и борец вовсе не включил. Полагаю, для человека нужно семьдесят долей дурмана и двадцать долей бореца.

– Тогда испытайте это на мне!

– Мм… да…

Сэйсю по-прежнему одолевали сомнения, а жена продолжала упорствовать. Постепенно научная необходимость и личное стремление к открытию взяли верх над человеческими доводами, и полгода спустя Сэйсю провел второе – а на самом деле первое – испытание своего снадобья на человеке. Смесь содержала большое количество дурмана белого – и цветки, и семена, – чуть меньше ядовитого бореца, немного дягиля, жгун-корень – то есть это было совершенно не то зелье, которое принимала Оцуги. Сэйсю записал название и количество каждой составляющей на одной половине листа, а вторую оставил чистой, с тем чтобы фиксировать на нем реакцию жены, и положил его рядом с футоном.

Каэ вовсе не собиралась передразнивать свекровь, но накануне опыта вымыла волосы. Нежась под теплыми лучами осеннего солнца, она припомнила, какое разочарование отразилось на лице Оцуги, когда через полгода сын сказал ей, что она, Каэ, станет следующей участницей опыта. Кобэн помогла матери распустить густые волосы (которые все равно не шли ни в какое сравнение с волосами Оцуги). Каэ несколько раз вымыла и прополоскала их. Пока она хлопотала, склонившись над бадейкой, десятилетняя девочка сделала невинное замечание:

– Какие у тебя длинные волосы! Когда же мои такими станут?

Представив себе, что она может этого не увидеть, Каэ затосковала, глаза сами наполнились слезами.

– Почему ты плачешь, матушка? – удивилась Кобэн.

– Вода в глаза попала. – Каэ показалось, что она услышала за спиной какой-то шорох, и спросила дочь, есть ли там кто.

– Да, – ответила Кобэн, – бабушка за тобой наблюдает.

Каэ поняла, что Оцуги видела ее слезы, и тотчас постаралась справиться со своими эмоциями, чтобы предстать перед Кобэн сильной матерью.

Кроме мытья головы, она провела другие приготовления. Вечером не стала ужинать, полагая, что на голодный желудок снадобье подействует быстрее, к тому же так уменьшалась вероятность того, что ее вырвет. На следующий день связала полоской материи колени и лодыжки, после чего тщательно укутала их подолом ночного кимоно. Она многому научилась у своей бабушки, которая воспитывалась при замке и не только знала, как управляться с коротким мечом вакидзаси, но и умела завязывать специальный узел, которым закреплялась повязка на животе самурая перед ритуальным самоубийством харакири. Бабушка утверждала, что чем отчаяннее человек пытается освободиться, тем туже завязывается этот узел. И вот Каэ связала себе ноги и в лучших традициях самураев несколько раз обернула широкий кушак поверх одежды на талии, тщательно подоткнув концы. Мысль о том, что свекрови не придется поправлять ее кимоно, когда снадобье войдет в силу, успокаивала, к тому же если Оцуги увидит, как невестка бьется в бреду, то наверняка представит и себя во время опыта.

Каэ была готова принять из рук мужа питье, в которое тоже в качестве подсластителя был добавлен лакричник. Однако это почти не умерило горечь.

– Задержи дыхание и пей. Так легче пройдет, – со знанием дела и не без самодовольства посоветовала Оцуги.

Каэ нахмурилась и сделала три больших глотка, едва сдержавшись, чтобы не открыть свекрови правду – она принимает совершенно иное снадобье. Почти сразу на языке и в горле появилось странное ощущение, голос стал приглушенным.

– Хочешь воды?

Каэ кивнула. Язык и горло горели огнем.

– Матушка, принесите ей воды, пожалуйста.

Оцуги тут же вышла и вернулась с чашкой. Было заметно, что ей досадно прислуживать невестке.

«Об Оцуги Сэйсю так не беспокоился», – подумала Каэ, и, несмотря на неприятные ощущения, эта мысль доставила ей удовольствие. Она напилась с жадностью томимого жаждой животного и легла на футон. За всеми приготовлениями и волнениями она не подумала о завещании. В желудке бушевало пламя, лицо и уши горели; казалось, кровь с бешеной скоростью несется по телу.

– Кобэн, Кобэн… – пролепетала Каэ, глядя на мужа. – Позаботьтесь о ней, прошу вас…

– Что за глупости! Ты не умрешь.

– Все равно… пожалуйста… Кобэн…

– Да, да, я обещаю.

– Прошу вас! Кобэн – ваша дочь.

Сознание постепенно гасло, мутнеющий взгляд Каэ был до самого конца прикован к черному родимому пятну на шее склонившегося над ней мужчины. Она совершенно забыла об Оцуги, ей даже в голову не пришло, что ее просьба по поводу Кобэн могла быть неверно истолкована. Но Оцуги, вне всякого сомнения, решила, что это был ответ Каэ на ее собственное требование об усыновлении Рёхэя. И действительно, вполне возможно, что именно многолетняя вражда со свекровью заставила Каэ заговорить о Кобэн, пусть даже бессознательно.

Каэ отреагировала на снадобье быстрее, чем Оцуги. Тело ее горело, точно в огне, и она кричала в голос, будто помешанная, понятия не имея, что своими дикими воплями пугает пациентов. Она также была не в курсе, что Сэйсю вызвал себе на замену Рёана Симомуру из храма Мёдзи, чтобы иметь возможность ни на минуту не отлучаться из комнаты. Неистовая лихорадка и бред длились несколько часов, после чего Каэ погрузилась в глубокий сон.

Три дня и две ночи, пока она лежала без сознания, Сэйсю измерял ее пульс, вел подробные записи и готовил отвар из черных бобов в качестве противоядия. Его постель разместили рядом с постелью жены, но он не спал, сидя рядом с ней. Оцуги тоже не переодевалась в ночное платье. День и ночь она наблюдала за неподвижной невесткой и сыном, чьи глаза покраснели от бессонницы.

Рёан не навещал Ханаока со дня смерти Окацу и был искренне рад получить приглашение в дом учителя. Но радость его оказалась недолгой. Он посерел, узнав, что натворил Сэйсю. Рёан прекрасно разбирался в ядах и лекарственных травах, а потому, основываясь на полученных от Ёнэдзиро сведениях, без труда догадался о составе обезболивающего снадобья. Но дело уже было сделано, Каэ погрузилась в сон, и помешать проведению опыта он не мог. Рёан поразился готовности к самопожертвованию и смелости этой женщины, которую, как ему казалось, он прекрасно знал, поскольку поселился у Ханаока задолго до появления Каэ в доме. А когда услышал, что она сама напросилась стать подопытной Сэйсю, его удивлению не было предела.

Утром третьего дня, увидев, как Оцуги выходит из комнаты, Рёан решил, что обязан поговорить с ней.

– Жена господина Ханаоки слишком долго спит. Три дня без еды могут привести к истощению, знаете ли. Если она не проснется и не поест, может произойти непоправимое. – Он никогда не осмелился бы сказать нечто подобное изможденному Сэйсю с покрасневшими от усталости глазами.

– Ну, может, сама Каэ и не против смерти, но я умру от горя, случись что с ней, – заверила его Оцуги. – Я как никто другой молюсь за нее. Пусть она поскорее очнется! У моего сына свои мысли на сей счет, и я не имею права вмешиваться, но сердце мое разбито. Видите ли, Симомура-сан, я, когда приняла снадобье, пришла в себя через час или около того. Возможно, у Каэ повышенная чувствительность к какой-либо траве, входящей в снадобье, и опыт будет испорчен. Но я день и ночь молюсь за ее здоровье! Если бы, как я и просила, опыт снова поставили на мне, я бы страдала куда меньше, чем страдаю сейчас. Но невестка меня не послушала. Прошу вас, Симомура-сан, похвалите ее за то, что она сделала, и помолитесь за нее. Помолитесь за то, чтобы она пережила все это. Поскольку если что-то случится с невесткой, руки которой я лично добивалась для своего первенца у высокородного семейства из Натэ, я не смогу жить дальше, хоть, боюсь, она не стала для моего сыночка хорошей женой…

Рёан ушам своим не мог поверить. Из этого монолога он сделал вывод, что Оцуги страшно переживает за свою невестку, которую сама выбрала в жены сыну. А поскольку его очень тревожили мелочные ссоры собственных жены и матери, то красивые, гармоничные отношения, установившиеся между женщинами в доме Ханаока, произвели на него особенно сильное впечатление. Редко встретишь мать и жену, которые бьются за право поучаствовать в научном эксперименте. Он поклонился Оцуги и предложил ей отдохнуть в соседней комнате.

– Прошу вас, вы очень устали, прилягте, – мягко, но настойчиво проговорил он. – Мы конечно же все как один очень волнуемся за жену господина Ханаоки, но будет куда хуже, если заболеете вы, мать господина Ханаоки.

– О нет! Разве могу я сейчас помышлять о сне? И хотя я совершенно не разбираюсь в науке, мое место рядом с сыном, я должна молиться за его успех. Я же его мать, вы сами понимаете. И тем не менее я все думаю, зачем он дал жене дозу, погрузившую ее в сон на целых три дня, ведь опыт со мной и так прошел успешно! – В голосе Оцуги неожиданно зазвучали резкие нотки. – Невыносимо смотреть, как он испытывает на ней свое снадобье.

– Почему? Он уже воспользовался иглой? – испугался Рёан. Вспомнив животных, которые неоднократно подвергались этой процедуре, он начал подозревать, что Каэ могла разделить их судьбу, и помрачнел.

– Нет, дело не в этом.

– Хорошо, в таком случае, какие же методы он применяет?

– Не иглу. – Оцуги удалилась, не посчитав нужным пускаться в объяснения.

Рёан ощутил свою беспомощность, но даже не пытался понять причину столь странного поведения хозяйки дома.

И Оцуги, и Сэйсю так вымотались, что не могли ни есть, ни спать. Сэйсю не сводил с лица жены внимательного взгляда. Каждое утро ученики приходили поприветствовать его, но он их не видел и не слышал. Пациентам не полагалось знать о том, что происходит, и все же они наверняка ощущали возникшее в доме напряжение.

К вечеру третьего дня глаза Каэ приоткрылись.

– Каэ, ты меня слышишь? – тихонько позвал Сэйсю, скрывая свою радость.

Веки дрогнули и снова закрылись. Лицо ее ничего не выражало, и она не двигалась, по-прежнему пребывая в оцепенении.

Сэйсю никого, кроме Оцуги, в комнату не пускал. Мать заметила выражение лица сына, и ее обуяли смешанные чувства. Если испытание снадобья закончится смертью Каэ, их ожидают далеко идущие последствия, куда более серьезные, чем в случае с животными. Поток пациентов постепенно иссякнет, как вода в ручье засушливым летом. Что еще хуже, Сэйсю накажут, и тогда мечтам всех поколений Ханаока не суждено сбыться. Охваченная страхами Оцуги молилась, чтобы Каэ пришла в сознание, и просила Рёана о том же. Но стоило Сэйсю ущипнуть жену за бедро, чтобы проверить действие обезболивающего, в ее душе вспыхивал яростный огонь ревности, и в эти моменты она настолько ненавидела Каэ, что желала ей смерти. Вот какие противоречивые чувства терзали Оцуги, когда ее невестка начала приходить в себя. И хотя старая женщина подалась вперед, желая получше разглядеть все происходящее, разделить радость сына она не могла. Однако вскоре ей сделалось еще тяжелее. Оцуги побелела, увидев, как Сэйсю переливает противоядие из своего рта в рот жены.

Каэ с огромным трудом глотала отвар из черных бобов, не понимая, что получает его прямо изо рта мужа. Когда ее онемевший язык проникал меж его губ, Сэйсю отвечал ей, многократно повторяя этот акт любви на глазах у изумленной матери, и так до тех пор, пока большая миска не опустела. Каэ снова уснула.

Сэйсю в который раз измерил ее пульс. Лицо его сияло от счастья, он радостно обратился к матери, словно малыш, желающий поделиться со взрослым своими успехами:

– С ней все в порядке, матушка! Все кончилось! Через полчаса она придет в себя.

Кожа Оцуги покрылась мурашками, стоило ей увидеть ужасающие черные подтеки вокруг рта сына.

– Пожалуйста, приготовьте ей рисовой каши и дайте три яичных желтка, – попросил он. – Каэ три дня ничего не ела.

– Вы тоже, – с трудом проговорила мать.

– Точно. Тогда поем здесь, с ней.

– То же самое?

– После поста ничего лучше каши не придумаешь! Каэ надо набраться сил. И я от яичка не откажусь. – Сэйсю не мог скрыть своего искреннего ликования.

Раздавленная горем Оцуги поплелась на кухню. Совсем не так вел он себя, когда очнулась она, его мать! Старуха насыпала в миску две горсти риса, удивляясь тому, что ей не предложили разделить эту трапезу. В конце концов, она тоже ничего не ела! Слезы застили ей глаза, когда она промывала у колодца рис, стараясь не обронить ни одного зернышка. Обида была нестерпимой. Рука Сэйсю под кимоно жены и кормление изо рта в рот – эти картинки навечно отпечатались в ее памяти.

Мимо прошел Ёнэдзиро. Чтобы Оцуги промывала рис, когда поблизости есть Корику и служанки, – такое нечасто увидишь! Кроме того, все знали, что эта женщина, которая так бережет свои руки, терпеть не может возиться с водой. И почему плечи ее трясутся? Она плачет?

– Что случилось, госпожа Ханаока? – встревоженно спросил Ёнэдзиро.

– Каэ проснулась, – всхлипнула старая женщина, заметив наконец помощника сына. – Умпэй-сан так счастлив. Сказал, что они вместе поедят каши. Вместе!

Ёнэдзиро ринулся к ученикам, спеша передать им новость.

– Жена господина Ханаоки только что очнулась! Опыт прошел удачно! А его мать рыдает от радости – моет рис для каши, обливаясь слезами.

Все повскакали с мест. Рёан Симомура, по праву старшинства, заговорил первым:

– Правда? Отлично! Это просто чудо! Они обе – образец женской добродетели. Каждая рискнула жизнью, чтобы помочь доктору Сэйсю осуществить его мечту.

Возражений не последовало. Все дружно закивали, воцарилось молчание. В конце концов Сютэй Накагава не выдержал и высказал свои мысли:

– Пролежать без сознания три дня! Не слишком ли долго? Сможет ли пациент восстановить силы после операции?

Никто не решился ответить. Зная характер Сэйсю, все пребывали в твердой уверенности, что его опыты на людях не окончены. Именно поэтому ни у кого не было настроения праздновать победу.

Сэйсю, в отличие от них, радовался сверх всякой меры, кормил жену кашей и шумно поглощал свою порцию.

– Ты сны видела?… Нет?… Я правильно понял?

Поскольку Каэ все еще была не в состоянии пошевелиться и только моргала, Сэйсю сам отвечал на поставленные вопросы и делал записи, не забывая давать Каэ смешанную с сырым яйцом кашу.

– Голова болит?… Боли сильные были?… Правда?… Как ты себя чувствуешь?… Как с похмелья?… В сон клонит?… Пошевелиться можешь? Нет, не надо! Ноги у тебя, должно быть, словно свинцом налиты. Можешь их поднять?… Нет, не надо так напрягаться. Мышцы болят?… Нет?… Я правильно тебя понял?

И хотя у Каэ не было аппетита, внимание мужа согревало ей душу, и она безропотно съела всю кашу и выпила желток. Кроме того, ей хотелось предстать перед свекровью в выгодном свете – ради этого она и больше проглотила бы.

– Кстати, Каэ, где ты научилась завязывать такой узел? – Покончив с записями, Сэйсю расслабился и сменил тему.

Каэ знала, что он видел ее ноги, и ей стало немного не по себе, хотя она конечно же ожидала подобного вопроса.

– Не старайся ответить. У тебя, должно быть, голова болит.

– Нет, все хорошо. – Голосок ее прозвучал слабо, едва слышно. – Я научилась у своей бабушки, это часть воспитания дочери самурая.

– Как он называется?

– Не знаю. Но она говорила мне, что, как бы человек ни дергался, узел только крепче становится.

– Я тоже хочу попробовать.

Сэйсю огляделся и попросил мать принести веревку. Оцуги хотела было предложить свой пояс, но передумала. Она уже была на пороге, когда снова поменяла решение, сняла пояс и обмотала талию другим, лежавшим в ивовой корзине.

Сэйсю вытянул ноги у подушечки Каэ и попытался связать колени полоской ткани, все еще хранившей тепло тела Оцуги.

– Так? А теперь вот так, да?

Вместо того чтобы сделать простой узел, когда один конец пояса обвивается вокруг другого, протягивается в петлю и процедура повторяется вновь, только концы меняются местами, по самурайской методе один конец нужно было обвить вокруг другого дважды, затем оба конца протянуть в петлю и подоткнуть. Это уже повязка, а не узел, и запросто она не соскользнет.

Сэйсю был в восторге. Он расправил кимоно и снова и снова завязывал и развязывал пояс, словно малый ребенок, завороженный новой игрушкой.

– Как просто, матушка! Но очень умно. Каспар такому не учил. Удивительно легко! И полезно! Можно пользоваться, чтобы кровь останавливать. Восхитительно! Только женщина из сословия самураев способна выдумать такое.

Оцуги ответила на его ребяческий энтузиазм улыбкой:

– И правда!

Она снова стала самой собой, прежние сила и уверенность в себе вернулись к ней – она твердо решила, что в следующий раз займет место Каэ.

Прошло полмесяца, прежде чем здоровье Каэ окончательно восстановилось. Забираться в фуро самостоятельно она смогла только через неделю после опыта. Оцуги преданно ухаживала за ней. Каэ воспринимала это болезненно, часто отказывалась от ее услуг и говорила, что ей поможет Кобэн. Но пожилая женщина не желала ничего слушать. Она стала невероятно чуткой и ласковой и в нескольких разговорах с Каэ упомянула, что молилась за нее. Во всем мире нет второй такой доброй и заботливой свекрови, как Оцуги, считали все окружающие.

– Неужели я на самом деле проспала три дня? – спросила ее Каэ.

– Да.

– Но вы, матушка, очнулись через несколько часов. Мне так жаль, что вам пришлось поволноваться за меня. Пожалуйста, простите.

Каэ тщательно подбирала слова, надеясь узнать, не догадалась ли Оцуги о том, что ей самой дали совершенно иное питье. Но Оцуги ничуть не обиделась. Да и отразить замечание невестки для нее тоже не составило особого труда, поскольку она уже представляла себе, как сыграет в следующем опыте сына куда более значительную роль.

Все полагали, что жена и мать лекаря Ханаоки относятся друг к другу с пониманием и очень близки по духу. Но на деле их вражда и взаимная ненависть, не находившие выражения в словах и поступках, только усилились. Может статься, подобное противостояние неизбежно между свекровью и невесткой? Вероятно, так оно и есть. Однако в данном случае конфликт, несомненно, подогревался окружающими. К примеру, ученики Сэйсю, приходившие навестить выздоравливающую Каэ, не скрывали своего восхищения и хвалили ее в присутствии Оцуги, которая всего лишь каких-то три дня тому назад была единственным предметом восхищения. Кожей ощущая растущую холодность Оцуги, Каэ желала как можно быстрее встать на ноги и избавиться от прикосновений ее ледяных рук. Она внимательно осмотрела свое тело, когда в конце концов смогла самостоятельно дойти до уборной, и увидела синяки от повязок под коленями и на икрах – свидетельство яростных метаний в бреду. И конечно же на внутренней стороне бедра, где все болело с того момента, как она пришла в себя, обнаружились следы от пальцев – три багровых круга с желтыми краями. Сэйсю проверял действие обезболивающего снадобья в тех же самых местах, что и в предыдущем опыте. Он посмел коснуться бедра жены на глазах матери!

От запаха в уборной Каэ стало дурно, голова закружилась, она потеряла равновесие, ударилась о стену и с грохотом рухнула на пол. Прибежала Корику поглядеть, все ли с ней в порядке. Бледная Каэ сумела выдавить улыбку и сказать, что все хорошо, не заметив, с каким ужасом золовка смотрит на нее. Однако Каэ была рада, что переплюнула Оцуги, и не имела ничего против временной слабости, хотя понадобилось немало дней, чтобы силы окончательно к ней вернулись.

12

Наступил первый день весны. Каэ в одиночестве стирала у колодца. Прохладная вода ласкала обветренные руки. Настроение у нее было приподнятое, время от времени она отрывалась от белья и хихикала, припоминая забавные моменты своей жизни, и особенно один из них – сегодняшний разговор с Оцуги. Сэйсю ушел на постоялый двор к больному, состояние которого внезапно ухудшилось, поэтому, когда его мать очнулась после действия снадобья, принятого накануне, рядом с ней оказалась только Каэ.

– Сколько я проспала? – спросила Оцуги.

– О, вы проснулись? Как вы себя чувствуете? – улыбнулась Каэ, проверяя температуру чая в чашке.

Но Оцуги спокойно повторила свой вопрос, твердо уверенная в том, что проспала дольше Каэ, которая принимала то же обезболивающее снадобье.

– Сколько прошло дней?

Каэ замерла в нерешительности. Как здорово было бы ответить пусть резко, но честно: «Всего одна ночь!» – и все-таки она сумела сдержаться. Она знала, что Сэйсю приготовил для матери специальную настойку, которая должна была возыметь снотворное действие, но ядовитого бореца в ней опять не содержалось. Вследствие этого Оцуги действительно очень быстро уснула. Однако стало понятно, что без бореца обезболивающее снадобье слишком слабо; всякий раз, когда Сэйсю щипал Оцуги за руку, она шевелилась. И поскольку волноваться было не о чем, лекарь ушел из дому, как только возникла необходимость. Мать конечно же понятия не имела, что приняла всего лишь сильное снотворное, и не более того. По мнению Каэ, опыт проводился только с тем, чтобы ублажить и успокоить Оцуги, которая настаивала на своем участии в исследованиях сына.

Каэ тщательно обдумала свой ответ.

– Я не знаю, сколько времени прошло. Я очень устала, потому что ни разу не сомкнула глаз. Не могу точно сказать, сколько дней и ночей минуло. Простите меня.

Оцуги явно осталась недовольна; во взгляде читалось обвинение в глупости, но она придержала свои чувства при себе и ласково промурлыкала:

– Это ты меня извини, я ведь доставила тебе беспокойство. Иди поспи. Со мной все хорошо.

– О, не волнуйтесь за меня. Вот, выпейте чаю. В нем противоядие.

– Где Умпэй-сан? – Оцуги начала злиться, припомнив, как сын вливал противоядие жене изо рта в рот. Почему же она должна держать чашку сама?!

– Его срочно вызвали на постоялый двор.

Оцуги сбросила с себя руки Каэ, которая хотела помочь ей подняться, и залпом проглотила горячий чай. Во рту осталась неприятная горечь. Оцуги насупилась и легла.

– Тебе не кажется, что этот опыт куда удачнее предыдущего? – спросила она через некоторое время. – Я не настолько слаба, как была ты, так что вполне возможно, мне не придется долго оставаться в постели.

– Разве вы не чувствуете усталости?

– Ну, голова, конечно, немного кружится, я ведь ничего не ела. Но сил у меня гораздо больше, чем было у тебя.

– Да, похоже, так оно и есть. Только вы способны пройти через подобные испытания. Мне так стыдно за себя…

– Я не имела в виду ничего такого. Обезболивающее снадобье наверняка стало лучше, вот в чем все дело. Просто порадуйся за своего мужа.

– Я рада за него. Он тоже будет очень доволен. А теперь вам надо немного отдохнуть.

– Конечно. Подопытному не следует много болтать после такого важного испытания. – Оцуги удовлетворенно закрыла глаза и погрузилась в безмятежную дрему.

Вскоре вернулся Сэйсю. Услышав шаги мужа, Каэ выскользнула из комнаты поприветствовать его.

– Как замечательно, что вы вернулись! Матушка только что очнулась.

– Хорошо.

– Она сказала, что этот опыт – большая удача.

– Почему это?

– Ну, в отличие от меня она не так слаба…

– Это вполне естественно.

– Что ей приготовить?

– Думаю, простая каша вполне подойдет.

Каэ сварила в кухне рис и вышла постирать. Почти всю прошлую ночь она не смыкала глаз, наблюдая за тем, как муж дремлет рядом с матерью, но отчего-то теперь, под плеск колодезной воды, чувствовала себя так, словно только что поднялась с постели после сладкого сна.

Она нисколько не сомневалась, что Оцуги спросит сына о том, как долго действовало обезболивающее снадобье и что Сэйсю даже не подумает солгать ей. Ему и в голову это не придет. Лекарь деликатностью не отличался и частенько бывал довольно резок со своими пациентами. Каэ представила себе, как он говорит: «Вы приняли снадобье вчера днем, матушка».

Она увидела, что забыла распороть шов одного из кимоно Кобэн, чтобы можно было постирать и расправить каждую полоску ткани в отдельности, и позвала на помощь золовку.

– Корит-тян,[44] не отнесешь матери кашу, маринованных слив и яичный желток? Я уверена, что она будет довольна, если за ней поухаживаешь ты, а не я. Мне надо успеть разложить эту ткань по доскам до того, как совсем стемнеет.

– Совсем стемнеет, говоришь? – с сомнением протянула Корику. На дворе стоял солнечный денек, можно сказать, невероятно светлый для ранней весны. Будь у Каэ целая куча белья, Корику поняла бы ее. Но в бадье плескалось всего несколько вещей – к полудню вполне можно закончить.

– Да, до темноты. Такая ясная погода стояла, а теперь тучки собираются, надо поторапливаться.

Золовка удивленно взглянула на небо, но Каэ сделала вид, что не заметила этого.

– Сестрица… – начала было Корику, но оборвала себя на полуслове. – Ты сказала, кашу, сливы и желток? – Получив утвердительный ответ, она направилась в дом.

Еще один странный разговор состоялся, когда Корику принесла матери поднос с едой.

– Когда я приняла снадобье? – спросила Оцуги дочь.

– Вчера днем.

– Неужто? – озадаченно поглядела на нее Оцуги.

– Зачем мне лгать?

– И ты, и Умпэй-сан говорите, что это было вчера, значит, так оно и есть…

– А почему вы спрашиваете, матушка?

– Каэ сказала, что я проспала довольно долго, она, дескать, даже счет дням потеряла.

Корику промолчала. По щекам матери текли слезы обиды и разочарования.

13

Несколько месяцев спустя, ближе к началу лета, умерла Кобэн. Обычная простуда обернулась воспалением легких, и девочка ушла от них, словно ребенок, который убежал в поле за стрекозами и не вернулся. За полтора месяца до трагедии Каэ сделалась замкнутой. Она чувствовала, что тьма вокруг нее сгущается, а свет в ее жизни постепенно меркнет. При виде Кобэн в гробу мать окончательно погрузилась в пучину горя. Расставание далось нелегко. После того как тело предали сожжению, а маленькую урну с прахом захоронили под могильной плитой Ханаока у Пруда ирисов, Каэ уже не могла сдерживаться.

– Никто не может разделить страдания матери, пережившей свое дитя, кроме другой матери, которую постигло то же несчастье, – причитала она, слезы рекой текли на плечо Оцуги.

– Плачь, Каэ, плачь сколько сможешь. Когда слезы высохнут, одиночество станет невыносимым, и тебе захочется разорвать себя на куски, потому что горе будет все расти и расти, до тех пор пока ты уже не сумеешь его вместить. Не было ни дня после смерти Окацу, чтобы я не пожелала последовать за ней.

– То же самое может случиться и со мной. Теперь я знаю, каково вам пришлось. Когда я думаю о моей милой девочке, которая лежит совсем одна под ирисами, сердце мое разрывается от боли.

– Бедная моя Каэ!

– Матушка…

Теперь уже они обе плакали друг у друга на плече. Наблюдавший за этими объятиями ученик лекаря решил, что видит перед собой любящих мать и дочь. От взаимной вражды и ненависти не осталось и следа. Каэ ощущала, как слезы уносят с собой пропитанные горечью годы. И сейчас, когда свекровь проявила столько сострадания, она пожалела о том, что так долго ненавидела ее. Не была ли смерть Кобэн ценой, которую пришлось заплатить за эту ненависть? – подумалось ей, и слезы хлынули с новой силой.

Ни Оцуги, ни Каэ не заметили смотревшую на них Корику. Она глазам своим не могла поверить. Тридцати пяти лет от роду, Корику взяла на себя часть обязанностей своей престарелой матери и помогала Каэ. Ученики все прибывали и прибывали, поэтому пришлось построить для них еще одно жилище. Груз ответственности за уборку и стряпню лег на плечи Корику, без нее было никак не обойтись. Но в то же время она вела себя настолько тихо и скромно, так редко заявляла о себе, что почти никто не осознавал ее истинной роли.

Как и предсказывала Оцуги, через три месяца Каэ почувствовала себя полностью опустошенной. Горе, правда, не разрывало ее на части, и, вместо того, чтобы думать о смерти, она все чаще и чаще рыдала, и так до тех пор, пока глаза не начинали гореть огнем, а голова раскалываться от боли. Днем Каэ еще удавалось не обращать внимания на эти муки, которые она относила на счет своей скорби и одиночества; она молча промокала глаза и выполняла работу по дому, часто прикладывая руку ко лбу. Но по ночам физические и душевные страдания становились невыносимыми. Она ревела не переставая, по щекам ручьями бежали кровавые слезы. И только позже Каэ заметила, что из глаз ее течет вязкая желтоватая жидкость.

Когда Сэйсю не смог подняться, чтобы пойти на срочный вызов, у жены возникли подозрения, что он принимает снотворное, и она напрямую спросила его об этом:

– Вы пьете какое-то лекарство?

– Как ты догадалась?… Это снадобье, заменяющее снотворные пилюли. Оно снимает усталость и переутомление.

– С такими вещами не шутят. Если с вами что-то случится во сне, кто вам поможет, особенно если учесть, что вы никому не позволяете спать в своей комнате? Кроме того, представьте – привезли тяжелобольного, а вас не добудиться. Под угрозой ваша репутация!

– Мм… да… – покивал Сэйсю, удивившись ее заплаканным глазам и неестественно резкому тону.

– Почему вы не даете мне обезболивающее снадобье?

– Настой, который я давал тебе в прошлый раз, необычайно ядовит. Увидев, как он подействовал на тебя, я понял, что дозу надлежит уменьшить. Ты и так достаточно для меня сделала, Каэ.

– Но матушка помогала вам дважды.

– Она принимала сильное снотворное, только и всего.

Каэ искренне переживала о том, что говорит о Сэйсю молва и что думают его многочисленные подопечные, и в тот момент не имела особого желания соревноваться с Оцуги. Теперь, когда Каэ лишилась Кобэн, собственная жизнь потеряла для нее смысл и принести свое тело в жертву исследованиям мужа казалось ей благородным поступком. Но какими бы ни были причины, она жаждала принять снадобье. Ей так хотелось почувствовать, как горячая кровь бешено несется по венам! Если бы только она могла снова впасть в беспамятство… Может, повторение опыта умерит боль. Она снова и снова умоляла мужа дать ей снадобье.

Некоторое время Сэйсю колебался, надеясь разрешить внутренние противоречия. Он и так уже дал жене слишком большую дозу, и совесть временами терзала его. Но с тех пор прошло почти два года постоянных исследований, уверенности у него прибавилось, и в конце концов желание провести настоящую проверку нового обезболивающего одержало верх.

– Хорошо, Каэ, – сдался он.

– Спасибо, господин. – Слезы хлынули потоком. После смерти Кобэн она легко плакала. И, что бы ни предпринимала, глаза болели все сильнее и сильнее.

Услышав о намерениях Сэйсю, Оцуги свела на переносице прекрасные брови.

– Это так? – только и спросила она.

Хотя вопрос ее прозвучал ровно, в голосе не было той приязни, которую она дарила Каэ со дня похорон Кобэн.

– Это так? – уже более настойчиво повторила явно рассерженная Оцуги. Но она не собиралась выставлять напоказ перед Сэйсю свое неудовольствие.

– Теперь Каэ в том же состоянии, в каком была я, когда потеряла Окацу, – еле слышно пробормотала она, когда ее невестка уже лежала на футоне. Ни Сэйсю, ни его жена не поняли, что она хотела этим сказать.

Сэйсю взял фиолетовый мешочек с темно-красным порошком и высыпал его в чашку смешанного с теплой водой сакэ.

– Как мало, – снова подала голос Оцуги.

Едкое замечание вряд ли могло умерить волнение Каэ.

Оцуги с каменным лицом взирала на то, как ее сын взял жену за подбородок и влил ей в рот обезболивающее снадобье, которому он дал название «цусэнсан». Она чувствовала, что этот опыт должен дать положительные результаты. «Сколько лет потребовалось, чтобы изобрести цусэнсан», – подумалось ей. Но раздираемая противоречивыми эмоциями, мать не могла от души порадоваться близкому успеху сына. По-прежнему сохраняя в свои шестьдесят восемь лет великолепную, полную изящества осанку, она сидела и раздумывала над своей жизнью. Ученики Сэйсю, которым поведали ее историю, считали госпожу Ханаоку необычайно красивой. И все же Оцуги знала, что ни один из них не станет отрицать очевидного – она состарилась. А старости она боялась гораздо больше, чем смерти.

Цусэнсан подействовал не сразу. В отличие от предыдущего снадобья это работало медленно и не вызывало неприятных ощущений в груди. Каэ тем не менее часто стонала, постепенно скатываясь в беспамятство.

– Тебе больно? – склонился над ней Сэйсю.

Каэ вяло покачала головой. Она вспомнила последние слова Оцуги и поняла, что действительно оказалась в том же состоянии, в котором пребывала ее свекровь три года тому назад, когда впервые предложила себя в качестве подопытной. Хотела ли Оцуги снова возвестить о своем превосходстве? Каэ в этом сомневалась. Скорее всего, свекровь просто желала разделить свое одиночество с другой потерявшей дочь матерью. Как бы то ни было, Каэ ничего не боялась, на нее снизошли мир и покой. Стало совершенно не важно, кто победит в споре. Все, чего ей хотелось, – увидеть во сне Кобэн, но вскоре цусэнсан вступил в полную силу, и она провалилась в небытие.

Сэйсю ни на миг не оставлял ее, хотя мать не раз настоятельно просила его пойти отдохнуть. В полночь он измерил пульс Каэ и подробно описал ее состояние на бумаге. Она ни разу не шелохнулась и не издала ни единого звука, когда он щипал ее за бедро. Повязки не врезались в кожу. Лекарь остался очень доволен. Оцуги неотрывно следила за ним.

На следующее утро подопытная пришла в себя от невыносимой боли в глазах.

– Каэ, ты проснулась?

– Да.

– Сесть сможешь?

– Да, наверное…

В прошлый раз она вообще не могла пошевелиться, но сейчас ей удалось подняться с помощью мужа. Дрожащие пальцы обхватили чашку с противоядием. По вкусу оно сильно напоминало бобовый отвар из первого опыта – явное указание на то, что цусэнсан по большей части состоял из дурмана белого и бореца. Боль стала настолько невыносимой, что, выпив противоядие, Каэ прикрыла глаза рукой и повалилась вперед.

– Что с тобой, Каэ?

– Простите меня, простите…

– Скажи, как ты себя чувствуешь. Говори все.

– Глаза.

– Что?

– Глаза болят. И голова раскалывается.

Разочарование сына не ускользнуло от внимательного взгляда Оцуги.

– Каэ много плакала после смерти Кобэн, вот у нее глаза и болят. Это никак не связано с цусэнсаном, я уверена. Думаю, холодная вода поможет.

Она вышла из комнаты, взяла полотенце и направилась к колодцу, где Корику и несколько служанок мыли весенний хрен.

– Матушка! – позвала Корику. – Как там Каэ?

– Очнулась.

– Правда? Так быстро…

– Я нисколько не сомневаюсь, что ее самочувствие не отличается от моего в прошлом опыте. Но она вся изнылась.

– Почему? Что с ней?

– Говорит, что глаза болят. Думаю, холодная примочка поможет.

– Чему? Глазам? – Лицо Корику исказилось от страха.

– Она столько плакала после смерти Кобэн, вот они и ослабли. Дело только в этом. Умпэй-сан волнуется, считает, что это снадобье виновато. Неужели она не могла промолчать? Что за жена, ни с кем не считается!

– Матушка, не надо так! – осадила ее Корику.

Резкий тон резанул слух, Оцуги вздрогнула, подняла голову и вместо нежной покорной доченьки увидела пред собой разъяренную женщину. Служанки застыли в изумлении.

– Слезы тут ни при чем! И глаза ее ослабли не после смерти Кобэн! Неужели вы ничего не замечали, матушка? Зрение у Каэ начало портиться задолго до болезни дочери. Неужели вы думаете, что моя терпеливая невестка станет жаловаться по пустякам? Вы сейчас же должны сказать Умпэю, матушка. Если вы этого не сделаете, это сделаю я. Глаза Каэ болят из-за снадобья, которое она приняла два года тому назад.

Оцуги отшатнулась, словно получила удар кнутом. И от кого! От родной дочери! Что до ее откровения, Оцуги действительно понятия не имела о бедах Каэ. Пальцы коснулись ледяной воды, и ее вдруг затрясло с такой силой, что она не смогла остановить Корику, которая опрометью кинулась в комнату Сэйсю.

«Если то, что сказала Корику, правда, – спорила она сама с собой, – а лгать не в ее привычке, как же тогда я? Почему снадобье не оказало такого воздействия на меня? Опыт показал, насколько я глупа и бесчувственна. Дура! Теперь вся слава и почести за самопожертвование достанутся этой девчонке». Тяжесть прожитых лет неожиданно упала ей на плечи.

Каэ дали болеутоляющее, поверх шелкового платка на глаза положили холодное мокрое полотенце. Через некоторое время стоны ее стихли.

– Надо же! – Сэйсю выяснял у сестры подробности о состоянии Каэ. – Я и сам уже начал об этом подумывать. Видишь ли, цусэнсан не должен был повредить глазам. Но почему мне никто не сказал о Каэ раньше?

С одной стороны, лекарь был счастлив, что его цусэнсан повел себя так, как он и ожидал. Но с другой, он был возмущен, не сказать – разозлен тем, что Каэ ни словечком ему не обмолвилась о своих страданиях. Однако все раздражение он направил только на мать и сестру.

Оцуги до сих пор трясло.

– Но я… я не знала! Каэ ничего мне не говорила.

– Матушка! – Корику подбежала к расстроенной Оцуги и помогла ей выйти из комнаты. Она погладила мать по спине, поразившись тому, как исхудали ее плечи, и заметив наконец, что она сильно постарела. Обе не проронили ни слова.

К полудню боль немного отступила, и Каэ смогла поесть каши.

– Извините, что заставила вас поволноваться, – сказала она мужу.

– Попытайся поесть, – с нежностью ответил тот.

Каэ села и начала сравнивать два снадобья. В общем и целом на этот раз чувствовала она себя не так плохо, хотя голова работала скверно, а в руках и ногах чувствовалось онемение.

– А вон там… – застенчиво проговорила она, – вон там, – и сквозь покрывало указала на бедро, – болит так, будто я упала.

– Я ущипнул тебя там. Очень сильно. И ты даже не шелохнулась!

Они рассмеялись.

– Где матушка? – спросила Каэ через некоторое время.

– Она устала, и я велел ей отдохнуть.

– Я благодарна ей. Кстати, какая по счету сегодня ночь? – Солнце заглядывало в открытые ставни, комната была наполнена светом, но Каэ, даже после того как несколько раз моргнула слезившимися глазами, не смогла разглядеть мужа.

– Каэ… – Он нежно помог ей лечь. – Глаза все еще болят?

– Уже не так сильно.

– Ты уверена?

Он оттянул ее веки и осмотрел зрачки. Никакой реакции на свет. Радость удачи померкла, лицо его вытянулось: он понял, что произошло. Врач тут же превратился в мужа. И хотя Каэ не могла этого увидеть, родимое пятно на шее задвигалось, ясно показывая, что он пытается справиться со слезами.

Шли дни. Боль в глазах постепенно исчезла, слизь перестала выделяться. Но зрение к Каэ так и не вернулось. Сэйсю ужасно мучился и сердцем постоянно был с ней, даже когда умерла его мать, тихо и спокойно, словно сухой лист наконец-то оторвался от ветки и упал на землю.

Перед смертью Оцуги ее слепая невестка не могла ни поухаживать за ней, ни увидеть, как ужасно она постарела. И вот однажды ночью, настолько холодной, что на травы в саду лег иней, старая женщина сделала последний вдох. Каэ как раз молилась у ее постели, пытаясь побороть тошноту. Свекровь покинула этот мир, так и не узнав о второй беременности невестки.

Рёхэй, младший сын Оцуги, тот самый, которого по ее настоянию Сэйсю должен был усыновить, все еще изучал в Киото медицину. Дзихэй, второй сын, отбыл в Киото по делам и не смог вовремя вернуться. На похоронах присутствовали только Сэйсю, Корику и Каэ. Оцуги обрела покой на кладбище под могильным камнем Ханаока у Пруда ирисов.

14

В 1-м году Кёва[45] Каэ родила сына. Сэйсю нарек его Умпэем, в память о своем детском прозвище. Когда Корику заметила, что ребенок похож на ее мать, Каэ и не подумала возразить или обидеться. Похоже, глубоко укоренившаяся неприязнь невестки к свекрови исчезла со смертью последней.

– Значит, Умпэй – красивый мальчик, Корику, – без тени раздражения ответила Каэ золовке, которая нянчилась с младенцем.

Теперь, когда у Сэйсю появился наследник, ее перестал волновать вопрос об усыновлении Рёхэя, поскольку она знала, что, даже если это и произойдет, истинным преемником мужа все равно будет ее сын. Долгожданный сыночек! Продолжатель рода и семейного дела, которого страстно желали и Оцуги, и она сама. Какое счастье было родить его! Да еще после того, как она потеряла всякую надежду! Молока в ее груди для этого крохотного мальчика хватало, даже с избытком, совсем не так, как в случае с Кобэн, которую она не могла кормить грудью. Стоило Корику принести плачущего малыша и положить его ей на колени, мать тут же совала ему в ротик сосок, и все ее тело переполнялось радостью.

Сэйсю стал известным врачом, второго такого во всей провинции Кии было не сыскать. Незадолго до рождения Умпэя даймё Кии призвал Сэйсю к себе и пожаловал ему почетное звание самурая, так что теперь он имел право носить мечи. И хотя эта мирская суета совершенно не вдохновляла его, не отпраздновать этот шаг вверх по общественной лестнице было нельзя, особенно если учесть, что наставления прославленного лекаря слушали уже около тридцати учеников. В честь этого события он также приказал отстроить отдельный домик для своей слепой жены и сына, пусть небольшой, но с тщательно продуманным расположением комнат и очень удобный.

Корику частенько заглядывала к ним, приносила сласти и другие вкусности; она обожала племянника и щедро изливала на него свою любовь. Но из-за многочисленных обязанностей и жесткого расписания в доме Ханаока визиты ее не затягивались. Сэйсю, в свою очередь, постоянно приходил поговорить с женой и поиграть с сыном. Занятой лекарь отдыхал здесь и душой, и телом.

Каэ тоже была счастлива. Несмотря на нынешние трудности, любовь и доброта окружающих с лихвой возмещали ей потерю зрения. Можно даже сказать, что она заплатила им за свое счастье. Печально, конечно, что она не видит свое дитя и не способна растить его, как все матери, но она ни о чем не жалела. Интуиция помогала ей распознавать посетителей, питающих к ней уважение. Кроме того, гуляя со своей служанкой по Хираяме, она прекрасно знала, что соседи бросают работу, смотрят на нее и кивают друг другу. И главное, местная легенда о Ханаока претерпела заметные изменения – теперь молва прославляла не красоту Оцуги, а преданность Каэ. Единственное, чего героиня не осознавала, так это того, что с момента переезда в новый дом она стала держаться прямо и грациозно, точь-в-точь как покойная свекровь. Кто бы ни появлялся на пороге, он неизменно находил приятную, уравновешенную даму, отдающую отчет каждому своему движению под взором гостя. Она стала очень похожа на Оцуги.

– Каэ… – начал однажды муж.

– Что?

– Не хочешь поехать на горячие источники?

– Не представляю, как мы можем выбраться, вы ведь очень заняты. Еле-еле находите время, чтобы отдохнуть здесь.

– Мне нравится помогать людям. Но… заботиться о тех, кто, скорее всего, и так поправится, для меня этого недостаточно. По правде говоря, мне становится скучно, как только я решу, кого могу вылечить, а кого нет. Противно день и ночь вскрывать нарывы и ставить припарки.

Он лежал на татами, а Каэ сидела рядом, спина прямая, руки на коленях. Во время таких разговоров она все больше помалкивала, давая возможность Сэйсю излить душу и поведать о волнующих его заботах. Вспоминая годы, когда он был с головой погружен в свои исследования, она пришла к выводу, что для него единственный способ обрести счастье – это поставить перед собой важную цель и достичь ее. А поскольку его работа над обезболивающим снадобьем временно завершилась, он стал унылым и раздражительным, прямо как маленький Умпэй, который оживлялся, только получив новую игрушку. Так что жена прекрасно понимала настроение мужа.

– Каэ, мои ноги… Видишь ли…

– Что с ними?

– Совсем одеревенели. Знаю, это все из-за опытов, которые я на себе ставил. Но еще я думаю, что это последствие моего недовольства работой.

Каэ ничего не сказала. Значит, муж тоже пострадал от ядов! Тогда понятно, почему во время их бесед он всегда либо сидел вытянув ноги, либо ложился.

Неожиданно из главного дома послышались крики. Каэ прислушалась, пытаясь разобрать, в чем там дело, а Сэйсю уже встал с татами, когда в комнату ворвался запыхавшийся Ёнэдзиро.

– Дикий бык ударил женщину рогом!

– Куда именно?

– В грудь…

Глаза Сэйсю загорелись.

– Ты сказал – в грудь?

– Да. Левая совсем порвана, похожа на лопнувший гранат. Если бы на ее месте оказался мужчина, рог достал бы до сердца. Но я сильно сомневаюсь, что женщина перенесет этот удар.

– Откуда ты знаешь? Никаких доказательств того, что женщина не сможет выжить после операции на груди, нет. Никто ведь никогда не пробовал. Я иду! Приготовь нитки и настой для промывания раны!

Каэ почувствовала, что ее муж, который сорвался с места и вихрем вырвался из дома, ожил, и ее сердце радостно забилось. Она начала вспоминать все, что слышала на тему хирургии груди – и в день возвращения Сэйсю из Киото, и в ту пору, когда он терзался сомнениями и казнил себя, понимая, что не сможет успешно прооперировать заболевшую раком сестру. Перед внутренним взором Каэ предстала картинка: она сидит рядом с Окацу, а та лежит при смерти, груди раздулись, что твои перезревшие тыквы, такие огромные по сравнению с ее собственными… Она прошептала имя золовки, вознося молитву женщине, умершей более десяти лет назад. Возможно, настало время открыть «законы природы», как мечтал когда-то молодой лекарь Умпэй, и ответить наконец на вопрос: является ли грудь тем самым органом, в котором таится источник жизни и смерти женщины? Каэ попыталась вообразить себе мужа за работой. Глаза красные, дышит тяжело, вот он промывает рану спящей крестьянки, которая лежит на циновке, вот останавливает кровь, наносит болеутоляющую мазь и сшивает грудь… Каэ еще долго молилась. Не за женщину, покалеченную быком, и ее выздоровление, а просто так, не высказывая никаких особых желаний. Все, чего она хотела, – это чтобы Сэйсю обрел новую цель в жизни и погрузился с головой во что-то столь же для него важное, как труд над созданием цусэнсана. В те годы он был так занят своими исследованиями, что даже не замечал царившей между его матерью и женой вражды…

Прошло несколько дней, Сэйсю ни разу не пришел навестить жену. Каэ представляла, как он, словно статуя Будды, сидит возле своей пациентки. Скорее всего, ученики тоже наблюдали – и за наставником, и за раненой женщиной. Каэ поинтересовалась, как прошла операция, у заглянувшей к ней Корику.

– Ну, пока все в порядке, и есть надежда, что она выживет. По крайней мере, так говорят.

– Правда?

– Да. Но если она выживет, то исключительно благодаря внутренней силе. Я слышала, что она жена крестьянина и привыкла к тяжелому труду. Но какие у нее боли! Мои уши давно привыкли ко всяким звукам, но ее стоны даже меня пугают! Мне кажется, обычная женщина такой операции не вынесет. Я помню, как метался брат, когда у Окацу распухла грудь, не знал, что делать. Оглядываясь назад, я думаю, что, если бы он даже и прооперировал ее, она не перенесла бы мучений.

Скромная тихоня Корику в последнее время говорила все с большим воодушевлением и уверенностью в себе. Неизвестно, что именно послужило причиной подобной словоохотливости: то ли долгие периоды молчания Каэ, то ли тяжкие обязанности, которые Корику взвалила на свои плечи после того, как ее невестка ослепла. Но Корику, вне всякого сомнения, попала под влияние царившего в главном доме возбуждения, что и отразилось в этой беседе с Каэ. Не успела она закончить свой монолог, как появился Сэйсю.

– Каэ! – выпалил он, не сумев скрыть своей радости.

– Да?

– Это был всего лишь предрассудок, как я и предполагал! Сказка о том, что жизненная сила женщины сокрыта в ее груди. Теперь я жду не дождусь, когда появится больная со злокачественной опухолью!

– Я так рада! Вот, молилась за вас Окацу, больше все равно ничего сделать не могла.

– Окацу… – Он нахмурился, в голосе зазвенели сердитые нотки. – Я не смог бы спасти ее, даже если бы она пришла ко мне сегодня.

– Почему же?

– До сих пор существует поверие, что лекарь не может помочь своим родственникам.

Каэ потом долго не удавалось выбросить эти слова из головы, они особенно мучили ее после того, как Сэйсю засыпал, или в те ночи, когда муж вовсе не приходил. «Считает ли он свою жену родственницей?» – спрашивала она себя снова и снова. Окруженная теплом и заботой в уютном доме, Каэ ни на минуту не сомневалась в его любви. Но, несмотря на эту уверенность, ей казалось, что она, полагавшая себя в свое время чужой для Ханаока, никогда не сумеет сравниться с родителями, сестрами и братьями Сэйсю. И пребывала в твердой уверенности, что ее муж чувствует то же самое.

Обострившийся слух помог Каэ заметить тяжелое дыхание золовки и скрежещущие нотки, появившиеся в ее голосе. Так вышло, что она первой обнаружила у Корику признаки тяжелого недуга.

– С тобой что-то не так, Корит-тян, я знаю, и это не имеет никакого отношения к переутомлению. Скажи мне, в чем дело?

– Что ты имеешь в виду, сестрица?

– Не увиливай от ответа. Это не по-дружески, не будь такой скрытной.

– Кстати о скрытности, тебя не тошнит? – Корику захихикала, но дыхание участилось еще больше.

– Откуда такие вопросы?

– О, ты хочешь, чтобы я сказала, да? Ну ладно. Разве ты не ждешь еще одного ребеночка?

Каэ вспыхнула. После переезда в новый дом Сэйсю стал еще более нежным и страстным любовником, и вот, через три года после рождения Умпэя, в возрасте сорока четырех лет она снова забеременела и, естественно, стеснялась этого. Корику заметила, что невестка не может найтись с ответом, и сменила тему:

– Я попала в то же положение, что и Окацу, с моей хворью ничего нельзя поделать. Потрогай вот эту шишку у меня на шее… Кроме того, я постоянно устаю и двигаюсь с трудом. Сначала относила эту неповоротливость на счет избыточного веса, а потом…

– На шее, говоришь?

– Да.

Корику помогла Каэ нащупать опухоль. Оказалось, она расположена в том же месте, что и родимое пятно Сэйсю. Каэ осторожно погладила твердый шарик, похожий на незрелую сливу, внутри которой бьется пульс.

– Скорее всего, это кровяная опухоль. – Не успела Каэ и рта раскрыть, как Корику сама вынесла себе этот приговор.

Сказать больше было нечего, и женщины погрузились в молчание. В лекарских премудростях Каэ, само собой разумеется, мало что смыслила, и все же ей была известна о гематомах одна вещь, а именно: это опухоль, которая иссушает кровь человека по мере своего роста. Как и рак, этот недуг все еще не поддавался лечению. Она повидала немало гематом в приемной мужа: под мышками, похожие на перезревшую хурму; на затылке, отчего казалось, что у человека выросла вторая голова… Но у всех больных был один сходный симптом – затрудненное дыхание, и Каэ помнила, с каким отчаянием на лицах они выходили из дома лекаря.

Как только Сэйсю поставили в известность, он тут же позвал сестру к себе.

– Ёнэдзиро приготовит тебе лекарство, и ты должна будешь честно принимать его три раза в день.

– Спасибо, братец.

Он долго молчал после того, как Корику ушла.

– Как она? – осмелилась полюбопытствовать Каэ.

– Мм… да…

– Похоже на кровяную опухоль?

– Похоже. Однако, поразмыслив, я пришел к выводу, что это злокачественная кровяная опухоль.[46]

– Значит, все как у Окацу…

– Мм… да…

Новая жизнь зашевелилась в ней, плод дал о себе знать. Каэ поразила эта ирония судьбы: они говорили о человеке, обреченном на смерть, а другое существо тем временем объявляло, что скоро придет в этот изменчивый мир. Она припомнила, как боролась с тошнотой, сидя рядом с умирающей Оцуги, когда носила Умпэя. На какое-то мгновение мысль о бесконечной череде приходящих и уходящих людей привела ее в уныние.

– Каэ, – вздохнул муж. – Природа хранит много тайн, в науке врачевания есть неизведанные глубины. Только сегодня ко мне приходила еще одна женщина с раком груди…

– Правда?

– Очень сильная женщина. Хочет, чтобы я удалил опухоль, и не боится резать грудь. Готова на все, лишь бы я согласился на операцию. Это будет моя первая операция по удалению раковой опухоли. Я дал ей лекарство, чтобы она для начала вылечилась от бери-бери. Осторожность тут не повредит. Но я уверен, Каэ, что мои шансы на успех – девять из десяти. Время настало. Вот о чем я пришел сказать тебе.

– Вы собираетесь применить цусэн-сан?

– Да. Можешь себе представить, как я волнуюсь? Я просто не имею права потерпеть неудачу. Меня трясти начинает от мысли об этом. Я пришел поделиться с тобой своей решимостью… и успокоиться.

– А я, вместо того чтобы вас приободрить, рассказала о Корику. Простите меня.

– На какое-то мгновение я почувствовал себя раздавленным. Видишь ли, даже если я сумею излечить рак груди – а я надеюсь, что так оно и будет, – я не смогу сказать, что достиг в искусстве врачевания совершенства. Я просто докажу, что женщина не умрет, если вскрыть ее грудь… Но вырезать злокачественную кровяную опухоль невозможно… Некоторые женщины кончают жизнь самоубийством, вонзив кинжал прямо в это место на шее, разве нет?

– Так говорят. Прижимаешь к шее ладонь, нащупываешь пульс и вонзаешь туда кинжал.

– Раковая опухоль у Корику как раз в этом месте…

Каэ не знала, что и сказать. Сэйсю тоже не находил слов. В конце концов он, содрогнувшись, словно от резкой боли, тихо произнес:

– Путь у меня впереди длинный. Не важно, сколько раз ты вскрывал человеческое тело, природа надежно хранит свои тайны.

За несколько лет до рождения Сэйсю Тоё Ямаваки начал препарировать тела умерших узников. Когда Сэйсю исполнилось пятнадцать, Гэмпаку Сугита написал знаменитый трактат по анатомии «Кайтайсинсё», основываясь на собственном опыте и скудных сведениях о голландской врачебной практике. То была эпоха великих открытий в японской медицине. Но после них ничего выдающегося не произошло. Обучаясь в Киото, Сэйсю не раз говорил Кэйдзану Асакуре, что собирается найти способ излечения многих страшных недугов, уносящих жизни людей. Как же горяч и честолюбив был он в те годы! Сейчас же прославленный лекарь временами становился угрюмым и подавленным, может, потому, что рак принимал самые разнообразные формы и даже если одна операция проходила успешно, особенно гордиться было нечем, ибо он знал: вскоре природа снова бросит ему вызов. Если не считать этого, Сэйсю привык к многочисленным более мелким успехам: изобретенная им мазь, служившая превосходным местным обезболивающим средством во время кратковременных операций, несчетное количество верно поставленных диагнозов и излеченных хворей, искусное владение скальпелем, новые лекарства… Но теперь, когда у него появился шанс осуществить мечту всей своей жизни, а именно – удалить раковую опухоль груди, его радость была омрачена вестью о недуге сестры. Гемангиосаркома – заболевание куда более ужасное, чем рак груди. Столкнувшись с реальностью, еще раз указавшей на то, что возможности человека не безграничны, Сэйсю не мог предаться ликованию по поводу выпавшей ему долгожданной возможности – доказать, что он способен сделать это. А слепота Каэ! И хотя можно возразить, что офтальмология не являлась его специальностью, он был в ответе за жену. Как трудно сложить руки и просто стоять в стороне! Сэйсю закусил губу. Ему еще предстоит учиться и учиться. Слава, которую он мог снискать после успешной операции на женской груди, больше не будоражила его. Самодовольство и уверенность в себе уступили место скромности и осторожности. Прежде чем проводить операцию, он решил перестраховаться и дать пациентке время вылечить другие хвори. Вместе с тем он прекрасно понимал, что, даже если ему удастся преодолеть все сложности, связанные с удалении опухоли, могут возникнуть другие неизлечимые осложнения. Этот урок Сэйсю извлек из слепоты Каэ. В начале следующего лета родилась их дочь Камэ. Корику лежала в постели с опухолью, разросшейся до размеров головки младенца. У нее было такое чувство, будто ее пригвоздили к полу. Она не могла проглотить ничего, кроме жидкой каши да теплой воды, руки и ноги болели не переставая. И хотя Каэ мало чем могла помочь, она искренне желала облегчить страдания золовки, поэтому готова была часами напролет сидеть рядом с ней и делать массаж – неплохое занятие для слепой женщины.

В одной из маленьких комнатушек в доме Каэ постоянно были расстелены два футона: один для Корику, другой для младенца. Каэ сидела между ними, кормила дочь, когда та начинала плакать, и растирала руки и ноги Корику, когда боль становилась невыносимой.

Лето выдалось на редкость жарким. Каэ чувствовала, как больная обильно потеет и худеет день ото дня – Корику уже почти ничего не ела. Каэ все думала, от чего та скорее умрет – от голода или опухоли, иссушающей ее кровь. Однажды, помогая золовке подняться и сменить одежду, она пришла в ужас, обнаружив, что когда-то пухленькая женщина превратилась в кожу да кости, засохла, словно деревце без воды. По щекам Каэ покатились слезы.

– Ты плачешь, сестрица? – еле слышно прохрипела Корику. Даже пребывая одной ногой в могиле, она не утратила ясности ума.

– Забавно, я ничего не вижу, а слезы все равно текут, – попыталась отшутиться Каэ.

– Почему ты плачешь?

– Ты называешь меня сестрой. Но я ничего не смогла сделать для тебя. Прости меня. Прости…

– Что за глупости! Я ни в чем тебя не виню.

– Из-за меня ты не вышла замуж. Вместо того чтобы завести свой дом, ты взвалила на плечи все мои обязанности. И вот теперь ты больна… лежишь в этом доме… Как бы мне хотелось, чтобы ты снова поправилась!

– Сестрица, если ты из-за этого плачешь, – каждое слово теперь звучало четко и внятно, – если ты из-за моего несостоявшегося брака убиваешься, я не только не сожалею о том, что не вышла замуж, но, лежа на смертном одре, я считаю, что мне несказанно повезло. Знаешь, я наблюдала за вашими с матушкой отношениями. Это было просто ужасно! Несколько месяцев назад младшие сестренки приезжали на поминальную службу по матери; сколько мерзостей они наговорили о своих свекровях, больше у них ни одной темы для беседы не нашлось. Они болтали и болтали, а я просто слушала. Надеялась, что им полегчает, если удастся излить душу. Ссоры между женщинами не только в нашем доме разгораются, видишь ли. Они есть везде и всюду. Каждая семья пытается справиться с теми же заботами, которые одолевали их предков. Зачем женщина вообще соглашается надеть свадебное кимоно? На следующее утро счастье развеется, точно дым на ветру. Нам с Окацу суждено было умереть от одной болезни. Но мне кажется, что постигшие нас мучения не идут ни в какое сравнение с тем, через что довелось пройти тебе.

– Как ты можешь так говорить, Корику? Твоя покойная мать сама привела меня в этот дом. Твоя красивая, умная матушка обращалась со мной как с родной дочерью!

– О, не надо передо мной притворяться. Я не могла встать ни на чью сторону, потому что она была моей матерью. Но я все видела.

– Не говори так, Корику. Все это глупости. К тому же болтовня лишит тебя последних сил. Тебе надо отдохнуть.

– Сестрица, – продолжала Корику, не обращая внимания на пожелания Каэ; в хриплом голосе зазвучали язвительные нотки, – почему ты не сожалеешь о том, что приняла снадобье, после которого ослепла? Ты же прекрасно знала, что это опасно, но все равно выпила его, только ради того чтобы посоревноваться с моей матерью. Зачем? Брат мой стал известным человеком, и люди считают вас с матерью героическими женщинами.

– Не пойму, о чем ты, сестрица, – растерялась Каэ. Замечание Корику потрясло ее, она не могла придумать подходящего ответа, но чувствовала, что обязана взять инициативу в разговоре в свои руки и попытаться увести Корику от этой темы. – Матушка была удивительной женщиной. Я действительно верю в это. Благодаря ей я прожила полезную жизнь жены лекаря. Она конечно же часто бывала недовольна мною. В конце концов, я же ей не родная дочь, да к тому же упрямица. Но я от всей души могу сказать одно: она была чудесным человеком. «Счастье развеется, точно дым на ветру»? Смешно, право слово!

– Неужели ты действительно так думаешь?

– Конечно. – Каэ даже покивала для пущей убедительности. А поскольку она, похоже, сама уверовала в свои слова, ей не пришлось пятнать совесть ложью.

На худеньком личике Корику остались одни глаза, огромные, как у Сэйсю. Каэ, разумеется, не могла видеть их и сидела неподвижно, прикрыв веки, когда Корику выпалила:

– Если ты и в самом деле так думаешь, это потому, что ты победила!

Каэ словно молнией поразило, она не могла ни вздохнуть, ни пошевелиться. Слепота не защитила ее от нападок Корику, она была не в силах отмахнуться от холодных, безжалостных и неоспоримых суждений умирающей золовки. Но поддаваться панике она тоже не собиралась.

В комнате воцарилось молчание. Корику тоже закрыла глаза и попыталась восстановить дыхание. Через некоторое время она снова заговорила, не открывая глаз. Голос скрежетал, боль мучила ее, и временами приходилось прерываться, чтобы набраться сил.

– Ты не считаешь, что мужчины невыносимы? Казалось бы… такой умный человек, как мой брат… должен был заметить, что у вас с матушкой нет ни ладу ни складу… Но он притворялся, что ничего не видит, а в результате вы с ней обе выпили снадобье… Что, разве не так?… Мне думается, натянутость в отношениях между женщинами только на руку любому мужчине. И я сомневаюсь, что кто-то из мужчин станет вмешиваться по доброй воле. – Она попыталась прочистить горло. Продолжение последовало после долгой паузы: – Если подумать, сестрица, разве отношения между мужчиной и женщиной не отвратительны? Я, конечно, не имею в виду братьев и сестер. Предположим, тебя бы постигла моя участь. Вполне возможно, Сэйсю взял бы в руки нож и прооперировал тебя. Но с сестрой он такого делать не станет. Может, потому сестер и выдают замуж… Какая от них польза братьям? Так было и так будет всегда, пока мужчины и женщины живут бок о бок на этой земле. Не хочу снова родиться женщиной в нашем мире. Как же мне повезло, что я не вышла замуж и не стала чьей-то невесткой и свекровью! Невероятная удача.

Каэ была не в состоянии остановить Корику. Но даже если бы она и попыталась, золовка все равно не послушала бы ее. Казалось, замолчи она сейчас, и силы навсегда покинут ее хрупкое иссохшее тельце. Вскоре Каэ почувствовала себя так, словно кто-то вскрыл ей черепную коробку и принялся там рыться, она начала понимать – в словах Корику есть правда.

Сэйсю редко приходил навестить умирающую сестру. Может статься, ему больно было смотреть, как жизнь постепенно покидает плоть, в которой течет кровь такая же, как у него, особенно если учесть, что помочь он ей ничем не мог. Но скорее всего, лекарь был слишком занят больной женщиной, которую собирался прооперировать, просматривал трактаты по врачевательству и записи о людях, которых он сам выхаживал ранее. Вполне возможно, он даже заново перечитывал «Хондзё комоку». Теперь Каэ представляла себе мужа более ясно, чем до того, как ослепла.

Женщина с раком груди, о которой Сэйсю рассказывал Каэ, была матерью Рихэя, управляющего красильными мастерскими в провинции Ямато. Звали ее Кан, и было ей шестьдесят лет. Недавно она обнаружила в груди твердый шарик, и местный лекарь поставил совершенно точный диагноз – рак. Однако он не дал ей никакого лекарства, сказав, что надежды на исцеление нет. По долгу службы Рихэй имел возможность получать новости со всех концов Японии, и вскоре он узнал о знаменитом чудотворце из Кии, мастере излечивать самые необычные хвори. Он тут же повез мать в соседнюю провинцию. Старая женщина загорелась этой идеей, отчасти потому, что уже утратила всякую надежду на выздоровление и хотела уйти из мира до того, как рак наберет полную силу, отчасти оттого, что предпочитала умереть под рукой известного врачевателя. Она искренне молила Сэйсю провести операцию, но он долго колебался, взвешивая все за и против. Потом начались тщательные приготовления.

13 октября 2-го года Бунка,[47] в год рождения Камэ, Сэйсю завершил подготовку и дал цусэнсан Кан, лежавшей на циновке. Убедившись, что женщина погрузилась в сон и обезболивающее подействовало, уверенный в успехе Сэйсю надел оранжевое кимоно особого покроя. Оно было снабжено пятью петлями, пришитыми в тех местах, где обычно располагаются моны на парадной одежде, – одна на спине и по две на каждом рукаве, спереди и сзади; лекарь сам придумал эту модель. Если пропустить через петли веревку и натянуть ее, рукава подберутся вверх, освобождая руки. Это был тот самый узел, при помощи которого Каэ связывала себе ноги во время испытания снадобья; позднее он стал гербом для официального платья, и Сэйсю с гордостью носил его, дабы показать, что не забыл о большом вкладе жены в свой труд. Первоначальный герб в виде павловнии перешел к его брату Рёхэю. Что же касается деталей операции, они зафиксированы самим врачом в его «Записях об исцелении рака груди». Вот небольшой отрывок:

«Холодное утро 13 октября: я дал пациентке мафуцусан. Вскоре она впала в забытье и полностью потеряла сознание. Под действием обезболивающего тело утратило чувствительность. Воспользовавшись скальпелем коромусицусу, изображенным на рисунке номер 2, я сделал вертикальный надрез длиной в три суна прямо над опухолью. Кровь хлынула рекой. Я остановил ее. Затем ввел в разрез пальцы обеих рук и отделил опухоль от окружающих тканей, прилагая невероятные усилия. Я обнаружил связки, которые перерезал скальпелем коромусицусу, как если бы рассекал сухожилия. Кровотечение удалось остановить без труда. Постепенно я сумел удалить опухоль без остатка. После этого промыл рану сакэ и умастил ее снадобьем харусанкоппайха, дабы полностью избавиться от кровотечения. Сшил края нитью, нанес мазь, как при обычных ранах, полученных от меча. Добавил в теплый рисовый отвар немного соли и заставил больную выпить это в качестве противоядия к мафуцусан, затем дал ей поесть лакричника и жидкой каши. Когда больная окончательно пришла в себя, она с удивлением уставилась на зашитую рану. «А где шишка? Опухоль пропала! Какое чудо! Я ничего не почувствовала! Боли совсем не было! Рак исчез!»

В самом начале Сэйсю написал: «Я собираюсь излечить рак груди по примеру Хуа Ту». Из этих слов становится понятно, почему он называл обезболивающее снадобье «мафуцусан», а не «цусэн-сан» – в честь опытов Хуа Ту с «водой забвения». И хотя он заявил, что следовал Хуа Ту во всем, никаких достоверных записей о достопочтенном мастере врачевания, родившемся семнадцать веков назад, не осталось, так что Сэйсю можно считать первооткрывателем в этой области. Кроме того, Хуа Ту был героем детских грез Умпэя, отсюда, скорее всего, и эти ссылки на его работы. К тому же они – явное свидетельство искренней веры в успех описанной выше операции.

Это была не просто великая личная победа Сэйсю. По сути, данная операция – первый в мировой истории опыт хирургического вмешательства под действием общего наркоза. Доктор Лонг из Соединенных Штатов воспользовался эфиром в 1842 году, а доктор Симпсон, британский гинеколог, применил хлороформ в 1847-м. Но оба эти случая произошли соответственно через тридцать семь лет и сорок два года после операции, проведенной Сэйсю Ханаокой. Можно сказать, что достижения японского врача подтолкнули развитие хирургии, которая до той поры пользовалась дедовскими методами и пребывала в полном застое. Кроме всего прочего, она открыла новые горизонты для проведения так называемых сложных операций.

Гемангиосаркома задушила сестру Сэйсю, и она тихо умерла спустя месяц после его триумфа. Ей было сорок два года, и она до самого конца сохраняла трезвость рассудка. На кладбище Ханаока поставили новое надгробие. Корику и представить себе не могла, что через сто пятьдесят лет великие достижения ее брата будут отмечены на Международной хирургической конференции, а вместе с другими вещами, принадлежавшими знаменитому лекарю, в чикагском Зале Славы появится написанная в лучших японских традициях картина, изображающая участвующих в опыте Оцуги и Каэ.

В разгар царившего в доме возбуждения и ликования по поводу успехов Сэй-сю только Каэ помолилась за Корику и воскурила в домашней божнице благовония, проливая слезы искренней скорби. Она думала, что теперь, когда честолюбивые замыслы Сэйсю воплотились в жизнь, души Оцуги и Корику могут упокоиться с миром. И все же из головы не шла горькая фраза Корику: «Это потому, что ты победила!»

В конце месяца Сэйсю наконец-то навестил жену.

– Ты, должно быть, уже наслышана о моем невероятном успехе, Каэ. Все получилось только благодаря тебе и матушке. Скоро эти известия перевернут жизнь каждого японского лекаря!

Великий человек весь светился от радости, и, хотя в присутствии учеников он старался держать себя в руках, притворяться перед женой не собирался. Каэ тоже была в восторге, по крайней мере внешне. Однако в душе ей стало не по себе. Она и в самом деле не верила, что оказала мужу большую помощь и имела прямое отношение к его победе, как тот утверждал.

– Поздравляю. Матушка была бы так счастлива! – Каэ чувствовала себя неловко, в голове назойливо звучали слова умирающей золовки.

15

Количество учеников у достопочтенного доктора Сэйсю Ханаоки неуклонно росло, пока не перевалило за сотню. Его операция по удалению раковой опухоли груди с использованием общего наркоза прославила маленькую деревушку. Люди стекались в уезд Натэ провинции Кии из самых дальних уголков, приходили с залива Цугару на севере и из княжества Сацума на юге, и вскоре Хираяма стала местом сбора представителей врачебного искусства. Сколько крыльев ни пристраивалось к дому, возможности Ханаока принять всех желающих пройти обучение не соответствовали потоку вновь прибывших, и вскоре Сэйсю приобрел еще один участок земли и отстроил на нем новое, более вместительное здание. Центральная часть, состоявшая из приемных и операционных, соединялась крытой галереей с семейными покоями. Отделение для тяжелых больных располагалось в другом крыле, вместе с комнатами для учеников и помощников, а также хранилищем готовых снадобий и лекарственных трав. В дополнение к этому имелись помещения для слуг, конюшня на двух лошадей, «сокровищница» для дорогих медицинских инструментов и склад для риса и других продуктов питания. В общем и целом все эти постройки занимали около одного тамбу[48] земли, то есть в десять раз превосходили по площади первоначальный дом с его крохотным огородиком, где рос белый дурман. Когда внушительную конструкцию увенчала черепичная крыша, все здание засверкало. Эта красота стала предметом гордости Хираямы. Из-за царившего внутри запаха свежего дерева Сэйсю окрестил свое творение «Сюнрин-кэн» – «Дом весеннего леса». На воротах вывесили соответствующую табличку. Ученики называли его между собой «Храм науки в весеннем лесу». Десятки молодых людей мечтали поселиться под его крышей.

Изучающие хирургию юноши не были единственными обитателями «Сюнрин-кэн». Сюда со всех концов страны стекались больные вместе со своими родственниками, хотя конечно же «Сюнринкэн» не мог вместить всех желающих. В Хираяме появилось несколько новых постоялых дворов, таких как «Кайкайдо» с примыкающей к нему харчевней. Благодаря достопочтенному доктору Ханаоке от постояльцев там не было отбоя. Чуть позднее появился постоялый двор «Хотэй-я», в котором жили ученики, не поместившиеся в «Сюнринкэн». Вскоре крестьяне тоже стали сдавать комнаты. Мало-помалу жизнь в крохотной деревушке забила ключом.

Харутоми Токугава, десятый даймё Кии, неустанно заботился о просвещении народа на подвластных ему землях. Он собрал у себя немало выдающихся ученых – в их числе был и сам Норинага Мотоори[49] из Исэ, – а также основал государственную школу. Едва ли такой правитель мог проглядеть Сэйсю Ханаоку, чья слава разнеслась по всей Японии. Кому году Кёва[50] он уже пожаловал Сэйсю звание самурая, хотя в ту пору лекарь вежливо отклонил предложение даймё стать его личным врачом. Сэйсю объяснил, что государственная служба помешает выполнению его главного долга, а именно: лечить простых людей. Подобный случай уже имел место в истории. Согласно легенде, Хуа Ту в свое время также отказался от подобного предложения Цао Цао из династии Вэй. Однако для князя стало делом чести склонить Сэйсю к казенной службе, и он настаивал до тех пор, пока в итоге в 10-м году Буйка[51] врач не согласился занять пост советника по вопросам врачевания. Однако ему было позволено сохранить свою резиденцию в Хираяме. Во 2-м году Бунсэй[52] его повысили до звания государственного лекаря, а в 4-м году Тэмпо[53] – ведущего хирурга и первого врача провинции Кии. По традиции этот пост требовал от лекаря побрить голову, но Сэйсю предпочел носить длинные волосы на манер китайских целителей. И сумел-таки отстоять свою точку зрения. На подобную беспрецедентную вольность власти закрыли глаза отчасти потому, что Сэйсю был человеком известным в народе, но главным образом из-за его влияния в мире медицины.

Когда методы лечения Сэйсю Ханаоки завоевали всеобщее признание, он стал получать сотни писем. Одно из них пришло от самого Гэмпаку Сугиты, известного первооткрывателя и приверженца западной медицины. Скромность, с которой ученый муж просит у него совета, способна пролить свет на истинную репутацию Сэйсю.

«Уважаемый доктор Ханаока.

Я не имел чести познакомиться с вами лично, но позволил себе дерзость написать вам. Погода становится все теплее, и я рад слышать, что вы пребываете в добром здравии, а дела у вас идут хорошо. Имя ваше известно даже в Эдо. Дзюнтацу Миякава, ученик из Каги, который весь прошлый год приобретал знания у вас, приехал в Эдо и поведал мне о вас, о ваших упорных трудах и великих открытиях. Будучи личным врачом местного даймё, я всегда хотел научиться лечить болезни, от коих страдают простые люди. Но дни идут, и я весьма сожалею о том, что так и не внес в искусство врачевания ощутимого вклада. Теперь мне уже восемьдесят. Однако, несмотря на старость, я твердо намерен приносить ближним пользу всякий раз, как только появится такая возможность. У меня часто возникают вопросы, на которые не может ответить ни один ученый муж, а потому найти такого человека, как вы, постигшего высоты лекарского искусства, – настоящее везение. Дзюнтацу описывал ваше баснословное мастерство в проведении операций. Его рассказы поразили меня.

Получаете ли вы новости из Эдо? Здесь много людей, нуждающихся в хирургическом лечении, но у нас нет ни одного мастера, каковой осмелился бы взять на себя такую ответственность. Я бы рад помочь и, как уже говорил, горько сожалею о своей беспомощности и о том, что приходится оставлять таких больных на произвол судьбы. В будущем мне бы очень хотелось консультироваться у вас по почте, и я от всей души надеюсь, что вы сможете ответить на мои вопросы. Я старею и умоляю вас оказать эту честь и моим сыновьям, когда они попросят у вас совета.

Еще раз прошу прощения за то, что взял на себя смелость написать вам. Я сделал это по настоянию Дзюнтацу и прошу вас включить меня в число ваших знакомых.

С нижайшим уважением,

Гэмпаку Сугита».

Гэмпаку Сугите было восемьдесят лет, Сэйсю Ханаоке – пятьдесят три. Учтивость и уважение, проявленные известным ученым по отношению к деревенскому лекарю, который ему в сыновья годился, указывают на благородство Сугиты. Что до самого письма, Сэйсю был настолько благодарен, что сохранил его как семейную реликвию.

Старую историю Оцуги и Наомити заменила новая легенда о преуспевающих Ханаока. Главной темой в ней была безграничная преданность матери и жены Сэйсю и вклад этих героических женщин в основание нынешнего образчика роскоши и великолепия «Сюнринкэн». Рёан Симомура и Ёнэдзиро Имосэ, заправлявшие семейной школой, частенько рассказывали об этом ученикам. Сам Сэйсю тоже не упускал случая подчеркнуть беспримерную поддержку, оказанную ему матерью и Каэ. Жену свою он искренне любил и разными способами выражал ей благодарность, иногда даже приглашал в «Сюнринкэн» бродячих сказителей дзёрури,[54] чтобы она, незрячая, могла слушать их выступления.

Каэ так и осталась человеком застенчивым и скромным, с годами все больше проявляла склонность к уединению и поживала себе тихо-мирно вдали от толпы. Местная легенда о самопожертвовании матери и жены лекаря ей совсем не нравилась, и она не любила ее слушать. Люди полагали, что из скромности. Однако слепота и достоинство Каэ только придавали драматизма молве, со временем переросшей в предание.

Каэ умерла в 12-м году Бунсэй[55] в возрасте шестидесяти восьми лет, глаза и уста ее сомкнулись навеки. На пышные похороны явились все ученики и жители деревни. Каждый, кто имел хоть какое-то, пусть даже самое отдаленное отношение к «Сюнринкэн», пришел отдать последнюю дань этой необычайно мудрой и смелой женщине. На кладбище Ханаока у Пруда ирисов появилась еще одна могильная плита, причем в два раза больше стоявшего позади нее камня Оцуги – разница, скорее всего, объяснялась возросшим благосостоянием семейства. На камне, затмившем памятник Оцуги, было начертано только посмертное буддийское имя Каэ.

Могильная плита Сэйсю, который пережил свою жену на шесть лет, еще больше – чуть ли не в два раза превосходит своими размерами плиты обеих женщин. Она установлена на трехгранном пьедестале высотой шесть сяку,[56] возносящемся над всеми остальными камнями на кладбище Ханаока. На плите из голубого камня написано его посмертное буддийское имя, на западной грани – слова: «Умер 2 октября 6-го года Тэмпо[57] в возрасте семидесяти шести лет».

Если встать прямо перед памятником Сэйсю, два расположенных позади него могильных камня – Каэ и Оцуги – вы не увидите.

Примечания

1

Современная японская префектура Вакаяма. (Здесь и далее примеч. ред.)

2

Токугава – династия сёгунов, военных правителей Японии, стоявшая у власти с 1603-го по 1867 г. При первом представителе этой династии, Иэясу (1542–1616), разрозненные княжества объединились в централизованное государство, а в 30-х годах XVII в. страна прервала отношения с внешним миром и на протяжении двухсот с лишним лет была изолирована в культурном, политическом и экономическом плане.

3

В Японии до сих пор используется система летосчисления по годам и девизам правлений императоров. Эпоха Хорэки началась в октябре 1751 г., закончилась в апреле 1764-го.

4

Марумагэ – овальный узел волос, который в Японии носили только замужние женщины.

5

Даймё – владетельный князь.

6

Землями Кии владел один из госанкэ, «трех знатных домов», рода Токугава; выходцы из дома Кии имели право занять пост сёгуна, если тот умирал, не оставив наследника, так что даймё этого княжества занимал очень высокое положение в обществе.

7

Инкё – обозначение главы семьи после его официального отречения от своих прав и ухода на покой.

8

Эдо – название города Токио до 1867 г. (Примеч. пер.)

9

Во времена Токугава для иноземных судов был открыт только один порт Нагасаки, поддерживались эпизодические торговые контакты с Голландией, но голландский язык было дозволено изучать лишь правительственным переводчикам, а потому знания о западной науке и, в частности, о методике врачевания японцы собирали по крупицам, получали из третьих рук, что не давало возможности составить общую картину.

10

Сугита Гэмпаку (1733–1817) – известный японский врач, приверженец западного учения в медицине, автор трактата по анатомии.

11

1760 г.

12

Тюин – в японской буддийской традиции 49-дневный траур; поминальный обряд проводится каждую неделю.

13

Босацу (бодхисаттва) Каннон – японский, женский, вариант бодхисаттвы Авалокитешвары, которому посвящена 25-я глава буддийской «Лотосовой сутры». Среди будд, бодхисаттв и синтоистских божеств японского пантеона Каннон занимает одно из самых почетных мест, и ей поклоняются как богине милосердия.

14

Рин – японская мера длины, равная 0,3 мм.

15

Коку – японская мера объема, равная приблизительно 180 л. В коку исчислялось жалованье самураев и чиновников; один коку риса составлял около 150 кг.

16

Так в Японии эпохи Токугава называли всех европейцев.

17

Кусуноки Масасигэ (1294–1336) – знаменитый японский полководец, преданный сторонник императора Годайго (1288–1339), который в 1-й четверти XIV века возглавил антисёгунский заговор и вступил в войну с правящим военным домом Ходзё. Кусуноки погиб в битве при Минатогаве, прикрывая отступление потерпевшего поражение императора.

18

1782 г.

19

«Xондзо комоку» – «О сущности лекарственных трав», научный труд знаменитого китайского целителя XVI в. Ли Шичэня, в западноевропейской традиции известный под латинским названием «Materia medica».

20

Mин – китайская императорская династия (1368–1644).

21

Тёко – чашечка для сакэ.

22

По японской традиции жених и невеста троекратно обменивались чарками сакэ.

23

Хризантемовая водка – сакэ с плавающими в нем хризантемами, которое в Японии пьют на Праздник хризантем, отмечающийся по лунному календарю.

24

Император Бидацу правил с 572-го по 585 г.

25

Хакама – широкие мужские штаны, элемент парадного костюма; хаори – короткая накидка, надевается поверх кимоно.

26

Mон – фамильный герб, символ рода.

27

Коя – священная для японских буддистов гора, на которой находились храмы буддийской школы Сингон и мавзолей ее основателя Кобо Дайси (774–835).

28

Энгава – открытая галерея с двух или трех внешних сторон традиционного японского дома.

29

Сун – японская единица измерения тканей, равная 3,8 см.

30

Футон – стеганый тюфяк, служащий японцам также одеялом; в широком смысле постель.

31

Фуро – традиционная японская ванна.

32

Дурман белый (Datura alba) – растение семейства пасленовых, содержит большое количество алкалоидов (гиосциамин, скополамин и др.).

33

Ни-сан – почтительное обращение к старшему брату.

34

Амигаса – конусообразная широкая плетеная шляпа, которую носили в Японии крестьяне и ремесленники для защиты от дождя.

35

Фусума – раздвижные перегородки между комнатами в традиционном японском доме, заменяющие стены и двери.

36

Сэнсэй – суффикс, который присоединяется к фамилии, а также почтительное обращение к учителям, врачам, ученым.

37

Сун – японская мера длины, равная 3,03 см.

38

Сезон дождей в Японии продолжается весь июнь.

39

Борец, или аконит (Tuber aconiti), род многолетних трав семейства лютиковых, содержит несколько алкалоидов, в том числе аконитин.

40

Новый год в Японии отмечался по лунному календарю и приходился в разные годы на конец января середину февраля.

41

Нэ-сан – почтительное обозначение старшей сестры, а также обращение к ней.

42

Гэта – японская национальная обувь, толстая деревянная подошва с ремешком для большого пальца, которая имеет внизу либо выемку посередине, либо две поперечные подставки.

43

Красавка, или белладонна (Atropia), многолетнее травянистое растение семейства пасленовых, содержит алкалоиды (атропин, гиосциамин и др.).

44

Уменьшительно-ласкательная форма обращения «Корику-сан».

45

1801 г.

46

Имеется в виду гемангиосаркома – раковая опухоль из элементов стенки кровеносных сосудов.

47

1805 г.

48

Тамбу – японская мера площади, равная 0,0992 га.

49

Мотоори Норинага (1730–1801) – знаменитый японский ученый, исследователь синтоизма, родного языка и литературы, один из создателей школы вагаку «национальной науки» в противовес западной.

50

1802 г.

51

1813 г.

52

1819 г.

53

1833 г.

54

Дзёрури – японский жанр драматического искусства, сложившийся на основе народных сказов.

55

1829 г.

56

Сяку – японская мера длины, равная 30,3 см.

57

1835 г.

Content

Савако Ариёси
Жена лекаря Сэйсю Ханаоки

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

Примечания