Кэтрин Купер

Шале

Посвящается моей маме — я очень тебя люблю и скучаю

Catherine Cooper

THE CHALET

© Catherine Cooper, 2020. This edition is published by arrangement with Sheil Land Associates Ltd and The Van Lear Agency LLC

© Голыбина И.Д., перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

Часть I

Новостное агентство «Пресс ассошиэйшн»

18 января 2020 года

Последние новости: Гражданин Британии погиб на лыжном курорте Ла-Мадьер, Франция. Подробности неизвестны. Ожидайте дальнейших сообщений.

Конец

1

Декабрь 1998 года, Ла-Мадьер, Франция

Ненавижу таких типов. Являются в отпуск раз в год, с новехонькой экипировкой — «Саломон», «K2», — и думают, что всё тут знают. Они меня бесят. Что вообще эти люди могут знать?

— Значит, сегодня мы хотим спускаться вне трассы. Бэк-кантри. Где еще никто не ездил. Чтобы поэкстремальнее. Понимаете, что я имею в виду? — говорит один из них с сочным акцентом.

Да, я знаю, что ты имеешь в виду. Ты решил, что тебе такое под силу, потому что ездил пару раз в горы, когда учился в престижной школе, а теперь непыльная работенка в Сити позволяет тебе кататься дважды в год. Так вот, ты ошибаешься. И именно поэтому вынужден платить кому-то вроде меня, кто реально знает, что делает, за то, чтобы провести тебя по склону. Ведь ты, несмотря на дорогущую амуницию и жалкие попытки использовать подходящий жаргон, понятия не имеешь о горах. От слова совсем.

Но, конечно, я этого не говорю. Они же клиенты, в конце концов. Вместо этого просто киваю:

— Ок, никаких проблем. Есть одно подходящее место.

С приклеенной улыбкой я отвечаю на их бессмысленные предсказуемые вопросы, пока мы на подъемниках добираемся до верха. Да, жить на лыжном курорте классно. Да, я тут круглый год. Вру насчет того, сколько я уже здесь, — это не их дело. Нет, я не собираюсь возвращаться в Британию и тэ дэ и тэ пэ. Я люблю горы. Здесь мой дом. И моя работа была бы почти идеальной, если б не клиенты.

На вершине нас встречает ветер силой не меньше 8 баллов. Менее самоуверенный из моих подопечных — я не потрудился запомнить их имена, — строит гримасу, когда нас атакует очередной порыв.

— Черт, ну и дубак! — кричит он.

Второй, с виду немного старше — хотя тут трудно судить, потому что они по уши замотаны в шарфы, — хлопает его по спине и хохочет:

— Ты что как девчонка! В этом же самый смак!

Я опускаю очки, натягиваю пониже шапку и защелкиваю крепления ботинок. Двое моих клиентов до сих пор возятся с перчатками. «Ну же, скорее!» — мысленно поторапливаю их. Я сейчас околею.

— Эй! — окликает меня парень в куртке с логотипом, один из назойливых менеджеров туристической компании, которые меняются чуть ли не каждый год, топая к нам по снегу. — Ты выводишь их на склон?

— Ну да, собираюсь, — отвечаю я, хоть это не его дело.

Он морщится.

— Надеюсь, они понимают, что делают.

«И надеюсь, что ты тоже понимаешь», — вот что он хочет сказать.

Закатываю глаза — он этого не видит, потому что на мне очки.

— Я бы их не повел, если б не был уверен, — окорачиваю его я. — Мы провели оценку рисков, они подписали все нужные документы.

— Хм… ну, они и мои клиенты тоже. Случись что — кучу бумаг заполнять придется, — предупреждает он. Как будто его бумаги меня интересуют.

— Ребята! — кричит менеджер (кажется, его зовут Ричард) своим клиентам, которые наконец-то, слава те, Господи, надевают лыжи.

— Вы там поосторожнее, хорошо?

— Само собой, — откликается старший. — Можем стартовать?

И тут появляется Энди, мой партнер по бизнесу. В который раз я жалею, что не основал «Ски-тастик» в одиночку.

— Ты что тут делаешь? — спрашиваю я. Наверняка Энди проверяет, чем я занимаюсь.

— Мои клиенты отменили спуск. Сказали, слишком холодно. Мне как, поехать с тобой?

Я предпочел бы спуститься один — не хватало только Энди, чтобы за мной присматривать и комментировать каждый шаг, — но мне и самому ясно, что нельзя произнести это вслух и выглядеть разумным. Поэтому пожимаю плечами и бормочу:

— Как хочешь. Мне без разницы.

И мы начинаем спуск.

Видимость отвратительная. Она и наверху была так себе, но на склоне ветер ударяет прямо в лицо. Как я и предсказывал, мои клиенты справляются едва-едва. Они оба отметили в анкете пункт «многократное прохождение черных трасс» — ну конечно. Слепому ясно, что это вранье. Я пообещал им бэк-кантри, но на самом деле спуск куда проще — к счастью, для них. Я знал, что ни о каком хардкоре и речи быть не может. «Черный коридор», как его называют, на самом деле, конечно, не коридор, а просто крутой узкий склон. Официально это не трасса, но максимально мягкая не-трасса из всех, какие могут быть. Если вы знаете, что делать — а я знаю, — то стартуете от верхней точки канатки и выныриваете у нижней, ничего особенного. Никаких прыжков, никакого наста. Вообще не о чем волноваться. Но поскольку мы над ледником, эти лузеры смогут хвастаться, что «съезжали по коридору прямо через ледник», когда вернутся в свои жалкие тесные офисы, университеты или где они там работают. Я вижу их насквозь.

Естественно, по ним никак не скажешь, что они получают удовольствие. Энди немного задерживается, предупредив, что будет «подбирать отстающих», и предоставляет мне возглавить спуск. Один из клиентов, осторожно встав на трассу, едет следом за мной, но второй обгоняет нас, думая, видимо, что он такой особенный, раз не боится спускаться быстро, хотя на самом деле просто не контролирует скорость. Это не круто и не умно, а откровенно опасно. Энди проносится мимо меня, и я командую:

— Задержи его! Он не знает, куда едет! — Но рев ветра заглушает мои слова.

— Это сложнее, чем я ожидал, — кричит первый, более медленный.

Он пытается держаться уверенно, но в его голосе я слышу дрожь. Знаю, что должен бы сказать: «вы отлично справляетесь», но не могу себя заставить, потому что… это не так. Любезностью у нас отличается Энди, не я. Это единственная причина, по которой у меня есть бизнес-партнер. В отличие от Энди, я не особенно дружелюбен. Я здесь только ради гор, и клиенты для меня — неизбежное зло. Зато Энди обожает болтать с ними: показывать Монблан, хвастаться тем, что горы и есть наш офис, расписывать, какая прекрасная у нас работа — лучшая в мире, и всё в таком роде. Поэтому вместо того, чтобы утешить страдальца, как сделал бы мой партнер (то есть соврать), я поворачиваюсь и просто говорю: «Следуйте по моей лыжне. Не отдаляясь».

Мы нагоняем второго парня, которому хватило-таки ума притормозить, но после короткой беседы о том, как важно учитывать свои возможности, я продолжаю спуск, теперь уже с большей скоростью, чем следовало бы при данных обстоятельствах, чтобы наверняка оставаться впереди. Он меня не перегонит — как спортсмен, я выше его на голову, да и к тому же я тут за все отвечаю. Они должны держаться за мной, ехать по моим следам — я им уже говорил. Зачем было меня нанимать, если они не собираются следовать инструкциям?

Энди, как назло, нигде не видно — наверняка летит сейчас стремительно вниз. Делаю еще пару поворотов, опять быстрее, чем надо, чтобы клиенты меня не обогнали, и оглядываюсь, чтобы проверить, где они.

И понимаю, что оба исчезли.

2

Январь 2020 года, Ла-Мадьер, Франция

Реа

— Шампанского? — спрашивает потрясающе красивая девушка в рубашке поло с неброским логотипом на груди; в руках у нее поднос с высокими серебряными бокалами. Я улыбаюсь и беру один.

— Благодарю.

— Как вы до нас добрались? — мурлычет она, и — как ни удивительно — правда ждет ответа.

— О… Отлично. Спасибо.

— Я Милли. Буду обслуживать вас в вашем шале всю неделю, и если вам что-то понадобится — что угодно, — просто дайте мне знать.

Легкий сквозняк знаменует появление Хьюго, который входит в дверь и по-хозяйски кладет руку мне на талию. Я вздрагиваю.

— Шампанского, сэр? — говорит девушка, протягивая ему поднос, и повторяет: — Я — Милли, и если вам что-то понадобится…

— Здо́рово, — отвечает он.

— Может быть, присядете у камина, а Мэтт пока принесет ваши вещи? — продолжает Милли.

— А я угощу вас канапе. Остальные должны приехать в течение часа; наверное, лучше дождаться их, прежде чем подавать ужин?

Кивнув, она разворачивается и скрывается за деревянной дверью, видимо, ведущей в кухню.

Мы с Хьюго усаживаемся рядышком на один из громадных диванов у полыхающего огня. Я делаю щедрый глоток шампанского, Хьюго медленно тянет из своего бокала.

— Ничего себе местечко, да? — говорит он.

Действительно… Одна стена в доме полностью стеклянная, и хотя сейчас уже темно, вид на долину, переливающуюся огнями, просто поразителен. Уверена, днем будет еще красивей. Гостиная с двойным светом, каменные стены, большущий обеденный стол с мраморной столешницей, повсюду роскошные шкуры. Когда мы приехали, у входа горели настоящие факелы.

— Да, местечко ничего, — соглашаюсь я.

До встречи с Хьюго я в таких никогда не бывала.

— Здорово ты придумала приехать сюда, — замечает он.

— Я знала, что тебе понравится, — откликаюсь я равнодушно.

— Наверняка и Саймону понравится тоже, — добавляет он. — Очень… достойно.

— Достойно? — переспрашиваю я, безуспешно пытаясь скрыть сарказм. — Серьезно?

Хьюго обижается, и на мгновение мне становится неловко. Конечно, он может быть утомителен, но в целом действует из добрых побуждений. Эта неделя для него очень важна, и я это знаю.

— Кто он такой, особа королевских кровей?

— Ладно, может, «достойно» не совсем верное слово, — бормочет Хьюго. — Но если Саймон хорошо проведет эту неделю, у нас будет куда больше шансов продать ему долю в компании. Ты же знаешь, как это бывает.

Я киваю, прикидывая, не померещился ли мне скрытый за этими словами подтекст: «Так что веди себя как следует и не вздумай поставить меня в неловкое положение».

Он берет меня за руку.

— Теперь ты рада, что поехала со мной?

Я поворачиваюсь к нему и улыбаюсь.

— О да. — Чистая ложь.

* * *

Саймон прибывает около часа спустя и оказывается ровно таким, каким я его себе представляла, — обрюзглым, краснолицым и громогласным. Прядь волос, прикрывающая лысину, кажется крашеной. Его жена Кэсс, наоборот, опровергает мои ожидания: она лет на двадцать младше нас всех — вполне могла бы приходиться Саймону дочерью, — с шикарными светлыми волосами и, что самое удивительное, крошечным младенцем на руках. О ребенке Хьюго не упоминал. За ними следует еще одна девушка едва за двадцать, как и Кэсс, — видимо, няня.

После традиционных хлопков по плечу и легкой пикировки (между Хьюго и Саймоном), воздушных поцелуев и восторгов в адрес ребенка (восторгаемся мы с Кэсс, я — неискренне) няня — ее зовут Сара — уносит крошку Иниго, и мы усаживаемся ужинать за гигантским столом.

Ужин роскошный. Опять шампанское с изысканными закусками, потом воздушнейшее суфле, перепелки с картофелем-дофин и ассорти десертов. Ну и, конечно, вино рекой.

Я думала, что обычно девушки, обслуживающие шале, ужинают с гостями, но выясняется, что наше шале не такое. Конечно, надо было догадаться. Даже не догадаться, а знать, ведь это я занималась бронированием. Милли неслышно перемещается между столом и кухней, приносит блюда, забирает пустые тарелки, подливает вино и воду, чтобы ни у кого не стоял пустой бокал. Саймон зычно что-то рассказывает — я не прислушиваюсь, — и Хьюго то заходится смехом, то поддакивает изо всех сил. Я ощущаю укол ненависти, который сразу сменяется чувством вины. Я знала, во что ввязываюсь, когда выходила за него замуж. Он тут ни при чем.

За ужином мы с Кэсс поддерживаем вежливую беседу. Она милая, но скучная. Я расспрашиваю ее про ребенка, хотя во всем мире не найдется человека, менее интересующегося младенцами, чем я, и Кэсс отвечает — любезно, но как-то отстраненно. До рождения Иниго она занималась кейтерингом. Пока не решила, вернется ли на работу, но скорее всего, нет; Саймон настаивает на том, чтобы жена оставалась дома. Кэсс не особо разговорчива. Я немного рассказываю про свою работу и нашу с Хьюго свадьбу, она улыбается и кивает; глаза у нее стеклянные.

Надо было лучше постараться и донести-таки до Хьюго, что нет никакой необходимости мне ехать с ним на эту неделю.

Милли возвращается с подносом — на нем кофе и травяной чай — и аккуратно расставляет чашки на столе.

— Если больше ничего не нужно, я могу вам пожелать спокойной ночи? — говорит она, тактично придавая фразе вопросительное звучание. Наверняка ей уже не терпится уйти. — Увидимся с вами утром. Во сколько вы хотели бы позавтракать?

— В восемь часов, пожалуйста! — заявляет Саймон, даже не пытаясь встретиться взглядом с остальными, чтобы получить согласие. — Мы же собрались попасть на первый подъемник, правда, Хьюго?

— Конечно! — соглашается тот, вполне предсказуемо. Любое слово Саймона на этой неделе — закон.

— Дамы, — обращается к нам Саймон, — я взял на себя смелость пригласить для вас инструктора. Надеюсь, вы не против.

Я уже открываю рот, чтобы возразить, — не собираюсь я подниматься в восемь утра, и урок лыж мне не нужен. Но Хьюго стреляет в меня глазами, и приходится закрыть рот обратно, хотя внутри я так и киплю.

— Звучит здо́рово, — отвечает Хьюго.

— Прошу прощения, но, думаю, мне пора в постель, — говорю я, театрально зевая, и беру со стола свой травяной чай. — Выпью у себя в комнате.

— Я присоединюсь к тебе через минуту, дорогая, — отзывается Хьюго. Мне хочется чесаться; делаю вид, что не услышала его.

* * *

Наша спальня почти такая же впечатляющая, как гостиная. Огромная кровать с хрустящими белыми простынями и невероятно пышным одеялом почти полностью закрыта меховыми подушками и пледами. Глажу мех рукой — он настоящий.

Стены здесь тоже каменные, с деревянными панелями, как и внизу. За громадной раздвижной дверью — ванная с ванной на двоих и душем, выложенным мраморной плиткой. Сбрасываю туфли и ступаю на подогреваемый пол, температура которого регулируется сенсорной панелью на стене.

В спальне идеальный порядок, потому что наши вещи, прибывшие в дорожном наборе от «Малбери» (свадебный подарок матери Хьюго), уже распакованы и разложены по местам. Это одна из обычных услуг в подобных местах, которую я ненавижу, — мне не нравится, что чужой человек трогает мои вещи. Проверяю, на месте ли мой кошелек и планшет, хоть и на секунду не допускаю мысли, что их могли украсть.

Отворачиваю кран над гигантской ванной и выливаю в нее содержимое зеленой бутылочки с логотипом «Гермес». «Гермес» — как мило… Раздеваюсь, бросая одежду прямо на пол. Беспорядок наверняка разозлит Хьюго, но мне плевать. Погружаюсь в пену, закрываю кран и жмурю глаза. Еще каких-то семь дней…

* * *

— Реа?

Голос Хьюго пронзительный и чересчур громкий. Я распахиваю глаза. Вода едва теплая — наверное, я задремала.

— Ты не видела мою книгу?

Он бросает в мою сторону многозначительный взгляд — уж не знаю, упрек это или беспокойство.

— Нельзя спать в ванне! Это опасно.

Я вылезаю из воды, и Хьюго протягивает мне халат, но сначала жадно пробегает глазами по моему обнаженному телу. Брр…

— Знаю, — говорю. — Просто я слишком устала. Долгий выдался день.

Хьюго легонько пробегает пальцами по моей шее, потом по груди и до талии.

— Слишком устала, чтобы… — интересуется он.

Я целую его в щеку и отвечаю:

— Давай-ка сначала прими душ, а там посмотрим, — прекрасно зная, что, когда Хьюго ляжет в постель, я уже притворюсь спящей.

* * *

Я крепко закрываю глаза и стараюсь дышать медленно и ровно, когда Хьюго укладывается рядом со мной. Он ласково целует меня в плечо, и, кажется, до меня доносится разочарованный вздох, с которым Хьюго отворачивается и выключает свет.

* * *

Такое ощущение, что сейчас глубокая ночь, но я слышу стук в дверь.

— Доброе утро! Я принесла вам чай. Можно войти? — мягко спрашивает Милли сквозь двери.

Я утыкаюсь лицом в подушку, игнорируя эрекцию Хьюго, которую чувствую спиной.

— Заходите, мы одеты, — бормочет Хьюго, зажигая свет.

— Оставлю поднос здесь, — говорит Милли и, деликатно отводя глаза, ставит чай на стол. — Завтрак будет готов в восемь, но можно и повременить, если вы хотите еще поваляться.

Я чувствую несвежий запах дыхания Хьюго, пока он потягивается и зевает, когда за Милли захлопывается дверь.

— Не вариант, — говорит он, — раз уж тут Саймон… Давай, — взмахом руки отбрасывает одеяло, — подъем!

Я, сонная, пытаюсь сесть.

— Саймон что-то говорил про урок лыж… Мне правда надо туда идти?

— Я буду очень признателен, если ты пойдешь, — кричит Хьюго из ванной. — Мне надо, чтобы ты провела время с Кэсс. Выяснила, какие у Саймона планы.

— Планы?

Он распахивает дверь и, закатив глаза, вытаскивает изо рта зубную щетку.

— Насчет бизнеса! Он собирается покупать? Как произвести на него впечатление? Что надо сделать, чтобы его убедить? Ну и всё в этом роде.

Оборачивает полотенце вокруг бедер и начинает бриться.

— Тебе же не трудно? Кэсс раньше каталась, но немного подрастеряла навыки с тех пор, как родила, по словам Саймона. Вам не придется кататься на детской горке, не беспокойся. Просто Саймон подумал, что с инструктором будет надежнее. По-моему, это даже мило. Такая забота!..

Я вздыхаю и выбираюсь из-под одеяла.

— Ладно. Но если мне станет скучно, я извинюсь и уйду.

Встаю под душ и поворачиваю кран, наслаждаясь мощным потоком слегка обжигающей воды из дождевой лейки над головой. Хоть я и предпочла бы находиться сейчас где-нибудь в другом месте, надо признать, условия тут фантастические.

Закончив бриться, Хьюго роняет полотенце на пол и, не спрашивая разрешения, присоединяется ко мне под душем. Это последнее, чего мне сейчас хотелось бы, но я не могу придумать ни единого предлога, чтобы его прогнать.

3

Декабрь 1998 года, Ла-Мадьер, Франция

Куда они подевались? Можно позвать их, но я не помню имен. Это Энди все знает.

— Вы как там? — кричу я.

Молчание. Ветер усиливается, видимость становится еще хуже.

— Парни? Вы где?

Наконец Энди показывается ниже по склону, и я плавно заворачиваю в ту сторону.

— Это что такое? — рявкаю я, намеренно обдав эту сволочь снегом при торможении.

— Я потерял клиентов!

Внутри меня нарастает паника, хотя моей вины тут нет. Я ни при чем. Клиенты не должны были мне лгать. Не должны были говорить, что катаются куда лучше, чем на самом деле. Что, если бы я действительно повел их на спуск, о котором они просили? Если б выбрал что-то покруче и посерьезнее? Где бы мы были тогда?

— Они спускались с тобой, — отвечает Энди.

— А твое дело было присматривать! — взрываюсь я.

— Черт подери, да успокойся, Кэмерон! Всё с ними в порядке. Наверное, уехали вперед — в такую погоду и не уследишь…

— Я бы заметил, если б они меня обогнали, — возражаю я.

— Ну да, может быть, но какая разница! Если будем тут стоять, все равно ничего не изменится. Лучшее, что можно сделать, это спуститься и посмотреть: вдруг они уже внизу… А уж если их там не окажется, будем решать, что дальше.

Энди срывается вниз, не дожидаясь моего ответа, и практически сразу исчезает, потому что видимость нулевая. Я, разъяренный, устремляюсь следом. Никто не обгонит меня на склоне, просто чтобы доказать, что катается лучше. Через пару секунд я обгоняю эту мразь — вниз, вниз, вниз! Я почти ничего не вижу, но это не имеет значения: я знаю склон так хорошо, что мог бы спуститься по нему с закрытыми глазами. Собственно, с учетом погоды, именно это сейчас и происходит.

Я так рвусь обогнать Энди, что вспоминаю о пропавших клиентах только внизу. Черт! Ну и где они?

Смотрю вверх на склон, но там никого нет. Через пару секунд подкатывает Энди.

— Мне-то казалось, мы ищем клиентов! Куда ты так помчался?

— Посмотреть, не догоню ли их, если они впереди, — обманываю я. — Не хотел, чтобы они решили свалить домой, потому что мы вроде как бросили их одних тут мерзнуть.

Но куда же они все-таки подевались?

— Тебе они не попались? — спрашиваю Энди.

— Нет.

Пауза.

— Думаешь, надо кому-нибудь позвонить? Сообщить, что у нас клиенты сбежали в самоволку?

Несмотря на ледяной ветер, я чувствую, как у меня по спине под курткой сбегает струйка пота.

— Наверное, рановато. Уверен, что они в порядке. Давай поднимемся на канатке вверх и спустимся еще раз, только медленно. Наверняка во второй раз мы их подберем. Поможешь? — спрашиваю я, хотя мне убийственно трудно выговорить это слово.

Энди смотрит на меня с подозрением.

— Ага. Помогу. Опасно оставлять их одних при такой погоде. Давай, поехали.

* * *

Мы возвращаемся на подъемник, где стало еще холодней и ветреней. Я потуже завязываю на шее шарф и зарываюсь подбородком в ворот куртки. Всматриваюсь через метель на трассу — вдруг клиенты все-таки вырулили на нее: проход из коридора есть, но надо знать дорогу. Нет, никого не видно. Похоже, трасса пустая — любой в здравом уме отменил бы катание на сегодня.

Примерно на полпути подъемник вздрагивает и замирает, оставив нас качаться на ветру, ревущем в ушах. Мы сидим молча, кутаясь в куртки, отворачивая лица от ветра. Через пару минут, которые кажутся вечностью, раздается скрип, и подъемник снова начинает движение. Слава богу!

— Скорей бы убраться с этой горы! — бормочет Энди. — Холодина невозможная. Одному богу известно, с чего эти бедолаги решили-таки прокатиться.

Подъемник снова останавливается — совсем близко от станции. Кто-то упал, слезая с сиденья, и почему-то целую вечность не может подняться, хотя парень, управляющий канаткой, бросился ему на помощь. На снегу валяется что-то розовое — шапка или шарф. Я смотрю, как упавший наклоняется за ним и одновременно роняет палку.

— Скорее! — бормочу я сквозь стиснутые зубы. Пальцы у меня болят от того, как сильно я сдавливаю ими запястья. Энди бросает на меня косой взгляд:

— Все будет о’кей. Успокойся.

— Я спокоен! — рявкаю ему в ответ, но это ложь. Я отнюдь не спокоен.

Наконец, подъемник трогается, и вот мы уже спрыгиваем на снег.

— Ладно, я еду по левой стороне, ты — по правой. Спускаемся очень медленно. Оба, — с нажимом добавляю я.

Такое чувство, что меня сейчас вырвет. Тропа узкая, и в действительности я хочу сказать: «надо осматривать обочины», но слова застревают у меня в горле. Погода продолжает портиться, мы все равно ничего не увидим. Энди мрачно кивает. Невысказанное замечание так и повисает в воздухе.

Я чувствую себя все хуже по мере того, как мы молча катимся вниз. Пытаюсь заглядывать за края тропы, но это бессмысленно. Периодически мы кричим: «Эй, вы здесь? С вами всё в порядке?» — но наши голоса теряются в шуме ветра. Мы добираемся до низа и обмениваемся взглядами.

Я так замерз и перенервничал, что едва могу говорить.

— И что теперь?

4

Январь 2020 года, Ла-Мадьер, Франция

Реа

Я не хотела сюда приезжать по многим причинам, но все равно очень здорово побывать в горах. Светит солнце, небо голубое, а воздух прозрачен и чист. Этим утром я выбралась из дома, чтобы сыграть роль идеальной жены и покататься с Кэсс, как хотел Хьюго, но очень скоро поняла, что совершила ошибку. Извини, Хьюго. Кэсс слишком молодая и слишком скучная, и после того, как я задала пару вопросов о ребенке, который меня не интересует, и ее прошлом бизнесе (вроде, кейтеринг), тем для разговора у нас не осталось.

Я направилась обратно к шале в надежде, что там никого не будет и я смогу полежать в уличной джакузи в одиночку. Но вот я открываю дверь и тут же слышу шаги. Милли появляется на верхней площадке лестницы, оправляет рубашку поло с логотипом и изображает на лице приветливую улыбку.

— Здравствуйте, Реа! Я не ожидала вас так рано — мне показалось, Саймон нанял вам инструктора на весь день… — Она морщит лоб. — Надеюсь, всё в порядке?

— Да, все отлично — я просто решила немного полежать в джакузи.

Это звучит немного резче, чем рассчитывалось, поэтому я улыбаюсь, чтобы сгладить впечатление. Иногда я забываю, как должна себя вести идеальная супруга бизнесмена. Точнее, не забываю, а просто не хочу.

— Я давненько не каталась, и ноги у меня уже болят. Ничего, если я воспользуюсь джакузи? Не хотелось бы вам мешать…

— Да-да, конечно! — торопится Милли. — Как вам будет угодно. Я пойду сниму крышку, пока вы будете переодеваться. В комнатах я уже убрала. Принести вам что-нибудь — может, бокал шампанского? Или воды?

Качаю головой:

— Ничего не нужно, спасибо.

Милли скромно кивает, спускается по лестнице и выходит на просторную террасу, где снимает с джакузи крышку, и от горячей воды тут же начинает подниматься пар. Переодевшись, я провожу остаток утра, наслаждаясь попеременно то джакузи, то лежанием в шезлонге. Милли приносит мне электрическое одеяло. Я соглашаюсь на ее предложение выпить бокал шампанского (а может, и парочку). Какое блаженство!

* * *

Удивительно, насколько меняется за день мое настроение — к началу вечера я уже чувствую, что почти рада быть тут. Почти. Двухэтажная гостиная с камином, звезды на небе, ледяное шампанское… Могло быть гораздо хуже.

— Реа, хочу познакомить вас с Мэттом, — говорит Милли, предлагая мне поднос с закусками.

Мэтт в такой же рубашке поло, как у Милли, и в целом похож на нее, только старше — идеально ухоженный и с приклеенной улыбкой.

— Я представитель компании «Сноу-Сноу» на этом курорте, — добавляет он, пожимая мне руку. — У нас тут пять шале, а по всем Альпам, как вы знаете, двадцать, но мы очень гордимся нашим индивидуальным сервисом. Ваше шале вам нравится?

— Да, оно очаровательное, — отвечаю я. — В жизни даже лучше, чем на фотографиях.

Чувствую, что краснею — сама не зная почему.

— Мы им гордимся особо — оно самое роскошное, хоть и относительно небольшое, — замечает Мэтт. — Как прошел ваш день — выходили на трассу?

— Да, ненадолго. Мне очень понравилось. И джакузи тоже.

Он исподтишка окидывает меня взглядом с головы до ног — наверняка представляет, как я выгляжу голой. Хьюго подходит и обнимает меня за плечи, но я сбрасываю его руку, делая вид, что тянусь за канапе.

— Мэтт, это Хьюго, — говорю я, намеренно не упоминая, что он мой муж.

Хьюго пожимает Мэтту руку и заводит скучнейшую сагу о том, как они с Саймоном сегодня покатались, об особенностях лыж, о важности разного оборудования и прочих вещах, про которые Мэтту точно не хочется слышать.

Я ненадолго отвлекаюсь, а когда снова включаюсь в беседу спустя пару секунд (или минут, кто знает), они уже говорят о том, как давно Мэтт работает на этом курорте и каковы его планы на будущее.

Наконец мы все усаживаемся ужинать. Я специально выбираю место рядом с Мэттом — не то чтобы он правда мне понравился, но флирт с ним все-таки скрашивает мой вечер.

* * *

Ужин опять восхитителен, а вино выше всяких похвал. Я пью больше, чем следовало бы. Хьюго вряд ли понравится, если я напьюсь, особенно в присутствии потенциального инвестора, но мне плевать. Сегодня мне хочется напиться, и я собираюсь это сделать. Только алкоголь может мне помочь продержаться эту неделю; к тому же это неплохой предлог задержаться завтра утром в постели, а не топать на занудный урок лыж с занудной Кэсс и слушать ее занудные истории про ее занудного ребенка. Хьюго жалок в своей подобострастности: он только и делает, что хихикает над сальными шуточками Саймона да бросает на меня испепеляющие взгляды, когда думает, что другие не смотрят.

Милли подходит к столу, и Хьюго прикрывает ладонью мой бокал.

— Кажется, тебе достаточно, да, дорогая? — говорит он с натянутой улыбкой. Он очень редко позволяет себе подобное — говорить, что мне делать, а что нет. Ясно, до чего ему охота произвести на Саймона впечатление.

Что касается меня, я не собираюсь отказываться от выпивки, раз уж мне захотелось.

— Нет, я так не думаю, — отвечаю я, сбрасывая его руку с бокала и поворачиваясь к Милли. — Еще этого дивного красного, пожалуйста. Спасибо.

Милли колеблется, а потом наливает мне немного. Я даже жалею ее — нечестно втягивать постороннего человека в наше препирательство с Хьюго. Надо будет оставить ей щедрые чаевые перед отъездом.

— Вообще-то, — начинаю я, намеренно запинаясь, чтобы позлить Хьюго за его попытку меня усовестить, — мне пришло в голову сыграть в пьяные игры. Кто за?

— Обожаю пьяные игры! — чуть ли не вскрикивает Саймон. — Вот это девчонка у тебя, Хьюго, — добавляет он, поднимая бокал в сторону моего мужа. Хьюго пронзает меня взглядом, и я ухмыляюсь.

— Как насчет «Я никогда в жизни…» — рокочет Саймон.

— Отлично! Я начинаю, — вклиниваюсь я. — Я никогда в жизни… не занималась сексом втроем.

Саймон оглушительно хохочет. Хьюго смотрит на меня в ужасе. Мэтт, хмыкнув, отпивает из своего бокала.

— Мэтт, — восклицает Саймон, — теперь давай ты! Хочу послушать твою историю. Ну-ка, вперед!

Кэсс резко встает из-за стола.

— Прошу прощения… — Она оттягивает вниз рукава своего на удивление старомодного кардигана и бросает нервный взгляд на распалившегося мужа. — Я пойду проверю, как там Иниго, а потом лягу спать. Увидимся утром.

Не дожидаясь ответа, она принужденно улыбается и выходит из гостиной. Саймон даже не смотрит на нее.

— Ну же, ну, — подзадоривает он Мэтта.

Мэтт откашливается.

— Я никогда в жизни… не был в Зимбабве.

— Ох, ради бога! — возмущается Саймон. — Не обязательно быть таким вежливым и деликатным, раз мы твои клиенты. Хотя, — он опустошает свой бокал, — я все равно за это выпью, и ты, Хьюго, и ты, девочка.

Хьюго послушно пьет до дна и смаргивает. Выпивоха из него никакой.

— Давай еще!

Мэтт ухмыляется.

— Ну ладно… Я никогда в жизни… не имел гомосексуальных связей.

Хьюго краснеет, а Саймон смотрит на меня выжидающе, пока я допиваю свой бокал и опускаю его на скатерть.

Саймон хлопает по столу ладонью.

— Класс! Великолепно! Вот это была бы картина… Ну а теперь, Реа, твоя очередь.

— Я никогда в жизни… — Слова «не влюблялась» так и рвутся у меня с языка, но вместо этого я говорю: — Не сидела в тюрьме.

Никто не пьет. Я кладу руку Мэтту на бедро. Он ее не отталкивает.

* * *

Еще через несколько кругов Хьюго, явно разозленный моим отказом изображать из себя идеальную жену, объявляет, что ему пора ложиться, и Милли тоже откланивается. Моя рука к этому времени уже добралась до ширинки Мэтта; я чувствую, что у него эрекция. Хорошо бы и Саймон ушел спать, но он подливает себе в бокал еще вина и требует продолжать игру.

Внезапно на меня накатывает усталость, как это часто бывает, когда перепьешь. Я забираю свою руку, поднимаюсь и говорю:

— Всё, мне хватит. Пойду ложиться. Всем спокойной ночи.

Мэтт смотрит на меня с изумлением — он-то уже решил, что ему сегодня обломится. Может, и да. Но в другую ночь.

Спотыкаясь, я поднимаюсь по лестнице в нашу спальню, думая, что там будет темно, но Хьюго сидит в кровати, стиснув зубы, и притворяется, что читает. Он откладывает в сторону книгу и, щурясь на меня, шипит:

— Как ты посмела поставить меня в такое положение!

Я отмахиваюсь от него и проскальзываю в ванную.

— Все нормально. Саймону понравилось. Ты же здесь, чтобы произвести на него впечатление, и я, собственно, тоже. Так что я оказала тебе услугу.

Я склоняюсь к зеркалу и улыбаюсь сама себе.

— Он думает, что я классная.

— А я — нет, — раздраженно отвечает Хьюго, стоя в дверях ванной в боксерах «Хьюго Босс», которые я заставила его носить вместо уродливых трусов с ширинкой; одно из небольших усовершенствований, привнесенных мной в его жизнь после нашей свадьбы. — А то, как ты заигрывала с Мэттом — боже мой! Что я такого сделал, чтобы это заслужить?

Я окидываю его утомленным взглядом и говорю:

— Ничего, дорогой.

Не хватало еще, чтобы Хьюго мне выговаривал! Но я знаю, как положить этому конец; к тому же я настолько пьяна, что идея не кажется мне слишком отвратительной. Тянусь к нему и залезаю рукой в трусы. Хьюго делает жалкую попытку оттолкнуть мою руку, но я-то знаю, что он не может передо мной устоять. К счастью, это не занимает много времени.

5

Декабрь 1998 года, Ла-Мадьер, Франция

— Нам придется заявить об исчезновении, — говорит Энди. — Официально.

Меня снова мутит.

— Тебе не кажется, что сейчас еще рано? Может, они давно спустились и сейчас попивают глинтвейн в баре, пока мы тут торчим?

Пауза.

— Считаешь?

Черт.

— Да не знаю я! — кричу в ответ. — В любом случае у нас серьезные неприятности.

Конечно, мы думаем об одном и том же. Если сейчас вызывать спасателей, а окажется, что с клиентами всё в порядке, все равно мы будем инструкторами, у которых двое потерялись на маршруте. Такие новости разлетаются в мгновение ока, и никто больше к нам не обратится. А если клиентов в баре нет, если они действительно пропали, тогда…

— Мы ничего не можем сделать, Кэмерон! — выкрикивает мне в лицо Энди, тоже начиная паниковать.

— Надо подумать. Что-то предпринять. Какой у нас сейчас выход? Может, проверить, не вернулись ли они к себе в шале?

— Да бога ради! — взрываюсь я. Потом делаю глубокий вдох. Успокоиться. Нужно успокоиться.

— Ладно. План такой, — говорю наконец. — Ты беги назад в офис и звони в шале. А я поднимусь и еще раз проверю тропу. Свяжешься со мной по рации, как только дозвонишься, а я вызову тебя, если найду их до твоего возвращения. Если их нигде не будет, то придется заявить.

Энди ничего не отвечает.

— Договорились? — настаиваю я. — Хватит двадцати минут, чтобы позвонить и вернуться назад. Нет смысла устраивать панику без причины; вполне может быть, что с ними всё в порядке. Так?

Энди кивает.

— Ну да. Я иду. Вернусь через двадцать минут. Чтобы нас не подслушали по рации — если все о’кей, я говорю «порядок», и… не знаю, «тут никого», если нет. И ты тоже.

Я смотрю, как Энди катится вниз по склону, а сам потом топаю к подъемнику, пытаясь отворачиваться от ветра. Страшные слова «если нет» так и висят в воздухе.

6

Январь 2020 года, Ла-Мадьер, Франция

Реа

Опять деликатный стук в дверь, опять входит Милли с утренним чаем. Я лежу, не открывая глаз. Голова трещит, во рту пересохло. Неохота натыкаться на неодобрительный взгляд Хьюго и выслушивать лекцию о том, что мне надо держать себя в руках, если мы хотим залучить Саймона в компанию. На самом деле, мне плевать. Не надо было вообще сюда ехать. И, возможно, не надо было выходить за Хьюго.

Я слышу, как дверь тихонько захлопывается, и тут Хьюго тычет мне в спину. К счастью, этим утром — просто рукой.

— Реа, ты не спишь?

Я бормочу что-то неразборчивое в надежде сойти за спящую. Хьюго вздыхает, выбирается из постели и идет в душ. Я продолжаю притворяться, что сплю, пока он одевается. Хотя бы не пытается меня будить. Наверное, до сих пор злится за вчерашний вечер… Как только Хьюго выходит из спальни, я снова проваливаюсь в сон.

* * *

Проходит, кажется, пару секунд — и тут Хьюго рывком распахивает дверь и говорит, теперь уже в полный голос:

— Реа! Просыпайся! Сейчас же!

Я открываю глаза и сонно таращусь на него.

— Что такое? Почему мне нельзя поспать? Мне что, каждое утро надо таскаться в горы с этой чертовой Кэсс? Я думала, мы едем в отпуск — по крайней мере, я, — а не на корпоративное мероприятие. Почему я не могу поваляться в постели, если мне охота?

— Боже, Реа, почему ты всегда думаешь только о себе? — резко отвечает Хьюго, что для него нехарактерно. — Мне наплевать, что у тебя похмелье. Так тебе и надо за вчерашнее. Но встать все равно придется. Кэсс пропала, и надо идти ее искать.

Я сажусь и протираю глаза.

— Что? С какой стати ее искать? Она взрослая женщина. Может, пошла прогуляться или еще куда…

Хьюго вздыхает.

— Может, и так, но Саймон места себе не находит. Похоже, у нее послеродовая депрессия, и он беспокоится, что она могла что-нибудь сделать с собой. Говорит, что Кэсс никуда не вышла бы без ребенка, да еще никому не сказав.

Я тоже вздыхаю и валюсь назад в подушки.

— Да почему нет — ребенок же постоянно с няней… Кэсс, по-моему, вообще с ним не сидит.

Хьюго подскакивает к постели и сдергивает с меня одеяло. Я переворачиваюсь на живот, внезапно ощутив неловкость.

— Не важно, что думаем я или ты, — начинает он приглушенным голосом. — Я тоже уверен, что с ней всё в порядке. Но надо сделать вид, что мы пытаемся помочь. Что мы волнуемся… я и правда волнуюсь, в отличие от тебя. Так что давай вставай и одевайся, ясно?

* * *

Я залезаю под душ, принимаю парацетамол и две таблетки «Берокки», чтобы прийти в себя, а потом спускаюсь в гостиную.

Саймон сидит на кожаном диване, держа ребенка на руках и глядя в пространство. Мэтт на телефоне — говорит по-французски, оживленно жестикулируя, — а Милли, встревоженная, стоит в неловкой позе возле дивана и поглаживает Саймона по плечу.

— Саймон? — говорит Хьюго. — Чем мы можем помочь? Может, нам пойти осмотреть окрестности? Проверить, где она?

Я выглядываю в окно — там валит снег. Очень-очень густой. Прошу, скажи нет, — мысленно взываю я.

Саймон игнорирует вопрос, поднимается с дивана и с отсутствующим видом протягивает малыша Хьюго. Тот что-то сюсюкает, и Иниго начинает смеяться.

— Что тут у нас за хорошенький мальчик? — вопрошает Хьюго тоненьким голоском, которым, кажется, только и говорят с детьми.

Саймон бросает на Хьюго полный отчаяния взгляд, проводит ладонью по своим редеющим волосам и начинает ходить взад-вперед вдоль гигантской стеклянной стены. Хьюго следит за ним глазами, состроив сочувственную гримасу, и осторожно качает ребенка.

— Это я виноват, — бормочет Саймон придушенным хриплым голосом. — Не надо было мне засиживаться вчера допоздна. И пить не надо было. Лучше б я пошел спать вместе с Кэсс, побыл с женой и ребенком… Да, это я виноват. Она сейчас не в лучшей форме. Не надо было сюда ее везти. Если с ней что-то случилось…

Милли снова гладит его по плечу.

— Уверена, с ней всё в порядке, Саймон, — говорю я, стараясь вложить в голос максимум сочувствия. Хьюго наверняка впечатлен. — Может, она просто пошла проветриться, ничего особенного…

Мэтт вешает трубку.

— Итак, я позвонил жандармам, и они пообещали ее поискать, но предпринимать что-то еще рано, поскольку она взрослая и ее нет всего пару часов. Также я связался с туристическим офисом и мэрией, но у них…

— Больницы! — вскрикивает Саймон, замерев на месте. — Надо обзвонить больницы!

Мэтт и Милли обмениваются взглядами. Сара, только что принесшая для Иниго одеяльце, закатывает глаза, глядя на меня, и я едва сдерживаюсь, чтобы не хмыкнуть. Она протягивает к Хьюго руки, чтобы забрать малыша, и Хьюго, прежде чем передать его, целует Иниго в лоб. Брр…

— Может, нам стоит немного подождать? Вдруг Кэсс сейчас вернется? — осторожно спрашивает Мэтт. — В конце концов, у нас пока нет никаких подтверждений, что с ней что-то случилось…

Саймон плюхается на диван и обхватывает голову руками.

— Пожалуйста, обзвоните ближайшие больницы! — негромко отвечает он, не поднимая глаз. — Я сделал бы это сам, но я не говорю по-французски.

— Конечно, — отвечает Мэтт своим профессиональным тоном, за которым наверняка таится раздражение. — Я сейчас же позвоню.

— А мы обойдем окрестности, — говорит Хьюго. — Должна же она где-то быть.

Он бросает на меня многозначительный взгляд. Я ничего не отвечаю. Но потом смотрю на Саймона, и он кажется мне таким несчастным, что я против воли говорю:

— Да-да, я тоже иду. Только надену что-нибудь потеплее.

* * *

Мы с Хьюго договариваемся, что быстрее осмотрим поселок, если разделимся. Шале стоит на окраине, в конце дороги, поэтому, спустившись по ней до трехрядного шоссе, ведущего к курорту, мы идем в разные стороны — он налево, я направо. Будь я на месте Кэсс, которая наверняка сбежала из дома, чтобы немного передохнуть, я бы сильно рассердилась, что меня нашли. Поэтому прохожу метров сто, заглядывая во все кафе и магазины, а потом заказываю себе кофе с молоком в уютном ресторанчике с камином, в котором горит огонь.

Проведя в нем примерно с час, я возвращаюсь назад в шале. Там, похоже, ничего не изменилось — разве что Мэтт куда-то ушел, а Саймон переместился к стеклянной стене, где и стоит, вперив печальный взгляд в долину. Хьюго еще нет, и я задаюсь вопросом, не стоило ли мне задержаться подольше, притворяясь, что я разыскиваю Кэсс.

— Никаких новостей? — спрашиваю я.

Милли грустно улыбается и качает головой.

— Пока нет, — отвечает она.

— Не представляю, куда она могла уйти, — хрипло восклицает Саймон, ударяя кулаком по стеклу. — Если с ней что-то случилось, я никогда себе не прощу!

7

Декабрь 1998 года, Ла-Мадьер, Франция

Я снова сижу на подъемнике. Ветер дует еще сильнее, мороз пронизывает до костей. Подъемник раз за разом останавливается — явно из-за тех немногочисленных безумцев, которые пытаются слезть с сиденья, не упав, когда ветер на вершине сбивает их с ног. Если он еще усилится, верхние подъемники придется остановить. Это означает, что у меня, возможно, осталась последняя попытка проверить тропу, прежде чем… Я должен найти их, думаю я. Просто обязан. Конечно, видимость отвратительная. Но они наверняка где-то там.

На подъезде к вершине моя рация оживает. Пальцы настолько окоченели, что я с трудом стаскиваю перчатку, чтобы расстегнуть нагрудный карман. Надеюсь, это Энди.

— Прием! — кричу я.

Передо мной возникает из тумана станция канатки, и я пытаюсь под напором ветра откинуть защитную перекладину.

— Прием! — кричу я в рацию снова, но тут ветер подхватывает перекладину, и она бьет меня по руке. Рация выскальзывает из заледеневших пальцев.

— Черт! — ору я, глядя, как рация исчезает из виду в тумане. Отбросив перекладину, спрыгиваю с сиденья в снег.

И что теперь? Вернулись они в шале или нет? Может, вызов был не от Энди? Надо скорее проверить склон, а потом вернуться в офис, переговорить с напарником и узнать, не нашлись ли они.

Я спускаюсь медленней, чем когда-либо, закладывая широкие виражи. Видимость не больше метра, и я то и дело кричу:

— Эй! Есть тут кто-нибудь?

Никого. Все более-менее здравомыслящие люди попрятались по своим уютным шале и апартаментам.

Доезжаю до низа — там тоже безлюдно. Чувствуя, что меня вот-вот стошнит, оглядываюсь на наш офис.

Если у Энди результатов нет, придется что-то решать. Вот только если они действительно попали в беду, что бы мы ни сделали, будет слишком поздно.

8

Январь 2018 года, Лондон

Хьюго

Я всегда считал, что такие девушки, как Реа, — не для меня.

Не то чтобы я непривлекателен, скорее, я обыкновенный. Незапоминающийся. Даже моя мама с трудом отыскивает меня на старых школьных фото.

Поэтому я сам себе не поверил, когда на вечеринке Реа подошла познакомиться со мной. Это было корпоративное мероприятие, и я не хотел идти, но вечеринку устраивала моя компания, то есть я выступал вроде как приглашающей стороной — хотя мое участие в подготовке ограничивалось подписанием чеков. Я не особо люблю подобные сборища, но моя секретарша, Оливия, говорит, что, как владелец компании, я обязан на них присутствовать. Не понимаю почему, — если честно, моя скованность может скорее оттолкнуть потенциальных клиентов, чем привлечь. Оливия у нас умница и красавица, никогда не лезет за словом в карман, и лично я считаю, что лучше б она меня замещала, но нет. Так это не работает. По крайней мере, по ее словам.

— Клиентам нравится, что мы — небольшая компания с собственным лицом — вашим лицом, — утверждает Оливия. — Когда они бронируют через вас отпуск, то чувствуют, что к ним подходят индивидуально.

— Но я же не работаю с клиентами! И уж точно не бронирую для них отпуска. И потом, большая часть заказов все равно проводится онлайн.

Она цокает языком и закатывает глаза.

— Ох, ну не надо так буквально! Вы прекрасно понимаете, что я имею в виду.

На самом деле я не понимаю, но опыт научил меня, что спорить с Оливией не имеет смысла.

На вечеринку нас везет мой водитель — на этот раз она состоится в Музее естественной истории. По крайней мере, у меня будет о чем поговорить с клиентами — можно обсудить экспонаты. Всем очень нравится синий кит, но есть и такие, кто предпочитает динозавра. Интересно, учитывала это Оливия, когда договаривалась об аренде помещения, — что у меня будет удобный повод завести разговор? Она знает, насколько я беспомощен в подобных ситуациях, и делает на это скидку. Даже не знаю, как бы я жил без нее.

Вечеринка начинается в восемь; мы прибываем в половину девятого. Я благодарен Оливии за то, что она больше не заставляет меня приходить к началу и приветствовать гостей, как раньше, когда она только начала у меня работать. К счастью, Оливия вскоре поняла, насколько неловко себя чувствуют при этом обе стороны. В каком-то смысле входить в зал, полный людей, сложнее, но в то же время и гораздо легче. Когда приезжаешь попозже, все уже стоят с напитками в руках, каждый нашел коллегу или старого друга, с которым можно поболтать, и, соответственно, гости не так рвутся поздороваться со мной. Некоторые пытаются поговорить о бизнесе, что вгоняет меня в ступор, потому что я не знаю, как отвечать. Однако большинство, по моим наблюдениям, посещают такие вечеринки исключительно ради бесплатного шампанского. Оно обходится компании в целое состояние, но, по утверждению Оливии, отдела по связям с общественностью и бухгалтерии, которые лучше меня разбираются в подобных вещах, мероприятия, которые мы устраиваем два раза в год, стоят того, как свидетельство нашей «доброй воли» — что бы это ни означало. Я же верю им на слово, улыбаюсь и терплю. Ну или просто терплю.

Машина подруливает к музею, и водитель выходит открыть нам дверь.

— Готовы? — спрашивает Оливия.

Я издаю стон.

— Насколько это возможно.

— Это всего два часа из вашей жизни. Максимум три. Попытайтесь получить удовольствие.

— У меня не получится. Никогда не получалось… — Я изображаю на лице подобие улыбки. — Так лучше?

Она вздыхает.

— Немного… Ну ладно, заходим.

Как только мы вступаем в двери, гул волной накатывается на меня. Как это может кому-то нравиться? Пара потных мужчин в дешевых костюмах с именными бейджами подходят пожать мне руку. Один начинает что-то говорить про группу отелей, которую недавно приобрел, — вроде как она отлично нам подойдет. Я улыбаюсь ему и периодически киваю, но даже не слушаю. Терпеть не могу подобные ситуации. Мне гораздо больше нравится вести дела по электронной почте — даже телефонные звонки наводят на меня ужас. Мне хочется скорее вернуться домой.

— Как думаете, вас это может заинтересовать? — напирает он.

— Возможно, — отвечаю я расплывчато, потому что понятия не имею, что он там наплел. Я перестал слушать после первой минуты, и сейчас надо как-то выходить из положения. Протягиваю ему свою визитную карточку: — Можете написать моему секретарю, и мы что-то придумаем. Вы же понимаете, такие решения не принимаются с бухты-барахты. По крайней мере, в нашей компании. И уж точно не мной.

Я специально репетировал этот ответ — его сочинила Оливия. Она смотрит на меня с умилением мамаши, четырехлетний сынок которой только что исполнил на утреннике свою первую роль — подразумевая нечто вроде «видишь, я же говорила, что ты справишься!». Наверное, это должно мне казаться унизительным, но в действительности нет — без нее я не справился бы. У меня вспотели ладони. Я не хочу говорить со всеми этими людьми.

— Было очень приятно познакомиться, но сейчас мне пора к другим гостям. Буду ждать вашего имейла, — добавляю я. Это полная ложь — я уже забыл и как зовут этого парня, и на кого он работает.

— Конечно-конечно, — говорит он, выхватывая свою карточку и суя ее мне в ладонь. Я немедленно передаю ее Оливии, которая корчит гримасу; только тут я вспоминаю, что она говорила мне, как это грубо.

— Отдаю Оливии на хранение, — бурчу я, делая и без того неловкую ситуацию еще тягостней.

— Я напишу вашему секретарю завтра же, — говорит мой собеседник, отступая в сторону.

Оливия награждает меня утомленным взглядом.

— Ну что такое? — спрашиваю ее.

— Вы знаете, — шипит она, закатывая глаза.

— Идемте, возьмем вам коктейль.

Меня так и подмывает напомнить ей, что со мной лучше быть повежливее, поскольку я плачу ей зарплату, но в последний раз, когда я так сделал, Оливия пригрозила увольнением. Этого я точно не хочу. Это была бы настоящая катастрофа.

Оливия берет два бокала с подноса у девушки в черном платье, таком обтягивающем, что проглядывают соски. Приходится себе напомнить, что я не должен обращать внимания на подобные вещи, и перевести взгляд на ее лицо. Оливия протягивает мне бокал и говорит:

— Итак. Полчаса общения, потом короткая речь. Еще полчаса общения, а потом можете ехать домой и усаживаться за свои компьютерные игры или чем вы там занимаетесь в свободное время. Договорились?

— Угу.

Женщина в деловом костюме проталкивается к Оливии и начинает что-то талдычить про проблемы с канапе. Я предпочел бы дождаться, пока она закончит, чтобы Оливия пошла со мной дальше, но женщина утаскивает ее за собой, так что я остаюсь один.

Меня охватывает паника: я стою посреди огромного зала, полного сбившихся в группы людей, которые обмениваются шутками и смеются — как я смогу подойти к одной из них и начать говорить? Да, я заплатил за вечеринку, но это не облегчает мне задачи циркулировать среди незнакомцев и заговаривать с ними. Сейчас, когда все они выпили по паре бокалов и встретили коллег по индустрии, то наверняка забыли, что пришли сюда вроде как пообщаться со мной.

Я ставлю свой бокал на стол, где благополучно его забываю. Думаю пойти в мужскую комнату попи́сать, чтобы чем-то занять время, но тут передо мной возникает женщина с блестящими темными волосами, в узком платье цвета изумруда. Первое, что приходит мне в голову, — она похожа на русалку.

— Мистер Редбуш? — Женщина склоняет голову к плечу и протягивает мне бокал шампанского.

— Просто Хьюго, — говорю я. Это Оливия велела мне так делать. — А вы?..

— Реа. У меня компания по устройству праздников, называется… хм… «Реа-Ивентс».

Я смеюсь, хоть она и не сказала ничего смешного.

— Иногда мы бронируем локации и отели через «Редбуш Холидейз», вот почему я…

— Очень мило, что вы пришли, — отвечаю ей. — Надеюсь, вам нравится вечеринка?

Я говорю как викторианский джентльмен… или Монтгомери Бернс из «Симпсонов». Мне плохо удаются беседы с женщинами. Я заглядываю Реа через плечо, пытаясь отыскать Оливию.

— Здесь чудесно, — говорит она, проводя пальцем по ободку бокала с шампанским. — Я хочу сказать, вы выбрали прекрасное место. Никогда не бывала здесь раньше.

— Вы не ходили в детстве в музей? — спрашиваю я.

— Нет. — Она делает паузу. — Детство у меня было так себе. Но вряд ли вы хотите сейчас о нем услышать.

На самом деле я хочу, но настаивать, наверное, будет невежливо.

Реа глядит на меня сквозь длинные темные ресницы.

— Если честно, я не очень люблю вечеринки. Вечно чувствую себя неловко… Конечно, приходится ходить ради поддержания деловых связей, но, признаться, я предпочла бы посидеть в уютном баре, поболтать с кем-нибудь один на один…

Я улыбаюсь.

— У меня ровно то же самое.

Она накручивает прядь темных, почти черных волос на палец. Я чувствую прилив возбуждения и снова паникую — что, если она сейчас уйдет?

— Все эти люди, — продолжает Реа. — Так утомительно! Мне кажется, я выбрала не ту профессию. Я зарабатываю тем, что устраиваю вечеринки и праздники, но пускай мне лучше выколют глаза, чем самой на них ходить. На самом деле, мне тяжело общаться с людьми.

Я опять улыбаюсь.

— Прекрасно вас понимаю. Конечно, я не должен так говорить, но подобные мероприятия приводят меня в ужас. Я тоже предпочитаю общаться тет-а-тет.

Брр… Не слишком ли слащаво? Что за дурацкий подкат!

И тут откуда-то сбоку возникает Оливия:

— Ну, я разобралась. Так что…

— Оливия, это Реа. Она управляет агентством «Реа-Ивентс» и иногда бронирует локации через «Редбуш».

Представить собеседников. Дать им какую-то информацию друг о друге. Оливия будет в восторге — именно этому она уже давно пыталась меня научить. Я не хочу, чтобы сейчас она потащила меня болтать с какими-то унылыми мужиками в костюмах — мне хочется остаться здесь и побеседовать с Реа. Это единственная женщина, которая заговорила со мной за весь вечер, и единственный человек, с которым я познакомился не только тут, но и вообще в последнее время, да так, чтобы мне захотелось продолжить общение.

Оливия протягивает руку:

— Реа! Приятно познакомиться. Спасибо, что пришли. Как вам тут? Нравится вечер? Надеюсь, вы извините Хьюго, но ему пора произносить речь…

— Очень приятно было поболтать с вами, Реа. Я бы хотел продолжить нашу беседу позднее, — вступаю я. Кажется, мои щеки покраснели. До чего я неловок! Не прозвучало это слишком уж прямо? Что, если я ее спугнул? Может, лучше притворяться незаинтересованным, чтобы она не приняла меня за маньяка? Вдруг сочтет, что я пытаюсь ее преследовать? Наверное, я держался неподобающе; в конце концов, она ведь клиентка! Вдруг решит, что теперь обязана пойти со мной выпить, если я ее приглашу? Общение с женщинами в наши дни — настоящее минное поле.

— То есть я хотел сказать, если вы не против… — Я запинаюсь.

Оливия глядит на часы, явно смущенная моим поведением.

— Хьюго, нам надо…

— С удовольствием, — отвечает Реа к моему вящему изумлению.

У Оливии отваливается челюсть. Я потираю руки, а потом мысленно кляну себя за это.

— Отлично! Что ж, я сейчас выступлю с речью, а потом можем отправиться в какое-нибудь тихое местечко. Уютное. Только вы и я. Ну, как вы говорили…

Она застенчиво улыбается:

— О да. Это было бы замечательно.

Оливия хватает меня за руку и натянуто улыбается Реа.

— Вы же нас извините?

— Увидимся у сцены через двадцать минут, — говорю я, оборачиваясь к Реа, пока Оливия тащит меня за собой.

— Что это было? — шипит она мне на ухо.

— А в чем дело? Я что, не могу пригласить девушку выпить? Ну, или женщину?

Оливия закатывает глаза.

— Можете, конечно, но сейчас не время и не место. Вы должны общаться с клиентами, а не кидаться на первую встречную, нацелившую на вас свои сиськи. Вы тут босс — не надо быть таким подобострастным.

Я слегка шокирован — Оливия никогда не говорила со мной в таком тоне. Точнее, говорила, и не раз, но я никогда не слышал из ее уст слов вроде «сиськи». Она вздыхает, останавливается и разворачивается ко мне лицом.

— Простите. Кого вы приглашаете или не приглашаете — это ваше личное дело. Всё так. Я просто не хочу, чтобы вас… использовали.

Я не совсем понимаю, что она имеет в виду. Конечно, есть женщины, которых привлекают мои деньги, но разве это означает, что мне нельзя позвать кого-нибудь выпить? Иногда мне кажется, что именно поэтому я до сих пор один. Очень легко решить, что женщина проводит со мной время только ради моих денег. Иногда это действительно так. Но я тешу себя надеждой, что различаю таких барышень за версту. К тому же даже если принимать в расчет охотниц за деньгами, женщины вокруг меня в штабеля не укладываются.

— Спасибо за беспокойство, но я взрослый мальчик, Оливия, и могу принимать собственные решения, — высокомерно отвечаю я.

— А теперь не пора ли начинать презентацию?

Презентация занудная, как обычно, но я читаю текст на автомате, и все вежливо хлопают, вне всякого сомнения считая минуты до того, как смогут вернуться к своему шампанскому. Мне трудно сосредоточиться, потому что я только и думаю, будет ли Реа дожидаться меня у сцены, как мы договорились, или она уже сбежала с друзьями и рассказывает им теперь, каким тюфяком я показал себя во время нашего разговора. Возможно, специально поспорила, что заговорит со мной, заключила пари… Такое у меня тоже бывало — правда, много лет назад (по крайней мере, насколько мне известно). Интересно, взрослые так поступают? Честное слово, не знаю.

Я схожу со сцены и вижу Реа — она именно там, где я рассчитывал ее найти. Мое лицо растягивается в улыбке. Судя по всему, на этот раз я выступил не так уж плохо.

— Готовы? — спрашиваю.

Она улыбается в ответ:

— Готова.

Я игнорирую Оливию, которая отчаянно пытается остановить меня, чтобы я еще побыл на вечеринке и пообщался с гостями. Ну уж нет, бизнес подождет.

* * *

Мы едем в мой клуб, хоть я и не уверен, что это подходящее место, чтобы пригласить туда Реа. Да, он уютный, закрытый, но назвать его модным, наверное, нельзя. Вот только я практически никуда не хожу, и просто не знаю, куда еще с ней поехать.

Мы сидим на низком диване лицом к лицу, держа в руках пузатые стаканы джин-тоника с горошинами перца и веточкой розмарина, которые тут подают. Я не считаю себя интересным собеседником, но разговаривать с Реа очень легко, и она смеется моим вымученным шуткам. Периодически прикасается к моей руке, когда хочет подчеркнуть какую-то фразу, а через пару коктейлей ее бедро уже прижимается к моему. Несмотря на мою неуверенность в том, что касается следующего шага, пару часов спустя я спрашиваю, не согласится ли она поехать ко мне, и она отвечает «да». Почему-то меня это не удивляет.

9

Январь 2020, Ла-Мадьер, Франция

Реа

Пока я, поднявшись наверх, переодеваюсь в сухое, Кэсс является домой. Я слышу снизу какой-то шум, а когда, переодетая, спускаюсь по лестнице, она уже сидит на одном из необъятных диванов, держа Иниго на коленях, и Сара топчется рядом. Глаза Кэсс блестят, и она опять нервно теребит рукава своего безразмерного кардигана. Такое впечатление, что это Кэсс — няня, а Сара — избалованная молодая жена. Кэсс выглядит не на своем месте в этой роскошной обстановке, а дорогая дизайнерская одежда на ней кажется дешевкой, да еще и не по размеру. Сара, напротив, абсолютно спокойна. Возможно, она уже работала няней в богатых семьях.

— Реа! — восклицает при моем появлении Кэсс с напускной живостью. — Мне очень жаль, что вы проискали меня так долго. Я просто проснулась пораньше, пошла погулять и забыла взять телефон — мне и в голову не пришло, что кто-то будет волноваться…

Взгляд у нее отсутствующий — похоже, она принимает антидепрессанты. Мне кажется или Хьюго упоминал о послеродовой депрессии?

— Ну конечно, с чего бы вдруг? — резко бросает Саймон.

И куда только подевался тот «заботливый встревоженный муж», которого он недавно изображал!

— Мэтт потерял из-за нас целое утро, обзванивал больницы и полицию, а Хьюго с Реа бегали по округе, разыскивая тебя. Собственно, Хьюго до сих пор бродит где-то на морозе — я не могу ему дозвониться, чтобы сказать, что ты вернулась.

— Насчет меня не беспокойтесь, — вмешивается Мэтт. — Никаких проблем. Для этого я и здесь. — Он бросает взгляд на часы. — Но раз всё в порядке, и Кэсс благополучно вернулась домой, надеюсь, вы не будете против, если я…

— Нет-нет, ну что ты! — восклицает Саймон, фамильярно хлопая Мэтта по спине. — Я только хотел извиниться за то, что ты потерял столько времени из-за моей жены.

Последние слова он произносит таким презрительным тоном, что проще было бы прямо сказать «моей безмозглой жены» и покончить с этим.

Кэсс склоняется над Иниго, притворяясь, что не слышит, но я вижу, как от выпада Саймона у нее краснеют щеки и выступают слезы на глазах.

— Никакого беспокойства, — напыщенно повторяет Мэтт. — Позже я еще зайду к вам. На случай если вам что-то понадобится.

Как только Мэтт выходит за двери, лицо Саймона мрачнеет.

— Ладно, Кэсс. Раз уж ты вернулась, я пойду найду Хьюго и сообщу ему хорошую новость, что ты здесь. Нельзя позволить, чтобы он и дальше бродил по такой погоде без всякой причины.

Саймон награждает Кэсс последним уничижительным взглядом — она все еще держит на коленях Иниго и делает вид, что не замечает мужа, — и вылетает из шале, громко хлопнув за собой дверью.

Кэсс поднимает на меня глаза.

— Прости, что растревожила всех, Реа.

Она снова смотрит на ребенка, и по щекам у нее медленно катятся слезы.

Я присаживаюсь рядом с ней. Хоть мы едва знакомы, в это мгновение мне ее жаль. Любой почувствовал бы жалость на моем месте.

— Ты в порядке? — беспомощно спрашиваю я. — Принести тебе что-нибудь?

Кэсс качает головой.

— Все хорошо. Извини, что из-за меня поднялся такой шум. Я просто хотела немного побыть одна.

Она возвращает ребенка обратно Саре, которая подходит с ним к окну вроде как полюбоваться видом. По-моему, на самом деле она прислушивается к нашему разговору. Я осторожно глажу Кэсс по ноге и говорю «понимаю», хотя на самом деле не понимаю ничего. Иниго постоянно на руках у Сары, и, на мой взгляд, у Кэсс не должно быть проблем с тем, чтобы побыть наедине с собой. Возможно, она хотела сказать «побыть без Саймона» — это я могу понять…

Из глаз у нее выкатывается еще пара крупных слезинок, и Кэсс вытирает их ладонями.

— Так странно тут находиться, — шепчет она; голос у нее хриплый. — Когда-то давно Саймон приезжал сюда с бывшей девушкой. Знаю, это глупо, но… мне ужасно неприятно. Я все гадаю — вдруг ему тогда было лучше, чем сейчас со мной и с Иниго…

Она опускает взгляд, словно смущенная этим внезапным приступом откровенности, да еще передо мной. Снова смахивает слезы.

Я ласково глажу ее по руке, думая про себя, что она чересчур впечатлительная. Какая разница, с кем Саймон приезжал сюда раньше? Да уж, послеродовая депрессия делает с людьми странные вещи…

— Не будь дурочкой, — говорю я своим самым сочувственным голосом. — Сейчас он с тобой, у вас общий ребенок! Вы — вся его жизнь. Ты бы видела, как он волновался, когда не знал, куда ты подевалась сегодня утром.

Кэсс всхлипывает и смотрит на меня.

— Правда?

Я склоняю голову к плечу.

— Правда. Честное слово, тебе не о чем беспокоиться. Он тебя обожает.

У нее на лице проступает слабая улыбка.

— Спасибо. Да. Наверное, я и правда дурочка. Просто после родов и всего остального… У меня такое ощущение, что я потеряла себя. Вот и думаю всякое, перебираю неприятные воспоминания… Например, про… ну, ты знаешь.

Пару секунд мы сидим в молчании. Я растерянно глажу ее руку. Понятия не имею, о чем она, но сейчас нет смысла ей это сообщать.

— Наверное, я лучше пойду прилягу, если ты не против, — говорит Кэсс, подхватываясь с дивана. — Надеюсь, Саймону удастся быстро отыскать Хьюго. Погода сейчас не для прогулок. И пожалуйста… ты же не скажешь Саймону, о чем мы с тобой говорили, правда? Мне бы не хотелось, чтобы он знал, какой глупой и ревнивой я могу быть. Наверняка это из-за гормонов. Саймон очень меня любит. Не надо мне было заводить этот разговор… И беспокоить тебя своими дурацкими мыслями…

Кэсс опять натягивает рукава кардигана до самых кончиков пальцев, уставившись в пол. Я вижу, как она покраснела.

— Ну конечно, — заверяю ее. — И не тревожься насчет Хьюго — ему это в радость, я уверена. Бродить по снегу, изображать из себя героя — он обожает и то и другое.

«И любая возможность оказать услугу Саймону для него — дар божий», — добавляю я про себя.

После того как Кэсс удаляется наверх, Сара с Иниго на руках подходит и присаживается рядом со мной. Она укладывает его себе на колени, и малыш улыбается ей.

— Бедняжка Кэсс, — пробую я почву. — Похоже, материнство дается ей непросто.

Сара щекочет Иниго, и мальчуган хихикает от удовольствия. Он похож на большой круглый футбольный мяч и тем, кто любит младенцев, наверняка кажется очаровательным.

— Да уж, — отвечает Сара. — Она очень… славная и хочет, конечно, быть хорошей матерью, но я и представить не могу, как бы она справлялась без моей помощи. Да даже и с ней у Кэсс не очень-то получается. — Она поднимает на меня глаза. — Черт, простите, наверное, не стоило это говорить… — Хмурит брови. — Вы же ей не расскажете?

Я улыбаюсь.

— Конечно, нет, — отвечаю, хотя в действительности ее слова меня немного шокировали. Кэсс (ну или Саймон), в конце концов, ее работодатель, а я — практически чужой человек. Очень странно, что она вот так вот обсуждает их со мной. Я решаю, что лучше нам сменить тему, и интересуюсь:

— Давно ты работаешь няней?

Сара заводит ручки Иниго ему за голову, и тот снова хихикает. Похоже, у нее природный талант общаться с детьми.

— Не очень, — отвечает она, по-прежнему глядя на Иниго, а не на меня, и строя рожицы, чтобы его рассмешить. — Кэсс — вторая мама, к которой я попала. Но у меня куча младших братьев и сестер, так что я умею обращаться с малышней.

— И где ты работала раньше? — спрашиваю я, пытаясь распознать ее акцент — бристольский? лондонский? Трудно сказать.

Сара подхватывает Иниго и резким движением встает с дивана.

— В Дубае, — отвечает она. — В другой английской семье. Слушайте, не хочу показаться грубой, но, наверное, мне лучше пойти проверить, как там Кэсс. Приятно было поболтать.

Я не успеваю даже ответить — Сара уже поднимается по лестнице, словно спешит отделаться от меня.

* * *

От кофе, который я выпила, пока притворялась, что ищу Кэсс, мое похмелье стало только хуже, так что я тоже иду прилечь.

Беру свой планшет, чтобы почитать новости, но он открывается на вкладке с электронной почтой. Внутри у меня все переворачивается, сердце начинает колотиться — я уверена, что не могла оставить его так.

Снизу доносится стук входной двери, потом тяжелые шаги по ступеням, и сразу за этим распахивается дверь в нашу спальню.

— Кэсс вернулась! — объявляет Хьюго.

— Да, знаю. Мы с ней немного поболтали. Мне ее очень жаль — похоже, ей сейчас непросто. Лично я думаю, что Саймон мог бы проявлять больше сочувствия. Да и няня у них — просто сучка, как оказалось… Слушай, Хьюго, ты брал мой «Айпэд»?

Он хмурится.

— Нет. Почему ты спрашиваешь?

— То есть ты не копался в моей электронной почте или в контактах, ничего такого?

Он целует меня в лоб. Похоже, маленькая драма с временной пропажей Кэсс до того его затянула, что он забыл, как разозлился на меня с утра за вчерашнее поведение.

— Ну конечно, нет! С какой стати?

Я пожимаю плечами.

— Не знаю, — отвечаю, подтаскивая к себе подушки с его стороны кровати, чтобы сесть выше, потому что меня снова начинает тошнить. Хьюго выдвигает ящики комода и роется в шкафу, переодеваясь в лыжный костюм.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я.

— Собираюсь вставать на лыжи. Мы с Саймоном идем кататься. И так уже убили почти половину дня…

Я смотрю в окно, за которым почти горизонтально метет снег.

— Кататься? В такую погоду? На меня не рассчитывай.

— Будет здорово! Свежая трасса. Нельзя же приехать в такую даль и не покататься из-за плохой погоды! Да и Саймон вряд ли обрадуется, если я откажусь пойти из-за пары снежинок, так?

Я пожимаю плечами.

— Как угодно. Надеюсь, вы оба знаете, что делаете.

Хьюго натягивает теплые подштанники, вскакивает с постели и смачно целует меня в губы.

— Все будет о’кей — Саймон нанял инструктора, чтобы тот провел нас вне трассы. А ты отдохни пару часиков, и будем делать с тобой ребенка. Приложение показывает, что сегодня твой самый фертильный день.

Я морщусь: это отвратительно, что он следит за моим циклом — от этого я чувствую себя призовой коровой. Не надо было ему позволять скачивать приложение. Но поскольку ссориться у меня нет сил, я слабо улыбаюсь и говорю:

— Буду ждать. Увидимся позже. Развлекайся!

10

Декабрь 1998 года, Ла-Мадьер, Франция

Я хочу сесть на подъемник, но оператор грозит мне пальцем. «Trop de vent», — говорит он. Слишком ветрено. Такое ощущение, что я сейчас взорвусь. Это конец. Никаких больше поисков клиентов. Если у Энди не получилось, нам придется что-то предпринять. Дальше откладывать нельзя — мы и так слишком долго тянем. Я думаю попросить у оператора его рацию, чтобы связаться с Энди, но это практически то же самое, что объявить о пропаже во всеуслышание. А какой смысл подрывать себе репутацию, если клиенты могут сидеть в своем шале, набивая рты пирогом?

Часть меня сознает, что правильней и разумней было бы сообщить спасателям — просто на всякий случай, — но что они смогут сделать? Вертолет в такую погоду не взлетит, к тому же вот-вот стемнеет. Ситуация хуже некуда.

— Все нормально, — шепчу я сам себе. — Нормально. Энди уже с ними. Сидят где-нибудь в баре, хвастаются приятелям, что спускались по коридору в жутких условиях… Все нормально. Нормально.

Дыхание у меня немного успокаивается. Я не стану порочить доброе имя компании из-за парочки идиотов, притворившихся более опытными лыжниками, чем они есть, которые, я уверен на 99 процентов, в полном порядке. Они в порядке. Я в порядке. Мы в порядке. Все будет в порядке.

Я направляюсь к нижнему склону, который тоже практически пуст, и встаю в очередь на подъемник до нашего офиса в надежде узнать, что мы еще не в полном дерьме. Из-за ветра подъемник еле движется, замирая на каждом шагу. Снежная крупа впивается мне в лицо. Проще, наверное, было надеть лыжи и вскарабкаться по склону самому. Когда я, наконец, добираюсь до места, операторы закрывают все станции, включая нашу, — ветер слишком сильный. Я проезжаю короткое расстояние до офиса и распахиваю дверь.

— Какого черта ты не отвечаешь по рации? — вопит Энди.

— Я ее уронил! — огрызаюсь в ответ. — У тебя получилось дозвониться?

— Нет. Искал документы, которые они заполняли. Тебе, между прочим, стоило бы тут прибрать; у меня это заняло кучу времени.

— Дозвониться в шале получилось? — нетерпеливо переспрашиваю я. Сейчас неподходящий момент отчитывать меня за беспорядок.

— Нет! Из-за чертовой рации! Не хватало еще, чтобы все услышали, что мы — ты! — потеряли их; ты же еще мог их найти…

— Но не нашел, — рявкаю я. — В каком они шале?

Энди заглядывает в бумаги.

— Они не указали. И ты уже знал бы об этом, если б не орал на меня тут! Я пытаюсь помочь! Они — твои клиенты, не мои.

— Они — наши клиенты. Нашей лыжной школы. Мы в одной лодке.

— Но вышли они с тобой, — замечает Энди холодно.

Делаю глубокий вдох. Сейчас не время. Надо как-то перетянуть его на свою сторону.

— Нам обоим лучше успокоиться. Их компания — «Паудер Пафф». Помнишь того приставучего менеджера, который ходил за ними на вершине, — он сказал, что это его клиенты. Где их шале?

— У «Паудер Пафф» их тут несколько. Надо звонить им в офис. У тебя есть номер?

— Где-то был…

Я копаюсь в залежах бумаг у себя на столе, чувствуя нарастающее напряжение, пока Энди, эта бесполезная сволочь, не поторапливает меня:

— Ну давай же!

— Ты только мешаешь! — ору в ответ. — Вот, он тут. Ричард — так зовут менеджера, — говорю, хватая телефонную трубку и набирая номер.

— Ричард? Привет. Это Кэмерон из «Ски-тастик». Мы сегодня катались с парой твоих клиентов, и они сбежали в самоволку. Да, те, которых ты со мной видел. Нет, недавно… Думаю, с ними всё в порядке, но не мог бы ты позвонить к ним в шале и проверить, там они или нет? Они не указали, в каком именно шале остановились… ДА, ЗНАЮ! Мне это тоже не нравится… Слушай, мы же на одной стороне, да? Ладно… Ладно. О’кей — перезвони мне, как только поговоришь с их управляющей. Я в офисе. Спасибо, дружище, ага.

Энди опускается на стул и обхватывает голову руками.

— Это плохо.

— Может, они у себя в шале, — говорю я, улавливая отчаяние в собственном голосе.

— А если нет?

— Тогда где-нибудь в баре, — предполагаю я, в действительности опасаясь худшего.

— И как мы это узнаем? Тут куча баров! Они могут быть где угодно!

— Если они спустились, то должны были уведомить нас об этом, правильно? — напоминаю я. Звучит неубедительно, даже для меня самого.

— Должны были, но ты же знаешь этих туристов — они особо не думают. А ведь уже темнеет…

— Я считаю, нам надо подождать до шести, — говорю я.

— А если они не вернутся?

— Ну тогда, думаю… думаю, придется сообщить спасателям.

— Которые ничего не смогут сделать при такой погоде.

Повисает пауза.

— Если они не вернутся, у них нет шансов.

И тут звонит телефон.

11

2018 год, Лондон

Хьюго

После того как Реа провела у меня первую ночь, она, по сути, больше не уезжала. Я не мог поверить собственной удаче. Не помню, чтобы просил ее переехать, — все произошло само собой. Сначала я освободил ящик для ее вещей, потому что она постоянно у меня ночевала, потом комод, потом ее почта стала приходить на мой адрес, «потому что так проще, ведь я все время здесь». Я нисколько не возражал; раньше я еще никогда не жил с женщиной, и при виде ее вещей, разбросанных по квартире, чувствовал, что теперь это настоящий дом, а не просто место, где можно поиграть в «Икс-бокс» и отоспаться после работы.

Примерно через месяц Реа сказала, что нет смысла дальше платить аренду за ее квартиру — я же не против, если она перевезет ко мне оставшиеся вещи? Только тут я сообразил, что никогда не был у нее в гостях. И спросил почему.

Ее лицо погрустнело.

— Моя соседка постоянно там торчит. Да и к тому же мне неловко тебя приглашать — это настоящая дыра.

Я взял ее за руку.

— С какой стати тебе стесняться? Жилье в Лондоне дорогое, времена для бизнеса непростые — нет ничего постыдного в том, что порой приходится экономить.

— Да, но ты-то вон где живешь! — Она обвела рукой квартиру — указала на окна в пол с видом на Тауэрский мост, новехонькие колонки «Бэнг энд Олуфсен» и раннего Дэмиена Хёрста[1], которого я купил на прошлое Рождество и повесил на стену с оголенной каменной кладкой над восстановленным камином. — Приди ты ко мне в гости, я бы чувствовала себя бедной родственницей. Раньше у меня была собственная небольшая квартирка, довольно симпатичная — хотя, конечно, ничего похожего на твою, — но… в общем, пришлось ее продать.

Я кивнул, предположив, что она не смогла выплачивать ипотеку. Такое случается сплошь и рядом. Я крепко обнял Реа, прижал к себе, а потом отпустил, ощутив острый прилив любви при виде слез у нее на глазах.

— Ты же знаешь, деньги на эту квартиру и на собственный бизнес я унаследовал от отца. Да, пришлось потрудиться, но в целом мне все досталось на блюдечке. И я сомневаюсь, что справился бы сам, без Оливии и других людей, которые куда лучше меня разбираются в делах. — Я снова обнял ее и поцеловал в лоб. — А ты строишь свой бизнес с нуля. Как по мне, это впечатляет куда больше, чем обладание собственным жильем.

Реа слабо улыбнулась.

— Я тебя люблю, — сказала она и спрятала лицо у меня на груди.

Мой рот растянулся в улыбке. Впервые она признавалась мне в любви.

— Я тоже тебя люблю, — ответил я. Мне уже давным-давно хотелось ей это сказать.

* * *

После того дня наши отношения развивались со скоростью света. Оливия их не одобряла — я выслушал немало намеков на охоту за деньгами и тому подобное, — но я был влюблен, и Реа меня любила, я это точно знал. А если и нет, то все равно понимал, что лучше ее мне не найти. И мне этого было достаточно. Я ее любил. Знал, что буду ей хорошим мужем, а она мне — хорошей женой и… собственно, чего еще можно желать от брака? Я никогда еще не был так счастлив, как с ней, и уж точно не хотел возвращаться к прежней жизни. Я хотел жениться на Реа, завести с ней детей, покупать ей красивые вещи, делать ее счастливой. Вот чего я хотел от жизни, и Оливия не могла мне помешать.

Мне было около сорока, Реа — почти столько же, поэтому, если мы хотели детей, не стоило терять время. Спустя шесть недель после нашей первой встречи я повез ее в Париж и сделал предложение на вершине Эйфелевой башни. Возможно, идея не самая оригинальная, но она сказала «да» — и это главное.

Три месяца спустя мы поженились в Лас-Вегасе — только мы двое, ни семьи, ни друзей. Реа не хотела традиционную свадьбу, а я не возражал, если ей так нравилось. Она согласилась прекратить прием противозачаточных, и мы много занимались сексом. По крайней мере, в первые несколько месяцев.

Ее бизнес по организации мероприятий рос благодаря моим финансовым вливаниям. Но из-за терактов и колебаний валютного рынка дела «Редбуш Холидейз» немного пошатнулись. Вот почему я так отчаянно нуждался в том, чтобы Саймон стал нашим инвестором, — и хотел, чтобы Реа пришла мне на помощь и держала себя в руках.

12

Январь 2020 года, Ла-Мадьер, Франция

Реа

Пока Саймон и Хьюго катаются, я посиживаю на диване со своим «Айпэдом». Когда рядом никого нет, тут по-настоящему здорово. Кожаный диван, на котором я устроилась, покрытый пушистыми пледами и меховыми подушками, превосходит удобством все, на которых мне приходилось сидеть. Повсюду роскошные мягкие ковры, вид из окон восхитительный; Милли уже разожгла камин, и в нем негромко потрескивает огонь. Никакого сравнения с домиком на колесах, в котором я в детстве проводила каникулы. Только с Хьюго я познала настоящую роскошь. На мне дизайнерский свитер и кашемировые носки от «Уайт компани». Мне так уютно и тепло, что о катании на лыжах — да еще по такой отвратительной погоде, — и думать не хочется. Будь у меня возможность остаться тут одной — не поддерживать разговоров с унылой Кэсс, не угождать ее престарелому муженьку и не отбиваться от приставаний Хьюго, — я была бы почти счастлива.

Спустя полчаса кто-то стучит в двери. Это Мэтт. Вот черт — знай я, что он зайдет, по крайней мере, накрасилась бы… Поправляю волосы и улыбаюсь.

— Привет.

Он тоже улыбается:

— Здравствуйте, Реа. Вот, решил зайти, проверить, всё ли в порядке после того… случая с Кэсс сегодня утром. Как она?

— Заходите!

Я затаскиваю его в дом, морщась при виде метели, бушующей снаружи. Мэтт вытирает ноги о коврик и проходит.

— Садитесь, — приглашаю я, указывая на потрясающий диван. Надо бы узнать, от какого он бренда, чтобы попытаться убедить Хьюго купить нам домой такой же. — Думаю, с Кэсс всё в порядке. Она у себя в спальне. Наверное, задремала.

Мэтт кивает и садится на один конец дивана, в то время как я, подогнув ноги, устраиваюсь на противоположном. Его глаза пробегают по моему телу и останавливаются на лице. Я еле заметно усмехаюсь.

— Что ж… хм, — начинает он, краснея. — Я видел, что парни отправились кататься… Саймон что-то говорил про инструктора… кажется, они собирались спуститься вне трассы?

— Ага, — я киваю. — Но меня в такую погоду на гору не заманишь.

— Я утром катался — совсем недолго, — говорит он. — С учетом условий, никакого удовольствия.

— Это точно, — соглашаюсь я.

Наступает пауза. Мэтт, судя по всему, гадает, помню ли я, как приставала к нему вчера, или забыла, потому что перепила. Подержу его пока что в неведении.

— И чем вы собираетесь заняться, раз остались дома? — интересуется он.

— Думала просто немного поваляться. Шале такое чудесное, хочется провести в нем побольше времени… Я прямо-таки наслаждаюсь.

— Да, шале очаровательное, — соглашается Мэтт. Потом смотрит в панорамное окно. — Одно из моих любимых. Вы выбрали его из-за вида?

— Отчасти. Я занимаюсь организацией праздников и давно положила на него глаз — прекрасная локация.

Это не вся правда, но почти — то же самое я сказала и Хьюго.

— Когда муж стал искать, куда бы пригласить Саймона, чтобы произвести на него впечатление — он рассчитывает, что Саймон инвестирует в его компанию, — я предложила это место, и вот… в общем, мы здесь.

Мэтт кивает. Повисает неловкое молчание, полное сексуального напряжения. Мы оба сознаем, что тут происходит. Но нас разделяет длинный диван, я — клиентка Мэтта, и я замужем, так что ни один из нас не знает, как действовать дальше, тем более когда мы трезвые.

— Отличный выбор, — откликается наконец Мэтт.

— Правда, внезапно выяснилось, что Саймон приезжал сюда со своей бывшей, — продолжаю я, — и Кэсс это не нравится. Наверное, отчасти по этой причине она и предприняла сегодня утром пешую прогулку, из-за которой все так всполошились.

— Ох! Бедняжка Кэсс… Наверное, рождение ребенка делает женщину… — Он сбивается, поняв, что это не совсем уместная тема — по многим причинам. — Надеюсь, с ней всё в порядке. Она выглядит немного… — Мэтт откашливается. — В общем, это не мое дело. Давайте поговорим о чем-нибудь другом. Возможно, если завтра погода наладится, я мог бы пригласить вас покататься… показать вам курорт. Конечно, вместе с Кэсс, и с парнями, если им захочется, — тут же поправляется он. — Это входит в наши услуги. Мне, правда, придется снять куртку с логотипом — не хочу, чтобы местные инструкторы подумали, будто я наступаю им на пятки, — но, поскольку компания у нас небольшая, мы стараемся…

— Звучит потрясающе, — перебиваю я Мэтта, чтобы он не вернулся к обычной роли управляющего, уже прикидывая в уме, как бы отделаться от остальных. — Давайте встретимся в десять, в «Шусс-кафе».

Мэтт расплывается в улыбке.

— Прекрасно. Я сегодня приглашен к вам на ужин, тогда и обсудим детали. Если до того вам что-нибудь понадобится, дайте мне знать. Передайте от меня привет Кэсс — не буду ее беспокоить, раз она отдыхает.

— Непременно.

— Желаю парням хорошо покататься сегодня.

— И это я тоже передам.

Мы оба встаем и идем к двери.

— Ну что же… — говорит Мэтт.

Я склоняюсь к нему, подставляя щеку. Мэтт слегка краснеет, не зная, как поступить. Я кладу руку ему на плечо, и мы обмениваемся бизу — поцелуями в обе щеки, как принято у французов, словно я всегда так прощаюсь с людьми; но на самом деле нет, мне просто захотелось к нему прикоснуться.

Я коротко пожимаю ему руку.

— Увидимся завтра.

13

Декабрь 1998 года, Ла-Мадьер, Франция

— Алло? Ричард?.. Ясно. Ок. Спасибо… Да-да, обязательно. Похоже, других вариантов нет… Слушай, сейчас, думаю, не время, правда? Угу. Буду держать тебя в курсе. Пока.

— И что? — спрашивает Энди. Глупый вопрос. Разве так не ясно?

— Их там нет.

— Тогда что мы будем делать? Сколько времени назад они пропали?

Я смотрю на часы, потом в окно. На улице темнеет, ветер гудит, как реактивный двигатель, и по-прежнему валит снег.

— Может, еще и не пропали! — огрызаюсь я. — Просто мы не знаем, где они.

Я начинаю ходить взад-вперед по офису, но он такой тесный, что меня охватывает клаустрофобия.

Энди берется за телефонную трубку.

— А это разве не то же самое? Пора вызывать спасателей. Мы не можем просто сидеть тут и ждать. С ними точно что-то случилось.

— Но, — пытаюсь возразить я, — мы же дали себе время до шести. Может, они сидят сейчас в баре и надоедают какому-нибудь бедолаге рассказами о том, как потеряли своих инструкторов и сами героически спустились по коридору…

— Вот только, помимо всего прочего, их менеджер, Ричард, уже в курсе. Поэтому, если они не вернутся…

— А если вернутся, все будут считать нас бездарными идиотами, — перебиваю я.

Энди протягивает трубку мне.

— Так что, по-твоему, надо делать?

— Ладно. Звони.

14

«Дейли мейл»

29 декабря 1998 года

Двое граждан Британии пропали без вести на курорте Ла-Мадьер во Французских Альпах.

Двое братьев в возрасте 22 и 24 лет, имена которых пока не разглашаются, катались вне трассы с местными гидами в неблагоприятных погодных условиях и пропали без вести на склоне.

Поисковая команда была вызвана незамедлительно, но до сих пор следов туристов не обнаружено.

Братья проживали в шале компании «Паудер Пафф» со своими девушками, которые остаются на курорте в ожидании результатов поиска.

Пресс-секретарь «Паудер Пафф» заявляет, что «компания глубоко обеспокоена исчезновением двух гостей и надеется, что они будут найдены целыми и невредимыми. Пока же мы стараемся максимально поддерживать остальных членов их группы».

15

Январь 2020 года, Ла-Мадьер, Франция

Реа

Милли входит в гостиную со свежеиспеченным пирогом и подносом, на котором расставлены чашки горячего шоколада с кусочками зефира, практически одновременно с Хьюго и Саймоном, ворвавшимся к нам по лестнице из сушилки, расположенной в подвале.

— Добрый вечер! — приветствует их Милли, осторожно опуская поднос на мраморную столешницу. — Как прошел ваш день?

— Холодрыга, ветер — в общем, потрясающе! — восклицает Саймон, сдирая с себя слишком тесную лыжную куртку от «Порше» и швыряя ее на стул.

— Хьюго? — спрашиваю я, слегка раздраженно. Я знаю, что мой муж катается не особо уверенно, поэтому вряд ли получил сегодня удовольствие, хоть он ни за что этого не признает, даже наедине со мной. Но на самом деле он и на улицу не вышел бы по такой погоде, если б не отчаянное стремление угодить Саймону.

— О да, очень хорошо, — принужденно отвечает Хьюго, тоже снимая куртку («Блэк кроуз» — я выбирала) и передавая ее Милли. Я замечаю, что куртка насквозь промокла — судя по всему, он пару раз упал. — Жду не дождусь завтрашнего дня! — добавляет Хьюго. — Мы снова наняли того же инструктора. Он классный.

Я делаю вид, что расстроилась.

— О, как обидно! Я бы тоже покаталась с вами завтра, но уже договорилась встретиться с Мэттом в «Шуссе» в десять часов — он сказал, что покажет мне курорт… Ты не против?

Лицо Хьюго напрягается — он явно недоволен тем, что я поеду кататься с Мэттом после обвинения во флирте, который, честно говоря, действительно имел место, — но я знаю, что в присутствии Саймона муж возражать не станет.

— Да, конечно, — небрежно бросает Хьюго. — Может, потом пообедаем вместе?

— Отличная идея! — Я расцветаю в улыбке. — Это будет восхитительно.

Утыкаюсь обратно в свой «Айпэд», уверенная в том, что закроется подъемник, я заблужусь или произойдет еще что-нибудь, что помешает мне явиться к обеду.

— Кэсс тоже может поехать, если захочет, — добавляю я, прекрасно зная, что она вряд ли захочет. Судя по лыжному уроку, на котором я недолго побыла с ней вместе, кататься ей совсем не нравится, так что отделаться от Кэсс будет легко. Но можно, чтобы подстраховаться, «побаловать» ее — забронировать день в спа.

Милли разрезает пирог, раскладывает куски на блюдца и раздает всем присутствующим.

— Хьюго, Саймон, из головного офиса мне сообщили, что вы хотели познакомиться с Кэмероном, владельцем этого шале и еще нескольких на нашем курорте. Он может прийти сегодня на ужин — если, конечно, вас это устроит. Что вы скажете?

Саймон кивает с набитым ртом.

— Отлично, — бормочет он, рассыпая изо рта крошки. Потом с трудом заглатывает кусок и громко рыгает. — Пардон!.. Да, ждем с нетерпением.

— Тогда решено, — отвечает Милли. — Я дам ему знать. А теперь, если вам ничего не нужно, я пойду займусь ужином.

— Он должен быть на высоте, раз босс приходит, так ведь? — Саймон хихикает.

— Безусловно. Хотя, я надеюсь, и остальные блюда, которые я готовлю, вам нравятся, да?

— Тут можешь не сомневаться. Мы будем говорить о тебе только хорошее, — заявляет Саймон, таращась на ее роскошную грудь. С тем же успехом он мог бы шлепнуть Милли по заду. Не представляю, как она это терпит.

— Благодарю. Я буду на кухне, если вам что-то понадобится. А так — увидимся в восемь, когда я подам закуски.

— Звучит здорово, Милли, большое спасибо, — говорю я, чтобы Саймон снова не ляпнул какую-нибудь сальность.

Хьюго оборачивается, чтобы посмотреть в панорамное окно.

— Вот это снегопад! — замечает он.

Саймон хлопает его по спине.

— Ну и здорово! — громогласно восторгается он. — Только представь, какой паудер[2] будет завтра!

16

Декабрь 1998 года, Ла-Мадьер, Франция

— Главное — согласовать, что мы будем говорить, — предупреждаю я Энди, как только разговор по телефону заканчивается.

— В каком смысле? Я ни при чем. Не впутывай меня!

— Нет, ты при чем! Мы были вместе, когда потеряли их. И вместе потом искали.

— И это очень плохо, потому что…

— Ничего подобного! — рявкаю я. — Но мы потеряли своих туристов и, мало того, затянули с оповещением властей. Особенно с учетом погоды. — Тру ладонью лицо. — Это серьезное дело, Энди.

— Но босс-то у нас ты! И не устаешь мне об этом напоминать.

Я хватаю Энди за грудки и притягиваю к себе так, что наши лица почти соприкасаются.

— Мы были вдвоем — и я не припоминаю, чтобы кто-то настаивал на вызове спасателей, — рычу я. — Мы оба временами ехали слишком быстро, не заботясь о клиентах. Оба! И отвечать будем вдвоем. Улавливаешь? Попробуешь меня утопить, и я утащу тебя за собой. Мы оба себя проявили не с лучшей стороны. Действовали не так, как следовало бы, не правда ли? Ричард видел с клиентами нас обоих. По документам мы вдвоем владеем компанией, хоть деньги и были практически полностью мои. Так что ты отвечаешь наравне со мной. Ясно?

Энди яростно вырывается из моей хватки.

— А ну пусти!.. Ладно. Давай решим, что будем говорить.

17

«Дейли мейл»

30 декабря 1998 года

Один из двоих туристов, пропавших на курорте Ла-Мадьер во Французских Альпах, был найден живым в результате продолжительных поисков. Вчера его в критическом состоянии доставили в госпиталь в Гренобле.

Второй мужчина, предположительно его брат, до сих пор считается пропавшим без вести. Франсуа Дельпон, руководитель поисковой группы, заявил: «Наши специалисты продолжают поиски на горе, где братья катались на лыжах, но погодные условия сильно осложняют нам работу. Мы очень рады, что одного из них удалось найти живым. Поиски второго брата продолжатся, сколько будет нужно, с учетом погодных условий».

«Двое мужчин катались с местными инструкторами, которые сейчас помогают нашим экспертам выяснить, что произошло. Пока никто не был арестован, и по всем признакам данное происшествие является лишь трагическим несчастным случаем».

18

Декабрь 1998 года, Ла-Мадьер, Франция

В комнате для допросов жуткая духота. Сейчас раннее утро, и я проторчал в участке всю ночь, дожидаясь, пока полицейские отыщут кого-нибудь, кто говорит по-английски, чтобы снять с меня показания. Из-за стресса мне не хотелось бы отвечать на вопросы на французском, чтобы быть полностью уверенным в своих словах.

Официально я не обязан дожидаться, пока меня допросят, но если сказать им, что я не стану сидеть и ждать переводчика, в то время как двое туристов пропали без вести, это может показаться странным, верно? Наконец, дверь открывается, и ко мне заходит мужчина с равнодушными глазами, в полицейской форме.

Я встаю, и он протягивает мне руку. Я пожимаю ее, и мы оба садимся.

— Спасибо, что пришли, — говорит полицейский. — Извините, что заставили вас ждать.

— Ничего страшного. Но это был очень долгий день, и я смертельно устал. Давайте перейдем к вопросам, и тогда все мы сможем немного отдохнуть.

Это звучит чуть более резко, чем я предполагал. Надо сохранять спокойствие. Придерживаться плана, напоминаю я себе.

— Думаю, вы уже знаете из новостей, что одного из мужчин нашли, — говорит офицер.

Волна облегчения прокатывается по моему телу, сразу же сменяясь паникой. Как он, жив? В сознании? Понимает ли, что мы слишком поздно вызвали спасателей? Где он был? Видел ли нас? Что он расскажет властям? Скажет, что мы ехали чересчур быстро? А может, это просто ловушка?

— Нет, я этого не знал! — едва не кричу я. — Почему никто не сказал мне?

— Должен перед вами извиниться, — отвечает полицейский и на мгновение прикрывает глаза, а потом опять смотрит мне в лицо. — Как вы уже сказали, это был долгий день, и все мы порядком вымотались. Наверное, вам не сообщили просто по недосмотру.

Ну да, конечно. Игры разума — вот на что это похоже.

— Так, значит, он…

У меня в крови бушует адреналин; на мгновение мне кажется, что меня сейчас стошнит. Он умер. Он мертв. Сейчас мне скажут, что он погиб. Я в этом уверен.

— Его уже доставили в госпиталь. Последнее, что я знаю, — он еще не очнулся. Врачи делают все возможное, но что будет дальше, пока непонятно.

Я киваю. Паника не отступает. Что, если он умрет? Или если другого найдут мертвым? По французским законам это считается убийством? Меня что, посадят в тюрьму? И почему я этого не знаю? Почему не озаботился проверкой, прежде чем открыл — нет, мы открыли — собственный бизнес? Тут нет моей вины, напоминаю себе. Я ни при чем.

— А что второй?

Полицейский мрачнеет.

— Поиски продолжаются, насколько позволяет погода, но, боюсь, шансов почти нет, согласны?

Я сначала мотаю головой, а потом киваю. Даже не знаю, что отвечать. У меня потеют ладони; вытираю их потихоньку о штаны.

— Вы не могли бы своими словами рассказать, что произошло с того момента, как вы встретились с этими двумя мужчинами, и до вашего звонка в службу спасения? — говорит офицер.

Я судорожно сглатываю.

— Хорошо. Так… я встретился с ними в три часа. Погода уже портилась, но они приехали всего на неделю, поэтому, как и большинство туристов, все равно хотели кататься.

Он кивает.

— Понятно. А раньше вы с ними встречались? Они подписывали договор?

Договор! Там же есть дисклеймер! Они подписали дисклеймер! Внезапно я чувствую себя гораздо лучше. Спасибо тебе, господи, что французы так любят всякие бумажки.

— Ну конечно, — говорю я, хотя вспомнил об этом только сейчас. — До этого они приходили к нам в офис подписать стандартный договор: имя, адрес, уровень владения лыжами, обычный дисклеймер, что они катаются на собственный страх и риск, контактная информация…

Я упоминаю о дисклеймере как бы вскользь, но офицер делает соответствующую пометку. Внешне я сохраняю невозмутимость, хотя внутри меня все ликует.

— Ясно. А вы не заметили ничего необычного?

— Нет, ничего необычного. Вот только они написали, что оба опытные лыжники, а на самом деле их уровень оказался гораздо ниже.

— Я вас понял. И когда это выяснилось?

— Как только мы начали спуск.

— Хорошо. И что вы сделали?

— Видите ли, они сказали, что хотят на бэк-кантри, но я понял, что им такое не под силу, да и к тому же, с учетом их опыта и погодных условий, это в любом случае была не лучшая идея, — добавляю я осторожности ради, хотя на самом деле просто поленился их переубеждать, да еще и боялся, что в такую погоду спуск займет целую вечность. — Поэтому я решил провести их по Черному коридору — знаете его?

Полицейский кивает.

— Официально коридор проходит вне трассы, но начинается и заканчивается у станций канатки, и он не особо сложный, поэтому я решил, что это будет компромисс — я обеспечу клиентам безопасность, а они получат то, что хотели.

Черт, не надо было этого говорить! Я ведь не обеспечил им безопасность. Но это не моя вина. Не моя вина.

— Понимаю. И когда вы поняли, что они пропали?

— Мы начали спускаться довольно медленно, и поначалу я шел впереди — вне трассы я обычно веду клиентов, так безопаснее, особенно при плохой погоде. Но тут возникла небольшая проблема, потому что один из них оказался любителем скорости и стал меня обгонять, а его брату не хотелось отставать, и он погнался за ним.

Вот это хорошо. Они сами виноваты. Я ни при чем.

— Сначала все шло неплохо. Погода, конечно, испортилась, но они двигались достаточно уверенно, меньше останавливались, быстрее поворачивали, и приходилось даже напоминать им, чтобы не рвались вперед и следовали за мной. Потом мы добрались до того поворота — знаете, да? Они снова уехали вперед, а когда я миновал его, спустя всего пару секунд, их нигде не было.

Я снова вытираю ладони. Хотел бы я знать, где они нашли того парня… Я ведь понятия не имею, что на самом деле произошло и когда, кто ехал первым, кто вторым и на каком этапе, — я ничего не запомнил. Но я не собираюсь это говорить.

— В общем, я знал, что они впереди, и решил спускаться дальше, чтобы их догнать. Обычно члены группы периодически дожидаются друг друга. Но эти клиенты были — то есть являются — братьями и, похоже, немного соперничали между собой, поэтому могли наперегонки помчаться к финишу… что-то в этом роде, не знаю. Все происходило в присутствии Энди, моего партнера, хотя они оплатили только одного инструктора.

Естественно, я не собираюсь рассказывать, как мы с Энди соревновались на склоне и как я боялся потерять лицо. Будем надеяться, тот парень в госпитале не вспомнит всех подробностей, кто и куда ехал, — я их точно не помню. То есть если он вообще очнется. Я отпиваю глоток воды из пластикового стаканчика и замечаю, что руки у меня трясутся. Успокойся. Успокойся.

Офицер кивает.

— Ясно. Вы предприняли еще что-нибудь?

Еще что-нибудь? Что, например? Что еще я мог предпринять? Меня снова охватывает паника, и я судорожно глотаю. Каких слов он от меня ждет?

— Ну, естественно, мы их звали и тому подобное.

— А когда вы приняли решение вызывать спасателей?

— Когда я добрался до низа, с учетом погодных условий, то попросил своего партнера позвонить из офиса в их шале, проверить, не вернулись ли они. Клиенты не указали, в каком шале остановились, поэтому сначала нам пришлось позвонить менеджеру их туристической компании, то есть мы потратили чуть больше времени.

Ошибка клиентов, что время было потеряно. Их, не наша.

— Тем временем я снова поднялся наверх, чтобы проверить спуск — вдруг я их увижу, хоть погода и ухудшилась.

Очень кстати немного поиграть в героя…

Офицер снова кивает.

— Понятно. И сколько времени это заняло?

— Хм… сколько мой коллега добирался до офиса? Ну, минут двадцать.

На самом деле гораздо дольше, потому что мы пререкались насчет того, что надо делать.

— Точнее сложно сказать, — продолжаю я. — Я был больше сосредоточен на том, чтобы найти клиентов, чем на том, сколько времени прошло. Да и смотреть на часы в такую метель ужасно неудобно…

Дурацкая фраза. Думай! И успокойся.

— Ричард из «Паудер Пафф» сказал, что точно не помнит, но вроде бы вы звонили ему около пяти часов.

Я опять сглатываю.

— Да, похоже на то. Клиенты на пять минут опоздали на встречу, потом мы поднимались в гору, потом они потратили кучу времени, пока надевали очки и застегивали крепления — вы же знаете, туристы вечно с ними возятся, — и спускались мы поначалу довольно медленно, так что… да, это похоже на правду.

Очень рискованно! Если парень в больнице очнется, то сможет возразить, что они не опоздали — наоборот, пришли немного раньше, — что ехали не так уж медленно, и получится, что мы с Энди тянули почти сорок пять минут, прежде чем вызвать спасательную бригаду. А может, и дольше. От сорока пяти минут до часа — когда спасатели и спецтехника могли уже быть на склоне и искать двоих пропавших. До того как погода испортилась окончательно. Короткий момент, который мог все решить. Минуты, от которых в буквальном смысле зависели жизнь и смерть. Сглатываю снова.

Офицер кладет ручку и откидывается на спинку стула.

— Ну что же… Конечно, нам надо будет посмотреть документы и проверить распечатки телефонных звонков, когда мы их получим.

— Договорились. Хорошо. Буду рад помочь всем, чем смогу.

Благодарю тебя, Господи, за дисклеймер!

19

Январь 2020 года, Ла-Мадьер, Франция

Реа

После очередного сеанса в джакузи я чувствую себя такой отдохнувшей и обновленной, что соглашаюсь заняться сексом с Хьюго перед ужином, даже не пытаясь выдумать предлог, чтобы отделаться от него.

— Надеюсь, получилось, — выдыхает он, скатываясь с меня.

— Получилось что?

— То самое. Ну, понимаешь, чтобы ты забеременела. — Хьюго приподнимается на локте и указывает рукой на окно. — Только посмотри: снаружи идет снег, мы в роскошной спальне — какой потрясающий момент, чтобы зачать ребенка! Будем потом рассказывать ей эту чудесную историю. Можем назвать ее Сноуи.

— Хм… кому хочется знать, как его зачали? И потом, Сноуи? — Я смеюсь. — Это имя для кошки.

Хьюго проводит пальцем по моему животу.

— Ну ладно, не Сноуи. Но что-то связанное со снегом. Или с зимой. Что, если называть ее Винтер? Есть же имя Саммер? Как думаешь, Винтер подходит для девочки?

Он тянется за моим планшетом и открывает браузер. Я чувствую укол тревоги.

— Ты же говорил, что не трогаешь мой «Айпэд»? — спрашиваю.

— Да я его и не трогал, — отвечает Хьюго между делом, — просто хочу посмотреть имена, связанные со снегом, а свой оставил внизу… Смотри — Нэве — здорово! Ноэль — не знаю, не уверен… Аляска. Кристмас. Кристел. Пожалуй, нет.

Я забираю у него «Айпэд» вроде как чтобы посмотреть имена, но на самом деле мне не хочется, чтобы он притрагивался к нему.

— Можем сразу назвать ее Эльзой, как в «Холодном сердце», — предлагаю я, чтобы положить конец разговору. — Да и вообще, откуда ты знаешь, что будет девочка?

Хьюго зарывается лицом мне в шею.

— Я и не знаю. Просто надеюсь — хочу, чтобы она была похожа на тебя.

Я глажу его по голове — и в кои-то веки испытываю к нему подобие жалости.

20

Январь 2020 года, Ла-Мадьер, Франция

Хьюго

Что бы там ни говорила Милли — мол, всегда старается кормить нас одинаково хорошо, — сейчас очевидно, что ради ужина с боссом она постаралась. На закуску у нас устрицы, потом суфле из трех видов сыра, какая-то птица внутри птицы, как на банкете у Генриха VIII, когда он хочет произвести впечатление на заезжих королей, а на десерт нежнейшее домашнее мороженое с изысканными украшениями из жженого сахара.

Иногда я жалею, что не могу возить в такие путешествия Оливию. Я совсем не умею поддерживать светскую беседу. Возможно, именно поэтому мой бизнес сейчас переживает не лучшие времена — похоже, умение общаться в наше время ценится куда выше, чем прежде. Мне очень помогло бы сотрудничество со «Сноу-Сноу», и я должен убедить Саймона, что со мной стоит вести дела. Очень многое поставлено на карту, но я понимаю, что с личным аспектом в бизнесе у меня неважно, и чувствую себя не в своей тарелке. И как бы я ни любил Реа, на нее нельзя полагаться, как на Оливию. Всю неделю, как назло, она ведет себя вызывающе. Да, ей нравится выпить, и Реа обожает находиться в компаниях, но пьяной ее увидишь редко. Она словно сама не своя, и я не понимаю почему.

Да еще, помимо прочего, владелец шале, Кэмерон, оказался на редкость отталкивающим типом. Он совсем не такой, как я ожидал. Если честно, я думал, что он будет похож на меня — выпускник престижной школы, возможно, наследник семейного бизнеса, который развивал много лет, или финансист, сколотивший состояние в Сити и инвестировавший его в горные шале…

Но нет, оказывается, он начинал с нуля. Тут, конечно, нет ничего плохого — даже наоборот, ему есть чем гордиться, — но разве надо так на это напирать? Он только и делает, что хвастается, как много трудился и чего достиг, как хорошо разбирается в индустрии, знает горы — и вообще все на свете, насколько я могу судить.

Я понимаю, что уже пару минут не прислушиваюсь к его речи — отчасти потому, что Милли старательно подливает всем вина, но в основном из-за скуки.

— Поэтому я с самого начала знал, что хочу предлагать клиентам по-настоящему роскошные шале, а не масс-маркет, нацеленный на людей, которые любят делать вид, что они куда богаче, чем на самом деле, — распинается он. — Я начал с одного шале — чуть в лепешку не разбился, чтобы арендовать его на сезон, и практически все делал сам: от трансферов из аэропорта до уборки и готовки. Туристам нравится индивидуальное обслуживание, когда учитывают все их интересы, и я старался им это дать. Очень трудно в наше время найти хороший персонал — конечно, никто так не заинтересован в моем бизнесе, как я, его владелец. К счастью, мне удалось отыскать подходящих людей — благодаря тщательному отбору и достойной оплате… Ну, а уж с Милли мне особенно повезло.

Милли, натянуто улыбаясь, наполняет его бокал.

— Надеюсь, она хорошо о вас заботится, — добавляет Кэмерон.

— Она просто прелесть! Меня так и подмывает увезти ее с собой! — подхватывает Саймон.

Я морщусь. Кэсс, напряженно уставившись в тарелку, заливается краской; она делает вид, что замечание Саймона нисколько ее не задело. Саймону нужна женщина вроде Оливии, чтобы держать его в узде. Такие шуточки до добра не доведут — ему надо быть осторожнее.

— И сколько всего у вас шале, Кэмерон? — спрашиваю я, вспомнив слова Реа про то, как неприятно Кэсс находиться здесь, и попытавшись сменить тему.

— Пять в Ла-Мадьер — тут я начинал, и это мой любимый курорт — и двадцать по всем Альпам. Все высококлассные, люксовые, но в разном стиле. Тут и модерн, и ретро, и огромные, и маленькие — мы называем их «уютные», — но непременно с высочайшим уровнем сервиса.

— Нам очень нравится у вас, — замечаю я. — Это Реа, моя жена, предложила сюда приехать — кажется, раньше она устраивала мероприятие в одном из ваших шале, так ведь?

— Угу, — запнувшись, отвечает Реа и протягивает Милли бокал, чтобы та подлила ей вина, хотя она и так выпила больше чем следовало. — Мероприятие. Оооооочень симпатичное мероприятие.

Я бросаю на нее укоризненный взгляд, но Реа склоняется к Мэтту и шепчет что-то ему на ухо. После того, что было между нами наверху, перед ужином, когда мы испытали особенную близость, какой не знали уже давно, мне показалось, что ситуация должна измениться. Я решил, что Реа все-таки будет сдерживаться, особенно в присутствии Кэмерона, который важен для моего бизнеса. Но нет, она опять напилась и флиртует с менеджером… Внезапно мне становится жарко и очень хочется выйти на воздух. Я встаю — слишком резко, — задеваю стол, и как минимум четыре бокала опрокидываются, заливая вином девственно-белую скатерть.

— Вот дерьмо!.. Ох, то есть — простите!

Я поднимаю бокалы, но Милли уже торопится ко мне с салфетками и кухонным полотенцем и начинает вытирать пятна.

— Ничего страшного, не беспокойтесь, — говорит она. — Если все закончили, может быть, я просто уберу со стола? Давайте я подам вам еще вина и диджестивы в гостиную.

— Вот это моя девочка! — ухмыляется Кэмерон. — Хьюго, — он хлопает меня по плечу и, прежде чем встать, выпивает до дна свой бокал, — тут не о чем беспокоиться. Всё в полном порядке. Именно за это богачи и платят, приезжая сюда, — чтобы наводить беспорядок, который не придется убирать самим.

Мне хочется, чтобы Милли заметила мой сочувствующий взгляд, но она слишком занята устранением последствий. Пусть я и не гений общения, но даже мне сейчас стыдно за Кэмерона.

Пока все перемещаются из-за стола в гостиную, я выскакиваю на улицу, чтобы немного проветриться, но почти сразу возвращаюсь, поскольку ветер стал еще сильнее, и снег метет практически горизонтально. Остальные уже расположились на диванах с меховыми подушками и пледами. Саймон рассказывает Кэмерону какую-то бородатую и, естественно, непристойную шутку; Кэсс выглядит смущенной. Реа уселась рядом с Мэттом, что совсем мне не нравится. Она опять с полным бокалом, хоть и знает, что может быть беременна.

Милли входит и еще раз подливает всем вина.

— Кэмерон, мне позвонили из службы такси — машина, которую они послали, застряла в заносе. Вы не против подождать? Если честно, я даже не знаю, что еще можно сделать.

— Наверняка тут есть запасная спальня на случай, если он останется ночевать, да, Милли? — рокочет Саймон. — Да и вообще, нельзя разбивать компанию!

— Кэмерон, может быть, я постелю вам в мансарде, на всякий случай? — спрашивает Милли. — Конечно, если никто не возражает.

Кэмерон нетерпеливо машет рукой:

— Я подожду такси. Торопиться мне некуда. Могу даже пройтись пешком — до моего дома совсем недалеко. Да и проветриться не помешает.

— Конечно, решайте сами, но погода очень сильно испортилась — я не удивлюсь, если такси совсем не приедет, — отвечает Милли. — В любом случае я постелю вам наверху. Мало ли что…

— Спасибо, дорогуша, — говорит Кэмерон.

Милли продолжает натянуто улыбаться, но я вижу, что ей неприятно.

— Я оставлю напитки здесь. Если нет других пожеланий, то я, наверное, могу идти? — спрашивает она. — Во сколько подать вам завтрак утром?

Саймон смотрит на часы.

— Ух, оказывается, уже поздно! Может, около девяти? Тогда мы успеем на встречу с инструктором в десять, если поторопимся.

Милли кивает.

— Конечно. Увидимся утром.

Реа смеется — слишком громко — над каким-то замечанием Мэтта. Я встаю.

— Надеюсь, вы меня извините. Я что-то устал; пожалуй, лягу спать… Кэмерон, было приятно познакомиться. — Это ложь, ничего приятного не было. — Я позвоню вам на следующей неделе, когда вернусь на работу, и мы обсудим наше дальнейшее сотрудничество. Вы согласны? Или мой секретарь свяжется с вашим, чтобы договориться об удобном времени…

Кэмерон поднимается с дивана, чтобы пожать мне руку.

— Да, звучит здорово, приятель. С удовольствием покажу вам попозже другие наши шале, чтобы вы знали, что именно мы предлагаем — и зачем мы вам нужны. — Он нетвердо держится на ногах и не может сфокусировать глаза на моем лице. — Рад был познакомиться с вами — и, конечно, с вашей очаровательной супругой.

Реа саркастически ухмыляется и отвечает, едва ворочая языком:

— А уж мы как рады, Кэмерон!

Мне становится до того противно, что я готов залепить ей пощечину. Кэмерон придурок, но все равно, как она смеет? Она знает, как это важно для меня. Для нас обоих.

Я поднимаюсь в спальню и валюсь на кровать. Хотя всю эту неделю я употребляю спиртное куда умеренней остальных, голова у меня кружится и уже начинает побаливать.

Кое-как поднимаюсь с постели и бреду в ванную поискать обезболивающее. Снизу доносится взрыв хохота. Я достаю из своего несессера упаковку парацетамола, но она пуста. Голова уже раскалывается от боли. Наверняка у Реа должны быть таблетки. Я открываю молнию на ее косметичке и перебираю кисти, баночки и тюбики с помадой. До меня долетает ее аромат. Хорошо бы Реа сейчас тоже легла, чтобы не ставить меня в неловкое положение… Один Господь знает, что она хочет показать. Мне нужно подписать с Кэмероном договор. Нужно, чтобы Саймон инвестировал в мою компанию — правда, он сегодня перепил даже Реа, так что, вероятно, об этом можно не беспокоиться…

Мои пальцы натыкаются на упаковку с таблетками, и я вытаскиваю ее наружу.

Это не парацетамол.

21

Январь 2020 года, Ла-Мадьер, Франция

Реа

Саймон с Кэмероном соревнуются — кто выпьет больше шотов. Меряются членами (к счастью, в переносном смысле). Кажется, это одна из тех редких ситуаций, когда обоим соперникам есть чем похвастаться. Бедняжка Хьюго… Он тут совсем не у дел. Хорошо хоть догадался уйти спать, вместо того чтобы и дальше бросать на меня грозные взгляды. Ну его к черту!

Милли, похоже, тоже удалилась к себе. Интересно, она живет в шале, вместе с нами? Наверное, да. До сих пор я об этом как-то не думала. В такую погоду и носу на улицу не высунешь. Кэмерон, судя по всему, остается на ночь, так что, к сожалению, быстро избавиться от него не выйдет. Мы с Мэттом пристроились в уголке дивана. Комната крутится у меня перед глазами. Вино сегодня вечером было потрясающее. Хоть я и не хотела приезжать, еда и выпивка тут великолепные. Я подливаю себе в бокал из бутылки, оставленной Милли, и падаю обратно на диван. Закрываю глаза, и моя голова начинает клониться к Мэтту, пока не оказывается у него на плече. Не важно — Саймон и Кэмерон на нас и не смотрят.

— Так что, покатаемся завтра? — мурлычу я.

Моя рука медленно подбирается к его ширинке, а потом, словно случайно, ложится на нее. Я чувствую, что у Мэтта эрекция.

— Ты уверена, что хочешь кататься в такую погоду? — спрашивает он, слегка поежившись.

Я поднимаю голову и смотрю в панорамное окно на другом краю гостиной. Снаружи горит свет, и я вижу, что снег метет еще сильней, чем прежде.

— Пожалуй, нет… — Вздыхаю. — А ты?

— Нет, если есть такая возможность. — Мэтт прикрывает ширинку подушкой и прижимает сверху мою руку. — У меня на этот случай есть и другие варианты.

Я заглядываю ему в глаза, расстегиваю молнию и кладу руку на его напряженный член.

— У меня тоже, — шепчу. — Посмотрим, что из этого выйдет.

Другой рукой я передаю ему свой телефон.

— Запиши свой номер, и я пошлю тебе сообщение. Хьюго собирается кататься, чтобы угодить Саймону, так что, возможно, нам удастся… выпить кофе или еще что-нибудь…

Я двигаю рукой и вижу, как ему трудно сосредоточиться, чтобы записать свой номер в моем телефоне.

— Хорошо, — отрывисто вздыхает Мэтт. — Договорились. Жду не дождусь кофе… или еще чего-нибудь. Думаю, тебе лучше остановиться, иначе…

Я легонько его сжимаю, и Мэтт стонет, когда я убираю руку.

— Увидимся завтра. За кофе. Или еще за чем-нибудь. А сейчас мне пора спать.

* * *

Я вскарабкиваюсь по лестнице и стараюсь как можно тише открыть дверь, чтобы не разбудить Хьюго; наверняка он будет злиться, что я напилась. После Мэтта я вся горю, но из-за усталости и алкоголя лучше будет обойтись без приставаний Хьюго — не настолько мне хочется.

Однако когда я открываю дверь, то вижу, что в спальне зажжен свет. Хьюго сидит на кровати спиной ко мне, глядя в окно на снег, который валит с такой силой, что превращается в белые диагональные линии.

— Хьюго? Что с тобой? — спрашиваю я, пытаясь говорить внятно; не хватало еще, чтобы он начал отчитывать меня за то, что я плохо исполняю роль идеальной жены. В который раз… — Знаю, я чуток перебрала, но, честное слово, без этого мне было не выдержать их болтовню, да и вообще я на сто процентов уверена, что Кэмерон захочет работать с тобой — а мы же ради этого и приехали. И Саймон готов инвестировать, так что все будет…

Он медленно поднимается и разворачивается ко мне. Я замолкаю. Никогда не видела Хьюго в такой ярости.

— Не в этом дело, — шипит он. — Хотя да, ты слишком много выпила. Снова. Но причина в другом.

Он что-то бросает на кровать.

Комната крутится, и я прищуриваюсь, чтобы разглядеть маленький предмет, лежащий на меховом покрывале.

Это упаковка противозачаточных таблеток. Моих таблеток.

Вот же черт!

— Как ты посмел рыться в моих вещах? — спрашиваю я, сразу переходя в нападение. — Наверняка это ты копался вчера в планшете, так ведь? — добавляю, мгновенно протрезвев и стараясь отвлечь его внимание. Уверена, это был он. Кто-то листал мою электронную почту, совершенно точно.

— Я не рылся! — кричит Хьюго.

Я подношу палец к губам, слегка пошатываясь и подавляя отчаянное желание захихикать.

— Тсссс! Они нас услышат. Ты же не хочешь расстраивать Саймона, правда? — произношу я театральным шепотом.

Хьюго делает глубокий вдох.

— Я думал, ты хочешь ребенка, — медленно и размеренно говорит он. — Мы это обсуждали. Так почему же ты принимаешь таблетки у меня за спиной?

Я тоже делаю глубокий вдох.

— Обсуждали. Но это ты хочешь ребенка. А я — нет. Я не готова.

Падаю на кровать. Я слишком пьяна для подобных разговоров. Зажмуриваюсь, но комната продолжает вращаться. Хьюго хватает меня за руки и заставляет сесть. Приходится открыть глаза.

— О нет, даже не думай, — рычит он. — Мы поговорим об этом прямо сейчас. Мне плевать, что ты пьяна. Если ты не готова к детям, то зачем согласилась?

— Потому что не хотела расстраивать тебя, — лгу я. — Потому что ты очень хочешь ребенка. Я просто не смогла сказать «нет». Подумала, легче будет притвориться, что я тоже хочу.

Это лишь наполовину правда. Я действительно думала, что так будет легче. Но главное, я не могу допустить, чтобы он бросил меня, — поняв, что я ему не подхожу. Слишком многое поставлено на карту. Вот в чем основная причина моего решения. Но этого я сказать не могу.

Его лицо смягчается.

— Ох, Реа… Это так глупо! Конечно, мы можем подождать. У нас есть время. Немного, но есть. Ты должна была признаться. Я люблю тебя. И хочу, чтобы ты была счастлива.

Я выдавливаю улыбку.

— А я хочу, чтобы был счастлив ты. Но не хочу ребенка. Не сейчас.

Хьюго гладит меня по лицу, но он настороже. Чего-то недоговаривает.

— Ладно, дорогая. Отложим это на год или два. Но мы оба не молодеем… А теперь я пойду принесу тебе воды. Думаю, сейчас лучше лечь спать.

* * *

Во рту пересохло, голова раскалывается. Когда я просыпаюсь, Хьюго в спальне нет. Наверное, ушел завтракать. А может, избегает меня после скандала с таблетками вчера вечером… Конечно, Хьюго рассердился, но он переживет. В конце концов, он меня любит — я это точно знаю.

Смотрю на часы — уже девять. О чем мы там договаривались с Мэттом?

Сообщение. Я обещала прислать сообщение. Выбираюсь из кровати и раздвигаю занавески. За стеклом сплошная белизна — на выступ крыши под нашим окном навалило столько снега, что ничего не видно, зато до меня доносится шум ветра.

Хочется верить, что Хьюго с Саймоном все-таки пойдут кататься и муж не будет путаться у меня под ногами весь день, но это маловероятно.

Приняв горячий душ, я плетусь вниз. Удивительно, но Мэтт уже тут; при виде него у меня на щеках проступает румянец. Хьюго сидит за столом, притворяясь, что читает французскую газету. Он не отрывает глаз от страницы, хоть наверняка услышал, что я иду. Похоже, он меня еще не простил.

Я сажусь с ним рядом и ласково прикасаюсь к руке:

— Доброе утро.

На мгновение Хьюго поднимает голову, а потом снова утыкается в газету.

— Привет.

— Остальные еще не вставали?

— Не похоже.

В гостиную входит Милли:

— Доброе утро, Реа. Что желаете на завтрак? Яйца?

При одной мысли о яйцах у меня к горлу подкатывает тошнота. Хьюго откашливается, по-прежнему глядя в газету.

— Хм… нет, Милли, спасибо, — отвечаю я. — Лучше оладьи.

Она кивает.

— Никаких проблем. С кленовым сиропом? Или с шоколадным соусом?

— С кленовым сиропом, пожалуйста. Большое спасибо.

Хьюго продолжает таращиться в газету. Французский он знает совсем плохо — куда хуже меня, — поэтому вряд ли действительно читает. Я копаюсь в телефоне, чувствуя себя на удивление некомфортно из-за его молчания. Хорошо бы Саймон или Кэсс спустились к нам… А может, они уже позавтракали и ушли? Точно нет. Кэсс ни за что не встала бы в такую рань и не пошла бы на улицу по такой погоде.

— Вы с Саймоном катаетесь сегодня? — забрасываю я пробный шар.

— Не думаю, — холодно отвечает Хьюго. — Я его еще не видел, но, по словам Мэтта, подъемники могут и не открыться.

Я стараюсь не показать свое разочарование. Мы не сможем побыть с Мэттом наедине, если Хьюго не пойдет кататься.

— Серьезно? Погода такая плохая?

— Очевидно, — говорит он, не глядя на меня. Едко добавляет: — Что, ты разочарована? — Однозначное неодобрение нашего с Мэттом плана.

Меня так и подмывает съязвить что-нибудь в ответ, но тут возвращается Милли. Она ставит передо мной блюдо с внушительной стопкой оладий и белый кувшинчик с сиропом. Дотрагиваюсь рукой — кувшинчик теплый.

— Выглядит потрясающе, Милли, большое спасибо.

Она улыбается.

— Я очень рада. Что еще вам предложить? Кофе? Чай? Свежевыжатый апельсиновый сок?

— Чай с мятой, пожалуйста, — прошу я.

Хьюго цокает языком — он знает, что мятным чаем я спасаюсь от похмелья. Игнорирую его и обращаюсь к Мэтту:

— Хьюго сказал, подъемники сегодня закрыты?

Он кривится:

— Да, боюсь, что так. Не знаю, слышали ли вы новость…

Хьюго поднимает глаза.

— Какую новость?

— Про труп. На курорте нашли труп.

Часть II

22

Декабрь 1998 года, Ла-Мадьер, Франция

Луиза

Раньше я никогда не каталась на лыжах. Этим не занимаются те, кто живет в социальной квартире, правда? Но с тех пор как поступила в Оксфорд в прошлом году, я начала заниматься подобного рода вещами. Теперь я округло произношу гласные, называю обед ланчем, а полдник — чаем, и стараюсь не употреблять слово «туалет». Я делаю это ненамеренно, так само получается. Мама поддразнивает меня, когда я приезжаю домой, говорит что-нибудь вроде «надо достать наш парадный сервиз», но на самом деле она только рада. Мама растила меня без отца и очень мною гордится. Я — первый знакомый ей человек, который поступил в университет. А еще я из тех, кто старается приспособиться. Притвориться, что он такой же, как все. И всегда был.

Каникулы в горах, конечно, не моя идея, и даже не моего парня Уилла. А брата Уилла, Адама.

— Ну, и что ты думаешь, — спрашивает Уилл. — Поедешь?

Мы лежим в постели в его комнате, голые. Я сажусь и начинаю через голову натягивать футболку.

— С тобой и с Адамом? Даже не знаю… Не хотелось бы путаться у вас под ногами.

Уилл просовывает руку под футболку и сжимает мою левую грудь.

— Ты и не будешь. Адам — неплохой парень, но я предпочел бы разбавить нашу компанию кем-то еще. Боюсь, мы поубиваем друг друга, если на неделю останемся только вдвоем. Да и в любом случае он берет свою девушку, так что мы будем на равных.

Уилл сдвигает край футболки кверху и ласкает языком мой сосок, а потом выпрямляется и заглядывает мне в глаза. Проводит пальцем по щеке.

— Пожалуйста, Луиза! Мне очень хочется, чтобы ты поехала.

Луиза… До Оксфорда меня звали просто Луиз. Я строю гримасу:

— А ты в курсе, что я никогда не каталась?

Он выпрыгивает из постели.

— Да не важно! Ничего страшного. Каникулы в горах — это же не только лыжи! Там тебе и виды, и фондю, и глинтвейн… ну и вообще выпивка…

Уилл забавно крутит бедрами, и я смеюсь.

— И секс, конечно. — Он снова садится на кровать и утыкается лицом мне в грудь, словно щенок. — Но если ты все-таки выберешься из постели, пока мы будем там — что, конечно, нелегко в моем присутствии, — я поучу тебя кататься, если захочешь. Прошу, поехали! Будет очень весело.

Я глажу его по волосам.

— Ладно, — говорю, — поеду.

И только тут задумываюсь о том, чем буду платить, но отгоняю от себя эту мысль, потому что Уилл набрасывается на меня с поцелуями.

* * *

Я ничего не знаю про горные лыжи, хоть пару раз смотрела «Ски санди»[3], но шале оказывается совсем не таким, как я ожидала. Оно милое, но больше похоже на гибрид недорогого отеля и университетского общежития, а не на роскошный дом в горах из светлого дерева со шкурами на стенах. Когда Уилл сказал, сколько будет стоить поездка, я запаниковала — у меня совершенно точно не было таких денег, даже если выскрести все остатки с кредитных карт. Я не сказала ему, что не могу себе этого позволить, — я никогда никому не говорю, что мне на что-то не хватает. Но Уилл, видимо, все равно догадался. Когда он понял, что я собираюсь отменить поездку, то предложил заплатить за меня — в качестве рождественского подарка.

— Я буду скучать, если ты не поедешь, — сказал Уилл. — Собственно, тогда и мне нет смысла ехать — с какой стати платить за то, чтобы тебя игнорировали твой братец и его подружка? Поэтому я делаю подарок не столько тебе, сколько себе. Ты окажешь мне услугу, если поедешь с нами.

Уж не знаю, насколько это была правда, но слышать такое очень приятно. Иногда мне кажется, что Уилл правда меня любит.

Когда он сказал, что мы будем жить в шале, я подумала, что речь только о нас четверых — мы с Уиллом и его брат с девушкой в уютном деревянном домике, прислуга готовит нам вкусную еду, — но все оказалось совсем не так. В шале около шестидесяти гостей, а комнаты — просто спальни на двоих с крошечными собственными ваннами, практически как в любом нынешнем колледже. Внизу общая гостиная с камином, ко всем стенам прислонены лыжи, и столовая — самая простая.

Сегодня наша первая ночь в горах. Девушку Адама, Нелл, я вижу впервые, но, похоже, она такая же, как они: привыкла проводить отпуск на лыжах и знает, как что правильно называется. В отличие от меня, ей не надо притворяться кем-то, кем она не является. Хоть наш отель далек от пятизвездочного, я все равно чувствую себя какой-то обманщицей. Подделкой. Они трое обсуждают, как катались в последний раз на этом курорте, а я молчу, потому что мне нечего сказать. Поглаживаю Уилла по затылку, вожу пальцем по его уху, как ему нравится, чтобы привлечь к себе внимание.

Похоже, сработало.

— Луиза раньше не каталась, — говорит Уилл. — Так что я с удовольствием ее поучу.

— Серьезно, ты в первый раз? — снисходительно спрашивает Нелл. — Ну надо же! Я даже не помню, когда впервые встала на лыжи — мне, наверное, было года три. Семейная легенда гласит, что я всю дорогу рыдала.

— Надеюсь, с Луизой будет по-другому, — говорит Адам, подмигивая мне.

Уилл сжимает мою руку.

— Совершенно точно. Я уверен, что она легко освоится. Да и потом, я же все время буду рядом.

Свою лыжную амуницию я собирала по знакомым. Одна моя старая подруга когда-то каталась — вроде как в детстве неплохо показала себя на сухой горке и получила спортивный грант, — так что она одолжила мне костюм. Еще тогда количество одежды показалось мне невероятным. Зачем нужны сразу две пары перчаток? Для чего столько слоев? Мне правда надо надевать теплые легинсы, похожие на мужские кальсоны? Почему эти штаны с подбивкой (салопеты?) такие толстые — я же выгляжу в них огромной! С какой стати шарф зашит с обоих концов? А шапка — ее носят поверх головной повязки? В стиле семидесятых? Горнолыжные и солнечные очки — мне точно нужны и те и другие? Как я пойму, что и когда надевать? Я примерила все это и стала размером с дом. Потом поскорее принялась снимать, потому что сразу вспотела. А ведь я еще не добралась до ботинок, лыж и палок, которые придется арендовать на месте за громадные деньги (неудобно, чтобы Уилл за все платил, поэтому я завела новую кредитную карту специально для этой поездки). Пункт проката внушает мне ужас, но я покорно захожу туда следом за Адамом и Уиллом, которые уже спорят, какой длины лыжи мне нужны и с какими креплениями — что бы это ни означало.

Из-за обилия одежды на сборы утром уходит куча времени. Завтрак в восемь (почему? мы же вроде на каникулах), и подают его молоденькие официантки в футболках с логотипами; хлеб, круассаны, джем, «Нутелла», странное масло без соли, хлопья в гигантских пластиковых мисках, резиновые яйца вкрутую и тому подобное. Из-за нервов я едва могу что-то проглотить.

Нелл же выглядит, словно особа королевских кровей в ежегодном отпуске на лыжном курорте. Ее штаны куда тоньше и изящней моих, а поверх — блестящая черная куртка с золотым поясом, на фоне которой мой костюм в разноцветные геометрические узоры умудряется казаться одновременно чересчур ярким и чересчур блеклым, да к тому же более старым, чем на самом деле.

— Луиза! Только посмотрите! — восклицает она. — Какой у тебя очаровательный ретростиль!

Я напряженно улыбаюсь, пока она склоняется к нам с Уиллом, чтобы поцеловать в щеку. Мой костюм — не ретро, он просто старый, и, уверена, Нелл это поняла.

— Адам еще не вставал? — спрашивает Уилл.

Нелл смешивает гранолу с обезжиренным йогуртом и медом.

— Нет-нет, он уже на ногах. Сейчас спустится. И будем сразу выходить — надо пользоваться хорошей погодой. Если верить прогнозу, она испортится через пару дней.

Я выглядываю в окно на сияющее голубизной небо. В столовой душно, и я истекаю по́том — наверное, все-таки надела слишком много всего, — но стесняюсь спросить у Нелл, чтобы не показаться дурой. Такое ощущение, что я сейчас сварюсь; сложно поверить, что на улице холодно, когда солнце светит так ярко.

Уилл сжимает мою руку.

— Ну что? Ты готова?

Я киваю.

— Насколько возможно.

Когда мы уже собираемся выходить, в дверях столовой возникает Адам.

— Уверен, что не хочешь нанять Луизе инструктора хотя бы на утро? — спрашивает он. — Довольно сложно обучать с самого нуля.

Лицо Уилла мрачнеет.

— Все будет хорошо. Уж я как-нибудь смогу научить свою девушку кататься.

Адам хлопает Уилла по плечу.

— Ну конечно. Лучше скажи, что тебе не хочется оставлять ее наедине с каким-нибудь симпатичным французским Жаном-Луи и его идеальными булками.

— Прекращай, — резко обрывает его Уилл.

Адам строит изумленную гримасу:

— Упс! Я же просто пошутил… Ладно, отправляйтесь. Желаю хорошо провести время. А ты, Луиза, поосторожнее. Следи, чтобы Уилл хорошо заботился о тебе.

— Непременно, — отвечаю я с улыбкой, чтобы немного разрядить обстановку.

Адам может быть назойлив, но я понимаю, что Уилл на этот раз переборщил.

Он не произносит ни слова, пока мы спускаемся за лыжами и ботинками в неуютный подвал с цементным полом, где валяются драные резиновые коврики и пахнет грязными носками. Лыжные ботинки, пожалуй, самая неудобная в мире обувь, и у меня уходит целая вечность на то, чтобы их надеть. Уилл справляется гораздо быстрее меня, и вот он уже сидит на деревянной скамье, наблюдая за тем, как я пытаюсь затолкать ногу в это орудие пытки.

— Ты как? — спрашиваю я, нацепив первый ботинок и пытаясь разобраться, что делать с кучей пряжек и ремней. — Ты что-то притих…

Он поднимает на меня глаза и улыбается.

— Да. Прости. Мой брат порой ужасно раздражает.

Я негромко фыркаю.

— Да нет, он неплохой парень — по-своему даже забавный. Хотя, конечно, мне не с чем сравнить — у меня ни братьев, ни сестер, — добавляю я, чтобы Уилл не подумал, будто я на стороне Адама. — Говорят, все братья и сестры соперничают между собой.

Уилл пожимает плечами.

— Возможно. Он вечно хочет, чтобы последнее слово оставалось за ним. Обожает ставить меня на место. Всегда так делал — и, наверное, всегда будет делать. И…

Внезапно он умолкает.

— Что? — переспрашиваю я.

— Мне неприятно, что Адам принизил меня в твоих глазах. Ему не стоило так поступать.

Уилл опускает голову и наклоняется, делая вид, что поправляет пряжку на ботинке. Я вижу, что он покраснел.

Глажу его по колену:

— Не беспокойся об этом. Честное слово, мне все равно, что он о тебе говорит. — Ласково похлопываю его по ноге. — Давай-ка выберемся отсюда, чтобы я наконец-то выставила себя на посмешище где-нибудь на склоне.

* * *

Я уже напрочь вымотана и умудрилась пару раз уронить лыжи, а мы только добрались до небольшой огороженной площадки внизу склона. До нее не больше ста метров, но я едва не сварилась, и пот, выступивший под мышками, стекает вниз, щекоча мне кожу под многочисленными слоями одежды. Знала же, что не стоит так навьючиваться!

— Ну вот. Мы на месте. Это «волшебный ковер», — говорит Уилл, указывая на некое подобие конвейера, идущего вверх по склону. Он нисколько не волшебный и на ковер тоже не похож. Малыши в комбинезонах, придающих им сходство с человечками «Мишлен», едут по нему в сопровождении нескольких взрослых в красных куртках. Наверное, это инструкторы.

— И что в нем волшебного? — спрашиваю я, заставляя себя улыбнуться, чтобы это не прозвучало грубо. — Тут же нет никого старше пяти — ты уверен, что я его не сломаю? Мне вообще можно им пользоваться?

Уилл улыбается.

— Да, всё в порядке. Надо, чтобы ты немного освоилась, прежде чем отправляться на бугель.

Меня охватывает паника. Звучит пугающе.

— На что?

— Это тоже подъемник, просто другого типа. Не беспокойся — ты быстро разберешься. Будем действовать постепенно, хорошо? — Он кивает в сторону отнюдь не сказочного конвейера. — Пошли?

* * *

Уилл показывает мне, как вставать на «волшебный ковер». Он ступает первым, и это оказывается на удивление легко. Похоже на траволатор в аэропорту, каким он мне запомнился в те пару раз, что я там бывала, только с небольшим уклоном. На подъезде к сходу я снова паникую, не зная, что делать, но мои лыжи соскальзывают сами, а мне остается лишь держать их прямо, как учил Уилл, который подхватывает меня под руку, помогая отойти в сторонку.

Дальше все становится куда сложнее. Уилл объясняет, что мне надо катиться с горки в позиции, которая называется «плугом».

— Смотри! Направляешь носки внутрь, а задники — наружу. Ну, как у настоящего плуга, — объясняет он, словно мне лет шесть.

Дальше Уилл толкует о том, как переносить вес с одной ноги на другую при поворотах, что нельзя оттопыривать зад, но я его не слушаю. Я уже решила, что горные лыжи — не для меня. Это спорт богачей. Ему надо учиться, пока ты еще маленький, как эти ребятишки вокруг нас на склоне, иначе будет слишком поздно. О чем вообще я думала, соглашаясь поехать?

Но мы ведь проделали такой путь, и Уилл заплатил за меня, поэтому вслух я этого сказать не могу. Притворно улыбнувшись, ставлю ноги, как было велено, и начинаю скользить вниз, а Уилл страхует меня, спускаясь спиной вперед. Мы постоянно останавливаемся, несколько раз я падаю, но он продолжает улыбаться и подхватывать меня. Все не так плохо, как я ожидала.

— Вау! — кричит Уилл, аплодируя и прыгая на месте, когда мы наконец добираемся до конца горки, чем сильно забавляет группку малышей, которые, судя по всему, научились кататься раньше, чем ходить. К этому моменту Уилл уже снял лыжи, чтобы идти рядом со мной, потому что я спускалась очень медленно и постоянно падала.

— Ты такая молодец! — лжет он с напускным энтузиазмом. — Попробуем еще раз или сразу двинемся на грин?

«На грин — это куда? — гадаю я. — Мы что, будем играть в гольф?» — Спросить я не решаюсь.

— Ладно, — киваю, — давай еще раз. А потом двинемся дальше. На грин.

* * *

Оказывается, грин — это зеленая трасса. Самая легкая из настоящих склонов, но все равно куда круче, чем горка в «лягушатнике», где мы были до того. И «волшебные ковры» только для новичков — видимо, чтобы внушить им ложное ощущение безопасности.

Поначалу я испытываю облегчение при упоминании подъемника с «пузырями», потому что это звучит забавно, но выясняется, что никакого сходства на самом деле нет. Это кабины канатки, которые, представьте, не останавливаются, чтобы в них можно было сесть, как в нормальный лифт. Нет, вместо этого вам приходится гнаться за ними в неподъемных лыжных ботинках, волоча за собой лыжи и палки — желательно при этом не заехать ими кому-нибудь по физиономии, — а заметив свободное место, которое выискивают все в очереди, запрыгивать внутрь.

Только пропустив три «пузыря», хоть мы и стоим первыми, я наконец умудряюсь сделать шаг — или скорее повалиться — в кабину, куда меня заталкивает Уилл. Я падаю, роняя на пол лыжи (и почему от них столько шума?). Уилл помогает мне подняться, пока парочка подростков подбирает мои лыжи и протягивает их мне с коротким «tenez, Madame[4]» и пренебрежительными взглядами.

Подъемник карабкается вверх, и я мрачно созерцаю в окно роскошный пейзаж под прозрачным голубым небом. Не так я представляла себе этот отпуск! Конечно, я знала, что мы будем кататься, но думала, что это означает вставать поздно, возможно, заниматься сексом, съедать обильный завтрак, поданный официантами-французами в смокингах, потом немного упражняться в спуске под ярким солнышком, с чем я легко справлюсь, есть стейки с красным вином на ланч, развлекаться катанием на санях или задорной игрой в снежки, как в кино, отмокать в уличной джакузи и снова заниматься сексом на постели с меховым покрывалом, а потом отправляться на ужин с устрицами и шампанским в обществе какой-нибудь русской графини. Определенно, я пересмотрела фильмов про Джеймса Бонда.

Кабина вздрагивает, и меня на секунду охватывает паника при мысли о том, как она сейчас оборвется и рухнет на землю. Но нет, мы просто доехали до вершины и теперь надо вылезать. Я вываливаюсь на снег, используя палки как опору — слава богу, мои лыжи Уилл догадался взять сам. Выхожу следом за ним со станции канатки, щурясь на ярком солнце.

Это совсем не похоже на горку, где мы были раньше. Люди проносятся мимо на невероятной скорости. Откуда их столько? Мы что, будем кататься здесь? Меня точно переедут!

Уилл трогает мою руку.

— Ты как? Я понимаю, тут довольно людно, но не волнуйся — мы направимся вон туда, там есть склон поспокойнее, с бугелем, в сторонке от основного потока; там тебе легче будет привыкнуть.

Он показывает влево, где, ниже по склону, действительно катаются куда медленней (в основном это дети, хоть и постарше, чем на «волшебном ковре» с его, как я теперь понимаю, совсем крошечной горкой).

Киваю.

— Хорошо. И как мы туда доберемся?

— Хм… на лыжах?

Похоже, Уилл начинает сердиться. Хотя причина его раздражения понятна: обычно я не такая размазня, наоборот, первой рвусь в бой. Попробовать магический гриб, который кто-то нашел в лесу? Запросто! Прокатиться голой на велосипеде среди ночи? Да ради бога! Но сейчас все по-другому. Горнолыжный спорт — это страшно, а не весело.

Уилл кладет мои лыжи на снег и протягивает мне руку.

— Помнишь, как застегивать крепления? Надевай, и поедем с тобой к бугелю.

У меня на глаза наворачиваются слезы.

— Но там же столько народу! — Голос звучит пискляво, и я ненавижу себя за это. — Мне страшно, что меня собьют! Я же езжу еле-еле, а они вон как мчатся!

Он изображает сочувственную улыбку и похлопывает меня по плечу.

— Не беспокойся! Я поеду за тобой, сразу следом, чтобы никто на тебя не наткнулся, а там, внизу, будет гораздо спокойнее. Смотри, тебе даже не надо поворачивать; просто езжай прямо, держа лыжи плугом, чтобы контролировать скорость. Никто в тебя не врежется!

«Откуда ты знаешь?» — стонет голос внутри меня, но я заставляю себя кивнуть и выдавить:

— О’кей.

Я опять трачу целую вечность, чтобы попасть в крепления, в то время как Уилл застегивает свои буквально за секунду.

— Ну что? Запомнила: носки вместе, колени согнуть, смотреть вперед — мы едем к бугелю, ясно? On y va!

— Что? — переспрашиваю я смущенно, стараясь упомнить все, что он только что сказал. Носки вместе, а дальше?..

— Не важно. Это значит «поехали!». По-французски.

Уилл срывается с места, и меня охватывает гнев — он же обещал держаться рядом со мной! Я отталкиваюсь палками, ставлю лыжи плугом — как кусок пиццы, — и очень медленно еду за ним.

— Вау! Видишь? У тебя получается! — кричит Уилл, видя, что я начинаю спускаться. Я понимаю, что слишком сгорбилась, опустила голову и оттопырила зад, вопреки его предупреждениям, но следую за его голосом, пока мы не останавливаемся. Каким-то образом нам удалось добраться до подъемника.

Но он не похож ни на один из тех, что я видела раньше. Люди терпеливо стоят в очереди, а потом хватают большую металлическую перекладину, приближающуюся к ним, проталкивают ее между ног, чтобы металлический диск в центре оказался у них за спиной, и эта штука тащит их в гору. Это даже хуже, чем «пузыри».

Уилл смотрит на меня выжидающе. Я в ужасе таращусь на него:

— Ты серьезно думаешь, что я поеду на этом?

Он явно расстроен:

— Луиза, все будет в порядке! Смотри, даже дети справляются. Тебе надо только держать лыжи прямо и не садиться на диск, а просто опираться на него.

Один из мужчин в красном берется за перекладину и придерживает какого-то малыша перед собой, пока не раздается щелчок и они не начинают вместе скользить вверх по склону.

— А можно и нам так подняться? — спрашиваю я, надеясь привнести в ситуацию легкость, которой на самом деле не ощущаю.

Уилл смеется. Я понимаю, что это первый раз за весь день, когда хоть кто-то из нас рассмеялся.

— У тебя получится! Вот увидишь.

* * *

Но у меня не получается. В первый раз, уцепившись за перекладину, я просто ее выпускаю. Во второй умудряюсь продеть ее между ног, но она дергается — а я этого не ожидала, — и я падаю, даже не сдвинувшись с места, после чего пять унизительных минут Уилл и оператор подъемника пытаются поднять меня на ноги и уговорить на новую попытку. На следующий раз я проезжаю пару метров, но забываю предупреждение Уилла не садиться и плюхаюсь на задницу.

Мне больно и стыдно. У всех получается — кроме меня. Я вот-вот разрыдаюсь, да и терпению Уилла, похоже, наступает конец.

Но когда я уже готова швырнуть палки на землю и заявить, что больше не собираюсь этого делать, мне удается зацепиться и доехать до самой вершины.

Теперь я настолько вымотана, что прошу Уилла сделать перерыв на ланч, прежде чем кататься дальше. К счастью, прямо на небольшом склоне, куда мы забрались, есть симпатичное кафе.

Мы оставляем лыжи снаружи — Уилл настаивает на том, чтобы закрепить по одной моей лыже и одной его, чтобы их не украли, — и мы занимаем столик на террасе. В глубине души я надеюсь, что их и правда украдут, чтобы мне не пришлось мучиться дальше. Я даже согласна за них заплатить — той самой кредиткой, расходы с которой мне нечем возмещать, — вместе со всем остальным. Оно того стоит — лишь бы не продолжать.

Однако пока я нежусь на солнышке и любуюсь видом за деревянной балюстрадой, настроение у меня заметно улучшается. Все-таки вокруг и правда красота.

Уилл тянется ко мне через стол и сжимает мою ладонь в своей.

— Ты все утро держалась молодцом, — говорит он.

В ответ я улыбаюсь.

— Очень мило с твоей стороны, но мы оба знаем, что это ложь. — Делаю паузу. — Наверное, лыжи все-таки не мое.

Он еще раз сжимает мою руку, а потом отпускает и со вздохом откидывается на спинку стула.

Только тут я понимаю, что у него наверняка тоже были свои представления об этих каникулах. Он рисовал себе картины, как мы мчимся по склону наравне с остальными, целуемся на подъемнике, за секунду сбрасываем лыжи, чтобы заскочить в бар выпить пива или глинтвейна, а потом так же ловко надеваем их назад и продолжаем спуск. Он не подписывался на слезы и скандалы.

— Извини, — говорю я. — Может, теперь у меня будет получаться лучше… Я очень постараюсь.

Уилл запрокидывает голову и блаженно потягивается, а потом выпрямляет спину и смотрит мне в глаза. Лицо у него довольное, и я испытываю облегчение.

— Не глупи. Я знаю, что ты стараешься изо всех сил. И вообще, для меня главное — быть с тобой.

23

Декабрь 1998 года, Ла-Мадьер, Франция

Уилл

Это была ложь.

Я люблю Луизу, правда. Ей я этого еще не говорил. Думаю, путешествие — как раз подходящий момент. Но, черт побери, сегодня она меня взбесила.

Я понимаю, что поначалу кататься тяжеловато. Но честно, родители поставили меня на лыжи в четыре года, и я как-то справился, так с чего она разыгрывает такую драму?

Зачем я только вызывался ее учить? Худшей идеи и не представишь! За сегодня я проехался только по детской горке — и всё. Такими темпами я не доберусь до нормальных склонов за всю неделю.

Надо признать, что за ланчем Луиза все-таки взяла себя в руки. Пара бокалов пива, вино, стейк с жареной картошкой и часок на солнышке — и вот она уже стала собой прежней, принялась восхищаться погодой и видами и даже делать многообещающие намеки на сегодняшний вечер.

Конечно, мне это приятно, но я все-таки надеялся покататься.

Поэтому у меня возник план. Я доеду с ней до низа холма — зеленая трасса, даже Луиза справится. Наверняка к этому моменту она решит, что с нее на сегодня хватит, так что я оставлю ее там, а сам улизну и пару раз скачусь с настоящих склонов, пока не закроют подъемники. Она отдохнет, я покатаюсь — все будут в выигрыше.

— Ну что, — говорю я, забирая свою карту у официанта, — готова стартовать?

Ее хорошее настроение на глазах улетучивается.

— Ох… Да. Наверное, готова. Что мы должны делать?

— Ну, думаю, продолжать спуск — трасса пологая, широкая, беспокоиться не о чем. А там посмотрим по твоему самочувствию.

«Вали в это чертово шале и занимайся чем тебе будет угодно, только не путайся у меня под ногами, а я постараюсь забраться как можно выше в гору, пока не закроются подъемники, пользуясь тем, что ты не висишь у меня шее» — вот какой за этим скрывался подтекст.

Она улыбается.

— Продолжать спуск? Со мной? Ты серьезно? Ха-ха, как смешно… Что мы на самом деле будем делать? Снова тренироваться с бугелем?

Господи боже мой!

— Хм… нет, я серьезно, — мягко отвечаю я. — Тут совсем близко, склон — проще некуда. Можем потом еще покататься на детской горке, если захочешь, но, я уверен, ты справишься. Я все время буду рядом.

Лицо у нее кривится; еще минута — и Луиза заплачет.

— Уилл, прости, но, думаю, я не смогу. Есть другой способ как-то добраться вниз?

Черт подери!

«Будь хорошим мальчиком», — напоминаю я себе. Делаю глубокий вдох.

— Ну, если ты правда не хочешь ехать сама, то можно дойти назад до канатки и спуститься на ней. — Указываю на «пузыри», до которых отсюда довольно далеко. — До половины можно подняться на бугеле.

Она смотрит на меня с отчаянием.

— Серьезно? Я не могу идти в такую даль в этих дурацких ботинках, да еще по снегу. — Поднимает глаза на канатку, потом переводит на склон. — Как думаешь, сколько времени уйдет на спуск? Если оценивать реалистично.

— Хм… минут пятнадцать. Двадцать — максимум.

«Будь я один, скатился бы за три», — добавляю я про себя, конечно.

Луиза снова смотрит на канатку и вздыхает.

— Ладно. Давай попробуем. Только обещай все время ехать со мной рядом.

* * *

В конце концов спуск занимает у нас почти час, и это не считая десяти минут, которые Луиза тратит на надевание лыж — как обычно.

— Ну вот, потихоньку, да-да, жми на пятку, обопрись на меня, потом наступай… молодец. Нет, ботинок выскользнул, давай еще раз, — говорю я, спокойно и терпеливо, как идеальный кавалер, хотя меня чуть не разрывает изнутри. Погода сегодня просто идеальная. Я знаю, что должен бы хотеть провести больше времени со своей очаровательной девушкой, но сейчас, если честно, готов ее убить.

Наконец лыжи надеты, и мы стартуем, но Луиза тут же падает. Я вижу, что ее глаза полны слез.

— Ну что ты, — говорю ей, — не надо. У тебя отлично получается.

Она качает головой.

— Уилл, мне страшно. Я не могу. Я разобьюсь. Точно, разобьюсь.

Я глажу ее по руке.

— Ничего ты не разобьешься. Ты молодец. Завтра тебе уже начнет нравиться — обещаю.

Луиза слабо улыбается, снимает солнечные очки и вытирает слезы.

— Прости. Это так глупо… Да, я постараюсь.

Меня охватывает чувство вины. Луиза такая красивая… И она правда боится — это же очевидно. Клянусь себе проявлять больше сочувствия и перестать думать о других трассах, где я мог бы покататься. Я приехал сюда с Луизой — и это главное. Другие мужчины отдали бы за такое всё что угодно. Они не думали бы, как улизнуть к Адаму и Нелл, промчаться по красной трассе над ледником, а потом остановиться выпить ледяного пива, не потратив на это целый час, потому что кто-то не умеет надевать и снимать лыжи…

Да-да, я в этом уверен.

Но моей уверенности хватает ненадолго.

Луиза кое-как доезжает до почти плоского спуска, закладывая самые широкие виражи, какие мне доводилось видеть. А потом, при очередном ее шатком повороте, какой-то сноубордист задевает концы ее лыж, и она валится в снег. Опять.

На этот раз парой слезинок уже не обходится. Луиза разражается рыданиями, всхлипывая и икая, и выглядит это ужасно.

— Я не могу! — кричит она, захлебываясь. — Прошу, Уилл, не заставляй меня! Я боюсь!

Битых десять минут мы сидим на краю трассы, и я одной рукой обнимаю ее за плечи, а второй глажу по ноге, дожидаясь, пока она успокоится. Говорю ей дышать глубже, а сам думаю только о том, какое великолепное катание сегодня упустил.

— Дело в том, Луиза, что, когда ты поднялась на гору, тебе некуда деваться — надо ехать вниз, — объясняю я. — К сожалению, горные лыжи так устроены.

— Но как же люди вроде меня, у которых не получается? Тут что, нет спасателей? Я видела, как кого-то спускали вниз!

Я смеюсь, решив, что это шутка, но, поглядев ей в лицо, понимаю, что она серьезно.

— Нет. Это только для тех, кто получил травму.

Новый взрыв слез.

— И что, мне придется ехать?

— Да. Прости. Но знаешь, когда мы спустимся… если ты не захочешь больше кататься, я ничего не скажу. Не буду тебя заставлять. Честное слово.

«Прошу, давай ты больше не захочешь! Или, по крайней мере, не будешь рассчитывать, чтобы я тебя учил», — молюсь я про себя.

Луиза кивает и закусывает губу.

— Ладно. Наверное, нам лучше ехать. Чем быстрее спустимся, тем быстрее это закончится. Поможешь мне встать?

Я поднимаю ее на ноги, и еще сорок пять минут мы плетемся вниз по склону. К счастью, сноубордисты на этот раз держатся от нас подальше.

24

Декабрь 1998 года, Ла-Мадьер, Франция

Луиза

— Ну, Луиза, как тебе первый день на склоне? — спрашивает Адам. Мы сидим за столом на четверых в безликой столовой, и нам только что подали закуски: паштет и тосты с увядшими листиками салата.

— Так себе, — отвечаю я, намазывая паштет на тост тонким слоем, как масло. Но тут же замечаю, что Нелл элегантно отломила от тоста небольшой кусочек, чтобы положить на него паштет, и мои щеки заливает краска. Сколько бы я ни старалась подражать своим сокурсникам из Оксфорда, все равно вечно себя выдаю. Столько всего приходится помнить!

Мало того, я еще и перебрала со спиртным. Вообще я пью немного, но когда мы добрались-таки до финиша этого бесконечного спуска, мне просто необходимо было успокоить нервы. Уилл повел меня в бар и заказал два глинтвейна. Совсем не то, что я хотела — пару раз я пробовала подогретое вино, и оно мне не понравилось, — но сегодня глинтвейн показался мне вкусным, и пился он легко.

Когда я допила свой бокал и уже думала заказать второй, Уилл глянул на часы и протянул через стол руку, коснувшись моей.

— Дорогая, ты не очень обидишься, если я сбегу и немного покатаюсь, пока не закрылись подъемники? Я так соскучился по трассам — не катался с прошлой зимы, да и погода такая роскошная, а ведь она испортится через пару дней, так что…

Я улыбнулась через силу и ответила:

— Конечно, езжай, — но внутри у меня все сжалось. «Он не хочет быть со мной, — думала я про себя. — Он предпочел бы кататься в одиночку. Я порчу ему каникулы. Я ему не подхожу, у меня не то происхождение. Ему нужна девушка побогаче, которая в детстве занималась выездкой и горнолыжным спортом; она не будет плакать, выйдя на трассу, и терять всюду лыжи, как я…»

Уилл наклонился и поцеловал меня в лоб.

— Ты просто ангел! Подумай, чем тебе хотелось бы заняться завтра. Я буду рад снова покататься с тобой, если ты захочешь, — сказал он, хоть я и знала, что это ложь, — но, если не захочешь, ничего страшного. Увидимся в шале где-то через час. И, возможно, тогда…

Я погладила его по щеке и ответила:

— Возможно — если будешь хорошим мальчиком. — Но сама подумала: «Ни за что». Все тело у меня болело, и я чувствовала себя измученной.

Памятуя о том, что мне предстоит тащиться одной до шале, я после ухода Уилла заказала еще глинтвейн, чтобы набраться сил. А потом — еще. Поскольку на мне до сих пор были те жуткие лыжные ботинки, и лыжи тоже пришлось нести самой, я добиралась целую вечность, а когда добралась, у меня до того испортилось настроение, что перед душем я решила себя побаловать джином с тоником. Когда я вышла из ванной, Уилл уже вернулся. Он тоже наскоро вымылся, мы спустились вниз и принялись снова пить.

— Значит, Уилл оказался не таким хорошим учителем, как говорил? — смеется Адам. Я вижу, что лицо Уилла омрачается, как и утром, когда брат подшучивал над ним, но, на мой взгляд, он не сказал ничего обидного. Даже не знаю, почему Уилла это так задело. И вообще в его словах есть доля правды.

— Думаю, лыжи — не совсем мое, так что Уилл был… максимально терпеливым, — говорю я, довольная проявленной дипломатичностью.

Правда в том, что Уилл вовсе не был терпелив. Весь день я понимала, что ему хочется сбежать. При первой же возможности он бросил меня в баре, а сам помчался на гору, и я в одиночку тащила домой лыжи и все остальное. Не надо было ему заманивать меня на склон в первый же день. Спуск был слишком длинный и сложный. Чем больше я пью, тем сильней на него сержусь.

— Судя по всему, не таким уж и терпеливым, — замечает Адам. — Я же говорил, лучше нанять ей инструктора, Уилл.

— Луиза отлично справилась, — обрывает его Уилл, и это тоже ложь. — Тебя там не было, Адам.

— Когда учишься, всегда тяжело, — вступает в разговор Нелл. — Мама говорила, в первый год я только и делала, что рыдала, а папа на меня орал, потому что я не слушала его. Она настояла, чтобы всякий раз, когда мы ездили в горы, мне нанимали инструкторов, и, должна сказать, когда тебя учит чужой человек, это гораздо лучше. Для всех — ну, вы понимаете. — Она разворачивается ко мне. — Может, завтра все-таки попробуешь? Возьмешь урок?

Я пожимаю плечами.

— Сомневаюсь, что захочу завтра вставать на лыжи. Наверное, они все-таки не для меня.

— Ну что ты, разве можно так сразу сдаваться! — возражает Нелл. — Это очень здорово, надо только привыкнуть. Поверь, ты не пожалеешь. С первого раза ни у кого не получается. Правда ведь, Уилл?

Тот кивает.

— Угу. Но тут решать Луизе. Если она не хочет кататься, то и не надо.

Под столом он сжимает рукой мое колено. В обычной ситуации я бы погладила его руку, но только не сейчас. Мне совершенно ясно, что он не уговаривает меня лишь по одной причине: не хочет, чтобы я каталась с ним, потому что я слишком медленная и только путаюсь у него под ногами. Но я не дам ему избавиться от меня так легко. Да, я не хочу завтра кататься, но и не собираюсь весь день торчать тут одна. Уиллу не надо было настаивать, чтобы я поехала, если он не может сделать над собой усилие и провести время со мной.

Наши тарелки уносят и подают основное блюдо: пирог с курицей и грибами под коркой из зачерствевшего теста. Я подливаю себе вина из бутылки без этикетки. Да, еда на этой неделе нас ждет неважная, но есть и плюс — вино, хоть и дешевое, за ужином можно пить без ограничений. Поэтому мы никуда не торопимся.

Адам с Нелл обсуждают прошедший день; они так и сыплют словами вроде «паудер», «офф-пист» «шусс»[5] и так далее, которых я не понимаю. Уилл помалкивает. Я уже подумываю о том, чтобы подняться и лечь, — я ужасно устала. Надеюсь, Уилл не захочет сегодня секса. Я все еще сержусь на него. Мой разум говорит, что он и вправду пытался меня научить, и не его вина, что в глубине души ему хотелось самому покататься, а не возиться со мной. В то же время от одной этой мысли я начинаю сердиться снова.

— Луиза? Что скажешь? — спрашивает Адам.

Я понятия не имею, о чем он, — из-за злости на Уилла совсем не прислушивалась к общей беседе. Конечно, надо бы признаться, что я отвлеклась, но в присутствии Адама я чувствую себя маленькой глупой девчонкой, и наверняка он или Нелл что-нибудь съязвят, если я скажу правду.

— О… хм… — запинаюсь я, краснея.

— Неплохой план, да? — вступает Уилл. Он улыбается впервые за весь вечер и смотрит на меня с надеждой, поэтому я просто вынуждена ответить:

— Конечно, здорово, почему нет.

— Великолепно, — восклицает Адам. — Завтра утром у тебя урок с инструктором. Через пару дней будешь кататься как профессионал!

25

Декабрь 1998 года, Ла-Мадьер, Франция

Уилл

Я просто в восторге от предстоящего дня.

Погода не такая хорошая, как вчера, но и не ужасная, и я буду кататься ВЕСЬ ДЕНЬ.

Обычно мой братец ведет себя как высокомерный придурок, но это и вправду была блестящая идея — уговорить Луизу взять урок лыж.

Я видел, что она не слушала и не знала, что он сказал. Но ей надо было сразу признаться. И да, мне не стоило пользоваться ситуацией — я ведь понимал, что она не хочет учиться. Но мне совсем не улыбалось провести еще один день, как предыдущий.

Мне повезло, что Луиза перепила, иначе, думаю, она здорово на меня напустилась бы. А так просто пробормотала: «Ты же знал, что я не хочу больше кататься на лыжах. Зачем заставил меня согласиться? Так не… честно», — и рухнула в постель.

Я помог ей раздеться и наврал, будто решил, что она передумала.

— Тебе понравится, — добавил я. — Мне не совсем приятно признавать это, но Адам, пожалуй, был прав: гораздо лучше, когда с тобой занимается настоящий тренер.

«И даже если не понравится, то пусть уж он выслушивает твои охи и вздохи, раз берет за это деньги, — подумал я про себя. — Я даже не буду против, если он окажется красавчиком с сексуальным французским акцентом. Ну, пофлиртуют с ним денек — это стоит того, чтобы спокойно покататься, честное слово».

— И обещаю, что бы ни случилось, — продолжил я, — остаток дня и весь следующий мы проведем с тобой вместе. Можем покататься в твоем темпе или вообще не вставать на лыжи — просто поваляемся в кровати, как пожелаешь.

Я погладил ее по щеке. Пожалуй, я тоже немного перебрал.

— Люблю тебя, — шепнул я, но Луиза уже спала.

26

Декабрь 1998 года, Ла-Мадьер, Франция

Луиза

Оказывается, Адам был прав — с инструктором мне куда проще, чем вчера, когда Уилл пытался меня учить.

К моему облегчению, мы возвращаемся на детскую горку, с которой я начала прошлым утром. Жан-Марк медленно скользит передо мной, пока мы отрабатываем плуг — вверх на «волшебном ковре», вниз с горки, а потом еще, и еще, и еще…

— Думаю, твой парень слишком рано вывел тебя на зеленую трассу, — замечает он примерно на десятый раз. — А вот теперь, похоже, ты готова. Но только если сама хочешь.

Мы поднимаемся на зеленый склон. И уже к двенадцати часам я, хоть и обессиленная, уже могу немного кататься и даже начинаю понимать, почему людям это нравится. Раздражение на Уилла за то, что торопил меня, а потом бросил, полностью улетучилось, до того я довольна собой. Жду не дождусь, когда смогу продемонстрировать ему, чему научилась.

Усталая, но довольная, я отправляюсь в ресторан, где мы условились встретиться с Уиллом в половине первого. Теперь у меня даже получается правильно нести лыжи — держа крепления за плечом, а не перед ним, как я делала раньше. Все складывается великолепно. Похоже, я все-таки справлюсь.

Чтобы отметить это, я заказываю себе глинтвейн и листаю меню. Надеюсь, Уилл хорошо покатался утром с Адамом и Нелл. Надеюсь, он удовлетворил свое желание как следует оторваться, потому что остаток дня я хочу кататься вместе с ним, не ощущая при этом, что он делает мне одолжение. До настоящих скоростей мне еще далеко, но я уже не такая медленная, как раньше. Совместное катание не станет для него пыткой, как вчера. Мы спустимся с парочки легких склонов, остановимся выпить, я отпущу его скатиться еще несколько раз в одиночку, как терпеливая и понимающая подруга, а сама вернусь обратно в шале, не роняя на каждом шагу лыжи, и буду ждать его, вся благоухающая после душа, чтобы заняться с ним потрясающим сексом. Дальше мы пойдем ужинать, и я не буду скучать и стесняться в обществе Адама и Нелл, потому что теперь тоже катаюсь и понимаю, о чем они говорили. Наверное, я даже присоединюсь к беседе: расскажу им про склоны, с которых спускалась, и подъемники, которыми пользовалась, используя при этом слово «шусс» правильно. Все будет прекрасно.

Бросаю взгляд на свои часики: уже час дня. Где же Уилл? Хотя ничего удивительного. Вот вчера: мы спускались по склону целую вечность — гораздо дольше, чем я рассчитывала. Наверное, и тут что-то в этом роде. Или подъемник застрял. Я заказываю себе еще глинтвейн и снова листаю меню.

Двери ресторана распахиваются, по залу пробегает сквозняк, и вваливается Адам. Он яростно крутит головой, замечает меня и падает на стул напротив. Мне становится немного не по себе. Где Уилл? Он что, получил травму?

— Луиза, — запыхавшись, бросает он, — прости за опоздание. Ты уже заказала? Как прошел урок?

— Великолепно, Адам, спасибо, но где же Уилл? С ним всё в порядке?

Он сдергивает с головы шапку, оборачивается и машет рукой официантке с такой уверенностью и апломбом, какие свойственны только представителям привилегированных классов. Естественно, она тут же устремляется к нашему столику.

— Боже, умираю, как хочется пива… Мчался сюда СЛОМЯ ГОЛОВУ. Еще раз прости, что опоздал. Une biere, s’il vous plait[6], — говорит он официантке, которая кивает и уносится прочь. — Прости, я не спросил — ты уже заказала выпить? Хочешь чего-нибудь?

Я поднимаю бокал с глинтвейном.

— Нет, всё в порядке. У меня есть. Где Уилл?

— Он прислал меня извиниться. Мы катались в соседней долине, и у него сломалось крепление. Этот идиот вечно пытается прыгать, хоть толком не умеет. В общем, он неудачно приземлился, что неудивительно, лыжа отстегнулась, и поймать ее он не смог. Поэтому ему пришлось пешком спускаться вниз, а раз лыжи прокатные, то поменять их на другую пару прямо там не получилось — ведь надо найти прокат той же сети и тому подобное, плюс у него ушла бы куча времени, чтобы перебраться на эту сторону; вот он и попросил меня прийти, передать его извинения и пообедать с тобой вместо него. Надеюсь, я не слишком плохая замена.

Я слушаю его с нарастающим гневом. Это правда или Уилл просто послал Адама с извинениями, чтобы отделаться от меня на сегодняшний вечер? Я так мечтала похвастаться перед ним своими новообретенными навыками, а теперь ничего не выйдет…

Адаму приносят пиво, он опустошает бокал и со стуком ставит стакан на стол.

— Черт, до чего хотелось пить! Ты голодная? Можно мне меню?

Я передаю ему меню, и Адам переворачивает страницы.

— Хочешь pierrade на двоих?

Я не знаю, что это, но все равно соглашаюсь — отчасти потому, что не хочу показывать свое невежество, но также из-за отсутствия Уилла: раз весь день пошел коту под хвост, какая разница, что я буду есть.

— Звучит прекрасно, — говорю. — И бутылку красного?

Мне хочется спросить, не присоединится ли Уилл к нам позднее, но я боюсь, не прозвучит ли это чересчур жалобно.

Адам поднимает на меня глаза и улыбается.

— Вот это правильная девочка!.. Бутылку красного, да.

* * *

Оказывается, pierrade — это раскаленный камень, на котором ты сам жаришь полоски мяса прямо на столе. К нему подают огромный салат, гигантское блюдо жареной картошки и четыре разных соуса, все очень вкусные. Адам заказывает вино — я не представляю, сколько оно может стоить, и надеюсь, что он не рассчитывает разделить со мной счет, ведь вино наверняка дорогое.

Я впервые нахожусь с Адамом наедине, и выясняется, что он — гораздо более приятная компания, чем мне казалось. Когда они с Уиллом вместе, то постоянно пререкаются — словно соревнуются друг с другом — и используют любой предлог, чтобы съязвить. Без Уилла Адам ведет себя гораздо дружелюбней.

Речь заходит о его работе в Сити. Адам говорит, что, хоть ему и нравится высокая зарплата и образ жизни, который она позволяет вести, сама работа ему не по душе и он не хотел бы заниматься ею долго.

— Вот только дело в том, — добавляет Адам, обмакивая практически сырую полоску мяса в чесночный соус и ожесточенно ее пережевывая, — я не знаю, чем еще мог бы заняться. Да и от денег отказываться не хочется. Сама понимаешь: выплаты по ипотеке, девушка с высокими запросами…

— У Нелл высокие запросы? — с невинным лицом интересуюсь я, будто сама этого не заметила. — Сколько вы уже вместе?

Он хмыкает.

— Пару лет. И да, запросы у нее о-го-го, но я не против. Ей нравится встречаться с бизнесменом из Сити — со всеми отсюда вытекающими… — Вздыхает. — Да и, честно говоря, мы оба в плюсе.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, она красотка, так что… все стороны довольны. Хоть и по разным причинам.

Я смеюсь.

— Значит, она — не «та самая»?

Наверное, я немного пьяна. Что это еще за вопрос?

Адам снова подзывает официантку.

— Думается, сейчас она — то, что мне надо. Мы отлично развлекаемся вместе.

Повисает неловкая пауза, которую прерывает появление официантки.

— Молодость бывает раз в жизни. Десерт? — спрашивает он.

Я качаю головой.

— Два genepis, пожалуйста, — говорит Адам официантке, пока та убирает тарелки. Я знаю, что должна бы рассердиться на него за то, что он заказал, не спросив, но его обычное высокомерие кажется мне вдруг обаятельной уверенностью.

— Что такое genepis? — спрашиваю я.

Он снова разворачивается ко мне.

— Это горный ликер. Тебе понравится, вот увидишь. На цвет не обращай внимания… Ладно, хватит обо мне. Как насчет вас с Уиллом? Он как, «тот самый»?

Я краснею.

— Я не могу с тобой об этом говорить. Вы же братья.

Он заговорщицки склоняется к столику:

— Честное слово, я ему не скажу.

Я смеюсь.

— Я тебе не верю.

Адам наклоняется еще ниже и глядит мне прямо в глаза.

— Напрасно, — говорит он.

Зрачки у него черные, огромные. Меня охватывает какое-то странное чувство, и я отклоняюсь на спинку стула, ощущая себя виноватой. Официантка приносит нам ликер, и мы молча пьем его из элегантных рюмок. Адам по-прежнему пристально смотрит на меня.

— Вкусно, да? — спрашивает он.

Я киваю; от алкоголя в горле у меня печет. Ликер необычного бледно-зеленого цвета, с насыщенным вкусом и очень сладкий. Я делаю еще глоток и закашливаюсь.

— Да. Очень. Определенно, после него мне уже не стоит вставать на лыжи.

— Не важно — выгляни в окно, — говорит Адам, указывая мне за спину.

Я оборачиваюсь посмотреть и понимаю, что за время, пока мы обедали, погода полностью переменилась. На улице валит снег, сверху нависла огромная туча.

— Ого, ничего себе! — говорю я.

— Да уж, — Адам кивает, отпивая еще ликера. — Погодка не для катанья. Можем засесть здесь и напиться. А можем пойти в шале и погреться в сауне.

Я делаю новый глоток зеленоватой жидкости, приятно покалывающей губы.

— О’кей, — отвечаю, сама не понимая, на что согласилась; из-за выпитого мне как-то все равно.

Адам снова склоняется над столом.

— Итак, ты рассказывала мне про Уилла…

Я улыбаюсь.

— Ничего подобного. Ты пытался меня заставить рассказать про Уилла. Это совсем не одно и то же. — Кручу в пальцах тонкую ножку рюмки, слегка покачивая ее.

— Ты здорово рассердилась на него вчера за ужином.

Ставлю рюмку на стол. Я думала, этого никто не заметит. Я что, совсем не умею скрывать свои чувства? Вообще-то мне казалось, что никто за столом не обращал на меня внимания.

— Да. Честно говоря, меня разозлило, как он учил меня кататься. У меня выдался непростой день. Но Уилл не виноват, да и сегодня все прошло куда лучше. Я больше на него не сержусь.

— Жаль, что он не смог прийти на ланч, — замечает Адам, откидываясь на спинку стула.

Что он хотел этим сказать? Может, сломанное крепление — только предлог?

Но я не позволю ему сбить меня с толку. Похоже, он снова пытается принизить Уилла в моих глазах.

— Жаль, конечно. Но ничего страшного, мы с ним увидимся позже. К тому же он отправил тебя, так что…

О нет, я неправильно выразилась. Хотела сказать — он же подумал обо мне, а получилось…

Губы Адама растягиваются в улыбке.

— Да, отправил. И я очень рад, что мы с тобой смогли познакомиться поближе. Еще по рюмочке?

Я выглядываю в окно. Снег валит еще сильнее. В ресторане уютно и тепло, горит камин, и мне совсем не хочется выходить сейчас на холод.

— Только по одной, — отвечаю. — А потом вернемся в шале, погреемся в сауне.

* * *

В конце концов мы выпиваем еще по три. И по два кофе. Часы показывают половину третьего, когда мы выходим из ресторана.

Адам протягивает мне свои палки и без слов забрасывает мои лыжи себе на плечо, за что я очень ему признательна — хоть теперь я и умею их правильно носить, мне пришлось бы нелегко из-за ветра и снегопада, да еще после выпитого.

Пока мы бредем к своему шале, ледяной ветер обжигает мне лицо, а руки промерзают до костей, несмотря на толстые перчатки. Я думаю только о том, как скорей попасть в горячую сауну. Адам запирает лыжи в наши ящики в подвале и сдергивает с головы шапку.

— Ух! Ну и холодина, да? Надеюсь, у Нелл с Уиллом всё в порядке и они не застряли где-нибудь в долине. Если так пойдет и дальше, подъемники скоро остановят.

— Тут так делают? — спрашиваю я.

— Да, иногда. Но не беспокойся — к вечеру Уилл точно вернется. Даже если подъемники закроются, автобус будет ходить. Если он и застрянет, то только из-за какой-нибудь очередной своей дурацкой ошибки. Будем надеяться, с лыжами он разобрался.

— Наверняка. Уилл сообразительный, — откликаюсь я.

Адам меряет меня взглядом.

— Ну, если ты так говоришь, — свысока бросает он.

Мы уже стоим у дверей своих комнат, расположенных напротив друг друга. Мне кажется, что их комната больше и комфортабельней нашей и, вероятно, с лучшим видом.

— Ладно. Не знаю, как ты, но я весь продрог. Пойду переоденусь, и потом увидимся в сауне, договорились? — спрашивает он.

Я краснею. Уилл же не будет против, что мы пошли в сауну вместе? Вряд ли — это ведь то же самое, что поплавать в бассейне. Или нет? У меня мало опыта с саунами…

— О’кей, — отвечаю я. — Увидимся внизу.

В нашей комнате снимаю с себя куртку, штаны и остальные слои одежды. Голая, смотрюсь в большое зеркало. Брюки, которые одолжила мне подруга, слишком узкие, и от них у меня на талии остался уродливый красный след; еще один, под грудью, натерла резинка бюстгальтера. Наверное, все-таки стоило купить спортивный топ, как она советовала, но не хотелось пускаться в ненужные траты.

В дверь стучат. Я хватаю полотенце, заворачиваюсь в него и открываю. Это Адам — тоже в полотенце, обернутом вокруг талии.

— Луиза, слушай, извини, но я, похоже, забыл плавки. Как думаешь, Уилл не будет возражать, если я надену его? Будь мы в Голландии, я пошел бы в сауну голым, но во Франции так не принято, насколько я могу судить.

Я заливаюсь краской и широко распахиваю дверь.

— Конечно. Заходи. Думаю, Уилл не будет против — сейчас посмотрю в его ящике.

Адам присаживается на постель.

— Помню, в детстве, когда мы ездили на каникулы, Уилл всегда аккуратно раскладывал свои вещи по полочкам, а я просто заталкивал чемодан под кровать и брал одежду оттуда по мере надобности. Он все еще такой же?

Стоя к нему спиной, я выдвигаю ящик комода. Уилл и правда разложил все ровными стопками. Ниже, в моих ящиках, одежда просто натолкана комками.

— Да, — отвечаю я. — Легко понять, где его ящики, а где мои.

Перебираю стопку его белья и нахожу плавки, тщательно сложенные. Разворачиваюсь и победно взмахиваю ими перед Адамом.

— Voila! — восклицаю я, продолжая размахивать плавками, словно исполняю танец семи покрывал.

Адам улыбается и встает. Оглядывает меня с головы до ног, и мне вдруг становится неловко.

— Держи, — протягиваю ему плавки, но он их не берет. Что-то в его лице меняется, и в следующее мгновение я понимаю, что сейчас произойдет.

Меня охватывает паника, я отступаю к стене, а он хватает меня за запястье. Его полотенце спадает, и Адам впивается ртом в мои губы, прижав меня к дверце шкафа. Он стискивает мою грудь, и на секунду я замираю от шока, не зная, что предпринять. Адам трется бедрами о мои бедра, и мое полотенце тоже падает.

Я отворачиваю голову и издаю приглушенный хрип. Он впивается пальцами мне в лицо и разворачивает его обратно, опять припадая к моим губам. Просовывает язык мне в рот и хватает меня за вторую руку, поднимая ее вверх.

Я пытаюсь вывернуться. Вскрикиваю в панике:

— Что ты делаешь?!

Адам сдергивает меня с места и швыряет на кровать, по-прежнему удерживая мои руки над головой. С силой проталкивает колено между моими ногами, раздвигая их.

— Нечего брыкаться, — рычит он, целуя и кусая мне шею. Его колени движутся выше, отталкивая мои ноги, и я отчаянно пытаюсь свести их обратно. — Ты же весь день заигрывала со мной.

Адам дергается, грубо входя в меня, и я заливаюсь слезами, ощутив его внутри. Пытаюсь вырвать руки, которые он все еще держит наверху, чтобы оттолкнуть его, но не могу.

— Прошу, Адам, я не… я совсем… — шепчу я, потому что на крик не хватает воздуха. Кажется, он даже меня не слышит.

— Я не хотела… — удается пробормотать мне, но Адам продолжает. Его дыхание становится быстрей и короче, он всем весом наваливается на меня и утыкается лицом мне в шею. Я извиваюсь на постели, но Адам слишком тяжелый — он пригвождает меня к кровати.

— Пожалуйста, — умоляю я его. Стараюсь выдернуть руки, увернуться — бесполезно.

Он движется все резче и сильнее, потом издает громкий стон, весь сотрясается и скатывается с меня.

Я остаюсь лежать, как он меня оставил, на спине. Слезы катятся из моих глаз, стекая по лицу. Я правда заигрывала с ним? Я этого хотела? Уже сама не знаю…

Адам садится и искоса взглядывает на меня, а потом рывком поднимается с кровати и оборачивает вокруг бедер полотенце — точно как было, когда он вошел. Я тянусь за своим — полотенце лежит рядом на кровати, — и прикрываюсь, хоть это уже и не имеет смысла. Никогда еще я не чувствовала себя такой обнаженной и уязвимой.

Адам пробыл в комнате, наверное, не больше пяти минут; судя по его лицу, он считает, что ничего особенного не случилось.

— Мы же никому об этом не скажем, Луиза, правда? Всё в порядке. Ты этого хотела не меньше меня. Да и все равно, кто в такое поверит? — Он подхватывает плавки и открывает дверь. — Увидимся в сауне.

27

Декабрь 1998 года, Ла-Мадьер, Франция

Луиза

Адам выходит, а я так и лежу, не зная, что делать дальше.

Неужели это действительно произошло?

Неужели я его спровоцировала?

Неужели я хотела этого не меньше его, как он сказал?

Меня бьет дрожь; внезапно я ощущаю пронизывающий холод. С трудом поднявшись, иду в душ, до отказа выкручиваю кран и стою под невыносимо горячим потоком.

Тру себя с головы до ног дорогим мылом Уилла, мо́ю голову, но все равно ощущаю на себе запах Адама.

Сказать Уиллу, что тут произошло?

А он мне поверит?

Вдруг он подумает, что это моя вина?

Это моя вина?

Я снова заворачиваюсь в полотенце и ложусь на кровать. Кожа у меня вся красная и горит.

Уилл вот-вот вернется.

Я не хочу, чтобы он воспринял мой вид как приглашение. Адам ведь так это понял. Уилл не похож на Адама, но все равно… Я не хочу давать ему ложные сигналы.

Поднимаюсь и натягиваю старые джинсы и свитер с капюшоном. По сравнению с Нелл в очередном ее дизайнерском прикиде я буду смотреться нищенкой, но мне плевать. Меня приводит в ужас мысль о любом прикосновении к моей коже. Кто бы это ни был.

* * *

Я уже подумываю сказать Уиллу, что у меня болит голова и я не пойду на ужин, но, несмотря на обильный ланч, неожиданно чувствую, что проголодалась; к тому же я и так успела показать себя капризной и привередливой за это путешествие, и, если не стану держать себя в руках, Уилл может меня бросить. Опять же — вдруг Адам расскажет ему, что произошло, а меня не будет за столом, чтобы изложить свою версию? Что, если Адам преподнесет все так, будто я кокетничала с ним и мы занялись сексом, пока Нелл с Уиллом катались? Способен ли он на такое? Адам постоянно пытается унизить Уилла, но… сказать ему, что мы… что он сделал — это, наверное, чересчур?

Даже не знаю.

Поверит ли Уилл, если я расскажу ему правду?

Не уверена.

Передумав, меняю свитер на элегантный топ — не хватало еще, чтобы Уилл меня стеснялся — и повязываю шарф, чтобы он не увидел мою шею. На ней синяки и укусы. Не очень заметные — вполне можно сказать, что кожу натер ворот куртки, — но я не хочу, чтобы Адам на них смотрел. Смотрел на то, что натворил. Не надо напоминать ему.

* * *

Через пару часов мы вчетвером сидим за столом и ужинаем. Я избегаю встречаться с Адамом глазами, но весь вечер он ведет себя как ни в чем не бывало. Подливает всем вина — сначала нам с Нелл, а потом им с Уиллом, как обычно. Идеальный кавалер. Припоминает Уиллу историю со сломанным креплением, подшучивает надо мной — я, мол, влюбилась в своего инструктора — и тому подобное. Обычный ужин в обычный вечер обычных лыжных каникул — ничего не случилось, никого не насиловали.

Меня изнасиловали. Или нет? Или действительно ничего не произошло? То есть, конечно, мы занимались сексом, но может… все было так, как сказал Адам? Может, меня не принуждали?

Я сама этого хотела? Я внушила ему мысль, что хочу этого?

Это одно и то же?

В этот момент я понимаю, что совершенно точно не могу рассказать все Уиллу. Он мне не поверит. Сейчас даже я сама не верю себе.

— Правда ведь, Луиза? — спрашивает Адам, возвращая меня к общей беседе. — Мы отлично пообедали в «Таверне», да? Жаль, что Уилл все пропустил, потому что по собственной глупости сломал крепление, а Нелл оказалась слишком медленной, чтобы поспеть за мной.

Нелл фыркает.

— Я СОВСЕМ не медленная! Просто мне хотелось остаться на той стороне долины и не возвращаться сюда — во второй половине дня там солнце, и те трассы нравятся мне больше, чем эти.

Я бросаю взгляд на Адама — лишь на мгновение, потому что мне слишком больно. Совершенно очевидно, что он насмехается надо мной. По крайней мере, я так чувствую. Может, он решил, что мы теперь храним общий секрет про то, что случилось между нами, пока Уилла не было? Или же он смотрит на меня просто так, без всякого подтекста? Такое впечатление, что я больше ничего не понимаю.

— Да. Обед был хороший, большое спасибо, — автоматически произношу я. И только тут вспоминаю, что он оплатил счет — наверняка выложил кучу денег с учетом дорогущего вина и остальных напитков. Может, дело в этом? Он решил, что я у него в долгу? Что я не стала бы соглашаться, если б не хотела его? Вдруг, раздели мы счет, ничего этого не случилось бы? Я напомнила бы ему о своем статусе — девушка его брата. Мы просто обедаем вместе. И ничего друг другу не должны.

Глупо, глупо, глупо…

— И чем вы занимались остаток дня? — спрашивает Нелл, насаживая на вилку кусочек пересушенной курицы.

— В основном сидели в ресторане, — продолжает Адам. — Луиза рассказывала мне про свою жизнь. Потом вернулись сюда. Я пошел в сауну: Луиза собиралась ко мне присоединиться, но, видимо, передумала. Курица просто ужасная, да? — добавляет он, поднимая кусок на вилке и морщась при взгляде на него.

Как он может держаться настолько беззаботно?

— Я приняла душ, — произношу я чуть дрогнувшим голосом, глядя на Адама, но он по-прежнему занят своей курицей: ковыряется в ней вилкой и ножом. Я вложила в эти слова особое значение: «Ты разве не понимаешь, что я принимала душ из-за того, что ты со мной сотворил?» — но он даже не замечает. Или замечает? Может, он просто хороший актер?

Адам кладет кусок курицы в рот и с усилием прожевывает, корча гримасу.

— Брр, — говорит он, наконец ее проглотив, — думаю, завтра надо поужинать где-нибудь в другом месте; еда тут отвратительная. Кстати, насчет завтра: кто с кем катается? Я правильно спросил? Вечно я путаюсь…

— Ну, я буду кататься с Луизой, — отвечает Уилл, — поскольку сегодня не получилось. — Он разворачивается ко мне. — Конечно, если ты захочешь. Прости, что сегодня так вышло… Я очень хотел покататься с тобой, но полдня провозился со сломанной лыжей.

Сейчас мне хочется только одного: свернуться клубком под одеялом, натянув его на голову, но я не могу этого сделать, не объяснив Уиллу, в чем причина, или не предложив ему полежать со мной, о чем мне страшно даже подумать. И уж точно я не хочу рисковать остаться наедине с Адамом. Пожалуй, больше всего мне сейчас хочется стать кем-то другим, не собой.

Адам кривится:

— Погода завтра будет так себе. Ты уверена, что станешь кататься, Луиза?

«Не уверена», — думаю я, но стоит мне открыть рот, как Уилл меня перебивает:

— Давайте завтра и решим. Может, проведем утро порознь, потом встретимся за ланчем и тогда уже подумаем, чем заняться?

— Неплохой план, — соглашается Адам. — К тому времени я буду умирать с голоду — этот ужин был просто несъедобный.

* * *

Кое-как затолкав в себя десерт, я говорю, что устала и пойду спать.

Уилл собирается подняться со мной, и меня охватывает тревога — мне необходимо побыть в одиночестве. Но он, похоже, решает, что мои заверения — «нет-нет, всё в порядке, оставайся» — неискренние, и следует за мной по ступенькам в нашу комнату.

Я ложусь на постель, и Уилл устраивается рядом, пряча голову у меня на груди и положив руку поперек моей талии.

Мне приходится приложить усилие, чтобы не вздрогнуть. Я не хочу, чтобы ко мне прикасались. Но не могу сказать ему почему. Это я уже поняла.

— С тобой точно все хорошо? — спрашивает Уилл, не шевелясь. — Ты весь вечер какая-то тихая… — Он делает паузу. — Не обязательно идти завтра кататься на лыжах, если ты не хочешь.

Поднимает голову и заглядывает мне в лицо.

— Дело в этом? Или ты сердишься, что я не пришел на ланч? Честно, я не виноват. Мне правда хотелось покататься с тобой вечером.

Заставляю себя улыбнуться.

— Нет. Не глупи. Ты ничего не сделал. Я просто устала, вот и всё. Но, конечно, мы можем покататься завтра утром. Мне хочется показать тебе, чему я научилась.

Он целует меня в кончик носа и снова опускает голову мне на грудь.

— Можно тебя спросить? — говорю я, сама не решив окончательно, как сформулировать вопрос.

Уилл перекладывает ладонь мне на ногу и начинает ласкать бедро с внутренней стороны. В обычной ситуации я сразу его захотела бы, но сейчас у меня возникает ощущение, будто на меня покушаются. Завозившись, я делаю вид, что поправляю джинсы — как будто у меня там что-то зачесалось.

— Спрашивай что хочешь, драгоценная моя, — отвечает Уилл.

— Почему Адам все время на тебя нападает?

Он поднимает голову, чтобы посмотреть мне в глаза. Брови его нахмурены.

— Странный вопрос. Почему тебе интересно?

— Сама не знаю. У меня же нет ни братьев, ни сестер — вообще никого, кроме мамы. Я совсем не разбираюсь в подобных отношениях.

Уилл немного отодвигается и ложится на живот, чтобы удобнее было на меня смотреть.

— Я и сам не могу сказать. Адам всегда таким был. Конечно, он старше и вроде как главнее — по крайней мере, был в детстве… Я никогда ему этого не говорил — да и мама ни за что не признается, — но она всегда считала меня своим любимчиком. Я долго болел, вот она и привыкла чересчур меня опекать. Наверное, Адам ревновал.

— Ты болел?

— Ага. Пару лет мотался по больницам — ничего особенного, потом перерос, так что сейчас здоров и счастлив.

— Но тогда это, наверное, было серьезно…

— Наверное; я уже мало что помню. Но, думаю, именно поэтому я — мамин любимчик, и тут есть свои преимущества, потому что мне все всегда сходит с рук — по крайней мере, дома.

Я улыбаюсь и глажу его по щеке.

— Да и как можно тебя не любить!

Он тоже отвечает мне улыбкой:

— Как мило! — На мгновение задумывается. — Однако это любопытный вопрос. Дело в том, что Адам, конечно, порой ведет себя как свинья, и в основном, когда мы вместе, пытается меня принизить, но он все равно мой брат — нравится мне это или нет. Всегда был и всегда будет. Между нами особая связь. Это, наверное, сложно понять, когда у тебя нет братьев или сестер. Хотя порой я его ненавижу… понимаешь, в глубине души, я знаю… ну, что это не по-настоящему.

У меня на глаза наворачиваются слезы. Уилл никогда мне не поверит. Я не могу рассказать ему, что произошло. Что натворил Адам.

Слезинка сбегает у меня по щеке, и Уилл смахивает ее.

— Ой! Какая ты милая! Растрогалась из-за меня…

Он тянется ко мне и целует в губы. Я подавляю подступающую панику, и через пару секунд мне удается немного расслабиться. В конце концов, между нами ничего не изменилось. Я этого не допущу. Не позволю, чтобы Адам все разрушил.

Внезапно Уилл отстраняется.

— Ты пахнешь по-другому, — говорит он.

Паника возвращается.

— Ч-что? — запинаюсь я. — Да нет, ничего подобного, наверное…

— Ты пользовалась моим мылом! — восклицает он. — Вот в чем дело! Ты пахнешь, как я. Это странно…

— Ты же не против? Тебя не было. А запах напомнил мне о тебе.

Уилл снова целует меня.

— Ну конечно!

Пауза.

— Я люблю тебя, Луиза.

Я возвращаю ему поцелуй.

— Я тоже тебя люблю.

* * *

Адам был прав насчет погоды. Утром, выглянув в окно, я ничего не могу разглядеть — такой густой вокруг туман.

— Вот гадство, — говорит Уилл, раздвигая занавески. — Думаю, ты не захочешь кататься в таких условиях, ведь да?

Я все еще лежу в кровати; он смотрит на меня и снова забирается под одеяло, подвигаясь ближе и притягивая меня к себе. Я не могу отталкивать его вечно, но сейчас даже думать о чем-то подобном выше моих сил.

Я смачно целую его в губы и выскакиваю из постели, чуть ли не крича:

— О нет, я как раз хочу! У меня вчера так здорово получалось, надо поскорее тебе показать!

Даже катание на лыжах в жуткую погоду привлекает меня сейчас больше, чем секс. А вдруг так будет теперь всегда? Пока мне не верится, что это может измениться. Неужели Адам и этого меня лишил?

Уилл хохочет.

— Вау, ты и правда полна сюрпризов! — Он откидывает одеяло, встает и потягивается. — Тогда давай собираться.

* * *

Я начинаю жалеть о своем решении, как только мы выходим из шале. Видимость не больше двух метров, снова начинается снег, свищет ветер.

— Если повезет, мы минуем плохую погоду, и на вершине будет лучше, — жизнерадостно говорит Уилл, когда мы опускаем себе на колени барьер в кресле подъемника. Я слабо улыбаюсь.

Конечно, он ошибся. На вершине все то же самое, только ветер еще сильней. Но это не проблема, говорю я себе. Я справлюсь. Теперь я умею кататься. У меня получится.

— Ты точно уверена? — спрашивает Уилл. — Если нет, можем спуститься вниз на канатке. Она вон там. Честно, я не буду против. Сегодня всё ради тебя.

Мои глаза застилают слезы. Он такой хороший! Если Уилл узнает, что произошло, он, возможно, никогда меня не простит. Или не простит брата. Или нас обоих. Или подумает, что я все сочинила. Я не могу так рисковать.

Уилл не видит мои слезы, но от них запотевают очки.

— Нет, я справлюсь, — отвечаю я. — Вот только очки протру.

* * *

Мы съезжаем по склону, и у меня получается. Собственно, я справляюсь так хорошо, что мы решаем попробовать синюю трассу, которая немного сложнее. Раз-другой я падаю, но уже без слез и истерик. Уилл держится очень предупредительно, внимательно и терпеливо. Думаю, он все-таки чувствует себя виноватым за вчерашний пропущенный ланч. Но его чувствам точно не сравниться с моими. Чем больше я думаю о случившемся, тем больше понимаю, что часть вины лежит и на мне. Нельзя было пить столько вина. Не надо было позволять Адаму заказывать все эти дорогие напитки, а потом оплачивать счет. Не надо было впускать его к нам в комнату, когда на мне одно полотенце. Надо было сильнее сопротивляться, когда он меня схватил: кричать, отбиваться, звать на помощь… Я ничего этого не сделала.

К полудню я успеваю устать и замерзнуть. Ланч у нас куда проще, чем вчерашний, с Адамом: croque monsieur[7] с жареной картошкой и по бокалу пива. Что-то подобное надо было заказать и вчера, сознаю я теперь. А не устраивать эпикурейский праздник чревоугодия с вином и ликерами, на который я соблазнилась. Какая же я дура!

— Ну, как насчет второй половины дня? — интересуется Уилл. — Хочешь еще покататься? Утром ты показала себя просто отлично.

Я смотрю в окно. Снег валит стеной. Часть меня говорит, что надо пойти, но другая кричит, что я слишком устала и больше не могу.

— А ты не очень обидишься, если я не пойду? Что-то я вымоталась, да еще и замерзла… Но я совсем не против, если ты покатаешься один. Не хочу портить тебе веселье.

Уилл тянется ко мне через стол и берет за руку.

— Ты ничего не можешь мне испортить. Между прочим, я тоже замерз. Давай-ка вернемся в шале и пойдем в сауну. Похоже, вчера ты туда так и не добралась. А потом можем…

Он приподнимает одну бровь, и я через силу улыбаюсь. Это последнее, чем мне хочется заняться, но я предпочитаю решать проблемы по мере их поступления.

Уилл делает универсальный знак — расписывается в воздухе, — чтобы нам принесли счет, и мы начинаем собирать свои вещи. В обычной ситуации я была бы счастлива провести вечер наедине с Уиллом, без особенных планов, но сейчас такая перспектива приводит меня в ужас. Я не хочу, чтобы он прикасался ко мне. И никто другой тоже.

Внезапно по залу пробегает ледяной ветер, распахивается дверь, и в нее вваливается Адам. От него веет морозом, когда он плюхается на стул рядом со мной. Он не очень крупный и даже не особо высокий, но все равно каким-то образом занимает за столом кучу места.

— Ребята! — кричит он и машет рукой официанту, который спешно кидается к нам, чтобы Адам мог заказать себе пива. Тот поворачивается к нам с Уиллом.

— Ну и как, хорошо провели утро?

— Угу, — отвечает Уилл. — Луиза показывала мне, чему научилась. У нее отлично получается.

Адам переводит взгляд на меня и хлопает по плечу; приходится приложить усилие, чтобы не отдернуться.

— Хорошая девочка! — восклицает он. — Так и знал, что ты справишься.

— А где Нелл? — спрашивает Уилл.

— Вернулась назад в шале. Погода ей, видите ли, не нравится… Но я подумал — найду вас здесь и спрошу, может, устроим что-нибудь особое, а, Уилл? Наймем инструктора, прокатимся вне трассы…

Короткая пауза.

— Ой, даже не знаю, — вежливо начинает Уилл. — Мы с Луизой собирались вернуться и сходить в сауну…

Похоже, он и правда этого хотел бы, но, насколько я его знаю, сауна для Уилла — лишь прелюдия, а секс сейчас — последнее, чем я готова заниматься.

— Да ладно тебе, — вмешиваюсь я. — Мы же здесь всего на пару дней, а в сауну можем сходить в любое время. Конечно, поезжай с Адамом. Я с ног валюсь — наверное, приду в шале и лягу вздремнуть. Честное слово, я не против побыть в одиночестве.

Уилл хмурит брови.

— Хммм… Но я и так слишком часто бросал тебя за последние дни и не хочу, чтобы ты подумала, будто я…

— Слышал, что сказала дама? — перебивает его Адам. — Она НЕ ПРОТИВ. Давай, напяливай быстро куртку, и пойдем наймем себе инструктора. Тут напротив есть одно местечко — называется, вроде, «Ски-тастик». Надо узнать, остался ли у них кто свободный.

Уилл кидает на меня беспомощный взгляд.

Я киваю и улыбаюсь. Это избавит меня от необходимости выдумывать предлог, чтобы не заниматься сексом, да еще и Адама уберет с моего пути — поэтому я чувствую громадное облегчение.

— Всё в порядке, честное слово. Поезжай. Я правда этого хочу.

Он целует меня в щеку и вскакивает из-за стола.

— Ты — лучшая девушка на свете! Увидимся позже.

28

Декабрь 1998 года, Ла-Мадьер, Франция

Уилл

Естественно, с учетом погоды, в которую никто не хочет кататься, в «Ски-тастик» находится свободный инструктор. Погода еще ухудшилась — даже у тех, кто приехал всего на неделю и готов на что угодно, лишь бы не упускать драгоценное время, есть свои пределы. Тем не менее я очень рад, что мы поднимемся в горы. За ланчем, когда я сказал, что останусь с Луизой, это была правда: я хотел побыть с ней, и мне до сих пор стыдно, что за эту неделю я столько раз бросал ее в одиночестве. Но она, похоже, действительно была не против, когда советовала мне согласиться. Конечно, довольно утомительно кататься в такую погоду, особенно для новичка, поэтому я не удивился, что ей захотелось передохнуть. Ничего, наверстаем позднее.

Наш проводник, Кэмерон, — англичанин, и не похож на типичных инструкторов по лыжам: никаких восторгов по поводу «лучшей работы в мире», никаких уговоров подняться повыше, чтобы полюбоваться на Монблан (в такую погоду мы не увидели бы его, даже будь он через дорогу), никаких напоминаний про то, как важно просто наслаждаться катанием вне зависимости от своих навыков, и что не надо выбирать сложные трассы и беспокоиться, что твои маневры не так совершенны, а главное — получать удовольствие.

Вместо этого он просто дал нам заполнить документы, коротко спросил про уровень катания («Мы стоим на лыжах с детства и можем кататься практически где угодно», — говорит Адам, хотя вторая часть — определенно преувеличение), бегло поинтересовался, чего бы мы хотели сегодня (снова Адам отвечает за двоих: «Чего-нибудь поэкстремальнее»). Я не возражаю. За эту неделю я столько таскался с Луизой по трассам для новичков, что сейчас не против склона посложнее.

По пути наверх Адам пытается завязать разговор, но Кэмерон едва отвечает на его обычные вопросы: сколько он уже здесь, как ему погодка и тому подобное. Его сдержанность почти граничит с грубостью. На мой взгляд, парню просто надоело день за днем вести одни и те же беседы с незнакомыми людьми, которых он навряд ли когда-нибудь еще увидит. А может, он просто недоволен тем, что пришлось подниматься в горы в такую жуткую погоду.

— Так, — говорит Кэмерон, как только мы сходим с подъемника, — спуск начинается отсюда. Черный коридор.

Ветер дует с такой силой, что я почти ничего не слышу. Очки запотели, так что вижу я тоже плохо — а мы еще даже не стартовали. Я снимаю их, протираю и надеваю обратно, но обзор это нисколько не улучшает.

— Спуск не особо сложный, но в таких условиях важно проходить его не торопясь. Я поведу — по крайней мере, сначала. Старайтесь держаться сразу за мной. Не спешите — я буду придерживаться вашего темпа, — напоминает Кэмерон.

— Ну, мы же не престарелые дамочки, — грохочет Адам. — Уж как-нибудь съедем. Об этом не беспокойтесь.

Кэмерон кивает.

— Хорошо. Тогда поехали?

Мы стартуем. Кэмерон ведет — слишком медленно; второй проводник в такой же куртке, который присоединился к нам, держится сзади. Адам быстро всех обгоняет; теперь он идет впереди. Я предпочитаю спускаться в более спокойном темпе — снег глубже, чем обычно, да и видимость почти нулевая. Пару минут спустя второй инструктор проносится мимо, а еще через полминуты я нагоняю Адама и Кэмерона, которые поджидают меня за поворотом.

— Так. Дальше спуск идет круче. Будьте осторожны. Я вижу, вы любите гонять, — говорит Кэмерон Адаму с максимальной настойчивостью, какая возможна, когда приходится перекрикивать ветер. — Помните две вещи: опасно ехать быстрее, чем вы привыкли, и аккуратность сейчас важнее, чем скорость.

Я хмыкаю — ни один из них этого все равно не заметит из-за моих шарфов и капюшонов. Адам наверняка сильно раздражен этим упреком. Он терпеть не может, когда ему говорят, что делать, или ставят под сомнение его таланты горнолыжника.

— Понял, — говорит Адам, не скрывая недовольства.

— Отлично, — отвечает Кэмерон. — Я веду — пожалуйста, следите, куда я еду, и больше меня не обгоняйте. Я хорошо знаю спуск, а вам опасно так носиться вне трассы в подобных условиях, да еще и не зная маршрута. Вы поняли?

— Сказал же, понял, — повторяет Адам еще более раздраженно. Кэмерон кивает и срывается с места, стремительно и элегантно.

— Какого черта этот парень — как его там зовут? — возомнил, что может так со мной разговаривать? — ворчит Адам.

— Это задача любого инструктора — обеспечивать клиентам безопасность. Он просто делает свою работу.

— А заодно показывает, какой он крутой, — возражает Адам. Он отталкивается палками и стартует — гораздо менее элегантно, чем Кэмерон, что бы он там о себе ни думал. А потом, сразу за поворотом, падает.

Я в ужасе наблюдаю, как Адам катится по склону, теряя лыжи. Тропа очень крутая, снег так и валит, и он тут же пропадает из виду. О, черт!

— Адам! — кричу я. — Ты в порядке?

Тишина. Точнее, не тишина, а лишь завывания ветра. Он вообще слышал, что я его зову? А я услышу, если он крикнет в ответ?

— Адам! — снова кричу я. Ничего.

— Я спускаюсь! — ору отчаянным голосом. — Оставайся на месте!

Черт. Черт. Терпеть не могу подобные ситуации. Всё с ним в порядке, говорю я себе. Отталкиваюсь и медленно, осторожно начинаю скользить вниз. Из нас двоих — хоть я никогда в этом не признаюсь — Адам катается лучше, и я не знаю, из-за чего он упал. Напоролся на лед? Или на камень? Или просто не повезло? Не хотелось бы, чтобы то же самое произошло со мной.

Господи боже. Господи. По крайней мере, лыжи у него отстегнулись, так что ноги он, надеюсь, не переломал.

Проклятье! Его лыжи! Где они? Я оглядываюсь на склон, но снег слишком глубокий. Я их не вижу; они могут быть где угодно. Не важно. Подумаем о них позже. Сейчас важней найти брата.

— Адам! — опять кричу я. — АДАМ!

На этот раз мне кажется, я что-то слышу — хотя, может, это просто ветер.

— Оставайся на месте! Я иду! — продолжаю кричать, хотя он вряд ли слышит.

А потом до меня доносится:

— Сюда!

Какое облегчение! Слава богу!

— Где ты? — зову я его.

— Да тут, бесполезный ты ублюдок, — откликается Адам, и по его тону мне становится ясно, что он не пострадал. — В самом снегу.

— Ах, в снегу! Ну понятно, — саркастически кричу в ответ. — Теперь я точно знаю, куда ты подевался.

— Здесь я, бестолочь!

Я следую за его голосом, едва различимым из-за шума ветра. Спускаюсь максимально медленно, закладывая плавные виражи. Мне совсем не хочется упасть. Чуть ниже по склону из сплошной белизны ярким пятном возникает цветная куртка Адама.

— Вот ты где! Что случилось? — спрашиваю его.

— Сам не знаю. Зацепился, наверное… — Он делает паузу. — А где мои лыжи?

Внутри у меня все сжимается. Надо было их подобрать, но я запаниковал, торопясь отыскать Адама. С другой стороны, он сам виноват, что упал.

— Там, где ты их потерял, надо думать, — отвечаю я ровным тоном.

— Да черт тебя побери, Уилл, ты что, не сообразил их подобрать, когда спускался?

Отлично — давай свалим все на меня.

— Да я бросился за тобой, потому что думал, что ты шею свернул или рухнул с обрыва, свинья неблагодарная!

— Великолепно. И как мне теперь спускаться?

Мы оба прислушиваемся к реву ветра.

— Я могу спуститься, найти инструкторов, и мы поднимемся с ними снова, найдем твои лыжи, — предлагаю ему.

— Ну уж нет, — отвечает Адам, поднимаясь на ноги. — В такую холодину! Не стану я сидеть на своей промокшей заднице, дожидаясь, пока вы за мной вернетесь. Я не так далеко укатился — давай немного пройдем вверх и подберем лыжи. Ничего сложного.

Я окидываю взглядом склон. Из-за снегопада земля сливается с небом, которого практически не видно. Все вокруг белое.

Я качаю головой.

— Сомневаюсь, что это сработает. Твои лыжи могут быть где угодно — нам никогда их не найти. Думаю, лучше…

— Ну и хорошо, — перебивает меня Адам. — Делай, как знаешь. А я пойду вверх по склону, поищу лыжи. Можешь катиться ко всем чертям.

Он начинает карабкаться вверх. Через пару шагов наклоняется вперед, опирается руками о землю и продолжает подъем на четвереньках — склон слишком крутой, иначе на него не забраться.

Проклятие! Не могу же я бросить его одного! Отстегиваю ботинки и начинаю взбираться следом за Адамом по горе, неловко волоча за собой свои лыжи и палки. Класть их на землю нельзя — потом я их не найду.

Подниматься ужасно тяжело, и очень скоро я чувствую, как пот катится у меня по спине под лыжной курткой, несмотря на пронизывающий ледяной ветер. Я держусь от Адама на расстоянии — нет смысла вдвоем осматривать один и тот же участок. Уже собираюсь крикнуть ему, что это бесполезно, что я передумал, что я все-таки спущусь и найду инструкторов, мы зайдем в прокат и привезем ему новые лыжи — что угодно, лишь бы спуститься с этой чертовой ледяной горы, на которой ни зги не видно, когда Адам восклицает:

— Одну нашел!

Спасибо и на этом. Я поднимаюсь к нему — Адам победно размахивает в воздухе лыжей, словно копьем.

— Вот видишь! — торжествует он. — Я же говорил! Все будет в порядке. Вторая наверняка где-то поблизости. Надо просто еще поискать.

Мы начинаем тыкать в снег лыжными палками, но, что бы ни говорил Адам, нет никаких гарантий, что лыжа действительно тут. Рядом ее не видно. И снег очень глубокий.

— А ты не сможешь скатиться на одной лыже? — нетерпеливо спрашиваю я. — Раз уж ты у нас такой опытный?

— Только не по этому склону, ты, законченный идиот, — огрызается он. — Давай, помоги мне, она должна быть в снегу.

Но я больше не могу терпеть этот холод.

— Черт тебя подери, Адам, это просто смешно! Мы оба можем погибнуть, если не будем осторожны. Я сейчас спущусь и найду проводников. Они наверняка уже в штаны наложили из-за того, что мы потерялись. Наверняка на этот случай есть какая-то процедура. Может, они отправят наверх снегоход, чтобы подобрать тебя, или что-то в этом роде…

— Склон слишком крутой, — рявкает Адам. — Просто помогай искать.

Теперь мне уже по-настоящему страшно. Адаму, наверное, тоже, но он никогда этого не признает. Один из нас должен что-то предпринять.

— Нет. Я спускаюсь. Мы не можем торчать тут вечно.

— Да какого черта, Уилл, давай же, помоги мне! Мы что, протоптались здесь столько, чтобы ты потом…

— Я еду, — настаиваю я. — Позову помощь. Это единственный разумный выход, согласен ты или нет. Если не можешь спуститься на одной лыже, просто жди. Так или иначе, я пришлю кого-нибудь за тобой. Они же не могут просто так тебя тут бросить. Все будет в порядке.

Осторожно кладу лыжи на землю и пытаюсь их пристегнуть, но склон очень крутой, а мне в ботинки и крепления набилось столько снега, что это практически невозможно.

— Ну вот, Адам, полюбуйся! — взрываюсь я. — Какого черта я вообще тебя послушал! Теперь я не могу надеть эти треклятые лыжи!

— Значит, это я виноват? — орет он в ответ. — Помоги мне найти вторую лыжу, и мы вместе уберемся с этой горы.

Наконец, одно крепление застегивается. Я делаю глубокий вдох.

— Адам, для нас обоих будет лучше, если я спущусь и позову на помощь. Я делаю это не для того, чтобы что-то тебе доказать и даже не чтобы помочь тебе, — должен признаться, сейчас мне этого вообще не хочется. Мы с тобой отклонились от тропы, и проводники вряд ли нас найдут. Мы не на трассе — тут нет патрулей. Это по-настоящему опасно, Адам — речь идет о жизни и смерти. Я должен поехать, предупредить инструкторов, что ты здесь и что ты застрял. О’кей? Они вызовут подмогу. Это единственный разумный выход.

Адам не отвечает, а продолжает бесцельно тыкать палкой в снег. Пропади он пропадом! Я больше не собираюсь торчать на этой горе. Второе крепление тоже защелкивается, я уже готов оттолкнуться. Но Адам хватает меня:

— Ты никуда не поедешь!

— Поеду! А ну, пусти!

Я пытаюсь отбиваться от него, но не могу развернуться, потому что мои лыжи стоят не в том направлении, а палки я держу в руках. Он наваливается на меня, и мы оба падаем.

Что-то твердое бьет меня по голове.

29

Январь 2020 года, Ла-Мадьер, Франция

Хьюго

— Труп? — спрашиваю я. — Что случилось?

— Если честно, подробностей я не знаю, — говорит Мэтт. — Рано утром было обнаружено тело; пока не выяснится, что произошло, тот сектор для катания закрыт. В любом случае верхние подъемники нельзя запустить из-за погоды, так что… Открыта пара трасс внизу, но они, конечно, совсем для новичков.

— Боже, какой ужас! — восклицает Реа. Впервые с того момента, как она спустилась, я поднимаю на нее глаза. Она бледная и взволнованная, но все равно красивая. Я снова ее хочу — и злюсь на себя. Я еще не простил ее, напоминаю себе. Нельзя позволить ей так легко отделаться.

Мэтт печально кивает.

— Да, ужасно. Мне сообщили только, что найдено тело, полиция и спасатели расследуют происшествие, но это займет больше времени из-за погодных условий. Дорога к курорту заблокирована, вертолет при таком ветре не взлетит, поэтому…

— Бедняга, — бормочу я.

Реа глядит на меня, потом на Мэтта и — о боже! — задерживает на нем взгляд дольше, чем мне хотелось бы. Я снова утыкаюсь в газету, делая вид, что читаю новости.

— Такая трагедия, — продолжает Мэтт. — Полиции пришлось оцепить все вокруг. Естественно, в маленькой деревушке слухи разлетаются быстро, но мы до сих пор не знаем, кто это — турист или местный житель, — и думаю, узнаем не очень скоро.

— А они представляют себе, что произошло? — спрашивает Реа. — Кто его нашел? Или ее? Это мужчина?

Мэтт хмурится.

— Как я уже сказал, пока до меня дошли лишь слухи и предположения. Насколько я понимаю, грейдер едва не наехал на тело, когда рано утром спускался по трассе вниз. Я точно не знаю, где это случилось, но, похоже, погиб не лыжник — патруль подбирает всех, кто задержался на склонах, когда объезжает трассы в последний раз перед закрытием. Думаю, это какой-нибудь турист, который перепил в баре прошлым вечером, заблудился по дороге домой, упал в снег и там заснул. — Он делает паузу. — Хотя это лишь мои догадки.

— А что, такое часто случается? — спрашиваю я.

— К счастью, нет — лично я с подобным еще не сталкивался, — но информация порой доходила от других менеджеров или из прессы. Просто кошмар. Люди приезжают в отпуск, выпивают и чувствуют себя неуязвимыми. А горы могут быть опасны, к ним лучше относиться с уважением.

В комнате воцаряется молчание. Потом Мэтт встряхивается и говорит:

— Ладно, хватит об этом. У вас, как я понимаю, все целы и невредимы.

Я отрываю глаза от газеты, в которой все равно не понимаю ни слова, потому что она французская; надо было захватить вниз свой «Айпэд».

— Остальных я пока не видел. Но, думаю, они решили поспать подольше — мы вчера засиделись. Уверен, из дома никто еще не выходил.

— А вы в курсе, Кэмерон вчера остался ночевать? — спрашивает Мэтт.

— Понятия не имею, — отвечаю я ему, возвращаясь к газете. Мне стыдно, но в какой-то момент я понадеялся, что это Кэмерона нашли мертвым в снегу. Отгоняю от себя эту мысль. Он придурок, но я никому не пожелал бы замерзнуть до смерти.

— И я, — добавляет Реа.

Мэтт делает паузу.

— Ладно. Попозже я ему позвоню. Не стоит дергать его без повода.

Мы доедаем свой завтрак в молчании.

Часть III

30

Ранее

Мама плакала. Я не захотела доедать ужин — хлопья с молоком, как обычно, когда мама была слишком усталая, чтобы готовить. Я сбросила тарелку на пол. Думала, мама будет на меня кричать, потому что я намусорила, но она не стала. Просто села на шаткий кухонный табурет и заплакала — не тихонько, а во всю силу. Рыдала так, что едва не задыхалась.

— Мама? — сказала я, трогая ее за руку, но она отдернула руку и стала яростно вытирать слезы с лица.

— Мама, не плачь…

Но она продолжала, не говоря ни слова, и скоро я начала плакать тоже.

Внезапно мама вскочила с табурета и забилась в угол кухни, зажав уши руками.

— Нет, нет, нет! — закричала она, а потом повалилась на пол, все еще рыдая, но уже немного тише.

Я слезла со своего стула, хоть мне и не разрешалось вставать, пока я не доем. Мне показалось, в этот раз мама не будет злиться. А может, наоборот, разозлится еще сильнее. Я не знала.

Я придвинула стул к раковине, вскарабкалась на него и взяла с раковины тряпку. Она была скользкая и неприятно пахла. Я спустилась и начала вытирать хлопья с пола, как делала мама, когда я опрокидывала свою еду. Но это не помогло — лужа только стала еще больше. Я надеялась, что мама не будет на меня кричать.

— Мама, я все убрала, — сказала я, еще раз потерев лужу тряпкой и держа ее в руках. — Смотри!

Я поглядела на грязное месиво на полу. Ничего не изменилось, но я сказала:

— Ничего нет.

Мама закрывала руками лицо и продолжала громко плакать. Я не знала, как поступить.

— Мама, я пойду ложиться. А ты отдохни. Я уже большая девочка, — сказала я. Думала, это ее порадует. Мама всегда была такой усталой…

Я зашла в нашу общую спальню, разделась и натянула ночную рубашку. Та была мне мала, да еще и с дырками, но мне нравилось, что на ней узор из мыльных пузырей. Рубашка была моей любимой одеждой, и иногда я ходила в ней даже днем. Мама обычно этого не замечала.

Я забралась в свою маленькую кроватку с Мишкой и открыла книгу. Я не умела читать, но книг у меня было немного, так что я знала их все наизусть. Я угадывала сказки по картинкам — эта была про великана, — так что я стала читать Мишке. Мама не всегда читала мне на ночь — только в свои хорошие дни. А они случались редко.

Я не могла понять, уснул Мишка или нет, потому что он не двигался и не говорил, так что я дочитала до конца книги, хоть и не помнила все слова и могла кое-что перепутать. Думаю, Мишка не стал бы сердиться. Мы с ним проводили много времени вместе, потому что у меня не было других знакомых детей. Потом я легла в кровать и крепко зажмурила глаза. Лампу я оставила включенной, потому что всегда засыпала при свете. Тогда чудовища не могли напасть на меня до прихода мамы. Когда мама ложилась, то выключала лампу, но я уже не боялась, потому что чудовища не стали бы нападать на меня при ней, пусть даже мама спит. Она бы меня защитила.

Я так крепко сжимала веки, что они начали болеть. Пришлось открыть глаза, но мамы все еще не было. Я задержала дыхание, чтобы послушать, плачет она или нет, но не смогла разобрать. Затем стала тихонько напевать Мишке — он любил песни. Песен я знала немного, только те, что слышала по телевизору, но, думаю, он был не в обиде.

Мишка танцевал под мою песенку, и я засмеялась — тихонько, чтобы не беспокоить маму. Маме не нравилось, если я шумела, когда уже легла спать. Я не знала, сколько времени, но иногда мама укладывала меня в постель еще засветло, и мне требовалось много часов, чтобы заснуть. Но я не возражала — раз со мной был Мишка. Мишка — мой лучший друг. Единственный.

Наконец я задремала, но мамы все еще не было. И когда я проснулась утром, ее не было тоже.

* * *

Я взяла Мишку и встала.

— Мама? — позвала я ее. — Мама?

В гостиной ее не было. Обычно она приходила спать в нашу спальню, но иногда могла задремать на диване перед телевизором, и утром я находила ее там. Однако телевизор не работал, и мамы перед ним не оказалось.

— Мама? Мама? — Как правило, я просыпалась первой, но иногда — раз или два — мама вставала раньше и готовила нам завтрак на кухне. Сегодня ее не было и там.

Ну ничего. Я уже большая и могу сама приготовить себе завтрак. Я это уже делала. Иногда мама была слишком усталая или слишком грустная, чтобы подняться с кровати, и я сама заботилась о себе весь день. Как положено большим девочкам.

Хлопья, которые я опрокинула вчера, так и валялись на полу. Пакет с ними лежал на столе, поэтому я забралась на табурет, чтобы достать его. Вытащила из буфета миску — поскольку моя любимая лежала на полу, пришлось брать другую, — и ложку с рисунком принцессы на ручке. Взяла из холодильника молоко и понюхала его, как делала мама. Налила молоко в миску и добавила сахар.

Хлопья были вкусные. Закончив завтракать, я придвинула табурет к раковине и вымыла миску под краном, как делала мама, когда раковина переполнялась и туда больше ничего не влезало. Сейчас там было много посуды, которая неприятно пахла, но я не стала мыть остальное. Потому что там лежали ножи, а мне запрещалось их трогать. Ножи острые, можно порезаться, говорила мама. Иногда она показывала мне порезы от ножей у себя на руках. Говорила, что показывает, чтобы я знала, какие ножи опасные, но мне не нравилось, когда она так делала, и я говорила «нет-нет-нет, я не хочу смотреть».

Помыв за собой миску, я вернулась к нам в спальню и оделась. Моя вчерашняя одежда лежала на полу, и я надела ее назад. Потом пошла в гостиную и включила телевизор, но передачи были неинтересные, а мультиков не показывали. Иногда мама запрещала мне его включать, говоря, что у нее болит голова, а от телевизора слишком много шума.

Я смотрела телевизор очень долго и снова проголодалась. Мама не возвращалась. Я насыпала себе еще хлопьев и посмотрела еще телевизор. А потом еще. Потом в пакете не осталось молока, и пришлось взбираться на табурет и заливать хлопья водой из-под крана. Хоть я и насыпала больше сахара, вкус получился не очень, но я все равно их съела, потому что была голодной.

Потом стало темнеть, так что я переоделась в ночную рубашку и улеглась в постель.

Мама так и не вернулась. Хоть я не выключила свет, и Мишка был со мной, мне все-таки стало страшно.

* * *

Когда я проснулась, в животе у меня бурчало. Мама еще не пришла. Я позвала ее, проверила все комнаты — никакого ответа.

Пакет из-под хлопьев валялся на столе, но он был пустой. Я открыла холодильник и нашла упаковку плавленого сыра. Обычно я ела сыр с хлебом, но намазывала его для меня мама, потому что мне запрещается трогать ножи. Однако сейчас я так проголодалась, что подумала, если буду очень осторожной, то она, наверное, не рассердится. Я открыла ящик, где мама хранила хлеб, но там лежала только одна сухая горбушка. Она была твердая, но больше ничего не нашлось. Я взяла нож — очень, очень осторожно — и размазала по горбушке треугольничек сыра. Мне нельзя было намазывать больше одного, потому что это расточительство, а деньги на деревьях не растут, мама всегда так говорит. Я съела хлеб с сыром, и это было очень вкусно, хоть хлеб и зачерствел, но мне показалось мало. Поэтому я сняла обертки с еще двух треугольничков и съела их без хлеба. Такое мне точно не позволялось, но я надеялась, что в этот раз мама не будет сердиться.

— Мама! — закричала я во все горло. — Мама!

Но она не отзывалась.

Я снова включила телевизор и уселась на диван, прижав к себе Мишку.

* * *

К тому времени когда мне пора было ложиться спать, мама так и не вернулась, а я съела все, что нашла в холодильнике и в шкафах. Некоторая еда была противная — вроде тарелки запеченных бобов, которые я нашла в холодильнике и съела холодными, потому что пользоваться плитой мне запрещалось категорически — она горячая, и я могу обжечься. Доела остатки сыра и йогурт, который пузырился, как лимонад. Я все еще была голодная, но на улице темнело, и пора было ложиться спать, поэтому я улеглась в постель и пела Мишке песенки, пока не заснула.

* * *

На следующее утро мамы по-прежнему не было. Я так проголодалась, что у меня разболелся живот, а еды в доме не осталось. Обычно, когда у нас заканчивалась еда, мама ходила в магазин. Я решила, что, раз еды нет и мама не возвращается, надо сходить в магазин самой. Но чтобы идти в магазин, нужны деньги — мама всегда говорила, что еда в магазинах стоит кучу денег. И тут я вспомнила — у меня есть деньги! Иногда, когда я хорошо себя вела, мама давала мне пару монеток. Они были маленькие, коричневые, и я складывала их в специальную банку.

Я оделась и вытряхнула все деньги из банки себе на постель. Считать я не умела, поэтому не знала, сколько их тут, но на вид денег было много, и я решила, что накуплю кучу еды, чтобы больше не сидеть голодной. Я рассовала монеты по карманам — они заняли кучу места, — и потом пошла на кухню за специальной сумкой для продуктов, которую мама брала, когда отправлялась по магазинам. Я представляла, как она обрадуется, когда вернется домой. Наверняка будет гордиться тем, что я сама пошла в магазин и купила еды, так что ей не придется идти самой, ведь она очень устала.

Я подошла к двери, но ручка была слишком высоко, не дотянуться. Я пододвинула стул и попыталась ее повернуть. Ручка поворачивалась тяжело, и пришлось налечь на нее обеими руками. Но дверь не открылась. Иногда из дырочки под ручкой торчал ключ, который мама поворачивала, чтобы ночью к нам никто не вошел, и я посмотрела, на месте ли он сейчас, чтобы его повернуть, но ключа не оказалось, а я не знала, где он лежит, и не могла выбраться наружу.

В животе у меня заурчало, и я начала плакать. Я не могла выйти из дома и пойти в магазин, чтобы купить еды для мамы. Она огорчится, когда увидит, что я съела все, что было в доме, и развела грязь на полу, которая так и осталась там, потому что вытереть лужу тряпкой у меня не получилось.

Я заколотила в дверь.

— Мама! Мама! Мама!

31

«Дейли мейл онлайн»

10 января 2020 года

Тело, обнаруженное рано утром на курорте Ла-Мадьер во Французских Альпах, предположительно принадлежит Уиллу Кэссиобери, пропавшему в результате несчастного случая в 1998 году.

Трагическую находку совершил водитель грейдера, возвращавшийся с трассы после ночной смены.

Очевидно, сильный снегопад спровоцировал сход небольших лавин, в результате которых тело сместилось со своего изначального места.

В данный момент проводится полное посмертное исследование; ближайший родственник мистера Кэссиобери, брат, с которым он катался перед своим исчезновением, уже едет на курорт, чтобы официально опознать тело.

32

Январь 2020 года, Ла-Мадьер, Франция

Хьюго

— Страшное дело, — говорит Саймон. — Вот бедняга! Один в снегу все это время… Участь жутковатая.

— Да уж, — соглашается Кэсс.

Атмосфера в шале невеселая. Официально пока ничего не известно, но все, похоже, уверены, что тело принадлежит некоему Уиллу, погибшему в результате несчастного случая много лет назад.

— Естественно, его брат уже едет сюда, — говорит Мэтт, — но возраст, пол и даже место, где его нашли, с учетом недавних лавин, указывают на то, что это тот самый Уилл. Окончательно все подтвердится после опознания.

— Для семьи лучше, что его наконец нашли, — добавляет Кэсс. — Только представьте, каково об этом думать!

Она ежится и склоняется поцеловать головку Иниго. Тот радостно смеется, и я чувствую боль потери из-за младенца, которого Реа пока так не хочет производить на свет.

Реа наверху, в нашей спальне; сказала, что ей нездоровится, и пошла прилечь. Мне ее нисколечко не жалко. Не надо было напиваться. И обманывать меня.

33

Январь 2020 года, Пхукет, Таиланд

Адам

Это последнее, чего я ожидал.

Удивительно, как быстро они меня разыскали — на другом краю света и спустя столько лет…

Вероятно, с моей стороны это кажется жестоким, но за последние пару десятилетий я практически не думал об Уилле. Или о том, что случилось в тот день на горе и что было дальше.

Какое-то время пресса еще про меня писала — парень, который чудом выжил в штормовую ночь один в горах. Я не врал, когда говорил журналистам, что этот случай меня изменил — так оно и было. Он заставил меня понять, что у нас всего одна жизнь. И что я не хочу тратить ее на работу в Сити, которая мне даже не нравится — сколько бы денег она ни приносила.

Поэтому я уволился, получив новогодний бонус, и отправился колесить по свету — сначала вместе с Нелл. Мы помогали в детских приютах в Африке, собирали во Франции виноград, записались в экипаж яхты и прошли по Карибскому морю. Поначалу все шло замечательно. Никогда еще я не был так счастлив.

И то, что я сказал, когда очнулся, тоже было правдой: тогда я ничего не помнил о смерти Уилла. И об отпуске вообще. Все, что я знал, — это что два пальца у меня почернели, потому что я отморозил их на склоне, а еще то, что люди рассказывали о моем спасении. Меня нашли зарывшимся в снежную пещеру, которую я сам устроил для себя под обрывом. Я провел там всю ночь — все поражались, как я пережил шторм, да еще так высоко в горах. Когда я достаточно поправился, чтобы подумать об этом, то и сам удивился, что выжил, — из нас двоих Уилл всегда был практичнее, однако это я построил себе убежище, благодаря которому остался в живых, а он словно растворился в пространстве.

Но со временем я начал припоминать, что случилось тогда. На меня навалилось чувство вины. Из-за моих долгих периодов депрессии и агрессивных вспышек мы с Нелл расстались — она не захотела дальше это терпеть. Мне стало тяжело вести привольную жизнь под тропическим солнцем, пока тело моего брата лежит на этой промерзшей горе. Я обратился к психотерапевту, который мало чем помог, но кое-как мне удалось наладить свою жизнь — пусть не счастливую, но комфортабельную. Я старался вообще не думать про Уилла — так мне было легче. Собственно, это оказалось единственным выходом. Я смирился с тем, что произошло — в конце концов, с тех пор минуло два десятилетия, — и понял, что могу жить дальше.

А теперь вот это…

Мне придется поехать. Это ясно. Но я не собираюсь копаться в прошлом. Что было, то было. В любом случае это никому не принесет добра.

34

Ранее

— Эй! Эй! Ты там как? — сказал кто-то в щель для почты, пытаясь заглянуть внутрь.

Я сидела на полу у дверей с Мишкой в руках, рыдала и звала маму, пока не охрипла от слез. Услышав голос, я притихла. Он был добрый. Но мама всегда говорила, что добрых людей нет, что даже те, кто кажутся приветливыми и дружелюбными, могут измениться в одно мгновение и что надо быть очень осторожной и никому не доверять.

Я поднялась на ноги и простонала:

— Я голодная. А еды нет.

— О, дорогая, — отозвался голос. Он был женский. — А твоя мама дома?

— Нет.

— А папа?

— Его уже давно нет.

— Понятно. А мама куда ушла?

— Не знаю. Может, по магазинам… но она не вернулась.

— Понятно, дорогая. Не беспокойся, мы с этим разберемся. Ты и я, вместе. Сколько ты уже сидишь одна?

— Не знаю. Наверное, долго.

— Ты можешь открыть мне дверь?

— Мне нельзя. Там могут быть плохие люди. И потом, она заперта. Я хотела пойти в магазин за едой, потому что у нас ничего не осталось, но не смогла открыть, и теперь у меня болит живот и…

Мне было трудно говорить, потому что я столько плакала.

— Тсссс, дорогая, не плачь. Я тебе помогу. Мы тебя вытащим, добудем тебе еды и найдем твою маму. Я сейчас позвоню кому-нибудь, кто сможет отпереть дверь, а потом вернусь и побуду с тобой, пока они приедут. Ты согласна?

Я кивнула, забыв, что симпатичная дама меня не видит.

— Согласна, дорогая?

— Да.

— Оставайся на месте, а я сбегаю к себе и позвоню. Я сразу же вернусь, обещаю. Ты потерпишь ради меня? Побудешь храброй девочкой еще пару минут?

— Хорошо.

— Умница. Я постараюсь вернуться скорее, честное слово.

Дама ушла, а я осталась сидеть у двери, прижимая к себе Мишку. Я очень надеялась, что дама скоро придет обратно. У меня сильно болел живот. Почти сразу щель для почты приоткрылась — дама вернулась назад.

— Ну вот, дорогая, полиция уже едет. Они откроют дверь, чтобы выпустить тебя, и найдут твою маму.

— А можно мне чего-нибудь поесть?

— Ну конечно, котенок. Они дадут тебе поесть, как только приедут и разберутся с дверью — по телефону мне сказали ничем тебя пока не кормить. Надо, чтобы сначала тебя осмотрел врач. Но я уверена, что это не займет много времени. Может, мы немного поиграем, пока дожидаемся?

— Да, давайте. А может, споем песню?

— Отличная мысль. И что ты хотела бы спеть?

* * *

Мне очень понравилось петь с дамой вместе. Она знала все песни, которые знала я, — правда, я знала немного. Мама обычно не пела со мной, вот почему я пела со своим Мишкой. Мама говорила, что у нее от этого болит голова, и нам приходилось петь совсем тихонько. Но Шейла (так звали ту даму) сказала, что я должна петь громко и уверенно, чтобы не терять присутствие духа (я не знала, что это означает, но звучало неплохо), поэтому я так и поступила. Здорово было петь вслух, но я чувствовала себя виноватой. Шейла широко открыла щель почтового ящика, чтобы мы слышали друг друга. Мне понравилась Шейла. Я редко знакомилась с новыми людьми. Обычно мы с мамой были только вдвоем, и мама бо́льшую часть времени была очень усталая или плохо себя чувствовала и не могла играть, поэтому я играла с Мишкой.

У нас оставались две зеленые бутылки, висящие на стене, и я пела так громко, как только могла, когда за дверью раздался какой-то шум, и Шейла перестала петь.

— О, сейчас нам придется прерваться, котенок, — сказала она. — Полиция приехала. Я буду тут, рядом, и подожду, чтобы поздороваться с тобой, когда дверь откроют, но сейчас им надо с тобой поговорить, хорошо? Тебе нечего бояться, никаких неприятностей не будет. Ты очень храбрая девочка, и мне понравилось петь с тобой хором. Может, споем еще как-нибудь?

— Да, обязательно, — ответила я.

— Привет, — сказал другой голос, тоже женский. — Меня зовут Анна. Я социальный работник, и мне надо убедиться, что с тобой всё в порядке. Как ты себя чувствуешь? Ты не пострадала? С тобой кто-нибудь есть?

— У меня живот болит, я проголодалась, а мамы нет дома, — ответила я.

— Ясно. Мы очень скоро тебя накормим. А сейчас мне нужно, чтобы ты подошла к окну в соседней комнате — думаю, это ваша гостиная, — чтобы мы тебя увидели. Шейла тоже стоит снаружи, так что можешь ей помахать. Сделаешь это для меня? Когда подойдешь к окну, раздастся громкий звук — это полиция будет взламывать дверь, чтобы тебя достать, дать тебе поесть и помочь найти твою маму.

— Но мама рассердится, если вы взломаете дверь.

— Не беспокойся об этом, мы всё починим. А теперь можешь подойти к окну? Я тоже пойду на улицу, чтобы ты помахала нам с Шейлой. Ты согласна?

Я кивнула.

— Ты меня слышишь, дорогая? Согласна?

— Да, — ответила я. — Хорошо. Сейчас возьму Мишку и пойду к окну.

Я поднялась и побрела к окну. Отдернула занавеску и помахала двум дамам на улице. Они улыбались и махали мне в ответ. Они выглядели славными. Совсем не страшными и не опасными.

Какой-то мужчина что-то закричал, потом раздался громкий хлопок, и дверь распахнулась. Звук был такой резкий, что я зажала уши руками и принялась плакать. Мужчина и женщина в зеленой одежде вошли в коридор, мужчина поднял меня на руки и сказал: «Всё в порядке, малышка, ты в безопасности». Он вынес меня за дверь и усадил в кресло на колесиках; это было глупо, потому что я могла идти, но я ему позволила это сделать, потому что кресло оказалось удобным, и я была голодная, и одеяло, которым он меня накрыл, показалось мне мягким, и внезапно я почувствовала себя усталой. Мишка был со мной, и я крепко сжимала его в руках.

Мы спустились вниз на лифте, и меня отвезли в желтый микроавтобус, похожий на «Скорую помощь», но вряд ли это была «Скорая помощь», потому что я же не болела. Анна осталась со мной и стала задавать разные вопросы, вроде того, сколько я просидела одна и оставляла ли меня мама раньше так надолго. Я сказала, что не знаю, сколько пробыла дома, и что она иногда уходила, но никогда на столько, чтобы я успела съесть в доме всю еду, почему и стучала в дверь, ведь мне надо было сходить в магазин.

Меня отвезли в больницу, и это было здорово, потому что раньше я никогда там не была. Водитель даже включил сирену и мигалку. В больнице меня отвезли в собственную комнату, что показалось мне роскошью, потому что раньше своей комнаты у меня не было, и много симпатичных людей стали заходить и задавать мне вопросы, а еще осматривать разные мои части тела. Мне пришлось пописать в стакан, и это было сложно, хотя мне помогала медсестра. Еще мне клали в рот кусочек бумаги, чтобы проверить, не перегрелась ли я, хоть я и говорила, что нет. Единственное, что мне не понравилось, это какая-то штука, которую мне надели на руку, и она ее сильно пережала, но только на секунду, так что ничего страшного. Анна все время оставалась со мной, и когда все эти люди меня осмотрели и спросили все, что нужно, у меня уже сводило живот. Но тут еще симпатичная дама принесла на подносе еду — картофельное пюре и рыбные палочки, два моих самых любимых блюда.

— Только не торопись, — сказала дама. — Если ты давно не ела, то тебя может стошнить.

Еще она дала мне стакан какой-то фиолетовой жидкости, довольно неприятной на вкус, но Анна сказала, что я должна быть храброй и выпить ее, потому что у меня… тут было какое-то слово, которого я не поняла, но оно означало, что я пила недостаточно жидкости.

Дама ошибалась, потому что я съела все очень быстро, и меня не стошнило. Я сказала Анне, что все еще голодна, и она дернула за веревочку над моей кроватью и попросила принести еще что-нибудь поесть, а та симпатичная дама ответила, что сейчас поищет, и принесла мне пончик, посыпанный сахарной пудрой.

После этого я почувствовала себя совсем усталой и сказала Анне, что хочу поспать.

— А мама завтра за мной придет? — спросила я. — И наша дверь — ее починят? Мама очень разозлится, что дверь сломана.

Я вспомнила, как она сидела на полу и рыдала, и внезапно мне стало грустно, несмотря на рыбные палочки и пончик. Если дверь так и будет стоять нараспашку, когда мама вернется, то она наверняка снова заплачет.

— Дверь уже поставили на место… то есть сделали так, чтобы никто не мог войти; а скоро ее совсем починят — думаю, уже завтра. И мы очень постараемся поскорее найти твою маму. А у тебя нет бабушки или дедушки? Или дяди с тетей? Двоюродных братьев и сестер?

— Нет. Бабушка на небесах. У меня только мама.

— И папы нет?

— Он живет очень далеко, так мама говорит. — Я покачала головой.

— Ясно, — ответила она. — Ну что же, мы приложим все усилия, чтобы ее отыскать.

— А если не найдете? Дома нет еды, и дверь сломана, так что я не смогу сходить в магазин.

Внезапно мне снова стало страшно.

— Ты ходишь в магазин сама? — спросила Анна.

— Нет. Мы ходим с мамой. Но в этот раз я хотела пойти одна, потому что еды не осталось.

Она кивнула.

— Хорошо. Надеюсь, мы найдем твою маму до того, как ты проснешься, но если нет, ты поедешь и поживешь в хорошей семье, пока мы будем искать. Там будут и другие дети, с которыми ты сможешь играть. Ты не против? Ты точно не останешься больше одна, без еды, я тебе обещаю.

— А можно мне взять Мишку в ту хорошую семью?

— Ну конечно. Все будут ему рады.

— Тогда я согласна. Но только пока не найдется мама.

* * *

Раньше я никогда не была в настоящем доме. Я видела такие по телевизору и проходила мимо по дороге в магазин с мамой, но внутри не бывала ни разу. Наш дом назывался не домом, а квартирой, потому что это была квартира — кто-то еще жил над нами и кто-то внизу. Иногда мы слышали музыку и чьи-то голоса из других квартир. Мне нравилось, когда их было слышно, потому что они как будто составляли мне компанию, но мама не любила шум и иногда зажимала уши руками и кричала: «замолчите-замолчите-замолчите» так громко, что заглушала остальные звуки, и тогда я уходила в другую комнату и пела вместе с Мишкой.

Анна привезла меня в этот дом, потому что они до сих пор не нашли мою маму; мне сказали, я поживу тут, пока они будут искать. В доме жили женщина и мужчина, и Анна сказала, что они присматривают за такими детьми, как я, о которых не могут позаботиться их мама и папа, но это не навсегда. Она сказала, я могу чувствовать себя как дома и делать все то же, что делаю у себя, но я сразу поняла, что тут будет совсем по-другому. Дом был похож на те дома из телевизора, где жили мама, папа и дети, где по утрам раздвигали шторы и где даже стояло блюдо с фруктами на столе.

Анна присела возле меня на корточки, чтобы заглянуть мне в глаза, и сказала:

— Теперь, если ты не против, я оставлю тебя с Рондой и Ником: они тебе покажут твою комнату, и ты немного отдохнешь. И ты, и Ронда можете звонить мне в любое время, если у вас возникнут какие-то сомнения или вопросы.

— А когда я увижу маму? — спросила я. — Если она вернется домой, а меня там не будет, то она не узнает, где я.

— Об этом не беспокойся — как только мы ее найдем, то сразу сообщим, что с тобой всё в порядке.

— И отвезете меня домой?

Анна сделала паузу.

— Ну… да. Как только убедимся, что она не… не слишком устала, чтобы заботиться о тебе. Тогда мы сразу отвезем тебя домой.

— Но до тех пор ты прекрасно проведешь у нас время! — радостно воскликнула Ронда. — Пойдем, я покажу тебе твою комнату, а потом познакомлю тебя с новыми братьями и сестрами.

— У меня есть братья и сестры? — спросила я. Я была в полном восторге. Я не знала, хочу ли иметь брата, но всегда хотела сестру. Кого-нибудь, с кем можно будет играть.

— Ну, так мы здесь всех называем, — ответила Ронда. — Пока вы здесь, мы все семья.

* * *

Я не могла поверить, что у меня будет своя комната. Она оказалась нарядной, с занавесками в розовый цветочек и большой кроватью, покрытой пышным одеялом с феями. Кровать была настоящая, которая стоит на одном месте, а не такая, которую можно складывать, как у меня дома.

Еще там были шкаф и комод, но я не привезла с собой никаких вещей, только Мишку. Я не знала, что мне надевать завтра, и спросила Ронду, а та ответила, что всё в порядке, она даст мне кое-какие вещи, а Анна заедет к нам домой и заберет оттуда мою одежду, так что я смогу чувствовать себя как дома, что показалось мне странным, потому что я ведь была не дома. Одежды у меня было мало, но я хотела свою ночную рубашку с мыльными пузырями и любимую футболку с совой. Большинство моих вещей было мне мало, и мама всегда говорила, что я вырастаю очень быстро, а деньги не растут на деревьях, поэтому иногда приходилось ждать с новой одеждой, и теперь я думала, что, может, Ронда даст мне вещи получше, которые мне подойдут.

* * *

Мы снова спустились вниз, и в кухне там были другие дети. Ронда сказала:

— Хочешь, садись и поешь шоколадных вафель.

Я ответила:

— С удовольствием.

Я не знала, что такое вафли, но слово звучало аппетитно.

— Это Бен, Райан и Лайла — твои новые братья и сестра.

Лайла была очень большая, почти взрослая, а мальчики — немного старше меня.

— А это Уильям, — добавила Ронда, указывая на малыша, сидящего в детском креслице на полу.

— Где твоя мама? — спросил Бен с полным ртом.

— Бен! — воскликнула Ронда куда громче, чем говорила со мной. — Ты же знаешь, что в этом доме мы таких вопросов не задаем. Когда твоя сестра захочет рассказать о своей семье — если захочет, — она расскажет. Всему свое время. А если нет, это ее личное дело.

— Моя мама в тюрьме, — сказал Бен с гордостью.

— Я не знаю, где моя мама, — сказала я. — Но она скоро вернется.

— Да уж, конечно, — пробормотала взрослая девочка, — все они так говорят.

Ронда одернула ее:

— Лайла! Пожалуйста! — но я не поняла почему, ведь та ничего не просила.

* * *

В первый раз я прожила у Ронды с Ником почти два года. У них мне было хорошо. Я задержалась дольше остальных — других детей, или братьев и сестер, как мне велели их называть. Те появлялись и исчезали. В доме всегда были те, с кем можно поиграть, и когда я немного привыкла, мне даже понравилось. Я пошла в школу, и там тоже завела друзей. Сначала мне пришлось трудновато, потому что я не умела считать, не знала буквы и многое другое, что положено знать детям моего возраста, но постепенно я нагнала и даже стала получать грамоты за отличную учебу.

У полиции ушло две недели, чтобы отыскать маму. Когда ее нашли, она спала на улице. Но я не сразу поехала с ней домой, потому что она тоже не сразу вернулась. Анна мне все объяснила. Маму поместили в специальный госпиталь, и Анна раз в неделю возила меня ее навещать. Я старалась заставить себя радоваться этим встречам, потому что это все равно моя мама, но обычно мне становилось немного страшно. Иногда мама просто сидела в палате и не говорила ни слова, а Анна рассказывала ей про меня — как я хорошо учусь в школе и чем занимаюсь дома, постоянно спрашивая «здорово, правда?», хотя тут не было ничего хорошего, и я не могла дождаться, когда мы уйдем, потому что мама, похоже, даже не слушала.

Бывало, что она начинала плакать, и Анна пыталась взять ее за руку или похлопать по плечу, но мама отстранялась и могла вообще забиться в угол — эти визиты были самые худшие. А порой она стискивала меня в объятиях изо всех сил и говорила: «прости, прости, прости», и что я заслуживаю лучшей матери, чем она, и такие визиты мне тоже не нравились, потому что я не знала, что отвечать, да еще она пачкала при этом мою одежду.

Дальше мама выписалась из госпиталя и поселилась в квартире, которая была лучше нашей прежней, и визиты тоже стали приятнее. Поначалу Анна продолжала ездить со мной навещать маму, но та больше не плакала, а порой даже пекла для меня пирог, в квартире было чисто и прибрано, а шторы на окнах раздернуты. Иногда мама водила меня в «Макдоналдс» или в парк, покормить уток. Сначала Анна ходила с нами, потом перестала, и мы проводили время с мамой вдвоем.

Потом однажды Анна сказала, что теперь мама может сама позаботиться обо мне, и спросила, как я на это смотрю. Я не знала, что отвечать. Мамина квартира мне нравилась, и у меня была там своя комната, но она не могла сравниться с домом Ронды, и Ронда, я это точно знала, ни за что не оставила бы меня в доме одну без еды. Это случилось очень давно, но я все прекрасно помнила, и при одной мысли о том дне у меня все сжималось внутри. Но она была моей мамой, и, несмотря ни на что, мне все-таки хотелось жить с ней, поэтому я ответила, что не против, если мы по-прежнему останемся с Рондой и Анной друзьями и они смогут меня навещать. Анна сказала, что будет только рада и что обязательно станет заглядывать к нам, а Ронда ответила, что если мама не станет возражать, я смогу время от времени ночевать у них, чтобы мама могла немного отдохнуть, и я ответила, что мне это очень нравится.

Потом я поднялась к себе и заплакала. Но этого никто не слышал.

35

Январь 2020 года, Ла-Мадьер, Франция

Хьюго

Кэмерон снова здесь — к сожалению. Иногда мне совсем не нравится иметь собственный бизнес. Не нравится, что приходится поддерживать отношения с людьми вроде него.

— Что это с вами всеми сегодня? — спрашивает он, обводя гостиную глазами. — Можно подумать, кто-то умер.

Наступает неловкое молчание. Мэтт откашливается:

— Кэмерон, видите ли, у нас действительно плохие новости. Вы не слышали? Тут нашли труп.

— Я ничего не слышал — только-только поднялся из долины… Труп? И кто нашел?

— Водитель грейдера. Но, похоже, он давний — какого-то парня, который погиб много лет назад. Труп оказался на поверхности из-за недавней плохой погоды. Его брат уже едет сюда, чтобы опознать тело и так далее.

— Брат? — повторяет Кэмерон, проводя ладонью по лицу. — Ясно. Бедняга…

Мэтт заглядывает в свой блокнот.

— Мне звонил Дидье из туристического центра — сказал, не может с вами связаться. Он хотел попросить, чтобы вы предоставили этому человеку жилье. Он считает, что, с учетом обстоятельств, нельзя требовать, чтобы он заплатил за этот визит. Вы не против? Пожалуй, это меньшее, что мы можем сделать.

Я продолжаю смотреть в свой «Айпэд», гадая, не ради меня ли эта беседа. Похоже, Мэтт и этот парень, Дидье, стараются выставить Кэмерона передо мной в лучшем свете, чтобы я захотел вести с ним дела. Вообще, я в таком мало что понимаю. Оливия сразу разобралась бы, но ее здесь нет.

— Хммм… не уверен, — отвечает Кэмерон. — Все так внезапно… У нас вообще есть свободные места?

— Это действительно внезапно, но, думаю, мы что-то найдем, — отвечает Мэтт. — По-моему, шале «Альпака» свободно, но я собираюсь сейчас поехать в офис, так что проверю еще раз. Да и с туристическим центром лучше не ссориться, правда?

Кэмерон вздыхает.

— Думаю, да… Ладно. Совершим благое дело, поможем бедолаге.

— Так что, предложить ему шале «Альпака» или у вас есть еще какие-нибудь варианты? Правда, как я уже сказал, надо проверить, что у нас свободно, — говорит Мэтт.

— Да нет, любое подойдет, все мои дома прекрасны, — с помпой отвечает Кэмерон. — Что свободно, то и предлагайте. Но убедитесь, чтобы пресса была в курсе и оповестила всех, что я бесплатно его поселил. Иначе в этом не будет никакого смысла, так ведь?

— Да-да, я все сделаю, — бормочет Мэтт, помечая что-то в своем блокноте.

Гадаю, не написал ли он просто «говнюк». Надеюсь, так и есть. Я бы написал.

Кэмерон выглядывает в окно.

— Но этому самому брату еще надо как-то добраться до курорта. Погода по-прежнему хуже некуда. Может, и дорогу придется перекрыть…

* * *

День выдался просто ужасный.

Я с облегчением узнаю, что практически все подъемники закрыты, иначе Саймон наверняка потащил бы меня кататься. Не то чтобы мне нравилось торчать в шале, с учетом атмосферы. Реа осталась в комнате, и мне не хочется тревожить ее в таком настроении. Саймон сидит на диване, мрачно уставившись в окно, и жалуется на то, что пропускает катание из-за погоды. Ребенок постоянно кричит, видимо, заразившись мрачной атмосферой в доме. Милли, проверив, всего ли у нас достаточно, надевает свою огромную куртку и отправляется в единственное свободное шале проверить, все ли готово к приезду брата.

Я даже не знаю, как относиться к предложению Кэмерона, — это ловкий пиар-ход? Или все-таки тут есть альтруизм? А может, он просто, как мне показалось из их беседы с Мэттом, бездушный ублюдок, который решил воспользоваться трагической ситуацией для собственной выгоды?

Я поднимаюсь наверх; Реа спит — или притворяется спящей. Она почти весь день просидела в комнате. Я опускаюсь на краешек кровати и заглядываю ей в лицо. До чего же она красива! Спит, как ребенок, опустив ресницы и тихонько посапывая… Будет ли наша дочь похожа на нее? И тут я вспоминаю, что узнал вчера, и меня охватывает злость. Она не родит мне дочь, пока не перестанет принимать таблетки, так ведь?

Осторожно кладу руку ей на щиколотку, и Реа открывает глаза.

— Прости, не хотел тебя будить, — говорю я.

Она садится.

— Ничего. Слушай… — накрывает мою руку своей. — Прости меня. Я должна была сказать тебе про таблетки. Поговорить с тобой. Но я не хотела, чтобы ты во мне разочаровался…

Ее глаза наполняются слезами. Я глажу ее по лицу. Редко мне доводилось видеть Реа плачущей.

— Тише, дорогая, — успокаиваю ее я, и гнев мой мгновенно улетучивается. — Все хорошо. Если ты не готова, так тому и быть. И если никогда не будешь готова, тоже ничего. Ты — все, что мне нужно.

Это не совсем правда. Я хочу детей. Но если выбирать между Реа и возможностью иметь ребенка, я выберу ее. К тому же именно так говорят в кино, когда хотят, чтобы кто-то перестал плакать, а я хочу, чтобы она перестала.

Но мои слова не помогают — Реа заливается слезами.

— Я недостаточно хороша для тебя, Хьюго, — всхлипывает она. — Мне так жаль! Я постараюсь стать лучше. Не буду столько пить. Перестану принимать таблетки. Честное слово, перестану. Хоть прямо сейчас, если захочешь. Брошу их в мусор! Или нет, в окно! Нет, в окно нельзя, животные могут их съесть, и у них не будет потомства… а животные живут в снегу?

Она набрасывается на меня с поцелуями, тянется к молнии на брюках и расстегивает ее.

— Давай займемся сексом! Сделаем ребенка! Только не бросай меня, Хьюго!

Обычно я не могу устоять, если Реа хочет секса — что, надо признать, в последнее время бывает крайне редко, — но я никогда еще не видел ее в таком состоянии, и это меня пугает. Я мягко отстраняю ее руку.

— Реа, не глупи. Конечно, я тебя не брошу. Но ты кажешься немного… взбудораженной. Может, ты еще поспишь, и мы с тобой поговорим позднее?

Она падает обратно на кровать, явно с облегчением.

— Хорошо. Так и поступим. — Поворачивает ко мне лицо. — Расскажи, что происходит там, внизу. Есть еще новости про труп?

А! Вот почему она ведет себя так странно… Видимо, Реа все-таки более чувствительна, чем мне казалось.

— Вроде бы это какой-то парень, который погиб много лет назад. Его брат уже едет опознать тело.

Она кивает, и глаза ее снова наполняются слезами.

— Ясно… Какой ужас!

Я беру ее за руку.

— Да, кошмар. Но, наверное, для него будет лучше, если эта ситуация наконец разрешится, спустя столько лет…

Реа делает глубокий вдох и медленно выдыхает.

— Не знаю. Наверное. Иногда мне кажется, что прошлое должно оставаться в прошлом. А ты как думаешь?

Я решаю, что она говорит про нашу ссору из-за таблеток. Ей хотелось бы оставить ее в прошлом. Поэтому я сжимаю ее руку и отвечаю:

— Пожалуй, так же. Но это он должен волноваться, не ты. Отдыхай. И, может быть, — я ласково глажу ее по груди, — позднее мы попробуем сделать ребенка. Но только если ты захочешь.

Она кивает, слабо улыбнувшись.

— Да. Давай.

36

Ранее

Поначалу все шло неплохо. На новом месте мама выделила мне собственную комнату — не такую уютную, как у Ронды, но гораздо симпатичней, чем та, что мы с ней делили в старой квартире, которую я еще немного помнила. Дома было прибрано — никаких больше грязных тарелок в раковине, — а в холодильнике всегда стояло молоко. Мама готовила не так хорошо, как Ронда, но она сказала, что прошла уроки по кулинарии и «родительству», пока лежала в больнице, где я ее навещала, и что теперь готовит лучше, чем раньше, и с родительством у нее тоже налаживается. Я этого не поняла — ты или родитель, или нет, — но мама так сказала. У нас многое изменилось: я по-прежнему ела хлопья на завтрак, потому что они мне нравились, и мама говорила, что они полезные, но она нарезала к ним банан, и на обед или ужин хлопьев мне больше не давала. Моя одежда пахла стиральным порошком и не была мне мала. Мама всегда вставала по утрам и спала в своей кровати. Молоко в холодильнике пахло, как должно пахнуть, а йогурты не становились газированными.

Самое большое отличие заключалось в том, что у мамы появилась работа, и она больше не могла лежать в постели весь день, потому что слишком устала или расстроена, чтобы подняться. Еще она сказала, что принимает специальные таблетки, которые врач назначил, чтобы она была не такой грустной и более «устойчивой», но этого я тоже не поняла, потому что она ведь не падала; но, определенно, мама выглядела куда счастливее. Я каждый день ходила в школу, поэтому мы не сидели дома с утра до ночи, как раньше. У нас появился новый будильник, чтобы просыпаться вовремя, и маме приходилось вставать и отводить меня в школу, и она почти всегда успевала, и я не опаздывала на уроки. В школе у меня было много друзей, и учителя говорили, что я молодец. Я приносила домой рисунки и другие вещи, которые мы делали в школе, и мама прикрепляла их на холодильник магнитами, как в тех домах, которые показывали по телевизору. Иногда я приглашала кого-нибудь в гости после уроков, и мама, бывало, даже пекла нам кексы с глазурью. Она вела себя как те мамы из телепередач.

Поначалу Анна часто к нам заходила, потом стала появляться реже и реже, хотя всегда напоминала, что я могу звонить ей в любой момент, и проверяла, чтобы ее номер висел на холодильнике. Это тоже было кое-что новое: теперь, когда у мамы была работа, у нас появилось достаточно денег, чтобы поставить в квартире телефон, и я больше не боялась остаться одна взаперти без еды, если мама куда-нибудь уйдет. Я вообще не очень боялась, потому что мама никогда не оставляла меня одну.

Потом у мамы появился ухажер. Его звали Дэйв. Он приносил мне сладости и шоколадки, но я все равно его не любила. Я привыкла, что дома всегда только мы с мамой, но когда Дэйв приходил, то давал мне 50 пенсов, чтобы я посидела в своей комнате, а мне не нравилось там сидеть, но я этого не говорила, чтобы мама опять не начала плакать. Я собиралась рассказать Анне про Дэйва и про то, что меня отправляют в мою комнату, но не хотела, чтобы у мамы были неприятности и чтобы она грустила, поэтому молчала.

Потом я как-то вернулась домой из школы, а Дэйв ушел, и мама лежала в кухне на полу и плакала. На следующее утро она пропала. Я позвонила Анне.

-* * *

Следующие несколько лет все так и повторялось. Какое-то время мы жили нормально, мама вела себя, как обычная мать, ходила на работу на полдня — убирала или помогала в местном кафе, — чтобы совмещать ее с моим расписанием. Потом знакомилась с каким-нибудь мужчиной — некоторые были лучше, некоторые хуже, — и переставала интересоваться мной. Спустя пару недель или месяцев мужчина ее бросал, у мамы случался нервный срыв, и меня забирали обратно к Ронде, пока мама не поправится достаточно, чтобы дальше заботиться обо мне.

Иногда между началом срыва и моментом, когда я (или Анна) решала, что мне пора уезжать, проходило несколько недель, и в эти недели я постепенно начала узнавать кое-какие подробности о моем отце и о том, что случилось до моего рождения.

Я всегда спрашивала про папу. Когда я была маленькая, мама говорила, что он живет в горах, далеко-далеко. Я представляла себе каменную хижину, а в ней папу — молодого и красивого, наверное, с бородой, который пасет овец, и ему помогает овчарка, его лучший друг; или водит трактор по полям и моется в ручье, а не в ванной или в душе. Когда я спросила, почему он нас не навещает и не живет с нами, мама просто сказала, что он очень далеко. Иногда она ставила мне «их» песню: у нее была красивая мелодия, но очень грустные слова — мужчина пел про то, что все в мире страдают. Я не понимала, почему они не выбрали песню повеселее — я бы выбрала, — но не говорила этого маме, чтобы она не плакала.

Годам к восьми я начала думать, что мама просто не знает, кто мой отец, как у некоторых моих подружек в школе, а может, они с ним разошлись, когда я была маленькой, и она не хочет мне говорить. Я думала, она просто сочинила историю про мужчину, который живет в горах, и про песню, которую они слушали вместе, чтобы я считала, что у меня есть хороший папа, который хотел бы со мной познакомиться и который обязательно со мной общался бы, если б жил не так далеко.

Мне никогда не приходило в голову, что он умер, до ее последнего срыва.

* * *

К тому времени мне исполнилось пятнадцать лет, но наша жизнь осталась прежней. Всю неделю, приходя домой из школы, я заставала маму в кровати — плачущей или спящей. Видно было, что в какой-то момент она вставала поесть, потому что на кухне царил кавардак, и каждый вечер я убирала за ней, когда возвращалась домой, чтобы там не так ужасно пахло и у мамы не было лишних поводов расстраиваться. Но это, конечно, не помогало — она все равно постоянно плакала.

Я стала приходить все позже и позже, потому что дома было ужасно уныло. Иногда оставалась ночевать у подруг, но боялась, что их родители станут задавать вопросы, если делать так слишком часто. Когда я была младше, то порой спрашивала Анну и разных психотерапевтов, к которым она меня отправляла, почему мама такая. Все они отвечали примерно одинаково: что тут нет моей вины, и она тоже не виновата, просто так работает ее мозг, и ей трудно справляться. По сути, это был вовсе не ответ, и никому он не помогал — мне так точно.

Я была обычным ребенком, довольно послушным и беспроблемным; по крайней мере, мне так казалось. Хорошо училась в школе, не курила и не пила, не прогуливала уроки. Вот только половину времени мама этого вообще не замечала. Иногда, когда у нее случался особенно тяжелый срыв и она пропадала или делала разные плохие вещи — например, резала себе руки кухонным ножом, и я опять оказывалась у Ронды, — я спрашивала Анну, почему меня возвращают к маме, если она не справляется. Анна говорила, это вполне естественно, что мама хочет жить со мной, но меня отправят обратно, только когда будут уверены, что она справится и что у нее есть право воспитывать меня, но они всегда действуют только в моих интересах.

Вот только я не понимала, каким образом.

* * *

Тем вечером, когда я возвращалась из школы мимо «Кэлли» и через парк, было уже почти совсем темно, а у нас в окнах не горел свет. Я решила, что мама уже легла спать — про себя я молилась, чтобы она правда спала, а не плакала, как обычно бывало, когда я приходила домой. Я очень устала и не хотела никаких драм. Спящая мама не представляла особой проблемы.

Я прошла в кухню, потому что ужасно проголодалась. В ту неделю в доме почти не было еды. Мама работала уборщицей, но пропускала смены, и, думаю, ее уволили, хоть она мне и не сказала. За весь день я поела только раз, бесплатно в школьной столовой, поэтому очень надеялась отыскать в холодильнике хоть какие-то остатки, чтобы разогреть в микроволновке. Я повернула выключатель — и чуть не подскочила в воздух, когда увидела маму, сидевшую за столом в темноте. Перед ней стояли стакан и ополовиненная бутылка водки.

— Боже мой, мама! — воскликнула я. — Ты меня напугала! Что ты тут делаешь?

Мама посмотрела на меня пустыми глазами и похлопала по стулу рядом с собой.

— Сссадись, — сказала она.

Несмотря на прочие проблемы, выпивкой мама не увлекалась, поэтому я была очень удивлена. Я присела рядом с ней, задержав дыхание, чтобы не чувствовать исходящую от нее вонь. Она, наверное, неделю не была в душе.

— Ты же все время спрашиваешь о своем отце, — запинаясь, пробормотала мама.

— Хм…

Я никогда не видела ее в таком состоянии и не знала, что делать. Мне не хотелось ее провоцировать. В последнее время я не заговаривала об отце, потому что от этого она сильно расстраивалась, но, похоже, теперь мама сама решила рассказать о нем. Я подумала, что лучше всего будет ей не мешать.

— Он мертв, — сказала она низким серьезным голосом.

— МЕРТВ! — внезапно выкрикнула мама, хлопнув по столу, и я подскочила на месте.

— Ох!

Слезы защипали мне глаза — из-за мужчины, которого я даже не знала. Почему она вдруг решила мне рассказать спустя столько лет? Стоит ли ей верить? Что… что с ним произошло?

— Этот УБЛЮДОК, — снова закричала она. — Он… он…

— Папа, ты имеешь в виду?

Она опять хлопнула по столу.

— НЕТ! Его УБЛЮДОК брат!

Я поморщилась. Никогда не слышала, чтобы мама ругалась или употребляла подобные слова.

— Его брат? Чей брат?

На мгновение мне показалось, что она просто напилась и несет чушь. Когда мама лежала в госпитале, то часто говорила всякую бессмыслицу. Анна объясняла, что дело в лекарствах — из-за них она такая, — но на этот раз все было по-другому. Несмотря на выпитое, мама казалась на удивление трезвой. По моей коже побежали мурашки.

— Уилл, — продолжала она. — Твоего отца звали Уилл. Его брат… его брат потащил Уилла за собой в тот день. В горы. И он умер. Это он виноват. Его брат. Адам.

— В какие горы? Ты же говорила, он живет в горах… или где? Я считала, ты все выдумала.

Мама схватила меня за запястье и попыталась заглянуть в глаза, но взгляд ее метался из стороны в сторону, и ей не удавалось сфокусироваться. Потом она зловеще расхохоталась:

— Он УМЕР в горах! УМЕР — а не живет. Мы были на каникулах. Катались на лыжах. Он катался. Он виноват. Адам. А перед тем… раньше… до того, как они поехали… знаешь что? Знаешь, что он сделал со мной? — шипела мама.

Внезапно ее взгляд стал полностью осознанным.

— Я была умной. Отлично училась. В Оксфорде. Вся жизнь лежала передо мной. А потом Адам все разрушил, потому что убил Уилла. А до того он…

— Он убил моего отца? — хриплым голосом перебила я.

Мама обмякла на своем стуле.

— Они этого не сказали. Сказали, произошел несчастный случай. Но Я ЗНАЮ! — Теперь она снова кричала. — Я ЗНАЮ! Они поднялись в горы, и Адам вернулся, а Уилл — нет. Он умер. Это его вина. Адама. ВОТ ПОЧЕМУ Я СТАЛА ТАКОЙ! ВОТ ПОЧЕМУ! А перед тем он, он, он…

— Что?

Мама взмахнула рукой.

— Я не могу тебе сказать. Это слишком жутко… Тебе не надо знать.

Она привстала со стула и сразу рухнула на пол. Я просунула руки ей под мышки и усадила назад.

— Знаешь, давай-ка я отведу тебя спать.

— Уилл Кэссиобери, — бормотала она. — Уилл Кэссиобери. Единственный мужчина, которого я любила. А все остальные — полные придурки. Оставайся одна, моя дорогая девочка, — едва ворочая языком, мама помахала пальцем у моего лица. — Оставайся одна. Не впускай мужчин в свою жизнь. Пустая трата времени. Они все разрушают.

Я оттащила ее в кровать и накрыла одеялом.

— Уилл Кэссиобери? Так звали моего отца?

Но мама уже спала.

37

Январь 2020 года, Верхняя Савойя, Франция

Адам

Стыдно признаваться, но когда я услышал, что дорогу в Ла-Мадьер занесло, то сначала испытал облегчение. Может, мне и не придется тащиться на курорт. Может, удастся избежать этой пытки — опознавать тело брата, пролежавшее в снегу больше двадцати лет…

Мир стал таким тесным! Добраться в любую его точку не составляет труда, правда? Поэтому, хоть я и находился на другом краю света, когда мне позвонили, всего день спустя я уже здесь, во Франции. Даже не знаю, как полиции удалось так быстро меня разыскать — наверное, в наше время это нетрудно. Из-за своего зачаточного французского я не совсем понял, что они говорили: только что я единственный родственник Уилла и потому должен приехать.

После того происшествия я поступил как трус — просто сбежал. Не мог выносить боли в глазах родителей, хоть они и старались изо всех сил не винить меня. Не мог не копаться в собственной голове. Хотелось бы сказать, что я старался жить так, как жил бы Уилл, но это будет неправда. Я болтался по свету, работал в разных случайных местах, а последние пять лет, после смерти родителей, проживал свое наследство — а также наследство Уилла. Только по этой причине у меня оказалось достаточно денег, чтобы прилететь, когда полиция меня вызвала.

Я забронировал билет первого класса. Мог бы сказать, что тем самым выражал Уиллу свое уважение, а бесплатное шампанское пил за его память.

Но и это вранье. Я сделал так, потому что мог себе это позволить.

* * *

Несмотря на роскошный салон, еду от мишленовского шефа и бесплатный алкоголь (которым я насладился в полной мере), путешествие просто адское. Аэропорт не принимает из-за снегопада, какого в здешних краях не было — вот так ирония! — с той зимы, когда Уилл погиб. Наконец, мы садимся в другом месте, за много миль от того, куда направлялись; так что, выходит, грандиозная цена билета отнюдь не гарантирует тебе доставку в пункт назначения. Мало того, дороги так замело, что мне приходится ночевать в спортзале местной школы с десятками других людей и есть суп, который раздают милосердные француженки из Красного Креста.

Мне становится жаль парочки и семьи, толпящиеся вокруг, — они только и делают, что ворчат об упущенном времени, об условиях, где нас разместили, и об отсутствии информации, пока молоденькие менеджеры в форменных куртках, стараясь улыбаться, раз за разом повторяют затверженные фразы: «Прошу прощения, сэр, на дорогах заносы, и пока мы ничем не можем помочь. Как только у нас появится новая информация, мы дадим вам знать». Я испытываю приступ дурноты при виде куртки с логотипом «Паудер Пафф», компании, с которой мы ездили в свое последнее лыжное путешествие — то самое, с Уиллом.

Люди вокруг только и мечтают добраться до гор, в то время как я бы предпочел оказаться где угодно, только не там. Не будь дорога такой тяжелой, я вполне мог бы сейчас развернуться, доехать до аэропорта и сбежать к себе на пляж. Притвориться, что не смог доехать. Сказать, что пытался, но ничего не получилось.

Так почему же я здесь? По сути, нет никаких сомнений, что тело принадлежит Уиллу. Факт моего приезда его уже не вернет.

Но, возможно, это нужно мне.

А возможно, и нет.

38

Январь 2020 года, Ла-Мадьер, Франция

Хьюго

— Боже, какая скука! — вздыхает Реа уже в который раз. Мы успели сыграть в «Монополию», «Счастливый случай», в покер и блек-джек. Ни интернет, ни спутниковое телевидение не работают из-за снегопада. По крайней мере, мы занимались сексом — это уже что-то, но Реа ведет себя как зверь в клетке.

— Сколько можно торчать тут взаперти! — возмущается она. — Когда, по-твоему, мы сможем уехать? Я ужасно хочу домой.

— Дорогая, ты же знаешь, что Милли сказала: сегодня все дороги закрыты. Да если б и нет: рейсы отменяют, и на самолет нам никак не попасть. Через пару дней погода исправится, сядем на свой рейс, как собирались, а пока…

— Пару дней! — восклицает Реа. — Ты должен что-то сделать, Хьюго!

Я корчу гримасу.

— И что же? Приятно, конечно, что ты считаешь меня всемогущим, но я не могу соперничать с худшей снежной бурей за последние двадцать лет.

Пытаясь взять ее за руку, я уговариваю:

— Есть места и похуже, где можно застрять, любовь моя. Тут полный комфорт, мы в тепле и уюте, да еще Милли готовит нам потрясающую еду…

— Да и вино отменное, — вставляет Саймон, поднимая вверх свой бокал. Сейчас только четыре часа, а он уже почти опустошил бутылку.

Реа отворачивается от меня и прислоняется лбом к панорамному окну. Сверху доносится плач Иниго.

— У меня уже клаустрофобия, — жалуется она. — И я хочу домой.

39

Ранее

Когда я проснулась, мамы не было. Опять. Я пошла в школу, потому что мне уже надоело с ней возиться, и я достаточно выросла, чтобы самой позаботиться о себе, а не звонить сразу же Анне. Пока я буду в школе, мама наверняка вернется домой и потом все равно поднимет шум по какому-нибудь пустяку — как обычно.

Но позже, когда я сидела на математике, меня позвали к директору.

Мне стало не по себе. Боже мой! Что мама еще натворила? Ее опять забрали в госпиталь? Самое плохое, что с ней случалось, это когда она явилась в «Теско» в ночной рубашке и стала сбрасывать с полок товары, а ребята из школы увидели ее там, и они знали, кто она такая. Я надеялась, ничего подобного не произошло.

Я не удивилась, когда увидела в кабинете директора Анну — она всегда приходила, когда случалось что-то в этом роде, — но появление двух полицейских, мужчины и женщины, застало меня врасплох. Я подумала, это означает, что маму арестовали.

— Вот и ты! Спасибо, что пришла. Садись, пожалуйста.

Еще никогда директор, мистер Хардкасл, не разговаривал со мной так ласково.

— Боюсь, у нас для тебя плохие новости.

— Что-то с мамой? — безнадежно спросила я, потому что, конечно, так и было. Что еще могло случиться?

— Да, боюсь, что так, — ответила Анна. Голос ее звучал напряженно, как будто она старалась не заплакать. Она далеко не впервые приходила в школу сообщить мне плохие новости про маму, но никогда себя так не вела.

— В чем дело? — спросила я. Голос у меня внезапно сел. — Что на этот раз?

Анна подошла ближе и взяла меня за руку.

— Даже не знаю, как тебе сказать… Сегодня утром твою маму нашли мертвой.

Я поглядела на Анну и увидела у нее в глазах слезы. Наверное, я ослышалась.

— Простите… Вы сказали, она умерла? Но я же видела ее вчера вечером… Умерла? — Я потрясла головой. — Вы что-то не так поняли. Я видела ее. Она была дома. Со мной.

Анна посмотрела на полицейских, а потом снова на меня.

— Конечно, будет расследование, но, боюсь, она совершила самоубийство. — Пауза. — Бросилась с верхнего яруса парковки. Смерть была мгновенной, она не страдала.

Я выдернула ладонь из рук Анны и, зажав уши, закричала:

— Нет, нет, нет! Не говорите так! Это ошибка!

Я почувствовала, как по щекам у меня покатились слезы. Я и не понимала, что плачу.

Анна мягко отняла мои руки от ушей и обняла меня.

— Мне очень жаль, — сказала она негромко. — Я договорилась о приемной семье для тебя, на время, а потом мы обсудим дальнейшие… варианты. Хочешь, сразу поедем?

Я подняла на нее глаза и вытерла слезы, но они все равно текли.

— К Ронде? — спросила я.

— Боюсь, на этот раз Ронда не сможет тебя принять. Это другая семья, но за тобой тоже будут хорошо присматривать.

* * *

С этого начались худшие годы в моей жизни. Оказалось, что у Ронды рак груди, и она больше не может брать приемных детей, потому что проходит химиотерапию. И хотя жизнь с мамой была нестабильной и непредсказуемой, в глубине души я все равно чувствовала, что она любила меня. И я ее любила. У меня был свой дом, и была мама. Без нее и без Ронды я чувствовала, будто лишилась вообще всего.

Мои новые опекуны оказались приятными людьми, но они предпочитали брать детей постарше, как я. А многие другие дети, попавшие в эту систему, пережили немало всего тяжелого, отчего, конечно, изменились. Сандра и Терри были хорошими и старались создать семейную атмосферу, в которой я росла у Ронды, но между моими временными братьями и сестрами царили такие ненависть, насилие и жестокость, что порой мне было страшно возвращаться домой. Когда один из мальчиков попытался ко мне приставать, меня перевели в другую семью. Ронда по-прежнему не могла меня взять, но мы с ней поддерживали связь. Я продолжала кочевать от одних опекунов к другим. Некоторые были лучше других, но я все равно чувствовала, что это временно, и мечтала о собственном доме.

Я пошла по стопам мамы и начала резать себя. Только так я что-то чувствовала. Так, или позволяя мальчикам и мужчинам, которых едва знала, трогать меня непристойным образом, хоть я и была практически ребенком. Мне нравилось ощущать над ними власть, вот только потом я казалась себе грязной. Мне снились странные сны про то, как я причиняю боль другим людям, и я просыпалась возбужденной. Своим психотерапевтам я никогда об этом не рассказывала — не знала, нормально это или нет, и не хотела, чтобы меня заперли в госпитале, как маму когда-то.

Бывало, я злилась на нее за то, что она натворила. Почему бросила меня? Неужели ей было все равно, что со мной произойдет, если я останусь одна на целом свете, когда мне всего пятнадцать?

Но в основном я злилась на брата моего отца. Каждый раз, закрывая глаза, я видела мамино лицо, когда она рассказывала мне, что он сделал, — полное ненависти. А еще разочарованное и несчастное. Это была не ее вина — она ничего не могла поделать со своей болезнью. Виноват был он — отцовский брат, — ответственный за его смерть. Он разрушил ее жизнь.

Если б не он, ничего этого не случилось бы. Мама не бросила бы университет, получила бы хорошую работу. Вышла бы замуж за моего папу. Я выросла бы в нормальной семье. Может, мы поселились бы в горах, где, как она говорила, жил папа, и я провела бы детство на фоне идиллических сельских пейзажей, а не кочуя из одной приемной семьи в другую. А может, у нас был бы большой дом с садом где-нибудь в Сюррее, и папа работал бы в банке, а мама дома, например, делала бы украшения, чтобы проводить больше времени со мной. Мы бы вместе пекли пироги и одалживали друг у друга косметику. Ездили бы в отпуск в жаркие страны, жили на вилле, окруженной оливами, с большим бассейном. Иногда мы, конечно, ссорились бы, но сразу же мирились и вместе смотрели телевизор. Мама была бы нормальной, и я тоже. Мама никогда не стала бы такой, если бы папа не умер. Если бы брат его не убил — как мама сказала. Это он виноват во всем.

Уилл Кэссиобери. Мама, в конце концов, назвала мне его имя — прежде чем умереть. Может, она уже тогда решила покончить с собой? И поэтому сказала мне? Наверное. Думаю, мама все заранее спланировала. Получается, она хотела, чтобы я отомстила. Сама она не смогла, потому что он довел ее до болезни, — но я должна была сделать это вместо нее.

Вдохновленная этой мыслью, я вбила фамилию отца в «Гугл». Быстро просмотрела результаты, но ничего не нашла про Уилла Кэссиобери, погибшего в результате несчастного случая в горах. Впрочем, когда он умер, газеты еще не выходили онлайн — по крайней мере, в полной версии, как сейчас.

Однако должны были существовать другие методы поиска, и я решила ими заняться. Как-то же люди находили информацию до появления интернета. Вот и я найду.

Мама, я тебя не разочарую.

* * *

Я проводила много времени в библиотеке. Своим приемным родителям я говорила, что занимаюсь, а поскольку часто меняла и дома, и даже школы, то никто не обратил внимания, что мои оценки становятся хуже. Я по-прежнему редко прогуливала уроки, но все свободное время посвящала поискам информации об отце, так что перестала делать домашние задания. Они казались мне неважными по сравнению с этим.

Поскольку я не знала точной даты происшествия и даже места — только что это было на лыжном курорте, — у меня ушло немало времени, чтобы найти хоть какое-то упоминание о папе. Оказалось, что на лыжных курортах люди гибнут чаще, чем я себе представляла. И даже те немногочисленные упоминания о моем отце и его смерти, которые мне удалось обнаружить, были до обидного короткими, с минимумом деталей. Казалось, что для всего мира смерть отца была всего лишь статистическим фактом, еще одним трагическим инцидентом в череде других, отчего я злилась еще сильнее.

Наконец, мне попалась заметка в «Дейли мейл», где упоминались и мой отец, и его брат, Адам. Еще там говорилось про мою маму и девушку брата, которую звали Нелл Эррера. Статья сообщала, что будет проведено расследование, и я решила поискать еще — наверняка о расследовании тоже писали в прессе. Там упоминалось, что они катались с инструкторами, но их имен не называлось.

Я продолжила поиски и наткнулась на статью о расследовании в журнале на микрофишах про горнолыжный спорт. Двое инструкторов были британцами, и в этой статье упоминались их имена. Автор статьи писал, что на свет выплыли кое-какие «недочеты», но обвинений не последовало. От этого я опять разозлилась. Никакого наказания за то, что инструктор не смог защитить человека, находившегося под его присмотром. За то, что тот погиб.

Я вбила имена инструкторов в «Гугл». Одного мне удалось найти. И тогда у меня начал складываться план…

40

Январь 2020 года, Верхняя Савойя, Франция

Адам

Из-за детского плача, жалоб неудавшихся курортников и появления новых бездомных и бродяг, которых всю ночь продолжали доставлять в спортзал, я едва смог поспать. Кроме того, меня донимали мысли о том, что мне предстоит по приезде в Ла-Мадьер. Чего от меня ожидают. И что мне придется сделать.

Я много о чем жалею, вспоминая то путешествие. Будь у меня возможность вернуть время назад, я поступил бы по-другому. В первую очередь, мне вообще не надо было ехать. Либо ехать только с Нелл. Так было бы куда проще — не пришлось бы жить в том жутком шале, которое выбрал Уилл, чтобы не смущать свою подружку, не привыкшую к роскоши… Как там ее звали? Лия? Лиза? Что-то в этом роде. Она была хищница — карабкалась изо всех сил по общественной лестнице. Я прямо видел, как ей не терпится запустить свои цепкие коготки в моего братишку. Чего стоил один ее простонародный акцент и неумение держать в руках вилку!

Естественно, Уиллу я этого не говорил — он втрескался в нее по уши, бог знает почему. Да, она была хорошенькая, но ничего особенного — по крайней мере, на мой взгляд. Вот только меня никто не спрашивал.

Я понимаю, что в ту поездку повел себя… скажем так, не совсем достойно. С учетом недавней кампании в интернете, #MeToo, за которой я не особо следил, находясь в Таиланде, люди, конечно, могут решить, что я ее принудил. Напал на нее. Даже изнасиловал.

Но нет. Все было не так. Абсолютно. Я видел ее насквозь, когда она строила из себя невинность в их с Уиллом комнате, притворяясь, будто не хочет меня. Она хотела. Весь день явно это демонстрировала. И вообще, я знаю такой тип. Она расплевалась бы с Уиллом в мгновение ока, подвернись ей кто-нибудь другой, с загородным домом и возможностью надеть ей на палец бриллиантовое кольцо, которым можно похвастаться перед подружками.

Но какой смысл думать о ней сейчас… Луиза. Вот как ее звали — по крайней мере, так она представилась. Могу поспорить, на самом деле ее имя было Луиз. Наверняка она сейчас замужем, с двумя детьми. И до сих пор отчаянно притворяется не той, кто есть на самом деле, как в наши каникулы. Уверен, что она нашла кого-то вроде Уилла или, скорее, вроде меня — из нас двоих я всегда был нацелен на лучшую работу и высокий заработок.

Я ем свой завтрак — на удивление вкусные круассаны от Красного Креста и кофе, — сидя на раскладушке и наблюдая за тем, как возмущенные туристы осаждают бедняг-менеджеров, требуя больше информации.

Естественно, я отличаюсь от этих людей. В глубине души я по-прежнему надеюсь, что расчистить дорогу не удастся, поэтому нас посадят в автобусы и отвезут назад в аэропорт, извинившись за неудобства — мол, в этот раз в горы никак не попасть.

Я уже примирился с тем, что случилось. Да, это мне пришла в голову идея покататься в тот день, но все, что произошло на горе, — не моя вина. И я не позволю, чтобы случай двадцатилетней давности разрушил мою жизнь. Чего бы мне это ни стоило.

41

Ранее

Прямо перед выпускными экзаменами я бросила школу. Мне надоело учиться, да и успеваемость упала, потому что я перестала делать домашние задания и прогуливала уроки, чтобы больше времени посвящать поискам. Мама была умная и училась в Оксфорде, и куда это ее привело? Бо́льшую часть жизни она была несчастна и покончила с собой, бросившись с многоярусной парковки. Так какой в этом смысл? Нет, учеба не для меня.

Вместо нее я записалась на кулинарные курсы. Анна мне помогла. Она удивилась, что я хочу уйти из школы, когда экзамены на носу, и сказала, что, по ее мнению, у меня был потенциал. Анна знала меня с детства, и хотя, как бы ни печально это звучало, помогать мне было частью ее работы, она стала для меня самым близким человеком, если не считать Ронды, которая так сильно болела, что мне не хотелось обременять ее своими проблемами. Я знала, что мне очень повезло иметь поддержку в лице Анны. Она всегда советовала мне следовать за своей мечтой, поэтому, когда я сказала, что хочу стать поваром, с радостью устроила меня на курсы.

И хотя поначалу я выбрала эту профессию, просто чтобы сводить концы с концами, после начала учебы с удивлением обнаружила, что мне нравится готовить — и я отлично справляюсь. В моих временных «домах» я готовила редко, но сам процесс смешивания простых ингредиентов и получения из них чего-то другого, вкусного, приносил мне удовлетворение. Больше всего я полюбила печь; делать сложные торты и украшать их, экспериментируя с необычными вкусами. В этом было нечто успокаивающее. Думаю, мои многочисленные психотерапевты сказали бы, что выпечка — символ домашнего очага, которого мне не хватало в детстве. Наверное, так оно и было. А может — опять же, — и нет.

Готовить несладкие блюда мне нравилось тоже — подбирать сочетания трав и специй для конкретного вида мяса или рыбы, придумывать интересные вегетарианские и веганские рецепты.

Кроме готовки, я заинтересовалась цветами и растениями — как, например, собирать одуванчики и крапиву, варить из них суп или добавлять в чай, как собирать ягоды на живых изгородях, даже в городе, и определять, какие из них можно есть. Как и где искать грибы, как их готовить, как отличать ядовитые. Это была моя любимая часть курса.

42

Январь 2020 года, Ла-Мадьер, Франция

Хьюго

Мы сидим за очередной настольной игрой. Саймон уже порядком пьян. Иниго наверху продолжает кричать. Кэсс сидит в кресле, листая журнал, хотя, похоже, она его не читает, а просто смотрит несчастным взглядом в окно на сыплющийся с неба снег. Я начинаю понимать, что имела в виду Реа, — у меня самого уже клаустрофобия.

Милли приносит новый поднос с пирогом и кофе и ставит его на стол.

— Всё в порядке? — спрашивает она. Все невнятно бормочут нечто утвердительное.

— Судя по всему, завтра покататься не получится, к моему большому сожалению. Но дорогу к вечеру должны открыть, так что ситуация постепенно налаживается, — добавляет Милли. — И еще: у меня к вам вопрос.

Все поднимают головы, сразу заинтересовавшись.

— Вы помните, Кэмерон предложил поселить у себя брата того человека, которого нашли мертвым в снегу? Так вот, к несчастью, в единственном свободном шале сломалось окно, и туда нанесло снега, так что дом пострадал от воды. Кэмерон просил узнать у вас, не согласитесь ли вы разместить его здесь, в запасной спальне. Я понимаю, что это может быть неудобно, но ведь бедняга и так натерпелся: сейчас он находится в школе, которую временно превратили в убежище для прибывающих. Ему предстоит опознать тело погибшего брата, и Кэмерон не хочет, чтобы он, приехав, остался без жилья, поэтому…

— Да все нормально, — восклицает Саймон, отпивая еще один добрый глоток красного вина. — Вот же бедолага!.. Это самое меньшее, что мы можем для него сделать. Тут куча места.

— Нет! — кричит Реа.

Все взгляды устремляются на нее.

— То есть я хочу сказать, мне очень жаль, но меня такой вариант не устраивает, — добавляет она более сдержанно. Я замечаю слезы у нее в глазах.

— Это почему? — рявкает Саймон, меряя ее уничижительным взглядом. — Шале огромное. Мы и не заметим, что он здесь. И вообще, это всего на день или два, так ведь? Брось, Реа! Прояви хоть каплю милосердия. — Он снова отпивает вина. — Серьезно, нам же ничего не стоит.

— Дорогая? — обращаюсь к ней я. — Всё ведь в порядке, правда?

На мой взгляд, она ведет себя неразумно, и мне не хотелось бы, чтобы Саймон подумал, будто мы с ней неспособны поддержать человека в беде. Не то чтобы сам он был особо заботлив — по крайней мере, я этого не замечал, — но кто знает…

Реа разворачивается на каблуках и, вся красная, убегает вверх по лестнице. Я не знаю, расстроена она или злится, но в любом случае не понимаю ее реакции. Мне неловко, что она повела себя так перед Саймоном, и я чувствую, что должен извиниться за нее.

— Я с ней поговорю, — объявляю я. — Уверен, все будет в порядке. Может, у нее критические дни или еще что, — добавляю я, и тут, заметив выражение Кэсс, соображаю, что о подобных вещах не говорят, особенно в присутствии женщин. — То есть, думаю, она просто нервничает из-за того, что все мы заперты здесь. Все время говорит, как хочет домой.

Наверное, лучше мне было держать рот на замке — я только все усугубил…

Поднимаясь по ступенькам в нашу спальню, слышу, как Милли спрашивает Саймона:

— Так что, я скажу Кэмерону, что брат того человека может остановиться здесь? Надо уведомить его как можно скорее, так будет справедливо. Другого жилья сейчас не найти, ведь курорт практически заблокирован.

— Конечно, — отвечает Саймон. — Мы будем рады помочь. Реа потерпит.

Меня немного злит, что он говорит за нас всех, но перечить ему я не собираюсь. Надо просто разобраться, почему Реа отреагировала так странно.

Я открываю дверь, ожидая увидеть ее лежащей на кровати, но она проносится мимо меня, в лыжной куртке и теплых ботинках.

— Дорогая! Куда ты собралась?

— Я не останусь здесь больше ни минуты! — кричит Реа с дикими глазами. Никогда раньше не видел ее такой. — Я ухожу!

— Реа, нет! Оставайся дома. Мы всё уладим — я поговорю с остальными. Ты же видишь, какая там погода! Ты не можешь уйти в такой снегопад. Это опасно!

Она отталкивает меня в сторону.

— Я ухожу. Прошу, Хьюго, выпусти меня! Ничего со мной не случится.

— Давай хотя бы я пойду с тобой! — взываю я, влетая к нам в комнату, сбрасывая тапочки и пытаясь найти теплые брюки.

— Нет! — выпаливает Реа. — Я хочу побыть одна.

Она сбегает по ступенькам, и до меня долетает порыв холодного воздуха, когда Реа распахивает тяжелую дверь шале, и та со стуком захлопывается за ней.

* * *

Я спускаюсь вниз, где Кэсс сидит одна на гигантском диване. Тот издает негромкий хлопок, когда я опускаюсь рядом с ней и говорю:

— Не против, если я присоединюсь? В доме тихо — похоже, Иниго наконец заснул.

Кэсс с благодарностью улыбается. Рукава джемпера у нее натянуты до кончиков пальцев, хотя в камине пылает огонь, и в гостиной даже не прохладно.

— Конечно, я не против, — отвечает она, — но ты не обязан составлять мне компанию.

Подвигаясь к ней ближе, я снова замечаю, насколько она молода, и мне становится ее жаль. Зачем только она связалась с этой дубиной Саймоном?

— Как тебе эта неделя? — спрашиваю ее. — Ты же не впервые встала на лыжи, правда?

Кэсс кивает.

— Не впервые. Пару лет назад я сезон проработала на обслуживании шале, но начальство так нас загружало, что катались мы очень редко. Так что я совсем не эксперт, и уж точно не собираюсь кататься в такую погоду… — Она делает паузу. — Странно все вышло, да?

— Да уж, — отвечаю я. — Столько всего случилось…

Снова неловкое молчание.

— Сначала я переживала, потому что Саймон уже приезжал сюда, со своей бывшей, — сбивчиво начинает Кэсс, словно чувствуя себя обязанной поддерживать беседу. — С тех пор как родился Иниго, я часто ревновала и беспокоилась из-за разных вещей. Глупо, конечно, особенно с учетом того, что тут произошло… Когда кто-то умирает, начинаешь на все смотреть под другим углом.

— Да, наверное, — соглашаюсь я, хотя уже перестал ее слушать. Вместо этого соображаю: значит, Саймон уже бывал в Ла-Мадьер… а Реа — что она говорила, была она тут или нет?

К своему стыду, я понимаю, что до сих пор толком не разговаривал с Кэсс, поэтому задаю вопрос:

— Напомни мне, как вы с Саймоном познакомились?

Она краснеет.

— О! Это звучит ужасно, но… я готовила на одной вечеринке, которую устраивали они с бывшей женой. Я уже говорила, что работала на обслуживании шале, как Милли, а потом, вернувшись в Британию, основала небольшую кейтеринговую компанию. Мы с Саймоном поддерживали связь, я иногда устраивала для него бизнес-ланчи, и вот…

Пауза.

— Когда мы познакомились, у них с женой все уже разладилось, он приходил ко мне поговорить… ну и… одно за другое… Когда они официально развелись, Саймон предложил мне выйти за него замуж.

Я по-прежнему слушаю вполуха, потому что отчаянно пытаюсь вспомнить, что говорила Реа — приезжала она сюда раньше? Почти уверен, что да. Неужели с Саймоном? Что, если это она — та бывшая, о которой упоминала Кэсс, сама того не подозревая? Что, если между ними в прошлом что-то было? Может, именно поэтому Реа так странно ведет себя всю эту неделю? Вдруг Саймон пытался домогаться до нее? И по этой причине она не хочет выходить из комнаты?

Мне становится жарко; я пытаюсь прислушиваться к словам Кэсс, но они кажутся сплошной абракадаброй.

Я помню, что Реа бронировала это шале, но не могу сказать, чья это была идея — пригласить Саймона в путешествие. Моя? Оливии? Или Реа? Кэсс продолжает что-то талдычить мне на ухо, мешая думать, и я вскакиваю с дивана.

— Боже, Кэсс, прости, но мне срочно надо позвонить. Поговорим позже, хорошо?

Остолбенев, она отвечает:

— Да, конечно, — и мне тут же становится стыдно, потому что Кэсс явно делилась со мной своими переживаниями, но сейчас мне не до того. У меня достаточно собственных проблем, о которых стоит поразмыслить.

Я поднимаюсь к нам в спальню, чтобы наконец вспомнить, кто предложил поехать на неделю в горы. А заодно собираюсь заглянуть к Реа в «Айпэд». Она и раньше меня к нему не очень подпускала, а в последние дни не давала даже дотронуться. Возможно, там есть что-то, чего я не должен знать… Надо попробовать еще раз.

43

Январь 2020 года, Ла-Мадьер, Франция

Адам

После обеда я наконец оказываюсь в автобусе. Поездка невеселая — казалось бы, люди должны радоваться, что направляются на курорт, куда так стремились. Но нет — вокруг только и разговоров о том, сколько потеряно времени, когда можно было бы кататься, да рассказов о самых ужасных путешествиях в жизни: кто сколько потерял денег, у кого были самые отвратительные условия, кто дольше всех просидел в зале прилета, в автобусе без туалета и кто пострадал в наибольшей степени. Иногда меня так и подмывает спросить, не приходилось ли кому уезжать с курорта, оставив родного брата мертвым на склоне, а потом возвращаться десятилетия спустя, чтобы разобраться с последствиями, — но, конечно, я прикусываю язык. Мне до сих пор не сообщили, как пройдет процесс опознания. Я даже не знаю, где находится тело. Мне придется на него посмотреть? Не уверен. И не могу сказать, хочу ли. Но какой-то заботливый человек с курорта, который звонил после полицейских, сказал, что мне, наверное, захочется посетить место, где его нашли, «чтобы воздать последние почести» — именно так он выразился, на идеальном английском.

Спустя несколько часов перемещения в черепашьем темпе мы проезжаем дорожный знак, обозначающий въезд в Ла-Мадьер. Наверняка курорт сильно изменился с тех пор, как я был там в последний раз. Я думаю про Нелл. Интересно, где она сейчас? Наверное, замужем за каким-нибудь богачом… Она всегда была пустышкой, хоть и красивой. Счастлива ли она? А еще я вспоминаю Уилла. Как он лежал все эти годы мертвым в снегу. Судьба не предоставила ему выбора — быть счастливым или несчастным.

Он не заслуживал смерти. Но я не собираюсь себя винить. Я не позволю тому случаю испортить мне остаток жизни.

44

Ранее

Вскоре после окончания кулинарных курсов я получила работу в обслуживании шале. Прошла непростой процесс собеседований и особую проверку, на которой надо было приготовить обед из трех блюд для дегустаторов. К тому времени я стала превосходным поваром и много времени проводила в социальных сетях, стараясь составить представление о том, как обслуга в шале должна выглядеть и вести себя. Хотя раньше я никогда не бывала на лыжных курортах, не говоря уже о шале, испытания я выдержала с честью и пару недель спустя уже летела в Альпы.

Это была моя первая поездка за границу. Анна помогла мне получить паспорт и даже заплатила пошлину, хотя, думаю, официально ей такое не позволялось. Впервые в жизни я оказалась в самолете. Весь полет у меня было такое чувство, что это нереально. Тем временем мои новые коллеги — так, наверное, их следовало называть — болтали и перешучивались, словно ничего особенного не происходит. Наверное, для них оно так и было — большинство этих ребят привыкли летать на каникулы с самого детства.

Тем не менее периодически до меня доносились возгласы вроде «ух, смотри, снег!», когда автобус вез нас до курорта. Раньше я редко видела больше пары тающих в воздухе снежинок, и с трудом верила собственным глазам. Снега было невероятно много! Как в кино или на рождественской открытке. Все вокруг переливалось и блестело. Огромные сосульки — казалось, они могут убить, если свалятся на голову — свисали с домиков, похожих на пряничные.

Анна не только заплатила за мой паспорт, но и купила мне перед отъездом пару прочных горных ботинок.

— Считай это заблаговременным рождественским подарком — нельзя же, чтобы у тебя мерзли ноги, — сказала она.

К счастью, компания предоставляла не только униформу, но и теплые лыжные куртки с логотипом, в которых мы могли ходить постоянно, а не только когда находились на работе. Получив куртку, я испытала огромное облегчение, потому что успела увидеть цены на них в специализированном магазине.

По прибытии нас расселили в шести шале. Большинство девушек сами выбирали себе соседок по комнате, поскольку были знакомы по предыдущим сезонам, и мне повезло оказаться одной.

Комната была красивее всех, в каких мне доводилось жить раньше. С огромной кроватью под меховыми покрывалами. Я погладила одно — как шерсть породистой кошки. Никогда еще я не видела таких пушистых белоснежных полотенец — каждое с монограммой и вышитыми снежинками. В ванной был и душ, и отдельно стоящая ванна.

Я с разбега прыгнула на кровать — мне показалось, что я парю на облаке.

Конечно, после тренинга нас переселили в комнаты для персонала; моя была размером со шкаф, без окон, на верхнем этаже шале, где мне предстояло работать. Я вела себя очень скромно, много работала и мало с кем общалась. Работа занимала все мое время, и клиенты порой оказывались довольно неприятными, но мне нравилось готовить и даже убирать, так что в целом все прошло неплохо. Я словно играла в хозяйство — для чего раньше у меня не было возможности. Но, самое главное, работа не требовала умственных усилий, так что у меня оказалась куча времени на размышления. Я составляла план, как посильнее испортить жизнь человеку, который разрушил мою.

Но тут произошло нечто неожиданное…

45

Январь 2020 года, Ла-Мадьер, Франция

Реа

Стоит мне захлопнуть дверь шале и сделать шаг в метель, как от ветра сразу перехватывает дыхание. На мне смехотворно дорогие унты из натурального меха и лыжная куртка «Монклер», но я сразу начинаю жалеть, что не надела лыжные штаны. Милли весь день приходила и уходила, так что, видимо, по курорту можно перемещаться, напоминаю я себе. Однако тропинка от шале не расчищена и повсюду гигантские сугробы — чуть ли не выше меня.

— Это опасно! — крикнул Хьюго, когда я убегала. Может, он и прав. Но, как бы то ни было, мне необходимо сделать звонок, а в шале это невозможно — ведь и Хьюго, и другие могут меня услышать.

Я вваливаюсь в первое же кафе, какое попадается на пути, ожидая, что окажусь в нем одна — кто еще уйдет из уютного шале в такую погоду, — но, к моему удивлению, там полно народа. В камине горит огонь, играет музыка, люди пьют, смеются и болтают, словно ничего не произошло. И ничего не изменилось. Наверное, для них так и есть. Подумаешь, нашли труп — ну, скажет кто-то «бедняга», да порадуется про себя, что это не он сам и не кто-нибудь из знакомых; но ведь все уже быльем поросло, по крайней мере, для нынешних туристов…

А вот для меня все, наоборот, вернулось обратно. Словно вчера произошло. И вот теперь, когда брат погибшего приезжает, мне наступит конец. Он наверняка нас узнает. Начнет задавать вопросы. Захочет разобраться, как все было, — выяснить детали. А я сама не знаю, сколько еще смогу лгать. Только не ему в лицо. После того как тело его брата два десятилетия пролежало в снегу.

Неужели все к этому шло? Много лет мне удавалось вести нормальную жизнь, думая, что прошлое осталось в прошлом. Но каждый день я боялась, что раздастся стук в дверь и мне сообщат, что правда выплыла наружу, а затем арестуют, привлекут к суду и посадят в тюрьму.

Я звоню, и Кэмерон соглашается встретиться со мной в баре. Заказываю горячий шоколад, который не собираюсь пить, — просто чтобы стакан с двойным виски не стоял одиноко на моем столике в такое время дня. И жду, нетерпеливо стуча ногой по полу, потому что не могу сидеть спокойно.

46

Январь 2020 года, Ла-Мадьер, Франция

Адам

— Позвольте узнать ваше имя? — спрашивает симпатичная девушка со списком в руках, когда я выхожу из автобуса. Погода так и не улучшилась. Ветер бьет в лицо, кроссовки промокли, едва я ступил на снег, — зимней обуви у меня нет. Надо было купить что-нибудь в аэропорту.

— Адам Кэссиобери, — говорю я.

Ее лицо сразу становится печальным.

— О, мистер Кэссиобери! — восклицает она. — Мы все соболезнуем вашей утрате. Мэтт приехал, чтобы встретить вас лично, — он отвезет вас в ваше шале и ответит на все вопросы. Я сейчас его позову… Мэтт! Мэтт! — кричит она, обращаясь к мужчине в куртке с логотипом, стоящему в паре метров от нас, но из-за шума ветра он ее не слышит.

— Ничего страшного, я понял, к кому идти, — говорю я ей. — Вы и без того заняты, я сам пойду и представлюсь.

Пробираюсь по снегу и хлопаю мужчину по плечу. Ну и погодка! Мне даже жаль тех бедняг, которые заплатили тысячи фунтов за свой отпуск и вынуждены терпеть такое.

— Хм… вы Мэтт? Я Адам. Адам Кэссиобери. Та… хм… девушка… леди — она сказала, что вы приехали за мной.

— Мистер Кэссиобери! — Мэтт протягивает мне руку в перчатке, засыпанную снегом. — Добро пожаловать в Ла-Мадьер. Жаль только, что при таких обстоятельствах.

Я киваю:

— Спасибо. И зовите меня просто Адам.

— Хорошо, Адам. Давайте заберем ваш багаж, и я отвезу вас в шале. К сожалению, то, которое мы собирались вам предоставить, пострадало от снегопада, но мы нашли вам отдельную комнату в другом. Оно тоже отличное, но там есть и другие постояльцы. Надеюсь, вы не против? Они были рады помочь, с учетом… хм… ситуации. Места в шале полно.

Снова киваю. Мне уже все равно — я до того продрог, что мечтаю лишь оказаться в тепле.

— Они очень милые люди, — продолжает Мэтт, — и… хм… понимают ваше положение, поэтому я уверен, что они проявят должный такт. Вам будет у нас очень удобно. Я приехал на снегоходе, так что садитесь за мной и можем отправляться. Это весь ваш багаж? — Он бросает взгляд на мой старый изношенный рюкзак.

— Да, я уезжал в большой спешке, — отвечаю я. — Да и вообще, у меня нет теплой одежды. Я сейчас живу в Таиланде — там снега не бывает.

Я весь дрожу в легкой ветровке и думаю только о том, чтобы закончить светскую беседу и поехать уже, куда нам надо.

Мэтт улыбается.

— Ничего, я подыщу для вас куртку и теплый свитер на время проживания здесь. А сейчас надевайте рюкзак на спину и садитесь позади меня. Пора доставить вас домой и как следует отогреть.

Я осторожно вскарабкиваюсь на снегоход, подметив краем глаза, что остальным предстоит добираться пешком. Люди вокруг тащат по снегу багаж: кому-то помогают носильщики, кому-то — менеджеры и обслуга шале; кто-то волочет чемоданы сам, умудряясь одновременно вести за руку утомленных и плачущих детей, а то и нести на плечах малыша, готового вот-вот заснуть.

Раньше я никогда не катался на снегоходах и теперь не знаю, как лучше держаться, — мне не хочется обнимать этого парня, потому что это было бы странно, так ведь? Мы с ним даже незнакомы. Поэтому я неловко цепляюсь за задник сиденья. На мне нет перчаток, и руки становятся красными, как только мы трогаемся с места. Мэтт, вероятно, заметив, что я едва держусь, едет медленно. С минуту мы взбираемся вверх по холму, потом поворачиваем на подъездную дорожку и останавливаемся перед домом из бревен и камня.

— О, это, оказывается, совсем недалеко, — замечаю я, когда мы оба слезаем.

Мэтт вежливо улыбается.

— Нет. Но наши клиенты не любят ходить пешком по снегу, поэтому мы предоставляем такую услугу. Обычно это, конечно, внедорожник, а не снегоход, потому что в нем удобней перевозить багаж, но сегодня снег слишком глубокий.

Мэтт распахивает тяжелую деревянную дверь, и я окунаюсь в долгожданное тепло. В прихожей рядком стоят отельные тапочки, и я, следом за Мэттом, стаскиваю с себя мокрые кроссовки (а заодно и носки, тоже промокшие насквозь) и погружаю ноги в мягкий пушистый бархат. Тапочки шоколадно-коричневые, с узором, напоминающим трикотаж. В этот момент они кажутся мне самой удобной и теплой обувью, какая когда-нибудь у меня была.

— А теперь пойдемте внутрь. Я покажу вам вашу комнату и познакомлю с остальными. Думаю… хм… процедура состоится завтра? Я не совсем в курсе, как вы договорились с полицией, да и из-за погоды все постоянно меняется. Но если вы захотите увидеть, где вашего брата — Уилла — нашли, или побывать в любой другой части курорта… в общем, если понадобится любая помощь, только скажите, и я все организую.

Я киваю.

— Спасибо.

Самое худшее во всем этом — всеобщая неловкость. Почему люди не могут вести себя со мной как обычно? Это же случилось миллион лет назад. Я давно все пережил.

Мэтт открывает следующую дверь — в красивую гостиную открытой планировки с гигантским окном, каменными стенами, светлым деревом и звериными шкурами вместо пледов. Откашливается.

— Добрый день! Это Адам, наш новый гость, думаю, Милли вам говорила…

Все поворачивают головы.

— Давайте я вас познакомлю, — продолжает Мэтт. — Саймон…

Здоровяк с красным лицом и зачесом на лысине поднимается с кожаного дивана, подходит ближе и жмет мне руку.

— Приятно познакомиться. Примите мои соболезнования.

Я натянуто улыбаюсь:

— Спасибо.

— Это моя жена, Кэсс, — добавляет он, указывая на очень молоденькую девушку со смущенным лицом, которая сидит рядом с еще одной, примерно того же возраста, на коврике из овечьей шкуры и неловко протягивает ребенку пластмассовую игрушку, которую тот отталкивает рукой. — А это наш сын Иниго — и няня Сара.

Одна из женщин сочувственно улыбается мне и машет рукой в знак приветствия. Вторая не поднимает на меня глаз. Я успел забыть, кто из них жена, а кто няня, но, думаю, это не имеет значения.

Еще один мужчина, моложе и спортивней Саймона, встает следом за ним.

— Добро пожаловать! Я Хьюго. Рад познакомиться. Жаль, конечно, что при таких обстоятельствах…

Опять киваю.

— Благодарю. И спасибо, что позволили остановиться в вашем шале. Даже не знаю, что бы я делал в ином случае.

Двери открываются, и молодая симпатичная девушка в рубашке поло с таким же логотипом, как у Мэтта на куртке, входит в гостиную с подносом, на котором стоят бокалы для шампанского, и расставляет их на столике.

— А это Милли, она будет заботиться о вас во время пребывания здесь, — комментирует Мэтт.

Девушка выпрямляется.

— Здравствуйте! Соболезную вашей утрате. Мне очень жаль, что мы не смогли вам предоставить шале «Альпака». Но, надеюсь, здесь вам будет удобно. Пожалуйста, если вам что-нибудь понадобится, не стесняйтесь — мы сделаем всё, что в наших силах, чтобы выше пребывание у нас… в общем, обращайтесь.

Она открывает шампанское — что кажется мне довольно странным, ведь настроение в доме отнюдь не праздничное, но, думаю, в таких люксовых шале шампанское перед ужином — обычная вещь. Примерно на это я и рассчитывал, когда был здесь в последний раз, хотя тогда не мог себе этого позволить. Точнее, Уилл с его подружкой не могли. Еще несколько лет, и я сам стал бы ездить сюда — если б не то происшествие на горе… С тех пор я больше не катался.

— А Реа присоединится к нам за ужином? — спрашивает Милли у Хьюго.

Он громко вздыхает.

— Не уверен. Она была… она сказала, что неважно себя чувствует. Сейчас пойду спрошу ее, ладно?

Милли кивает.

— Ну конечно. Я только хотела узнать, на сколько персон накрывать стол. Никакой спешки.

— Без проблем. Я узнаю, какие у нее планы, — отвечает Хьюго.

Милли раздает всем бокалы с шампанским, и я сажусь. Повисает неловкая пауза.

— Хм… ну и как, хорошо вы тут проводите время? — пытаюсь я наконец завязать разговор. Лучше бы переключиться на обычные темы — лыжи, горы… в конце концов, никому не хочется обсуждать смерть моего брата. Уж мне так точно.

— Погода, конечно, выдалась не самая удачная, — отвечает Саймон, — но был один солнечный день, а потом потрясающий паудер, так что я не жалуюсь. Да и в любом случае, с учетом обстоятельств… в общем, случаются вещи и пострашнее плохой погоды.

Лицо Саймона приобретает еще более насыщенный красный оттенок, и он делает большой глоток из своего бокала. Это становится невыносимым. Я ставлю бокал на стол и вытираю ладонью рот.

— Слушайте, я очень ценю вашу… внимательность и доброту, и мне жаль, что я вот так к вам вторгся. Но Уилл, мой брат, погиб очень давно. Я с этим смирился. Опознание его тела — неприятная формальность, и, как вы понимаете, я предпочел бы сейчас находиться где угодно, только не здесь, но нет никакой необходимости так со мной церемониться.

Молчание.

— Похоже, это было довольно грубо. — Я встаю. — Думаю, мне лучше пойти в свою комнату и оставить вас, добрых людей, в покое.

Саймон поднимается тоже.

— Нет-нет, вовсе не грубо. Это мы проявили бестактность. Вы наверняка сильно устали и проголодались с дороги. Оставайтесь и поужинайте с нами. Мы очень расстроимся, если вы уйдете.

Сейчас мне хочется одного — свалиться в кровать и заснуть, но, поступив так, я буду выглядеть словно ребенок, закатывающий истерики. Поэтому заставляю себя улыбнуться и отвечаю:

— Извините, я и вправду очень устал. Думаю, мне лучше будет подняться и принять душ — я проходил в этой одежде уже несколько дней, — а потом я к вам присоединюсь.

— Ужин примерно через час, так что у вас куча времени, — говорит Милли, ставя на стол блюдо с изысканными закусками. — Мэтт уже поднял ваш багаж, так что могу проводить вас в вашу комнату, если хотите.

Я допиваю шампанское и встаю.

— Отлично. Благодарю вас.

Милли ведет меня по лестнице и распахивает двери — это верхняя комната со скошенным потолком и мансардным окном в крыше. Там стоит двуспальная кровать с белоснежными простынями, поверх которых накинуты меховые покрывала, и бархатное кресло. За маленькой дверью, судя по всему, скрывается ванная.

— Простите, комната небольшая, — говорит Милли, — но, надеюсь, вам тут будет удобно. Полотенца и туалетные принадлежности — в ванной; если понадобится что-то еще, дайте мне знать. Пароля к вайфаю нет, Сеть открытая. Правда, сейчас она плоховато работает из-за погоды…

— Большое спасибо, — говорю я. — Очень признателен за вашу заботу.

— Кэмерон — владелец шале — решил, что это самое малое, чем мы можем вам помочь. Он придет вечером на ужин, чтобы выразить вам соболезнования, так что сможете сами его поблагодарить, если сочтете нужным. Но в этом нет необходимости — он был рад разместить вас у себя… — Милли делает паузу. — Могу я еще что-то для вас сделать?

Она улыбается, но одним ртом, не глазами. Наверное, ей страшно надоело возиться с гостями за те дни, что подъемники были закрыты. И мое появление только добавило ей хлопот.

— Нет, все великолепно, спасибо. Надеюсь, я не слишком вас обременил?

— Тогда я вас покину, — говорит она, дипломатично проигнорировав мой вопрос. — Увидимся через час за ужином.

— Жду не дождусь, — вру я.

47

Январь 2020 года, Ла-Мадьер, Франция

Реа

— О чем ты только думал? — шиплю я, когда Кэмерон плюхается за мой столик. Снег с его куртки сыплется на мои и без того мокрые джинсы. — Зачем ты поселил этого парня в нашем шале? Он же узнает нас! Нам и так повезло, что мы избегали тюрьмы все эти годы, а теперь ты…

Кэмерон поднимает вверх руку тем же мерзким высокомерным жестом, что и всегда.

— Прекрати. Это была не моя идея. Власти курорта так суетятся из-за трупа, что всем приходится проявлять максимум внимания и заботы. Поскольку мои шале — самые лучшие, они спросили, можно ли поселить его у меня. Я просто не мог отказать, разве не ясно? Как бы это выглядело? У меня тут бизнес, надо поддерживать хорошие отношения с начальством.

Меня поражает его тон. Его отношение. Как он может быть таким спокойным?

— Но ему же не обязательно жить у нас, правда? — возражаю я, стараясь говорить тише, что очень нелегко, потому что внутри у меня все кричит.

— Тебе-то что, ты можешь держаться в сторонке, а я? «О, привет, да-да, это моя вина, что ваш брат погиб. Моя и моего коллеги. Уж простите. Надеюсь, краткое проживание в этом роскошном шале на время опознания его тела вам это компенсирует». Потрясающе! Отличная тема для беседы за ужином.

Кэмерон так близко придвигается ко мне, что я чувствую его дыхание с запахом кофе.

— Во-первых, он не должен был у вас останавливаться, но возникли проблемы с моим единственным свободным шале, поэтому пришлось отправить его к вам. Из-за того, что одни туристы не могут убраться с курорта в срок, а другие умудряются сюда просачиваться, хотя дороги закрыты — очевидно, с целью сильнее меня взбесить, — свободных мест нигде нет, кроме вашего шале. Которое — к слову — вы занимаете всю неделю бесплатно, чтобы твой Хьюго проверил, достаточно ли оно хорошо для его бесценной компании. Так что я дико извиняюсь за то, что брат покойника будет ночевать с тобой под одной крышей, но тебе придется с этим смириться.

Капли слюны, брызжущей у Кэмерона изо рта, попадают мне в лицо, заставляя поморщиться.

— Во-вторых, мы провели с этим парнем не больше десяти минут, и это было два десятилетия назад. Ты помнишь, какая погода стояла в тот день? Практически такая же жуткая, как сейчас. Мы были в очках и шапках, он тоже. Все моложе на двадцать лет. Потом он валялся в коме и ничего не мог вспомнить про инцидент. Думаешь, ты сама его сейчас узнаешь? Я — точно нет. Так как же он узнает нас?.. К тому же наши имена неоднократно упоминались в прессе, — продолжает Кэм. — Если бы брат покойного собирался преследовать нас по закону, то сделал бы это еще тогда. Но не стал. Так почему ты решила, что он узнает нас или захочет что-то предпринять, если не сделал этого сразу? Это был несчастный случай, и произошел он очень давно. Потерял брата? Очень жаль. Конец истории.

— И ты не чувствуешь угрызений совести за то, что мы сделали? — хрипло спрашиваю я.

Кэмерон откидывается на спинку стула.

— Нет. Мы ничего не сделали. Этим парням не надо было проситься на такой склон в плохих погодных условиях. Они переоценили свои силы. Или, если быть точным, солгали насчет своего уровня катания. Им вообще не надо было начинать спуск. Если б они честно сказали про свои навыки или, так уж и быть, не стали их преувеличивать, мы не повели бы их в коридор в тот день и никаких проблем не возникло бы. Это они действовали необдуманно — не мы.

— Вот так все просто? — возражаю я. — Но наши действия тоже не назовешь правильными. И, — я понижаю голос, — мы тоже солгали. Не только они. Солгали спасателям, персоналу курорта, полиции — и, соответственно, родственникам покойного… всем. Если б мы вызвали спасателей сразу, как всем говорили, или держались бы ближе к тем парням, они не потерялись бы, пока мы гонялись друг за другом, и брат, который погиб, мог бы остаться жив. Это гораздо хуже, чем притвориться более опытным горнолыжником, чем ты есть.

Кэмерон фыркает.

— Ничего мы не лгали. Просто немного изменили время в своих показаниях. Это совсем не то же самое, что убийство. Произошел несчастный случай. Расследование это подтвердило. И я с ним согласен.

Минуту мы сидим молча.

— Ну что, ты довольна? — спрашивает он.

Повисает пауза. Люди вокруг смеются, болтают, едят и пьют. Все ведут себя, как обычно, в то время как мой мир разваливается на части.

— Почему ты здесь остался? — спрашиваю я.

Кэм пожимает плечами.

— Здесь мой дом. Я тут счастлив. Я уезжал на пару лет, потому что туроператоры не хотели приводить своих клиентов в «Ски-тастик», и его пришлось закрыть, но когда я вернулся, никто меня уже не помнил. Спустя какое-то время все это забылось. Практически все, кто работал тогда на курорте, перешли в другие места, зажили другой жизнью. Никто не продержался тут столько, сколько я. В горы приезжает много людей, и порой кто-то из них погибает. Новости устаревают быстро. Никто не хочет вспоминать. Люди едут сюда в отпуск раз-другой, чтобы отвлечься от повседневной жизни, покататься, выпить в баре, может, потрахаться с инструктором. Никому неохота думать о смерти. Вряд ли хоть кто-то из нынешнего персонала знает, что тут произошло двадцать лет назад, и им не было бы до этого дела, не всплыви сейчас труп.

Снова пауза.

— А почему ты не осталась? — спрашивает Кэм.

— Ты знаешь почему, — шиплю я. — Просто не могла — после того, что случилось. И на эту неделю вернулась только потому… в общем, потому что ты меня заставил.

Он хмыкает.

— Да, так уж совпало, что ты задумала устраивать мероприятия и сделала рассылку всем компаниям, владеющим тут шале, — включая мою, — когда открывала свой маленький бизнес. Это сослужило хорошую службу нам обоим за прошедшие годы, правда? Приходится отдать тебе должное — ты присылала мне хороших клиентов.

— Не по своей воле, — шепчу я. — Как ты знаешь. Ты меня шантажировал. Я никогда не стала бы писать в «Сноу-Сноу», если б знала, что компания твоя.

Кэмерон отвечает взрывом своего фирменного мерзкого смеха.

— Ха! Так надо было разузнать получше! Хотя теперь, когда ты замужем за Его Высочеством мистером Хьюго, это особенно удобно, — продолжает он. — Ты всегда страшно боялась, что люди прознают про тот случай. Согласись, с моей стороны глупо было бы не воспользоваться возможностью. Ты же понимаешь, да?

Я качаю головой. Лицо мое пылает, но я не допущу, чтобы он увидел меня в слезах.

— Но я же был хорошим мальчиком всю эту неделю, разве нет? — снова вступает Кэм. — Соблюдал наши договоренности и никому не рассказал про твое прошлое. Даже о том, что мы с тобой знакомы — хотя это благодаря нашей дружбе вы все тут и наслаждаетесь моим роскошным шале.

— Мы с тобой не друзья. Ты мне угрожал, — отвечаю я приглушенно. — Сказал, что я должна заставить Хьюго работать с твоей компанией или ты обнародуешь то, что произошло в тот день. И проследишь, чтобы вся вина пала на меня — с учетом твоих нынешних контактов и высокого положения на курорте.

Он хохочет.

— Но я же не заставлял тебя выходить замуж за Хьюго — ты сама подсуетилась… — Окидывает меня взглядом с головы до ног. — Выглядишь ты еще ничего, хоть тебе под сорок. Думаю, простого минета или чего-то в этом роде для неизбалованного и благодарного малыша Хьюго вполне хватило бы.

— Я вышла за него не из-за тебя, — шепчу я в ответ, хотя сама понимаю, что это лишь наполовину правда. Просто в тот момент так было легче. Я могла дать Кэмерону то, чего он хочет — чтобы он никому не рассказал о моем прошлом, — а заодно избавиться от необходимости самой платить по счетам; в общем, убить одним выстрелом двух зайцев. Я даже почитала статьи про Хьюго, прежде чем идти на ту вечеринку в Музее национальной истории, чтобы разобраться, что он за человек и какой к нему нужен подход — лишь бы Кэмерон не дышал больше мне в спину. Я не планировала выходить замуж за Хьюго и в мыслях не имела, но это оказалось неплохим решением всех моих проблем.

Никто не захочет работать с организатором мероприятий, которого считают убийцей, быть другом или любовником такого человека. Мне и самой-то тяжело с этим жить, а мысль о том, что правда может выплыть наружу, для меня вообще невыносима.

— Мне плевать, зачем ты за него вышла, — это не мое дело, — отвечает Кэмерон. — Можешь играть с ним в счастливую семейку или отрезать ему член, если захочешь; главное, чтобы через него бронировали мои шале. В нашем бизнесе, когда на курорте находят труп, продажам может потребоваться дополнительный толчок.

Я незаметно провожу ладонью по лицу, потому что, несмотря на мои усилия, слезы все-таки текут. Кэмерон закатывает глаза.

— Господи боже, Андреа, это произошло двадцать лет назад! Всем уже все равно. Надо жить дальше.

— Мне не все равно, — хрипло говорю я. — И не называй меня так.

Кэмерон усмехается.

— Ну да, теперь ты у нас Реа, правильно? — саркастически замечает он. — Реа Редбуш. Элегантная Реа Редбуш, замужем за богатеньким Хьюго. Новая жизнь, совершенно другой человек… Я понял, что тебе не все равно. А мне — да. Так что постарайся обращаться с вашим новым гостем повежливей, будь так добра. Кстати, я тоже не собираюсь отсиживаться в кустах. Сегодня приду на ужин, принесу свои соболезнования и тому подобное. Мне нечего стыдиться, нечего бояться, и тебе тоже, хотя за прошедшие годы ты всячески показывала, что боишься, даже очень. Давай уже, отращивай яйца. Увидимся позже.

* * *

Мне претит возвращаться обратно в шале, но дольше отсутствовать уже нельзя. Я пробираюсь через заднюю дверь и поднимаюсь к нам в комнату. Стаскиваю с себя промокшую верхнюю одежду, ложусь на кровать и крепко зажмуриваю глаза.

Довольно скоро дверь спальни открывается.

— Дорогая? — Хьюго присаживается рядом со мной. — Слава богу, ты вернулась… Я так беспокоился за тебя — в такую-то погоду!.. Как ты себя чувствуешь?

Я открываю глаза.

— Не очень. У меня был приступ мигрени, и я совершенно вымотана. — Тяжелый вздох. — Наверное, это от нервов. Прости за то, что так себя вела. Мне надо было… побыть в одиночестве.

Хьюго с отсутствующим видом гладит меня по ноге.

— Ничего; главное, что ты вернулась, целая и невредимая. Хотя я по-прежнему считаю, что тебе не следовало выходить в такую погоду, да еще с головной болью, — ворчит он, но уже добродушно.

Я чувствую прилив любви к нему, что случается крайне редко. Бедняжка Хьюго… Он заслуживает кого-то лучше, чем я.

— Ты спустишься к ужину? — продолжает Хьюго. — Милли просила узнать.

Я умираю с голода, но ни за что не решусь спуститься и просидеть весь ужин за одним столом с братом покойного. Конечно, мне вряд ли удастся вообще избежать встреч с ним, пока мы тут, но сегодня я этого точно не выдержу.

Я не думала ни о чем другом с первого момента, как узнала, что он приезжает, — гадала, что же мне делать. Прятаться от него? Признаться во всем? Или вежливо улыбаться и надеяться на лучшее?

Конечно, Кэмерон прав. Я не помню, как он выглядит. Скорее всего, он не узнает нас. Но даже если и так, я все равно знаю, что мы убили его брата. Я не могу сидеть с ним за столом и поддерживать светскую беседу.

Приподнимаюсь, пытаясь изобразить слабость.

— Думаю, мне лучше остаться в спальне, если ты не против. Может быть, попросишь Милли прислать мне супу или чего-нибудь еще? Я бы не отказалась от легкого ужина, но просто не высижу внизу за столом.

Он целует меня в лоб.

— Ну конечно. Уверен, Милли не станет возражать. Но я буду скучать по тебе.

Я сжимаю его руку.

— Это так мило, Хьюго! Я тоже буду по тебе скучать.

И это почти правда.

48

Январь 2020 года, Ла-Мадьер, Франция

Для меня это огромное потрясение, что тело отца нашли, и я реагирую единственным способом, который знаю, единственным, к которому обращалась всегда: изображаю улыбку и делаю свое дело. Хотя я снова режу себя, стоит мне остаться одной, — а ведь мне удалось на время избавиться от этой привычки. Она приносит короткое облегчение от всего ужаса и кошмара, что творятся вокруг, и от воспоминаний детства. Никто ничего не замечает — прятать шрамы очень легко, когда привык к этому, как я.

Мне не удалось увидеться с отцом, пока он был жив, поэтому я решила, что самое малое, что можно сделать, это воздать ему последний долг, когда он уже умер. Я хочу взглянуть на его тело и провести какое-то время с ним. Замена плохая, но для меня это важно.

Очень сложно остаться одной, но как только у меня выдается пара свободных часов, я спускаюсь с горы в госпиталь, чтобы узнать, можно ли мне увидеть моего отца. Мой французский далек от совершенства, но все равно женщина, с которой я говорю, понимает, что я — дочь покойного. Вот только, по ее словам, без паспорта и прочих бумаг мне нельзя увидеть его тело. Это просто смешно — к ним что, регулярно заглядывают случайные люди, чтобы полюбоваться на мертвецов, которые не имеют к ним отношения? Насколько я поняла, она упоминает о брате покойного, который должен приехать в ближайшие дни. Может, стоит переговорить с моим дядей, если я хочу увидеть тело, советует она мне.

Поэтому я отвечаю «мерси, мадам», хотя на самом деле мне хочется сказать «что ж ты за дрянь», потом выхожу на улицу и стараюсь продышаться. Увидеть отца сейчас — не самое главное. Отомстить моему дяде за то, что он сделал, от лица мамы — вот что важно. Но для исполнения моего плана — а он складывается у меня в голове в мгновение ока, как будто именно так и должно было случиться — надо обеспечить себе легкий доступ к убийце отца, к человеку, который разрушил маме жизнь. Поэтому по дороге назад в шале я нахожу Мэтта и говорю, что слышала, как Кэмерон в телефонном разговоре обещал поселить брата покойного в одном из своих шале. Я добавляю, что он наверняка застесняется и рассердится, если узнает, что я подслушала его, поэтому предлагаю, чтобы Мэтт сделал вид, будто его попросили в туристическом центре — я знаю, как это происходит на таких курортах. Смотрю на Мэтта сквозь полуопущенные ресницы и прикасаюсь к его руке, предлагая потом встретиться с ним где-нибудь в баре. Я видела, как он пускал слюни на Реа всю эту неделю, — Мэтт готов кидаться на всех без разбора. Мне плевать, на что придется пойти — просто выпить, отсосать ему или трахнуться, — я готова. Надо иметь дядюшку Адама как можно ближе к себе.

Потом я заглядываю в шале «Альпака» — Мэтт сказал, оно единственное свободно. Найти его просто. Я натягиваю рукав свитера на кулак и разбиваю окно. Забираюсь внутрь и до отказа открываю краны. Позднее зайду и сделаю так, чтобы это выглядело как случайность. Даже если Кэмерон селит его бесплатно, я уверена, что для него будет немыслимо разместить гостя не по высшему стандарту.

К счастью, в нашем шале есть свободная комната, а сам дом — лучший на курорте. Так что все складывается в мою пользу.

49

Январь 2020 года, Ла-Мадьер, Франция

Хьюго

Реа по-прежнему говорит, что плохо себя чувствует. Я, может, и не очень прозорлив, но с ней явно что-то происходит. Она опять отказалась спуститься к ужину, сославшись на мигрень, от которой никогда не страдала, сколько мы с ней знакомы. И мне очень хотелось бы знать, куда она бегала в такую погоду. Встречалась с кем-то? Может, с Мэттом? Или с Саймоном? Или Саймон был в шале, когда она уходила? Да, кажется, был… Я не помню. От всех этих странностей у меня самого уже болит голова.

А может, Реа просто еще не отошла от нашей ссоры из-за детей, хотя мне показалось, мы все решили… Я люблю ее всем сердцем, честно, но иногда ее так трудно понять!

Как обычно, ради ужина Милли расстаралась, и шампанское льется рекой, но атмосфера за столом странная. Меня бесит, что снова явился Кэмерон. Этот придурок только и делает, что расхваливает свои шале — прямо-таки потрясающие по сравнению с остальными на курорте, — и каждый раз, когда он открывает рот, мне приходится любоваться на комки черной и красной икры у него на языке, которые периодически еще и вылетают оттуда. Это отвратительно.

Саймон кивает и поддакивает словам Кэмерона, а Кэсс сидит на диване, уставившись в пространство. Бедняжка Кэсс! Саймон практически игнорировал ее все это время. И снова я задумываюсь, не было ли у них с Реа романа, о котором я не знаю. Спрашивать ее нельзя — по крайней мере, не в нынешнем состоянии.

Мы усаживаемся за стол. На закуску сегодня фуа-гра, и Кэмерон расхваливает поставщика, как будто нам есть до этого дело. Кэсс по-прежнему таращится в пустоту. Адам пытается делать вид, что слушает Кэмерона, но ему это плохо удается.

Внезапно я ощущаю зависть к Реа: сидит сейчас себе в нашей комнате и не слушает этого зануду Кэмерона… Наверное, мне тоже надо было отказаться от ужина.

50

Январь 2020 года, Ла-Мадьер, Франция

На ужин сегодня ризотто. С лесными грибами. Рис — арборио, и я всем сказала, что грибы у меня от местного поставщика, но не потому, что у него они лучше, чем в супермаркете, а потому, что в «Сноу-Сноу» принято использовать выражения вроде «собранный вручную», «местного производства» или «крафтовый», как в рекламных проспектах. Полный идиотизм!

Ризотто готовится быстро и легко, тут нет никакой магии. Людям кажется, что нужны особые навыки, чтобы приготовить его правильно, но это не так: просто покупаешь все ингредиенты, бросаешь в кастрюлю и мешаешь. Любой дурак так сможет. Я обжариваю «местные» грибы с чесноком, луком и пряными травами (естественно, свежими) в сотейнике, потом засыпаю рис и вливаю бульон, который сварила из остатков курицы раньше на неделе — никаких бульонных кубиков тут не допускается. Дальше остается только мешать, мешать и мешать.

Тем временем я разогреваю другие грибы, которые собрала и высушила, пока еще училась на курсах, а сейчас замочила в воде. Нас учили массе полезных вещей — не только готовить, но и выбирать продукты, правильно хранить их, отличать опасные от безопасных. Удивительно, сколько всего съедобного растет на британской земле, даже в городах.

За грибами мне приходилось выезжать за город, но даже до тех лесов можно было легко добраться на лондонской подземке. Это стало частью моего ритуала по выходным — встать пораньше и с самого утра отправиться куда-нибудь в лес. Часто я бродила там одна; разве что попадался кто-нибудь, выгуливающий собаку.

В зависимости от времени года я собирала грибы разных сортов, за которые в супермаркете пришлось бы выложить целое состояние: белые, подосиновики и тому подобное. Я научилась безошибочно отличать съедобные от ядовитых, и мои многочисленные опекуны, а позднее соседи по общежитию всегда восхищались моими находками.

Естественно, с грибами надо быть осторожным. Ядовитые не всегда выглядят отталкивающе — и они не обязательно с красной шляпкой в белый горошек. Кстати, последние, хоть и ядовиты, вовсе не смертельны. Они не идут ни в какое сравнение с Amanita bisporigera, иначе известными как «ангелы-разрушители», или их родственниками, Amanita phalloides, — бледными поганками. И те и другие легко спутать со съедобными грибами — ошибиться мог даже местный поставщик Кэмерона, несмотря на многолетний опыт. Да, надо проявлять большую, большую осторожность, даже эксперт может допустить просчет. Я захватила грибы с собой, когда ехала сюда, хотя не была на сто процентов уверена, как далеко собираюсь зайти. Но сейчас, когда я увидела двух ужасных людей, которые разрушили жизнь мне и маме, я знаю, что буду делать.

Ризотто прокипело, весь бульон впитался, и я раскладываю его по тарелкам. Добавляю в каждую щепотку тертого пармезана, а в две — мои особые грибы, для двух особых гостей.

И выношу к столу.

51

Январь 2020 года, Ла-Мадьер, Франция

Хьюго

— И пока другие компании, предоставляющие размещение среднего и бюджетного уровня, несут убытки из-за сложной экономической ситуации, мы, чьи клиенты принадлежат к высшим сферам, практически весь сезон загружены полностью; вот почему в следующем году я планирую приобрести как минимум один новый участок в…

Я отключаюсь. Не в силах дальше слушать монолог Кэмерона, резко отталкиваю свой стул и говорю:

— Прошу прощения, Кэмерон, мне надо подняться, проверить, как там Реа — вдруг ей что-нибудь нужно…

— Если ей хочется чего-нибудь еще на ужин, сразу сообщите мне, — говорит Милли, аккуратно выставляя тарелки на стол. Как обычно, дам она обслуживает первыми — сегодня тут одна Кэсс, — далее следует Адам, видимо, из-за его недавнего прибытия и статуса почетного гостя, в связи со сложившейся ситуацией. Потом она снова скрывается на кухне и выносит еще тарелки, которые ставит перед Саймоном, Кэмероном и мной.

— Без проблем, Хью, — отвечает Кэмерон (никто не называет меня так), тоже отодвигая свой стул, — мне все равно надо выйти позвонить.

На самом деле мне вовсе не нужно проверять, как дела у Реа, и, признаться честно, я не особо хочу сейчас ее видеть, потому что, на мой взгляд, она что-то от меня скрывает, но я готов на все, чтобы хоть ненадолго избавиться от Кэмерона. Поднимаюсь по лестнице, приоткрываю дверь и тихонько шепчу:

— Ты не спишь? — мысленно скрестив пальцы и надеясь все-таки застать ее спящей.

В спальне темно, и Реа не отвечает, из чего я делаю вывод, что она спит — или, что более вероятно, притворяется, будто заснула. На цыпочках спускаюсь обратно в столовую, где остались только Саймон с Адамом — они разговаривают о гольфе.

— А где все? — интересуюсь я, опускаясь рядом с Саймоном на место Кэсс, а не на свой стул, в надежде, что мне не придется сидеть рядом с Кэмероном и слушать дальше его чушь.

— Кэм еще звонит, а Кэсс поднялась посмотреть, как дела у Иниго, — у Сары сегодня выходной, она заслужила, — отвечает Саймон. — Подозреваю, девчонка положила глаз на кого-то из лыжных инструкторов, проныра…

Кэсс спускается назад, и я восклицаю:

— О, прости, я занял твое место, — словно это произошло ненамеренно, и я только сейчас заметил.

Кэсс равнодушно взмахивает рукой.

— Всё в порядке, — говорит она, передавая мне мой бокал, пока я возвращаю ей ее. — Я посижу тут, — добавляет, переставляя еще пару бокалов в соответствии с рассадкой. — Мне больше нравится отсюда вид.

Кэсс указывает на окно: там темно и ветрено, никакого вида нет, поэтому я решаю, что она сказала так просто из вежливости.

Кэмерон возвращается и занимает стул, на котором раньше сидел я, даже не заметив, что все мы поменялись местами; хочется верить, он не подумает, что я пересел специально, чтобы сбежать от него.

— Прошу меня простить, — говорит Кэмерон нехарактерным для него извиняющимся тоном, — важный звонок. Не хотел вам мешать.

Он берет вилку и начинает поглощать ризотто, громко жуя с открытым ртом.

52

Январь 2020 года, Ла-Мадьер, Франция

Входя в столовую с декантером красного вина, я первым делом замечаю, что некоторые из них поменялись местами. Господи боже!.. Я не могу вспомнить, кто где сидел изначально и кому какая тарелка предназначалась, но точно знаю, что Кэсс не было во главе стола — там восседал Кэмерон. А это означает, что перед ней его еда. В панике делаю вид, что споткнулась, и разбиваю наверняка очень дорогой хрустальный декантер о край твердой мраморной столешницы.

Все вскакивают со своих стульев, хватают салфетки и начинают судорожно промокать винные лужи, пока я суечусь вокруг стола, многословно извиняясь. Кэмерон едва сдерживается, явно не желая орать на меня при клиентах, но в то же время отчаянно об этом мечтая. Если б не гости, он, наверное, тут же меня уволил бы.

— Пожалуйста, извините, — бормочу я и уношусь на кухню за бумажными полотенцами, после чего присоединяюсь к клиентам, которые пытаются вытереть вино. — Даже не знаю, как такое могло случиться. Наверное, споткнулась о край ковра, хотя это меня нисколько не оправдывает…

Бросаю исподтишка взгляд на тарелки с ризотто — мне удалось забрызгать вином почти все, но не совсем.

— Боюсь, ужин не пригоден в пищу — я не могу допустить, чтобы вы его ели, потому что тут повсюду осколки, да еще такие мелкие, что многих и не видно.

Спасибо тебе, Господи, что декантер, ударившись о мрамор, разлетелся на крошечные острые брызги.

— Мне остается только извиниться за неловкость Милли, — добавляет Кэмерон, до сих пор с трудом сдерживающий гнев. — Естественно, чистка за наш счет, и если что-то из вашей одежды пострадало так, что не подлежит восстановлению, мы возместим вам стоимость.

Наверняка он имеет в виду — из моей скромной зарплаты, но сейчас мне все равно. Люди должны заплатить за то, что сделали с моим отцом, но я не собираюсь убивать невинных, и особенно эту жалкую недотепу Кэсс.

— Но есть и более неотложный вопрос, Милли, — напыщенно продолжает Кэмерон, — ведь наши гости остались без ужина. Сейчас слишком поздно, чтобы забронировать им столик в приличном ресторане, даже если они согласятся выйти по такой ужасной погоде, поэтому скажи: сможешь ли ты быстренько приготовить еще что-нибудь, когда уберешь?

— Могу сделать сырное фондю, — предлагаю я. — И салат. Это не займет много времени. Если вы не против, присядьте, пожалуйста, на диван, пока я тут устраняю последствия, а я принесу вам еще бутылку вина. Еще раз прошу прощения за неудобства.

— Пожалуйста, не беспокойтесь, — обращается к ней Адам и, проходя мимо, легонько трогает меня за плечо.

Мне с трудом удается не поежиться.

53

Январь 2020 года, Ла-Мадьер, Франция

Адам

Понятия не имею, как менеджерам вроде Мэтта это удается — выглядеть такими бодрыми и свежими, когда вчера он пил вместе с нами до двух часов ночи. У меня под глазами мешки размером с чемодан, а этот парень словно поднялся на рассвете и уже успел полноценно потренироваться в спортзале. Когда я спускаюсь в столовую, он сидит за накрытым к завтраку столом и пьет кофе с женщиной, которой я раньше не видел.

При виде меня Мэтт встает.

— Адам! Вот и вы. Надеюсь, вы хорошо спали? — Он указывает рукой на стол. — Прошу, садитесь и позавтракайте, прежде чем мы отправимся, спешки нет… О, и вы же еще не встречались с Реа, правда? Реа, это Адам, Адам — Реа.

Наверное, жена Хьюго. Привлекательная, но старше, чем я ожидал. Наверное, всего на пару лет моложе Хьюго, и на полтора десятилетия старше Кэсс. Она поднимает глаза и кивает мне, а потом отодвигает свой стул и промокает губы белоснежной салфеткой.

— Надеюсь, вам уже лучше? — спрашиваю я.

Реа коротко улыбается.

— Да-да, спасибо. Думаю, вы меня извините — мне надо позвонить.

Я сажусь за стол, и Милли ставит передо мной кофейник и небольшой кувшинчик, вроде бы со свежевыжатым апельсиновым соком.

— Доброе утро, Адам, — говорит она. Как Мэтт, Милли выглядит свежей и отдохнувшей, хотя вряд ли спала больше пары часов. — Что вам подать на завтрак?

— Хм… даже не знаю…

— Мне хотелось еще раз извиниться за то, что случилось вчера, — мне очень жаль. Надеюсь, на вашей одежде не осталось пятен?

— Не надо извиняться, взгляните на меня! Я одеваюсь на тайском рынке. И пятно от вина погоды не сделает.

Она кивает.

— Очень любезно с вашей стороны. Я так поняла, что вы какое-то время жили за границей, поэтому… как насчет традиционного английского завтрака? Думаю, вы давно его не ели, правда?

Она склоняет голову вбок и выжидающе смотрит на меня. Эта девушка действительно потрясающе красива.

— Звучит здорово, спасибо, — отвечаю я, пытаясь подавить в себе плотские чувства. Думаю, в подобных местах ухаживать за обслуживающим персоналом не принято.

Мэтт отпивает глоток кофе.

— Что вы думаете насчет сегодняшнего? — спрашивает он. — Или это глупый вопрос?

Я вздыхаю, громче и протяжней, чем стоило бы.

— Если честно, я в полном ужасе.

Интересно, я правильно ответил? Даже не знаю. Мэтт делает еще глоток и сочувственно кивает.

— Наверняка это очень тяжело, после стольких лет, — говорит он. — Но в то же время неплохо, что ситуация получит какое-то разрешение.

Киваю:

— Да, наверное. Если честно, уже спустя пару дней после исчезновения Уилла ни у кого не осталось сомнений в его смерти, так что…

Черт! Подозреваю, что и этого мне не стоило говорить.

— А что вы помните о том происшествии? Я так понял, вы катались… с покойным… вашим братом?

Милли ставит передо мной красиво сервированный английский завтрак. Тут есть даже фасоль в томатном соусе, которую я не ел много лет. Выглядит аппетитно.

— Спасибо, смотрится потрясающе, — говорю я. Милли коротко кивает и возвращается на кухню. Я начинаю есть.

— Я мало что запомнил, — лгу я. — Погода в тот день была кошмарная, видимость на нуле. Это мне пришло в голову покататься, не ему, и этого я так себе и не простил.

Мэтт кладет свою руку поверх моей. Мне от этого некомфортно, но было бы странно ее отдернуть.

— Уверен, тут нет вашей вины, — говорит он.

Я киваю и на секунду удивляюсь, чувствуя, как к глазам подступают слезы.

— Думаю, тут вообще никто не виноват. Проводилось расследование — оно подтвердило, что это был несчастный случай, не более того.

Такова моя версия — и я буду придерживаться ее. Заталкиваю в рот кусок бекона и пытаюсь проглотить.

— Бедняга Уилл! Только теперь, став старше, я осознал, насколько он был молод, когда погиб…

— Да уж. Кошмар, — соглашается Мэтт.

Повисает задумчивая пауза; мы оба молчим, и я понимаю, что жую чересчур громко.

Мэтт отодвигает свой стул.

— Ну ладно. Поступим так: вы заканчивайте свой завтрак, а я пойду кое о чем переговорю с Милли. Вернусь в десять тридцать и повезу вас… на разные встречи. Вы не против?

Я киваю.

— Отлично. И большое вам спасибо за гостеприимство и доброту. Вы и ваши коллеги сделали все, чтобы облегчить мое положение.

— Не за что, — отвечает Мэтт. — Мы здесь живем тесным кружком, и подобные происшествия влияют на всех нас. Мы все готовы помочь, чем только сможем.

Он снова похлопывает меня по руке с сочувственной улыбкой и скрывается на кухне.

Я возвращаюсь к своему завтраку.

* * *

В десять часов Мэтт снова входит в дверь с мужчиной, который представляется Дидье Дельпоном, главой туристического центра.

— Соболезную вашей утрате, мсье Кэссиобери, — говорит он на идеальном английском, но с акцентом столь выраженным, что это кажется нарочитым. Дидье пожимает мне руку, словно сжимая ее в тисках, обеими ладонями, и глядит при этом прямо в глаза. Это чересчур — даже не знаю, что ему сказать. Все произошло так быстро — раз, и я уже стал скорбящим братом.

— Спасибо. Ваши коллеги тут, на курорте, были ко мне очень добры. Я так признателен вам всем за помощь!

Он наконец отпускает мою руку и едва заметно пожимает плечами.

— Это самое малое, что мы можем сделать. Вашего брата забрали горы, и мы хотим оказать ему последние почести. Когда пропадает один из нас, мы все это ощущаем.

Мы… Нет никаких мы — если говорить про меня, Уилла и этот курорт. Мы приезжали всего раз. Я понимаю, что это чувство постоянно преследовало меня с самого приезда, и задаюсь вопросом, не объясняется ли их гостеприимство стремлением избежать обвинений и даже судебного преследования с моей стороны. Мир погряз в сутяжничестве — раньше такого не было.

Но нет. Я не собираюсь ни с кем судиться, заново вытаскивать все на свет божий, привлекать к себе лишнее внимание. Мои родители согласились с результатами расследования — никто не виноват. Мне же вообще было все равно. Как только я выписался из госпиталя и поправился достаточно, чтобы ездить, то стал скитаться по свету, принимать наркотики, чтобы обо всем забыть, и кидаться в самые безумные авантюры, потому что нисколько не беспокоился, буду жить или умру.

Для всех это был несчастный случай. Эти люди любят горы и искренне сочувствуют мне. Жаль, что такое печальное происшествие произошло на их курорте, который многие из них считают своим домом. Я должен выдержать этот посмертный тур, вести себя вежливо, подтвердить, что тело принадлежит Уиллу, и убраться отсюда как можно скорее.

— Месье? Вы не возражаете? — спрашивает мужчина из туристического центра.

— Простите. Я отвлекся. Что вы сказали?

— Ничего страшного. Я понимаю, вам предстоит тяжелый день. Я сказал, что сначала мы отвезем вас туда, где нашли тело, потом — к подъемнику, где… в общем, на котором вы тогда поднимались. Не знаю, помните ли вы спуск, он вне трассы и interdit, то есть под запретом, в такую погоду, поэтому мы не советуем вам заходить дальше. Но если вы настроены все-таки посмотреть и уверенно стоите на лыжах, то мы, возможно, найдем для вас подходящего инструктора, если погода наладится…

— Нет, — перебиваю его я, — спасибо, не стоит. Я не катался с тех самых пор и сейчас не собираюсь начинать. — Это звучит резче, чем я хотел. — Но спасибо за предложение, я понимаю, что вы стараетесь помочь, — добавляю я.

Дидье коротко кивает.

— Как пожелаете. Далее мы встретимся с Гийомом, водителем грейдера, который нашел вашего брата. Мы подумали, возможно, у вас будут к нему вопросы…

Киваю в ответ:

— Понятно. Спасибо.

Он указывает на внедорожник, припаркованный у входа, и протягивает мне куртку.

— Я пригнал машину — ехать недалеко, но так будет удобнее, чем пешком. Мэтт сказал, что у вас нет теплой одежды, потому что вы приехали из другого климата, и я принес вам эту. Надеюсь, я вас не обидел? Вы можете оставить ее себе, если захотите, но я понимаю, что с этим местом для вас связано много тяжелых воспоминаний, так что вы не обязаны.

Я натягиваю куртку — огромную, с логотипом курорта красным по черному, — и внезапно мне становится чуть лучше. Она мягкая, словно пуховая перина. Совершенно точно я ее оставлю.

— Большое спасибо. Очень предусмотрительно с вашей стороны.

— Если вы готовы, можем ехать.

Дидье разворачивается и направляется к машине. Мы с Мэттом следуем за ним.

* * *

Вся ситуация ужасно тягостная и неловкая. Мы поднимаемся вверх по склону, выезжая из деревни. Дорога постепенно сужается и превращается в тропу. Доезжаем до старой пастушьей хижины, где Дидье останавливает машину и говорит:

— Можно выходить.

Мы находимся на краю трассы, сразу над деревней, и мимо стремительно проносятся лыжники в разноцветных костюмах. Как только я ступаю на землю, ноги промокают, потому что снег забивается в мои легкие кроссовки. Снегопад не прекращается, ветер так и свищет. Я заталкиваю руки поглубже в карманы подаренной куртки, потому что у меня нет перчаток, но тут же понимаю, что в данной ситуации это выглядит непочтительно, поэтому вытаскиваю их и сжимаю в кулаки, чтобы сразу не замерзли.

Дидье указывает на склон и осторожно говорит:

— Вашего брата нашли там, на другой стороне трассы. В ту ночь сошла небольшая лавина, и тогда, видимо, тело сместилось с первоначального места. Думаю, перед тем как его подняли, полиция сделала фотографии; не знаю, захотите ли вы их увидеть, но если у вас возникнут вопросы, вы сможете позднее их задать.

— Нет, всё в порядке, спасибо.

В неловком молчании мы втроем стоим, уставившись в землю. Я складываю руки перед собой и зажмуриваю глаза, словно в молитве, но на самом деле думаю лишь о том, какие мокрые у меня ноги, как мерзнут пальцы и сколько еще придется тут простоять, пока можно будет вернуться в теплый салон внедорожника.

Открываю глаза и бросаю взгляд на Дидье. Интересно, он думает о том же? На улице жуткий мороз.

— У вас есть вопросы? — мягко интересуется он. — Мы не торопимся; поедем к подъемнику, когда вы будете готовы.

— Вопросов нет. Спасибо, что привезли меня сюда, я очень вам признателен.

Мы усаживаемся назад в машину, и Дидье заводит мотор.

Так холодно мне не было еще никогда в жизни, и я в ужасе от следующего этапа нашей поездки, которым, очевидно, станет подъемник. Меньше всего мне сейчас хочется ехать на нем, но будет, наверное, просто неприлично заявить об этом вслух. Вот почему я так радуюсь, когда вижу, что старую кресельную канатку заменили на современную, с кабинами.

— О… здесь ведь были кресла… когда мы катались? — спрашиваю я. — Или я что-то путаю? Я уже говорил Мэтту, что мало что помню о том дне…

— Да, действительно, были. Это самый новый наш подъемник — один из наиболее скоростных в регионе. Каждый час он может перевозить до…

Дидье замолкает, видимо, сообразив, что сейчас неподходящий момент хвастаться скоростью нового подъемника.

— Да, на канатке было очень холодно. И ветрено. Это мне запомнилось, — замечаю я.

— Наверняка. Я читал отчеты — в тот день из-за ветра подъемники закрыли вскоре после вашего… инцидента.

Снова неловкая пауза.

— Вы хотите подняться? — спрашивает Дидье. — Мы можем высадиться на вершине или, если вы захотите, просто сделать круг и сразу вернуться назад. Решать вам.

Я вообще не хочу никуда ехать — зачем? Но, чувствуя, что этого говорить нельзя, отвечаю:

— Да, давайте поднимемся. Спасибо.

Дидье обращается на французском к оператору подъемника, и тот открывает для нас турникет, одновременно приветствуя меня коротким сочувственным кивком. Мы садимся в кабину, нисколько не похожую на обшарпанные, исцарапанные плексигласовые «пузыри», запомнившиеся мне с прошлых поездок. Эта больше напоминает дорогой лимузин с затемненными стеклами и сиденьями, обитыми искусственной кожей, который движется так плавно, что этого даже не замечаешь. Наверняка Дидье распирает желание поговорить о его выдающихся свойствах, и он сделал бы это, находись в кабине кто угодно другой; но сейчас француз хранит почтительное молчание.

На вершине мы вылезаем и выходим из здания станции. Тут еще холодней и ветреней, и я чувствую, как снег снова набивается мне в обувь. Потихоньку делаю шаг назад, чтобы оказаться на противоскользящем резиновом коврике, ведущем со станции, а не на снегу.

— Итак, — говорит Дидье, задумчиво прикладывая палец к губам. — Насколько мы поняли из отчетов, вы поехали в том направлении.

Он указывает на знак, где написано «Hors piste»[8]. Надпись сопровождает броский и, пожалуй, не совсем уместный с учетом ситуации рисунок со схематичным человечком, падающим с обрыва. Все смущенно замолкают, явно обратив на него внимание и решив ничего не говорить.

— Как вы помните, погода была плохая, и вы, к сожалению, разошлись со своими проводниками. А после этого… ну, мы не знаем. Вас нашли на рассвете следующего дня в пещере, которую вы выкопали в снегу, с переохлаждением, в бессознательном состоянии, а несчастный Уилл… судя по тому, где было обнаружено тело, можно предположить, что он сорвался со склона. В целом эта тропа не очень опасна, но в плохую погоду спуск по ней сложный.

Снова воцаряется тишина. Это просто ужасно. Внезапно я ощущаю приступ жара, и мне кажется, что меня вот-вот стошнит, но я сглатываю, чтобы подавить дурноту.

Мне хочется заорать во все горло или, по крайней мере, крикнуть им, что я не понимаю, зачем они заставляют меня через это проходить, хотя в этом нет никакой пользы и Уилла уже не вернуть, но вместо этого я слышу собственный голос, который уверенно и вежливо говорит:

— Понятно. Спасибо. А сейчас мне хотелось бы вернуться назад.

Мэтт снова кладет руку мне на плечо, и я отворачиваюсь, делая вид, что иду назад к кабине, хотя на самом деле просто не хочу, чтобы меня кто-то трогал.

— Конечно, — говорит Дидье. — Едем.

— Кстати, если вы не против, я не хотел бы встречаться с водителем. Вопросов к нему у меня нет. Все это и так очень печально; думаю, я увидел достаточно.

Дидье кивает.

— Никаких проблем. Я все понимаю. Давайте просто пообедаем вместе, а потом мы отвезем вас в больницу, опознать тело.

* * *

Обед очень неплох. Похоже, меня отвели в лучший ресторан курорта — судя по обложке меню, недавно он получил мишленовскую звезду. Нам подают несколько крошечных блюд, больше похожих на произведения искусства, чем на еду. К моему облегчению, мы отвлекаемся от темы несчастного случая, перейдя на простую успокаивающую светскую болтовню; я рассказываю про мои путешествия и жизнь в Таиланде, а Дидье, в общих чертах, — о курорте и своей карьере. Судя по всему, это заготовленная речь, которую он привык произносить перед журналистами и бизнесменами, желающими инвестировать в курорт.

Устрицы потрясающие; никак не могу запомнить, в каких месяцах их можно есть — когда в названии есть буква «р» или когда ее нет, — но в таком роскошном месте волноваться об этом не приходится. Десерт впечатляет: это шоколадный крем в сфере из сахарных нитей. Но когда подают кофе с птифуром, я, несмотря на несколько выпитых бокалов прекрасного вина, чувствую, как настроение стремительно портится. Сейчас мне предстоит увидеть тело Уилла.

Никто не говорил, что я обязан это сделать, но, судя по всему, именно этого от меня ожидают. Я не знаю, как это работает, но вроде бы сейчас все решает анализ ДНК? Или карта от дантиста? Он ведь умер много лет назад…

Я действительно не представляю, чего ожидать.

* * *

После поездки в машине, показавшейся мне вечностью, хотя на самом деле она длилась не больше часа, мы подъезжаем к небольшому госпиталю.

В приемном отделении Дидье что-то говорит женщине за стойкой, и она бросает на меня сочувственный взгляд — я уже начал к этому привыкать, — а потом пускается в многословные объяснения, сопровождающиеся активной жестикуляцией. Наверное, объясняет, куда нам идти.

— Итак, вас уже ждут, — сообщает Дидье. — Тело вашего брата находится в часовне. Решайте сами, хотите ли вы его увидеть; если это кажется вам слишком тяжелым, необходимости нет. Будет достаточно, если, с вашего разрешения, у вас возьмут мазок из полости рта для анализа ДНК, и он подтвердит, что… нашли действительно Уилла.

Меня охватывает паника. Хочу я посмотреть на него? Я не знал, что у меня будет выбор. Как он может выглядеть, пролежав столько лет в снегу?

— Хм… даже не знаю… не уверен… — бормочу я.

Дидье трогает мою руку, и на этот раз я с изумлением осознаю, что рад прикосновению другого человека.

— Простите. Мы должны были разъяснить вам процедуру. Сейчас я отведу вас к медсестре — она уже видела вашего брата. Она возьмет мазок и, возможно, расскажет вам, чего ожидать. Тогда и решите, хотите вы видеть его или предпочтете запомнить таким, какой он был. Вы согласны?

Я киваю и с трудом заставляю себя прошептать:

— Спасибо.

У меня подкашиваются ноги и выступают слезы на глазах. Наверное, не стоило пить столько вина за ланчем. Я спотыкаюсь, и Дидье осторожно подводит меня за локоть к стулу.

— Принести вам чего-нибудь? Может, стакан воды?

Единственное, чего мне сейчас хочется, это лечь и заснуть, но я соглашаюсь выпить воды, потом делаю пару глубоких вдохов, и головокружение проходит.

— Извините. Спасибо вам. Сами понимаете, день сегодня эмоциональный. Но я уже в порядке. Можем идти к медсестре.

Сестра, пожилая женщина с добродушным лицом, совсем не говорит по-английски. С помощью Дидье она объясняет, что возьмет мазок у меня с внутренней стороны щеки, делает это, а потом заталкивает подобие гигантской ватной палочки в пластмассовую трубку.

Она долго что-то объясняет на французском, и Дидье переводит:

— Сестра сказала, что результат будет готов в течение суток, потому что, с учетом обстоятельств, анализ проведут в срочном порядке. Она читала отчеты полиции и патологоанатома, а также видела вашего брата и хочет подчеркнуть, что по состоянию… хм… в общем, по его телу и оставшейся одежде можно почти с уверенностью утверждать, что это Уилл.

Я киваю, и голова снова кружится.

— Да. Да, я понимаю.

— Еще она сказала, что вы можете увидеть его, если хотите, потому что многие родственники находят в этом утешение. Однако в данном случае, поскольку он долго пролежал в горах, тело выглядит плохо, и вы, возможно, предпочтете не смотреть на него. Но она подчеркивает — это только ваше решение.

Я киваю, на этот раз помедленней. До сих пор не могу решить, как будет лучше.

— Поскольку тело — то есть, прошу прощения, Уилл — пробыло в снегу так долго, установить причину смерти не представляется возможным, — продолжает Дидье. — Хотите, чтобы я сообщил вам некоторые детали из отчета патологоанатома, или лучше не стоит? Вы могли бы и сами его прочитать, но отчет на французском.

— Скажите, что там написано; я хочу знать, — с удивлением слышу я собственный голос, хотя на самом деле не знаю, нужно ли. Это все равно ничего не изменит.

Дидье кивает.

— Хорошо. Судя по всему, произошло падение — сломано несколько костей и основание черепа. Высота была большая — это объясняет в том числе, почему его не нашли, ведь тело лежало далеко от склона. Он погиб мгновенно и не страдал. Надеюсь, это немного вас утешит.

Я киваю.

— Спасибо. Мне важно было это узнать.

— Я могу также напомнить, во что он был одет. На нем была голубая лыжная куртка «Спайдер» и черные брюки — они разложились сильнее, поэтому фирму установить не удалось. Вы не помните, какой…

Я трясу головой.

— Простите, это было так давно… Я не помню, в чем он катался.

Я не добавляю, что не стал проявлять фотографии, которые сделал в ту поездку. Не хотел ворошить воспоминания.

— Ничего страшного. Результаты анализа поступят очень быстро и всё подтвердят. Теперь осталось решить, хотите ли вы увидеть вашего брата.

Я вдруг понимаю, что принял решение.

— Нет. Благодарю. Думаю, я воспользуюсь советом медсестры — запомнить его таким, какой он был. Думаю, Уилл и сам этого хотел бы.

Но я знаю, что это неправда. Ему было бы наплевать, захочу я смотреть на его труп или нет. Единственное, чего он хотел бы, — это остаться в живых.

54

Январь 2020 года, Ла-Мадьер, Франция

Реа

До сих пор мне удавалось избегать продолжительного общения с Адамом. Он не выказал никаких признаков узнавания, когда мы завтракали, да и, как сказал Кэмерон, с чего бы? Это произошло так давно, и в тот день стоял такой холод, что мы были закутаны по уши и он даже не видел моего лица. И вообще, у него было двадцать лет на то, чтобы разобраться в ситуации и предпринять какие-то действия, а он ни разу не дал о себе знать. Соответственно, мне не о чем волноваться.

Но я ощущаю совсем другое. Чувство вины, преследовавшее меня два десятилетия, и та наша ложь лежат на моей душе тяжелым грузом. Я больше не могу его тащить. Не могу проводить время с братом человека, в смерти которого я — по крайней мере, частично — тоже повинна. Не могу притворяться, что сочувствую его потере, потому что эта потеря произошла по моей — нашей — вине, и мы лгали о ней так долго.

— Дороги уже открыты, — говорю я Хьюго. — Мы ведь можем уехать? Сослаться на какую-нибудь чрезвычайную ситуацию на работе или что-то в этом роде? Уверена, Саймон поймет.

Хьюго вздыхает.

— Нам и так осталось всего пара дней. Я уже говорил: будет очень сложно попасть на другой рейс после всего, что тут случилось, да и Саймону с Кэмероном это покажется грубостью с нашей стороны, а мне очень нужно, чтобы они оба согласились со мной сотрудничать. Поэтому нет, прости, но нам придется остаться. В конце концов, — он обводит рукой нашу комнату, — есть места и похуже, в которых можно застрять, правда? Милли так о нас заботится, да и компания не так уж плоха.

— Это правда, но я не могу больше сидеть тут взаперти, особенно теперь… когда этот человек с нами. И, кажется, Кэм… Кэмерон снова собирается к нам на ужин? Он просто отвратителен — хоть в этом ты согласен со мной? С меня хватит подобного общения.

— Обычно тебе нравятся вечеринки.

— Только не сейчас. Мы можем уехать домой?

Хьюго прищуривается.

— В чем все-таки дело? Ты что-то от меня скрываешь?

Я чувствую, что краснею.

— Нет, конечно.

Я не могу ему сказать. Он бросит меня, если узнает, что я виновна в смерти человека, да еще и лгала об этом долгие годы. И тогда я окажусь практически на улице — одна, без копейки в кармане. В точности, как на тот момент, когда Кэмерон заставил меня тайком проникнуть на вечернику к Хьюго в Музее естественной истории. В последнем моем приличном платье, по уши в долгах и с судебными приставами, стучащимися в двери. Жить с Хьюго может быть скучно, но в целом он неплохой человек, и нищета пугает меня гораздо больше. Все очевидно.

Хьюго берет меня за руку.

— Это из-за того, что ты не хочешь детей? Поэтому не хочешь оставаться здесь со мной? Всё в порядке, за таблетки я тебя уже простил. Мы можем подождать. Я просто предпочел бы, чтобы ты поговорила со мной, а не принимала противозачаточные за моей спиной, но… я все равно тебя люблю. Ты мне нужна. А будущий ребенок — это вишенка на торте.

Я сразу смягчаюсь. Сжимаю его ладонь.

— Всё в порядке. Нам не нужно ждать. Я уже перестала принимать таблетки. Но все равно хочу скорее домой.

Но он отнимает свою руку.

— Так легко ты меня не перехитришь. Прости, Реа, но мы остаемся.

55

Январь 2020 года, Ла-Мадьер, Франция

Хьюго

— Это шале было построено в две тысячи шестнадцатом году, — разливается Кэмерон, — хотя может показаться, что оно стоит тут уже давно. Весь камень местный, за исключением мрамора на кухне, одного из лучших на рынке. Как вы видите, на стенах у нас рисунки Бэнкси — никакой альпийской чепухи вроде деревянных сердечек и лыж для наших гостей. Покрывала из натурального меха, потому что это нравится клиентам, но мы можем заменить их на искусственные, если гости озабочены вопросами экологии — только предупредите. Правда, такого практически не бывает. Шампанское — «Боланже», если клиенты не попросят другое; во всех комнатах парфюмированные свечи люксового сегмента — мы предлагаем разные бренды и ароматы, перечислив их в электронном письме, которое отправляем гостям до прибытия. Любое желание — от трансфера на вертолете до стейков из аллигатора на ужин — мы с радостью удовлетворим; естественно, за соответствующую плату. Все делается на заказ — богатые это любят.

Весь остаток дня Кэмерон таскал меня по своим шале. В моих глазах он остается полным придурком, но, должен признать, шале действительно впечатляющие, а сам он на рынке роскоши как рыба в воде.

— Сколько недель в году у вас обычно полная бронь? — спрашиваю я.

Кэмерон бросает на меня недовольный взгляд, хотя вопрос, безусловно, вполне разумный.

— Обычно зимой мы полностью забронированы, плюс еще летом пару недель. Но встречаются такие клиенты, у которых денег больше, чем здравого смысла, — с них можно запрашивать просто бешеные суммы за пик зимнего сезона. Иногда богатые семьи бронируют дома вроде вашего на весь сезон: привозят с собой детей, нянек, учителей и тому подобное, прилетают на частном самолете или вертолете, благо у нас есть посадочная площадка. Могут провести тут в результате не больше пары недель, а мы получаем полную оплату за несколько месяцев. Некоторые приезжают и даже не катаются. Не представляю, зачем им платить такие деньги, какие мы с них запрашиваем, но они платят, так что я не жалуюсь.

— Звучит неплохо, — говорю я, прикидывая, соответствует ли отношение Кэмерона к клиентам подходу компании «Редбуш», которая славится своим индивидуальным сервисом. — А сам ты часто… хм… общаешься с гостями?

Он издает странный звук, больше похожий на лай, который, как я успел узнать, считается у него смехом. В который раз за неделю я жалею, что со мной нет Оливии — она гораздо лучше умеет обращаться с типами вроде Кэмерона. И она куда надежней Реа, говоря к слову.

— Вот уж нет, — отвечает он. — На этой неделе я показался только потому, что ты — большая шишка в «Редбуше», да еще и Саймона с собой привез. Завтра же уберусь отсюда. Обычно я приезжаю только покататься на лыжах или на велосипеде, да еще чтобы приструнить персонал. Кстати, о персонале — до сих пор не знаю, как отреагировать на выходку Милли прошлым вечером. В целом она отличный сотрудник — не катается на лыжах, не ходит на свидания и не напивается, насколько мне известно, — но такая неловкость в присутствии гостей просто непростительна.

— Это была обычная ошибка, — говорю я. — С каждым может случиться. Прошу, не увольняй ее. Всю неделю она работала идеально.

Сейчас не время указывать на это Кэмерону, но он нуждается во мне не меньше, чем я в нем. Надеюсь, он поймет подоплеку моих слов: «Я не стану вести дела с человеком, который может уволить сотрудницу за что-то подобное», — хоть до конца и не уверен. Бедняжка Милли! Не хватало еще чтобы она лишилась работы из-за какого-то разбитого графина.

— Хмм… — бормочет Кэмерон. — Ты у нас, значит, добренький, не то что я. С другой стороны, очень сложно будет найти ей замену в высокий сезон, а ведь он уже на подходе.

Затем делает паузу.

— Кстати, возвращаясь к твоему вопросу — я здесь только из-за гор. С туристами стараюсь общаться по минимуму — предоставляю это специалистам вроде Милли и Мэтта. Как ты уже заметил, я не большой мастер светских бесед.

Непонятно, говорит он серьезно или шутит, поэтому я рассеянно улыбаюсь. Не хотелось бы, чтобы клиенты «Редбуш» контактировали с таким человеком, как Кэмерон, на регулярной основе, но, думаю, его шале очень нам пригодятся.

— Что ж, у тебя отличная недвижимость, и я до сих пор под впечатлением от уровня сервиса и всего остального, — заключаю я, мысленно добавляя: «Кроме тебя самого». — Договоримся так: ты вышлешь мне свой прайс-лист на разные шале, и мы посмотрим, сможем ли включить тебя в наш люксовый сегмент, если, конечно, договоримся о комиссии и тому подобном. Обычно этим занимается мой ассистент — я не очень соображаю в цифрах.

Кэмерон хмыкает и хлопает меня по плечу. Я морщусь, надеясь, что он этого не заметил.

— Ладненько. Я тоже в последнее время с ними не связываюсь. Пускай наши бухгалтеры пообщаются между собой, и тогда, возможно, заключим сделку. Думаю, это будет выгодно нам обоим.

— Согласен, — отвечаю я. Это и правда так.

— Придется сегодня снова явиться к вам на ужин, — добавляет Кэмерон. — Мэтт и Дидье считают, что я должен еще раз повидаться с братом покойного, а мне надо оставаться у Дидье на хорошем счету. Так что увидимся вечером. Как твоя женушка, вылезла из постели?

Я морщусь. Из его уст это звучит до невозможности вульгарно.

— Реа? — подчеркнуто корректно отвечаю я. У нее есть имя! — Да, ей лучше, спасибо.

— Приятно было снова с ней повидаться. Давненько мы не встречались.

— Серьезно?

Для меня это новость. Мне становится тревожно. Реа и Кэмерон знают друг друга? С каких пор? И почему она мне об этом не сказала?

Кэмерон снова издает тот самый лающий звук, заставляя меня поежиться.

— Ой, как глупо — я и забыл! — отвечает он с хитрецой, отчего я понимаю, что сказано это намеренно. — Мне же нельзя было тебе говорить! Сам не знаю почему — спроси лучше ее… Она — темная лошадка, так ведь? Мы с Реа работали вместе. Давным-давно. Практически в другой жизни.

— А, теперь припоминаю, — лгу я. На самом деле, ничего подобного. Такое я точно не забыл бы. Меня начинает мутить. Почему Реа мне не сказала? Но я не хочу, чтобы Кэмерон думал, будто у жены есть от меня секреты, поэтому изо всех сил стараюсь сохранять беззаботный вид. Однако в голове срабатывает тревожный звоночек. Наверняка он знал, что я не в курсе, — и сказал только для того, чтобы продемонстрировать свое превосходство.

Неужели они с ней спали? В этом все дело? Поэтому она не сказала, что они знакомы? И попросила его мне не говорить? Поэтому Реа не хочет по вечерам спускаться к ужину? Поэтому так странно себя ведет и постоянно твердит, что пора домой? Поэтому не планирует детей от меня — у нее до сих пор к нему чувства? Мои щеки пылают; хочется как можно скорей отделаться от этого человека. Я бормочу что-то насчет того, что мы скоро увидимся, и вылетаю за дверь.

* * *

Когда я возвращаюсь в нашу спальню, Реа лежит в постели и читает, но тут же откладывает свой «Айпэд» и улыбается мне.

— Привет! Как ваш тур по шале?

— Очень… познавательно, — коротко отвечаю ей.

— Да что ты?

Она прижимается ко мне.

— А я-то думала, все они похожи, разве нет? Роскошные дома для людей, которые привыкли считать, что заслуживают самого лучшего.

Против воли я ощущаю острый порыв любви к жене.

— Действительно. Но познавательным было не это — шале и правда такие, как я ожидал. Кэмерон сказал, что вы с ним знакомы. Это правда?

Перепуганная, Реа садится на кровати.

— Он же обещал! То есть… а что он сказал? — хрипло спрашивает она.

— Я хочу услышать это от тебя, — отвечаю резко. — Как давно вы знаете друг друга?

Никогда не думал, что такое действительно бывает, но цвет полностью сходит с ее лица.

— Хьюго… зачем тебе знать? — шепчет она. — Это было много лет назад…

Теперь все ясно.

— Он твой бывший! — кричу ей в лицо, и мой голос звучит куда громче, чем я рассчитывал. — Почему ты не сказала мне? Черт, я выгляжу полным идиотом! Он потешался надо мной всю неделю! Неудивительно, что он все время так погано ухмылялся! Боже, Реа…

Я отворачиваюсь и отхожу к противоположной стене. Не могу ее видеть! И не знаю, смогу ли вынести еще одну встречу с Кэмероном. Может, и правда пора выбираться отсюда, как она хотела, ехать скорее домой? Может, Оливии удастся как-то забронировать нам билеты? Или даже нанять частный самолет, о котором упоминал Кэмерон? Что угодно, что угодно, лишь бы избавиться от этого человека, который спал с моей женой…

— Нет! — вскрикивает Реа, прерывая мой внутренний монолог. — Боже! Никакой он не бывший. Ничего подобного. Я его на дух не переношу. Но мы… мы работали вместе. Когда-то давно.

Я разворачиваюсь и гляжу на нее.

— Он тоже так сказал. Но если это всё, почему ты мне не рассказала? Наверняка было еще что-то?

Она качает головой.

— Ничего, никогда. Мы работали вместе, не более. Слушай, какая разница? Это было задолго до нашей встречи, и я не видела его уже много лет. Я забыла тебе рассказать. И что? Есть масса людей, с которыми я когда-то сотрудничала и которых ты не знаешь. Настоящее — вот что имеет значение… — Реа отбрасывает одеяло и на четвереньках по постели крадется ко мне. — Слушай, я перестала принимать противозачаточные, поэтому, может, мы…

Она начинает расстегивать пряжку моего ремня, но я отталкиваю ее руки.

— Нет. Я хочу знать, почему ты солгала.

— Я не лгала! — взвизгивает она. — Просто не сказала, что мы с ним знакомы.

— Но он же приходил на ужин, — говорю я медленно и четко. — А ты и словом не обмолвилась, что знаешь его. Разве это нормальное поведение, Реа? Ты вела себя так, будто впервые его видишь. Ты организовала эту поездку, но о нем не упомянула. Он сказал, ты попросила его не говорить. Так если он не твой бывший, почему…

Реа падает обратно на подушки.

— Были такие вещи… кое-что… в моей прошлой жизни, чем я не горжусь.

— У всех нас в прошлом есть вещи, которыми мы не гордимся. Я — твой муж. У тебя не должно быть от меня секретов.

Я делаю паузу.

— Слушай, если вы с ним случайно переспали или что-нибудь в этом роде, ничего страшного. Я же понимаю, что у тебя были другие мужчины до меня; мне просто надо знать, почему ты ничего не сказала до того, как мы приехали сюда. У меня такое чувство, что он насмехался надо мной всю эту неделю.

По ее щекам начинают течь слезы.

— Я никогда не спала с ним. Мне это и в голову не пришло бы. Он не смеется над тобой, честное слово, — хрипло произносит она. — Просто он кое-что обо мне знает.

Реа практически никогда не плачет. Меня охватывает нежность к ней.

— Реа, ну же, это не может быть что-то настолько страшное, — мягко говорю я. — Что произошло? Где ты работала, когда познакомилась с ним?

Она смахивает слезы.

— Здесь. Мы работали вместе. Были инструкторами по лыжам. И убили человека.

56

Январь 2020 года, Ла-Мадьер, Франция

Адам

Боже, это был худший день в моей жизни! К счастью, он уже заканчивается; послезавтра я уже буду лететь обратно в Таиланд — и, надеюсь, моя жизнь снова вернется в норму.

Бедняга Уилл! Стоило мне сесть в машину, как я начал думать, что надо было все-таки посетить его в морге. Но я представляю, что двадцать лет в снегу сделали с его телом. То, что я увижу брата в таком состоянии, ничем ему не поможет, а уж мне и подавно. Я не верю в загробную жизнь и понимаю, что он ничего не узнает и не будет в обиде.

Как хорошо снова вернуться в шале! В Таиланде я привык довольствоваться малым, несмотря на недавнее наследство. Приятно насладиться роскошью, да еще когда тебя так великолепно обслуживают.

Когда я пришел, Милли накрывала послеобеденный чай — домашний пирог, печенье и свежие фрукты. Стоило мне войти, как она распрямила спину.

— Добрый день, Адам! Надеюсь, все прошло по плану и вы не очень расстроены?

— Спасибо. Конечно, это было нелегко, но Дидье и Мэтт сделали все, чтобы облегчить для меня ситуацию.

— Надеюсь, вы ощущаете, что пришли к некоему… завершению?

— Завершению? — переспрашиваю я, не сразу поняв, что она имеет в виду. Ненавижу эти современные психотерапевтические словечки. — Да. Думаю, да. Хотя мне еще предстоит организовать похороны. Я, правда, не решил, какие… Раньше мне особо не приходилось этим заниматься.

Под «особо не приходилось» я подразумеваю «не приходилось никогда». Похороны отца устраивала мама, и через пару лет, когда она умерла, я просто обратился в ту же похоронную контору и к семейному адвокату, которые всё устроили. Если не считать разосланных мной открыток и электронных писем, я просто явился на церемонию в назначенный день. Это может прозвучать бездушно, но когда человек умирает, то превращается в труп. А трупу все равно, в какой гроб его положат и какими украсят цветами. На мой взгляд, все это лишние хлопоты и пустая трата денег.

Однако вопрос с похоронами Уилла во время визита в госпиталь все-таки всплыл. Оформленный в самых деликатных терминах, благодаря переводу Дидье, но все же… Мне намекнули, что тело Уилла не может оставаться в морге вечно, и я должен поскорее сообщить, что делать с ним дальше.

— О? — откликается Милли. — Вероятно, вы захотите увезти его домой, к семье, чтобы они… так сказать… должным образом с ним попрощались?

Я кладу на тарелку пару ломтиков фруктов и опускаюсь на уютную плюшевую кушетку.

— От семьи остался только я, — объясняю ей. — Родители умерли некоторое время назад. А у меня самого дома как такового и нет. Долгое время я путешествовал, а сейчас осел в Таиланде. Но Уилл никогда там не был, и будет странно везти его туда.

Бедный Уилл! Сколько всего он не успел сделать в своей жизни…

Милли кивает.

— Понимаю. Надеюсь, вы не подумаете, что я вмешиваюсь не в свое дело, но, может, вы бы хотели кремировать тело и развеять прах здесь?.. — Она выдерживает паузу. — Насколько я поняла с ваших слов, он был очень счастлив в те ваши совместные каникулы. Поэтому, наверное, так будет лучше всего, раз у вас нет постоянного дома.

Она замолкает еще на мгновение.

— Прошу прощения. Не надо было этого говорить. Конечно, решение о похоронах можете принимать только вы, я не должна была выражать свое мнение на этот счет.

Милли краснеет и принимается хлопотать над и без того идеально сервированным чайным подносом.

— Нет. Нет-нет, это отличная идея, благодарю вас, — отвечаю я, поскольку действительно так думаю. Да и что еще можно сделать с его телом? По крайней мере, я покажу, что предпринял хоть какие-то усилия, вместо того чтобы позволить кремировать Уилла неизвестно где, в отсутствие хоть кого-нибудь из родных.

— Думаю, именно так я и поступлю, прежде чем уехать обратно. Не знаю, сколько это займет, — я не в курсе всяких формальностей. Но, конечно, я найду другое место, где остановиться, — спохватываюсь я. — Нельзя же и дальше злоупотреблять вашим с Кэмероном гостеприимством.

Она улыбается.

— Мы очень рады, что вы живете у нас. И если решите задержаться, я переговорю с Кэмероном и узнаю, можно ли это организовать. Конечно, решать ему, а не мне, потому что шале сейчас очень загружены…

— Понимаю. Поверьте, я не напрашиваюсь на приглашение, — добавляю я смущенно.

Милли кивает.

— Не беспокойтесь, я ничего такого не подумала. А теперь, если вы меня извините, я пойду и закончу с кофе и горячим шоколадом. У вас есть все, что нужно, или еще что-нибудь вам принести?

Внезапно я ощущаю, что до смерти устал.

— У вас есть парацетамол? Голова просто раскалывается.

— Сейчас принесу. И, наверное, воды — вам хочется пить? С газом или без газа?

— Без газа. Большое спасибо.

57

Январь 2020 года, Ла-Мадьер, Франция

Адам

Я поднимаюсь к себе, чтобы прилечь, и сразу проваливаюсь в сон. Проснувшись, чувствую себя еще хуже — разбитым и больным. На улице темно; видимо, уже вечер. Смотрю на часы — почти семь. Я проспал около двух часов.

Мне становится немного лучше после душа, чему способствуют также чудесные пушистые полотенца и гели с дивными ароматами. Приятно ощущать на коже горячую воду — в Таиланде никогда не бывает достаточно прохладно, чтобы принять по-настоящему обжигающий душ. Мне по-прежнему не по себе и хочется скорей вернуться в кровать, но, думаю, все ждут моего появления за ужином.

Когда я спускаюсь, остальные гости уже сидят на диванах, попивают шампанское и закусывают канапе. У меня сводит желудок.

— Адам! — грохочет Саймон. — Как прошел день?

Лицо у него снова красное, вот только непонятно, это от ветра на склонах или от употребленного алкоголя. Вероятно, сказалось и то и другое. Его молодая жена (Кэт, по-моему) толкает Саймона локтем в бок, и он строит извиняющуюся гримасу.

— Ой, — запинается, — то есть я хотел сказать, не был ли день слишком тяжелым? Может, выпьешь чего-нибудь? То есть я имею в виду, что тебе предложить?

Рядом со мной возникает Милли с подносом, на котором расставлены бокалы, и я подавляю приступ тошноты.

— Можно мне стакан воды? — спрашиваю ее. — Возможно, я выпью немного вина за ужином.

— Надеюсь, день прошел насколько возможно спокойно, — вступает Хьюго. Судя по всему, эту фразу он заготовил заранее.

— Благодарю. А ваша жена, ей получше?

Он слегка краснеет.

— Реа… да, немного лучше. Но она сказала, что сегодня вечером еще посидит в спальне. Просила передать вам искренние соболезнования.

Я киваю.

— Большое спасибо. Я тоже неважно себя чувствую. Может, какой-то вирус…

Повисает неловкая пауза, которую Мэтт пытается заполнить, расспрашивая Саймона про катание. К счастью, тот пускается в утомительный рассказ о том, на каких именно трассах побывал и каких идиотов навидался в очередях на подъемник, поэтому мне ничего не надо говорить.

* * *

Мы садимся за стол. Блюда, кажется, никогда не закончатся. Я делаю глоток странноватого холодного супа, поданного на закуску, проглатываю ложку-другую суфле, пробую утиную грудку с картофелем дофин. Обед был такой сытный, что мне до сих пор тяжело хоть что-то в себя запихнуть. Вино роскошное (и белое, и красное — причем разное к каждому блюду), но я не могу допить даже бокал. Перед десертом идет мини-сорбет, и только его я съедаю полностью — он освежающий и легкий. Даже не притрагиваюсь к десерту — какой-то липкой дрожащей шоколадной кляксе. Далее следуют petits-fours — я прошу мятного чая вместо кофе и отказываюсь от ликеров.

Поначалу все ведут себя сдержанно — видимо, из уважения к моей ситуации. Однако постепенно вино развязывает языки, обстановка разряжается, и в столовой становится шумно. Саймон перекрикивает остальных; они с Кэмероном беззастенчиво хвастаются разными экстравагантными проявлениями своего богатства, явно соревнуясь, у кого больше денег. Хьюго участвует лишь время от времени. Кэсс (не Кэт, теперь вспомнил) с няней тихонько разговаривают между собой. У меня нет сил что-то говорить, но я киваю и улыбаюсь, когда кто-нибудь делает замечание, вроде бы касающееся меня.

* * *

Милли убирает пустые тарелки и предлагает нам перейти в гостиную. Я отодвигаю стул и с трудом встаю.

Кэсс трогает меня за руку:

— Адам? Вам плохо? Вы такой бледный!

Голова у меня кружится, в глазах темно.

— Да, немного, — сбивчиво бормочу в ответ. — Думаю, мне лучше пойти прилечь, прошу меня извинить.

Поднимаясь по лестнице, я слышу за спиной приглушенный шепот, что-то вроде «бедняга» и «у него был тяжелый день».

Распахиваю дверь в свою спальню, кидаюсь в ванную, и весь мой ужин оказывается в унитазе.

58

Декабрь 1998 года, Ла-Мадьер, Франция

Адам

— Ой, — восклицает Уилл, словно девчонка, — больно же!

Он поднимается на ноги и потирает голову. Теперь он весь в снегу. Ветер ревет с прежней силой, и хотя сейчас не больше четырех часов, небо темное, как ночью.

Уилл пронзает меня взглядом, продолжая тереть затылок.

— Слушай, Адам, это нас ни к чему не приведет! — восклицает он. — Мы отстали от проводников, и ты потерял лыжу. Надо что-то делать, как говорится в пословице, прежде чем один из нас умрет, что в данном случае вполне вероятно.

Я хлопаю себя руками по бокам, пытаясь согреться. Мне уже холодно по-настоящему.

— Ну и, засранец, что ты предлагаешь?

Уилл устраивает целое представление, пытаясь развернуться; при этом он нарочно высоко поднимает лыжи и осыпает меня снегом. Хоть он и закутан по уши в шарф, я вижу у него на лице ухмылку. Наклоняюсь, подбираю громадный снежный ком и швыряю в него.

— Да бога ради! — взрывается Уилл. — Сейчас не время играть в снежки, ты, придурок! Как я уже говорил, — продолжает он медленно, словно обращаясь к недоразвитому ребенку, — раз ты потерял лыжу, мне придется съехать вниз и позвать на помощь.

— Нет. Ты не оставишь меня здесь одного, — настаиваю я. — Будем ждать — проводники знают, где мы, — и кто-нибудь за нами придет.

Уилл вздыхает и глядит в небо. Наступает пауза — мы оба слушаем свист ветра, и наши лица колет снег.

— Слушай, Адам, я знаю, план не идеальный, но это лучшее, что мы можем сделать. Проводники могут и не знать, где мы оказались, — мы сами этого толком не знаем. Патруль не контролирует этот спуск. Пока известно только, что мы сошли с тропы, по которой должны были следовать. Я тебя не обвиняю, но…

— А выглядит так, будто обвиняешь, — перебиваю я его.

— Как хочешь. Нам вообще не надо было выходить в такую погоду. Но сейчас слишком поздно что-то менять, лучше поискать разумное решение.

Голос его смягчается.

— Я знаю, тебе страшно остаться тут одному, но, думаю, с учетом…

— Ничего мне не страшно, ты, напыщенный идиот! — ору я. Да как он смеет разговаривать со мной свысока?

Уилл вздыхает.

— Ладно. Хорошо. В таком случае и проблемы нет, правда? Я пойду и позову помощь, а ты оставайся здесь, раз тебе ничего не страшно, и очень скоро мы с тобой окажемся в шале, со своими девушками.

Вот козел… Нет уж, я на это не куплюсь.

— Ну да. С девушками. Нелл и Луизой. Твоей Луизой, которая только о тебе и думает, — ехидно отвечаю я.

— Да какого черта, Адам! Прекрати! — кричит Уилл. — Тут дикий холод, у меня уже все лицо отмерзло, а оказался я в этой ситуации только по твоей вине, если говорить прямо: потому что ты не умеешь кататься и теряешь лыжи! Ты виноват, что мы не сидим сейчас в тепле, а торчим тут, на этом чертовом склоне. Так что лучше тебе воздержаться от твоих обычных шуточек, что ты можешь отбить любую из моих девушек, если захочешь, только потому, что однажды поцеловался с подружкой, с которой я вроде как встречался в тринадцать лет, потому что ты — прямо дар божий!

Он начинает крепить палки: аккуратно продевает руки в петли, как нас учили в лыжной школе лет сто назад, и поправляет свои бесконечные шарфы. На кой черт ему столько? Вот же дебил!

Внезапно я понимаю, что не хочу оставаться один. Он не поступит со мной так.

— Эта твоя Луиза, — говорю я, чтобы его остановить. — Что, не нашлось никого получше?

Он изо всех сил вонзает палки в снег и продолжает возиться с петлями.

— Отвали, Адам! Я еду, и мне плевать, что ты там говоришь. Молись лучше, чтобы я правда позвал на помощь, хотя в данный момент, честно говоря, меня так и подмывает этого не делать.

Серьезно? Это так он говорит со мной?

— Эта Луиза — опытная штучка, — снова вступаю я. — Чем, по-твоему, мы с ней занимались вчера вечером, пока ты разбирался со сломанным креплением?

Он вскидывает голову, сразу позабыв о петле.

— Слушай, мне все равно. Серьезно, Адам, отцепись. Еще одно слово и…

Он толкает меня в грудь; палка повисает у него на запястье. Ноги его по-прежнему в креплениях лыж, и толчок едва ощущается.

Делаю шаг ему навстречу.

— Еще одно слово — и что, мой маленький братец? Мы с ней обедали, потом много пили. А дальше пошли в вашу комнату и трахнулись. Ей понравилось. Не хотела меня отпускать.

Внезапно я ощущаю острую боль в челюсти и понимаю, что Уилл ударил меня. Этого я не ожидал.

— Врешь! — кричит он, пытаясь дотянуться до меня еще раз, но его ботинки зажаты креплениями лыж и не дают сдвинуться с места.

— Она бы ни за что так не сделала!

Смеюсь ему в лицо:

— О, еще как сделала!

Он опять кидается на меня, и я с силой отталкиваю его.

На этот раз Уилл падает. Налетает порыв ветра, вокруг сплошная белая пелена. Он пытается подняться, но не может, поэтому тянется сквозь снег и отстегивает лыжи. Дурак, какой дурак — это же был единственный способ выбраться отсюда! Теперь ему ничего не остается, кроме как дожидаться вместе со мной, идиоту.

Освободившись от лыж, Уилл наваливается на меня всем весом, толкая назад. Я хватаю его за куртку, как в дзюдо, и тяну за собой. Он приподнимается и валится мне под ноги, словно регбист, чтобы сбить с ног. Но я выворачиваюсь, оказываюсь у него за спиной, и толкаю изо всех сил.

Раздается вскрик, и пару секунд я смотрю, как его ярко-голубая куртка мелькает в воздухе, пока он катится с обрыва, которого ни один из нас не заметил, а потом исчезает из виду, и все опять становится белым.

И наступает тишина.

59

Январь 2020 года, Ла-Мадьер, Франция

Весь следующий день Адам остается в кровати. Я изображаю заботливую сиделку: приношу ему воду и травяной чай, кладу на лоб холодный компресс, а в ноги — грелку, подаю все, что он попросит, на красиво сервированных подносах. Он так меня благодарит, что, при других обстоятельствах, это было бы даже мило. Ближе к вечеру он сообщает, что ему немного лучше. Не настолько, чтобы сойти вниз, но ему хотелось бы супа. С курицей и грибами. Легкого питательного бульона. На этот раз нет необходимости добавлять мои специальные грибы — они уже сделали свое дело, когда он получил их в составе традиционного английского завтрака. Мне важно, чтобы Адам думал, будто ему лучше.

Я очень расстроилась, когда мой план с грибным ризотто для Кэмерона и Адама провалился, но сделать вторую попытку за завтраком не составило труда — по крайней мере, что касается Адама. Его болезнь скажется на репутации «Сноу-Сноу» и, соответственно, на бизнесе Кэмерона, если правильно разыграть карты, так что я на верном пути. Двое по цене одного.

Так захватывающе было изучать грибы на курсах! Особенность бледных поганок в том, как работает их яд. Вы проглатываете его, как Адам за завтраком, и позже в тот же день, как я и ожидала, начинаются рвота и понос. Это довольно неприятно — даже в шале с хорошей звукоизоляцией другие гости могут понять, что происходит. Но сейчас все они, к счастью, разъехались. Дядюшка Адам, конечно, помучился, но он этого заслуживает. Убирать за ним было отвратительно, но я справилась. Оно того стоит.

После первого недомогания, которое возникает вскоре после употребления грибов, вам на пару дней становится лучше. Поэтому, как я и рассчитывала, Адам списал свою внезапную болезнь на пищевое отравление из-за какого-то блюда, которое съел за ланчем перед тем, как повидать своего брата в морге. Там было столько еды, с таким количеством ингредиентов, что не так уж невероятно, что он мог отравиться, даже с учетом мишленовской звезды. Может, попалась плохая устрица. И уж точно он не мог отравиться тем, чем я кормила гостей, потому что больше в шале никого не рвало, так ведь? Очень важно, чтобы Адам не обратился к врачу и не попал в больницу, потому что яду нужно время, чтобы сработать, прежде чем пациент получит медицинскую помощь, — а тогда будет слишком поздно. Думаю, сейчас этот момент настал. Вот почему я так старательно ухаживала за ним. Мне было противно, зато ему понравилось.

Сейчас он считает, что поправляется. Слабость постепенно проходит. А я, пока носилась вокруг него, потихоньку внедряла свою идею — развеять прах отца здесь. Чем больше я об этом думаю, тем меньше хочу, чтобы папу куда-то увозили. Он пролежал тут двадцать лет со своей смерти, и перевозить его в какое-то случайное место, удобное для Адама, будет крайним неуважением. Я постараюсь сделать так, чтобы организацию похорон поручили мне, и воздам отцу положенные почести. Устрою похороны, которых мама хотела бы для него. Не думаю, что это будет сложно.

60

Январь 2020 года, Ла-Мадьер, Франция

Адам

Милли — просто ангел, у меня нет для этой девушки других слов.

Два дня я провалялся в постели, думая, что умираю. За прошедшие годы я не раз подхватывал «болезнь путешественников», у меня была даже дизентерия и лихорадка денге, но ничего схожего с этим.

Эти дни показались мне сущим адом, и вынес я их только благодаря Милли, которая приносила мне все, что я пожелаю, и много чего еще, что могло мне помочь.

Наконец мне становится немного полегче. Вчера я сумел проглотить пару ложек ее божественного супа. Сегодня я даже сел в постели и съел потрясающий омлет с подноса, который она поставила мне на колени, пока смотрел сериал по «Нетфликсу».

Судя по всему, пока я болел, остальные гости разъехались. Дороги расчистили — на улицу я не выходил, но из окна видел. Кэмерон не показывается: думаю, у него достаточно других дел, чтобы беспокоиться о прикованном к постели блюющем нахлебнике вроде меня. Милли ждет прибытия новых клиентов послезавтра, так что мне придется перебраться в другое место и постараться забронировать билет домой. Но сначала мы должны организовать Уиллу похороны.

Тут Милли тоже проявила себя с лучшей стороны, изо всех сил стараясь помочь. Думаю, ее поджимает время, и надо скорее избавиться от меня. Она не только постаралась поставить меня на ноги, чтобы сплавить обратно в Таиланд: они с Мэттом разобрались со всеми формальностями в морге, и тело Уилла уже можно забирать в крематорий, где завтра состоится небольшая прощальная служба. Милли приносила мне бумаги на подпись — во Франции без подписи не происходит, кажется, вообще ничего. Я не совсем понял, что подписываю, потому что документы были на французском, но, похоже, они сделали свое дело.

— Уилл был религиозен? — спрашивает Милли, ставя передо мной суп на подносе с серебряными приборами и белоснежной салфеткой.

— Не думаю, — отвечаю я. — Мы с ним никогда не ходили в церковь по доброй воле, даже детьми. Думаю, сам он вообще ни разу там не был.

Она кивает.

— Тогда завтра никаких гимнов и молитв, правильно?

Качаю головой:

— Нет, не думаю.

Я не думаю, что Уилл этого хотел бы, а еще мне хочется, чтобы церемония прошла максимально быстро. Все эти гимны и молитвы только затягивают процедуру.

— Может, тогда какая-нибудь другая музыка? — настаивает Милли. — У Уилла были любимые группы? А может, прочитать стихотворение? Или отрывок из книги, которую он любил?

У меня кружится голова от недосыпа и голодовки, отвечать на вопросы выше моих сил. К тому же, если быть честным, мне все равно. Уилл ничего не узнает, родителей уже нет на свете, и я не понимаю, зачем вообще все это нужно. Говорят же, что похороны устраивают ради живых, а не ради мертвых, но поскольку остался один я, эти усилия совершенно, напрасны. Однако Милли так трогательно хлопочет, что я просто не могу показать себя в ее глазах бездушным ублюдком, каким, по сути, являюсь. К тому же она правда очень красива, и теперь, когда я чувствую себя лучше и в шале никого больше нет, мне хотелось бы попытать удачу.

— Хм… даже не знаю. Это было так давно, — бормочу я. И если б Уилл остался в живых, то ему сейчас нравились бы совершенно другие вещи, — несказанным повисает в воздухе.

— Но вы же помните какие-то группы, которые ему нравились? — настаивает Милли.

— Не знаю, по части музыки у него был отвратительный вкус… Всякая электронная дребедень из восьмидесятых.

Она кивает.

— Ясно. Наверное, это не очень подходит для похорон.

Внезапно я вспоминаю кое-что, что может ее порадовать.

— О! Знаю! Ему нравились R.E.M. Он прямо с ума по ним сходил.

— Понятно… Какая-то конкретная песня?

Да бога ж ради! Я ценю ее заботу, но почему бы ей не оставить меня в покое? Я не в лучшей форме, с меня хватит. Делаю глоток бульона. Он обжигающе горячий и очень вкусный.

— Не помню. Вроде ему нравилось все, — отвечаю, надеясь, что Милли на этом остановится.

Она улыбается.

— Никаких проблем. Может, мы включим их диск и посмотрим, не вспомните ли вы что-нибудь?

Поднимаю на нее глаза. Она красавица, но я слишком устал.

— Нет, не надо. Выберите сами. Думаю, он согласился бы на любую.

Она все равно приносит свой «Айпэд», и мы слушаем главные хиты R.E.M. В конце концов, останавливаемся на «Everybody Hurts» и стихотворении Шарлотты Бронте, которое Милли находит подходящим для похорон человека, умершего молодым. Довольно странное сочетание. Но в интернете в наши дни чего только не найдешь.

Единственная погребальная поэма, которая приходит мне на ум, это «Остановите часы» из фильма «Четыре свадьбы и одни похороны», но когда я перечитываю ее, становится ясно, что она совсем не подходит. Уилл прожил не так долго, чтобы стать для кого-то всем на свете, и меня пронзает мысль, что я, пожалуй, один из немногих, кто вообще помнит его.

Возможно, я ошибаюсь, но временами, когда мы этим занимаемся, Милли едва не плачет. Она такая славная. Наконец, песня и стих выбраны, так что она забирает мой поднос и даже подтыкает мне одеяло.

Очень давно никто так обо мне не заботился.

61

Январь 2020 года, Ла-Мадьер, Франция

«Everybody Hurts», все страдают. Я помню, это была песня мамы и папы — та самая, которую мама ставила мне иногда, в редкие моменты, когда была более-менее в своем уме. Пришлось потратить время, но, в конце концов, мне удалось подвести Адама к этой идее, и мы выбрали нужную песню для папиных похорон. Я видела, что он устал и ему, по сути, все равно, так что особо трудиться не пришлось. Папа этого хотел бы, я уверена. Мама может мной гордиться.

62

Январь 2020 года, Ла-Мадьер, Франция

Адам

Среди ночи я внезапно просыпаюсь. Меня снова тошнит. Бросаюсь в ванную, едва успев вовремя.

О боги! Я-то думал, это уже закончилось… После того как меня несколько раз выворачивает наизнанку, я в буквальном смысле ползу назад в кровать. Даже на ноги подняться не могу.

Сначала мне кажется, что у меня галлюцинации, но, похоже, кто-то притаился в темноте моей спальни.

— Милли? — зову я. В шале ведь больше никого нет, правильно? Все разъехались. Я, конечно, знаю, что Милли очень добра и внимательна — она в полной мере продемонстрировала это в последние несколько дней, — но с какой стати ей дежурить у моей постели ночью?

— Зачем вы здесь? — шепчу я. По горлу словно прошлись теркой, голова кружится. Милли поднимает одеяло, и я падаю в постель.

— Мне надо кое-что вам сказать, — отвечает она. Потом включает лампу на моей тумбочке. Лицо у нее жесткое, без всякого выражения.

— Сейчас? — хочу спросить я, но изо рта вылетает лишь шепот. — Посреди ночи? Мне очень плохо. Это не может подождать до утра?

— Нет. К утру вы, скорее всего, уже умрете. По меньшей мере, впадете в кому.

Сначала я решаю, что она шутит, но, с учетом моего состояния, это выглядит чересчур бездушно с ее стороны, да еще и отдает дурным вкусом. Я тяну вверх голову, пытаясь заговорить, но Милли поднимает руки и зажмуривает глаза.

— Нет! — восклицает она, распахнув глаза обратно. — Меня уже тошнит от твоего мерзкого голоса! Я отравила тебя. Вот почему тебе плохо. Помнишь грибы, которые ты ел тут на завтрак? Amanita phalloides. Они же бледные поганки. Очень неприятно, что драгоценный местный поставщик Кэмерона сделал такую глупую, фатальную ошибку. Ты согласен?

— Это не смешно, — хриплю я. — Помогите мне, Милли, пожалуйста!

Комната крутится и колышется. Я не понимаю, почему Милли продолжает свою несмешную шутку с ядом.

Она склоняется к моему уху.

— Ты так и не понял? Хочешь знать, кто я такая?

Я совсем теряюсь.

— Вы Милли, — начинаю я.

Девушка продолжает сверлить меня презрительным взглядом.

— Я дочь Уилла, — просто говорит она.

Не понимаю, о чем идет речь.

— Уилла? Уилл мертв, — выдавливаю я. — У него нет дочери.

Она выпрямляется и отступает от кровати.

— Есть. Я. Я его дочь. Ты помнишь мою маму, Луизу, с той поездки, когда убил моего отца? Тогда она забеременела.

— Забеременела? — повторяю я хрипло.

— Да. Забеременела. Потом бросила университет, увязла в долгах, так и не восстановилась психологически — ни от беременности, ни от шока после смерти папы. У меня было ужасное детство, в основном в приемных семьях — всё из-за тебя. А потом мама покончила с собой. Все потому, что ты убил моего отца.

— Это был несчастный случай, — шепчу я.

— А мама говорила, что нет, — отвечает она резко. — Она винила тебя. И я тоже виню.

Меня снова выворачивает, но наружу ничего не выходит — желудок пуст. Внезапно я начинаю сознавать, что, возможно, она и не шутит насчет яда. Она что, действительно отравила меня?

И тут до меня доходит, что надо сделать, чтобы она мне помогла.

— Уилл не твой отец, — говорю ей. — И не мог им быть.

— Нет, он мой отец, — перебивает Милли. — Мама мне сказала. И я провела собственное расследование. Я практически все знаю про так называемый «несчастный случай», про него и про тебя. Только поэтому я устроилась работать в «Сноу-Сноу» — хотела разорить компанию Кэмерона. Тот ведь тоже сыграл свою роль — он был тем самым инструктором, который не проследил за папиной безопасностью. Сначала я собиралась провоцировать отравления у гостей — но не убивать. Чтобы это выглядело, как случайность: несвежая креветка тут, недожаренная курица с сальмонеллой там… Грибы я привезла с собой, высушенные — некоторые более ядовитые, некоторые менее. Я не собиралась прибегать к тяжелой артиллерии — по крайней мере, поначалу.

Я пытаюсь сосредоточиться на ее словах, но комната продолжает вращаться, и у меня такое чувство, что я вот-вот потеряю сознание.

— Но когда нашли тело отца, ты сам приехал сюда, и мои планы изменились, — продолжает Милли. — Я решила убить вас обоих, тебя и Кэмерона, тем грибным ризотто, потому что вы оба заслуживаете смерти. Но потом вы поменялись местами, и мне пришлось пролить вино и засыпать тарелки осколками, чтобы невиновные не пострадали вместо вас.

Я должен ее остановить! Необходимо, чтобы она мне помогла. Надо сказать ей. Это мой единственный шанс.

— Ты все поняла неправильно, — начинаю я. — Уилл был бесплоден. Никогда не смог бы завести детей естественным путем.

В груди у меня колет, я едва дышу.

— Прошу, Милли, вызови помощь! Умоляю тебя!

Пару секунд она хранит молчание, и я слышу только свои сдавленные вдохи.

— Что? — осторожно переспрашивает Милли. — Нет, он не был бесплодным. Как такое возможно?

— Рак, — выдыхаю ей в ответ. — Еще в детстве. Уилл остался бесплодным. Наверное, он не рассказывал об этом твоей маме.

— Но тогда…

О боже! Вот и пришел момент. Сейчас все откроется. Я должен ей сказать. Заставить это прекратить.

— Получается, это я твой отец, — удается пробормотать мне. — Между мной и твоей мамой… кое-что было. В те каникулы. Как-то днем, когда Уилл катался. Прошу, Милли, я…

Она зажимает ладонью рот.

— Но мама ненавидела тебя! Она сама сказала — незадолго до смерти. Сказала, это ты виноват, что мой отец — Уилл — погиб. Назвала тебя ублюдком. Это был единственный раз, когда мама произнесла это слово.

Я снова корчусь в конвульсиях.

— Я все тебе расскажу. Милли, пожалуйста…

— Ты мне не отец! — кричит она. Я вижу, как слезы бегут у нее по щекам. — Я не хочу, чтобы такой человек, как ты, был моим отцом! Ты лжешь!

Она зажимает уши руками, зажмуривает глаза, и начинает кричать:

— Нет-нет-нет! Перестань так говорить! Ты не мой отец! Ты убил моего отца!

— Прошу, вызови «Скорую»… — шепчу я и проваливаюсь в пустоту.

63

Январь 2020 года, Ла-Мадьер, Франция

Милли

Сегодня — день похорон отца.

Адам в госпитале, без сознания. Врачи говорят, он может выкарабкаться, но, зная, сколько грибов он съел и когда, я практически уверена, что этого не произойдет.

С учетом того, как давно умер папа и что из его родных практически никого не осталось, на службу собирается довольно много народу. Тут и Мэтт, и Дидье. Кэмерона нет — наверняка разбирается сейчас с последствиями того, что один из гостей в его шале заработал смертельное отравление. Не очень хороший пиар, правда? Прошлой ночью я разослала анонимные имейлы в несколько газет, чтобы об этом наверняка стало известно. Подобные события замалчивать нельзя. Я забочусь о гостях.

Конечно, полиция меня допросила, и будет допрашивать еще, но я не беспокоюсь. В конце концов, я — всего лишь глупенькая девушка из обслуги шале, а не эксперт по грибам. Меня нельзя винить за то, что в поставку попали плохие грибы. Кэмерона, наверное, тоже, но огласка вряд ли пойдет на пользу ему и его компании.

Прощальную речь произносить некому, и Дидье берет эту роль на себя: говорит про горы, которые могут давать и забирать, и про то, что все на курорте опечалены смертью столь молодого человека. Я читаю стихотворение Шарлотты Бронте — я успела прожужжать все уши распорядителю похорон о том, как помогала Адаму их планировать, и наврала, что он попросил меня прочитать стих и помочь ему развеять прах с горы, потому что не хотел сам этого делать.

Играет «Everybody Hurts», и я смотрю, как занавес смыкается за гробом.

Позднее я заберу прах. Поднимусь с ним на вершину последнего подъемника, которым воспользовался отец, и там развею. Я сказала, что именно так Адам собирался поступить, и тем самым воздам должное им обоим. Никто не станет мне возражать — все будут только рады сбыть прах с рук. Мой отец не волнует никого, кроме меня. Все остальные умерли, за исключением Адама, которому тоже все равно, да и он скоро отправится на тот свет.

Относительно заявления Адама, что он мой отец, — это неправда. Мама сказала бы мне. Он просто пытался заставить меня вызвать «Скорую». Что я, в конце концов, и сделала, но только потому, что знала — уже поздно. Так или иначе, мама ненавидела его. Она винила Адама в том, что он убил любовь всей ее жизни. Из-за него она покончила с собой. То, что он сделал, лишило меня детства. Я поступила правильно. Он мне не отец.

Эпилог

Шесть месяцев спустя

Реа

Я глажу рукой округлившийся живот и ощущаю легкий толчок. Не ожидала, что мне понравится быть беременной, но это даже приятно. Успокаивающе.

Мы ждем девочку. Хьюго в восторге. Дом полон цветов и подарков, которыми он заваливает меня, не в силах удержаться.

Конечно, мы с Хьюго никогда не будем Ромео и Джульеттой, но с тех пор как я рассказала ему о своем прошлом, мы стали гораздо ближе друг другу. Хьюго заставил меня обратиться к психотерапевту, и хотя я была уверена, что терапия не для меня, она помогла мне посмотреть на ситуацию в другом свете.

Я не смогла простить себя за то, что случилось в горах, и постоянно сама себя наказывала — так утверждает психотерапевт. И хотя мне казалось, что я вышла за Хьюго просто от отчаяния, под угрозой лишиться бизнеса, на семейном консультировании, куда мы тоже ходим, я стала понимать, что имелись и другие причины. Он был для меня не просто источником денег и способом избавиться от Кэмерона с его угрозами. Оказалось, что на самом деле Хьюго мне нравится — он хороший человек и готов на все ради меня. Со временем, уверена, мне удастся его полюбить. Я приложу к этому все усилия — ради нашего ребенка.

Что же до Адама… да, ему не повезло. Отравления грибами время от времени случаются даже в самых дорогих ресторанах и даже с опытными поставщиками. Есть такие разновидности, которые не отличишь от съедобных; по крайней мере, так говорят. Хорошо еще, мы не съели ризотто тем вечером, иначе все оказались бы в одной лодке. На следующее утро английский завтрак заказал только бедняжка Адам. Никто не мог предвидеть, какие будут последствия.

Хьюго так и не стал сотрудничать со «Сноу-Сноу»: история об отравлении муссировалась в прессе несколько недель, и ни один бизнесмен в здравом рассудке не согласился бы связываться с шале, где случилось подобное. Я положила конец любому общению с Кэмероном — мой терапевт ясно дал понять, что мне нечего бояться, да и Хьюго теперь в курсе, что произошло. Получается, Кэмерон был прав. Никому нет дела до того случая, кроме меня, и я постепенно начинаю забывать о нем.

В газетах я читала, что у «Сноу-Сноу» много отмен на этот сезон. Возможно, Кэмерона даже привлекут к ответственности за смерть Адама, но мне кажется, это маловероятно. Просто спишут все на несчастный случай, как много лет назад, и жизнь пойдет своим чередом.

Саймон после той поездки стал инвестором «Редбуш Холидейз». «Реа-Ивентс» теперь является официальной веткой «Редбуш», и я устраиваю мероприятия для двух крупных компаний. Несмотря на то что многие туристические агентства в последние годы терпят убытки, «Редбуш» процветает — во многом, должна заметить, благодаря нам с Оливией. Хьюго — хороший человек, но, что уж там, для бизнеса он не создан.

Я отправила венок на похороны Уилла и еще один — на похороны Адама пару дней спустя. В конце концов, когда-то мы были с ними знакомы, пусть и очень кратко. Это самое малое, что я могла сделать.

Милли

Конечно, полиция провела расследование, и меня даже подозревали, как я и предполагала, но никто не смог доказать, что это не был несчастный случай. Интерес прессы к нему угас за пару недель. Вполне возможно, на следующий год я снова устроюсь работать в шале, если захочу. Да, мне хотелось бы — здорово будет снова очутиться в горах, поближе к папе. Может, я даже вернусь в Ла-Мадьер…

С бронированиями у «Сноу-Сноу» неважно, и я радуюсь, когда читаю об этом. Я и тут приложила руку: создала несколько фейковых аккаунтов в «Твиттере» и опубликовала в них отзывы, где жаловалась на пищевые отравления в других шале Кэмерона. Надеюсь, компании нанесен непоправимый ущерб. Кэмерон из тех людей, для которых поражение страшнее смерти, так что, думаю, он получил свое. Да и вообще, два трупа на одном курорте вызывали бы излишние подозрения. Я рада тому, как все обернулось. В отношении этих двоих, думаю, я исполнила мамину волю.

Остается второй лыжный инструктор, Энди Джонс, которого мне еще предстоит найти. Так что я не закончила.

Благодарности

Огромное спасибо моему блестящему агенту Гейе Бэнкс из «Шейл лэнд ассошиэйтс» за ее полезнейший вклад и терпение при чтении моих беглых, ранних и незаконченных набросков, а также Фиби Морган из «Харпер Коллинз» за энтузиазм в отношении книги — о таком редакторе мечтает любой писатель. Спасибо также ее коллегам по издательству за то, что восхищались моей книгой с самого начала. Лучшего для нее я не могла бы и пожелать.

Спасибо бета-читателям: Луизе Коул, Саре Додд, Лейле Рашид, Катрине Райли, Саре Уэллс, Джеки Уэсли и Лоре Уилкинс — прошу прощения, если кого-нибудь забыла, — за то, что помогли сформировать окончательный облик книги.

Благодарю моего корректора Анну О’Брайен за то, что вычистила текст (и помогла мне понять, насколько я злоупотребляю словом «прямо»), а также Клер Уорд за потрясающую обложку.

Спасибо сообществу «WriteWords YA» из моих прошлых лет за помощь, которую я получила, благодаря критике моих глав из различных книг.

Спасибо также группам на «Фейсбуке», где я люблю просиживать, пока делаю вид, что занята писанием, особенно Frisbees, Manatees (по которой я очень скучаю), Savvies, Debuts и очаровательной забавной Witches.

Спасибо папе и Лиз за то, что отправили меня на мои первые каникулы в горах, мирились с моими подростковыми причудами и всем остальным. Я очень вам благодарна, хотя редко об этом говорю.

Спасибо Тоби и Ливи за то, что терпят мою музыку из 80-х, медленное катание и прочее и прочее. Я очень вами горжусь.

И, наконец, особая благодарность Алексу за то, что делает вид, будто совсем не обижен, когда роет канаву под дождем или колет дрова, в то время как я «занимаюсь своей книгой», равно как и за безусловную поддержку — и, конечно же, веру в меня.

Примечания

1

Дэмиен Стивен Хёрст (р. 1965) — английский художник, предприниматель, коллекционер произведений искусства.

2

Паудер — свежевыпавший снег, образующий гладкую и мягкую поверхность для катания.

3

«Ски санди» — телепрограмма о горных лыжах на канале «Би-би спорт».

4

Держите, мадам (фр.).

5

Офф-пист — внетрассовое катание по немаркированным и неподготовленным склонам; шусс — прямой скоростной спуск с горы, в отличие от слалома.

6

Одно пиво, пожалуйста (фр.).

7

Крок-месье — блюдо французской кухни, представляющее собой горячий бутерброд с ветчиной и сыром.

8

Зд.: «Трассы нет» (фр.).

Content

Кэтрин Купер
Шале

Часть I

1

2

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

3

* * *

4

* * *

* * *

* * *

5

6

* * *

* * *

* * *

7

8

* * *

9

* * *

10

11

* * *

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

* * *

* * *

Часть II

22

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

23

* * *

24

25

26

* * *

* * *

27

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

28

29

Часть III

30

* * *

* * *

* * *

* * *

31

32

33

34

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

35

* * *

36

-* * *

* * *

* * *

37

* * *

38

39

* * *

* * *

40

41

42

* * *

43

44

45

46

47

* * *

48

49

50

51

52

53

* * *

* * *

* * *

* * *

54

55

* * *

56

57

* * *

* * *

58

59

60

61

62

63

Эпилог

Благодарности

Примечания