Пеунов Вадим Константинович

Об исполнении доложить

Вадим Пеунов — Об исполнении доложить

Русский советский писатель известен читателям как автор ряда остросюжетных приключенческих книг, в основу которых положены подлинные события. Роман «Об исполнении доложить» рассказывает о борьбе чекистов с происками врагов в 1941 году в Донбассе.

Светлой памяти моей матери Зои Ивановны Пеуновой

Автор

Задание на контрразведку

Дивизионный комиссар Андрей Павлович Борзов положил передо мною копию немецкого документа и сказал:

— Что ж, одним ударом Германия с нами не справилась, теперь предстоит затяжная война. Начинают работать факторы длительного действия. Это очевидно для всех. И вот один из первых ходов нашего с вами противника — гитлеровской контрразведки.

Я внимательно прочитал документ.

«Секретное распоряжение

Отдел иностранной контрразведки № 63/14

Контрразведка 11/ЛА.

Секретное дело штаба.

Берлин.

(Только через офицера)

Во исполнение полученных от оперативного отдела военно-полевого штаба указаний приказано:

1) создать оперативную группу «Есаул»;

2) руководителем ее назначить майора Хауфера, его заместителем — капитана фон Креслера;

3) в качестве отправного пункта оперативной группы «Есаул» избрать лесистые районы Северного Донбасса, где проходят важные железнодорожные магистрали и шоссейные дороги, связывающие Днепр с Доном.

Оперативной группе «Есаул» вменяются следующие обязанности:

I. а) сообразуясь с имеющимися оперативными и агентурными данными, провести акцию «Сыск», возложив при этом личную ответственность за результаты акции на майора Хауфера и капитана фон Креслера;

б) подготовка акции «Сыск» и поддержание связи с майором Хауфером возлагаются на отдел контрразведки.

II. Учитывая большое значение промышленного потенциала юга Советской России, оперативный отдел военно-полевого штаба считает возможным согласиться с рекомендациями Переселенца и использовать в интересах рейха противоречия, которые должны возникнуть в сложной прифронтовой обстановке между национальностями, проживающими на данной территории. В связи с этим необходимо: а) в широких масштабах организовывать саботаж всюду, где это позволяют условия, и прежде всего на оборонных предприятиях, на транспорте, на базах, где скапливаются товары первой необходимости; б) конечной целью этих акций должны явиться антисоветские восстания недовольного возникшими трудностями местного населения, особенно казаков; в) в дальнейшем из этих лиц желательно сформировать отряды для несения караульной службы в районе тыла группы армий «Юг» после выхода наших войск на линию «Дон».

III. Учитывая опыт первых месяцев войны, можно сказать, что, как только нашими войсками будут заняты промышленные области юга Советской России, особенно Донбасса, русскими будет непременно организовано коммунистическое подполье на этой территории. Поэтому необходимо: а) используя группу Переселенца, а также личные знания майором Хауфером и Переселенцем условий и политической обстановки на указанной территории, выявить людей, которым, возможно, будет поручена организация подполья; б) своевременно установить места явок, баз и сосредоточений будущих партизанских отрядов и подпольных групп; в) в нужный момент одновременно и повсеместно обезглавить подполье».

Прочитав документ дважды, я вернул его дивизионному комиссару.

С Андреем Павловичем мы расстались несколько месяцев тому назад, незадолго перед войной, когда меня из отдела военной контрразведки перевели в распоряжение Киевского военного округа, поближе к западной границе. Я получил назначение на должность начальника контрразведки корпуса. Впоследствии наш корпус принял на себя один из первых танковых ударов врага. Потом с кровопролитными боями отступал через западные районы Украины, прорвался к Киеву и влился в общую оборону. После выхода из окружения я, как это и полагалось, написал рапорт о проделанной работе за период боев на границе и во время отступления. Рапорт попал к Борзову, и он вызвал меня срочно в Москву. До столицы я добирался с превеликими трудностями.

Дивизионный комиссар Андрей Павлович Борзов, один из соратников Феликса Эдмундовича Дзержинского, был первым моим учителем. Под его началом я проработал шестнадцать лет. И вот мы снова вместе.

За время, что мы не виделись, Борзов, что называется, сдал. Столько лет Андрей Павлович был для нас, молодых чекистов, образцом неувядаемости и вечной молодости. Поджарый, энергичный, напористый, он мог неделями работать по двадцать часов в сутки. А сейчас выглядел вконец уставшим. Глаза красноватые. Веки припухли. Это от бессонницы.

— Вот, Петр Ильич, — положил он на стол документ, — оперативный отдел гитлеровского военно-полевого штаба планирует нашу с тобой работу. — Он постоял, подумал. Заговорил уже официально, по старой служебной привычке обращаясь к подчиненному на «вы». — Я отозвал вас с фронта как специалиста по промышленному югу страны. В Донбассе родились, там боролись с бандитизмом, там работали, вернее, начинали с Сынком…

Такое предисловие взволновало меня. Какое же меня ждет назначение? Вспомнил одного из лучших разведчиков своего отдела, работающего за границей с давних времен.

Борзов глянул на секретное распоряжение гитлеровской разведки, лежащее на столе, и спросил:

— Что вы можете сказать по поводу содержания этого документа?

«Что сказать»! Зная манеру комиссара работать с подчиненными, я ждал этого вопроса.

— Мне думается, что гвоздь всего задания для группы «Есаул» — акция «Сыск». Даже в сверхсекретном приказе цель ее осталась зашифрованной. Но тут же подчеркивается личная ответственность за результаты ее проведения руководителей оперативной группы «Есаул». Кстати о фамилиях: Хауфер мне ни о чем не говорит, но это, судя по приказу, опытнейший разведчик. А вот фон Креслер…

Креслеры — военная династия. Начиная со времен Фридриха Великого, Креслеры играли не последнюю роль в битвах за «великую Германию». Генрих фон Креслер — штабист, теоретик, полковник, стратег бронированного кулака. Иоганн фон Креслер, старший из братьев, прусский генерал крайне консервативных взглядов, перед войной в должности командира дивизии проживал в Кенигсберге. В своих мемуарах «Война как она есть», вспоминая четырнадцатый год, писал: «Россия — огромная страна, глубина ее тыла практически беспредельна, людские и материальные ресурсы колоссальны. Нельзя забыть и о боевом духе русского солдата. В мире есть три нации, которые умеют бесспорно побеждать: немцы, русские и японцы. Опыт прошлого учит, что нам нужно быть рука об руку с русскими». Капитан доктор фон Креслер был третьим Креслером, имя которого стоило знать контрразведчику.

— Показательно, — говорю Борзову, — выходец из такой знатной семьи, имеющий, вне сомнения, самых влиятельных покровителей, доктор — всего лишь второе лицо. Представляю себе, каким крупным специалистом контрразведки является Хауфер, коль ему, а не доктору фон Креслеру, доверили возглавить группу «Есаул».

Сумрачное лицо Борзова подобрело, глаза просветлели.

— Мы, — продолжал комиссар, — рассматриваем задание, которое получила группа «Есаул» от своего центра, как моральную диверсию с далеко идущими целями: разжигание национальной розни в таком многонациональном крае, как промышленный юг Украины и РСФСР, и антисоветское восстание. Ни больше, ни меньше. Но решается эта политическая задача методами контрразведки. Вот и перед нами стоит политическая задача — сорвать планы гитлеровцев и, при возможности, навязать им свою контригру. Сегодня я вас, Дубов, познакомлю с Федором Николаевичем Белоконем. Интереснейший человек. Сами в этом убедитесь. Он занимается организацией партийного подполья на Украине. А вам предстоит охранять и это подполье, и прифронтовую зону.

В 17.35 мы с Борзовым вошли в просторное здание ЦК. Здесь было тихо и прохладно. Мы поднимались по широкой лестнице, шли по сложным лабиринтам коридоров и молчали: обоими владело сложное чувство значимости происходящего.

В просторном кабинете, у стола, в широких креслах сидели и беседовали двое. Друг против друга. Один — невелик ростом, суховатый, как говорят в народе, поджарый. Волосы — ежиком. Лобастый. С шустрыми, все примечающими светлыми глазами. Ему на вид было лет сорок пять. В военной гимнастерке, но без знаков различия. Догадаться труда не составляло: Федор Николаевич Белоконь. Другой, Вячеслав Ильич, постарше лет на десять. Полный. Лицо уставшего, измученного долгой бессонницей человека. Перепахали лоб морщины. Под глазами они — мелкой сеткой, которую не в состоянии скрыть даже тяжелая черепаховая оправа очков.

Он поднялся нам с Борзовым навстречу.

— Говорю Федору Николаевичу: проверь свой хронометр: Борзов в дверях, значит, 17.40. — Он поприветствовал комиссара, которого сегодня уже видел, затем тепло поздоровался со мной. Привычным движением руки поправил очки, «посадив» их на место. — Знакомьтесь, — представил он меня: — Петр Ильич Дубов.

Белоконь резким, решительным движением пожал мне руку.

Вячеслав Ильич предложил всем сесть, а сам подошел к карте, занявшей почти всю стену, и отодвинул шторки.

Карта была перечеркнута красно-синей спаренной линией, которая начиналась где-то у Ленинграда, опускалась к югу, добиралась до Днепра. Голубая полоска реки разлучала синюю черту с красной, но кое-где, перебравшись на восточный берег, они вновь соединялись, застывали.

— Трудно нам сейчас, — с грустью сказал Вячеслав Ильич. — В данный момент противник развернул против нас 182 дивизии, не считая четырнадцати дивизий, которые находятся в резерве главного командования сухопутных войск. Наши части, к сожалению, пока укомплектованы лишь наполовину. Свежие дивизии мы вынуждены сосредоточивать в основном на Западном фронте, перекрывая подступы к Москве, хотя крупные мероприятия и проводятся по обороне Ленинграда и Киева. Но там противник имеет четырехкратное превосходство в авиации. Мы оставили Таллин: Балтийский флот потерял хорошую базу. Это скажется на обороне Ленинграда. Ну, а то, что делается в районе Чернигов — Киев — Нежин, вы видели своими глазами…

Обстановка на Юго-Западном фронте была напряженная. Я знал, что немцы у Остра вышли к Десне, окружили, можно считать, Киев и севернее его, у Горностайполя, начали наводить стационарную переправу. Наша авиация ее неоднократно бомбила.

Вячеслав Ильич не мог оставаться спокойным, рассматривая карту. Задернул шторки, вернулся к столу.

— Ко всему прочему и у командиров, и у красноармейцев не хватает опыта ведения войны таких масштабов. Мы его приобретаем. Вот под Ельней провели удачно большую наступательную операцию. Но за приобретение этого опыта пока платим невероятную цену.

Я вспомнил бои, которые вел наш корпус на илистой небольшой речке Рате. При первом же артобстреле полковых казарм бойцы растерялись. А когда показались вражеские танки, кое-кто решил искать спасение в ближнем лесу. А вот в одном батальоне, которым командовал участник боев в Испании, взялись за гранаты и подбили несколько танков. К сожалению, позже мы не смогли узнать даже имен многих героев. Шли тяжелые бои, мы отступали. И не всегда планомерно. Опыт! Как он нужен в таком большом и сложном деле, как война!

Вячеслав Ильич продолжал рассказывать об общем положении на фронте.

— Противнику удалось захватить и расширить плацдармы у Днепропетровска, Борисполя и Кременчуга. Война пришла на восточный берег Днепра.

Он замолчал. И мы трое тоже удрученно молчали. Каждый из нас тяжело переживал несчастье, обрушившееся на Родину.

Вячеслав Ильич снял очки, начал протирать их желтой замшей, которую специально для этого носил в футляре. Без очков он близоруко щурился, поэтому выглядел старше своих лет.

— Вот на сложность обстановки, в которой мы очутились, и рассчитывают стратеги военно-полевого штаба, — заметил Вячеслав Ильич. — Антисоветское восстание! Ни больше, ни меньше! Каково! — Он подосадовал, затем уже в спокойном, деловом тоне продолжал: — ЦК считает, что идея крупных антисоветских выступлений, основанных на национальной розни, — идея бредовая. Но найти определенное количество деклассированных отщепенцев гитлеровская агентура, пожалуй, сможет. Есть у нас тайные враги и среди союзников, которые хотя и в одной с нами коалиции, но радуются в душе каждой нашей неудаче, надеясь, что те неудачи приведут нас к катастрофе. По имеющимся данным, гитлеровская контрразведка нацелилась на Крым, на Кавказ, и вот теперь — на промышленный юг страны, где проживает тоже неоднородное по национальному составу население. Юг страны: Днепропетровская область, Харьковская, Сталинская и Ростовская — прежде всего важный промышленный потенциал в системе обороны. Это кузница рабочих кадров, родник пролетарской сознательности. Вот почему ЦК ВКП(б) рассчитывает на то, что здесь будет создано сильное подполье, способное решать сложные военные, политические и экономические задачи. И вот уже сейчас гитлеровская контрразведка замахивается на это будущее подполье. Поэтому и нам надо срочно предпринимать ответные меры. Давайте определимся в целях и методах врага. Андрей Павлович, — обратился он к комиссару, — вам слово.

Борзов кивнул слегка головой: «Понял».

— Исходя из секретного распоряжения гитлеровской контрразведки, — начал он, — перед группой «Есаул» ставятся три задачи. Первая: акция «Сыск». В отношении сути этой акции у меня одно предположение есть, но оно требует уточнений… По-видимому, это обычная контрразведывательная операция, связанная с выявлением нашей разведсети в Германии. Вторая задача имеет чисто политические цели, но решение ее предполагается контрразведывательными методами: с помощью саботажа, диверсий и распространения ложных слухов накалить атмосферу. И третье: подготовка исходных данных для борьбы с нашим подпольем на оккупированной территории.

— Федор Николаевич, — обратился Вячеслав Ильич к Белоконю, — наматывай на ус. Не примем действенных контрмер, и людей подставим под удар, и задание партии не выполним.

Белоконь, сделав заметку в блокноте, ответил:

— Надеюсь на Петра Ильича, он чекист опытный: подскажет, а уж мы его замыслы реализуем.

— Один в поле не воин, ему помогать надо.

— Это само собою: всех коммунистов и тех, кто считает себя беспартийными большевиками, поднимем на ноги.

— Какими возможностями мы располагаем? — обратился вновь к комиссару Вячеслав Ильич.

— Вначале, как вы помните, была наметка создать три группы, с тем чтобы каждая занималась разработкой своего вопроса. Этакая углубленная специализация. Но вы отсоветовали.

— Если у гитлеровцев всеми тремя проблемами занимается одна, пусть даже многочисленная группа, значит, все три задачи как-то связаны одна с другой. Так что и наши силы не стоит дробить, иначе появится ненужный параллелизм.

— И все-таки пока у нас будут действовать две группы, — продолжал Борзов. — Почему? Этого требуют исходные данные. Отправным пунктом для группы «Есаул» избран лесистый район Северного Донбасса. Почему, к примеру, не Харьковская область? Там тоже леса, и там проходят не менее важные шоссейные дороги и железнодорожные магистрали. Видимо, на севере Донбасса у гитлеровцев есть какая-то база, какие-то люди, способные обеспечить прием десантной группы. Поисками в этом направлении будет заниматься группа полковника Дубова. Пока немногочисленная, но по мере надобности мы ее усилим специалистами разного рода. У себя в отделе мы разработали план для этой группы. Но, к сожалению, отправные данные слишком скупы.

— Но все-таки что-то есть? — поинтересовался Белоконь.

— Ниточка тянется в прошлое. В гитлеровском распоряжении упоминается резидент по кличке Переселенец… Когда-то Переселенец имел отношение к розентальскому делу.

Года за два перед войной нам удалось раскрыть небольшую прогерманскую группу «Дон» из Розенталя, которая пыталась наладить сбор военной информации. Главным осведомителем в этой группе была молодая жена одного из командиров танковых бригад. Формирование крупных бронетанковых частей в то время было новинкой в мировой военной стратегии. Гитлеровская разведка пыталась выяснить детали этого новшества. Применили древний и все же действенный способ — обычный шантаж. Смазливая молодая женщина, хорошо обеспеченная, изнывающая от безделья, «случайно» познакомилась с «талантливым ученым из Ленинграда, который приехал на побывку к родителям». Роль «соблазнителя» играл мелкий жулик Архип Кубченко, парень с хорошо развитыми бицепсами и редким нахальством. Произошла обычная для неравного брака история. Ей — двадцать три, мужу — за сорок. Никаких общих интересов. Все разное: вкусы, привычки, наклонности, внутренне чуждые друг другу.

Интимные встречи дамочки с «молодым ученым» были зафиксированы опытным фотографом. После этого жена комбрига стала проявлять к профессии мужа несвойственный ей ранее интерес. Запутавшись вконец, она покончила жизнь самоубийством. Но после нее остался дневник, в который она скрупулезно заносила подробности своей, в сущности, пустой и пошлой жизни. Довольно наблюдательная, закончившая три курса истфака, она оставила неплохой перечень примет, имен, адресов, в том числе подробное описание своего возлюбленного и его «родителей»: бывшего попа Пряхина, который после нэпа переквалифицировался в парикмахера. Трагическая кончина соучастницы насторожила розентальцев. Некоторые сумели скрыться. Розентальцами занимался мой заместитель майор Яковлев.

— Не очень удачное дело, — вспомнил я. — Не размотали до конца клубок, взяли не всех и не главных.

— А вот я теперь об этом думаю чуточку иначе, — возразил Борзов. — Среди обнаруженных тогда нами документов имеется небольшая записка от руки. Писали ее, надо полагать, в спешке, на обрывке квитанции по приемке зерна от колхозов. Комиссар, недавно просматривавший документы, знал на память содержание перехваченной депеши: — «Переселенец предупредил: за дочерью установлена слежка». Мы тогда так и не выяснили, кто такой Переселенец, розентальцы о своем резиденте ничего конкретного не знали. Но он или его агент использовал для записки квитанцию конторы «Заготзерно», где работал Кубченко, которому и была адресована записка. Ее принес парикмахер Пряхин, утверждавший позднее, что записку бросили в открытую форточку и постучали. «Кто принес?» — «Видел лишь со спины. Сутулится, а ноги кренделем, и шаркает». Все поведение парикмахера Пряхина во время процесса натолкнуло нас на мысль оставить этого человека на свободе, в надежде, что Переселенец вновь выйдет на него.

— А что с участниками? — поинтересовался Белоконь.

— Кубченко, работавший в конторе «Заготзерно», так-таки угодил в тюрьму. Получил пять лет за воровство. Сейчас просится на фронт. Я подумываю: не удовлетворить ли его просьбу? Этапировать в Ростов, отпустить домой, пусть явится в военкомат. Поболтается недельки две. Может, на кого-то наведет или кто-то им заинтересуется.

Я хорошо помнил и Кубченко, и Пряхина. Кубченко — из породы воришек. Он как-то хвастался приятелю: «Если я не принесу домой хотя бы пару килограммов пшенички, то считаю такой день напрасно прожитым». Нам надо было как-то отделить Кубченко от остальных розентальцев, и мы посоветовали местной прокуратуре взять на проверку работу конторы «Заготзерно». Они там обнаружили большие злоупотребления. Пряхин — человек иного склада. На семнадцать лет старше Кубченко. У него были, как он сам говорил, «идейные расхождения с Советской властью на почве отношения к религии». Бывший поп считал, что без бога Россия не проживет. В розентальской группе его роль была минимальной, он предоставил Архипу Кубченко и его любовнице свою квартиру. Пряхина из общего дела выводил я.

— Где сейчас второй поднадзорный?

— Пряхин был на Юго-Западном фронте. Ушел добровольцем, хотя возраст и не призывной, — пояснил Андрей Павлович. — Воюет неплохо, и речи ведет вполне патриотические.

— Надо помочь ему вернуться в родные места. Конечно, не одному, а с кем-то из ваших.

Борзов прищурился — признак доброго настроения. Карие глаза весело заблестели, сузились.

— Мы над этим уже потрудились. Бывшего служителя культа в свое время определили ординарцем к командиру, который перед войною закончил наше училище. Пряхин к нему привязался. Во время боев на Днепре Истомина контузило. Сейчас он в госпитале. Пряхин — при нем сиделкой.

— Но розентальцы вместе с невыявленным Переселенцем, — размышлял Вячеслав Ильич, — проживали в Ростовской области. Дубову предстоит работать в Донбассе.

— Область — понятие чисто административное, — пояснил комиссар. — В документах гитлеровского военно-полевого штаба нет такого термина «область», они берут шире: край, промышленный юг. Я убежден, что надо использовать группу Переселенца. Допустим, что он сам обитает в районе Ростова, но на севере Донбасса у него, судя по всему, есть своя агентура. Ее выявлением и будет заниматься группа Дубова. А группа подполковника Яковлева уже выехала в Ростов. Где-то в том районе появился кочующий передатчик. Работает на разных волнах, в разное время, из разных мест.

— А может, это несколько передатчиков? — предположил Белоконь.

— Радист один, это определено нами по почерку. У каждого радиста он свой, специалисты не спутают. По-видимому, опытнейший конспиратор. Есть основания предполагать, что это активизировался Переселенец или кто-то из его агентуры. Пока поиски группы «Есаул» и ростовского радиопередатчика — два самостоятельных направления. Но позже, думаю, они обернутся одним делом. И тогда Дубов все возьмет под свое начало.

— Убедительно, — согласился Вячеслав Ильич. — Будем, Андрей Павлович, полагаться на ваш чекистский опыт и профессиональное чутье. Федор Николаевич, — обратился он к Белоконю. — Помоги на месте Петру Ильичу. Обеспечьте транспортом, надежной связью, подберите в помощники людей из проверенных коммунистов. Из думающих. От успехов его группы, как я понимаю, будет зависеть судьба не только подполья… Эта сверхсекретная акция «Сыск»…

— Мы в этом направлении работаем, — заверил Борзов, — появятся первые результаты — обязательно доложу.

— Этими результатами интересуюсь не только я, — многозначительно сказал Вячеслав Ильич.

Он вновь подошел к карте, раздвинул шторки. Глянул на красно-синюю извилистую линию, на маленькие флажки, воткнутые в черные кружочки городов, тяжело вздохнул. Задернул шторки.

Пожимая мне руку, Вячеслав Ильич на прощанье сказал:

— Петр Ильич, помните: каждое ваше сообщение Борзов будет немедленно передавать мне. И, конечно, не для коллекции сведений…

— Сделаю все, что в моих силах, — заверил я его.

Вячеслав Ильич не согласился:

— А вы сделайте то, что необходимо.

В его словах жила тревога. В моем сердце она обернулась чувством огромной ответственности.

Мы вышли, и в коридоре Федор Николаевич подхватил меня под руку.

— Когда собираетесь в Донбасс? Может быть, вместе?

Я замялся, не зная, когда он едет или летит. Дело в том, что Борзов обещал мне увольнение. Вернувшись в Москву после стольких передряг, я еще не побывал дома.

— Петр Ильич готов выехать завтра, первым поездом, — ответил за меня комиссар.

— Вот и отлично. У меня тоже есть еще дела. Я остановился в гостинице ЦК. Кто за кем заезжает?

— Машина заберет Петра Ильича, затем заедет за вами, — сказал Борзов, прикинув, кто из нас был ближе к гаражу.

В скверике неподалеку меня четвертый час поджидала жена. Мы с нею расстались еще в мирное время, когда согласно рапорту я отбыл в распоряжение Киевского военного округа.

Работы на новом месте назначения оказалось много, и в деловой суете как-то не сразу удосужился написать своим. Таня засыпала меня письмами: «Когда заберешь нас с детьми? Скучаем по тебе». Но обстановка на границе была сложная. Написать Тане, что не может быть и речи о переезде, я не мог, поэтому отмалчивался. Зря, конечно. Таня у меня умница, все бы с полуслова поняла. И вот я снова в столице. Добирался транспортным самолетом, пристроившись на каких-то ящиках и кулях. По пути нещадно болтало. Устал. Подташнивало. Это сказывалось ранение в голову. Затекли ноги. На земле очутился — возрадовался. Если не считать, что службы аэропорта были окрашены под зебру — в черно-белую полоску, то здесь войны еще не чувствовалось, вернее, мне так показалось. Тишина, простор, подернутый первым легким багрянцем лесок за взлетной полосой, голубое сентябрьское небо. И в дополнение к этой идиллии — бежит навстречу моя Татьяна. Я ее узнал издали по цветастому зеленовато-желтому платью, по той стремительности, с какой она неслась по серой асфальтированной дорожке. Зажала в правой руке косынку — и мчится.

У чекиста служба хлопотная. Порою я уезжал далеко и надолго. Таня научилась не спрашивать, я привык не рассказывать, куда еду, когда вернусь. На вокзалы не провожала, по возвращении не встречала. Расставаясь со мною в коридоре квартиры или открывая дверь вернувшемуся, обычно была сдержанной. Подставит для поцелуя щеку, скажет что-то ироническое и вместе с тем доброе, ласковое. «А вид-то у тебя… Ай-ай. Но ничего, откормлю до средней упитанности… Если сразу вновь не сбежишь».

А в этот раз приехала на аэродром. Борзов прислал за нею машину и предупредил: «Времени у него в обрез».

Таня налетела на меня, припала к груди и стояла так долго-долго. Я поднял ее голову — в серых глазах стынут слезы. Улыбается. «Я знала, что еще увижу тебя… Мне предложили эвакуироваться, а я отказалась, говорю, он сюда приедет!»

Долго, внимательно рассматривала меня, притронулась пальцем к виску. Сняла фуражку и сказала: «А седина тебе идет…»

В машине сидела притихшая и затаившаяся.

По счастливой случайности я прилетел в день ее рождения: сегодня Тане — тридцать шесть. Поцеловал ее:

— Поздравляю именинницу!

Она мягко, благодарно улыбнулась:

— Я так рада твоему возвращению.

Вечерело. Солнце уже зашло за горизонт, вернее — спряталось где-то за домами, окна которых были густо исчерканы полосками бумаги. Впрочем, эта мера предосторожности была крайне ненадежной.

Я любил шум московских улиц, любил сливаться с неукротимым ритмом их жизни, подчиняться особой столичной стремительности. Все спешат, все экономят время. Город огромный, пока доберешься с работы домой… Сейчас город онемел, потерял свой голос. И улицы опустели.

Таня смотрела на меня во все глаза. Она хотела хоть что-то знать о моей будущей судьбе.

— Предстоит дорога, — ответил я на ее немой вопрос. — Не очень дальняя, не очень близкая.

— Домой-то зайдешь? Костик так и не увидит тебя. — (Старший сын со своими сверстниками рыл где-то окопы). — Вымахал за полгода. Поехал, твои сапоги надел. Оказались впору. А Санька ночами на крыше сидит, зажигалки караулит…

Вот так во все война вносила свои коррективы. В доброе-то старое время какая мать позволила бы десятилетнему сыну шастать по крутогорбым крышам!

Мне не хотелось говорить о предстоящей разлуке, и я переменил тему разговора.

— Можно сейчас в Москве достать цветы?

— Не знаю.

Я взял ее руку в свою и с удивлением почувствовал, что некогда мягкие, нежные руки моей жены огрубели. Она показала ладони. Мозоли на них.

— Кончились занятия в школе, пошла на завод. Сейчас у меня рабочая карточка. — В голосе Тани прозвучала нотка гордости.

… В моем распоряжении было семь часов. Это вместе с дорогой от дома до вокзала.

В купе, кроме нас с Федором Николаевичем, никого не было. И мы разговорились. Первое время о делах — ни слова, знакомились.

— Домой, — с растяжкой сказал Белоконь, наблюдая, как медленно проплывает мимо окна пригород с его небольшими, одноэтажными домиками, окна которых были перечеркнуты полосками бумаги; с многочисленными корпусами длинных, приземистых заводов и мастерских; с обилием дорог и железнодорожных веток — подъездных путей. Кое-где в садах стояли зенитки, накрытые маскировочными сетями. Раза два где-то в глубине мелькнули длинноухие установки «звукачей», которые старательно прослушивали столичное небо.

— Возвращаюсь в Донбасс — всегда волнуюсь, — продолжал Белоконь смотреть в окно. — Чувство Родины — удивительное чувство… Стоит подумать о минувшем или о будущем, и вмиг всего тебя охватывает трепет. Потомственный шахтер! — постучал он себя в грудь пальцем. — Вот так! С самим Никитой Изотовым соревновался. И не без успеха. — Федор Николаевич гордился своим прошлым. Стремительным движением левой руки прочесал колючий «ежик» на голове. Заискрились озорно глаза. — Был бригадиром. Но вот сбежал начальник, бывший штейгер, по фамилии Бергман, меня и назначили вместо него. Красным директором. Выдвиженец. Ни черта у меня вначале на этой должности не получалось. Грамотешки не хватало. Главный инженер — из бывших спецов. Прямо издевался надо мной. Принесет маркшейдерский план и говорит: «Уважаемый товарищ красный директор, проверьте мои расчеты». А сам ехидно улыбается в кошачьи усы. Злюсь, нутром чувствую, что контра, а доказать не могу. И пошло у нас одно несчастье за другим: то пласт потеряем, то людей привалит, то газ пойдет. Однажды он мне приносит план разработки новых полей. Говорю: «Оставьте». Он ушел, а я с тем планом — к старикам. На каждой шахте есть такие деды, которые пласт на семь верст в породе видят. Один из них говорит: «Что-то, Николаич, твой старшой нас на старые выработки выводит. Новый-то горизонт старых штолен коснется. А они, наверняка, по венчик водою залиты. Чуть тронешь — и беды не оберешься». Вечером — я на соседнюю шахту к знакомому инженеру. «Так и так, поясните…» Но он, по всему, пожалел коллегу, не рассказал о его подлом замысле. Но книг дал — охапку. Я их недели за две-три запоем… Затем вызываю главного: «Вениамин Игоревич, вы не разобрались в геологии, бремсберг надо проходить метров на двести левее». А у него от моих слов — глаза на лоб. И сорвался. «В девятьсот одиннадцатом там были выработки, геология нормальная». Я тогда его за грудки: «Контра! Те выработки выше наших полей и полные воды. Решил всех затопить! Садись, — говорю, — такой-сякой, делай новый план». Приставил к нему двух хлопцев понадежнее… Партизанщина! — сделал вдруг Белоконь неожиданный вывод из своего эмоционального рассказа. — Но понял я это далеко не сразу. Рабфак закончил, политехнический институт, секретарем горкома стал… Вот на какие версты жизнь растянула учебу.

Мы позавтракали. Таня снабдила меня в дорогу пирогами своего изготовления. Начинка — капуста с яйцами. Мои любимые. У Федора Николаевича нашлась бутылка вина.

Закусывая Татьяниными пирогами, Белоконь восхищался:

— Точь-в-точь как у моей покойной матери. Что за секрет? Просил жену: «Освой производство». Рецепт записала, неделю ходила у свекрови в подмастерьях по пирогам. Но не те у нее получаются. Красивые, вкусные, а не те. Искусство!

Постепенно разговор стал деловым.

— С чего думаете начинать? — спросил Федор Николаевич.

— Посмотрю старые дела. Сориентируюсь по обстановке. Может, что-то новое за последнее время у них появилось. Побываю в Светлове.

— Интересная у вас работа, сродни партийной, — заметил Белоконь.

— Сродни партийной — это верно. Все время приходится иметь дело с человеческими характерами. Времена шерлокхолмсов миновали, в одиночку сейчас ничего не сделаешь.

Мы углубились с ним в обсуждение деталей предстоящей совместной работы.

Всюду действовал закон затемнения. За окном стояла шахтная темнота. Станции закупорены эшелонами: на запад — воинские, на восток — санитарные. На вокзалах — эвакуированные. Все забито ими: коридоры, залы, лесенки. Уходит любой состав на восток — они штурмуют тамбуры, платформы, подножки… Столпотворение. «И очутись в этой толпе какой-то Переселенец, Хауфер или фон Креслер, пусти любой слух, самый невероятный, — отчаявшиеся люди поверят, любую фальшивку примут за истину».

О том же думал в этот момент Белоконь:

— На вокзалах надо наводить порядок, иначе не мы будем управлять транспортом, а он начнет нам диктовать свои условия.

К Донбассу мы подобрались на рассвете следующего дня. «Подобрались», — иначе и не назовешь неожиданное появление за окнами терриконов.

Мое детство прошло здесь, в небольшом шахтерском поселке Яруге. Имя ему дала глубокая балка, крутые склоны которой на радость детворе густо поросли лещиной, шиповником и терновником. По весне на дне балки, где земля была влажной, расцветали удивительные цветы — красавцы-воронцы, этакие пурпуровые, раскрытые сердечки, с черным, как шахтная тьма, пестиком.

Когда-то балка была ничейной, и мужики соседних сел рыли здесь угольные ямы и штольни. А потом появился предприимчивый грек, по фамилии Янгичер, он купил эту балку и прилегающие к ней земли. Заложил шахтенку. Народ ее окрестил «Яругой». Шахтенка давала в день сто девяносто пудов антрацита. Мой отец погиб на этой шахте, когда я был еще совсем мальчишкой… Мать, сколько я помнил, тоже работала на «Яруге». И я с одиннадцати лет подался на сортировку, выбирал из угля породу. В двенадцать лет я уже знал, как «мантулят» в шахте, как выхаркивают с кровью почерневшие легкие, как пьют четвертями водку, нещадно матерятся, как жестоко и зло дерутся, как, очумевшие с перепою, избивают своих жен и детей. Знал я и многое другое, что не положено знать в этом возрасте.

В восемнадцатом мне исполнилось двадцать два года. После госпиталя я вернулся в родные места, где меня и застала гражданская. С белоказаками дрался под командованием легендарного героя гражданской войны командарма Сиверса. В двадцать втором меня и Сергея Скрябина, человека удивительно хладнокровного и мужественного, с которым мы вместе сражались за Ростов, направили в чоновский отряд донского казака Ивана Караулова. Сергей пробыл в отряде месяца два, потом его отозвала Москва. О том, что он стал профессиональным контрразведчиком, я узнал лишь несколько лет спустя.

Чоновский отряд Ивана Караулова без малого год колесил по лесам и балкам светловской округи, пытаясь ликвидировать банду сотника, а в прошлом землемера Филиппа Чухлая. Но сосновые чащобы, густые дубравы, в которых в то время вольготно чувствовали себя лоси, кабаны и косули, долго укрывали бандитов, зверствовавших по окрестным селам. В конце концов банду мы разоружили, а самого Чухлая взяли живым. Только потом ему все же удалось бежать из-под ареста. Но об этом особый рассказ.

С тех пор я в Донбассе, считай, не был. Правда, в тридцатом, когда умерла мать, приезжал на похороны. Но дальше родного поселка — ни шагу.

И вот вновь я в краю терриконов. Эти искусственные горы, похожие на египетские пирамиды, придают степному пейзажу неповторимый колорит. Терриконы долго маячат за окном вагона, как бы бегут вместе с поездом, а потом, словно бы устав, начинают отставать. Я возвращался в страну далекого детства. Щемило сердце в непонятном радостном предчувствии. Но свидание с прошлым не могло состояться: все было иным: и люди, и дома, и поля, и шахты, и копры, и терриконы. Даже небо и воздух иные.

В областном отделе НКВД в мое распоряжение предоставили архив, и я изучал его несколько дней. Найти «путеводную нить» так и не сумел. Самое серьезное из предвоенных дел — авария на станции Светлово-Сортировочная. По вине диспетчера и стрелочницы несколько цистерн, наполненных керосином, столкнулись с маневровым паровозом. И цистерны, и паровоз сгорели, пострадал машинист. Это дело слушал железнодорожный трибунал. Обычная халатность. Кто-то задремал, кто-то не расслышал команду, кто-то вовремя не смазал стрелки, и они плохо сработали.

Определенный интерес могли представлять для меня материалы последнего времени. Дело в том, что в Светловском районе стала проявлять особую активность гитлеровская агентура — ракетчики, наводившие бомбардировщики на важные объекты: на станцию, где порою скапливались эшелоны, на железнодорожный и шоссейный мосты через реку Светлую.

Из одиннадцати задержанных — ни одного коренного донбассовца. Раньше здесь никогда не бывали, родственников и знакомых на этой территории не имели, так что за две-три недели завести особо прочные связи с населением не могли. В начале войны они попали в плен, там их завербовали. Элементарная подготовка — и засылка. Почти все они заранее обречены на провал, им даже хороших документов не дают — грубая «липа».

Четверо сигнальщиков по приговору трибунала были уже расстреляны. Остальных я допросил самым тщательным образом. Они прекрасно понимали, что за измену Родине в военное время наказание может быть только одно — смертная казнь. Каждый из них готов был любой ценой продлить свою жизнь. Надеясь хоть на какую-то отсрочку, они выкладывали все, что знали, а некоторые, желая «задобрить» следователя, пытались даже сочинять. Жалкие людишки. Не знаю, что для них было большим наказанием — расстрел или долгое, почти бесконечное ожидание, «когда за тобой придут». Пустые, мутные глаза, трясущиеся руки, невнятное бормотание и угодническая поспешность, когда на твой вопрос отвечают прежде, чем ты успел его задать. Конечно, умирать никому не хочется, жизнь дается раз. Но у человека против животного страха перед смертью есть особая защита — осознанная необходимость. Я могу по-человечески понять испугавшегося. В жестоком бесконечном бою порою сдают нервы. Что ж, у терпения и выносливости есть свой предел. Но предательство — всегда расчет, всегда барышное торжище: «А что я буду иметь в обмен?»

Во время этих в общем-то однообразных и нудных допросов я обратил внимание на «оправдания» ракетчиков, которые пытались навести вражеские самолеты на станцию. Они твердили, что после их сигналов «ничего плохого не случалось», бомбежки не было.

Случайность, на которую так щедра война? Или в этом проявилась какая-то закономерность? Каждый из ракетчиков до задержания провел в основном по нескольку сеансов сигнализации: по два, по три, некоторые по пять. Но немецкие бомбардировщики саму станцию обходили стороной, хотя усердно бомбили мосты.

Почему миновали станцию? Боялись зенитного огня? Или была иная причина?

Пока я возился с архивами и допросами, дважды звонил Борзов. За каждым словом комиссара я видел Вячеслава Ильича, зримо представляя, как он неторопливо, раздумно произносит фразы, выделяя смысловыми интонациями главное. Мне нравилась такая манера общения с людьми, и я невольно начал себя ловить на том, что мне и самому порою хочется разговаривать с теми, с кем я встречаюсь, вот так же весомо, значительно и ответственно.

Борзов прямо меня не поторапливал, уж он-то знал, что в нашем деле спешка — не самый надежный метод, но, желая еще больше стимулировать мою активность, сообщил, что Яковлев «близок к успеху», дескать, вот на кого надо равняться, Петр Ильич!

Выслушав мой доклад о первых поисках, комиссар посоветовал:

— Действуйте дальше согласно нашей общей разработке.

Это значило — пора побывать в Светловском районе, связаться с местным отделением НКВД, найти среди его сотрудников пару надежных помощников (в управлении нахваливали инициативного начальника отделения капитана Копейку. Фамилия! Впрочем, каких только цветистых и неожиданных фамилий не встретишь на Украине). Мне предстояло сориентироваться на местности, определить площадки, пригодные для выброски десанта. Затем с помощью райкома и райисполкома мобилизовать милицию, комсомольцев и бойцов всеобуча с тем, чтобы взять эти места под особый контроль.

— Свою агентуру, — инструктировал меня Борзов, — гитлеровцы в эту местность заслали, агентура действует — подает сигналы пролетающим бомбардировщикам. А те покружатся над станцией, где стоят воинские эшелоны, иногда попугают осветительными ракетами и летят бомбить мосты. Не приучают ли нас гитлеровцы к «безвинным» облетам станции? Такое поведение летчиков не может быть случайным, оно — результат строгого приказа. И тут возникает естественный вопрос: какие цели преследует такой приказ?

Мне предстояло ответить на этот и на другие вопросы, которые жизнь обязательно еще поставит…

В эти дни меня несколько раз навещал Белоконь. Обычно раненько утром. Заедет в гостиницу, ворвется в номер, резким тычком сунет сухопалую, сильную руку:

— Здравствуйте, Петр Ильич!

И сразу от его оптимизма станет легче на душе.

У Федора Николаевича про запас всегда были два вопроса: «Как дела?» и «Чем помочь?». Не без его содействия областное управление выделило в мое распоряжение машину эмку и прикомандировало толкового шофера, человека в моих годах. Из молчунов. Я таких люблю, с ними легко работается. А шофер в моем положении — первый помощник.

Когда я собрался в Светлово, Федор Николаевич сказал мне:

— Вы там присмотритесь к председателю райисполкома Сомову. Обком партии прочит его в руководители подполья. Я его лично знаю. Умный, грамотный коммунист, хорошо разбирается в людях, ориентируется в местных условиях. Так что полагайтесь на него в нужной степени. Я ему позвоню, он вас примет самым лучшим образом и создаст все условия. А секретарь райкома в Светлово — человек болезненный, недавно ему вырезали полжелудка. Пока он — не помощник.

Конечно, я был благодарен Белоконю вот за такую помощь и советы, которые ни в коей мере не связывали моей инициативы, всегда были кстати.

Светлово — город зеленый, в основном одноэтажный, с мощенными булыжником улицами, по донбассовским меркам — тихий, почти провинциальный. Вот только железнодорожная станция — махина.

В отделении НКВД я познакомился с капитаном по фамилии Копейка. Его уже предупредили о моем появлении, и он ждал. Молодой, энергичный, влюбленный в свою работу. Он начал было пересказывать мне о случаях задержания ракетчиков.

— И все, сволочи, наши. Не какая-нибудь переодетая немчура, — возмущался он.

Я сказал, что с ракетчиками достаточно знаком.

Когда в отделе разрабатывался план моей работы в Донбассе, Борзов рекомендовал поинтересоваться теми, которые в силу социального происхождения или своего темного прошлого могли быть настроены враждебно к Советской власти. Я и спросил капитана:

— А не могли бы вы дать мне список людей, проживающих в районе, которые когда-то были в банде Чухлая, а также тех, что в разное время были наказаны органами правосудия за бандитизм и другие крупные преступления?

— Такого полного перечня в наличии у нас нет, — обескураженно ответил Копейка. — Но подработать можно. Денька два, правда, на это уйдет. С бывшими осужденными проще: проверил через военкомат, кто еще не в армии, — и баста. А вот с чухлаевцами… Их амнистировали в свое время… И никаких документов от того времени не сохранилось. А они потом вжились и помалкивают. Доведется по селам побеспокоить стариков, мол, покопайтесь в своей памяти, отцы.-Впрочем, кое-кого я и сам знаю. К примеру, один из таких недавно по контузии вернулся, на полгода белый билет выдали.

— Фамилию помните?

— Сугонюк. Я его уже пощупал с разных сторон, все на законных основаниях… — В словах капитана жило сожаление: «Не дезертир…»

Хотя в свое время через мои руки прошло немало амнистированных чухлаевцев, но такой фамилии я не помнил. Впрочем, нередко мы за фамилии принимали уличные или бандитские клички. Так было принято: по кличке.

— А не попадалось вам, капитан, за последнее время что-нибудь такое, — покрутил я в воздухе рукой, — пустячное, но необычное. Знаете, бывает, в глаза бросится. Или наоборот, нечто рядовое, как говорится, навязшее в зубах?

Копейка задумался, пытаясь что-то отыскать в своей памяти. И вот этот процесс поиска удивительно зримо проявлялся на его суховатом лице. Нетерпеливо тряхнул головой, отбросил назад темные волосы, но они строптиво сползли на лоб.

— Навязшее в зубах?.. Нарушение светомаскировки. Город, можно сказать, еще не бомбили. Как-то ночью сбросили осветительные ракеты, где-то в степи, у ставка, упала бомба. Непуганые, вот и нет настоящей бдительности. Общественность подняли на ноги, наказываем по всей строгости закона. А случаи имеются.

— Злостные есть? — поинтересовался я.

— Есть и злостные, — капитан назвал несколько фамилий, дал свою характеристику виновным. Ему было неловко, что он не может ничего путного предложить полковнику, приехавшему из Москвы.

Мне надо было разработать с капитаном Копейкой ряд мероприятий. Если группа «Есаул» будет десантироваться где-то в здешних местах, а ее кто-то встретит, то, вне сомнения, этот «кто-то» должен иметь радиопередатчик. Необходимо установить круглосуточное дежурство по эфиру. Если такой передатчик удастся обнаружить, вызовем пеленгаторы, и те доделают остальное. Кроме того, следовало взять под контроль всю местность. На промышленных предприятиях круглосуточно несли патрульную службу рабочие и служащие. В селах тоже были выделены специальные люди. После того, как основной урожай был убран, сельские патрули стали охранять села и общественные постройки. Но надо было вывести их в поля, в перелески, взять под особый контроль небо и тщательно следить за самолетами, пролетающими ночью, и при малейшем подозрении сообщать немедленно в органы милиции и НКВД.

Когда мы с капитаном Копейкой прикинули, как все это лучше и проще сделать, он сказал мне:

— Вспомнил, товарищ полковник, один факт. По-моему, именно такой, какой вы ищете: необычный, но пустяковый, зряшный. На окопах работает жена того самого Сугонюка — чухлаевца…

— Бывшего чухлаевца, — уточнил я. — Сами же говорили: контужен, значит, Родину защищал.

— Черного кобеля не отмоешь добела, — отмахнулся капитан. — так вот, наш оперработник обратил внимание на лямки ее «сидора», они сделаны из стропы немецкого парашюта. «Где взяла?» Говорит: «Выменяла на светловском базаре за кусок хлеба. Свои лямки порвались, вот и выменяла у какой-то тетки». Базар наш — при вокзале, — пояснил капитан. — Народа проезжего тьма-тьмущая.

Факт был действительно пустяковый.

— А вы убеждены, что лямки из стропы немецкого парашюта?

— Искусственный шелк. Наши — хлопчатобумажные. — А если это не стропа, а кусок веревки?

— Можно посоветоваться со специалистами. Но наш оперуполномоченный увлекался до войны парашютным спортом. Правда, ему на этом поприще не повезло, сломал ногу и чуточку охромел.

Я продолжал задавать вопросы:

— Допустим даже — стропы от немецкого парашюта, ну и что из этого? Купила.

— Так я же, товарищ полковник, сразу предупредил: факт необычный, но пустячный…

— Давайте, — предложил я, — исключим всякую случайность, познакомимся с владелицей необычных лямок.

Окопы рыли на правом, крутом берегу Светлой и на левом — низменном, густо поросшем сосной, а кое-где дубом. Мальчишки, девчонки, женщины… Человеческий муравейник. Молчаливые, злые. Это от душевной и физической усталости. Тысяча с лишним километров от государственной границы, а поди ж ты, и здесь врага ждут.

Грунт песчаный, но он пророс корнями. Не лезет лопата — берутся за топор.

На окопных работах, пожалуй, нагляднее всего видно, что на защиту страны встали все — от мала до велика.

Я подумал о своем старшем сыне Константине, который тоже «мантулил», как говорят шахтеры, землю где-то на строительстве подмосковных оборонительных сооружений.

Казалось, невозможно найти кого-то в этом человеческом муравейнике, но капитан Копейка знал, где работает Надежда Степановна Сугонюк, видимо, он предусмотрел нашу поездку и собрал необходимые сведения. «Моторный хлопец, — подумал я о нем с благодарностью, — свое время умеет беречь и чужое тоже».

Капитан охотно рассказывал о Сугонюк в привычной, видимо, для него чуточку грубоватой, но необидной для собеседника манере.

— Сорок три года. В молодости, по всему, парни бегали за нею стадом. И сейчас еще недурна собой. Детей, правда, не нажила, сохла на личном хозяйстве. Домина — каменный, под жестью. Двор огорожен крепостным забором. Сад, пасека. Охраняет имение презлющий волкодав.

— А источники изобилия? — поинтересовался я.

— Смешанные. — Вложив в это слово все свое презрение к образу жизни Сугонюк, капитан Копейка пояснил: — Оба с мужем — колхозники. Числились даже ударниками. Но, по-моему, лучше всего их кормили пчелы. До десятка ульев держали. Да… Не лежит у меня душа к этому гражданину. Сколько чухлаевцы беды посеяли! А мы все простили. Они моего отца зарубили. Показал продотряду, где куркули прячут хлеб.

Вот теперь мне стала понятна его нетерпимость к Сугонюку.

— Вернулся этот комиссованный. Отметился в военкомате в первый же день. Свидетельство — в порядке. Кроме контузии, у него еще ранение в левое плечо, говорит, что плохо заживает. Похоже — не брешет: бледный-бледный, а от бинтов нехороший запах. Говорю ему: «Покажитесь врачам, может, у вас с раной непорядок». Отвечает: «Пчелки вылечат. Буду обкладывать раны прополисом». Это пчелиный клей, — пояснил капитан Копейка.

По его словам, Надежда Сугонюк жила довольно зажиточно. Пусть основой такого благосостояния была личная пасека, но все равно достаток не приходит к ленивым. В колхозе — ударники, дома — пасека, сад, огород, корова, поросенок, куры, гуси. За всем этим надо ухаживать: найти время, желание. И вот такая-то отменная хозяйка, отправляясь на две недели на тяжелую работу, прихватив огромный вещмешок с харчами… не починила лямки. Они были такие ветхие, что едва добравшись до Светлово, Сугонюк поспешила на базар за «свежей» веревкой! Не очень правдоподобно.

Оставив машину в сосновом бору, мы с капитаном Копейкой направились к Надежде Сугонюк.

— Вон, полюбуйтесь, — показал он.

Действительно, было чем полюбоваться. Сильная рослая женщина, стоявшая на дне будущего окопа, легко втыкала лопату в песчаную землю с обильной мелкой галькой и свободным широким движением выбрасывала за бруствер. Лопату за лопатой. В этих мерных движениях была какая-то неукротимость, своеобразная рабочая красота.

Женщина почувствовала, что за нею наблюдают. Прервала работу, выпрямилась. Я инстинктивно ждал, что она устало потянется, внутренне заохает, выгнется, снимая напряжение с натруженных мышц спины. Ничего подобного. Ноги — на ширину плеч, руки на черенок лопаты. Увидела нас, улыбнулась по-женски добро и в то же время занозисто.

— Диво-то какое! Два справных мужика. На всех окопах таких не сыщешь. А у меня одна лопата. Которому из вас ее передать? Другой-то, поди, до смерти обидится.

Я не спускал глаз с ее рук, опиравшихся на заеложенный, отполированный черенок. Широкие ладони с короткими пальцами-обрубками.

— Вылезайте к нам, Надежда Степановна, — сказал капитан. Подошел к окопу, протянул женщине руку.

Она отстранила ее.

— Э, против меня вы зелены. А вот тот, с седыми висками, человек солидный, да и в кости покрепче. Как раз мне под пару.

Она выбралась из окопа, поздоровалась.

…Руки! Эти руки с пальцами-коротышками!

Сугонюк — чернобровая смуглянка. Огромные черные глазища. Время не потушило их огня, их задора. Глянула на меня — казалось, душу опалила. Тяжелая черная коса тугим узлом на затылке. И в сорок три эта женщина была красивой. А в двадцать четыре? И я вспомнил!

Надийка Швайко, невеста Филиппа Чухлая. Эго он изуродовал ее пальцы, заподозрив, что она связалась с чоновцами, пытал: приковал девичьи руки к наковальне и бил по пальцам молотком.

— Добрый день, Надийко, — поприветствовал я женщину. — Так разбогатела, что «двоюродного братца» не узнаешь?

Вытянулось ее лицо от удивления. Смотрит, смотрит на меня. Должно быть, за девятнадцать лет я изменился больше, чем она. Тряхнула головой, будто отгоняла сонное видение.

— Петро! — вырвалось у нее. — Ой, що ж время с вами сделало. Такий гарный парубок був!

Невеста Батьки Чухлая

Кто сейчас что-то конкретное знает о Чухлае? «Какой-то бандит…»

А были денечки…

На любом кладбище светловской округи, даже на самом крохотном, давно поросшем горьковатой полынной, непритязательным бересклетом и удивительно терпеливой жительницей засушливых степей — акацией, есть старые кресты.-Подгнившие, покосившиеся. Их ставили на скорую руку: под теми крестами покоятся жертвы дикого произвола.

Свою банду Филипп Чухлай именовал «Особой армией». Написал для нее специальный устав и присягу, ввел железную дисциплину. В банду принимали по поручительству родственников, которые, по существу, становились заложниками. У тех, кто пытался порвать с бандой, поголовно вырезалась семья. Была у Чухлая своя система поощрения. Для близких, избранных — «оклад», для остальных, особо отличившихся — премии и награды. Выпускала банда и свои собственные деньги, так называемые «письменные обязательства». Ими расплачивались за все реквизированное «для будущей победы».

Банда по тем временам была хорошо вооружена: несколько тачанок со станковыми пулеметами, два пулемета, приспособленные для стрельбы из седла, своя вьючная артиллерия — три горные мортирки австрийского производства. Уже в конце всех событий, когда чухлаевцы потеряли многих убитыми и раненными, когда из «армии» дезертировало немало уставших от войны и разбоя одиночек, а один «загон» откололся, мы все же разоружили сто двадцать семь человек.

Нередко банда производила налеты сразу в нескольких местах. Это сбивало с толку: где ее искать?

Наш чоновский отряд был меньше банды, вооружен гораздо хуже. Порою не хватало даже патронов. При таком неравенстве сил годах в восемнадцатом — девятнадцатом Чухлай быстро расправился бы с нами. Но в двадцать втором было уже иное время: Советская власть окрепла, ряд экономических мер; особенно замена продразверстки продналогом, примирили с рабоче-крестьянским правительством не только крепкого середняка, но и осторожного зажиточного хуторянина. Многое изменилось в нашу пользу и на международной арене. Часть армии была демобилизована, люди вернулись к земле, на заводы, на шахты. Одним словом, чухлаевщина лишилась даже той пассивной поддержки населения, которая порождается страхом перед безнаказанной жестокостью.

Мы гонялись за бандой, порою настигали ее мелкие группы, уничтожали их, а вот решающей победы одержать не могли. И так весь год. Наконец нам удалось внедрить в банду двух чекистов. Молодой, озорной паренек из местных Леня Соловей сподобился особого доверия, попал в личную охрану Чухлая. Савону Илларионовичу Кряжу повезло меньше. Человек с большим жизненным и чекистским опытом, он занимался ликвидацией бандитизма в Сибири, затем на Житомирщине. Неторопливый, внешне даже медлительный. Седая борода лопатой. Брови густые, кустистые. В далеком детстве Савону Илларионовичу довелось петь в церковном хоре. Может, от тех времен, может, в ссылке, которую отбывал с двумя бывшими семинаристами социал-революционерами, поднабрался церковной премудрости: знал на память почти все церковные службы. Бывало, под хорошее настроение шутя затянет громовым басом: «Господи, помилуй нас!» — мурашки по спине побегут.

Нам казалось, что мы его внедрили в банду довольно ловко. Он выдал себя за одного из тех, кто бежал «от Советской власти из Сибири». Устроился работником к зажиточному хуторянину Сегельницкому. Усердно трудился месяца полтора. У хозяина в банде были сын с зятем. Однажды Савон Илларионович предупредил хозяина о том, что чоновцы на дороге, видимо, готовят засаду: «Своими глазами видел!»

Банда засады избежала, а Савон Илларионович оказался в «армии». Чухлай поставил его ухаживать за обозными лошадьми. Вначале мы думали, что бандит принимает обычные меры предосторожности против пришлого, у которого нет родственников, то есть заложников на случай измены. Однако опытный чекист вскоре заметил, что за ним установлена слежка. Пожалуй, Савону Илларионовичу следовало бы уйти из банды, но тут стала проясняться одна интересная чекистская задумка. У Филиппа Чухлая была невеста Надийка Швайко. Сотворит же черт такую! Отчаянная, как взвод казаков-пластунов. В бою всегда рядом со своим Филиппом, охраняет его шашкой и наганом.

Но вот нам стало известно о серьезных раздорах Надежды с Чухлаем: молодой женщине надоела бродяжья жизнь, потянуло к оседлости к семейному уюту. Причина для этого была уважительной. Надежда готовилась стать матерью. Чухлай решил отпраздновать свадьбу. Села были обложены специальной данью, собирался «царский подарок невесте и молодому», а заодно пеклось, жарилось, коптилось, гнали самогон. Тут уместно припомнить, что в двадцать первом году был один из самых жестоких недородов. Двести двадцать пять дней — ни капли дождя, сгорело все живое. По селам гуляла голодная смерть, кое-где, как отмечали газеты, ели даже трупы павших животных. Села пустели, люди стремились уйти из донецких сел куда-нибудь подальше. Особенно сильный голод свирепствовал на юге Донбасса. На севере он был не столь жесток. Но все равно и в светловской округе каждое зернышко ячменя и проса считалось божьим даром. А тут корми банду, отрывай кусок хлеба от детей… Ко всему еще — бандитская свадьба. Чоновцы намеревались воспользоваться пьяным разгулом, провести большую операцию. В это время Надежда и повздорила с Чухлаем. Проявляя особую заботу о будущем ребенке, она сказала его отцу: «Годи! Порезвился бычок, пора в ярмо впрягаться. С верными дружками надо уходить в Польшу або в Румынию, остальных послать куда подальше». Чухлай лелеял другие планы, распускать банду не собирался. Но Надежда стояла на своем упорно. В конце «милой беседы» Чухлай с плеча полоснул невесту нагайкой, а она пригрозила выдать всю банду чоновцам. Чтобы Надежда и в самом деле не выкинула фокус, Чухлай приставил к ней двух стражей (личную охрану, как он говорил) — нашего Леню Соловья и бандита по кличке Шоха.

Где-то вскоре у Чухлая появилась новая зазноба. Пошли слухи, что она получает щедрые подарки. Может, Чухлай тем самым хотел укротить Надежду. Но лишь распалил ее. Какую кару она только не сулила милому!

Леня Соловей осторожно предупредил женщину:

— Надежда Степановна, дойдут ваши слова до батьки, может все обернуться бедой.

Леня был на редкость обаятельным парнишкой. А как он пел! (За то пение Чухлай сделал чекиста своим поверенным.) Быстро привыкла к Лене отвергнутая Чухлаем невеста. В ту трудную минуту ей нужен был верный, преданный друг. Чутким женским сердцем она угадала в Лене настоящего человека. Позовет, бывало, его к себе, попросит:

— Заспивай, Леню, про то, як козак обидел дивчину…

Играет он на гармошке, тихонько, нежно подпевает, а она плачет.

Как-то Надежда говорит своему стражу:

— Хочу я посмотреть на разлучницу. Достань мне коня и напои Шоху.

Леня на это пошел бы, но Савон Илларионович не разрешил: «Чухлай с тебя потом три шкуры спустит, рисковать не имеем права. А помочь ей все-таки надо. Найди причину, отправляйся к Чухлаю. Остальное Надежда сама сделает, а коня я ей приготовлю».

Пошутила красавица Надежда с Шохой, улыбнулась раз-другой, чарку поднесла, он и забыл обо всех самых грозных наказах Чухлая. Раскис, стал выкрикивать, что он-де один по-настоящему любит Надежду, и если она захочет, то они сей момент убегут на край света. Зелье, подсыпанное в самогонку, подействовало. Надежда в седло и — к сопернице. Явилась за полночь, высадила раму, влезла в окно. Соперница пальнула в нее из ружья, впрочем, не попала. Это подлило масла в огонь. Надежда отделала очередную любовницу своего возлюбленного нагайкой так, что та на всю жизнь осталась заикой. Стража, напившегося дурмана, Чухлай вознамерился собственноручно приколотить длинными гвоздями к сосне на опушке (пусть вороны выклевывают очи!), но ретивый Шоха вовремя сбежал.

Леня Соловей остался вне подозрения. По крайней мере, так казалось и ему, и Савону Илларионовичу. Но какое-то недовольство песенником, который без вызова приехал в штаб, у Чухлая осталось.

«Рейд» Надежды к сопернице произвел на Чухлая большое впечатление. Филипп , Андреевич сделал попытку примириться с невестой. Две ночи и два дня продолжалось их счастье, а потом опять вся любовь полетела в тартарары.С присущей ей прямотой Надежда предъявила ультиматум:

— Семьей обзаводишься. Не гоже семейному-то якшаться с разными харцизяками.

Она сделала отчаянную попытку оставить Чухлая только для себя, двое суток не выпускала его из хаты. Одолев Надежду в «рукопашной схватке», вырвался он на крыльцо — физиономия в крови, губа разбита. Кричит: «Зарублю такую-сякую!» А Надежда — за ним следом. В ночной длинной рубашке, черные волосы чуть не до пят. В руке — наган. Яростно злая, кричит истошно, как это делают поселковые бабы, кем-то кровно обиженные: «Я тебе не такая-сякая! Я — мать твоего ребенка! Тронешь еще пальцем — застрелю, как пархатого кобеля!» И для большей убедительности пальнула в небо.

Леня Соловей посоветовал своей хозяйке:

— От греха подальше уехали бы, Надежда Степановна, в родную Александровку… Проведали бы матыньку. Скучает, поди.

Она ему в ответ:

— Зелен ты, кобзарюшка, как озимка в листопаде! Что ты знаешь про любовь? Налили в душу жидкого золота! Не остудишь! Не могу я без моего Чухлая, застил он собою весь белый свет. Милее его только тот, которого ношу под сердцем. Уйду я — Чухлай порастет шерстью, как дикий кот, вконец осатанеет. Он же видит: из всей его затеи вышел пшик, а покориться судьбе не желает — заела молодца гордость. И лютует, готов из каждого выпустить кровушку, да я при таком деле вишу у него на руках. А отлучусь — что будет?

Посоветовавшись с опытным чекистом, Леня Соловей выбрал момент и завел с Надеждой разговор на деликатную тему:

— Надежда Степановна, коль вы уж так умираете за батькой, то подойдите к нему с тылу.

— Что-то я тебя, кобзарюшка, не разумею, — насторожилась Надежда.

— Ежели Филипп Андреевич не могут расстаться с отрядом, то сделайте так, чтобы отряд расстался с ним. А одному-одинешеньку куда податься? К вам.

Надежда удивленно глянула на него. Поманила к себе. А когда он подошел, крепко сжала в локтях его Руки и потребовала:

— В очи мне дивись, да не отвертайся!

Он стоял не шелохнувшись. В тот момент решалась судьба и его, и Кряжа, может быть, даже судьба кровавой войны, все еще гулявшей по округе.

— Эх, кобзарь-жаворонок, — проговорила Надежда, — давно ты у меня за свою доброту на подозрении. У нас здесь как? Попал человеком, а немного погодя, глядишь, озверел. А вот тебя наша жизнь, как вода круглый камень — только круглее делает. Смотрю на твои голубые глазенки и дивуюсь, какие они лучистые, ну хоть бы трошечки замутил их страх! Словно майская росиночка, будто ты про людскую жизнь знаешь радужную тайну. А ну как я доложу Филиппу Андреевичу про нашу беседу? Припоминаю, сколько ты в бою в чоновцев ни стрелял, не то что убитым, никто раненым не упал. А Чухлай говорил: «Чекист к нам затесался…»

Леня Соловей тряхнул золотистым, словно ячменная солома по осени, чубом, возразил:

— Не доложите, Надежда Степановна!

— Это по какой такой причине? — удивилась та.

— Да по той простой: меня корили добротою, а куда дели свою? Ее же у вас пуда на два больше! Упрятали на дно сердца, а она потянулась к солнышку, дала побеги: хочется вам, и плачь тут слезами солеными, хочется приложить малое дите к груди, и чтобы его отец глядел на вас обоих и улыбался от счастья. А вы понимаете, пока Филипп Андреевич хороводится с бандой, такому не бывать. И только я могу помочь вашей большой беде.

— Ох, и хитер же ты, кобзарюшка, — засмущалась неожиданно молодая женщина. — По виду — зелень зеленая, а мудр, как старая сова: берешь под самый корень. Да не под главный! Филипп Андреевич так завинился перед людьми, что ежели и покается, а покаявшемуся половина простится, то второй половины все равно на петлю хватит. И выходит, к моему счастью не тебе протаптывать дорожку. Беги-ка, кобзарюшка, нынешней ночью к своим чекистам, завтра я про все доложу Филиппу Андреевичу.

Леня свое:

— Нет, Надежда Степановна, не побегу ни этой ночью, ни следующей.

— Или у тебя вторая жизнь в запасе? — удивилась Чухлаева невеста.

— Одна! И как озимая пшеничка в листопаде: только-только начала куститься… Я люблю песни, люблю бегать утренней зарей босым по росе, люблю, когда встает солнышко и его славит все живое: птахи и травинки, зверушки и люди. Девчат еще не любил… Наверно, не встретил свою, вот такую, как вы, красивую-красивую и… хорошую.

Леня смотрел прямо в глаза Надежде. Она не выдержала лучистого взгляда. Отвернулась.

— Уйди, кобзарюшка… Исчезни… Ты — песня, ты — человечья радость, а Филипп Андреевич — моя боль, моя горькая жизнь, моя безутешная утеха. При любом разе его выберу, тебя загублю.

Леня в ту ночь не сбежал, остался в бандитском логове. Утром, как ни в чем не бывало, приходит к невесте батьки Чухлая:

— Спою я вам песню, Надежда Степановна…

А она своим глазам не верит.

— Ой кобзарюшка, мне не до шуток… Послала за Филиппом Андреевичем. То он ко мне приходил, целовал рученьки-ноженьки, уговаривал, теперь я его молю о милости. Сердце, как коноплю о чесало, распустила на ниточки.

— Вот я и полечу его, — говорит Леня.

Присел на скамейку, растянул гармошку. Поплыла по хате тоскливая песня. Как едучий табачный дым, в глазах вытравила слезу, вцепилась в душу — вздохнуть-крикнуть не дает.

«Гуляв по степу Карачун-разбышака…»

Надежда выбила гармонь из рук песенника — и об угол скамейки. Меха растянулись, гармонь затянула одну бесконечную ноту: а-а-а… Надежда сорвала со стены шашку и рубанула по гармошке. Надвое! Потом каждую половинку — в лапшу.

Тут и входит в хату Чухлай. Понял все по-своему, выбил шашку из рук невесты:

— Уже и на Леху кидаешься!

Леша поясняет ситуацию:

— Я ей пел песню о черном участье разбойничьей невесты. Надела на шею монисто из золотых монет, а они обернулись капельками крови, и каждая капля плачет человечьим голосом.

Надежда оторопела: такое — в лицо Чухлаю. А у батьки глаза уже набухли гневом, насупился — туча тучею, вот-вот выхватит маузер и всю обойму — в смельчака. Чтобы отвести беду, нависшую над Лешей, она крикнула Филиппу Андреевичу в лицо:

— Ну, что, милок, будешь распускать банду или погодишь, пока твои дружки не откупятся тобою за твои и свои злодеяния?

Он знал, что однажды может такое случиться: вывернут руки за спину, скрутят вожжами и выдадут гэпэушникам. Боялся такого оборота, и вот Надежда ткнула в самое сердце злой правдой. Задрожал Чухлай, как затравленный гончими вконец обессилевший старый волк, огрызнулся:

— Раскаркалась! Прижгу язык каленым железом! — и стремглав в двери.

Постояла Надежда, озираючись, посреди хаты. Порубанная в клочья гармонь… Торчит из-под кровати рукоятка шашки. Подошла, ткнула ее носком — подальше с глаз. Процедила сквозь зубы:

— Иди, кобзарь! Надумаю — позову.

Два дня думала. Зазвала к себе, заперла хату изнутри на засов.

— Садись! — показала на лавку.

Но потом долго сидела не шелохнувшись.

— Что ты за человек, Леня, — наконец вздохнула Надежда, — дивуюсь я на тебя… Хлопец и есть хлопец. Усы еще не подружились с бритвой. Тебе бы на вечерницах озоровать с девчонками… А ты какой-то не от мира сего. Вот стыдно мне перед тобою за свою жизнь, словно перед родным отцом за какую-то пакость. А я тебя могла порубать шашкой або выдать Филиппу Андреевичу с головой. Почему этого не сделала!

Леня поясняет:

— Ну порубали бы меня або батька Чухлай замучил — все равно за мною как была, так и осталась бы жизнь: поля с пшеницей, села и города с людьми, небо с солнцем и птицами. А что за Чухлаем? Пропасть. Черная и бездонная. Шага шагнуть назад некуда. Вот и не подняли вы руку на жизнь: на мою, на свою, на жизнь вашего детеночка.

— Может, ты и прав, — согласилась Надежда. Она опять надолго ушла в себя, раздумывая над тем, что сказал Леша. И сделала вывод, казалось бы, совершенно не вытекавший из его слов. — Какую полюбишь, будет счастливая-счастливая.

Леня смутился:

— Давайте, Надежда Степановна, поговорим о вашем деле.

Она возразила:

— Нет, кобзарюшка, не могу я с тобою про свои дела. Ты по годам мне как бы младший брат. Как же я тебе открою свои бабьи обиды и желания? Для такого разговора нужон человек постарше. Кто над тобою начальник? Не побоится прийти ко мне, пущай приходит.

Леня привел Савона Илларионовича.

При виде степенного седобородого ездового у Надежды глаза полезли на лоб.

— И этот святой старец тоже гэпэушник? — Она набросилась на него возмущенная: — да как же ты тогда отпевал усопших? Как исповедывал раненых? Умирали, надеялись, что ты им отпустил грехи, а ты ихние души заложил черту!

Готовясь стать матерью, она вдруг потянулась к богу, который, по ее разумению, мог творить добро и зло. Она страстно желала добра и своему будущему ребенку.

Савону Илларионовичу действительно иногда доводилось заниматься в банде делами «божьими».

Кряж, пряча улыбку в седые усы, ответил:

— Как откажешь умирающему в последней просьбе? «Исповедуй, Савон Илларионович, облегчи муки». Я и утешал, как умел.

Надежду охватило великое сомнение:

— Сколько же душ ты так-то загубил! И под мою подбираешься? Я тебе все, словно на духу, выложу, а ты меня на кресте разопнешь! Христопродавец!

Разуверившаяся в людях женщина не хотела слушать никаких доводов Лени и Кряжа, прогнала обоих прочь.

А на следующий день побывала у Чухлая и в категорической форме потребовала, чтобы вместо Лени прислал кого-нибудь другого, а то она такого свистуна может запросто застрелить.

Подозрительность Чухлая стала болезненной, и он решил от обратного: «Не нравится часовой, — значит, такой и должен быть». Он понимал, что уже никаких общих интересов у банды нет, и надеялся лишь на то, что страх и ненависть хоть как-то собьют людей вокруг него.

Поуспокоившись, прикинув на досуге, что к чему, Надежда опять позвала Леню.

— Ежели ты и вправду не холуй Филиппа Андреевича, то приведи ко мне своего начальника из отряда. Деду не верю. Перевертыш: то чекист, то поп, то еще кто… Обдуривал умирающих: нет для него святого.

Жизнь молодой женщины зашла в тупик. Кто она, Надийка Швайко? Ни мужняя, ни вдовая. Вот родится ребенок у невенчанной. Кто он? Байстрюк! Нагулянный. Признает Филипп Андреевич свое дите или отречется? Женщину вконец измучила неопределенность, она хотела одного — чтобы у нее в жизни было все, как у людей.

Старшим над Леней по оперативной работе был я. Прикинули мы с Карауловым, что к чему, решили — мне отправляться к Надежде Швайко. Если она поможет разоружить банду, то сделает великое дело.

Надежда превосходно понимала, что появление в ее хате чекиста может стоить жизни и ему, и ей. Она прислала Леню с самой подробной инструкцией. Я нарекался ее двоюродным братом Матвеем Безбородым, который недавно вернулся из армии. Чтобы мнимый братец не перепутал праведное с грешным, Надежда советовала побывать в ее родном селе Александровке.

Я под видом уполномоченного исполкома обошел село, заглянул к родственникам Швайко, стараясь приметить и запомнить побольше разных деталей: где у кого колодец, где сараюшка, как стоит хата, какой сад — одним словом, чем знаменит хозяин.

Затем Караулов побеседовал с самим Матвеем Безбородым. Парень отслужил действительную, образ мыслей вполне наш, советский, довериться ему в какой-то мере можно. Иван Евдокимович сказал:

— Нужна нам, Матвей, твоя помощь в борьбе с бандитизмом. Зайди к своей тетке, скажи, что будешь в тех местах, где живет ее дочь. Пусть передает какой ни на есть гостинец и свое родительское благословение. А после этого придешь ко мне, и пару дней проведем вместе.

Матвей оказался толковым парнем. Он рассказал массу семейных подробностей, которые вне сомнения могли мне пригодиться. И все-таки главный наш расчет был на то, что я не попадусь на глаза никому из бандитов.

Несмотря на трудное время (села едва оживали после страшного прошлогоднего недорода, а двадцать второй год тоже был не очень урожайным), сердобольная мамаша, узнав, что блудная дочь ждет ребенка, собрала довольно тяжелый гостинец. Оттянул он мне руки, пока я добрался до условленного места.

Сказать, что я шел на свидание к Чухлаевой невесте с легким сердцем, — значит, покривить душой. В самой Надежде я в тот момент не сомневался. Она умолчала даже о таком антипатичном для нее человеке, как Савон Илларионович («умирающих обманывал, души ихние загубил!»), выручила Леню. И вообще жизнь наложила на нее уж очень тугие путы, а молодая женщина донельзя тяготилась этим. Но кто сможет отвести все случайности? Чухлаевцев мучила болезненная подозрительность. Новеньких почти не принимали в банду, опасаясь проникновения чекистов. А пуще того боялись самой жизни вне леса. Предупрежденные Савоном Илларионовичем о планах Чухлая, мы раза четыре удачно расклеивали в селах, на которые потом банда совершала налеты, листовки-обращения с постановлением правительства об амнистии всем бандитам, порвавшим с бандами и сложившим оружие. Дезертирство из «армии» Чухлая стало обычным явлением. Но он принимал драконовские контрмеры, стараясь пресечь разложение банды.

Я более часа сидел на опушке в ожидании Лени, и поразмышлять о будущем времени было предостаточно.

Осенью в Донбассе темнеет быстро, а в лесу тем более. На широкую опушку, на луг, простиравшийся у меня перед глазами, опускались первые сумерки, а боровой лес, угрюмо шумевший за спиной, уже жил по законам ночи.

Засвистел перепел, я отозвался. Подъехал Леня.

— Садись верхом сзади меня, до Карачуновской балки — верст двадцать. Надежда Степановна уже ждет. Все выспрашивает, какой ты: стар или так себе, какие глаза, какого роста. Говорю: «Что вам от его роста и глаз?» Не соглашается: «В моем заячьем положении, Леня, ничем пренебрегать не приходится».

Кобыла была крепкая, с широким крупом. Зная, что ехать двоим, конник вместо седла взял кошму и закрепил ее подпругами.

Чоновцы, конечно, знали, что основная база Чухлая в Карачуновской балке. Леса там дремучие, и пятьдесят, и шестьдесят верст будешь идти, а перед тобою все чаща. Только в старом сосновом бору чуть посвободнее: сосна не выносит тесноты.

Мы раза два пробовали накрыть банду на основной базе, но нам это не удавалось. В густом лесу, где порою всадник вынужден спешиваться, чоновцы оказывались в самом невыгодном положении. Нас брали на мушку из-за каждого куста, а мы не видели противника. Отряд нес тяжелые потери, банда легко уходила.

В хуторок Лесной, где в старое время размещалось лесничество, мы с Леней прибыли за полночь — голосили побудку первые петухи. В нескольких добротных хатах, рубленных непривычно для Донбасса из бревен, все спали, и только в крайней за плотными ставнями жил огонек.

Надежда Швайко встретила гостей на крыльце.

— Ох, — вздохнула она с облегчением, — страху-то натерпелась. И чего, дура, покликала сюда, выехала бы сама навстречу.

Вблизи я видел ее впервые. Несколько раз доводилось встречать в бою. Но разве там рассмотришь человека? Счет идет на доли секунды, зазевался — и ссадили шашкой с коня. Надежда одевалась хлопцем: шапка-кубанка из серого каракуля, короткая куртка, по краям отороченная тем же серым каракулем, кавалерийские галифе. А в хате передо мною стояла милая, чуточку смущенная женщина в длинном, до пола, модном в те годы темном платье. И это платье делало всю ее ладную фигуру еще более статной, даже величественной. Беременность округлила плечи, сделала плавными движения. Развязав «узелок», Надежда выкладывала из неге деревенскую снедь, переданную матерью, а я старательно перечислял имена родственников, приславших поклоны. Она слушала, потом удивилась:

— Як же ты их запомнил, не перепутал?

Надежда оказалась хлебосольной хозяйкой, выставила на стол все, что у нее было. Налила в стаканы вино.

— Сама я только понюхаю, а вы пейте, пейте, — сказала она, смущаясь.

— Может, вначале о деле? — предложил я.

Она закивала головой. Повернулась ко мне, в глаза смотрит. Явно волнуется. Перекинула из-за спины наперед одну из кос. Теребит кончик, расплетает и вновь заплетает.

— Що ж теперь будет с нами со всеми? Забрались на горячую сковородку: снизу печет, а выскочишь — в костер угодишь.

— Тем, кто добровольно порвет с бандой и сдаст оружие, амнистия, — я протянул ей принесенную листовку-обращение.

Надежда долго, внимательно рассматривала ее, как мне показалось, с каким-то тайным страхом. В ней жило сомнение. Скривилась в вымученной улыбке.

— Глазами ослабла… На-ка! — вернула мне обращение. — Буковки разбегаются перепуганными курами, не могу собрать в рядок.

У меня мелькнула догадка: «Неграмотная!» В те годы крестиками расписывалось пол-России, а в селах местный грамотей за определенную мзду читал письма и писал душещипательные ответы. Но… неумеющая читать Надежда! Это никак не вязалось с тем впечатлением, которое она производила. Савон Илларионович и Леня, внимательно наблюдавшие за нею и составлявшие для нас с Карауловым характеристику, отмечали, что Швайко пользовалась в банде заслуженным авторитетом, подчеркивали ее умение логически мыслить, обобщать факты, точно излагать свою мысль, а то, что она неграмотна, даже не заподозрили.

Я прочитал листовку, вернул ее Надежде.

— Еще почитай, — хрипловатым от волнения голосом потребовала она.

Я начал читать второй раз. Надежда останавливала, просила уточнить ту или иную фразу. За каждым словом искала скрытый смысл. Наконец, сделала свой вывод.

— Я бы допомогла вам разоружить его «армию», а вы бы за то отдали мне моего Филиппа Андреевича… Уехали бы мы с ним куда за кордон. — Но умная женщина понимала всю нереальность такой просьбы. — Кабы Чухлай сам привел свою армию, может, что-то и послабили бы. А так… Просил один волк пастухов укрыть его от охотника, да отведал перед смертью палок. А ну, как все обиженные начнут взыскивать с Чухлая каждый свое? По разу ударят, и мокрого места от мужика не останется.

Швайко из тех, кому надо говорить правду, какой бы злой она ни была, будешь лебезить, выворачиваться — потеряешь доверие.

— Судьба банды предрешена, — решительно заявил я. — Уже разбегается. Людей ждут дома, им осточертело удобрять собою землю, скитаться по лесам, кормить вшей, голодать. Во имя чего? А Чухлая за все его злодеяния против народа будет судить трибунал. Лично я его судьбу решать не имею права. К чему уж присудят. Лучше, Надежда Степановна, поговорим о вашей доле. Вы готовитесь стать матерью…

Она долго молчала, передвигала снедь, расставленную на столе, рассматривала стакан с вином.

— Обещайте хоть оставить живым. Зашлите на каторгу… Ну на много лет. А я буду ждать, сына растить. Вы только не отбирайте у меня надежду, — молила она.

И тогда у меня в душе родился протест: «Любит, так преданно любит эта красивая молодая женщина убийцу и насильника».

— Я не судья. А был бы судьей, приговорил Чухлая к самой лютой каре, за то, что топчет такую любовь, как ваша.

И опять воцарилась в комнатушке, заставленной городской мебелью, напряженная тишина. Я не торопил Надежду, она решала свою судьбу, а это для умного человека ох как нелегко.

Наконец Швайко заговорила. Исчезла из голоса певучесть, что-то в горле хрипело, клокотало, мешало рождаться словам.

— Мне с дитятею жить во вдовьем одиночестве долгие годы. А чем? Земли нет. Мать ушла к отчиму. У того свои нахлебники. Я бы хотела получить с Чухлая на сына третью часть с того, что он припас на черный день.

— С награбленного? — удивился я.

Но у Надежды было свое понимание добра и зла, справедливости и законности.

— У кого забрал, тех уже нет на белом свете, а ежели живы, как их найдешь?

Я пространно растолковывал молодой женщине, какой урон понесла наша страна от двух войн, от интервенции и бандитизма: еще многие поля лежат застарелой залежью, шахты не дают угля, заводы из старых железных отходов изготовляют лопаты и грабли, а не паровозы, рельсы и станки. И на наши горькие нужды никто из буржуев не даст нам ни полушки.

Она слушала меня, изредка кивала головой, продолжала теребить кончик косы и, как мне казалось, думала только о своем.

Леня тревожно застучал в окно, предупреждая об опасности. По договоренности он в случае чего должен был войти в хату. А тут — стучит: громко, часто. Значит, опасность появилась внезапно и… она значительна.

Надежда побелела.

— Куда? — спросил я ее, надеясь спрятаться.

Она показала на стол, уставленный снедью.

— Этого не сховаешь, и дурной догадается: не одна бражничала. Ты — братец, и стой на том. Раньше самой себя умереть не дам.

Она сидела рядом с изголовьем кровати. Сунула руку под подушку. Там у нее лежал наган. У меня оружия при себе не было. Так уж мы решили с Карауловым. «Посла» охраняли Леня и Кряж. И то, что Надежда, ведя с чекистом переговоры, держала рядом наган, произвело на меня неприятное впечатление.

Распахнув ногою дверь, в комнату вошел высокий мужчина, строго по-военному перетянутый портупеей поверх френча. При шашке, при маузере. За широким офицерским поясом тускло поблескивают две гранаты. Маузер был верным признаком «высокого» начальства.

Пришелец встал на пороге, руки в бока, крутнул рыжеватый, подпаленный солдатской самокруткой ус.

— Э-э… Да у вас тут пир горой. Я проверял посты, продрог. Ночь волглая, будто и не мороз, а до костей пробирает. Проезжал мимо, приметил огонек, думаю, дай загляну к Надежде Степановне, помогу разогнать тоску-печаль. А тут свой разгоняло. Не боишься? — с явной иронией спросил он Надежду. — Доведается батько, из обоих котлет наделает.

Надежда на такую угрозу и бровью не повела. Она уже пришла в себя. Бледность с лица исчезла, на щеках заиграл легкий румянец. Улыбнулась вошедшему.

— Сидайте, Степан Степанович, поближе к нашему столу. Братик проведал, маты прислали, просят, чтобы вернулась домой.

Меня поразило ее перевоплощение, ее самообладание. Захлопотала возле стола: пододвинула гостю стул, подала ложку, достала стакан, налила вино.

Степан Степанович не заставил себя долго уговаривать. Подошел к кровати, снял фуражку и положил ее на зеленое шелковое покрывало. И как-то само собой получилось, что он умостился не на предложенный ему стул, а на то место, где до этого сидела рядом с изголовьем Надежда. И у меня появилось подозрение, что он знает или догадывается об оружии, лежавшем под подушкой.

— Братик-то, поди, двоюродный, — усмехнулся гость.

— А родных у меня нет. Сводные еще не подросли, — парировала Надежда.

Ее самообладание, ее спокойствие стало передаваться мне.

— А як там дядько Иван? — спросила она меня.

Я уже передал длинный поклон — назидание от родного брата ее покойного отца, который, видимо, любил непутевую племянницу и тревожился о ее судьбе. Я вновь повторил все его горькие слова, адресованные Надежде. Потом принялся рассказывать, как ноет на непогоду культя старого солдата, потерявшего правую ногу еще во время японской войны. Матвей Безбородый в беседе со мною обмолвился, что дядько Иван смастерил себе из липовой колоды «новую ногу», но что-то она ему не нравится, привык к старому протезу и новый надевает лишь по воскресеньям, когда идет в церковь. Говорил я с вдохновением.

Пришелец слушал внимательно, хитровато при этом щурился. В его умных, острых глазах жило неподдельное любопытство.

— Какие еще поклоны привез братец нашей Надежде Степановне? — спросил он, когда я выдохся на дядьке Иване.

Я повторил все с мельчайшими подробностями. Степан Степанович продолжал ухмыляться. Он не верил мне.

— Как же тебя, братик, звать? Ну вот крутится у меня на языке «Петя».

Что-то острое кольнуло под сердцем. «Случайно отгадал этот Степан Степанович мое имя, которое не знала даже Надежда, или не случайно?»

В чоновском отряде Караулова на мне лежали обязанности организации оперативной работы с уклоном на контрразведку. Приходилось допрашивать буквально всех бандитов, попавших в наши руки: и пленных, и перебежчиков, проведавших об амнистии. Многих из них потом отпустили домой. Конечно, чухлаевцы знали о моем существовании. В те бурные, богатые на события годы все было проще, менее профессионально, действовали больше по наитию, «по классовому чутью». Единственной школой для меня была война.

Молодости свойственна определенная беспечность. Отправляясь в логово банды, я не подумал о том, что могу встретиться с человеком, знающим меня в лицо.

Но Степана Степановича ранее я не встречал, это уж точно.

И тут вспомнил: «Степан Степанович Черногуз, новый начальник штаба банды!» Он появился у Чухлая с полгода тому назад. И, как ни странно, служил до этого в Красной Армии.

Так вот кого принесло на мою голову. В тот момент я пожалел, что при мне нет оружия.

— До сих пор звали Матвеем.

— Матвей так Матвей, — согласился Степан Степанович. — По мне хоть чугунком окрести, в печь бы не всунули. Что же, Матвей, ты не заодно с сестренкой, не с нами? — в голосе пришельца зазвучало что-то недоброе, ядовитое.

Я ответил зло. Если он меня опознал, то тут просто нужно уловить момент, чтобы добраться до нагана под подушкой.

— Хорошо выгребать из коморы готовый хлебушко. Но кто-то должен туда его и засыпать!

Степан Степанович помрачнел. Налил из пузатой бутылки себе в стакан вина.

— Что ж, Матвей, выпьем за твою хлеборобскую удачу. Проверял бы сегодня посты батько, на том бы и закончилась твоя песенка и про безногого дядьку Ивана, и про все остальное. Пей до дна, — предупредил он. — Никто из нас не ведает, где найдет, а где потеряет.

Он проследил, чтобы я осушил свой стакан до дна, и только после этого выпил сам.

— А я — Черногуз. Чув про такого? Здешний начальник штаба.

Я безразлично пожал плечами, мол, первый раз слышу, ответил:

— Действительную служил, только что вернулся.

— А с панами не доводилось драться?

— Нет.

— А с махновцами?

— Нет.

— Ас врангельцами и австрияками?

— Не воевал, — ответил я, ощущая непонятное внутреннее беспокойство.

— А мне вот со всеми довелось…

Жила в этих словах безысходная тоска человека, потерявшего нечто очень дорогое ему. Мне захотелось крикнуть: «Да как же ты докатился до банды Чухлая?!»

Широким движением Черногуз отодвинул от края стола на середину все, что было перед ним, освободил место и положил туда свои тяжелые руки.

— Может, чув про такую шахту «Яруга»? Это на казачьих землях. А за нею верстах в пятнадцати село Степановка… Там у меня жена, четверо детей, сестра с семерыми… Мужик ее погиб в мировую. Меня гражданская замела. Дома из работников остался один мой старик. Земли — не разбежишься, наши бабы все девок рожали, а девкам надел не положен. И вот является в Степановку продотряд. Начальником какой-то матросик… В бушлате… Тельняшка… На бескозырке: «Свирепый». Стало быть, с миноносца.

Казалось, Черногуз рассказывал сам себе. Ни на кого не смотрел, опустил голову вниз. Волнуется. Голос то звенит, то гудит глухо, словно рассказчика поместили в бочку.

— А отец с двумя бабами и одиннадцатью девчонками перебирал зерно, пшеницу отделял от стоколоса. Зиму на картошке да лободе сидели… Крестьянин, он так, сам с голоду опухнет, а семенное сохранит. Матросик увидел зерно, обрадовался: «А ну, дед, сгребай в чувалы, поедет твой хлебушек в голодные города». А что значило отобрать у такой семьи посевное? Обречь на голодную смерть. Дед взмолился: «Мякину с отрубями лопаем… Четырнадцать душ… Вся надежда на новый хлебушек». Матросик говорит: «Ты мне мякину в глаза не тычь, сам жил на картофельных очистках. Но вот сколько я с продотрядом хожу, не было случая, чтобы все зерно без утайки держали на виду. Раза в три, поди, поболее зарыто где-то! Коль сын твой за революцию сражается, а семейка у вас действительно ого-го, я спрятанного хлеба искать не буду, а уж за этот — не обессудь!» Мой дед и плакал, и упрашивал. На зерно лег. А когда пшеницу ссыпали в чувал, бросился на матросика с кулаками. Тот саданул деда раза два… Дед вскоре и отдал богу душу. Показываю я такое письмо полковому комиссару, прошу: «Отпустите». Отвечает: «Не могу. Ты там сгоряча натворишь беды. А письмо напишу. Анархиста надо передать в ЧК». Не передали. Исчез. А мои бабы ничего не посеяли. Плюнул я на все хорошие посулы и прибежал в Степановку. Сдохнуть с голоду своим не дал, заработал кое-что у богатеньких соседей. Потом взялся искать матросика. Как в воду канул. Но через те поиски и угодил к батьке Чухлаю.

Черногуз закончил рассказ, глянул на меня. От того ледяного, полного ненависти взгляда по спине побежали мурашки. «Зачем он исповедывался? Хочет оправдаться? Передо мною? Зачем это ему?» — размышлял я.

Молодую Республику Советов враги пытались задушить голодом. А она, защищаясь, наступала на горло кулаку, гноившему хлеб. Матрос вместо того, чтобы реквизировать хлеб у классовых врагов, отобрал его у многодетной бедняцкой семьи. По выявлению таких фактов, анархистов, вроде матроса с «Свирепого», наказывали со всей суровостью, я был тому свидетелем.

— Ну что, Петя-Мотя, — как-то по-собачьи ощерившись, спросил Черногуз, — пойдешь со мною проверять караулы? Или в подштанниках уже тяжело?

Я не знал, чего хотел этот человек. Но он упорно называл меня настоящим именем, помянул шахту «Яруга». В любом случае мне терять было уже нечего. Я встал.

— Пошли, глянем на ваши караулы.

— Не пущу! — заявила Надежда. — Або меня бери разом! — И шагнула к изголовью кровати.

Но хитрый Черногуз караулил каждое ее движение. Откинул подушку. Наган! Взял его, покрутил барабан, считая патроны. Надежда опять побледнела. Глазища злые. Вот-вот кинется на Черногуза.

Он передал наган мне.

— На-ка, понянчи девичью забаву. У нас тут безоружные на подозрении. Своего-то не имеешь?

— Не имею, — ответил я, чувствуя, как начинает пылать лицо.

Надежда опустилась на стул. Черногуз улыбнулся, зашевелил усами, словно кот. Протянул ко мне руку:

— Дай-ка гляну на наган.

Я передал ему оружие: «Артист!»

Он вынул патроны, ссыпал их с ладони на кровать. Они упали на зеленое шелковое покрывало.

Черногуз сунул наган на прежнее место, под подушку.

— Не будь, Надежда Степановна, тем, чем ворота подпирают. — Сказал и направился к двери. С порога обернулся ко мне. — Не передумал посты проверять?

Я не мог понять этого человека. Но было в нем нечто притягательное. Большая внутренняя сила… И какая-то тайна. Мне хотелось проникнуть в нее.

— Ты, сестренка, за меня не переживай, — сказал я Надежде.

Легко понять, как заволновался Леня, увидев меня в компании начальника штаба банды. Чтобы предупредить возможные необдуманные действия с его стороны, я громко сказал:

— Ну и ноченька, Степан Степанович, хоч глаз выколи.

Черногуз подошел к Лене, похлопал его по плечу. Ничего при этом не сказал, просто дождался, пока появятся четверо всадников. Одного из них спешил, лошадь передал мне.

Часа три мы блудили по дремучему лесу. Удивляюсь, как в этой кромешной тьме Черногуз ухитрялся отыскивать нужную тропу, правильное направление. Начальник бандитского штаба был немногословен. Исповедался в хате у Надежды Швайко — и как отрезало. Пароль за него говорили сопровождающие, один из них инструктировал часовых.

Надо признаться, я совсем потерял ориентир.

Подъехали к какой-то землянке. Лошадей привязали к длинной коновязи. Кони оседланы, только ослаблены подпруги да удила вынуты изо рта.

— Отведай теперь, племяш, — сказал Черногуз, моего угощения.

Землянка была большая. Три каганца: один при входе, два в глубине. На нарах вповалку, полуодетые, сняв только сапоги, спали люди. Их было много. Душно, воздух спертый.

— Вот так, племяш, мы и живем, — с непонятной иронией проговорил Черногуз.

«И тут ютится начальник штаба?» — подумал я.

Но у него в дальнем конце землянки, оказывается, была своя комнатка. С хорошей дверью. Зажег две свечи, достал неполную бутыль с самогоном, нарезал шашкой сала и хлеба, положил луковицу:

— Пока колесили по лесу, поди, окоченел? Грейся.

Мы выпили. Черногуз почти не закусывал.

— Посты сообщили. Надеждин соглядатай выехал за расположение один, а вернулся вдвоем. Сзади него сидел парень. Ну я и полюбопытствовал, забрел на огонек. Не помешал беседе с сестренкой?

Мне оставалось только подивиться четкости караульной службы в банде.

Черногуз неожиданно сказал:

— Ты, племяш, на Надийку особенно не покладайся. Чухлай перестал ей доверять. Баба с норовом, что выкинет через минуту, сама не знает. — И, не переводя дыхания, тем же тоном, будто это была одна мысль, одна фраза, продолжал: — А мы с тобою, Петро Дубов, можно сказать, родычи. Я женат на троюродной сестре твоего отца. Вместе с ним на «Яруге» работал. Потом скопил деньжонок, осел на земле. Знаешь, как он погиб?

«Ну вот, у меня появился родственник. Из бандитов», — невольно подумал я.

Мать, оберегая меня от ужасного, не вдавалась в подробности. «Погиб — и все». А к тому времени, когда я подрос, на «Яруге» просто забыли об Илье Дубове. Сколько погибло после него? Однажды от пожара полсмены угорело. Дважды были сильные выбросы — многих засыпало. Иных так и не откопали. А по одному, по двое — каждый месяц «прихватывало», как говорят шахтеры. Разучились на «Яруге» удивляться чужой беде.

Черногуз начал рассказывать.

— На дальних паях к концу смены чумели люди. Поднимутся на-гора, мутит их, наизнанку вывертает. Как-то утром, перед сменой, штейгер спустился в шурф, хотел посмотреть, в чем же дело. Назад выбирался, ухватился за верхнюю ступеньку — и завалился на спину. Чтобы выиграть время, Илья скинул в шурф веревку, обмотал руки портянками и сиганул вниз. Дергает оттуда веревку: «Тяните». Подняли штейгера. Пока с ним возились, про Илью забыли. Штейгер пришел в себя, сказал: «Газ». Илью извлекли лишь на следующий день.

Вот так я узнал об отце. Я его совсем не помнил. Фотокарточек у нас не было. Я часто расспрашивал мать, какой он был. Она отвечала односложно: «Как и все. Пил, но добрый». А если уж становилось невмоготу от моих назойливых вопросов, вздыхала. «Да сколько мы с ним пожили? Денечки по пальцам посчитаешь». Я думал о нем. Мальчишке очень обидно, когда нет отца. А оказывается, он у меня был особенный: погиб, спасая другого.

И вот через много лет я вдруг расчувствовался. Нервы, натянутые, как струны, ослабли. Под горло подступил комок. Я уже иными глазами смотрел на Степана Степановича Черногуза. Он сказал:

— Банду, Петро, я тебе голенькую передам. Но надо потолковать с нашими об амнистии.

Я передал ему листовку с текстом постановления. Черногуз внимательно прочитал ее, убрал в сапог за халяву.

— Еще есть?

— Нет, больше нету.

— Дура ты, дура, Петька, с такой бомбой ходишь, — похлопал он себя по голенищу. — За этот документ тебя здесь заставят собственное мясо жрать. Эх, ты, начальник оперативной службы! Наши в банде тебя поболее, чем Караулова, опасаются: «Дубов — хитрая лиса, любого заставит говорить». Двое специально охотились за тобою, не вышло: все пули за молоком подались. Не докумекал ты, что среди бандитов найдется такой, который начальника чоновского оперотдела по физиономии могет опознать?

Ну и дал Черногуз оценку моим оперативным способностям! Сижу, места себе не нахожу. И ответить нечего, чувствую, что в словах Черногуза живет злая-презлая правда.

— У нас в банде, — продолжал Степан Степанович, — сто пятьдесят сабель, три пушки, десяток пулеметов. Боеприпасов — в достатке. И каждый наш рубака стоит трех чоновцев. Все с опытом, заматеревшие, иные в других бандах по два-три раза битые.

Черногуз не стеснялся называть чухлаевскую «армию» бандой. И это примиряло меня с жестокой правдой, которая жила в его словах.

— Так что, племяш, — продолжал мой новый дядька, — нас голыми руками не возьмешь. С людьми нужно погутарить душевно, на нашенском языке. Ты для такого дела хлюпок. Знаю, что после Караулова и комиссара ты в отряде — третий человек. Но тебе по бандитским понятиям нет веры, ты чистый гэпэушник. А для нашего бывалого народа нужен солдат, казак — одним словом, Караулов. За его безопасность я тебе своей головой ручаюсь. Придет — вся банда за ним следом, и Чухлая в клетке привезем. Чухлай людям давно поперек горла стоит. Они бы его взяли, да боятся Советской власти, должок накопился изрядный… Шкодить — мы первые, а на расплату шкура тонка.

Черногуз был беспощаден ко всем, к себе — в первую очередь. Такой характер всегда вызывает невольное уважение. Я ему верил, но обещать, что Караулов появится в бандитском логове, не мог.

— Таких дел я один не решаю.

— И то правда. Обмозгуйте у себя… Надумаете, дашь знак. А как, я тебе растолкую опосля. Но не через твоего песенника. Дурашка он: всем, кто видел, на удивление привез на своем коне на базу чужака! А надобно было открыто, пароконно, пароль Соловей знал. Сделай ему внушение. А сейчас тебе следует улепетывать. Мои хлопцы проводят к Чухлаевской любушке, подосвиданькаешься с нею — и в путь. Да приструни Соловья, дурья он голова, себя и других подведет, — Черногуза, видимо, очень настораживало поведение Лени, коль вновь заговорил о нем.

Вот так я получил предметный урок по организации оперативной работы от начальника штаба чухлаевской банды.

Свидание с Надеждой было коротким. Договорились, что она подумает несколько деньков и даст знать. Леню я отчитал за непродуманные действия, за неподготовленную операцию. Да и Савон Илларионович, опытнейший-то чекист, тоже дал маху, не проконтролировал до конца все действия молодого, горячего парня.

Провожая меня, Надежда допытывалась, о чем я толковал со Степаном Степановичем.

— Умный мужик, даже Филипп Андреевич его побаивается. А нам с тобою он не поверил, по глазам видела…

— С таким молчуном поговоришь, — успокаивал, я Надежду. — Объехали посты — словом не обмолвился. Потом завел к себе, угостил водкой и велел убираться прочь, в этих местах больше не появляться. Говорит: «Попадешься, заставлю собственное мясо жрать».

— Нет, — возразила Надежда, — он не злой. А уезжать надо.

Когда Караулов узнал о сложившейся в банде ситуации, он загорелся идеей погутарить с чухлаевцами об амнистии по душам.

Но так запросто, как я, он не мог отправиться в бандитское логово: командиру отряда на такую операцию необходимо было получить особое разрешение от окротдела ГПУ. Этот отдел лишь недавно был создан при исполкоме, практики работы в новых условиях, по существу, не имел. В ходу была крылатая фраза: «Строгое соблюдение революционной законности». А как все это должно выглядеть на деле?

В окротдел поехал комиссар, а мы с Карауловым стали готовить операцию. Прежде всего навели справки о Черногузе. Вернулся наш человек из Степановки, доложил: «Действительно, у Степана Черногуза в хате одиннадцать душ детей, все девки. Заправляют ими две бабы. Отец Черногуза умер. Прибыл в село продотряд, и что-то там вышло… Сам Черногуз служил в Красной Армии, имеет награду: именное оружие за храбрость. Где он сейчас — никто не знает».

Вскоре из окротдела возвратился комиссар. Вместе с ним прибыл уполномоченный ГПУ. Он долго расспрашивал меня, Караулова, комиссара, разбирался во всех операциях, которые провел чоновский отряд против банды. Остался недоволен. Мой рассказ о Черногузе выслушал с сомнением.

— Уж больно ты, Дубов, расхвалил своего родича. Поверить тебе, так он ангел с крылышками. Такого следует представить к ордену.

На задуманную нами с Карауловым операцию уполномоченный добро не дал.

— Нужна более тщательная подготовка, вы и так уж больно долго панькаетесь с бандой, а вам бы давно пора покончить с чухлаевщиной.

Караулов, обиженный несправедливой оценкой, начал было доказывать, что чухлаевская банда многочисленнее нашего отряда, гораздо лучше вооружена, у нас не хватает патронов, продовольствия для бойцов, фуража для лошадей, но оперуполномоченный и слушать не хотел.

— На вашей стороне пролетарская солидарность крестьян. Бандитизм в нынешних условиях потерял всякую политическую платформу. А вы тут с Дубовым разводите антимонию насчет соотношения сил.

Он уехал. Собрались мы на совещание. Иван Евдокимович Караулов твердил одно:

— Надо мне идти, другого такого случая может не подвернуться. Снимется банда с места, подастся в сторону границы, тогда ищи-свищи ветра в поле.

Комиссар колебался:

— Уполномоченный согласия не дал.

— Но и не запретил! — кипятился Караулов. — Разоружим банду, и тогда никто нас не осудит.

Уходили дни, надо было принимать решение.

Мы выставили в условленном месте вешку. К вечеру появились четверо провожатых.

Попрощались мы с Иваном Евдокимовичем. Он даже не снял красного околыша со своей знаменитой кубанки.

Пятеро всадников скрылись в густом лесу, а я еще долго прислушивался, как похрустывают сухие сосновые ветки под копытами лошадей. На душе было тяжело. Сам отправлялся в этот же путь, никаких дурных предчувствий не ведал. А тут сосет под ложечкой.

Караулов должен был вернуться на следующий день. Ну что там прохлаждаться? Растолковал политику партии и правительства, раздал листовки-воззвания с текстом об амнистии…

Мы выставили дальние дозоры, привели отряд в боевую готовность: мало ли чего…

В условленное время Караулов не вернулся. И на второй день его не было, и на третий. У меня в голове роились самые черные мысли. А тут еще подлил масла в огонь оперуполномоченный. Он вновь появился в отряде и дал всему свою оценку: «Непродуманность действий…», «Отсутствие чекистского чутья!», «Заигрывание с бандитами!», «За такое надо отдавать под ревтрибунал!».

Я не выдержал и сказал ему:

— Вместо того чтобы говорить умные слова, посоветовали бы что-нибудь дельное, годное на нынешний случай.

За эту горячность меня отчитал комиссар.

Комиссар учился до революции в Московском университете и прививал нам с Карауловым хорошие манеры. Мы его любили, но считали чудаковатым интеллигентом.

На четвертый день один из бойцов привел в штаб перепуганную женщину лет тридцати пяти.

— Товарищ Дубов, послушайте, что она торочит. Муж у нее в банде, носила ему чистое споднее, вот вернулась.

Из путаного, сбивчивого рассказа женщины можно было понять одно: «Банда замучила самого главного чекиста».

— Да кто он? Как выглядит? — спрашивали мы у женщины.

Увы, она все знала с чужих слов.

Погиб Караулов… Самый главный чекист — это он.

Оперуполномоченный пригласил меня «на беседу».

— Я, Дубов, полистал твое личное дело и не нашел, где ты предупреждаешь, что твой сродственник руководит бандой.

Поясняю:

— Родственник-то он мне — десятая вода на киселе, я о таком и сам не знал, пока банду не проведал. Но мне думается, что он в гибели Ивана Евдокимовича не виновен. Выясним, что к чему, тогда и будем судить-рядить.

— И рядить будем, и судить будем, уж так это черное дело не обойдется. А пока на всякий случай сдай-ка ты оружие, — потребовал оперуполномоченный. А когда мой наган очутился в его руках, сказал: — Ты Караулова послал на верную гибель. Был в логове банды, а родственные чувства помешали тебе трезво оценить оперативную обстановку.

— Не родственные!

Но тут я невольно вспомнил, какое впечатление на меня произвел рассказ Черногуза о гибели моего отца. Конечно, я тогда расчувствовался, раскис, как хлебный мякиш в теплой воде. Даже без слов оперуполномоченного во мне росло чувство вины за гибель Караулова. Теперь это чувство обострилось. Моя поездка к Надежде была абсолютно непродуманной, неподготовленной операцией. Но там действовали двое наших: опытнейший чекист Савон Илларионович и храбрый паренек Леня. Их опыта и храбрости оказалось недостаточно. А отправляя в банду Караулова, мы полностью положились на Черногуза. Но если подойти к случившемуся по-чекистски, имели ли мы право на такую отчаянную доверчивость? Тогда, когда пришло известие о гибели Караулова, я уже сам во всем сомневался. И если бы в то время надо мною состоялся суд, я бы признался: «Да, виновен!»

И выходило, что оперуполномоченный прав. Шла отчаянная классовая борьба, враг выступал с оружием в руках, и в этой борьбе гибли порою лучшие-из лучших, самые сознательные, самые преданные. Мы хоронили погибших, нарекали их героями. Но это не возвращало их к жизни.

Лишь на пятые сутки посты сообщили: «Банда выходит из леса. При полном вооружении. Иван Евдокимович с ними».

Караулов гарцевал на своем знаменитом донском иноходце. Привел людей на площадь села, где размещался штаб чоновского отряда, подал команду спешиться.

— Равняйсь, — прокатился его бас. — Смирно! Коней — к коновязи! Оружие положить на землю перед собою. Пройти регистрацию — и по домам!

Но эта радость встречи с сивым Карауловым была омрачена большой трагедией: погибли Савон Илларионович и наш песенник Леня Соловей.

При Чухлае появился один из бандитов, случайно уцелевший при разгроме «войска» батьки Барвинка, хозяйничавшего года два на Житомирщине и Волыни. Увидел он Савона Илларионовича, говорит Чухлаю:

— Дюже подозрительный дедок. Смахивает на знакомого чекиста. Только тот ходил бритым.

Сняли седую бороду с Кряжа, и сразу он перестал быть ветхозаветным стариком. Бандит опознал чекиста:

— Он! Он прописался в нашем штабе, он брал батьку Барвинка.

А Чухлай по своим неудачам догадывался, что нам удалось кого-то заслать к нему в банду. Кряжа он все время держал на подозрении.

Расправа над чекистом была лютой. Ему отрубили по очереди все пальцы, потом кисти рук, затем вспороли живот.

Наблюдавшая эту страшную расправу Надежда не выдержала, выхватила наган и застрелила Савона Илларионовича, прекратила его нечеловеческие муки. А Чухлай хотел доведаться от чекиста, с кем он связан, кто ему помогал. Под впечатлением ужасной трагедии, случившейся с Кряжем, который хотел помочь ей порвать с бандой, Надежда наговорила Чухлаю лишнего: «Думаешь, этого извел, и все закончилось? Да тут вокруг тебя через одного — чекисты! Гулять тебе, Филипп Андреевич, осталось ровно день. А потом посадят в клетку, как бешеного пса, и повезут из села в село».

Чухлай совсем озверел. Подскочил к Надежде, сбил ее с ног, схватил за косы и давай таскать.

— Чекистам продалась! А мне доносят, что этот белобородый Савон днюет и ночует возле твоей хаты и ты по ночам держишь с ним совет!

— Держу! — кричала Надежда. — Он человек, а ты — скот! Ты своего ребенка живого жрешь!

Надежду затащили в кузницу, привязали руки к наковальне, и Чухлай бил молотком по пальцам своей возлюбленной, которая в то время носила под сердцем его ребенка.

Тут появился наш Леня. Увидел замученного Савона Илларионовича, услышал крик, доносившийся из кузницы, потерял самообладание. Застрелил нескольких бандитов. И его самого убили.

Обо всех этих событиях стало известно на основной базе банды. Караулов еще не знал, что погиб именно Савон Илларионович. Он обратился к чухлаевцам с призывом.

— Ждете, пока каждому из вас Чухлай выпустит кишки! Кто не трус — со мною! Докажите Советской власти свое искреннее раскаяние!

В коротком, но яростном бою была уничтожена почти вся охрана Чухлая, его самого взяли живым.

Прежде чем распустить бывших бандитов по домам: к земле, к женам, к детям, — надо было их допросить хотя бы в самых общих чертах. Нас интересовало многое, в том числе, где надо искать награбленное бандой. Работали мы все до упаду.

Но больше всех досталось нашему отрядному эскулапу Григорию Даниловичу Терещенко. Часа четыре возился он с руками Надежды.

Среди чухлаевцев были такие, у которых гноились старые раны. У двоих началась гангрена, и надо было ампутировать конечности. Ко всему Терещенко установил несколько случаев заболевания сыпным тифом. Встал вопрос: что же делать с остальными? Может, следует изолировать? Их мыли, парили, дезинфицировали белье, одежду.

При виде всей этой заботы о вчерашних бандитах, которые прямо или косвенно виновны в смерти Савона Илларионовича, Лени Соловья и многих других, у меня возникло недоброе чувство: «Какие люди погибли, а эта сволочь осталась в живых и будет пользоваться плодами нашей победы».

К вечеру приехали родственники Лени Соловья, привезли ходатайство: Ивановский сельсовет просил похоронить героев у них в селе, на площади.

Стали готовить в последний путь наших боевых побратимов.

Сбившиеся с ног от нахлынувших хлопот, мы с Иваном Евдокимовичем в тот вечер что-то проморгали, недоучли. Ночью бежал из-под ареста Чухлай. Часовой, охранявший добротный кирпичный сарай местного попа, в котором содержался бандит, оказался оглушенным. Когда пришла смена, бедняга лежал на пороге перед распахнутой дверью.

Пеленгаторы дают первый адрес

Прошло без малого девятнадцать лет. За это время Надежду я не встречал. Но иногда вспоминал, когда речь заходила о чоновском отряде Ивана Караулова.

По насмешливым репликам, которыми Надежда встретила нас с капитаном Копейкой, можно было судить, что характер у нее не изменился.

Подошла, поздоровалась со мною за руку.

— Садись, сестренка, поближе, — приглашаю ее. — Расскажи про свое житье-бытье.

— А кто будет отрабатывать за меня на окопах урок?

— Коллективно поможем.

Мы отошли чуть в сторону от машины и присели на реденькую, но сочную траву. Я с любопытством рассматривал Надежду.

— Выглядишь ты, сестренка, — влюбиться можно. А жизнь твоя, как свидетельствуют глаза, не из веселых.

Она вздохнула:

— Угадал… И тогда угадал, и сейчас. Наверное, все по той же специальности? Судить по костюму — инженер, а Игорь Александрович возит тебя на машине. Должно быть, ты в большие начальники выбился?

Я улыбнулся и в тон ей ответил:

— Фамилию, сестренка, ты сменила. А помнится, Чухлай для тебя весь белый свет застил собою.

Надежда сорвала душистую травинку, стала разминать ее в пальцах.

— За давностью не должны бы судить… Признаюсь тебе первому, это я тогда освободила Чухлая.

«Разыгрывает!» — была первая моя реакция на ее слова. Но она как-то вся съежилась, напряглась, словно в ожидании неминуемого удара. Нижняя губа мелко подрагивала. Чтобы унять эту дрожь, Надежда закусила губу. Глаза повлажнели, стали еще более черными. И во мне родилось страстное желание крикнуть на всю округу: «Это после того, как он тебя изувечил!» Только профессиональная привычка владеть собою помогла мне промолчать.

Я невольно смотрел на ее руки. Понимал, что это нехорошо, но смотрел на короткие пальцы-обрубки. Надежда резким движением убрала руки за спину.

— У мужиков любовь, как сосновая лучина, прямая, сухая, занозистая, — заговорила она, — а у бабы — крученая, словно старый пенек, из каких гонят скипидар. Мужику с его палочной прямотой не понять, какими ходами бродит в женском сердце эта самая проклятая любовь. Отдать себя любимому на заклание — да разве есть счастье выше этого?..

Надежда начала свою исповедь сумрачно. Подняла на меня глаза, молит о снисхождении.

— Ты замечал, как ходит счастливая? — спросила она, но ответа не ждала, сама пояснила: — за километр опознаешь: не идет — лебедушкой плывет, земли не чувствует под собою. На кого глянет — одарит радостью, к кому прикоснется — от болей исцелит.

— Ума не приложу, — удивился я, — как ты все это проделала? Руки — сплошная рана, а часового оглушила.

— Не помню, словно зачумленная была. Терещенко колдовал над моими руками — влил в меня стакан спирту. Спьяну все… Освободила Чухлая, наделила своим платьем, вывела за село. Он на колени встал, ноги целует. «Ты, — говорит, — самая золотая на свете». А меня брезгливость одолела, словно наступила на раздавленную жабу. От той поры он для меня умер. А не освободила бы, страдала, ждала, надеялась. Получила бы весть, что расстрелян, а все равно ждала бы…

Это было выше моего понимания. Может, действительно я был болен «мужской прямотой», как говорила Надежда.

— Руки вскоре поджили, — продолжала она. — Ловко тогда Терещенко их заштопал. Засватал меня Шоха.

— Сугонюк?

Она кивнула.

— Говорит: «Я из-за своей любви к тебе чуть не лишился жизни. Не утек бы в свой час, повесил бы Чухлай». По первому разу я поднесла Шохе гарбуз. Угнездилось во мне презрение ко всему, что связано с бандой. Но жила я в хате у отчима. Трудилась, как пара волов, а все равно считалось, что ем чужой хлеб. Мать стала меня уговаривать: «Чего брыкаешься? Какой порядочный теперь на тебе женится?» Конечно, я была невеста не первой свежести. Двадцать шестой год… И Чухлаем таврована. Правда, ребеночек его родился мертвенький, оно и к лучшему. Мать не догадывалась, а Шоха знал, что я не бесприданница.

«Чухлаевские подарки», — мелькнуло у меня.

— Года три мы жили с Шохою, как все, — вела свою исповедь Надежда. — Обзавелись землицей. Но бог не дал детишек. Шоха меня за это поругивал, Чухлаем попрекал. Случалось, и ударит под пьяную руку. Я терпела: чувствовала себя виноватой. Бегала к бабкам-ворожеям, ходила к врачам. Врачи в один голос: «Ты, Надежда, женщина совершенно здоровая, можешь рожать целую дюжину. Надо бы проверить твоего мужа». Мой Шоха на дыбы: «Я мужик крепкий, мне твои врачи до фени!» Чтобы доказать свое, стал ходить к чужим бабам. Но чего нет — того не найдешь. Погоношился и сходил к врачам. От той поры стал тише воды, ниже травы. Я ему предлагала: «Возьмем сироток: мальчика и девочку». Он все сопел-сопел: «Нажитое кровавым потом отдавать чьим-то байстрюкам!» А однажды взбеленился: «От тебя, видать, пошло, бабы по селу треплют, что я сухостойный… Съездила бы в город, привезла оттуда в своей утробе… Все бы думали, что он мой, и я бы тебя простил». Ох, и умылся он у меня, чертов кобель, за такие слова красной юшкой.

Печальная повесть об исковерканной жизни. За совершенную в молодости трагическую ошибку Надежда платит вот уже два десятка лет. И впереди, считай, никакого просвета. Сорок три весны, сорок три зимы и осени… В этом возрасте человек подводит первый итог прожитого, сделанного и подумывает о суровой, неумолимой старости.

— В двадцать девятом в Александровке зачинали артель. Я без согласия Шохи сдала колхозу землю, коня, двух волов и корову с телкой. Уже грамотная была, от имени обоих написала заявление. Шоха схватился за топор, я — за вилы… На том и помирились. Беднее мы с ним не стали. Много ли нужно двоим? Я — в огородной бригаде, он — колхозный пасечник. Да своих с десяток ульев. Считай, по три-четыре пуда меду брали с каждого.

Надежда замолчала, рассказывать ей было уже не о чем.

— Где ты квартируешь? — спросил я. — Отвезу.

— У своих, в Светлово.

Она забрала фуфайку, лопату и села в машину. Надежда всю дорогу молчала, лишь на окраине города подсказала, куда свернуть. И только когда машина остановилась на застанционном поселке возле одной неказистой хатенки, сказала:

— А я рада, что встретила тебя. Ну как девчонка, даже сердце тёхкает по-соловьиному, ей-ей… — и неожиданно засмущалась. — Ты был первым, кто указал мне свет в окошке и растолковал, что мир пошире, чем хата об четыре стены. Да рано ушел из моей жизни, не довел… И засохла я на полдороге к чему-то хорошему.

Сказала торопливо, словно в любви призналась, — и побыстрее из машины.

Встретила нас дородная женщина. Вначале, увидев возле своего дома легковую машину, удивилась. Надежда ей сказала: «Ось братика привезла, девятнадцать лет не виделись».

Небольшая хатенка была пропитана сложными запахами уюта и сытости. Я различал солоноватую терпкость капусты, горчинку увязанного в плети лука, степную теплоту зерна в мешках. Было во всем этом что-то волнующее, родное, памятное с детства. Оно навевало щемящую тоску по ушедшему, милому, с чем расстаются на пороге родительского дома, уходя в большую жизнь.

— Накормишь? — спросил я Надежду, присаживаясь на широкую деревянную лавочку, стоявшую под узеньким окошком. — А то с утра во рту ни маковой росинки.

На столе появились помидоры и тушеная картошка с утятиной.

Надежду будто подменили. Очень скромная, на слова скупая, движения сдержанные, словно ей не хватало места в тесноватой хатенке, и она боялась зацепиться за стол, споткнуться о лавку, сдернуть с кровати тюлевую накидку.

Когда поужинали, Надежда довольно бесцеремонно сказала своей дородной родственнице:

— Со стола я приберу сама, а ты, тетя Даша, погуляй. Нам с братцем надо поговорить.

Мы остались одни. Надежда в отсутствии тети Даши вновь преобразилась. Движения стали по-кошачьи упругими и вместе с тем мягкими. Голос обрел звонкость, в нем зазвучала лёгкая ирония. Эта перемена натолкнула меня на мысль, что тетя Даша — родственница по мужу, И спросил об этом Надежду. Она усмехнулась.

— Угадал.

Вытерла стол, присела на лавочку.

— Вначале, когда обмолвился про еду, я, грешным делом, подумала, что ты просто причину для разговора ищешь. Привезли-то тебя поглазеть на мою знаменитую торбу. Тут до капитана Копейки ею еще один интересовался.

Мне осталось только удивиться:

— Все так и есть.

Она достала из-под широкой деревянной кровати пустой вещмешок, протянула мне:

— Дался он вам всем.

Я стал рассматривать. Из добротного полотна. Сшит на диво крепко, видимо, сапожной машинкой: стежки крупные, нитка толстая, суровая, шов двойной — раз прошили, завернули и вновь прошили, этими же нитками притачали лямки, сделанные из стропы парашюта.

— Веревочка на диво, — похвалил я. — Говоришь, по случаю приобрела?

— На вокзальной толкучке за кусок хлеба.

Я прикинул вещмешок на руке.

— Добротная вещь. Холст — хоть паруса шей.

— Старалась… Не знала, куда судьба занесет. Может, на край света.

— Покупные-то лямки притачала теми же нитками, которыми шила мешок, — говорю ей.

Она достала клубок точно таких же ниток, положила на стол передо мною.

Я попробовал нитку. Крепкая, скорее пальцы порежешь, чем порвешь ее.

— Собиралась на край света: торбу из нового, холста сшила, нитки про запас взяла. А лямки — гнилые. Добралась до Светлова, они и расползлись. Что ж это ты, хозяюшка?

Смеются ее глаза, с вызовом смотрит на меня:

— А ты, братик, еще дотошнее стал.

Я вел свое:

— Если поискать, второго такого кончика не объявится? — подергал я за добротную, из вискозного Шелка бело-кремовую веревку.

— Да уж мы с Шохой постарались упрятать.

Она все время называла мужа бандитской кличкой. Почему? Или наша встреча вернула ее в далекий двадцать второй? Или в этом проявляется ее отношение к человеку, которого не любит, но вынуждена коротать с ним век под одной крышей?

— Веревочка-то от немецкого парашюта, — сказал я. — Вот и выходит, сестренка, что кто-то на нем прилетел. А зачем? Не догадываешься?

Улыбка сползла с ее губ.

— Недели три тому вернулся с фронта мой Шоха. Снарядом оглушило, порою так всего и перекосит. Ранен в плечо. А рана-то воняет: гниет человек заживо. Уж я ли его не врачевала! Промывала рану спиртом и марганцем, обкладывала теплой вощиной поверх бинтов. Пил Шоха прополис с соком столетника, ел свежий мед. Полегчает, а через пару дней все заново. Как-то болезнь дала ему передышку. Я собралась в посадку за сушняком. До войны мы покупали уголь у шахтеров. А теперь все граммочки идут заводам. Говорю Шохе: «Посажу тебя на тележку, вывезу в посадку, хоть подышишь свежим воздухом». На тележку не сел. Говорит: «Погоди, сдохну, вот тогда…», Выбрали посадку, рубили в два топора сушняк. Советую: «Ты бы посидел, отдохнул, пот с тебя градом». Рассердился, ушел от меня подальше. Я помахиваю топором, а одним глазом поглядываю на Шоху, не переусердствовал бы мужик. Тогда и в самом деле вместо сушняка доведется везти на тележке милого. Как он упал — не приметила, запнулся за что-то. И такой мат пустил! На десять этажей. Я его от таких слов давно отучила, а после фронта опять взялся за старое. Подхожу к нему, он что-то тянет. То самое. Прятали — спешили, ямку выскребли неглубокую, присыпали старым листом и сучьями. Переглянулись мы с Шохой. Говорю: «Надо заявить в сельраду». А он меня на чем свет костит: «Дура набитая! Отберут. Сколько тут шелковой материи! За войну люди пообносятся, каждая тряпка станет на вес золота». На тележку под сучья — и привезли домой. Так жадность и взяла надо мною верх, — закончила с раскаяньем Надежда.

По ее рассказу выходило, что они с мужем наткнулись на парашют случайно. Что ж, вполне возможно. А если в этой случайности есть своя закономерность?

У меня на языке вертелось несколько вопросов: «Когда для Шохи началась война? Когда закончилась? Не был ли он в окружении или в плену? Почему у него такая странная рана?» Копейка обратил внимание: «Тяжелый дух», и Надежда об этом же: «Заживо гниет». Но я спросил о другом:

— Почему вы в тот день пошли именно в эту посадку? Самая ближняя? Самая богатая на сушняк? Самая удобная к ней дорога?

Надежда ничего определенного не могла ответить.

— Посадка — не ближний свет, километров десять с гаком. Но шли и шли, Шоха рассказывал про войну. Поближе к Александровке посадки уже почищены. Подходим к этой, Шоха говорит: «Сколько сушняка и сухостоя! Похоже, до нас тут никого не было».

Значит, на посадку обратил внимание Шоха. Что из этого выходило? Ровным счетом ничего. Действительно, там было много сушняка. И вообще, в эту «экспедицию» Шоху пригласила Надежда.

— Покатаемся, сестренка, — предложил я. — Покажешь заповедное место.

Мы заехали в отделение НКВД, капитан Копейка сумел раздобыть миноискатель, два щупа. Прихватив с собою бойцов, выехали в Александровку.

Это было самое дальнее село Светловского района: большое и богатое. На его территории уместились пять колхозов, правда, один другого меньше.

Ехали молча, каждый думал о своем. Я все пытался выстроить систему из разрозненных фактов. Шарада не решалась.

Приехали. Машину оставили в стороне, за лесочком. Добрались до посадки. На ее окраине рос густой подлесок — сразу и не продерешься: лещина, бересклет, жимолость и, конечно, клен-самосад. Багряно-золотое великолепие. Вот уж не поскупилась природа-матушка на обилие и разнообразие. Красных оттенков десятка полтора, от нежно-розового до бордового. А золотых отливов — не пересчитать.

Надежда негромко сказала мне:

— Прости, если можешь, жадность мою, — проглотила комок, сдавливавший горло, и закончила: — Сама себя казню.

Мы не сразу нашли местечко, где подлесок был пореже и можно было проникнуть в посадку. Здесь преобладала акация: кривые тонкие длинные стволы. Переплелись ветви, выставили иголки.

— Тут рубили сушняк?

Надежда кивнула.

— А откуда начинали?

— Почитай, с середины.

— Чего в дебри забрались?

Она пожала плечами.

В чекистской работе так: все, что не имеет четкого, логического объяснения, подлежит всесторонней проверке.

Посадку прощупали и прослушали. На ее краю в неглубокой, но хорошо замаскированной ямке нашли две ракетницы советского производства и три десятка ракет к ним. Разноцветных.

— Ракетчик! — определил капитан Копейка. — Может еще вернуться.

Я осмотрел местность. К посадке с двух сторон подступали широкие поля. Если смотреть на север, то слева стояла кукуруза, а справа поле скошенной люцерны. Место удобное и для десантирования парашютистов, и для посадки небольшого транспортного самолета.

— Вернется, — решил я. — Оставим все на месте. Но наблюдение надо установить самое тщательное не только за тем, кто войдет в посадку, но и просто пройдет мимо.

— Муха не пролетит, — пообещал капитан Копейка.

Пришло время расставаться с Надеждой.

— Думаю, не надо «сестрицу» предупреждать, что о случившемся — никому ни полслова. В том числе и супругу. Сейчас тебя отвезут в Светлове, завтра вернешься домой. У меня к тебе будет особая просьба. Прислушивайся к тому, что говорят о парашюте и парашютистах люди. Может, кто-то где-то нашел еще парашют или что иное. Как меня известить, договоришься с Игорем Александровичем.

Расставаясь со мною на окраине застанционного поселка в Светлове, Надежда сказала:

— Что, братик, снова на девятнадцать лет?

Я возразил:

— Э, нет, теперь-то уж я от тебя не отстану.

Лукаво засверкали большие глаза.

— Только чтобы потом не отрекался от «сестренки».

К истории с парашютом пока прямо были причастны двое: Надежда и ее муж. Какие у меня были данные отнестись с подозрением к любому из них? По существу, никаких. Не сообщили о находке? Обуяла жадность.

Согласно элементарной логике оперативной работы Сугонюки подлежат самой тщательной проверке. С Надеждой, как в то время мне казалось, было более-менее ясно, а вот у Сугонюка некоторые данные биографии нуждались в уточнении.

Капитан Копейка познакомил меня с его учетной карточкой. Сугонюк Прохор Дмитриевич, сорока пяти лет. Призван в армию Светловским райвоенкоматом на второй день войны. Принимал участие в боях против фашистских захватчиков. 13 июля ранен в районе Бердичева. Первую медицинскую помощь получил в медроте, операция сделана 21 июля в полевом госпитале № 35767. 29 июля комиссован, по состоянию здоровья отпущен на шесть месяцев. 11 августа встал на учет в райвоенкомате.

Хороший, с моей точки зрения, послужной список. Даты идут плотно одна к другой.

Дальше шла, по существу, формальная часть проверки. Поздним вечером я доложил Борзову о событиях дня и попросил его навести справки о части, в составе которой воевал Сугонюк, и о полевом госпитале № 35767.

Борзов меня предупредил:

— Петр Ильич, где-то в вашем районе появился радиопередатчик. Выход в эфир зарегистрирован в ноль часов двадцать минут. Я уже договорился, в ваше распоряжение поступает два пеленгатора.

Эта весть буквально расковала меня. «Наконец-то!»— с облегчением подумал я. Хоть что-то конкретное. А то до сих пор были одни предположения и домыслы. Но сколько времени уйдет на то, чтобы с помощью пеленгаторов получить первые положительные результаты? Яковлев «свой» передатчик ищет уже три недели.

Борзов сообщил мне еще одну новость.

— Есть данные, что акция «Сыск» имеет в виду нашего Сынка. Помните, накануне вашего рапорта он перестал писать родителям?

«Первый параграф» — это задание группе «Есаул» на акцию «Сыск». А Сынок — наш разведчик Сергей Скрябин, который работает в Германии с 1922 года.

Гражданская война началась для меня в отряде Рудольфа Сиверса, который громил белоказаков в степях Донбасса, а потом отступил к Ростову.

Во время этого рейда к нам пристал хрупкий интеллигентный паренек Сергей Скрябин, превосходный наездник и стрелок. Однажды мы втроем возвращались из разведки и наткнулись на казачий разъезд.

— Я прикрою, — вызвался Сергей. — Уходите.

Мне стало жалко паренька.

— Их пятеро!

— Результата разведки ждет командарм, — ответил он и попросил у меня маузер.

Мы ускакали в одну сторону, Сергей рванулся в другую. Казаки решили, что именно он и есть «главный», а мы вдвоем лишь отвлекаем их. Взяв пики наперевес, они устремились к одинокому всаднику. Подпустив врагов поближе, Сергей двоих уложил из маузера. И помчался дальше. Казаки открыли стрельбу из карабинов. Сергей притворился убитым. Отлично выезженный конь понес его по степи. Преследователи подъехали было к «убитому». Он вдруг очутился в седле и еще двоих застрелил, а офицера ранил, взял в плен и привез с собою.

Иногда нам с Сергеем давали особые задания, и мы, переодевшись в форму белогвардейцев, отправлялись во вражеский тыл. Скрябин превосходно говорил по-французски и по-немецки. Это не раз нас выручало. Обычно он представлялся белогвардейцам: «Князь Скрябин». Вначале я думал, что он так именует себя для маскировки. Но однажды узнал, что Сергей действительно знатного рода — его мать настоящая княгиня. Впрочем, княжеского у Скрябина ничего, кроме титула, не осталось.

В тяжелых боях под Ростовом Сергея ранило. Он попал в госпиталь. Судьба вновь свела нас с ним уже в 1922 году. Я получил назначение в чоновский отряд, которым командовал Караулов. Прибыл к месту новой службы и первым там встретил моего друга Сергея Скрябина. Но радость наша была недолгой. Через два месяца Сергея отозвали в Москву.

В 1925 году я получил первое профессиональное задание — побывать в Германии и встретиться там с одним нашим человеком, бароном фон Менингом. Тогда-то я и дознался от Борзова, что это мой фронтовой друг Сергей Скрябин. Оказывается, его отец — немец. В молодости считался либералом. На этой почве не поладил с родителями и уехал в Россию, где женился на Екатерине Сергеевне Скрябиной. Инженер-металлург Вильгельм Менинг работал на одном из заводов Донбасса. В 1913 году В Германии умер фон Менинг-старший, оставив сыну большое состояние. Вильгельм Менинг вернулся на родину принимать наследство. Началась мировая война, связь с Россией прекратилась. В 1921 году Вильгельм фон Менинг попытался разыскать через Международный Красный Крест свою семью. Но жена его погибла где-то в донецких степях от рук махновцев, в живых остался сын Генрих — он же Сергей Скрябин.

По этой причине Сергея и отозвали из чоновского отряда.

Должно быть, по рассказам матери, обиженной родственниками мужа, и отвергнутого родителями и родиной отца, у Сергея сложилось не очень благоприятное мнение о Германии. Его спросили, не хочет ли он вернуться к отцу, на что Сергей ответил: «Если это задание, то я не имею права от него отказываться».

Сергей уехал в Германию. Думал, что года через три вернется. Но где три, там и пять. Где пять — там и десять. В Германии назревали такие события, за ходом и развитием которых нужно было вести самое тщательное наблюдение: к власти пришел Гитлер и, поправ Версальский договор, приступил к формированию регулярной армии. Затем последовал Мюнхенский сговор…

Сергей Скрябин (Сынок), он же Генрих Вильгельм фон Менинг, был одним из лучших разведчиков, с которыми мне приходилось работать.

По нашему совету он выбрал военную карьеру, и благодаря связям отца, ставшего своим человеком в стальной империи Круппа, и личным способностям Сергей быстро продвигался по служебной лестнице. С каждым разом сведения становились все более ценными.

В начале апреля 1941 года у Генерального штаба Красной Армии появилась настоятельная необходимость перепроверить сведения, подтверждающие или опровергающие реальность плана «Морской лев» (форсирование Ла-Манша). Наш Сынок имел доступ к сведениям того отдела абвера, который вел разведывательную работу против Советского Союза. И все-таки проверку реальности плана «Морской лев» решено было поручить Сергею. Почему? В свое время ему удалось добыть фотокопию одного из восьми экземпляров плана «Барбаросса» — плана нападения гитлеровской Германии на СССР. Но по мнению членов нашего правительства, которым было доложено о плане «Барбаросса», эти сведения нуждались в перепроверке. Итак, у немецкого генерального штаба было два военных плана: нападение на СССР (план «Барбаросса») и нападение на Англию («план «Морской лев»). А может быть, один из них всего лишь ловкая дезинформация, удачный ход гитлеровской контрразведки? Можно было предположить и другое: оба плана реальные. Так какому из них в данный момент отдает предпочтение гитлеровский генеральный штаб?

Серьезный вопрос, от ответа на него зависело будущее страны, будущее Европы. Искать ответ на этот вопрос и было поручено самому опытному нашему разведчику Сынку.

Я написал приказ для Сынка и показал его Борзову. Он сделал несколько поправок, смягчил некоторые мои формулировки, вставил добрые, теплые слова вроде «пожалуйста», «по возможности поспешите», «сами понимаете», и приказ вдруг зазвучал дружеской просьбой.

— Времени мы ему не даем, и, чтобы добыть нужные сведения, он вынужден будет пойти на большой риск.

Особая забота начальника управления о Сергее вызвала во мне тревогу. Такое называют предчувствием.

Сынок принял нашу шифровку, ответил: «Понял. Постараюсь». А во время следующего сеанса не вышел на связь.

«Почему? Что-то просто помешало, или причина гораздо серьезнее?»

Время шло, Сергей как в воду канул. В таких случаях предполагают самое худшее — провал.

Так что же случилось с Сергеем? У него не было никаких помощников, он работал совершенно один, считая это лучшей гарантией безопасности. Своя логика в подобных рассуждениях, конечно, есть. Чем многочисленнее разведгруппа, тем больше у контрразведки возможностей обнаружить ее. Каждый причастный — это «кончик», за который, если удачно потянуть, можно размотать весь клубок.

Из наших людей с Сергеем раньше встречался один я. Связные, которых мы к нему при нужде посылали, пользовались тайниками. И тут дело совершенно не в отсутствии доверия, а в профессиональной предосторожности. Провал связного всегда возможен, и нельзя допустить, чтобы германская контрразведка вышла на такого ценного разведчика, как Сынок.

Под впечатлением обуревавших меня чувств я вызвался съездить в Германию, как один из немногих лично знавших Сергея в лицо, и во что бы то ни стало дознаться о его судьбе.

— Более непродуманного предложения трудно даже вообразить, — возразил Борзов. — Версия первая: Сынок не имеет возможности выйти на связь, за ним следят. И вот являетесь вы… Отличная услуга для абвера. Версия вторая: Сынок арестован. Значит, ведется наблюдение за всеми, кто в какой-либо степени был с ним связан. Хотите угодить в ловушку?

— Но речь идет не просто о чьей-то жизни: моей или его, — настаивал я, — решается судьба государства, судьба мира и войны. А что, если Сынок сумел добыть какие-то новые сведения о реализации планов «Морской лев» или «Барбаросса»? А передать их не может.

— Нет, Дубов, ваша должность не позволяет заслать вас без особой предварительной подготовки в страну, с которой возможна война. Будем искать иные возможности узнать о судьбе Сынка.

Международная обстановка была крайне напряженной, и военкоматы под видом сорокапятидневных летних сборов провели частичную мобилизацию резервистов.

Управление получило приказ — откомандировать группу опытных работников в распоряжение Киевского военного округа. Я подал Борзову рапорт и получил назначение в один из пограничных корпусов. Потом воевал, а мысли о Сергее не покидали меня. Шестнадцать лет в разлуке, но каждый день — рядом: чувствами, делами…

И вот оказывается, в апреле 1941 года с ним ничего не случилось. Жив, здоров и продолжает работать. Но тогда что-то встревожило гитлеровскую военную контрразведку — она ищет. И есть в ее распоряжении какие-то сведения, она ищет именно в Донбассе, там, где когда-то воевал Сергей Скрябин, где работал его отец, где жила и погибла его мать. Какой характер носят эти сведения? Общий, мол, кто-то, возможно, передает секретные сведения советской разведке? Или нечто более конкретное?

На следующий день из Ростова прибыли пеленгаторы. За эфиром было установлено круглосуточное наблюдение.

Борзов сообщил сведения, которые я у него просил. Они касались Сугонюка. Дивизия, упомянутая в его красноармейской книжке, принимала участие в нашем контрнаступлении под Бердичевом с 12-го по 15 июля. Понесла большие потери. В настоящее время ее номер передан другому, вновь сформированному соединению. О 6-м полке этой дивизии конкретных сведений вообще нет. Полевой госпиталь № 35767 размещался на восточной окраине пригорода. Со второй половины июля о нем ничего не известно, по-видимому, попал в окружение.

Эти данные говорили о том, что после эвакуации Сугонюка с госпиталем стряслась беда… В первые недели войны такое случалось нередко.

Мне хотелось осмотреть парашют, припрятанный Сугонюком. Можно было просто изъять его, но я считал пока это преждевременным.

Надо было увести Сугонюка из дома. По просьбе капитана Копейки главврач райбольницы послал Сугонюку открытку: «Уважаемый Прохор Дмитриевич, наша больница обязана вести постоянное наблюдение за состоянием вашего здоровья. Поэтому просим явиться к нам в больницу в пятницу в удобное для вас время. Если необходим транспорт, колхоз его предоставит».

Но Сугонюк в больницу не явился. Открытку главврача привезла Надежда.

— Плохо ему, боится, что растрясет дорогой…

Главврач встревожился: «Надо проведать. Фронтовик, много ли таких у нас, а мы в текучке забыли о нем».

В ту же пятницу в начале первого ночи мне в гостиницу позвонил дежурный из отделения НКВД.

— Вас приглашает «Звездочка». Машину выслали. Это пеленгатор. Что там?

По ухабистой ночной дороге, освещаемой лишь узким лучом синих фар, легкая полуторка мчалась на предельной скорости. Тут бы пригодился шлем танкиста.

Командир пеленгатора, молоденький лейтенант лет двадцати двух, считавший себя бывалым воином (училище закончил перед войной), расстелил карту.

— В двадцать три пятьдесят четыре приняли сигнал. Но слабый, мешали помехи. Второй пеленгатор не смог выйти на него. Передатчик работал четыре минуты. Потом сигнал вообще затух, — доложил лейтенант.

Прочерченный на карте пеленг уходил на восток с небольшим смещением к югу. Он пересек хутор Первомайский, коснулся двух сел: Карповки и Александровки.

Парашют и пеленг — в одном районе. Случайное совпадение? Но я любил такие «случайности», кропотливо и с удовольствием разыскивал и собирал их. Накопившись, они приобретали ценное свойство: указывали объект.

И хуторок, и село Карповку надо было брать под контроль. Но в тот момент я прежде всего подумал об Александровке.

— Второму пеленгатору немедленно выехать вот к этому селу, — показал я на карте. — Держаться на некотором расстоянии. Днем замаскироваться в посадке, ночью быть в движении. Работать круглосуточно.

Лейтенант откозырял: «Есть выдвинуть второй пеленгатор в район села Александровки».

В субботу, уже к вечеру, нас с капитаном Копейкой посетил врач, побывавший у Сугонюка.

— Ему нужна немедленная операция, а он — ни в какую. Грубит. «Сдохну дома, хоть на сельском кладбище похоронят. Жене на могилу ближе ходить». А у него начался некроз тканей, омертвение, — уточнил врач, решив, что мы с капитаном в медицинских терминах люди недостаточно сведущие.

Состояние Сугонюка было для меня знакомым. Я знавал раненых, которые заявляли: «Лучше умереть от гангрены, чем остаться инвалидом». Люди, потерявшие мужество… Натерпевшиеся, настрадавшиеся. Их можно было понять. Но в госпиталях с таким настроением не особенно считались. «Гангрена. Нужна ампутация». И ее делали.

Я сказал об этом врачу. Он ответил:

— Здесь иной случай. У меня создалось впечатление, что Сугонюк боится не столько врачей, сколько фронта. Он же понимает, что война за полгода не закончится. Придет время, он выздоровеет…

— Для такого вывода есть веские основания? — поинтересовался я.

— Веских нет, — замялся врач. — Скорее что-то интуитивное. И еще одно: как я понял из рассказа жены, каждые семь-восемь дней у него в районе раны появляется флегмона. Одну из них я видел. Завтра-послезавтра прорвется. Эта флегмона как-то автономна по отношению к ране, живет своей собственной жизнью.

— И какой же вывод? Рану чем-то подтравливают?

Врач не склонен был делать категорические выводы.

— Если бы я наблюдал с месяц, мог бы сказать что-то определенное. А пока знаю одно: Сугонюку беспромедлительно надо делать операцию, иначе ему угрожает сепсис. Если он так боится больницы, я готов прооперировать его на дому.

Травит рану?.. Своего рода дезертирство, хотя прямо обвинить в этом комиссованного на шесть месяцев Сугонюка сейчас нельзя.

Что в сообщении врача было для меня нового? Все укладывалось в рамки того образа, который сложился в результате рассказа Надежды о своем муже.

Но тут мне в голову пришла такая мысль: «Зачем Сугонюк травит рану? Он же комиссован по контузии, рана — момент привходящий».

— А последствия контузии сказываются сильно?

Мой вопрос застал врача врасплох:

— Видите ли… Я хирург. Он не жаловался… Ну, а таких явно выраженных признаков… Одним словом, я всецело занимался раной.

Сугонюк, которого я пока не видел в глаза, все больше и больше мне не нравился. История с парашютом, сейчас вот это…

— Сугонюку операцию надо делать в стационарных условиях, — сказал я врачу. — Если ваши предположения не безосновательны, то дома он опять начнет травить рану. А в больнице вы проследите. И потом, его обязательно надо показать невропатологу. Контуженый человек!

— Не насильно же вести его в больницу! — посетовал врач.

Я вспомнил Надежду. Может, она повлияет на мужа?

— А вы пригласите на собеседование жену. Расскажите, не скрывая правды.

Сугонюком стала заниматься больница, а у меня и своих хлопот было предостаточно. В понедельник, опять в то же время, то есть в двадцать три часа пятьдесят пять минут, пеленгатор, курсировавший в районе Александровки четко зафиксировал работу неизвестного передатчика. Пеленг пересек село почти вдоль. Второго пеленга взять не успели.

Итак, Александровка! Можно было в домах, попавших под пеленг, произвести обыск и обнаружить передатчик. Рациональнее — вызвать второй пеленгатор и при очередном сеансе работы передатчика уточнить координаты. Тут вставал естественный вопрос: «А что, если хозяин передатчика прекратит работу? Не важно, по какой причине. Что-то заподозрил. Получил указание замолчать…»

В районе Александровки военных объектов не было, железная дорога — далеко. Может, кто-то собирал сведения на стороне? Не исключено. О чем-то все-таки хозяин радиопередатчика сообщал. А если тут иное? Может, именно здесь должна десантироваться группа «Есаул»? Тогда конечная цель операции — не радист, а Хауфер или его заместитель Креслер.

Мы пока ничего конкретного не знали об этой группе. Каков ее состав? Двое или двадцать? В одном месте будут десантироваться или в разных? При абсолютно удачном обороте дела можно не только ликвидировать группу «Есаул», но и заставить кое-кого из ее участников работать на нашу разведку.

Планы радужные, далеко идущие. А начинались они с радиста. Вначале надо было найти его.

Война — это противоборство двух сторон. И в самые гениальные планы противник всегда вносит свои коррективы. Я считал, что наступила пора активной подготовки к встрече десанта. Он мог появиться в любую из ближайших ночей.

Борзов с таким предположением согласился. В мое распоряжение передали взвод оперативной службы. Мы его разместили в селе Большая Вишня. Это в пятнадцати километрах от люцерны и в двадцати от Александровки. В случае необходимости взвод мог за четверть часа добраться до возможного места десантирования.

Днем одно отделение под видом саперов перестраивало мост через Сухой Бадыг, остальные отделения отдыхали. С наступлением сумерек объявлялась готовность номер два: красноармейцы спали не раздеваясь.

Но передатчик молчал. Второго пеленга мы так взять и не смогли. Никто посадкой не интересовался.

«Неужели вспугнули?» — тревожился я.

Самолеты над Александровкой пролетали часто, за ночь раза два-три. Сельские комсомольцы довольно бдительно следили за ними.

Как-то капитан Копейка мне доложил:

— Надежда Сугонюк отвезла своего милого в больницу.

— Не возражал? — удивился я.

— Подавила всякое сопротивление. «Мне, — говорит, — в доме нужен мужик, а не гнилье». Сделали операцию. Но самое интересное — заключение невропатолога. При тщательном исследовании он не обнаружил никаких признаков бывшей контузии.

— Полное выздоровление за два месяца. Не это ли и заставляло Сугонюка травить рану?

— Невропатолог считает, что Сугонюка комиссовали по контузии ошибочно. Видимо, в спешке.

Новость была более чем примечательной. У меня сразу же зародилась тьма предположений и догадок. Если контузии не было, а свидетельство есть… значит, оно фальшивое. Кто его изготовил так искусно, что при первой проверке все концы сошлись с концами? И чем Сугонюк оплачивает такую заботу о нем? Нашел в посадке парашют, допустим, случайность. Пеленгатор указал на село, где живет Сугонюк, — будем считать совпадением. Он в больнице, и передатчик молчит — пусть и это стечение обстоятельств. Но если свидетельство о контузии — фальшивое… Случайности оборачиваются системой.

— А Сугонюк знает о заключении невропатолога? — спросил я капитана.

— Конечно. Тот все высказал ему в лицо.

— Черт подери! — вырвалось у меня в досаде. — Капитан, нужно срочно исправлять положение. Завтра же собирайте какую угодно комиссию, консилиум. Необходимо признать все болячки, какие числятся за Сугонюком. Надо — пусть признают его инвалидом до самого конца войны. Ну как вы не проконсультировали врача!

— И заподозрить не мог, что признаки контузии у Сугонюка исчезли, а врач ему об этом скажет прямо в глаза, — оправдывался капитан.

Он отправился восстанавливать Сугонюка в правах контуженого, а я срочно позвонил в Москву Борзову. Рассказал ситуацию, которая складывалась довольно удачно, и попросил помочь разыскать где угодно в стране и как можно скорее доставить в Светлово человека, имевшего во время боев за Бердичев отношение к полевому госпиталю № 35767.

Я понимал, сколь трудно это сделать, тем более в те сроки, которые нас устраивали.

— Тещу господина Геббельса вы, Петр Ильич, — не желаете пригласить на свидание в Светлово? — мрачновато пошутил мой начальник.

Я рассказал ему, какая промашка вышла у Сугонюка в определении его годности к воинской службе.

— Считаю необходимым сейчас его успокоить, пусть он по-прежнему верит в те документы, с которыми явился.

— Да-да, — одобрил мою инициативу Борзов, — надо внушить вашему поднадзорному мысль, что все убеждены в ошибке местного невропатолога. Обратитесь к Федору Николаевичу, он поможет через обком партии подобрать надежных и авторитетных людей для сверхкомиссии.

В тот же день около десяти вечера я был уже в областном центре. Федора Николаевича разыскал с великим трудом. Встретились мы с ним за полночь, он только что вернулся из Мариуполя.

— Начали эвакуацию заводов. Пока частично: то, что легко поддается демонтажу и без чего заводы могут обойтись, не снижая выпуска продукции. Ну и то, что не успели из нового задействовать. Грузили уникальный пресс. Один такой стоит целого завода! А площадок для него нет. Довелось использовать от паровозов ФД. А что у вас?

— Есть ниточка. Тянем.

Я рассказал ему в общих чертах о первых результатах.

— Я к вам за помощью. Нужно медицинское светило, способное обнаружить у Сугонюка такие болячки, которые позволили бы ему получить освобождение от армии минимум еще на полгода. Одним словом, профессор должен быть настоящий, которого хорошо знают врачи светловской больницы, солидный по внешности и… сговорчивый. И пару доцентов при нем.

Федор Николаевич заразительно рассмеялся.

— Сговорчивый! Ну что ж, поищу такого! Поищу, хотя сейчас у всех времени в обрез.

Он позвонил секретарю обкома. Тот еще был на месте.

— В Светлово страдает тяжким недугом весьма полезный человек. Нужны специалисты — невропатологи рангом не ниже профессора, способные в срочном порядке проконсультировать его. Нет, нет, — заверил Белоконь секретаря обкома, отвечая на его вопрос, который я не слышал, — смертельная опасность ему не угрожает, скорее тут имеет место психологический момент. Больной — один из новоявленных поднадзорных полковника Дубова, так что сам понимаешь… Сколько нужно профессоров? Я думаю, что при солидной внешности хватит и одного, правда с ассистентами.

Через полчаса после этого Федору Николевичу позвонили. Не зная, в чем дело, профессор готов был немедленно лететь или ехать, одним словом, мчаться на помощь человеку, о состоянии здоровья которого так волнуются.

Белоконь пояснил, что разговор на эту тему не по общему телефону.

— Сейчас за вами заедет машина.

Я отправился на переговоры к профессору.

Ему было за пятьдесят. Худощавый, высокий, сутуловатый. С солидными залысинами. Виски подернуты сединой. Лицо умного, интеллигентного человека. На крупном орлином носу пенсне.

«На Сугонюка он впечатление произведет!» — удовлетворенно подумал я.

Я объяснил ему, в чем суть дела, и он все понял с полуслова.

— Сам буду непременно и надежных, не болтливых помощников возьму с собою.

Он дал совет, как подготовить больного к консилиуму. Я был благодарен ему за понимание общей задачи, что освобождало меня от пояснений частностей.

Все анализы, какие только можно сделать человеку, Сутонюку сделали. Изготовили несколько рентгеновских снимков, сняли кардиограмму.

Консилиум, который возглавлял профессор, приглашенный из области, признал, что контузия прошла. Налицо лишь остаточные явления. Но зато у Сугонюка нашли холецистит, истощение нервной системы, начальную стадию дистрофии, плоскостопие и малокровие, «что в конце концов и влияло на ход заживления раны».

В результате Сугонюк получил «белый билет», то есть освобождение от воинской службы на целый год. Врачи дружно посоветовали ему усиленное питание, свежий воздух, особенно вечерние прогулки перед сном, а главное — полный покой.

Пока капитан Копейка занимался Сугонюком, я побывал в доме у Надежды. Хотелось присмотреться к расположению комнат, к обстановке, изучить двор. Это на всякий случай, вдруг придется проводить здесь какую-то операцию.

Мне трудно было определить свое отношение к Надежде. Нравилась независимость характера. Импонировало, что в моем присутствии она называет мужа старой бандитской кличкой. В этом была своя откровенность. Надежда не жаловалась на невзгоды, не стонала, как иногда делают это женщины сорока с лишним лет.

Не могло ли сейчас это мое личное впечатление отрицательно сказаться на работе? С кем будет Надежда, если ей придется выбирать между мужем, с которым прожито семнадцать лет, и долгом патриота?

Мне надо было увидеть Надежду в привычной для нее обстановке, то есть дома.

С капитаном Копейкой, вернее, с тем, кто наблюдал днем за посадкой, у Надежды была прочная связь. Иногда она выгоняла по утрам корову. Пока стоящих новостей Надежда не сообщала.

Однажды Надежду предупредили, что вечерком, попозже, к ней в гости зайдет «братик». И лучше, если при этом не будут лаять собаки.

На селе все кумовья, сваты, близкие знакомые. Постороннего человека приметят сразу. Дело не в том, что к женщине, у которой муж-фронтовик в больнице, вечером заходил мужчина, Надежда нашла бы что ответить кумушкам, но не стоило тревожить самого Шоху.

Александровка тянется километра на четыре, заняв широкую, защищенную довольно высокими кручами ложбину, видимо, старицу древней реки. Село, славное садами, медом, хлебосольными хозяевами.

Дом Надежды с другими не перепутаешь. Забор действительно крепостной, из толстых горбылей. Выше человеческого роста. Перед домом — три раскидистых дерева: яблоня, груша и абрикос. Под яблоней широкая, потрескавшаяся от дождей и солнца скамейка.

Я вошел во двор. Глухо зарычал здоровый пес, прикованный где-то в глубине двора к будке. Надежда сторожила мое появление. Цыкнула на собаку. И хотя та после окрика не успокоилась, продолжала греметь цепью, но уже не лаяла.

Имение — иначе не определишь то, что я увидел. Двор затянут зеленовато-золотым шатром винограда. Шагнул — головой задел тяжелую гроздь. Дом — из серого кирпича, метров восемь на двенадцать. За двором — сад и огород. Летняя кухня — у других хата куда скромнее.

— Вот так и живу, — сказала Надежда.

Она взяла меня за руку, подошла к широкогрудой, яростно приседающей на задние лапы собаке.

— Пан! Это свой. — Она сделала вид, что обнимает меня. Потом подвела к псу впритык. — Ты люби его, он хороший.

Кобель в ответ чуть вильнул хвостом и слегка ощерился, словно улыбнулся.

— Теперь можешь ходить по двору — и не гавкнет, — сказала Надежда.

Показала сад, огород, уже опустевший.

— А я тебя давно жду, — сказала она. — Как свезла Шоху в больницу, так и жду. Думаю, придет же он на парашют посмотреть. Врача-то для Шохи ты пригласил, я сразу поняла.

От этой ее проницательности мне стало слегка не по себе. Неприятно, когда угадывают твои мысли.

В доме было пять комнат. Две из них довольно большие: кухня, в которую попадаешь сразу из коридора, и зал. Потолок в зале украшен цветной лепкой. А вот мебель почти вся самодельная. Очень добротная, из старого, выдержанного дуба. Изготовлял эти столы, лавки, кровати, буфеты человек возможно и без особого вкуса, но старательный, терпеливый.

Я вспомнил оценку капитана Копейки и повторил ее:

— А в двадцать девятом раскулачивали людей и победнее.

Надежда рассмеялась:

— Всему обязаны Советской власти.

— А не колхозным пчелкам?

— В моем — ни на копейку чужого. Своими руками: по кирпичику, по досточке. С апреля по октябрь — семь лет колотились. В селе уже смеялись над нами… Зато теперь завидуют. — В словах Надежды звучало скрытое торжество. — Первые огурцы — у меня, первые помидоры, первая картошка… И на колхозном поле я никому не уступала, по четыреста с лишним трудодней нарабатывала. Да Шоха, как пасечник, пятьсот сорок восемь. Осенью-то, бывало, пшеницы подвод пять привезут.

Она водила меня из комнаты в комнату, показывала шелковые подушки, на которых никто не спит, пуховые одеяла, которыми никто не укрывается, фаянсовые тарелки, фарфоровые чайники… Надежда плавала по просторному дому, в котором было все-таки тесно. Ну будто в западню попал. Музейное богатство: «Экспонаты руками не трогать!»

— И на свою бедность взяли еще парашют немецкого диверсанта!

Напрасно это я брякнул. Надежда глянула на меня глазами, полными слез:

— Разве я не поняла своей вины?

Парашют был спрятан действительно надежно. Для него за собачьей будкой под летней кухней выкопали пещеру. Надежда вытащила парашют, молча положила передо мною.

Я его осмотрел, ощупал.

— Пусть еще погниет на прежнем месте.

Надежда упрятала его, затем привязала пса на короткую цепь, чтобы он притоптал потревоженную землю. Пан заюлил, заметался, словно понял задание.

В небольшой комнатке рядом с кухней нас с Надеждой ждал накрытый стол. Шла война. Из магазинов исчезли продукты, были введены карточки. А в этом доме на столе было все, что могла дать щедрая донецкая земля. Я обратил внимание на два огромных индюшачьих «окорока», торчащих из кастрюли.

— И все это надо умять?

— За оставшееся Пан прогавкает собачье спасибо, — с грустинкой ответила Надежда.

Однажды мне позвонил Федор Иванович:

— Петр Ильич, есть необходимость встретиться. Будущее руководство Светловского подполья в основном уже определилось по составу. Надо бы вам познакомиться с кандидатами и дать им свою профессиональную оценку.

Белоконь был умным, интересным собеседником, превосходным рассказчиком, знавшим великое множество случаев и эпизодов, умел и выслушать собеседника и дать дельный совет. Я всегда с явным желанием ждал встречи с ним..

Но в этот раз он был собран, деловит и по-своему суров.

— Положение на фронтах тяжелое, так что спешим, спешим… — сказал он мне, пожимая руку. — Вот и с подпольем… Впрочем, нет, о Донбассе так говорить грех. Тут у нас есть время все прикинуть, примерить: обучить людей, обеспечить необходимым. А вот в Белоруссии, в Прибалтике… Да и у нас, на Правобережной Украине… Надо признаться, что подготовка подполья — работа большая, сложная, требующая времени, тщательного подбора людей, знаний местных условий и специфики обстоятельств, — далеко не всегда проводилась на профессиональном уровне. В первые недели и месяцы войны обстановка складывалась такая, что порою не удавалось сделать даже основного. Людей нередко подбирали второпях, по каким-то неконкретным признакам: хороший человек, активный общественник, часто выступал на собраниях. Подбор людей в нервозной обстановке неотвратимо надвигающейся оккупации порою приводил к трагическим ошибкам. Впрочем, чего я вам это рассказываю? Сами знаете.

Белоконь приехал для того, чтобы перед окончательным утверждением руководителей подполья встретиться с ними, поговорить о том, как они понимают свое задание, разведать их настроение, а заодно познакомить с ними меня.

Секретарем подпольного райкома партии, как уже предполагалось ранее, должен был быть Николай Лаврентьевич Сомов. Вот его объективные данные. Тридцати шести лет. Из смоленских крестьян. В Донбасс приехал в годы первой пятилетки. Принимал участие в организации колхоза в селе Ивановке. Был комсомольским работником, в тридцать третьем году стал секретарем райисполкома, а впоследствии — председателем. В тридцать седьмом женился на дочери сельского врача из Ивановки Григория Терещенко.

Григория Даниловича Терещенко я знал по чоновскому отряду. Он был фельдшером в Конармии, а вернувшись с польского фронта, стал начальником санитарной службы у Караулова. Жена Сомова — Оксана — молодой врач Светловской райбольницы. Два года назад родила сына Владлена.

Командиром светловского отряда назначался директор химзавода Тихон Трофимович Лысак. Сорока девяти лет. Коммунист с семнадцатого года, участник штурма Перекопа. Инженер, закончивший в тридцать девятом году заочное отделение Ленинградского технологического института. С его назначением завод стал выполнять план, резко улучшил качество продукции.

Ивановским отрядом должен был командовать директор совхоза «Путь Ильича» Караулов.

В свое время с Иваном Евдокимовичем я съел не один пуд солдатской соли. И само собой, обрадовался, что в сложном деле, каким является контрразведывательная работа в подполье, мне вновь доведется с ним сотрудничать.

Когда мы с Федором Николаевичем поднялись на второй этаж, к председателю райисполкома, то растерянная секретарь-машинистка пролепетала:

— А…Николай Лаврентьевич поехал встречать вас на границу района. Ему позвонили из области, и он уехал.

Она открыла нам кабинет, уговаривая подождать председателя райисполкома здесь.

Белоконь пробурчал:

— Не люблю парадности. Не на торжество же приехал…

— Может быть, он думал, что вы сразу поедете к Караулову, и решил проводить. От границы района Ивановка ближе, — предположил я.

— Если бы мне надо было вначале в Ивановку к Караулову, я бы предупредил, а дорогу уж как-нибудь и без провожатых найду, я в Донбассе не гость, все закоулки-переулки не хуже любого старожила знаю.

Сомов появился минут через шесть-семь. Поздоровался с Белоконем, со мною.

— Извините, разминулись. Позвонили из обкома: «Федор Николаевич у вас в районе. Встречайте. Он где-то с полковником Дубовым». Ну я и поспешил в гостиницу.

— А я-то уж думал — на границу района подался! — усмехнулся Белоконь.

С Сомовым мы встречались не однажды. Я представился ему, как только появился в городе. Памятуя слова Белоконя, что Сомов — возможный секретарь подпольного райкома, я при всяком удобном случае обращался к нему за помощью.

Сомов был выше меня ростом (у меня метр семьдесят пять). Но не из крепышей. Выразительные серые глаза. Высокий лоб. Мягкий овал подбородка. Николай Лаврентьевич понравился мне с первой встречи.

Белоконь сказал ему о цели нашего визита и попросил:

— Вызывайте командира партизанского отряда Лысака, продемонстрируйте оперативность связи. А к Караулову в Ивановку сами наведаемся.

— В таком случае, его надо предупредить, чтобы был на месте.

— Предупредите, — согласился Белоконь. — А то у меня времени в обрез, да и у вас оно про запас в скирдах не лежит.

Я сказал Сомову, что нам с ним в дальнейшем придется тесно сотрудничать:

— Донбасс — рабочий край, известный своими стойкими революционными традициями. И гитлеровцы сюда для борьбы с патриотическим движением пришлют своих лучших специалистов.

Сомов заерзал на стуле, словно ему неудобно стало сидеть: от непривычной позы затекли ноги. Глянул на меня как-то очень просительно и в то же время доверчиво.

— Я понимаю… — сказал он, волнуясь. — Оставшегося в подполье ожидают не только победы… Нельзя исключать даже самого трагического — гестаповского застенка. Чтобы неожиданное не застало врасплох, не обезоружило, надо готовить себя к худшему. Вот Рахметов в книге Чернышевского «Что делать?»… Готовил себя к возможной встрече со своими палачами. Я имею в виду не гвозди и битое бутылочное стекло вместо матраца, а моральную сторону, идейную.

Он был со мною предельно откровенен. Я с уважением подумал: «А такие при необходимости умеют молчать».

— Есть серьезные основания предполагать, — сказал я, — что гитлеровцы постараются заслать свою агентуру в район будущего действия вашего подполья уже сейчас. Поэтому при проведении любых мероприятий надо проявлять особую бдительность.

Он закивал головой:

— Это само собою разумеется. Правда, у меня еще нет нужного опыта… Но по всем сложным вопросам я консультируюсь с бывшим чекистом, будущим командиром партизанского отряда Карауловым.

— Ивану Евдокимовичу действительно в таких делах опыта не занимать, — одобрительно высказался Белоконь. — И вот вам с Петром Ильичем уже сейчас надо предпринять кое-какие контрмеры, иначе дело может обернуться так, что подполье не сумеет выполнить своих задач.

— Все, что от нас зависит… — Сомов воодушевился. — Меня радует патриотическое настроение наших людей. Жизнь — она со многими углами, порою острыми. Во имя больших интересов мы не всегда были предельно справедливы и гуманны в отношении друг к другу. А сейчас все живут одним — ненавистью к гитлеровцам. С месяц тому мне довелось свидеться с одним бывшим раскулаченным из Ивановки. В госпитале лежал… Его семью вывезли в Сибирь. Но на новом месте им создали условия, и они обросли хозяйством позажиточнее того, что было здесь. Земли — вдоволь, отменные луга. Работал в колхозе. Увидел меня — улыбается. «Спасибо, Николай, по твоей милости света белого повидал». Я его раскулачивал. А он ко мне, как к другу! Фронтовик. Ранен.

Сомов в своем оптимистическом выводе был прав и неправ. Несчастье, свалившееся на Родину, действительно сплотило нас еще больше, мелочи жизни отошли на второй план. Но не для всех. Во Львове по нашим отступающим частям националисты стреляли из окон, с чердаков. На оккупированной территории гитлеровцы создавали полицию из местного населения. Мне были известны случаи, когда выдавали врагу наших бойцов и командиров, выбиравшихся из окружения. Одной из задач, стоящих передо мной, контрразведчиком, остающимся на оккупированной территории, было выявлять таких предателей, Поднимать против них на беспощадную борьбу патриотов.

— Есть, Николай Лаврентьевич, люди, — сказал с нажимом Белоконь, — которые люто ненавидят Советскую власть. Но вам в подполье придется сталкиваться и с другим — с обычной трусостью, угодничеством перед силой… А разбираться в истоках предательства будет просто недосуг.

— Так хочется верить в хорошее, что есть в человеке, — с грустинкой проговорил Сомов.

— И верьте! Но не слепо. Нет большей обиды, чем обида недоверием, но нет большего преступления в наших обстоятельствах, чем потеря бдительности.

Сомов мне нравился все больше и больше: из увлекающихся, из тех, кто не умеет служить делу вполсилы. О своей будущей работе в подполье говорил вдохновенно:

— Кроме партизанских отрядов мы намерены создать молодежно-комсомольские группы в каждом селе и поселке. Немногочисленные, но надежные. Руководителей подберем из заслуженных людей, а членами группы будут парнишки и девчонки. Молодежь мечтает о подвигах, вот она и будет их совершать. Тут главное — проконтролировать, чтобы молодежь не зарывалась, а делала все продуманно, грамотно.

Николай Лаврентьевич называл десятки имен и фамилий, давал людям свои и, по-моему, довольно точные характеристики. О Караулове, к примеру, он так сказал:

— Человечище. Ростом — верста коломенская, в плечах — косая сажень. Усищи, как у Тараса Бульбы. Бас — на зависть самому Михайлову. Шептаться не умеет, кланяться и ползать не обучен. Вот так и прет через жизнь напролом. Удача ему всегда сопутствует. Это знает вся Ивановка. И люди за Иваном Евдокимовичем готовы в огонь и воду. Мне кажется, это ценнейшее качество для командира партизанского отряда.

В таких же сочных красках Сомов описал и Лысака.

— Прямая противоположность Караулову: хитер и осторожен. На кривой такого не объедешь. Есть в нем этакая мужицкая мудрость.

— Природные условия для действия партизанских отрядов в Донбассе не ахти какие, — в сдерживающих тонах заговорил Федор Николаевич. — В степи, особенно зимою, большую группу людей не спрячешь. Более-менее подходящие леса лишь в районе Светлова. Это, конечно, не Брянские леса, но все же. Эти условия диктуют и задачи, которые предстоит решать подполью, вынужденному действовать небольшими маневренными группами. Оно должно вести глубокую войсковую разведку, снабжать разведотдел и политотдел фронта информацией и вести постоянную агитационную работу среди населения. Очень важно показать остающимся в оккупации, что Советская власть вездесуща, а сама оккупация — дело временное. Для того чтобы не позволить врагам разгромить подполье единым махом, надо избегать крупных столкновений с гитлеровцами, а борьбу вести скрытую.

Явился Лысак. Запыхался. Пот — градом, не успевает вытирать его с загоревшего лба платком. Спешил человек. Лысак был довольно тучен, но при всем при том подвижен и даже чуточку суетлив. Помня характеристику, какую ему дал Сомов, я внимательно присматривался, невольно карауля момент, когда проявит себя хваленая мужицкая смекалка и рабочая хитрость. Но что-то не замечал ни того, ни другого. «Видимо, условия не те», — решил я.

Беседу с Лысаком вел в основном Федор Николаевич. Я слушал. Вопросов почти не задавал. Лысака я встретил впервые, и мне хотелось по профессиональной традиции на первых порах просто присмотреться, привыкнуть к человеку. А вопросы… Для них еще приспеет время.

Когда Лысак ушел, Сомов спросил меня:

— От нас, будущих подпольщиков, на данном этапе какая-нибудь помощь нужна?

Я рассказал ему о странностях, связанных с деятельностью ракетчиков-сигнальщиков.

— В Светловском районе их выявлено и задержано предостаточно. Сигналили они множество раз, а вражеские самолеты по-настоящему еще не бомбили ни станцию, где скапливаются воинские эшелоны, ни сам город, имеющий стратегическое значение.

Сомов понял мою тревогу:

— Замышляют что-то пакостное.

Я попросил его мобилизовать городские группы самообороны, а также всеобуч на борьбу с ракетчиками-сигнальщиками.

— Пусть местная газета поместит хороший материал о тех, кто отличится в этом деле, — посоветовал Белоконь.

— Надо заставить нервничать хозяина передатчика. Пусть у него вызревает опасение, что патриоты вездесущи. Он начнет принимать какие-то меры, активизируется, — согласился я с ним.

Четыре тяжелых контейнера

Поехать в Ивановку вместе с Сомовым и Белоконем мне не довелось. Меня в кабинете у председателя райисполкома разыскал капитан Копейка и сообщил:

— Товарищ полковник, к вам прибыла военврач Неделина. Она по поводу того госпиталя, в котором оперировали Сугонюка.

Пришлось извиниться перед Федором Николаевичем. Он отпустил меня:

— Мы всегда предпочтение отдаем тем делам, которые неотложны.

Я поспешил в отделение НКВД.

В кабинете капитана Копейки меня поджидала рослая женщина, одетая в форму военврача. Капитан Копейка тактично оставил нас вдвоем.

Военврач заговорила низким, грудным голосом:

— Меня прислали к вам как специалиста по госпиталю №35767. Я там работала врачом и была свидетелем его гибели. Любовь Ивановна Неделина, — представилась она.

Неделина! Неделиным было подписано медицинское свидетельство Сугонюка.

— Значит, госпиталь погиб? — спросил я, предложив Неделиной присесть.

— Да. Тридцатого июля. Наскочили фашистские танки, начали утюжить повозки с ранеными, расстреливать сараи, где находился медперсонал. Мой муж был начальником этого госпиталя. Он поднял над собою санитарный флаг и пошел навстречу одному из танков, намереваясь таким способом приостановить ужасную бойню. Танк вдавил его в землю. Меня усадили в одну из машин с ранеными. Как вырвались из этого ада, не представляю, я тогда потеряла сознание.

— Любовь Ивановна, может быть, припомните, двадцать девятого июля, накануне этих событий, раненых эвакуировали?

— Само собою. Раненых оперировали и при первой же возможности отправляли в тыл, чтобы освободить место для других.

Если верить свидетельству, Сугонюк был эвакуирован именно двадцать девятого. Выходит, мои подозрения необоснованны? А я такую отличную систему выстроил, связал воедино все известные факты.

Осторожно спрашиваю Неделину:

— Часто доводилось вашему госпиталю комиссовать раненных, особенно контуженых?

— Мы оперировали и отправляли в эвакогоспитали. Комиссовали уже там. Тем более контуженых.

— А в порядке исключения? — допытывался я.

— В той напряженной обстановке могли быть и исключения…. Хотя жизнь на них не очень-то щедро отпускала время. Я — нейрохирург, а по восемнадцать часов не выпускала из рук скальпеля, ампутировала. Время летнее, раны гноятся. Чуть что — и гангрена.

Я показал ей фотокопию свидетельства Сугонюка. Неделина дважды прочитала его вслух, долго присматривалась к подписи, наконец заявила:

— Подпись моего мужа. Со всеми характерными особенностями. Выдано двадцать девятого… Ужаснейший день. За ночь доставили большую партию раненых. Чуть рассвело, все, кто мог, взялись за скальпели. Нас бомбили. Где-то после обеда, часа в четыре, погиб хирург Грипак. Накрыл раненого во время бомбежки. Муж заканчивал его операцию. Потом мы похоронили Грипака. И после этого уже ничего делать не могли. Выпили по полстакана спирту, завалились спать. Возможно, на свидетельстве перепутана дата?

Я не без удовольствия отметил про себя: «Свидетельство фальшивое!»

— Любовь Ивановна, проконсультируйте нашего больного. Только ничему не удивляйтесь и никаких диагнозов не отрицайте. Может быть, припомните его лицо.

— Лицо — вряд ли, — ответила Неделина. — Скорее бы узнала культю своей работы.

Ее возвращения из больницы я ждал с огромным нетерпением. Пробыла она там часа полтора. Вернулась расстроенная. Села. Закурила. Я не торопил с рассказом. Но вот резким мужским тычком Неделина загасила окурок о мраморную пепельницу.

— Полная взаимная неузнаваемость. И вообще, по специфике ранения Сугонюк не наш. Случалось — всяких привозили. Но его первичная рана — не из тяжелых: без повреждения костей. С такими справлялись санроты и санбаты. Я его спрашиваю: «Где вас так угораздило?» Он отвечает: «Под Бердичевом». Я обрадовалась: «О! И мне довелось там побывать. Хозяйство Пронина. Не слыхали?» Это наш комиссар, знаете, из стойких коммунистов двадцатых годов. Удивительно добрый и отзывчивый человек. Почти не было раненого, с которым бы он не побеседовал. Без него не могла состояться комиссия. Ваш Сугонюк мне отвечает: «Я воевал в дивизии у Субботина». Субботин действительно погиб под Бердичевом. Привезли к нам в госпиталь, а уже поздно.

Я поблагодарил Неделину за помощь, поинтересовался, как она будет возвращаться.

— Поездом. До Ростова, оттуда уже в Таганрог. Если я вам была чем-то полезна, это для меня большое утешение. Толком не предупредили. Вызывает начальник госпиталя: «Поезжайте немедленно в Светлово. Там вам предстоит встреча с кем-то из сотрудников вашего мужа». Ну и координаты! Представляете, как я сюда летела! А тут все совсем другое.

Я понимал ее разочарование. Но она действительно помогла нам.

Сугонюка выписали из больницы. И в тот же день в двадцать три пятьдесят пять заработал передатчик. Пеленгаторы уже караулили его. Направление взяли со снайперской точностью. Радист устроился в старенькой кузнице-развалюшке на краю села. Хитер Сугонюк! А я-то думал, что он держит передатчик дома. И вообще он оказался более сложным человеком, чем его представляла Надежда. Она просто недооценивала своего Шоху. Липовое свидетельство было подделано с учетом всех обстоятельств: совпадали даты, фамилии, сроки. Для рядового агента такую кропотливую работу делать не будут. Значит, и задание Шоха получил не рядовое.

После ухода Сугонюка я обследовал кузницу, нашел передатчик.

Вот она, первая настоящая удача! Время предположений и домыслов истекло, наступила пора действий.

Я позвонил Борзову, рассказал о ситуации. Он поздравил меня с успехом. И посоветовал:

— Надо выставлять где-то неподалеку круглосуточный пост, да, пожалуй, и не один. Пеленгаторы пеленгаторами, а визуальное наблюдение — дело надежное. Может, у Сугонюка есть помощники. Необходимо срочно под благовидными предлогами вводить в Александровку своих людей, устанавливать неусыпное наблюдение за домом.

Удобнее всего было поселить партию эвакуированных, а между ними и чекистов. Из молодежи.

Напротив Сугонюка, в небольшом ветхом доме жили двое старых людей. Что ж, место удобное.

Я обратился с просьбой к Сомову, председателю райисполкома, за помощью. Он меня понял с полуслова и пообещал прислать первую партию эвакуированных в Александровку.

На следующий день около двух часов, когда жена была в колхозе, Шоха, толкая впереди себя двухколесную тележку, направился к заповедной посадке. Это на вторые сутки после выписки из больницы, где его оперировали! Он рубил сушняк, вытаскивал его на клеверище к тележке. Нарубил две большие кучи. Потом перебрался на противоположный, восточный край клеверища и там махал острым топором почти без отдыха. Устал. Долго отдыхал. Хворост не забрал, даже тележку оставил, загнал в кусты и оставил.

Готовит сигнальные костры!

Я телеграфировал об этом Борзову. Через четыре часа Андрей Павлович специальным самолетом приземлился на Светловском полевом аэродроме, а к десяти вечера был уже у нас под Александровкой.

— Я вам привез шифровальщика. Первый военный выпуск нашего училища, — представил Борзов хрупкого паренька, похожего на девчонку-подростка.

— Товарищ полковник, младший лейтенант Князев прибыл в наше распоряжение, — четко отрапортовал тот, и вдруг его нежные щеки, которых, по-моему, еще не касалась бритва, залил густой румянец.

Нос — пуговкой, глаза светлые-светлые. Я почему-то настроился на игривый лад. Говорю:

— Я начинал войну в корпусе, которым командовал Иннокентий Владимирович Князев. Это не ваш родственник?

— Мой дедушка, — ответил шифровальщик и стал совсем алым, как маков цвет.

— Рад, — отвечаю, — что доведется служить вместе с внуком такого умного и храброго человека.

Чувствовалось, что Борзов по-отечески опекал младшего лейтенанта. Положив руку ему на плечо, сказал мне:

— Петр Ильич, младший лейтенант Князев — человек далеко не робкого десятка. Он подал три рапорта с просьбой направить его в тыл противника для настоящей работы, получил два взыскания за непродуманные действия, и вот на третий пришлось пойти ему навстречу. Вы к нему присмотритесь, если подойдет, оставлю его с вами до Победы. Шифровальщик с головой. Радист — похуже, нуждается в практике. Но этот недостаток восполняется хорошим знанием немецкого языка.

Младший лейтенант мягко, очень вежливо освободил свое плечо от руки Борзова.

— Крестника отдаю вам, — сказал Борзов.

Так вот кого привез Андрей Павлович! Своего крестника, единственного сына знаменитого профессора-физика Князева.

Двое сыновей Борзова погибли. Старший — в Испании, младший — в научной экспедиции, изучавшей Крайний Север нашей страны. Андрей Павлович всей душой привязался к крестнику. Не однажды он расхваливал таланты мальчишки: «Аналитический ум! Поднимется на крыло — заткнет за пояс отца-ученого!»

Я вмиг представил, какую родительскую осаду выдержал хрупкий паренек, прежде чем настоял на своем и Борзов пообещал направить его в группу, которой предстояло работать в условиях оккупации.

Я взглянул на младшего лейтенанта уже совершенно иными глазами. По всему, этот хрупкий юноша из упорных и самолюбивых. Мне нравятся такие, особенно когда самолюбие направлено на защиту человеческих достоинств.

— Мы сработаемся с младшим лейтенантом Князевым, — ответил я Борзову.

Он вздохнул. Может быть, в душе надеялся, что я скажу, дескать, такой молодой шифровальщик мне не подойдет.

Борзов заговорил о деле.

— Нашему аналитическому отделу удалось расшифровать две депеши Сугонюка. Над этим неплохо потрудился младший лейтенант Князев. Разработал специальные таблицы, способствовавшие поиску ключа.

— Шифр был нетрудный, построен на принципах русского алфавита. И кроме того, мне просто повезло, — пояснил младший лейтенант.

«Еще одна хорошая черта характера», — подумал я.

Честно говоря, передавая звуковую и цифровую запись шоховских шифровок в аналитический отдел, я как-то не особенно верил в удачу. Правда, перед войной этот отдел нам дважды неплохо помог. Но тогда в его распоряжении было десятка полтора перехваченных текстов, а дешифровкой занимались более месяца. Сейчас мы имели всего три радиограммы, причем одна без начала. «Видать, солидная у них практика, коль так навострились!»

— Вот полюбопытствуйте, — Борзов передал мне текст.

Самая длинная радиограмма гласила: «Врач определил сепсис. Вынужден лечь на операцию, принять «Комету» в указанные сроки не смогу. По возвращении из больницы выйду на связь в обычное время».

Вторая шифровка сообщала: «Вернулся. Обстановка благоприятствует. Рекомендую второй вариант».

Итак «Комета» и «Есаул». Есть ли у этих операций нечто общее? Я считал «Комету» первоначальной стадией «Есаула». Борзов против такой версии не возражал. Наши с ним мнения разошлись насчет сроков. Я полагал, что «гостей» надо ждать этой же ночью, неспроста Сугонюк оставил в кустах тележку: заберет парашюты или другой груз десантников. Многоопытный чекист Борзов думал иначе:

— А если бы Сугонюку что-то помешало собрать хворост в этот день? Что же — вся операция кошке под хвост? Они ее готовили не один день.

Я подробно доложил Борзову о всех предусмотренных мероприятиях. Он потребовал план местности. Долго его изучал. Я давал пояснения:

— В крайней хате мы поселили вместе с эвакуированными двух наших. Под видом стариков, которым душно в хате, они временно поселились в сараюшке. На чердаке есть сено. Первый пост. Он контролирует тропу и сельскую улицу. На выходе из села, на развилке, откуда начинается путь к посадке, стоит небольшая будка — бывший санитарный кордон против ящура. Это наш второй пост. Его недостатком является то, что он не круглосуточный. С наступлением темноты сидят в будке двое влюбленных, но если Сугонюк несколько раз их заметит, может кое-что заподозрить.

Что-то Борзову во всем этом не нравилось. Уж я знал его характер. Засыпал меня вопросами:

— Кто соседи слева? Кто справа? Кто живет против Сугонюка?

— И напротив наши люди поселились сегодня днем. С чердака этой хаты можно вести наблюдение за всем, что делается во дворе Сугонюка.

— А как объяснить хозяевам постоянное бдение на чердаке? — И далее: — Каков обзор с поста №1? Далеко видно из сарая человека, идущего в ночное время по тропе? Нет ли у Сугонюка возможности уйти в другую сторону?

Объясняю, что путь к посадке у Сугонюка один, и мы его контролируем со всех трех постов. Борзова это не успокоило.

— У вашего чудесного плана есть один недостаток: он идеально логичен. А что, если Сугонюк в один из самых ответственных моментов поступит вопреки логике?

— Именно логика фактов и привела нас к Сугонюку. Будем, рассчитывать и в дальнейшем на его здравый смысл.

— Вы обратите внимание, — продолжал Борзов разбирать мой план операции, — на обстановку слева. Рядом с Сугонюком живут тоже престарелые люди. Собаки у них нет. Затем начинаются службы: почта, магазин, правление колхоза, потом — дорожка к фермам, дальше — школа. Совершенно свободный выход.

— Я давно обратил внимание на все это. Но дело в том, что напротив колхозного двора круча уходит вверх градусов под шестьдесят, местами там нависают настоящие скалы, никакой тропы нет.

Борзов покачал головой:

— Петр Ильич, что такое для профессионального разведчика «нет тропы»? Значит, меньше возможностей встретить ненужного свидетеля.

Я заверил Андрея Павловича, что исправлю промах, перекроем дорожку к фермам.

Итак взвод оперативной службы дежурил в машинах. Шоферы до тонкостей знали свои маршруты по всем четырем вариантам, днем не один раз прошли их пешком. Командиры отделений проинструктированы. И только у нас с Борзовым миллион сомнений. Какой вариант из тысячи возможных выберет жизнь? Во-первых, в каком составе прибудет группа? Два человека? Три? Пять? Десять? Выбросятся ли они с парашютами? А может, приземлится самолет? От всего этого зависели наши действия.

Если прибудет два-три человека, то разумнее всего предоставить им полную свободу. Сугонюк заберет гостей вначале к себе. А через Надежду можно будет получить информацию общего содержания. Почти каждый день, за редким исключением, она по утрам пригоняла корову к родничку, где росла довольно густая и сочная трава. Там Надежду поджидал один из помощников капитана Копейки.

Борзов усомнился в Надежде.

— Кто в ее глазах до сих пор был муж? Когда-то он ее много и зло обижал. Потом притих. Она свыклась, что-то забылось. Она понимает многие его недостатки. Ей не импонирует его жадность. По ее убеждению, парашют все-таки надо было сдать властям. Но она на этом не настояла. А настаивать на своем умеет. Семнадцать лет вместе, нажили такое хозяйство. Встретила вас, вспомнила молодость. И вот собирает она информацию, при случае даже поможет задержать диверсанта, который закопал парашют. Но в ее понятии муж и диверсант — совершенно разные люди. А когда она узнает, кто ее муж, как прореагирует? Человек неуравновешенного характера. Что в ней победит? Изменник Родины — это суд, это частичная конфискация имущества, а в военное время — выселение семьи, в данном случае жены.

Я был настроен оптимистичнее, более того, даже подумывал о том, чтобы привлечь Надежду в будущем к нашей работе, поэтому назревающие события рассматривал как своеобразные суровые для нее испытания. Борзову я сказал, что постараюсь проверить Надежду.

— Ну-ну, как знаете, — недоброжелательно отозвался Андрей Павлович.

Мы разрабатывали несколько вариантов предстоящей операции. Самым уязвимым был план ликвидации многочисленной группы. Дать им свободу действий? Растекутся. Не уследишь — не соберешь. Брать всех на месте высадки? Вариант надежный, сулит в будущем полное спокойствие. Но самый ли рациональный? Я считал, что в любом случае спешить не стоит. У нас есть ключ к шифру Сугонюка, значит, можно контролировать его следующие передачи. Подождать хотя бы первой информации: «Прибыли на место. Все благополучно». И брать только после этого.

— Где и как? — поинтересовался Борзов. — В доме Сугонюка врасплох не застанешь. А тут нужна ювелирная работа. Как только Сугонюк подаст все условные сигналы, уберем его без шума. Парашютистов перехватим во время приземления.

— А если не впишутся в клеверище, разлетятся? Один преждевременный выстрел — и всполошим раньше времени, — отстаивал я свой вариант.

— И все-таки большую группу будем брать на месте, — решил Борзов. — Аппетиты, Петр Ильич, надо соразмерять с возможностями. Иногда синица в руке лучше журавля в небе. Не забывайте, есть еще группа Переселенца, которую мы не можем выявить довольно продолжительное время. Вам же придется ею заниматься. Если прибывает группа «Есаул», то кто-то из них, вне сомнения, знает, где искать «мистера Икса».

Ночь тревожных ожиданий. На каждый пролетающий самолет думали: «Он!» И к утру от этой нервотрепки все невероятно устали. Перед утром Борзов пригласил меня подышать свежим воздухом.

— Если что, то нас позовут.

Он накинул на плечи шинель, и мы вышли из машины, где у нас был оборудован временный штаб. Я чувствовал, что Борзов хочет что-то сказать мне, и не ошибся.

— Помнишь, Петр Ильич, при каких обстоятельствах замолчал Сынок перед войной? Весь апрель и май от него не было вестей. Оказывается, в ведомстве Канариса была обнаружена утечка важной информации. Начались поиски советского разведчика в своей среде. Это и заставило Сергея замолчать. С началом войны поиски возобновились. Они, по всему, привели к каким-то выводам, пока, на наше счастье, приблизительным. Буквально на днях Сынок прислал такое сообщение: «Есть сведения, что русский разведчик, сумевший проникнуть в военную разведку, работал ранее в Донбассе. Идет повальная проверка всех, кто бывал в России, кто имел какое-то отношение к Донбассу». Это, Петр Ильич, — обратился ко мне Борзов, — клич о помощи. По документам, наш Сынок перебрался в Германию вместе с бароном Менингом еще накануне мировой войны. Но фон Менинг обращался в Международный Красный Крест с просьбой разыскать в России его жену и сына.

— Но мы же, — напомнил я Борзову, — в свое время с помощью норвежских товарищей проверяли архив Красного Креста. Письменного заявления фон Менинга там нет.

— А что, если его тогда просто не нашли? И потом, факт есть факт: фон Менинг разыскивал сына в Советской России. С кем-то он об этом говорил. Убежден, что советовался со своим адвокатом. А вы не хуже меня знаете: если у контрразведки появилась хотя бы тень подозрения, она проверит и перепроверит каждую минуту жизни подозреваемого человека. Вот у меня из головы и не идет эта особая операция «Сыск», которую должна провести здесь, в Донбассе, группа «Есаул». И перед нами встает усложненная задача: не просто обезвредить группу «Есаул», а подсунуть ей такие сведения, которые бы полностью отводили любое подозрение от Сынка. Какими должны быть эти сведения? Как их передать гитлеровской контрразведке, я пока еще и сам не знаю. Но потерять Сергея как разведчика мы не имеем права. Его охрана ложится лично на вас и на меня. Вот и думайте, и я буду ломать голову.

В ту ночь так ничего и не произошло. Мы сняли посты, отвели на отдых взвод оперативной службы. Сколько впереди еще таких тревожных ночей, сотканных из бесполезного, изматывающего нервы ожидания?

С вечера все началось с самого начала. Но в этот раз ожидания оказались не напрасными.

В ноль часов девятнадцать минут первый пост доложил по рации на пеленгатор: «Прохожий отправился на прогулку». Это — в нашу сторону.

В два пятнадцать Шоха появился в районе посадки. Вытащил на край клеверища сушняк, заготовленный накануне. Потом наблюдатели потеряли его из виду, возможно, лег где-то на клеверище. По крайней мере до трех часов тридцати пяти минут ничем себя не обнаруживал.

В три тридцать пять пролетела группа самолетов, Сугонюк послал в небо две ракеты: зеленую и белую. Самолеты ответили желтыми. Сугонюк зажег два костра на западном конце клеверища.

Где-то над нашими головами затарахтел одномоторный самолетик. Он «проутюжил» местность над посадкой. Сугонюк перебежал на восточную сторону и зажег еще два костра, четко обозначив границы посадочной площадки.

— По-моему, — сказал Борзов, — будет приземляться. Или большая группа, или большой груз.

Пока Сугонюк занимался своими делами, оперативный взвод занял исходные позиции.

Летчик был опытный, он сажал самолет на незнакомое, неприспособленное поле, причем практически не освещенное. Только в последний момент Сугонюк дал белую ракету. Самолет коснулся земли, побежал к кострам, развернулся. Сугонюк тут же бросился тушить костры. Разметал и затоптал их. В наступившей темноте ориентироваться можно было лишь по звуку мотора, работающего на малых оборотах. Но вот открылась овальная дверца, внутренняя часть самолета оказалась освещенной синим светом.

В бинокль были видны два силуэта. Третий человек, оставаясь в самолете, помогал вытаскивать не очень большие, но, похоже, тяжелые контейнеры.

Потом самолет прибавил обороты, побежал по клеверищу и взмыл в воздух.

— Прибыл всего один, — подытожил Борзов. — Но с солидным грузом. Дадим уйти.

«Один…» И сразу возникло подозрение: «Может быть, этот «один» к операции «Есаул» не имеет никакого отношения? Случайно мы вышли на что-то иное…»

Борзов отверг мои сомнения:

— Если здешние места предназначены для десантирования группы «Есаул», то портить их другой, менее значительной операцией не будут. А вот разделить группу — могли. Возможен и другой вариант: прибыло техническое обеспечение. Люди десантируются где-то в ином месте и налегке.

— Но все равно придут на базу, где их ждет снаряжение, — высказал я свою версию.

По западной окраине посадки шла полевая дорога. Сугонюк выкатил на нее тележку, вместе с прибывшим погрузили ящики и направились в сторону Александровки.

Мы долго наблюдали за ними: поднявшаяся к этому времени луна светила довольно сносно. Но когда тележка выкатилась на открытую местность, преследование пришлось прекратить. Сугонюк и прибывший вели себя настороженно, часто останавливались, осматривались. Порою Сугонюк возвращался назад, проверял дорогу. Чувствуют, что ли, наше присутствие? В общем, они были явно чем-то встревожены.

— Пожалуй, надо предоставить им свободу. Свернуть не смогут, впереди только Александровка, — заверил я Борзова.

— На вашу ответственность, — неохотно дал он согласие.

О том, что Шоха вернулся, мы узнали от своих людей, поселившихся в хате через дорогу от Сугонюков. «Тележка под навесом», — доложили они.

Стали мы ждать вестей от Надежды. Признаться, я волновался изрядно: придет она на место свидания или нет? Я-то в нее верил, а вот как Борзов воспримет ее возможную задержку?

Надежда пригнала корову к родничку после обеда.

— «Братик»! — покачала она сокрушенно головой, увидев меня. — Ты бы только знал, кого ночью привел в дом мой Шоха!

Я сделал вид, что понятия ни о чем не имею, пожал плечами.

Пустив корову на сочную траву, Надежда начала рассказывать.

— С той поры как Шоха вернулся контуженным, мы с ним спим врозь, слава богу, места в доме хватает. Последнее время он все зудел, дескать, к нему должон прибыть друг. Думаю, может, какой фронтовой. Когда Шоха минувшей ночью исчез из дому, не приметила, заспала. Под утро слышу: Пан рычит — значит, неподалеку чужой. Еще подумала, может, кто прошел по круче. Пора было вставать скотину кормить. Вышла на веранду в чем спала. Навстречу Шоха. Ведет гостя. «Вот, — говорит, — моя хозяюшка». Я шмыгнула назад, натянула платье. Выхожу. А они все еще толкутся в коридоре, света не зажигают. Гость мне вежливо: «Здравствуйте». Ну и я — подаю руку. Он пожал… Меня всю в жар и бросило. Девятнадцать лет прошло, а я его впотьмах по рукам узнала. Говорю: «Здравствуй, Филипп Андреевич!» Он аж отшатнулся. Шоха свет зажег. Филипп Андреевич улыбается, да только скулы свело, будто зеленое яблоко жует. Не по себе ему. «Признала, — говорит. — Только я теперь не Филипп Андреевич». — «Как же величать прикажете?» — спрашиваю. Отшутился: «Много будешь знать — скоро состаришься. А я старух не люблю». Ну и я в долгу не осталась: «Безымянные-то только на кладбище под сгнившими крестами». — «Зла, — отвечает, — как мартовская кошка. Зови Иваном Ивановичем». На том и порешили. Говорю: «Имя православное, ничуть не хуже другого».

Чухлай! Вот уж с кем не чаял встретиться! Признаться, я надеялся, что прибыл кто-то из руководителей операции «Есаул» — доктор Хауфер или фон Креслер.

Надежда продолжала:

— Интересовался семьей Черногуза. «О том, — говорит, — что Степан пять лет тому сдох, знаю, и о том, что его дочери уехали из Степановки, тоже знаю. А ты вот добудь их адреса. И племянниц».

«Вырезал селами… Хочет вновь взяться за старое. Но от кого он доведался о смерти Черногуза? Может, бывал в здешних местах до войны? Тогда логично предположить, что Сугонюк давно работает с ним в паре».

— В Ростов собираются… — рассказывала Надежда. — Какой-то дружок у него там. Вначале хотел послать меня, потом передумал. Шоха показал свое медицинское свидетельство, после чего Филипп Андреевич решил: «Инвалиду войны сподручнее». И вот ходит Чухлай за мною по пятам. Плитку разжигаю, он тут как тут: «Дай помогу». Толку поросенку картошку, сидит напротив, пялит гляделки. «Вспоминала хоть?» Отвечаю: «Чуть не каждый день. Как берусь за лопату, так и вспоминаю: черенок-то короткими пальцами не обхватишь». Он мне свое: «Я злым словам больше не верю. Ты мне тогда наплела про чекистов, я сдуру пощекотал тебя и потерял самого верного друга». Но не нравятся мне его глаза, — продолжала раздумчиво Надежда. — Мы, бабы, такие взгляды шкурой чувствуем. Втолковываю: «Старый посох сколько ни поливай, дуба не вырастет». Лишь ухмыляется: «В таких разговорах мы с тобою еще не поставили точку».

Догадывалась или не догадывалась Надежда, кто такой Чухлай и какие узы связывают с ним Шоху? По тону, по словам я не мог сделать точного вывода. Чтобы определиться в главном, простовато спросил:

— А как Чухлай очутился в Александровке?

Она не поверила в наигранную простоту.

— Будто сам не знаешь? Уж больно ловко тогда Шоха нашел немецкий парашют. А я, дура, польстилась на шелковую материю.

Она всему давала правильную оценку.

— Когда Шоха поедет в Ростов? — поинтересовался я.

— Может, завтра с утра. Велел приготовить пару уток, насыпать килограмма три муки. Говорит: «Водочку поищу».

— А как александровские добираются до Ростова?

— Если в район идет колхозная машина — то до Светлово, потом поездом. Не повезло — топают пятнадцать километров до большака, ловят попутную машину. Красненькую покажешь — любой шофер притормозит.

Я попросил Надежду завтра с утра обязательно повидаться со мною. Она покачала головой.

— Ежели Шоха подастся в Ростов, я останусь на хозяйстве. И гостя негоже кидать одного. Нашараханный. Пан во дворе заурчит, Филипп Андреевич уже ногу в стремя. А уйду — сменные подштанники потребуются казаку.

Но мне показалось, что причина не только в этом. «Намеревается что-то выведать у Чухлая?» Она превосходно понимала, как для меня сейчас важно побольше знать о замыслах ее гостя.

— Может, выгоню корову поближе к вечеру… На всякий случай нехай место не пустует.

— Тебя будут ждать, когда бы ни пришла, — сказал я ей на прощанье и поблагодарил за все: — Спасибо.

Она вмиг погрустнела, нахмурилась.

— Чего уж там… Иди, а то разревусь от хороших слов.

Я доложил Борзову новости. Начали мы их оценивать.

— Интересно, какую же скрипку в этом оркестре играет Чухлай?

— Видимо, очень важную, — решил Борзов. — Впрочем, отгадками займемся в свободное время. Чухлай ищет связи с Ростовом. А в Ростове в поисках Переселенца бьется Яковлев. Надо помочь Сугонюку добраться до Ростова. Какие у нас есть возможности? Прежде всего следует отсечь первый путь, по железной дороге. Этим немедленно займется капитан Копейка. Парень он верткий, местные условия знает превосходно. Пусть договаривается с Сомовым, и тот на правах председателя райисполкома пришлет во все ближайшие колхозы красноармейцев. Они будут готовить зерно к вывозке на элеватор. В общем, оперативный взвод должен быть в селе и контролировать положение, а машины «готовиться к рейсу», то есть стоять в гараже. Надо заставить Сугонюка выйти на большак и там посадить на нашу машину. Предупредим Яковлева, он со своими людьми встретит Сугонюка и проведет по всему Ростову.

Для капитана Копейки было еще одно задание: размножить фотокарточки Сугонюка с тем, чтобы их можно было передать в Ростов Яковлеву.

В два часа семнадцать минут пеленгаторы зафиксировали работу передатчика. Но Сугонюк работал на иной волне и уже иным шифром, Князев прочитать депешу не смог.

Вот тебе, бабушка, и Юрьев день!

Лежала перехваченная радиограмма на крохотном столе у шифровальщика в будке пеленгатора: полстранички цифр. Они шли сплошняком, они скрывали в себе важную тайну. Младший лейтенант Князев морщил лоб, заливался краской стыда, что-то бормотал, высчитывал, пытаясь нащупать ключ к новому шифру, но был бессилен.

— Вот первый их козырь, — ворчал Борзов. — Надо утром выкладывать свой.

Князев, который теперь остался без работы, молил Борзова дать ему настоящее задание.

— Добре, — после некоторого раздумья согласился Борзов. — Повезешь Сугонюка. Оденешься рядовым красноармейцем. В обмоточках… Сядете оба в кузов. Место в кабине будет занято. Ну ты и трепись ему о фронте, как ты воевал и какие подвиги совершал. А в Ростове с рук на руки передашь Яковлеву.

Князев засмущался:

— Андрей Павлович, я же не был на фронте, а он был… Сразу поймет, что вру.

— Это и хорошо. Пусть считает тебя фанфароном. Отвезешь его фотокарточки, передашь их тем, кто будет на КПП проверять документы. Затем назад. На этом твою миссию будем считать выполненной.

Младший лейтенант просветлел от счастья:

— Андрей Павлович, я не подведу!

Ночью нам стала известна еще одна новость: Сугонюк забрал из старой кузницы рацию.

Семь часов утра. При утренних сумерках Сугонюк вышел из ворот. За плечами — вещмешок. Не тяжелый. Бодро зашагал в сторону большака. Князев с двумя машинами направился на перехват.

Сугонюк был опытным ходоком. Пятнадцать километров одолел за два часа десять минут. Вышел на большак, сел на обочину и закурил. Первую машину мы пустили через полчаса. Сугонюк к тому времени истомился. Вставал, смотрел вдаль на дорогу.

Машина подошла. Сугонюк поднял руку. Шофер хотел содрать с него такую сумму, которой хватило бы купить на ростовской барахолке туфли. Не сторговались. Машина укатила, оставив за собою облачко пыли. Минут через двадцать, когда Сугонюк вконец изнервничался, подъехал наш Князев. Мы радировали в Ростов Яковлеву, который должен был организовать встречу на КПП.

В девятнадцать сорок машина с Князевым и Сугонюком прошла ростовское КПП. Сугонюк попросил «трепливого» солдатика, чтобы его отвезли на вокзал. Взял перонный билет, вошел в здание, выбрал свободное место и сел, явно намереваясь ночевать на вокзале.

Информируя нас с Борзовым о положении дел, Яковлев сообщил приятную новость. Кажется, он с большей или меньшей достоверностью может назвать ростовского радиста: экспедитор заготконторы Иван Степанович Иванов, личность, по всем объективным данным и отзывам, самая положительная. Но он ухитрился из пяти «кругов» попасть в четыре.

«Круги» — это своеобразный тактический прием контрразведывательной работы, усовершенствованный Яковлевым. В своем идеале — безотказный метод поиска, но требует прежде всего времени. А в условиях войны оно порою становится самым ценным фактором. Поздно — и этим сказано все. Кроме времени яковлевские «круги» требуют значительной по масштабам организационной работы. Как было в данном случае? Кочующий передатчик начинал работу. Пеленгаторы определяли район, который немедленно брался в оцепление. Сколько для этого требовалось людей! Какая оперативность в их доставке! Потом проверяли документы поголовно у всех. Сотни, тысячи жителей, проезжих, совсем случайных. И составлялся огромнейший список. В следующий раз готовился точно такой же список оказавшихся в «кругу» работы кочующего передатчика. И в третий… Потом такие списки сводились в единый. Адова работа, требующая скрупулезной точности и не поддающейся измерению усидчивости. Всеми этими качествами обладал подполковник Яковлев. И вот первый результат: некий экспедитор из заготконторы оказался помянутым в четырех списках из пяти.

В какой-то степени этот радист перехитрил сам себя и облегчил работу Яковлеву. Он выходил на каждую следующую передачу с совершенно иного района, поэтому практически во всех проверочных списках были разные фамилии, а вот его постоянно повторялась.

— Какой все-таки молодчина наш Борис Евсеевич! — восхищался я работой своего товарища.

— Пожалуй, я сейчас нужнее в Ростове, — решил Борзов. — Центр событий, вероятно, перемещается туда.

Я провожал его до аэродрома. Расставаясь, Борзов наказывал:

— Не проморгайте своего старого знакомого, как это случилось девятнадцать лет тому назад. Чухлай в нынешней ситуации личность для нас более чем интересная. Обратите внимание на такие детали: и он, и Сынок связаны с Донбассом. Более того, Сынок одно время принимал участие в ликвидации банды Чухлая. А не мог ли Чухлай стать специалистом, которому поручена акция «Сыск»?

Версия Андрея Павловича выглядела вполне убедительной и заслуживала самого пристального внимания. Если принять ее как одну из. рабочих гипотез, то следовало признать: Чухлай — тот человек, который нам нужен. Именно через него и только через него можно будет подсунуть гитлеровской военной контрразведке дезинформацию, способную поставить вне подозрения нашего Сынка.

Рядом с Чухлаем и Шоха приобретал особое значение, как человек, имевший отношение к событиям, в которых принимал участие чекист Сергей Скрябин.

Было тут над чем поломать голову. Пока неясным оставалось главное: какого плана дезинформацию надо готовить для контрразведки противника? Что известно немецкому центру о советском разведчике? Так называемые факты, которые с нашей помощью попадут в ведомство Канариса, должны полностью подтвердить те сведения, какие есть у гитлеровцев, и при этом дезинформировать их.

В свой кочующий штаб я вернулся в три часа утра. Командир пеленгатора сообщил мне:

— Товарищ полковник, вас разыскивает капитан из НКВД. Какая-то женщина убила в своем доме мужчину. Капитан сейчас там.

Надежда и Чухлай! Что у них произошло? Убила! Такого нужного нам человека! Сколько чекистских надежд я успел уже связать с ним! Как это событие отразится на судьбе Сергея? В хорошие планы впутывается дикая случайность. Но разве все предусмотришь?

Я уже представлял себе, как Андрей Павлович нахмурится и скажет: «Не успел уехать — и такой фортель выкинули!»

Машина мчалась к Александровке на предельной скорости.

Но село выглядело сонным. Темная улица пустынна, в хатах ни огонька. Я толкнул тяжелую тесовую калитку. Заперто. Злобно гавкнул Пан, забегал, заюлил: я слышал, как звенит, катаясь по утрамбованной земле, цепь, пес знал ее длину и научился бегать не натягивая.

И во мне родилось подозрение: «Может быть, командир пеленгатора что-то перепутал? Может, речь шла не о Надежде Сугонюк?»

Глухо скрипнула дверь, ведущая на веранду. Ее приоткрыли…

— Кто там? — сонно, недовольно спросила Надежда.

— Посыльной сельрады, — отозвался я.

В коридоре меня поджидал капитан Копейка.

— Наконец-то! А я уж не знал, что делать. Ну, думаю, хозяин явится. Брать? Не брать? Замесила Надежда Степановна ситуацию! Рученька-то у нее! Врезала дубовой скалкой между глаз!

— Насмерть? — спросил я самое главное.

— Дышит пока. Я принял меры, чтобы из дома слухи не разбегались. Привел александровского фельдшера. Камфару колет, еще какую-то дрянь, повязку сделал. Говорит, пострадавший потерял много крови. Предлагаю: «Возьми для такого случая мою, у меня первая группа, любому подойдет». А он не умеет делать переливание крови на живом, ему подавай ампулу.

В одной из комнат огромного дома на кровати лежал мужчина. Комната была освещена керосиновой лампой «молния». В одиннадцать часов вечера сельский движок переставал работать. Александровка погружалась до утра в темноту.

Желтоватый свет лампы накладывал на все свой неестественный оттенок: желтоватые пузырьки с лекарством на комоде, желтоватая наволочка на подушке, желтоватый старичок-хлопотун, склонившийся над пострадавшим, и восковое лицо самого Чухлая.

— Есть какая-нибудь надежда? — спросил я сельского фельдшера.

Он обернулся ко мне. Снял старомодное пенсне, протер стекло платком, посмотрел на раненого и ответил:

— Я всего лишь сельский фельдшер… Тут нужно хирургическое вмешательство, причем желательно нейрохирурга. А больной нетранспортабелен. У него сотрясение мозга.

Я пригласил капитана в соседнюю комнату.

— Сугонюк раньше завтрашнего вечера не вернется. Но надо решить вопрос, что с ним делать. Брать — не хочется, продолжать игру — рискованно.

— Документы у пострадавшего в полном порядке. Ростовская прописка еще с 1939 года, — перечислял капитан. — Паспорт, военный билет, заводской пропуск на имя Селиверстова Николая Николаевича. Есть отпускное свидетельство. Пострадал гражданин Селиверстов на почве амурных дел. Так что мы можем спокойно отойти в сторону. Пусть Надежда Степановна доложит своему мужу, как все произошло. Фельдшер доставит пострадавшего в больницу. Надо — вызовем нейрохирурга из области.

Я подумал, что это, может быть, действительно лучший выход из создавшегося положения.

— Но фельдшер говорит: нетранспортабельный.

— Да мы гражданина пострадавшего на руках, как родного! — заверил капитан.

Затем у меня состоялся разговор с Надеждой. В сторону смотрит, глаза не смеет поднять.

— Он меня целый день терзал, все хотел повернуть на старое: «Я, — говорит, — других ласкал, а тебя видел». К вечеру совсем осатанел. Здоровый кабан, пытался связать. Орет: «Удушу, а своего добьюсь». За горло схватил и давит. Аж глаза на лоб полезли. Вывернулась — ив кухню. Он за мной. Подвернулась под руки скалка. Ну я и… Мне бы его тут же перевязать, а я к родничку. Хорошо, что там меня в такой поздний час ждали. Вернулась — Чухлай и не дышит. Побежала за фельдшером.

Коль уж я попал в дом Сугонюка, надо было поближе познакомиться с содержимым чухлаевского багажа. Я спросил Надежду:

— Ничего нового Шоха не приносил домой за последнее время?

— Одиннадцатый улей поставил в летней кухне. Мы туда прячем на зиму пчел. Смотрю — обновка. Прислушалась — гудят пчелы. Да где, думаю, он, на зиму глядя, взял новый рой? Только какой-то маломощный, нет настоящей силы в гуде. Заглянула исподу, а там железный ящичек.

Рация!

— А вот таких, — развел я в сторону руки, — ящичков не появлялось в вашем хозяйстве?

— Появлялись. Четыре штуки. В погребе под кадушкой с квашеной капустой есть ляда. Под лядой — тайничок, считай, еще один подвал. Удобные ящики, так ловко ручки приделаны.

— Ну что ж, похвастайся обновками.

Мне нужен был новый шифр, которым воспользовался Сугонюк. Я поручил капитану его поиски, а сам с Надеждой направился в подвал.

В бочке, которая прикрывала тайник, было килограммов двести капусты.

— Куда вам двоим столько? — спросил я Надежду, с трудом откатывая бочку в сторону.

— Ближе к весне — капуста набирает себе цену. Сколько сейчас голодного миру по земле ходит?

Бочку убрал. Смотрю — и не вижу под ней ляды. До чего аккуратно сделана! Надежда на камешек наступила, ляда и приподнялась. Дубовая. Тяжелая.

Тайничок — это солидная комната, только с низким потолком, мне пришлось нагнуться. Стены из толстых колод. Где столько леса достал Сугонюк? В Донбассе, крае степном, каждая палка имела ценность.

Четыре ящика из специального, пропитанного чем-то брезента. Тверже кожи. Крышки плотные, без особых запоров. Открыл я один, внутри — влагонепроницаемый мешок. В нем — советские деньги. Аккуратные пачки красных кредиток, уложенные одна к одной.

Ахнула Надежда.

— И подумать не смела, что такая куча денег может быть в одном месте. — Она хотела разорвать банковскую бумажную ленту, плотно, крест-накрест перехватившую пачку кредиток. Я остановил ее.

— Не надо.

Она осторожно положила деньги на место и приподняла контейнер за ручку.

— Ого! Не поевши, и с места не сдвинешь. А Филипп Андреевич выкрикивал мне: «Озолочу»… Как, «братик», считаешь, дура я, что не согласилась? Отвалил бы миллион.

— Отвалил бы!

Во втором контейнере были резиновые печати, штампы, бланки советских паспортов, трудовых книжек, военных билетов, командировочных удостоверений и фирменные бланки различных учреждений, а также гектограф. В третьем контейнере оружие, в четвертом — взрывчатка, бикфордов шнур.

«Солидное предприятие!»— невольно подумал я.

Капитан Копейка доложил, что ничего похожего на шифр ему обнаружить не удалось.

— А Надежде Степановне пора собираться в дорогу: фельдшер пошел за колхозной машиной. А то очухается ваша симпатия, откроет ясные очи, — сказал он ей в своей шутливой манере, — и захочет на вас полюбоваться… А в общем — готовьте куриные бульоны для контуженого, муж вернется, доложите честь по чести, и милости просим в Светлово, в качестве личной сиделки.

— Ох, и разговор будет у меня с Шохой! — угрожающе пообещала она. — Кого он привел в дом? Ахламыжника, насильника!

— Только не берись опять за скалку, — попросил я ее.

Около пяти часов вечера я сообщил Борзову по рации о происшествии в доме Сугонюка. Комиссар распорядился:

— Выезжайте в Ростов, доложите лично. Но вначале организуйте надежный контроль за домом Сугонюка, он же останется один, не перевез бы контейнеры в иное место.

Я выехал в Ростов.

Неудачу порождает успех

Я люблю Ростов за то, что он имеет свое собственное лицо. Здесь даже шум улиц особенный, присущий только Ростову-на-Дону.

Сновали по улицам суетливые старушки-хлопотуньи, мальчишки катались на буферах трамваев, на перекрестках стояли милиционеры в синих шинелях. Правда, у некоторых из них за плечами были винтовки. Много военных. Сосредоточенные, деловые: все спешат. Иногда по мостовой строем пройдут красноармейцы. В мирное время без песен не обошлось бы, а тут — молчат. И мальчишки их не сопровождают.

Я добрался до штаб-квартиры. Яковлев в Ростове обосновался довольно солидно — ему отвели крохотный особнячок.

Меня встречал Яковлев. Стоило лишь мельком взглянуть на такого подтянутого командира, чтобы без ошибки угадать: кадровый! Все-то на нем ладно, все ему впору: в шинель влит, командирская портупея подчеркивает стройность, сапоги — зеркало. Руку к козырьку:

— Здравия желаю, товарищ полковник!

— Здравствуй, Борис, поздравляю тебя с очередным званием.

Яковлев — из думающих, такому укажи цель, а пути к ней он найдет сам. Легко работать с Борисом Евсеевичем.

— Чем порадуешь? — спрашиваю его.

— Новостей предостаточно. Ну, прежде всего Сугонюк. Переночевал он на вокзале. Утром отправился в путешествие по городу. Дважды побывал на той улице, где живет Архип Кубченко. Это один из двух розентальцев, — напомнил мне Яковлев. — Но сам Кубченко вторую неделю на пересыльном пункте. Военкомат призвал, мы его пока придерживаем, не отправляем, он частенько наведывается домой. В тот день был на пересыльном. Сугонюк прошел по улице сначала в одном направлении, потом в обратном. Никто к нему не подходил, он ни к кому не обращался. После моциона поехал трамваем на толкучку. Крутился среди тех, кто торговал водкой. Выменял несколько бутылок. Всех, к кому он подходил, мы взяли на контроль. Около двенадцати вернулся в город. Поел в сквере на лавочке. Без десяти два поспешил на таганрогский КПП. А там подъехала полуторка моего подопечного Ивана Степановича Иванова и подобрала его.

«Почему у Шохи такой многотрудный путь к Таганрогскому шоссе? — размышлял я. — Вокзал, путешествие по городу, базар. Выжидал или кого-то искал?»

— Что представляет из себя Иванов? — спросил я.

— Милый, отзывчивый человек пятидесяти одного года. Но выглядит гораздо старше: полный, рыхлый, страдает одышкой, перенес инфаркт. В тридцать шестом закончил техникум, работал заместителем директора заготконторы, но по состоянию здоровья с руководящей работы ушел, стал экспедитором. В связи с тем что многих призвали в армию, добровольно взял на себя вторую обязанность — водит машину. С тридцать шестого года бессменный редактор стенной газеты. Один срок был депутатом райсовета. Могу еще добавить: заядлый рыбак, и этой страстью заразил всю заготконтору. Жена его работает машинисткой в райисполкоме, сын — комсомолец, шестнадцати лет. На днях ходил в военкомат, просил, чтобы его отправили на фронт добровольцем. Конечно, отказали, даже плакал от обиды.

— Характеристика! — подивился я.

— Это и привлекло мое внимание. — Яковлев радовался успеху. — Во втором «круге» его не было, видимо, ускользнул от проверки. Попал в первый и третий. Я сразу взял его на контроль: работа связана с постоянными поездками. Сделали запрос на родину. В селе прямых родственников нет, мать с отцом умерли с голоду в двадцать первом. Соседи смутно припоминают, будто Иван Иванов пропал без вести в первую империалистическую. Стали мы проверять командировки по заготконторе. График и место работы передатчика полностью вписывались в график и направление командировок Иванова. Установили контакт с секретарем директора заготконторы, которая печатала приказы. Иванов еще только собирается в дорогу, а я уже отправляю людей в нужный район. Думаю, что пора его брать. Борзов поехал в штаб. Вернется, покажу ему план операции.

— А не рано? — усомнился я, думая в тот момент о Чухлае. Как он там? Очухается? Нет? Сколько уйдет на это времени? Нельзя ли как-то использовать этого человека для того, чтобы помочь Сергею, отвести от него нависшую беду?

Яковлев пояснил:

— Не исчез бы совсем. Что-то его беспокоит. В Таганрог ездил с командировочным удостоверением, которое выписывал сам. Приказа не было, лишь устное разрешение директора.

Вне сомнения, Яковлев лучше меня чувствовал ситуацию. Но мы вообще были с ним поклонниками противоположных методов. Я считал, что, если нет особой причины, спешить с арестами не стоит, надо постараться распутать все концы. В истории разведки у этого метода есть отличные примеры. Хотя бы случай с бароном Ростоком.

Английский король Эдуард VII умер за четыре года до Первой мировой войны. Похоронить «друга и брата» приехал германский кайзер Вильгельм II. В его свите прибыл некий барон Росток. Англичане знали, что он как разведчик был пойман с поличным в одной из стран Южной Америки. Ростока взяли под контроль, проследили все его встречи. Как-то часов в двенадцать ночи он вышел из гостиницы, доехал до одной из глухих улиц. Расстался с такси и зашел в небольшую парикмахерскую, где «брился» более часа. И это глубокой ночью! Парикмахером оказался натурализованный немец. Он содержал небольшую фирму по поставке оборудования для парикмахерских. Английская контрразведка взяла под контроль всю корреспонденцию, которая шла к нему. Парикмахер оказался «почтовым ящиком», под видом заказов на оборудование он получал донесения от целой сети немецких разведчиков в Англии. Их всех выявили. Но до поры до времени не трогали, просто снимали копии с корреспонденции. Четыре года разведка ограничивалась лишь наблюдением, но вот грянула война, и в первый же день немецкие разведчики были арестованы (по немецким сведениям — двадцать шесть человек, по английским — около полусотни). Германия лишилась информации в самое нужное для нее время.

Впрочем, сейчас у нас с Яковлевым допустимые сроки «выжидания» были отнюдь не английские.

Я подумал о том, что если Иванова все-таки придется арестовать, то сам факт ареста от окружающих не трудно будет скрыть. Когда-то Иванов перенес инфаркт. Родные и сослуживцы (для нас главное, чтобы и сообщники) поверили, что он вновь заболел. На этот раз в дороге. Если кто-то к нему явится вместе с Сугонюком, встретим. Но для этого надо куда-то отправить сына и жену. С сыном проще. Похоже, паренек не подозревает, какими делами занимается его отец. Комсомолец, хотел уйти добровольцем на фронт. Надо его спасти для Родины. Я сказал об этом Яковлеву. Борис Евсеевич согласился.

— Направить бы его в училище. Закончил девять классов. Отличник.

— По годам не пройдет.

— Что-нибудь придумаем.

— Только не стоит с этим делом тянуть, — посоветовал я.

При мне были документы Чухлая, то бишь Николая Николаевича Селиверстова. Я показал их Яковлеву.

— Неплохо бы проверить, что подлинно, а что от лукавого.

Внимательно полистав паспорт Чухлая-Селиверстова, Яковлев оживился.

— Похоже, прописка настоящая, адрес мне знаком: дом матери Архипа Кубченко.

Яковлев позвонил в паспортный стол, потом в райвоенкомат. Оттуда подтвердили: да, Николай Николаевич Селиверстов, 1893 года рождения, на учете состоит.

— Выходит, жил у нас под боком, а мы и не всполошились. Связан как-то с Кубченко, значит, имел отношение к розентальцам.

Яковлев вызвал одного из своих помощников — старшину по званию.

— Вот пропуск и отпускное удостоверение. Срочно в «Сельмаш», узнать об этом человеке, что можно. Возьмите машину.

Яковлев понимал, что я в Ростове не задержусь, а уехать без документов Чухлая-Селиверстова не могу, их надо возвращать владельцу.

Часа через два старшина вернулся.

Николай Николаевич Селиверстов поступил на «Сельмаш» в тридцать девятом году. В июле 1941-го, два месяца назад, был травмирован (сшибла машина), после больницы получил путевку в Цхалтубо. Должен был уже вернуться, но почему-то задержался. До «Сельмаша» работал на Урале. В данный момент не женат. Платил алименты на ребенка по исполнительному листу. Деньги шли по адресу: Красноград, Садовая, 39, на имя Анны Афанасьевны Журбы.

— Полнейшая легализация! — посетовал я. — Даже алименты платил.

Проверить красноградский адрес не представлялось возможным: наши оставили город.

А вот больничный лист гражданина Селиверстова надо взять под контроль. Куда он приведет? Почти убежден, никакой травмы не было. Но выплывает другое: около двух месяцев тому Чухлай был в Ростове, а потом очутился в Германии. У него было два пути: «рядовой» — армия, фронт, плен. И «особый» — самолетом. Сюда привезли, могли и вывезти. А если пошли на такую операцию, значит, задание Чухлай получил особо важное. Вне сомнения, он считается крупным специалистом по Донбассу. И задание получил соответствующее своим знаниям и способностям. Операция «Сыск»! Эх, Надежда, Надежда, что же ты наделала! Какого нужного человека вывела из строя!

Старшина получил новое задание: проверить, кто и когда выдавал Селиверстову больничный лист и есть ли в милиции акт о дорожном происшествии, в результате которого «пострадал гражданин Селиверстов».

Борзов вернулся из штаба около семи вечера. Расстроенный. Поздоровался со мною. Бывало, захватит ладонь, сожмет пальцы, а тут лишь прикоснулся и — все. Подошел к печке, зябко поежился, прижался щекой к белому теплому изразцу. Стоял так долго. Потом вздохнул, пододвинул к печке старинное потертое кресло, сел.

— Приземляйтесь, — предложил он нам с Яковлевым. — В ногах правды нет.

Андрей Павлович еще какое-то время гнездился в кресле, все не мог умоститься, найти удобную позу.

— Киев оставили, это вы знаете… Семьдесят один день держали оборону, — глухо начал он. — Конечно, перемололи вражьей силы немало. Перехвачено донесение: в танковых дивизиях у гитлеровцев потери до семидесяти процентов, в стрелковых — того больше. Полками командуют обер-лейтенанты, в ротах по пятьдесят человек. И те валятся с ног от усталости. Но и наши потери не меньше. Есть сведения, правда, непроверенные, штаб Юго-Западного фронта попал в окружение, командующий погиб. И вообще там, в котле, осталось… — Он в досаде пристукнул по кожаному подлокотнику кресла. — Одним словом, нам будет еще труднее. Высвободившиеся дивизии гитлеровцы доукомплектуют… В Германии заканчивается обучение двухсот семидесяти тысяч контингента двадцать второго года рождения и начался призыв двадцать третьего года… Перед группой армий «Юг» поставлена задача овладеть Донбассом и Ростовом, открыть дорогу на Майкоп, к нефти. Для этой цели создается специальная ударная группа.

Я подумал о том, что такое изменение общей обстановки заставит и нас с Яковлевым форсировать события.

— Мне приказано вернуться в Москву. Давайте определимся по вашим делам, — подытожил Борзов. — Что будем делать с Сугонюком и Чухлаем?

Я подробно доложил о событиях, происшедших за последнее время.

Борзов выслушал внимательно, удивился:

— А ваша «сестренка», Петр Ильич, похоже, женщина твердых моральных устоев. Такая, хочешь не хочешь, а уважать себя заставит. Пожалуй, вы правы, при всем прочем ей доверять можно. Собственно говоря, она с самого начала стала нашей активной помощницей. А что случилось, то случилось, назад не вернешь. Конечно, теперь у нас появится ряд осложнений. Я согласен с вашей оценкой роли Чухлая. Человек с его данными вполне может иметь отношение к акции «Сыск». По вашему рассказу, Петр Ильич, с больничной койки он поднимется не скоро. На реке Светлой наши создают линию обороны. И до того, как там завяжутся бои, надо эвакуировать в тыл всю больницу вместе с Чухлаем, создав вокруг него «дружескую» атмосферу. Сугонюка тоже не стоит оставлять в оккупации. Вы продумайте этот вопрос. Акцию «Сыск» гитлеровская контрразведка, убежден, будет продолжать. Но кому поручат дальнейшее ее проведение? Кому-то из наших знакомых. Иванову? Сугонюку? Или другому, нам не известному? По моим соображениям, — продолжал Андрей Павлович, — самое время появиться Хауферу и Креслеру, если они вообще собираются к нам. Гитлеровцы представили в печати киевские события как свою решающую победу. И реакция Европы для нас не совсем благоприятная. К примеру, английские журналисты в своих статьях требуют ни много ни мало: чтобы мы оставили без боя весь юг, а окопались на Дону и держали закрытыми ворота на Кавказ. Англичане опасаются, что за Кавказом откроется дорога на Индию. Но сдавать юг страны мы не намерены. Одна гитлеровская армия увязла в боях за Одессу, вторая штурмует Перекоп, пытаясь проникнуть в Крым. В районе Мелитополя нам удалось разгромить румын и потрепать одну из лучших танковых армий, которой командует Клейст. Так что бои на юге — это сражение не только за Кавказ, но и за Москву. Но сил у нас в данный момент маловато. Одним словом — времена для нас нелегкие. И враг этим пользуется… Теперь об Иванове.

— Я убежден, что это Переселенец, — с несвойственной ему поспешностью и горячностью сказал Яковлев. — По уму, по сноровке, по умению конспирироваться…

— Примем это как одну из рабочих гипотез, которая требует прямых и косвенных доказательств, — согласился Борзов. — Конечно, определить роль Иванова надо, и все-таки сейчас важнее решить, что с ним делать. Чухлай для нас на какое-то время потерян. А обстоятельства принуждают спешить. Надо заставить гитлеровскую контрразведку работать с Сугонюком по плану акции «Сыск». Данные у него кое-какие для этого есть: он не первый год работает на фашистскую Германию. Чухлай ему полностью доверяет. Сугонюк когда-то был в банде, хорошо знает Донбасс.

— Возьмем Иванова, гитлеровский разведцентр вынужден будет связать свои надежды с Сугонюком, — настаивал на своем Яковлев. — Командировка у Иванова в Шахты. Я уже знаю, как он работает. Нахально. Съедет на обочину, поднимет капот, под машину сиденье, разложит инструмент: занят ремонтом. Передачу ведет из кабины. После передачи он проследует в Шахты. Мы и задержим его на КПП. Выйдет из машины, наш человек сядет.

— Будьте осторожны, — предупредил Борзов. — Не оставил бы он в машине сюрприз. Взлетит на воздух ваш человек вместе с вещественными доказательствами.

— Борис Евсеевич, — напомнил я, — не забудьте побеспокоиться о судьбе его сына.

Яковлев доложил Борзову всю ситуацию.

К детям, особенно подросткам, Андрей Павлович был не просто внимателен, а я бы сказал, болезненно чуток. Может быть, в такие моменты вспоминал погибших сыновей?

— Завтра же переговорите с военкоматом. Послезавтра паренька в городе не должно быть. И только после этого сообщите жене, что с ее мужем произошло несчастье: сердечный приступ. Лежит-де в больнице, в Шахтах. Врачи беспокоить не разрешают, свидание пока невозможно. Ну, тут вас с Дубовым не учить.

У Борзова затекли ноги. Он поднялся, прошелся по комнате, по привычке проверяя светомаскировку. Узкие стрельчатые окна были плотно закрыты шторами из черной многослойной бумаги. Одобрительно кивнул головой. Повернулся к нам с Яковлевым и сказал:

— Душа продрогла… Отогрели бы вы меня, хлопцы, хорошим чаем.

Он о себе говаривал: «Я самарский водохлеб и свято верю: самовар чаю, как и хорошая русская баня, выгоняет любую простуду, уверяют, даже с воспалением легких может справиться».

Яковлев вышел, чтобы побеспокоиться о чае.

Борзов опять подсел поближе к теплой печке. И я уже подумал, не приболел ли он, но, видимо, просто устал.

— Гитлеровцы пытаются на оккупированной территории завести угодный им порядок с помощью террора. Зная характер советского человека, могу сказать, что это только усилит сопротивление народа. Уже сейчас партизанское движение достигло такого размаха, что у гитлеровцев порою полностью срывается подвоз горючего и боеприпасов к линии фронта. Так в этом месяце они вынуждены были некоторые свои армии центрального фронта снабжать через южные железные дороги. Для борьбы с партизанами Белоруссии и Украины полицейских сил оказалось недостаточно, и на «усмирение» брошено несколько дивизий, направлявшихся из Франции на фронт. Чувствуете, какой накал приобретает борьба? Она усилится еще в результате «экономических акций» третьего рейха. Специально для колонизации и ограбления оккупированных земель созданы два ведомства. Комиссариатом «Украина» будет ведать довольно известный фашистский деятель Кох, а комиссариат «Ост» возглавит Лозе. — Своеобразным заключением всему сказанному были такие слова Андрея Павловича: — Уж вы с Яковлевым постарайтесь вывести « есаулыцину» до оккупации.

Это было не просто пожелание.

Вернулся Яковлев. Борзов сказал:

— Борис Евсеевич, закажите-ка Москву, Петр Ильич хочет поговорить со своей Татьяной. И с сыном. Не спрашиваю, — повернулся он ко мне, — знаю, что не писал домой.

Его забота меня растрогала. Я кивнул: «Не писал…»

Среди подчиненных Борзов слыл человеком требовательным и строгим. Он сам горел на работе и этого же требовал от других. А вот теперь как-то весь потеплел. Все чаще и чаще дает знать о себе человечность, мягкость, которыми он был наделен от природы, но стеснялся этого чувства, считая, что оно не всегда сочетается с суровым профилем работы контрразведчика.

Яковлев заказал для меня разговор с Москвой. Принесли чай. Густой, словно розовый портвейн, и запашистый. Глоток такого действительно исцеляет от недугов, возвращает бодрость.

— Заварен по старинному японскому рецепту, — похвалился Яковлев.

Вспомнилось: еще в мирное время на воскресных пикниках он отлично готовил рыбачью уху, считал поварское искусство делом сугубо мужским. Даже чистить рыбу не дозволял женщинам. Те радовались: «Кухня дома надоела, а здесь отдохнем, один порядочный мужчина нашелся, взял на себя наши обязанности». В отделе Борис Евсеевич слыл «крупным специалистом» по шашлыку и по печеной в костре картошке.

Под воздействием нахлынувших чувств Борзов перешел на «ты», что позволял себе в обращении с подчиненными крайне редко.

— Тебе, Петр Ильич, в оккупации доведется туго: уж очень серьезен противник. Радист-шифровальщик у тебя с головой, но еще бы пару надежных помощников, имеющих вкус к оперативной работе. Вот я думаю об Истомине с его ординарцем…

— Пряхин — интереснейшая личность, — отозвался Яковлев.

— Введи в курс, Борис Евсеевич, — сказал Борзов, — ты с ними обоими работаешь.

— Виталий Истомин — прирожденный чекист, обстрелянный. По характеру — молчун. Двадцать четыре года, не женат. Отец — инженер, работает в Перми, на Мотовилихе. Мать — бухгалтер. Пряхин — второй розенталец, оставленный нами. Война заставила его переоценить всю прошлую жизнь. На фронт ушел добровольцем, в боях проявил себя настоящим солдатом, хотя уже разменял полвека. В Истомина за храбрость влюблен. Недавно исповедовался ему, говорит: «Завинился я перед Русью. Думал угодить богу, а послужил дьяволу. Гложет меня совесть, искал у супостата поддержки против своих же. Такой грех можно искупить только кровью». А в общем-то его участие в розентальском деле было минимальным, он предоставил Архипу Кубченко для любовных дел свою квартиру. Истомин разговаривал с ним. У Пряхина фанатическое желание послужить Родине верой и правдой. Один недостаток: Никон Феофанович о своих чувствах «к супостату» готов оповестить весь мир. А в общем-то Истомин с Пряхиным — интереснейшая пара, — заключил Яковлев.

— Истомин за своего ординарца ручается, — пояснил Борзов. — В боях под Киевом этот бывший батюшка отправил к праотцам не одного гитлеровца. Ходил в рукопашную.

— Для начала не показать ли ему фотокарточки Иванова, Сугонюка и Чухлая? Может, опознает, — предложил Яковлев.

— Давайте попробуем, — согласился я. — Не получится, в крайнем случае, чтобы не повредил делу, отправим его на службу в тыловую часть, возьмем там под наблюдение.

— На фронт рвется, — пояснил Яковлев. — Не однажды говорил об этом Истомину: «Умереть за Отечество — значит, угодить богу».

— Если он знает Иванова, то может стать интересным свидетелем, — высказал я предположение.

Иногда бывает недостаточно задержать преступника, важно заставить его раскрыть связи, выявить сообщников. Профессионального шпиона, каким, по всей вероятности, является Иванов, на испуг не возьмешь. Убедить его в бесполезности игры в молчанку могут лишь факты, а еще надежнее — живые свидетели-сообщники.

Дежурный доложил: «Москва на проводе». Я рванулся в соседнюю комнату, где находился телефон. Состоялся сумбурный пятиминутный разговор двоих взволнованных, разлученных войной людей.

— Так ты в Ростове?

— Пока…

— Удивляюсь, как это ты решился позвонить!

— Согласно распоряжению вышестоящего начальства.

— Значит, не сможешь позднее ни позвонить, ни написать, ни приехать… — Вздохнула и сразу сменила тему разговора. — Все мальчишки из Коськиного класса решили пойти в ремесленное. Я уж и не протестовала: сам с усам, на верхней губе черненький пушок.

— Подари ему мою бритву «Золинген». Отличная сталь. И ремень, на котором правил.

— Предлагают эвакуироваться с заводом на Урал.

— Тебе надо уехать из Москвы…

Поняла, что я хотел этим сказать, замолчала. Слышу — глотает слезы. Я ей:

— Таня! Таня!

А она тихонечко отвечает:

— Прошу тебя, позвони через недельку, у меня решится вопрос с эвакуацией.

— Попробую, но обещать не могу.

— И не надо. Только знай, до твоего звонка — я ни с места…

— Нет, нет, давай договоримся, в любом случае ты — трогай. А я если не позвоню, так напишу.

— По какому адресу?

— Говори, запомню.

— И сама толком не знаю.

— Разыщу.

Догадалась, что я имею в виду Борзова.

— Он и так о нас постоянно беспокоится.

— Передавай ему при встрече привет, — говорю ей.

— Выходит, до свиданья…

— До встречи…

В комнату к Борзову и Яковлеву я вернулся в минорном настроении.

— Моя Татьяна окончательно переквалифицировалась… Завод эвакуируется, а куда — не ведает.

— Пишите ей на Нижний Тагил, — подсказал Борзов.

Оказывается, он был в курсе дел Татьяны и разговор с Москвой заказал для того, чтобы я все узнал от жены.

— Пока вы разговаривали с женой, от капитана Копейки на ваше имя пришла телеграмма: умер Чухлай, — сообщил Борзов, державший в руке небольшой листок сероватой бумаги.

Умер Чухлай… Я все еще был под впечатлением разговора с Таней и не сразу осознал, какие последствия может иметь этот факт. Но уже поселялась в сердце тревога.

— Неожиданное и нелепое исчезновение резидента может навести ведомство адмирала Канариса на мысль, что Сугонюк как агент ведет двойную игру, — сделал вывод Борзов.

Да, в подобной ситуации вполне логично заподозрить, что Сугонюк перехвачен советской контрразведкой или просто польстился на деньги, привезенные Чухлаем. Но в таком случае радиста сразу же лишат доверия. Как же тогда развернутся события, связанные с операцией «Есаул»? Нам удалось нащупать ее базу. Теперь гитлеровская контрразведка изменит свои планы: перенесет события на иное время, в иное место или совсем откажется от десантирования.

— Дичайший случай! — сетовал Андрей Павлович. — Все наши разработки отправил в тартарары. Хорошо еще, что мы не успели разъехаться и сумеем на ходу переориентироваться.

— В данной ситуации, — сказал Яковлев, — пожалуй, целесообразно взять Сугонюка, а Иванова оставить. Только ссадим его с колес, найдем техническую причину: нарушение правил уличного движения, неисправность машины, старые скаты…

Борис Евсеевич буквально наступил на горло собственной песне. Я по себе знаю, как трудно расставаться с идеей, которую выносил, с которой сжился, убедившись, что она верна. Но идеи вызываются к жизни ради определенного дела.

— А если не трогать обоих? — размышлял я вслух. — Сугонюк связан с Ивановым. Того немедленно предупредят и дадут задание проверить. Факты подтвердятся: Чухлай погиб самым банальным образом.

— Петр Ильич, не забывайте о времени! Его у нас в обрез: Давайте пойдем по самому простому и надежному пути, изолируем Сугонюка, лишим его возможности сообщить о смерти Чухлая и воспользуемся теми сведениями, которые сумеем из него выжать.

«Выжать… Пожалуй, Андрей Павлович прав, так вдруг Сугонюк не разоткровенничается, — подумал я, — хотя мы знаем о нем вполне достаточно, и если правильно использовать имеющиеся сведения…»

На том и порешили.

— Берите, Петр Ильич, в помощники Истомина. Самолет доставит вас в Светлово, — распорядился Борзов. — Время не терпит.

— А что делать с Пряхиным? Надолго разлучаем его с Истоминым? — поинтересовался Яковлев.

— По обстоятельствам. Займите на это время чем-нибудь.

Пока вызывали Истомина, вернулся старшина, проверявший больничный лист. В травматологии Селиверстов не лежал, на амбулаторный прием к хирургу приходил, приносил акт автоинспекции о том, что его сбила неизвестная машина. Врача, выдавшего больничный, призвали в армию.

Впрочем, со смертью Чухлая эти сведения в значительной мере потеряли свою ценность.

По внешним данным, лейтенант Истомин был совершенно рядовым человеком. Сутуловатый. Гимнастерка, брюки, сапоги, шинель, фуражка надежно послужили воину и поизносились, пока он был в окопах. Неказист, неприметен. Что ж, пожалуй, эти качества окажут добрую услугу во время работы в подполье.

По дороге на аэродром я объяснил ему суть предстоящей операции. Он задал мне несколько вопросов, сразу охарактеризовавших его как довольно опытного оперативного работника. «Когда будем брать? Днем? Ночью? В доме? Вне? Вооружен? Рост? Вес? Не левша?»

Я подробно отвечал на его вопросы. Нарисовал в своем блокноте схемы подходов, расположение служб во дворе, комнат в доме, прикинул, куда и в какое время может отлучиться Сугонюк по хозяйственным надобностям и как мы этим можем воспользоваться. Рассказал о независимом характере пса Пана.

Истомин мягко улыбнулся. Озарилось добротой продолговатое лицо, щедрая улыбка сделала его обаятельным, милым.

— У меня с сельскими собаками пожизненный мир. Дух, что ли, такой. Не трогают: к любой подойду — и не тявкнет.

Пока летели, обсудили с ним несколько вариантов.

— Войти бы без лишнего шума в дом. Ну, к примеру, под видом следователя, — предложил Истомин свой план. — Как-никак, а жена Сугонюка ухайдакала человека. Невольно, не ее вина, защищалась. Но надо в этом обстоятельно разобраться.

Предложение интересное, стоило над ним поразмыслить.

Я думал о моем родном крае: о его славе, о его людях.

…Бывало, летишь ночью, а под крылом море огней. Крупные города, не уступающие многим областным центрам, идут почти один за другим, порою граница между ними чисто условная. Раскидистые, привольные села и старые, оставшиеся от столыпинских времен, хутора.

А сентябрьской ночью сорок первого года за окном самолета царствовала густая темнота. Если и мелькнет огонек, обозначит одинокую ферму или хуторскую халупу, то лишь подчеркнет беспредельность царства ночи.

— Светлово!

Самолетик ткнулся колесами в грунт и вприпрыжку побежал по посадочной дорожке.

К нам подошел капитан Копейка, хотел о чем-то доложить, но увидел Истомина и на полуслове замолчал.

— Это мой помощник. Говорите, — успокоил я капитана.

— Умер на операционном столе, — сообщил капитан. Его жгли эти слова, он давно носил их в себе, а поделиться новостью было не с кем. — Кровоизлияние в мозг. Весь процесс вскрытия я сфотографировал. На всякий случай. Составлен по всей форме акт.

Копейка явно чувствовал себя виноватым. Но смекалистого, расторопного капитана не в чем было упрекнуть.

— Где Надежда? Знает?

— Догадывается. Дежурит в кабинете главврача. Ее супруг — за оградой. Приехали вместе. Как же, беспокоится.

— На ловца и зверь бежит, — сказал удовлетворенно Истомин, будто события так повернулись по его воле. Вообще он был человеком очень спокойным, внешне даже флегматичным.

Копейка не понял реплики. Я пояснил:

— Решено брать. Летели и думали, как вызвать его в Светлово. А Сугонюк здесь.

У капитана — готовый план.

— Зайдем в больницу с черного хода. Наденьте халаты. Его позовет санитарка — побежит как миленький, уж так ему не терпится узнать, что с гостем.

Прежде чем встретиться с Сугонюком, необходимо было побеседовать с Надеждой, разузнать, как реагировал на события Шоха, и исходя из этого выработать тактику будущего допроса.

Когда я приоткрыл дверь в кабинет главврача, Надежда вздрогнула, привстала с дивана. Увидела меня — с невольным облегчением вздохнула.

— Что? — прохрипела она сдавленным шепотом. Это означало: «Умер?»

Я пожал неопределенно плечами.

— Как Шоха-то? Доведался — не обрадовался?

— Язык отняло, — ответила Надежда, начиная освобождаться от скованности. — Ору на него: «Кого в дом привел? Кому с головой выдал?» Хоть бы тявкнул! Ни слова, ни полслова, в летнюю кухню — и к одиннадцатому улью. Затем в подвал. Железный ящичек — под бочку с капустой. Достал автомат, набил деньгами торбу, выправил себе новый паспорт, военный билет и трудовую. Спрятал на огороде, думал, я, дура, не увижу. Пистолетом обзавелся, выгревает за ремнем, под пиджаком.

Приготовился к побегу. Борзов был прав, настаивая на его аресте. Но пока неизвестность мучает Шоху сильнее страха, уж очень ему хочется, чтобы все обошлось, утряслось, успокоилось.

— «Я, — говорит, съезжу в одно место по делам, а ты напишешь, каким боком все обернется. Только письма в селе не бросай, не поленись, выйди в Светлово на вокзал, заадресуешь в Шахты, до востребования, на Шилова Якова Васильевича». Учил меня, как надо отвечать следователю: «Муж инвалид, поехал в Москву к профессору. Стой, — говорит, — на том, что ты пострадавшего не знаешь. Мужа дома не было, а этот принес кое-что на обмен». Наказал приготовить торбу. Набил ее пожитками, сунул водку, привезенную из Ростова.

Тревога вновь начала мучить ее. Глаза так и молят: «Да не молчи ты!» Спрашивает:

— Умрет Филипп Андреевич? А может, уже отдал богу душу?

— Врачи считают положение безнадежным.

Стала вмиг бело-синяя. Выдохнула:

— Судить будут…

— В любом случае тебя обвинить не в чем. Оборонялась.

Перенервничавший, измученный неизвестностью, сомневающийся и надеявшийся на удачу, терзаемый страхом сидел Прохор Сугонюк под дверями санпропускника. Вышла няня, спросила:

— Ты, что ли, Прохор Демьянович?

— Ну я, — поднялся он с лавки.

— Если ты, то тебя пораненный просит. Врач дозволил, но на одну минуточку. Имей совесть, не задерживайся.

Она заставила его снять шинель. Сугонюк предпочитал одеваться как фронтовик, в военное. Худой, бледный, часто морщившийся от боли в плече, он своим страдальческим видом вызывал сочувствие окружающих, особенно жалели его пожилые женщины. И санитарка расчувствовалась.

— Вот халат тебе поновее. Да одень по-людски, в хирургию идешь.

Возле ординаторской Сугонюка ждал Истомин. В докторском халате, в колпаке.

— Вы Сугонюк?

Тот оробел перед незнакомым доктором. Введя Сугонюка в ординаторскую, где я ждал их, рассматривая шкаф с инструментами, Истомин заворчал на Сугонюка:

— Вы что, никогда халата не надевали? В послеоперационную палату собрались. Завязки на рукавах завязать! Пояс придуман тоже не для красоты.

Сугонюк нервничал, руки не слушались. Схватил завязку зубами.

Истомин запротестовал:

— Рот человека — рассадник самых опасных микробов.

Он помог Сугонюку. Повернул к себе спиной.

— Пояс!

Завязывая пояс, быстро и ловко пустил руку под халат, под пиджак и выхватил пистолет. Сугонюк было рванулся от него, но рядом стоял я, перехватил. Вошел капитан Копейка, дежуривший в коридоре.

В маленьких черных глазках Сугонюка затаился ужас загнанного зверя.

— Здравствуй, Шоха! — говорю ему. — Гора с горой не сходится, а вот человек с человеком — через девятнадцать лет.

Он меня, конечно, не узнал. В белом халате, в колпаке — «профессор».

Капитан Копейка с Истоминым быстро обыскали Сугонюка: на стол легли две запасные обоймы, складной садовый нож, каким можно вооружить десантника, носовой платок, какие-то веревочки, бинт, паспорт, удостоверение, освобождающее от воинской службы.

— А Чухлай оказался расторопнее и догадливее тебя, — говорю ему. — Садись. Может, найдем общий язык?

Сугонюку поставили посреди ординаторской стул. Тяжело плюхнулся на сиденье. Истомин — у него за спиной, капитан Копейка — у дверей. Я перекрыл путь к окну. Поглядев по очереди на всех троих, Сугонюк убедился, что о побеге и сопротивлении думать не приходится.

Сидит — голову втянул в плечи, глаз не поднимает.

— Разбогател ты, Шоха, зазнался, добрых старых знакомых не признаешь. А когда сбежал из банды, избавился от гвоздей, которыми батька Чухлай хотел распять тебя на опушке леса, ты пришел ко мне: «Помогите!» И у нас с тобой состоялся долгий разговор. Ты рассказывал, я записывал, потом ты читал и под каждой страничкой расписался. Спасибо за сведения, воспользовались ими, банду разоружили, Чухлая взяли. Правда, потом он все же ушел. Но теперь вновь встретились. Он понимает ситуацию, у нас с ним состоялась неплохая беседа. Что интересно, Филипп Андреевич не догадывается, кто же передал его в руки чоновцев. На Черногуза грешит, тот умер, так дочерей и племянниц готов вырезать. А если он почитает протоколы, подписанные Шохой?

Сугонюк глянул на меня исподлобья. Тяжелый, злой взгляд передал всю его ненависть. Мог бы — укусил, как ядовитая змея.

— Кстати, — продолжал я как ни в чем не бывало, — Чухлай убежден, что «несчастный случай» организовал ты, польстившись на деньги, спрятанные в подвале под бочкой с капустой. И жена действовала по твоему наущению.

Сугонюк в отчаянии рванулся было ко мне, но Истомин ловко усадил его на место. Шоха застонал в бессильной ярости, потом вдруг выругался зло. Это была нервная разрядка.

— Я его деньги — в нужник на гвоздик! Своих хватало! Жил человеком. Он явился, запутал, а теперь заложил с потрохами! Сука мартовская!

Шоха сник, стал удивительно похож на выжатый лимон: лицо морщинистое, желтое. Глаза слезятся.

Я подал ему воду в стакане. Схватил двумя руками, пьет — зубы бьются о граненое стекло. Выждав с минуту, дав ему прийти в себя, говорю:

— Ну, что ж, Шоха, продолжай свой рассказ, начатый девятнадцать лет назад. Будешь таким же откровенным, может, в чем-то и пособлю.

…Чухлай разыскал Сугонюка в тридцать шестом году. Явился летом прямо на пасеку, которую вывезли на гречку. Сгреб, избил: «Думал, заложил меня гэпэушникам — и концы в воду!» Шоха божился и крестился, что никого «не закладывал», а из банды сбежал со страху. «Не ушел бы, изувечил ты меня, Филипп Андреевич». Тот подтвердил: «Скормил бы, как падаль, мухам! Но это и сейчас не поздно сделать!» Вначале задания были «простыми»: что-то перепрятать, рассказать о колхозах Александровки, о настроении людей. И походили эти беседы на приятельскую встречу — всегда за чаркой, при хорошей закуске. Потом Чухлай исчез, вместо него появился другой. Передал книжки по радиоделу: «Учи». Учил. Ездил к нему в Ростов, «сдавал экзамены».

Говорю, как бы между прочим:

— Иван Степанович — радист классный, есть чему у него поучиться.

Сугонюк уставился на меня. Он мог подумать только одно: все эти сведения сообщил Чухлай. И в нем родилось естественное чувство обиды. Он в душе восстал против своего шефа, который вырыл яму, столкнул его туда, а потом бросил на произвол судьбы, не оставив даже надежды на помощь. Я и добивался именно такой реакции. За обидой на предавшего сообщника должна последовать злая откровенность, и она пришла.

— А Иван-то Степанович — совсем не Иван Степанович. Его мать жила в Штеттине, в прошлом году умерла. Сам слыхал, обговаривали с Чухлаем, какой ей поставить памятник.

Иванов — немец. Причем не из тех, которые живут в Донбассе с незапамятных времен, а из приезжих. Но сыну — уже семнадцатый. Давно же он у нас окопался. Яковлев делал запрос на родину Ивана Степановича Иванова. Такой человек когда-то существовал. Старики-односельчане припоминают, будто Ивашка Иванов в первую империалистическую пропал без вести. И вот с его документами в России появляется совсем другой человек.

Спрашиваю:

— Когда Чухлай вернулся из Германии?

Шоха пожал плечами:

— Он не раз туда-сюда кочевал. Пожалуй, там жил больше, чем здесь: даже фамилию немецкую приобрел. Он у них в чинах, в партии состоит.

Бывший атаман стал национал-социалистским функционером! Впрочем, вполне логично. Чухлай ушел за границу в начале двадцатых годов — время «пивного путча» Гитлера. Поняв, что немецкий национализм живуч, Чухлай сделал ставку на фашизм, идеологию, очень близкую его натуре. (За вандализм, проявленный им в годы командования бандой, сейчас Чухлая нарекли бы фашистом.)

— А я-то удивляюсь, откуда у него такая кличка, — говорю Сугонюку, давая ему новую зарядку на исповедь.

Но, пожалуй, перестарался. Шоха совсем опешил. Проглотил вязкую слюну, душившую его, и глуповато уставился на меня.

— Так вконец раскололся! — ужаснулся он. — А я-то думал, что Филипп Андреевич — камень. В песок перетрешь — капли не выдавишь.

Оценив обстановку, я решил прекратить первый допрос. Шоха буквально отупел от навалившихся на него событий.

— Готовьте машину, — говорю Истомину. — Желательно крытую. Прохор Демьянович приглашает нас в гости. Когда выходишь на связь? Завтра? — спрашиваю Шоху.

Он кивнул.

— И что должен передать?

— Ответ получить. Я же сообщил, как все стряслось. «Так-таки успел…»

Арест, а особенно навязчивая мысль, что Чухлай «раскололся», быстро и основательно доконали Сугонюка. Мне казалось, что он вполне может продолжить игру уже в нашу пользу. И жаль, если такая возможность останется неиспользованной.

— Угробить самого Чухлая! Думаешь, тебе это простили бы?

— Я-то тут причем, — пробурчал он. — У Надежды с ним свои счеты. Только я думал, за давностью все забылось, ан нет. Я так и доложил.

— А что ты думаешь о «Есауле»? — спрашиваю его.

— О каком? — удивился он. — Никого под такой кличкой не знаю.

На нет и суда нет. Я вопрос задал на всякий случай, почти убежденный, что Сугонюк — не та фигура, которая знает столь далеко идущие планы.

Истомин доложил: «Машина готова».

Прежде чем уехать, мне надо было поговорить с Надеждой.

Она по-прежнему сидела в кабинете главврача. Подняла на меня глаза, ждет решения своей судьбы. Подсел к ней на диван, погладил короткопалую руку, лежавшую на валике. Надо было сказать что-то важное. С этой минуты ее жизнь давала крутой крен. Но у меня не было утешительных слов.

— Так и будем играть в молчанку? — первой не выдержала она. — Говори, все одно догадалась: Филиппу Андреевичу — царство небесное, а я — овдовела, Шоху ты теперь загребешь. — Она говорила не только с болью, но и со скрытой обидой. — Без меня похоронят? Или дозволишь по христианскому обычаю? — и уже просто, по-человечески пояснила: — Чувствую себя виноватой: убила. Хочет душа откупиться…

— По поводу похорон ничего сейчас сказать не могу, а попрощаться… Труп в морге.

— И в моих глазах он не герой, — пояснила она. — Пристрелили бы — стороной обошла, а тут — мой грех.

— Скажу Игорю Александровичу. А сейчас тебе уснуть бы. Извелась вся.

Я уже был в дверях, когда она сердито спросила:

— Говоришь «до свидания», а меж слов чую: на веки вечные — «аминь!».

Я дважды вырвал ее из привычной жизни и уже не имел морального права уйти, не открыв какую-то перспективу.

— Захочешь — до победы будем рядом.

У нее вырвался вздох облегчения.

— Давно захотела, от той поры, как признал меня на окопах.

Можно было считать, что с арестом Сугонюка пеленгаторы свою роль выполнили, пора возвращаться им восвояси.

Мы заехали за Князевым. И вот от него я узнал еще одну новость. Оказывается, пеленгаторы перехватили последнюю радиограмму Сугонюка, он вышел на старой волне, зашифровал отработанным шифром.

А новый? Личный шифр Чухлая? Почему Сугонюка с ним не ознакомили? Особая мера предосторожности? Или что-то такое, нам пока неизвестное?

В имение Сугонюка решили войти привычным для хозяина путем — задворками. На всякий случай Истомин примкнул задержанного к себе наручниками.

Шоха достал из собачьей будки ключ, открыл дом.

Вошли. Истомин снял наручники.

Сугонюк долго растирал руку и с тревогой озирался по сторонам.

— Будь хозяином, — говорю ему. — Сам сядь, гостей приглашай. Беседа наша не закончена.

Я — на диване с высокой спинкой, похожей на потешный старинный замок: башни, домики, мостики. Шоха — на стуле возле стола. Ждет моих вопросов.

— Почему Чухлай сам шифрует свои донесения? Не доверяет тебе?

Мнется, не знает, что ответить.

— Если меня не касалось — я не лез, Филипп Андреевич любопытных не любит. Раз сам — значит, так ему надо.

В своей радиограмме Сугонюк выражал надежду, что все обойдется: «Мою жену тут все знают, никто не удивляется. А документы у Пятого — в порядке, выдержат любую проверку».

Говорю ему:

— Что ж, Прохор Демьянович, заготовим еще одну телеграмму. Не возражаешь?

— Какую? — спросил он настороженно.

— «Видел Пятого, чувствует себя сносно. Поговорить не удалось, дали на свидание три минуты, и все это время присутствовала медсестра». Заодно надо справиться, что делать с контейнерами. Пятый может пролежать в больнице с месяц, у него сотрясение мозга.

Сугонюк с явным безразличием ответил:

— Передам. Теперь все равно.

Но он не мог не понимать, что означает это согласие: затевается игра с гитлеровской контрразведкой, и он в ней — первая скрипка.

Надо признаться, я не ожидал, что он так быстро поддастся. Почти без сопротивления. А я готовился к напряженной борьбе. Удача! Но какая-то горчинка в этом была, Сугонюк сломался. Не я его одолел, а он сам рухнул, как старый, ветхий домишко. Хватит ли у него внутренних сил, чтобы подняться и своим упорством, невероятной трудоспособностью, преданностью искупить ту огромную вину перед Родиной, которая за ним накопилась?

— Теперь ответь мне вот на какие вопросы: что ты делал позавчера на ростовской толкучке, как дал знать о себе Иванову и о чем договорились с ним на Таганрогском шоссе?

Ерзает Шоха на стуле, будто на гвозде сидит: и так повернется, и эдак.

— Выходит, водили меня?

— Нет, не тебя, а Иванова и Архипа Кубченко. Заодно держали на примете дом его матери, где прописан Николай Николаевич Селиверстов.

— Что же вы тогда с нами в кошки-мышки играете! Давно бы всех к ногтю.

— А куда спешить? — отвечаю спокойно. — Может, еще каких гостей бог пришлет, а ты поможешь их взять и тем самым заслужишь у Советской власти снисхождение. Когда прибудут?

— Не знаю, — промямлил он, — но вскоре. Может, Филипп Андреевич затем и вызывал к себе Иванова. А видел он меня на базаре. Выменял я водку, прохожу мимо него, он шепнул: «В пятнадцать на таганрогском КПП».

«А вот эту встречу Шохи с Ивановым наши следопыты проморгали, — подумал я. — Сосредоточили все свое внимание на водочных королях…»

— Когда и где должны встретиться Чухлай с Ивановым?

— Послезавтра у меня в доме. Иванов работает в заготконторе. Приедет покупать у людей скот.

Впереди еще два дня, есть время сориентироваться. Посмотрим, что ответит Шохе центр.

Следующим вечером Сугонюк вышел в эфир. Для того чтобы все было логичным и естественным, текст телеграммы составлял он сам, я лишь дал ему мысль: пусть использует привычные для него обороты речи. Шоха зашифровал, Князев на всякий случай проверил. Ответ пришел резиновый: «Все оставить на своем месте. Пятый выйдет из больницы — решим. Регулярно информировать о его здоровье».

Если бы кто-то из моих людей допустил ошибку, подобно чухлаевской, что бы я посоветовал остальным? Немедленно принять все меры предосторожности: рацию и контейнеры переправить в иное место, Сугонюку временно исчезнуть, установив за своим домом скрытый контроль. Но германский центр не дал своему никаких конкретных указаний. Это настораживало.

Подождем Иванова. Только не ссадили бы наши его с машины, не лишили транспорта.

Я с Ростовом поддерживал связь по рации взвода оперативной службы. Передал Яковлеву новости. Он меня разочаровал. «Уже ссадили. И основательно. ЗИС шел впереди, неожиданно затормозил. Газик Иванова налетел на кузов, разбил свой радиатор».

Оставалось надеяться на изворотливость самого Иванова.

Мне хотелось, чтобы Надежда подзадержалась в Светлове. Уж очень неестественно выглядело бы совместное проживание под одной крышей: она, Сугонюк и мы с Князевым и Истоминым.

Но предупредить капитана Копейку я не смог. Надежда вернулась на следующее утро.

Встречал ее на веранде Истомин, проводил в одну из дальних комнат, где у нас с нею и состоялся разговор.

— Слово свое держу, до победы вместе. Пока поживу в твоем доме. Не возражаешь?

— А Шоха где? — поинтересовалась она.

— Здесь же. Тебе с ним лучше не видеться. Он не должен знать о смерти Чухлая.

— С Шохой, как и с Чухлаем, у меня все в прошлом. Выслужит он у вас помилование, не выслужит, наши с ним стежки-дорожки разбежались.

Она говорила это спокойно, будто о чем-то давно решенном или само собою разумеющемся.

— Но в любом случае он не должен подозревать о нашем с тобою «родстве».

Она все понимала.

— Чужие, впервые встретились.

Началась жизнь взаперти. Мы, четверо мужчин, днем на улицу не выходили, нашим информатором и снабженцем была Надежда.

Но принятые меры оказались бесполезными, Иванов в условленное время не появился. Тут, конечно, дело не в транспорте. Если Чухлай вызывал его по поводу прибытия «гостей», а Иванов знал это, то все равно добрался бы до Александровки. На попутной машине.

Сугонюк понимал, в какую сторону поворачивают события, и предложил:

— Может, отбить еще одну телеграмму? «Жена вернулась из больницы, проведывала Пятого. Он приглашает к себе. Надо ли являться?»

«Если он проявляет инициативу — это уже хорошо», — подумал я.

Гитлеровский центр ответил: «Побываете у Пятого, доложите его соображения».

— Ну что, Прохор Демьянович, — говорю Сугонюку, — как будем выкручиваться?

— И в самом деле, проведаю Филиппа Андреевича. Что-то скажет же, — Видя мое несогласие, поспешил заверить: — Я к нему уже не вернусь. Сколько смогу помогу вам. А там уж сами решайте.

— Вряд ли сейчас врачи дадут добро на свидание. Раскинем мозгами, что бы он мог такое важное передать им?

— Ждет большую группу с той стороны. Уже и место выбрано.

— Люцерна, где сам десантировался?

— Угу. Об этом и должен думать.

— И мы о том же. От нас ждут ответа через день.

Но тут меня начали одолевать сомнения.

— Прохор Демьянович, а не было у Чухлая запасного варианта приема десанта? Операция важная, такие без запасного варианта не разрабатываются.

Он пожал плечами.

— Может, и был… Филипп Андреевич накануне того, как в Ростов меня отрядить, спрашивал: давно ли я бывал в тех местах, где его армия штаб держала. А я там носа не показывал с тех пор, как ноги из Чухлаевской черной армии унес и к вам за помилованием прибег. Филипп Андреевич на такое мое признание говорит: «Ну и остолоп ты, Шоха! Места там скрытные, надежные, а в нашем деле такие надобно знать; как свою кровать».

Этот разговор с Сугонюком натолкнул меня на мысль срочно отрядить капитана Копейку, моего верного и надежного помощника во всех самых трудных делах, к Караулову с тем, чтобы Иван Евдокимович с бойцами будущего партизанского отряда взял под особый контроль места, где когда-то отсиживалась банда: бывший командир чоновского отряда не мог их забыть, там погибли наши друзья Кряж и Леня Соловей, там Караулову сдались в плен остатки банды.

Так я и сделал: послал в Ивановку к Караулову капитана Копейку.

В тот же вечер Сугонюк добровольно вернул мне свои фальшивые документы и деньги, спрятанные на огороде: бежать он не собирался, и я решил отменить ночные дежурства внутри дома.

Тайник, обнаруженный Марфой Кушнир

На следующий день, собравшись вечером, мы стали думать, что же сообщить в центр от имени Пятого. С какой просьбой он мог бы обратиться? Какие передать вести?

Часов около семи вечера кто-то громко и настойчиво затарабанил в ворота. Неистово залаял Пан. Мы все насторожились. Надежда вышла на веранду.

— Надя! Надя! — кричала женщина. — Тебя из района к телефону. Говорили, дюже спешно.

Звонят из района? Кто? По какому поводу? Я сразу подумал о капитане Копейке. Но какие события заставили его пойти, по существу, на нарушение конспирации?

Надежда вернулась минут через пятнадцать (колхозная контора неподалеку). Недоумевающая, сообщила:

— Игорь Александрович наказал вам, чтобы одна нога здесь, другая — там. Какие-то гости прибыли.

— Все?

— Больше ни полслова. Только предупредил: «Дуй к «братцу». Я не выспрашивала, телефонистки бабы любопытные, может, какая где слушала.

Гости!.. Долгожданные Хауфер и фон Креслер с сотоварищами?

Я заспешил, надо было предупредить об отъезде командира взвода оперативной службы, с которым у нас уже было подработано несколько вариантов встречи десанта. Пусть поддерживает связь по рации с хозяйством Копейки.

Я — к дверям. Надежда остановила меня вопросом:

— Шоху прихватишь с собою?

— Нет, — отвечаю. — Хочу оставить с Истоминым.

— С Истоминым так с Истоминым. Значит, я уже без надобности, можно перебираться в Светлово, — сказала она как-то елейно, неоправданно покорно.

Не уловив еще смену в ее настроении, говорю:

— Нет, нет, ты должна остаться.

Она взорвалась:

— Никому и ничего я не должна!

Ее издергала неопределенность. Мне казалось, что ситуация предельно проста, но это еще не означало, что все было абсолютно ясно и Надежде. Наверно, стоило более подробно объяснить ей, дескать, остаться дома — это своеобразное задание. Человек имеет право знать, во имя чего он старается, чем вызваны и куда приведут события, добровольным или невольным участником которых он становится.

— Ты не горячись, — говорю ей. — Видимо, заявились дружки Филиппа Андреевича. Мне надо быть там.

Она вмиг преобразилась. Вот такая понимающая, умная Надежда мне нравилась.

— Они, само собой, явятся за сундуками. Ты отдашь. А жаль. Деньги — бумажки, поди, фальшивые. А оружие и мины настоящие.

— Деньги тоже. Видимо, захватили в одном из оккупированных городов.

— Я бы их всех допустила к тем сундукам и заперла в подвале до окончания войны, — сказала зло Надежда.

— И я бы с превеликим удовольствием запер за ними дверь в том подвале. Но нельзя ли получше использовать то, что мы о них знаем?

— Ты, «братик», в этих делах собаку съел. И не одну, поступай как знаешь.

— Истомину, — говорю ей, — может потребоваться помощник. Надеюсь на тебя.

Хитровато улыбается.

— И пистолет на такой случай выдашь? Автомат предложишь — не возьму, не обучена.

— Думаю, до пистолетов дело не дойдет.

Сугонюк оставался вдвоем с Истоминым. Мог ли Шоха попытаться бежать? Не исключено, хотя сам без моего напоминания отдал два набора фальшивых документов. На всякий случай (как гласит пословица: береженого бог бережет, а дурак сам наскочит) я посоветовал Истомину забить ставни в одной из комнат и ночью держать Сугонюка там.

— А если задержитесь, с чем выходить Сугонюку в эфир? — поинтересовался Истомин.

— События, ради которых вызывает капитан Копейка, многое уточнят. А паче чаяния не вернусь, пришлю с депешей Князева.

На том и порешили.

Капитана в городе я не застал. Он, собрав бойцов всеобуча, выехал на место происшествия. Меня ждал Сомов.

Предупрежденный дежурным по отделению НКВД, Николай Лаврентьевич вышел к подъезду. Едва я подъехал к трехэтажному зданию райисполкома, он поспешил мне навстречу.

— Они кого-то к нам забросили. В Ивановском лесу нашли парашюты, — сказал он вместо «здравствуйте».

— Сколько?

Сомов не знал. И оттого, что он не смог ответить на мой вопрос, а понимал, что это важно, смутился.

— Звонил Караулов. Но его оглушило. Спрашиваю о подробностях, а он кричит: «А? Что? Громче, не слышу!»

— Расскажите по порядку, — встревожился я.

Сомов сел в машину. По дороге завернули в отделение НКВД, я дал Князеву задание вызвать по рации взвод оперативной службы и проследить, чтобы в соответствии с основным вариантом они перекрыли вокзалы и выходы на трассу. Пока еще неизвестно, кого стоит искать, надо просто проверять документы и задерживать подозрительных до выяснения личности.

Оставив за собой Светлово, машина выбралась на довольно приличное шоссе. Километров десять оно было покрыто асфальтом, потом пошла тряская булыжная мостовая.

Взволнованный Сомов рассказывал:

— В совхозе у Караулова есть свинарка Марфа Кушнир, женщина по многим статьям необыкновенная. Ну да вы ее увидите и поймете. Она считается в Ивановке специалистом по народной медицине. Говорят, это у Кушниров — наследственное, от дедов-прадедов. В тридцать девятом году ее чуть было не осудили за знахарство, да ивановский врач Григорий Данилович Терещенко заступился.

Сомов не обмолвился, что Терещенко — отец его жены. Почему? Мне показалось, что в этом есть что-то от принципиальности.

— В ту пору, — продолжал Сомов, — нашим райздравом заведовал недалекий человек, решивший на борьбе с шарлатанством заработать авторитет. Марфа собирает травы и лечит тех, кто к ней обращается. Причем совершенно бескорыстно. Когда Терещенко привел Марфу ко мне, спрашиваю ее: «Зачем вам все это нужно?» А она этак простодушно отвечает: «Человек приболел, а ты можешь помочь». У Марфы в лесу есть заповедное местечко, где растут какие-то особые травы. Вчера она пошла собирать их и обнаружила тщательно замаскированный тайник. Вначале решила, что это «партизанское сховище». У Кушнир будет явочная квартира, — пояснил Сомов осведомленность Марфы о делах подполья. — Но женщина всегда остается женщиной, заело ее любопытство, приподняла ляду, заглянула во внутрь — там какие-то мешки. Когда вернулась домой, рассказала о находке своему давнему другу — совхозному конюху Петру Терещенко. Тот — Караулову. Иван Евдокимович, предупрежденный с вечера капитаном Копейкой о том, что в отношении мест, где когда-то скрывалась банда Чухлая, сейчас надо по неизвестной причине проявлять особую осторожность, установить за ними наблюдение, ответил: «Нет наших схованок у Ключей. Место сырое, для жилья негодное, для склада — тем паче». Поехали они втроем посмотреть, что к чему. Терещенко полез было в тайник, хотел вытащить один из мешков, грянул взрыв. Терещенко остался в тайнике. Потом Марфа его откопала. Еще дышал. Отвезла в Ивановскую больницу. Караулова тоже контузило. Капитан Копейка взял людей и поспешил к землянке, — закончил Николай Лаврентьевич свой рассказ.

В Ивановку мы приехали в начале десятого. Конец сентября, основные полевые работы закончены. Обычно в такое время в селе рано отходят ко сну, чтобы завтра подняться до рассвета. Но в тот вечер Ивановка была взбудоражена. Машина ехала по улицам большого села, а навстречу ей, привлеченные звуком работающего мотора, выходили из хат люди, стараясь что-то рассмотреть в кромешной тьме, что-то узнать.

Возле конторы совхоза толпились женщины. При виде нас они расступились. Многие здоровались с Сомовым. Его знали здесь хорошо и считали своим. («А как же, за ним наша Оксана, дочка Григория Даниловича».)

В конторе нас поджидал молоденький смуглый паренек с большими девичьими глазами. На верхней губе пробивался темный пушок. «Как у моего Коськи», — подумал я. Докладывает он:

— Меня оставил для связи Иван Евдокимович.

Голос у мальчишки звонкий, а он старается басить, солидность изображает.

— И как же тебя, такого моторного, звать?

— Алексеем Соловьем!

— Уж не родич ли ты того чекиста, которому на ивановском майдане поставлен памятник?

— То мой родной дядя, — ответил не без гордости паренек.

«Вот мы и встретились с тобою, Леша Соловей», — подумал я с невольной грустью о своем погибшем побратиме.

— На баяне играешь?

— А как же! У нас в ДК мировой кружок. — Но тут же Леша перевел разговор на серьезное. — Из Светлове приехал всеобуч, вместе с нашими прочесывают лес. Иван Евдокимович оставил меня для связи.

Уж так ему нравилось это сочетание слов «оставил для связи». Он хотел быть солидным, как дядя. Этот Леша Соловей родился, поди, года через два после гибели моего Леши и знал о подвигах дяди лишь понаслышке. Каким он представлял его себе? Наверно, очень серьезным, вечно хмурым. Чекист! Подражая погибшему, паренек старайся почаще хмуриться и супить брови. Но не держалось на его добродушном, приятном лице строгое выражение.

Ночная проческа леса, да еще неподготовленными людьми — дело не очень надежное, хотя мероприятие нужное. И капитан Копейка с Карауловым молодцы, что его организовали. Но необходимо, было срочно перекрыть все дороги, ведущие из леса, а также шоссе и вокзал. Этим занимался Князев.

Я все время имел ввиду, что парашюты в землянке появились вчера, в крайнем случае — позавчера. Кто-то готовил землянку, встречал «гостей», помог им укрыться. А если парашюты появились в землянке неделю тому или больше?

Единственным человеком, способным пролить свет на это дело, была ивановская специалистка по лечебным травам.

— Пожалуй, есть смысл поговорить с вашей Кушнир, — говорю Сомову. — По всему, она человек наблюдательный.

Леша Соловей, желая хоть чем-то быть полезным, пояснил:

— Она в больнице. Там Петру Даниловичу сделали операцию.

Я поблагодарил Лешу Соловья за информацию, и мы с Николаем Лаврентьевичем направились в гости к его тестю.

Ивановская больница была гордостью всего района. Сомов с удовольствием рассказывал об операционной, снабженной специальными светильниками, о рентген-кабинете, для которого с большим трудом достали новое оборудование, о лаборатории, способной делать все анализы. «Но особенно хорош наш стационар. На сорок коек! Представляете!» «Наш стационар», — он так и сказал. Мне понравилась пристрастность Николая Лаврентьевича.

Парадный ход был закрыт. «Он всегда закрыт, — пояснил Сомов. — Ходят через санпропускник».

В сестринской комнате санпропускника рядом со столом, заставленным пузырьками, сидела на стуле женщина, одетая в темное платье. Заждалась. Тяжелые сильные руки лежали на коленях. Такая поза заставила ее ссутулиться. Прядка черных волос выбилась из-под небольшого темного платка, упала на крутой лоб.

— А вот и она, наша Марфа Алексеевна Кушнир! — сказал с невольной радостью Сомов. — Лучшая свинарка совхоза. Мы ее награждали Почетной грамотой.

Марфа встала. Черные глаза подернуты слезой. Глянула на Сомова, тяжко вздохнула.

— Петр-то Данилович… — ее толстые губы задрожали, лицо, изъеденное глубокими оспинками, стало печальным. Она замолчала, просительно и тоскливо глядя на Сомова.

Таких огромных, сильных женщин я, пожалуй, в своей жизни еще не видывал. Широкие плечи, сильные руки, мощный торс. Ну и потрудилась же природа-матушка! Николай Лаврентьевич при своем-то росте в сто семьдесят семь сантиметров был ей всего лишь по плечо. И вообще против нее выглядел мальчишкой-подростком.

Сомов, понимая ее тревогу, мягко спросил:

— Так что там с Петром Даниловичем?

— Всего поломало, посекло, — ответила со вздохом Марфа. — Уж Григорий Данилович штопал его, штопал…

— Ну, если Григорий Данилович штопал, то жить будет, — бодрячком проговорил Сомов.

И Марфа Кушнир ему поверила. Тяжело вздохнула. Нерешительная, стеснительная. Поглаживает одну о другую большие руки.

Сомов отрекомендовал меня:

— Петр Ильич, мой хороший знакомый, большой специалист по землянкам, одну из которых вы нашли.

Я протянул Марфе руку:

— Здравствуйте.

Прежде чем поздороваться со мною, она мельком глянула на Сомова, будто спрашивала у него разрешения или ждала одобрения своим действиям. Ладонь у Марфы была столь широка, что я едва ее обхватил.

— Садитесь, Марфа Алексеевна, — пригласил я ее. — Расскажите мне о вашей находке. Поподробнее.

Она села. Стул под нею жалобно заскрипел.

Понимая и чувствуя, что обычный мир обычных людей ей тесен, узок, Марфа стеснялась своей необыкновенности. Сидит — боится шелохнуться.

— Когда вы наткнулись на землянку?

Она подняла на меня глаза. У нее была хорошая привычка говорить, глядя на собеседника.

— Утром, часов в восемь. Сейчас рассветает поздно. Я в тех местах подбел собираю, его еще маточником зовут. Хорошо раны заживляет.

— И как же вы обнаружили тайник? — задал я ей наводящий вопрос.

— Смотрю — трава «чужая». Там места влажные, тенистые, удобные для собачьего перца, для подбела. А тут появился клаптик луговой муравы метра два на два. Такая растет на опушках, дает крепкий дерн. Я потопталась, потопталась по ней. Босая нога чует — земля не та, потверже. Думаю: «Схованка Ивана Евдокимовича». Еще подивилась, как ловко заделана. Любопытство одолело: «Что там?» Приподняла ляду. Темно, но разглядела: какие-то мешки. Посчитала: десять штук, и все одинаковые. Поставила ляду на место.

Она замолчала, ожидая, что я еще спрошу. А у меня возникло сразу несколько вопросов.

— Марфа Алексеевна, вот вы сказали, появился квадратик луговой муравы, — значит, место вам знакомое. Когда вы там были в последний раз?

— Месяц перед тем.

— И ничего подозрительного не заметили?

Она заерзала на стуле. Тот нещадно заскрипел. Марфа вновь затаилась.

— Я тогда ходила после дождя. Все было зеленое. И спешила. А сейчас трава зажелтела и выделилась.

— Что вы еще можете сказать об этой землянке? Большая? Глубокая? Какие стены?

— Нет, небольшая. Десять мешков половину заняли. И неглубокая. Когда Петр Данилович спустился в ляду, плечи были видны.

Сомов уточнил:

— Петр Данилович с Марфой Алексеевной одного роста.

Если учесть толщину покрытия землянки, то… глубина приблизительно метр двадцать. Явно не для жилья. Что же выходит? Специально для парашютов? Значит, десант в район Ивановки готовился загодя, и его кто-то ждал. Не Сугонюк и не Чухлай. Кто? Но даже это было сейчас не столь существенным, меня волновало другое: имеют ли десять парашютов какое-то отношение к операции «Есаул»?

Судя по рассказам Сугонюка, Чухлай интересовался здешними местами. Правда, разговор у них об этом происходил как бы между прочим, по пустякам… Но это только в представлении самого Сугонюка. А я-то понимал, что Чухлай просто так, от нечего делать чем-либо заниматься не будет. Второй вариант десантирования! Он должен быть! Его диктовала логика подготовки важной операции, от которой ждут многого. И я скорее по интуиции, чем по имеющимся данным, сориентировал Караулова. Вовремя… Нет, пожалуй, с опозданием: десант высадился и ушел. Но могу ли я с уверенностью сказать, что это была группа «Есаул», а не что-то иное, к примеру, диверсионная группа особого полка «Бранденбург-800»? В нем служили немцы, которые долгое время проживали в Советском Союзе: они превосходно знали местные обычаи и нравы. Чаще всего их использовали переодетыми в красноармейское обмундирование. В задачу таких десантов входил захват в прифронтовой полосе особо важных объектов: мостов, тоннелей, станций. Десантники должны были удерживать захваченное до подхода главных сил.

Для каких-то конкретных выводов явно не хватало сведений. Необходимо было посмотреть землянку, обследовать местность. Наблюдательная Марфа Кушнир при этом могла быть полезным консультантом.

— Марфа Алексеевна, — говорю ей, — не показали бы вы нам дорогу к землянке?

Она растерялась, не знает, что ответить.

— А как же… Петр Данилович?

Сомов пояснил ей:

— Мы не долго. И потом он спит.

— А вдруг, пока я съезжу, что-то тут случится?

— Поспрашиваем Григория Даниловича.

На этих условиях она согласилась.

Николай Лаврентьевич собрался было сходить за главврачом, но тот сам пришел.

Я бы узнал лекаря чоновского отряда, где бы ни встретил. За девятнадцать лет Григорий Данилович Терещенко почти не изменился. Разве что еще больше высох. Та же бородка клинышком, те же кустистые брови. Только поседели. И голова с проседью. В белом халате. Вошел в санпропускник уставший, ссутулившийся. Сказал:

— Слышу, машина подъехала, думал, может, еще кого привезли… Если этих парашютистов обнаружат, так просто они в руки не дадутся, вооружены, поди, до зубов.

Увидев его, Сомов весь просветлел, обрадовался встрече.

— Здравствуйте, папа!

Григорий Данилович наклонил его голову к себе и поцеловал в щеку.

— Здравствуй, Коля. Как там Оксана с Владленом?

— Температуру сбили, рвоты прекратились. Вчера первая относительно спокойная ночь. Хоть не кричал, и Оксана спала беспробудно.

Оказывается, его сынишка, которому еще нет трех, заболел скарлатиной. Кризис, видимо, миновал вчера.

Но пока с таким ребенком в дорогу нельзя. Я удивился выдержке Сомова. И не обмолвился, что у него сын тяжело болен, а главное — не дал почувствовать, что его, кроме истории с землянкой, еще что-то волнует, тревожит.

Григорий Данилович дал зятю несколько советов, как ухаживать за ребенком, больным скарлатиной, как уберечь от осложнений.

— Что с дядей Петей? — спросил Сомов.

Григорий Данилович пожал плечами:

— Перелом верхней челюсти, повреждена левая ключица. Ко всему — контузия. Заштопал его, как мог.

— Надежда-то есть? — спросил обеспокоенный Сомов.

Григорий Данилович глянул на Марфу, и мне показалось, что он не хотел при ней говорить всей правды, так она жестока и обидна.

— До самого летального исхода — одни сплошные надежды.

Марфа Кушнир, видимо, не поняла значения слов «летальный исход», означающих смерть, ее ободрили другие: «сплошные надежды». С облегчением вздохнула.

— Я съезжу с ними к землянке, — сказала она врачу, кивнув на Сомова и меня.

Терещенко махнул рукой.

— Езжай.

И этот жест, и интонация, с какой он произнес свое «езжай», вновь насторожили было Марфу. Но Сомов открыл наружную дверь санпропускника, пригласив тем самым следовать за ним, и не дал Марфиной тревоге вылиться в какой-то протест.

Она направилась к дверям.

До землянки было километров двадцать. Вначале ехали лесной дорогой. Колеса повозок искромсали нестойкий дерн, обнажили песок, вырыли в нем глубокую колею. Эмка, имевшая довольно низкую посадку, не однажды зарывалась дифером в песок, и тогда нам приходилось выходить и толкать ее. Однажды Марфа приподняла машину за кузов и повезла, словно двухколесную тачку. Я ахнул.

— Вы надорветесь!

— Не надорвусь, — ответила она, довольная, что может быть полезной.

Сомов потом рассказал мне историю этой действительно необыкновенной женщины. В семнадцатом году Марфе было одиннадцать лет, семья перенесла черную оспу. Мать умерла, Марфа выжила. Младшую сестру и отца беда обошла стороной. Позднее, когда отец привел в дом мачеху, та под горячую руку не раз говаривала по поводу старшей падчерицы: «На лице у нашей Марфы черт горох молотил». «Рябая», — Марфа привыкла к этой кличке и уже не обижалась на людей.

Сверстницы Марфы, бывало, спешат на зов гармоники, к парням. А Марфа знала, что никто ее не приголубит. Мало что рябая, еще и вымахала выше и здоровее любого мужика на селе. Когда в Ивановке создали колхоз, Марфа пошла работать на свинарник. Привезут, бывало, барду на пойло, четверо возчиков пыжатся, снимают с подводы огромные бочки. А случись Марфа поблизости, подойдет, отстранит их:

«Да не мучьтесь, дайте-ка я…»

Обхватив бочку ручищами, чуточку присядет, ухнет и передвинет на край подводы, а потом подставит спину, подхватит за донышко:

«Ну-ко за бочок ее, чтобы назад не завалилась, по ногам ненароком не ударила».

И понесла. А мужики сзади топчутся, лишь поддерживают, да на месте, когда уже внесет, помогут на пол поставить.

Перетаскает Марфа тяжелые бочки, пойдет ворошить солому, сброшенную у свинарника, а мужики присядут на дубовую колоду — и давай о Марфе судачить. Восхищаются ее силой, болтают будто на разные лады, а все об одном и том же.

«Девка-то зазря пропадает! Да кроме Петра ей пары нет».

Неспроста ивановские поминали Петрово имя рядом с Марфиным.

Однажды загорелась колхозная конюшня (до тридцать шестого года в Ивановке был колхоз, потом его преобразовали в совхоз «Путь Ильича»). Стены той фермы были сложены из прессованной соломы. Теперь таких построек нет, а в тридцатые годы, когда с лесом в Донбассе было туго, их иногда ставили. Полыхнул огонь, набросился на сухую солому… На счастье, в конюшне лошадей не было, одна только председательская кобылка. Бьется она в загородке, охваченной пламенем. Петр прибежал, растолкал зевак и — в пекло. Добрался до кобылки, оборвал недоуздок и потащил перепуганное животное к выходу.

Пообгорел конюх изрядно, и ожоги долго не заживали. Но вот за его лечение взялась Марфа. Мазала каким-то жиром, какие-то настои применяла — и выходила больного.

В благодарность за исцеление совхозный конюх Петр Данилович Терещенко привез к Марфиному дому подводу старой черепицы, которую достал на кирпичном заводе. Разметал прелую солому и перекрыл крышу. Ни у кого из деревенских сплетниц не повернулся язык, чтобы оговорить их. «Да она же его, почитай, с того света вернула…»

Потом Петр Данилович поправил сараюшку на Марфином подворье, ворота починил… В хозяйстве, где нет мужика, вечно что-то требует внимания, ухода, ремонта.

Семейная жизнь у Петра Даниловича не задалась. Женился он на молоденькой вертихвостке Луше Плетень. Но и после замужества Луша не утихомирилась, погуливала почти в открытую. «Уж больно, Петя, ты тихий. Конюх и есть конюх. А по моему характеру погорячее бы нужен. Тоскует душа по городу. Магазины там побогаче нашенских. Одеваются городские в креп-жоржетовое, чулки носят фильдеперсовые. А в нашей Ивановке без сапог не проживешь».

Совхозный конюх — молчун, который играючи гнул между пальцами медные пятаки царской чеканки, предупреждал ее: «Ушла бы ты от беды подальше». Лушка зло шутила: «А вот найду, который при деньгах, тогда и уйду…»

И чем бы у них все кончилось — неизвестно, но года четыре тому с Лушей случилась беда — отнялись ноги. Даже пошевелить ими не могла.

Первое время за больной ухаживала мать, Архиповна. Но хозяйство у Лушиных родителей было большое, мать — женщина болезненная. И стала ей помогать Марфа. Утром забежит к Терещенко, корову выдоит, приготовит Луше поесть. Вечером с фермы идет, вновь проведает.

Но в душе у Луши не было благодарности к Марфе, ненавистью загорались ее зеленые глаза при виде этой здоровой, сильной женщины.

— Ходишь, мир топчешь. Кому только такая нужна, а я вот лежу, обезножила, даже мужу на утеху не годная.

Луша откровенно завидовала здоровью Марфы и ревновала к ней своего Петра. А однажды потребовала, чтобы ее кровать поставили у окна. С тех пор больная не покидает своего поста, с жадностью следит за всем, что происходит в мире.

Все это Сомов мне рассказывал урывками.

Мы ехали старой просекой, потом вынуждены были расстаться с машиной. Марфа завела нас в настоящие дебри, из которых, казалось, не найдешь выхода. Крупных деревьев здесь не было, рос кустарник. Я поражался тому, как легко ходит по этим зарослям ночью рослая Марфа Кушнир. Мы с Сомовым, вооруженные хорошими фонариками, буквально продирались сквозь кусты, цепляясь за сухие старые ветки. А она шла, как рыба в воде: свободно, тихо. Возле родничка — большая поляна с сочной травой, которая обычно предпочитает места тихие, влажные, тенистые.

Полянку мы осматривали при свете двух фонарей. Взрыв, по-видимому, был не очень сильный. Марфа рассказывала:

— Приподняло землю и опустило. Откапывала я Петра Даниловича руками. Иван Евдокимович не помощник, его самого пристукнуло. Оттащила я его в сторону, обмыла водой из родника.

Ни одного парашюта она не извлекла, не до того было. По словам Марфы, верх землянки был забран нетолстым сосновым кругляком, стенки затянуты плетнем. Профессиональная работа. Вынули около пяти кубометров грунта, заготовили и привезли кругляк, хворост на плетень. Если учесть, что место было выбрано со знанием дела, то скорее всего землянка появилась не без помощи лесников.

Я высказал свое подозрение Сомову, он со мной согласился.

— Надо поговорить с главным лесничим Никифором Васильевичем Крутым. Мы с ним и с Карауловым выбирали и организовывали базы для партизанских отрядов. Его должны были призвать в армию, но я считаю, что он будет необходим для подполья: хороший организатор, знает местность, инициативен. Лишь выскажешь пожелание, а у него уже все кипит под рукой.

Я поинтересовался, что еще знает Сомов об этом человеке. Где родился, кто его родители, какие есть родственники.

— По социальному происхождению — из зажиточных крестьян. Но с отцом порвал где-то сразу после гражданской войны, не сошлись во взглядах на Советскую власть. Никифор Васильевич в те сложные годы работал в милиции. Впрочем, отец одним из первых вступил в колхоз, сдал в общественное пользование и землю, и скот. Году в тридцатом умер. Мать после этого жила у сына. Жена Крутого работает бухгалтером лесничества, восемнадцатилетняя дочка — секретарь комсомольской организации.

Я лишний раз убедился, что Сомов людей знает и его характеристикам доверять можно.

— Не будем откладывать дела в длинный ящик, поедем к Никифору Васильевичу, — предложил я.

Лесничество находилось от землянки километрах в тридцати, в Лесном хуторе. Туда мы попали уже в начале пятого.

Знакомые места, именно здесь когда-то была основная база банды Чухлая. И девятнадцать лет, минувшие с тех пор, как я приезжал сюда на свидание к Надежде Швайко, мало что здесь изменили. Правда, появилось несколько новых домов, в том числе большой каменный дом под железом, в одной половине которого размещалась контора лесничества, а в другой жил главный лесничий.

Сквозь узкие щели в дубовых ставнях пробивался едва приметный свет. В доме не спали.

Мы подъехали. Собаки подняли переполох. Они выскочили к нам навстречу и не позволяли выйти из машины до тех пор, пока не появился хозяин. Он вышел с фонарем «летучая мышь» в руках и отогнал псов. Те отбежали в сторону, но не угомонились.

— Никифор Васильевич! — окликнул хозяина Сомов.

Тот узнал по голосу:

— Это вы, Николай Лаврентьевич? — Он подошел, поздоровался с Сомовым, потом со мной и Марфой. Марфу Крутой знал хорошо. — А я только что вернулся. Лес прочесывали. Капитан Копейка приезжал, я поднял на ноги всех своих людей, были проводниками. Ничего не обнаружили. Капитан водил к схованке, которую нашла Марфа Алексеевна, двух служебных собак. Не взяли следа. Наверно, за давностью все развеялось.

«За давностью». Эти слова перечеркивали мои предположения, отбрасывали в поисках на исходные позиции. Неужели все это время я шел по ложному следу? И теперь доведется начинать с самого начала? Но в своих поисках я вышел на Сугонюка и Чухлая, а Яковлев на Иванова.

И жена, и дочь Крутого спали. Он провел нас с Сомовым в кухню, где горела керосиновая лампа. Марфа осталась в машине.

Сомов представил меня.

— Товарищ Дубов. Интересуется находкой Марфы Алексеевны.

Крутому под пятьдесят. О таких говорят — степенный. Довольно широкоплечий, с окладистой курчавой бородой, в которой пробивалась седина.

— Никифор Васильевич, а за кем из лесников закреплен участок, где обнаружена землянка?

— За Сегельницким Романом Иосифовичем. А что?

— Пока ничего, — отвечаю. — Охарактеризуйте его.

Крутой ответил не сразу, подумал.

— Работы в лесничестве много, а людей не хватает. Зарплата маленькая. Чем мы можем привлечь людей? Отводим землю под огороды, участки под сенокос, под выпас. И живут лесники собственными хуторами. А отсюда и характер вырабатывается бирючий. Сегельницкий — из таких диковатых людей. Лес он знает, относится к работе добросовестно. Из чисто человеческих черт я бы отметил особую жадность. Уж своего не упустит, а при случае и чужое прихватит.

Сегельницкий… Роман Сегельницкий… Фамилия редкая, потому запоминающаяся. Но где я ее встречал?

— С какого года он работает в лесничестве? — спрашиваю у Крутого.

— Да года с тридцатого. Считается у нас кадровым.

— Какая семья?

— Жена. Тоже у нас работает. Пятеро детей. Тесть. Рабочих рук в семье хватает. Такое хозяйство развернул — любому бывшему кулаку на зависть. Впрочем, это не в ущерб государственному делу.

— Хотелось бы, — говорю, — Никифор Васильевич, послушать ваше мнение: сколько времени нужно, чтобы соорудить такую землянку?

— Да ведь это как работать… Сколько человек… Я был там с капитаном Копейкой и Карауловым. В потемках, правда, многого не разглядишь… но в общем-то схованка небольшая. Если на две лопаты поставить четырех — за пару часов выкопают. Остальное, считай, пустяк.

— Но землю не выкидывали, ее аккуратно вынули и вынесли. Потом откуда-то привезли дерн.

— Ну, добавьте на все сутки.

— Давно это случилось?

— Трудно сказать: может, неделю тому назад, может, с год. Надо бы днем посмотреть, определить, когда рублен лес для наката, какая плотность земли.

— Взрыв мины-сюрприза изменил всю картину, — говорю Крутому.

— Да, не без этого, — согласился лесничий. — Но, как говорится, утро вечера мудренее. Что там осталось до рассвета? Часик-другой поспите у меня.

— Нет, — возразил я, — отсыпаться будем позднее. Проводите нас к Сегельницкому.

— Пожалуйста. Он был вместе со всеми на облаве, не знаю — вернулся, нет.

— Поедем и узнаем. — Меня интересовало прошлое Романа Сегельницкого, человека с удивительно знакомой фамилией. — А чем занимался ваш лесник до тридцатого года? — спросил я Крутого.

Он замялся.

— Точно сказать не могу… Но, кажется, работал в городе.

Сегельницкий… И тут-то я вспомнил! Только не Романа Сегельницкого, а Иосифа. Через Иосифа Сегельницкого мы внедряли в банду Чухлая нашего Савона Илларионовича Кряжа. Это у него в наймах работал чекист. У Иосифа Сегельницкого в банде Чухлая были зять и сын.

Опять Чухлай и его бывшие сообщники!

— А что вы знаете об отце Сегельницкого? — спросил я Крутого.

— Кажется, был раскулачен году в двадцать девятом. И вскоре после этого умер. Но Роман Сегельницкий в то время жил своей семьей, так что он остался в стороне.

— А в каких-либо антисоветских движениях он не принимал участия?

Главный лесничий лишь повел плечами.

— Вот уж чего не знаю, того не знаю. О таком в наше время стараются помалкивать.

— А что он писал в автобиографии?

— Какая автобиография! — подивился Крутой. — Никто их у нас не писал. Пришел человек, спрашивает: «Работа найдется?» А ее — невпроворот. Любому рады. Сегельницкий из местных, и жена у него здешняя.

Это чистосердечное признание Крутого не понравилось Сомову. Крякнул недовольно.

— Ну уж от вас-то, Никифор Васильевич, я такого не ожидал. Принципиальный коммунист — и вопиющее отсутствие бдительности.

Крутой взмолился:

— Николай Лаврентьевич, но в нашем деле нет никаких секретов. Лес и есть лес. Как за ним ухаживать — во всех книгах написано. А если бы за Сегельницким что-то числилось, за одиннадцать лет работы в лесничестве НКВД уж спохватилось бы.

Что ж, главный лесничий по-своему был прав. Роман Сегельницкий был амнистирован в 1922 году на общих основаниях. И с тех пор ни в чем предосудительном замечен не был. Крутой не мог знать, что Чухлай, по-видимому, завербовал Сегельницкого, как и Сугонюка.

Выходит, ниточка, за которую я тянул, не оборвалась, просто появился еще один кончик.

Лесник Роман Сегельницкий действительно жил в глухом месте. Сказать, что его дом был особенно большой — не могу. Обычная глинобитная хата-пятистенка. Крыша соломенная. А вот сараев и сараюшек — многовато. Все раскидистое хозяйство огорожено жердями.

Говорю Крутому:

— Никифор Васильевич, в доме, кажется, еще все спят. Не будем булгачить людей, пригласите сюда хозяина.

Крутой довольно долго стучался в окно, потом с кем-то вел затяжные переговоры. Наконец вернулся к машине и, огорченный, доложил:

— Еще не вернулся. Но я наказал жене, чтобы она прислала его в контору, как только он появится. Что же будем делать, товарищ Дубов? Может, направить Сегельницкого в Светлово? Дайте адрес. Приставлю к нему в сопровождающие пару надежных хлопцев, никуда не денется.

— Ну, к чему такие меры, — возразил я. — Никто ни в чем Сегельницкого не подозревает. Предстоит обычный разговор следователя с человеком, способным пролить какой-то свет на происшествие. Приезжайте вместе с ним в Ивановку, в контору совхоза. А пока суд да дело, осмотрим землянку при дневном свете. Скоро уже рассвет. Садитесь, Никифор Васильевич, в машину.

Пока мы добирались до заповедного места, действительно, лес начал просыпаться. Последнее время погода была пасмурная. Осень пришла будто бы на минутку, потом взяла и осталась. Похолодало. И это раннее, непривычное для Донбасса ненастье успело надоесть. А тут вдруг погожее утро.

От долгой езды у меня замлели ноги, и я с удовольствием вышел из машины, когда мы приехали на место. Захотелось пройтись по лесу, подышать живительной свежестью.

Хорошо поутру в сосняке. Солнце лучами пронизывает его насквозь. Воздух густой от пряных запахов старой хвои, которая легла ломким, колючим ковром на сухой крупный песок. Если долго идти в такую утреннюю пору по сосновому лесу, то начинает чудиться тихая музыка. Но никто, кроме тебя, ее слышать не может, ибо она живет в тебе самом.

Оставив машину, направились старой просекой к роднику. Марфа вдруг нагнулась и стала внимательно рассматривать желтую траву, росшую кустиками.

— Подвода прошла. Налегке, — сделала она вывод. — Тут одна дорога — к схованке.

Понятное дело, я насторожился. Парашюты десантникам не нужны. А если они явились за каким-то снаряжением? Сегельницкого дома нет. Он принимал участие в прочесывании леса и, возможно, решил, что в ближайшее время сюда никто не явится.

Говорю Сомову:

— Вы останетесь здесь с Крутым, а мы с Марфой Кушнир попробуем разведать.

Николай Лаврентьевич обиделся:

— Считаете, что буду лишним?

— Не лишним, — говорю ему, — просто надо соблюдать осторожность. Идите к машине, предупредите шофера. У него есть автомат. В случае чего машину надо угнать, чтобы создать впечатление, будто все уехали.

— А как же вы без машины? Бросить вас в таком положении? — заволновался он.

— Вы отвлечете их на себя, и мы останемся незамеченными, — втолковывал я ему.

С какой неохотой уходил Сомов! Он еще не приобрел опыта, помогающего правильно оценивать боевую обстановку, которая выдвигает свои неумолимые требования.

Мы с Марфой подошли ближе и услышали голоса мужчин, которые говорили между собой, явно не опасаясь, что их может обнаружить кто-то из посторонних.

Погожим утром в лесу звук распространяется довольно неплохо. Стараясь тщательнее прятаться за высокий густой кустарник, мы пошли на голоса. Но вот Марфа знаками пригласила меня прилечь.

— Кажись, ивановские, — прошептала она мне на ухо. — Речь у них про то, что всю ночь по лесу лазали, а никого не вспугнули.

Мы еще какое-то время вслушивались в голоса. Я улавливал лишь отдельные слова одного из говоривших, а второй что-то бубнил себе под нос. Но Марфа разбирала и его речь.

Наконец она сделала окончательный вывод:

— То наши, наверно, их сюда по парашюты послал Иван Евдокимович. Выйду к ним.

— Нет, — говорю, — подползем поближе. Надо окончательно убедиться… Ошибка, знаете, чем обернется?

Она согласилась. Мы продвинулись вперед, и я увидел бричку, в которую были впряжены пара сытых, ухоженных лошадей.

— А как еще рванет? — высказал опасение один из разговаривавших. — Петра покалечило!

В это время возчиков окликнули из глубины чащи, где, собственно, и была землянка.

— Идите, подмените на лопате, уж больно горазды оба чесать языки!

Один из них выругался:

— Да хай те парашюты сгниют!

— А что сказал Иван Евдокимович? — возразил второй.

— Сапер при таком деле нужон! — стоял на своем один из возчиков. — На арапа полезли — одного уже ухайдакало.

Мы с Марфой встали и пошли к подводе. К моему удивлению, на дне брички лежали две винтовки, причем одна из них автоматическая, токаревская.

— Полищук! — закричала Марфа. — Вот такой ты вояка! Оружие бросил! — Она взяла обе винтовки и, как палки, понесла их к родничку.

Ей навстречу выбежали двое: один уже в годах, под шестьдесят, а другой парень лет двадцати семи.

— Марфа, ох и налякала же ты нас! — проговорил с облегчением пожилой.

Молодой потянулся рукой к винтовкам:

— На минуточку отошли.

Марфа винтовок не отдала.

— А ежели вернулись бы за своим парашютисты? Плакала бы за тобою Клавдия! — попрекнула она молодого. — Вот отвезу вашу зброю Ивану Евдокимовичу.

Молодой рассердился:

— Да ты что, Марфа, не знаешь Караулова? Может и арапником потянуть через спину.

— Бросил оружие и хочешь, чтоб тебя на чарку пригласили?

Говорю:

— Марфа Алексеевна права, тут могут появиться не только друзья. Следовало выставить хотя бы пост на просеке. А вы разговариваете так громко, что за три километра слышно.

Увидели человека в гражданском. «Незнакомый. Марфа привела. По всему — начальство». Притихли.

— Пойдемте посмотрим землянку, — предложил я им. — А посты выставьте.

— Полищук, — сказала Марфа, — иди до лошадей, искупай свою промашку доброй службой.

Парень ее послушался, побрел к лошадям. Отправила Марфа в дозор и второго небдительного возчика, затем сходила к машине за Крутым.

Копавшие сняли уже почти всю землю с бывшей крыши и вытянули несколько лесин, из которых был сделан накат. Крутой осмотрел одну: длинною метра два с небольшим, в диаметре сантиметров шесть. На срезе — застывшими капельками живица. Он раздавил ее. Запахло скипидаром, сухой лучиной. Кора мягкая, за ствол держится цепко.

— Не так давно эта сосенка стояла еще на корню, — сделал вывод Крутой.

Марфа определила точнее:

— Може, с неделю как спилена, от силы две.

Но именно неделю тому Сугонюк отработанным шифром дал своим шефам в разведцентр радиограмму о том, что Пятый в больнице.

Конечно, такое сопоставление — грубая натяжка. А если эта натяжка в нужную сторону?

До нашего появления землекопы успели вытащить один из парашютов. Он был разорван взрывом, видимо, за него и ухватился Петр Данилович.

— Работу пока лучше прекратить, — сказал я. — Тут действительно нужен сапер. Мы с Марфой Алексеевной поедем в Ивановку, а вы отгоните лошадь в сторонку подальше и установите дежурство. Караулов вам кого-нибудь подошлет.

Будущие партизаны с легким сердцем согласились с моим предложением. А я удивился, как мог Караулов прислать сюда людей, не обеспечив их безопасность. Случай с Петром Терещенко, казалось, был наглядным уроком. Видимо, размагнитился Караулов за девятнадцать лет мирной жизни. Ну какое еще объяснение я мог придумать для этой ситуации?

Мы с Марфой и Крутым вернулись к машине. Сомов самым добросовестным образом выполнил мой совет. Машину они с шофером замаскировали, а сами залегли в секрете.

Я рассказал ему о своих впечатлениях. Он вдруг вспыхнул, налился весь багрянцем.

— Вот не ожидал от Ивана Евдокимовича такого ротозейства!

Мы отвезли Крутого в лесничество и вернулись в Ивановку уже в девятом часу.

В кабинете директора совхоза нас с Сомовым ждали Караулов и капитан Копейка. Оба уставшие, какие-то измочаленные. Караулов непривычно бледный, хотя и старался бодриться. Увидел меня, шагнул навстречу.

— Наконец-то! А мы с Игорем Александровичем о чем только не передумали! Вдвоем через лес! А если бы наткнулись на засаду? От десяти стволов вот так вдруг не уйдешь.

«Ну вот, — подумал я, — теперь он меня учит бдительности и осторожности». Должно быть, мы все по этой части в разное время были грешны: обстановка заставляла забывать о возможной опасности, ограничивала время, выдвигала свои условия.

Караулов был в галифе с кожаной вставкой, в кожаной куртке, мне показалось, в той самой, что и во времена рейдов чоновского отряда. На голове шапка-кубанка с малиновым верхом. Шагнул ко мне — звякнули шпоры. На правой руке надет казацкий арапник. На левом боку шашка.

Обнял меня — и ну тискать в своих медвежьих объятиях. Чтобы не оплошать, довелось и мне применить ту же тактику. Обхватил его, сжал, как мог, крепче. Он подивился:

— Ого! Есть еще порох в чекистских пороховницах!

Караулов поздоровался с Сомовым. А тот, сердитый-сердитый, сразу выговорил ему:

— Что же вы, Иван Евдокимович, без особой надобности посылаете людей на гибель?

— Не возьму в толк, Николай Лаврентьевич, — опешил Караулов.

— Люди извлекают из-под завала парашюты…

— Парашюты — тьфу! — быстро отозвался Караулов. — А ежели там еще что-то?

— Тем паче! Разбирать завал без опытного сапера! Возможно, подготовлен еще не один сюрприз.

Заиграли желваки на карауловских скулах.

— Не додумался. Надо срочно послать к схованке посыльного.

Сомов пробурчал:

— Вашу ошибку уже исправил Петр Ильич.

— Нужен сапер, — сказал я капитану.

Игорь Александрович подумал и решил:

— Надо звонить в Светлово в госпиталь. Там есть, точно знаю.

Караулов снял телефонную трубку.

— Маша, вызови мне светловский госпиталь. Нужен или начальник, или комиссар. Позвони через Горовое, у шахтеров линия получше, — сказал он телефонистке.

Контузия давала себя знать. Пока говорил — лоб покрылся испариной.

Капитан Копейка доложил:

— Лес прочесали от землянки почти до Светлово. Ничего. Мой всеобуч устал, я их отпустил. Люди Ивана Евдокимовича перекрыли секретами просеки и дороги. Чтобы прочесать весь массив, нужен полк.

— Что ж, придется просить этот полк, — решил я, — Но пока будем вести свою работу. Что вы, капитан, можете сказать о леснике Сегельницком Романе Иосифовиче?

— О Сегельницком? — удивился Копейка. — Ничего компрометирующего мне не известно.

— Это на его участке приблизительно неделю тому появилась землянка, а когда-то он был в банде Чухлая. Отец его репрессирован как кулак. Роман женат на дочери кулака. Вот ведь какая картина разворачивается. Сейчас его дома нет, но не исключено, что он укрывает парашютистов.

Караулов всегда был сторонником решительных мер.

— Сделаем обыск, и все прояснится.

— А если ничего не найдем? — возразил капитан Копейка.

— Извинимся, мол, произошла ошибка. А обыск проведем аккуратненько.

И капитан Копейка, и Караулов были по-своему правы. Десант надо найти и обезвредить. Но каким путем? Сегельницкий, по объективным данным, личность крайне подозрительная, хотя прямых улик против него нет. А вдруг он к истории с землянкой непричастен? Простое совпадение обстоятельств. Займемся им, пойдем по ложному следу, а истинные враги тем временем получат свободу действий. Но с другой стороны, история с землянкой получила широкий резонанс, хозяин этого сооружения наверняка знает, что его ищут, и примет свои меры. Момент внезапности исчез — значит, надо действовать быстро и решительно.

— Какими силами мы располагаем? — спросил я Караулова.

— Всего у меня сто двадцать штыков, — ответил он. — Почти половина из них в секретах. Человек двадцать пять заняты на разных работах, одним словом — отсутствуют. А человек сорок с чем-то соберу.

— Тогда надо это сделать побыстрее.

Караулов вызвал своего адъютанта Лешу Соловья.

— Наших, кто дома, по боевой тревоге — сюда. Кому положено — быть в седле. Полуторку тоже мобилизуй.

Леша бросился выполнять распоряжение.

Во мне еще теплилось сомнение в целесообразности намеченной операции. Может, Сегельницкий, предупрежденный через жену Крутым, уже в лесничестве? Побеседовать бы с ним предварительно.

Капитан Копейка и Сомов меня поддержали.

— Пока Иван Евдокимович собирает своих людей, мы съездим в лесничество.

Но служба оповещения у Караулова была налажена отлично. Мы еще не закончили обсуждать план, а партизаны уже все были у колхозной конторы. Среди них двенадцать человек на конях.

— Моя разведка, — не без гордости пояснил командир будущего партизанского отряда.

Мы договорились, где встретимся на обратном пути. Иван Евдокимович решительно настаивал:

— Возьмите сопровождение, хотя бы шестерых.

Помня, сколь часто эмка застревала в песке, а богатырской Марфы Кушнир в этот раз с нами не было, я согласился, хотя понимал, что идти на рысях вслед за машиной и для всадника, и для лошади нелегко.

Около двенадцати часов наш отряд был уже в лесничестве. Крутой оказался на месте.

— Сегельницкий домой не возвращался, — сообщил он. — Посылал за ним человека.

— А где этот человек? — поинтересовался я.

— Могу пригласить.

Ездил к Сегельницкому один из работников лесничества. Особого значения своему поручению он не придавал:

— Ну, подъехал к дому… Вышла жена. Спрашиваю: «Где Роман?» Отвечает: «Еще вчера куда-то черти унесли».

Исчез… Жена не волнуется, видимо, Сегельницкий частенько отлучался из дома на день-другой. А может, она только играет роль сердитой жены. Сегельницкий в это время выжидает, куда повернет история с землянкой. Одним словом, он приготовился сам и предупредил десантников, если, конечно, как-то связан с ними.

Что же подсказывала ситуация? Немедленно произвести обыск. Или наоборот, сделать вид, что Сегельницкий никого ни с какой стороны не интересует. Но у него ночью был главный лесничий, днем за ним приходил посыльный. Этого вполне достаточно, чтобы всполошить насторожившегося. И потом работник лесничества, которого посылали к Сегельницкому, даже предупрежденный, что о разговоре со мной распространяться не стоит, может не умолчать. С женой поделиться, та с соседкой…

Так что же? Делать обыск? Или выжидать?

И Сомов, и Копейка настаивали на обыске. Им казалось все предельно простым: гитлеровцы выбросили десант, Сегельницкий может пролить свет на эти события — значит, надо действовать активно. А у меня из головы не выходила акция «Сыск», являвшаяся частью широкого плана германской контрразведки. Мог бы Роман Сегельницкий быть тем человеком, через которого вражеская контрразведка будет искать выход на советского разведчика Сергея Скрябина? Не исключено. Какую тактику я должен выбрать в этом случае?

Допустим, гитлеровская контрразведка перестала доверять Сугонюку, десант принимал Сегельницкий. Но если мы произведем у него обыск, тем самым создадим «очаг опасности». А у Сугонюка — относительно спокойно, не вернут ли ему свою милость шефы? Неплохо бы их к этому подтолкнуть. Но чем? Особо важным сообщением Сугонюка. Его зашифрованная новость должна быть предельно правдивой, способной выдержать любую проверку. В моем распоряжении был всего лишь один из таких веских фактов — смерть Чухлая. «Умер. Жену привлекают к уголовной ответственности, начинается следствие. Считаю необходимым перейти на нелегальное положение. Что делать с багажом?»

Одним словом, я окончательно решил, что обыск у Сегельницкого надо делать. Пригласил с собою Крутого.

— Никифор Васильевич, ваша помощь будет необходимой. Вы знаете всех домочадцев Сегельницкого.

Крутой неохотно помялся.

— А удобно ли это? Мой подчиненный. Вы приехали и уехали, а мне с людьми работать.

Сомов его пристыдил:

— Никифор Васильевич, а где ваша принципиальность?

— Я же не отказываюсь, Николай Лаврентьевич, просто спрашиваю: удобно ли? А если так надо, то о чем может быть речь? Вы меня хорошо знаете.

— Знаю, поэтому и удивляюсь этой резиновой неопределенности, — отчитал его Сомов.

Караулов поджидал нас в условленном, месте. Расставили людей редкой цепочкой и двинулись к дому лесника. Окружили его. Караулов с Крутым подъехали к крыльцу, спешились. Вышла хозяйка. Они спрашивали, она отвечала. Потом Караулов снял свою кубанку. Это было сигналом, что все спокойно, можно остальным подходить.

У Сегельницкого, как и говорил Крутой, семейка была солидная. При нем жили двое сыновей (четырнадцати и двенадцати лет) и дочка-семиклассница. Родители в сентябре не пустили их в школу. Мать пояснила Сомову: «Работы много!» А мне почудилось в этом иное: «Скоро фашисты сюда придут». Приехали к родителям старшая дочь с двумя сыновьями-дошкольниками (муж на фронте), и невестка с трехмесячной девочкой, эвакуировавшаяся из Киева. Одиннадцатым был тесть. Когда-то раскулаченный и выселенный, он вновь вернулся в родные места. Старик еще крепкий.

Сегельницкий держал двух коров и двух коз. («Козье молоко полезное деточкам. Вот у невестки совсем свое-то пропало. Ехали эшелоном, хвашист бомбу кинул, от страха и перегорело в грудях»). Выкармливалось два кабана, стая гусей, множество кур и кроликов, которые свободно бегали по двору.

Работы в хозяйстве действительно было много, и все, кроме приболевшей невестки, трудились от зари до зари. Но настоящим хозяином здесь был не Сегельницкий, по натуре пьянчужка, а его жена, женщина властная, умевшая всех держать в руках.

Я беседовал с домочадцами, меня интересовало, в каких случаях семья помогала отцу в его лесной работе, в чем эта помощь выражалась. Рассказывали, как мне показалось, без утайки, откровенно. Землянки, найденной Марфой, Сегельницкие не упомянули. Молодняк валили — вели санитарную порубку, подлесок прореживали, а вот рыть нигде ничего не рыли.

Проверили, простучали, прощупали чердаки, подвалы, огороды. Переложили на иное место стожок сена. Может, под ним что-то спрятано? Однако обыск не дал результатов. И во мне начало зарождаться сомнение: а там ли я ищу, где следует? Явился бы Сегельницкий, и, может быть, подозрения против него рассеялись бы. Но он исчез. И это заставляло думать: «Неспроста он уклоняется от встречи с представителями власти».

Обыск закончили в начале седьмого. Уже ложились на лес густые длинные тени. Мне надо было спешить в Александровку, готовить материал для выхода в эфир Сугонюка.

Исход поединка решают нервы

В Александровке меня ждало несколько сообщений. Прежде всего я прочитал радиограмму Яковлева, надеясь найти в ней новости об Иванове. И не ошибся. Борис Евсеевич предупреждал меня: «Трое суток тому «дядя» выписал командировку в Таганрог. Но выехал, видимо, в другом направлении. Когда, куда и каким транспортом — установить не удалось».

Сюрприз, ничего не скажешь! В такое время исчезает последний человек, способный дать выход на всю десантную группу «Есаул»! Конечно, Иванов опытен и хитер. Но и Яковлев в контрразведке не новичок. Непростительная промашка!

Пока я читал, Истомин смотрел на меня совершенно невозмутимо. И мне показалось, что он молчит с каким-то умыслом.

— Чем еще порадуете? — спрашиваю его.

Он передал мне две депеши от Князева. Тот сообщал, что оперативный взвод контролирует вокзал, а также выход на шоссе протяженностью пятнадцать километров. Задержано шесть человек без документов и один с подозрительными документами, возможно, дезертир.

В тот момент я не обратил внимания на эту деталь. Дезертир и есть дезертир. Потом разберемся. Все мое внимание заняла вторая новость Князева. Около часа дня в Светловскую больницу приходил полный, страдающий одышкой человек и наводил справки о Селиверстове. Ему, согласно нашей инструкции, показали журнал регистрации больных, а также выписку из акта:

«Селиверстов Н. Н. умер на операционном столе, не приходя в сознание. Причина смерти — тяжелая травма черепа, нанесенная тупым предметом, вероятнее всего, тяжелой палкой. Родственники за телом не явились».

За приходившим установлено наблюдение. Пока он находится на территории вокзала.

Я спросил Истомина:

— Полный, страдающий одышкой… А нет ли в этом портрете, лейтенант, для вас чего-либо знакомого?

— Есть, — подтвердил он. — Похож на Иванова. Считаю, идет проверка Сугонюка. Ради этого Иванов так ловко исчез из Ростова.

— Была у него для вояжа и другая, причина. По всей вероятности, он принимал в Ивановском лесу десант. И теперь ищет надежное место, чтобы перебазировать прибывших. Для этого нужен Сугонюк. Его проверяют, хотя появление в больнице сопряжено с риском угодить в наши руки.

Теперь я мог с известной точностью назвать дату появления парашютов в Марфиной землянке: позавчера. Вчера наблюдательная сборщица лечебных трав обнаружила ее. Вчерашней ночью прочесывали лес. Находиться в районе десантирования стало опасно, и вот Иванов в поисках выхода из трудного положения решил вновь привлечь к активной работе Сугонюка, а с целью его проверки нанес визит в Светловскую больницу.

Иванов явно намеревается переадресовать десант Сугонюку. И первой моей реакцией на такой вывод было желание немедленно вернуть оперативный взвод в Александровку, передав его функции по контролю за вокзалом и шоссе капитану Копейке и одному из партизанских отрядов.

Я отправил Яковлеву успокоительную радиограмму: «Дядя», по всей вероятности, побывал в Светловской больнице. Перед тем, видимо, принял «гостей». Обнаружено десять парашютов. На подозрении лесник Сегельницкий Роман Иосифович».

После этого мы с Истоминым сели за текст будущей шифровки в германский разведцентр.

Сугонюку я сообщил, что Чухлай умер, и это знает Иванов, который проверял его, Прохора Демьяновича, сведения.

Сугонюк не то чтобы удивился, а как-то весь оцепенел. Смотрит на меня, не моргая, маленькими глазками, ждет пояснений. И вдруг у него вырвалось:

— Таки угробила его Надийка! — было в этом восклицании нечто от вздоха облегчения. — Я все думал: «А ну, как поднимется! Несдобровать ей». — С Сугонюка словно бы сняли путы, преобразился человек, заговорил громко, возбужденно. — Он мне всю жизнь перевел. Явился — петлю на шею надел, а конец натянул и держал в руках. — Сугонюк жалобно, с тоской и страхом спросил: — Надежду за него не потянут к ответу?

— Не должно быть, — отвечаю. — Она оборонялась.

Он какое-то время молчал, сживаясь с потрясшим его известием о смерти ненавистного резидента. Но вот им вновь овладело беспокойство.

— Вы Надийке пока не говорите. Сдох Филипп Андреевич — земле легче стало. А как на это посмотрит Надийка? Убила. Она только по виду крутая, а сердце жалостливое. Вдруг закусит удила, и понесет ее.

Он меня удивил. Его стремление оградить Надежду от неприятных новостей, его забота о ее душевном состоянии, а главное — понимание ее характера, взрывного и неуравновешенного, не вписывались в ту схему образа, который я себе нарисовал: черствый, жадный — бывший бандит, ныне изменник Родины. А он, пожалуй, любит Надежду. По-своему, по-сугонюковски, может, даже в тягость себе и ей, а любит.

Сугонюк активно обсуждал содержание донесения. Вот какой текст мы выработали: «Пятый умер в больнице. Мою жену вызывают к следователю. Случившееся она будет объяснять так: когда мужа не было дома, зашел в хату посторонний человек, предложил поменять на продукты кое-что из вещей и водку. Начал насильничать. Получил отпор. Вещмешок подготовлен для передачи следователю районной прокуратуры».

После отправки такой телеграммы Иванова арестовывать было нерационально. Пусть доложит разведцентру свои соображения о Сугонюке и о Пятом. Было логичнее ожидать Иванова в Александровке. Рано или поздно придет туда. Но не значило ли это плестись в хвосте событий? Вдруг Иванов все же пройдет мимо?

Не правильнее ли в данном случае работать на «опережение»?

Я рассуждал так: Иванов, отправляясь в больницу, шел на определенный риск. Чтобы проконтролировать этот момент, кто-то за ним наблюдал со стороны. Убедившись, что Сугонюк передавал в центр правду, Иванов выберет план будущих действий.

Версия первая:

Вместе с сопровождающим он появляется в Александровке. Удостоверившись, что общая обстановка благоприятная, кто-то из них, скорее всего тот, кого Сугонюк не знает в лицо, под удобным предлогом проникнет к нему в дом. И еще раз проверит, что к чему. В этом случае Сугонюку придется действовать автономно, без Истомина. Неплохо бы документально подтвердить вызов Надежды к следователю прокуратуры. Для этого надо срочно изготовить бланк повестки с почтовыми штемпелями. И тут же я подумал о том, что следствие по делу Н. Сугонюк лучше провести самое настоящее. Останется Надежда в оккупации. Гитлеровская разведка, конечно, постарается докопаться до истинной причины смерти Пятого. Надо было обелить Надежду и Сугонюка. При нашем отходе в Светловской прокуратуре останется часть «неуничтоженного» архива. И в нем пухлая папка: «Следствие по делу убийства гражданина Селиверстова Н. Н. гражданкой Сугонюк Н. С.» Можно это следствие так и не довести до конца, оставив за гитлеровской контрразведкой право гадать, чем бы все могло кончиться. «Следователь — дурак, хотел выслужиться, вот и «гробил» женщину». Эту «теоретическую» часть необходимо подтверждать убедительными вещественными доказательствами — легализовать могилу Чухлая. Он был захоронен как государственный преступник: могила в кладбищенской книге не зарегистрирована. Надо дать ей номер, водрузить скромную трафаретку: «Селиверстов Н. Н. III. 1893—1Х.1941».

Пока Истомин отсиживается с Надеждой под одной крышей, пусть не теряет времени и готовит «протоколы допросов».

Версия вторая:

Узнав о том, что высадка десанта обнаружена, но надеясь, что он укрыт вполне надежно, Иванов сочтет за лучшее выждать, когда все утихомирится, и только после этого постарается перевести десантников к Сугонюку или прямо в Ростов, к себе. Для изготовления документов, оправдывающих передвижение группы, у Иванова есть все возможности: стоит ему добраться до сундуков в подвале Сугонюка.

Версия третья:

Опасаясь, что десантников все-таки могут обнаружить, Иванов снабдит их документами, выведет по одному на станцию, на шоссе и отправит в Ростов.

В любом случае неплохо было бы перехватить их подальше от Сугонюка, чтобы он остался совершенно непричастным к задержанию.

Рассуждая так, мы с Истоминым выработали, как нам казалось, оптимальный вариант. В Александровку вызвать не взвод, а лишь одно отделение. Остальные два оставить в Светлово на вокзале и шоссе, усилив их бойцами Светловского партизанского отряда, которым командовал директор химзавода Лысак. Подростков из всеобуча пустить большими группами патрулировать по городу. Причем круглосуточно. Пусть выборочно проверяют у прохожих документы. Это заставит Иванова нервничать. Караулову с его людьми следует усилить контроль за лесными дорогами, тропами, просеками, а также установить наблюдение за хутором Лесным, где находится лесничество, и за усадьбами всех лесников.

Передав Князеву приказ отправить в распоряжение Истомина одно из отделений, я вновь поспешил в Светлово.

Шесть человек, задержанных Князевым без документов, особого интереса для нас не представляли: местные жители, считавшие, что они дома, поэтому могут передвигаться по району когда угодно и как угодно. А вот человек со странными документами действительно заслуживал внимания.

Князев, по-юношески взволнованный, взахлеб рассказывал мне:

— Мы оцепили вокзал, стали проверять документы. Я обратил внимание на паспорт: новенький, а дата выдачи — довоенная. И держал бы он его в специальной обертке, а то достал из кармана куртки так, будто заранее готовил для проверки. Думаю, как это он его сберегал! Людей много, спешим. Я говорю ему: «Гражданин, отойдите в сторонку».

Я познакомился с документами задержанного.

Родин Виктор Викторович, инженер из Таганрога. Работает на одном из предприятий. Документы в полном порядке. Ездил, если верить ему, в Харьков за трубками к судовым котлам. Отгрузил вагон и вот возвращается. Князев пояснил:

— Я не бывал ни в Харькове, ни в Таганроге. Проверить его не могу.

У Родина имелась накладная на получение восьми тонн трубок с радиаторного завода и квитанция на их отправку. Спрашиваю Князева:

— Младший лейтенант, вы показывали квитанцию железнодорожникам ?

— Показывал, — отвечает. — Бланк настоящий. И оформлен профессионально. Я даже пытался позвонить в Харьков, выяснить, кто и что отправил по ней. Но на меня рявкнули: «Не отвлекайте по пустякам» — и бросили трубку.

— Куда вы звонили?

— В отдел перевозок.

— А вы свяжитесь с железнодорожной комендатурой и попросите срочно выяснить: есть ли в Харькове упомянутый радиаторный завод? Важно узнать, выпускает ли он трубку для судовых котлов.

Князев отправился к военному коменданту вокзала налаживать связь с Харьковом.

Для перекрестной проверки стоило запросить Таганрогский отдел НКВД, пусть наведут справки об инженере судоремонтного завода Викторе Викторовиче Родине.

Вернулся Князев, сумевший переговорить с Харьковом. Доложил:

— Товарищ полковник! Помощник коменданта майор Остапенко сказал, что радиаторного завода не знает, разве что так окрестили какую-нибудь бывшую мастерскую. Справки наведет и позвонит в кабинет начальника Светловского вокзала.

Теперь, пожалуй, можно было поговорить с самим Родиным.

— Пригласите задержанного, — говорю Князеву. — И будьте с ним предельно вежливы. Приготовьтесь к тому, что я в его присутствии буду вас отчитывать.

— За что? — удивился Князев, заливаясь краской стыда.

— Не за что, а для какой цели. Чтобы успокоить задержанного, дать ему надежду, а потом вновь ее отобрать, лишить внутренней опоры. И таким образом заставить хотя бы частично раскрыть себя.

— Есть приготовиться к наказанию! — весело отрапортовал молодой чекист.

И вот в дверях стоит уставший человек лет тридцати пяти. Небритый дня два. В руках — старенький картуз, на плечах куртка-москвичка.

— Присаживайтесь, Виктор Викторович. Извините молодого, не в меру ретивого командира: документы ваши в полном порядке. — Я положил их на стол рядом с собою. Пусть видит.

Родин пожал плечами, мол, другого оборота дела он и не ожидал.

Жестом руки я показал ему на стул по другую сторону стола. Он сел. Достал было пачку папирос, но виновато улыбнулся и убрал в карман.

— Дурная привычка… Много курю.

— Закуривайте, пожалуйста, — пододвинул я ему дешевую, из бутылочного, непрозрачного стекла пепельницу.

Допрос — всегда схватка умов, характеров. Важную роль в этом сражении играет то, как подготовился следователь, какими сведениями о противнике он обладает.

— По вине младшего лейтенанта вы отстали от поезда, — говорю Родину. — Ошибку свою исправим при первом же удобном случае. У вас, наверно, в вагоне остались вещи?

— Какие вещи у командировочного! — отмахнулся Родин. — Как говорили древние: «Все мое ношу при себе».

«Начитанный, — подумал я. — И держится свободно, естественно».

— Младший лейтенант, — приказываю Князеву, — возьмите у товарища инженера билет и закомпостируйте через военного коменданта.

Родин захлебнулся дымом, закашлялся. На покрасневших глазах выступили слезы.

— Полноте, — отказался он от наших услуг, — младший лейтенант ни при чем. Я ехал голодный. А в Светлове на базаре всегда можно что-то купить. Выбежал… Времени не рассчитал. Вернулся — перрон уже пустой. «Билета нет», — понял я. И это была уже первая моя победа над ним.

— Мы вам причинили моральный ущерб, — говорю сочувственно, с легким юмором, рассчитывая, что интеллигентный собеседник легко воспримет его. — Младший лейтенант! — посмотрел я сурово на Князева, мол, исправляйте вашу оплошность.

Тот подошел к Родину.

— Пожалуйста, ваш билет.

Вот теперь Виктор Викторович заволновался. Полез в один карман, в другой. Достал бумажник. Бормочет.

— Своей заботой вы меня заставляете краснеть. Право.

Я махнул Князеву: «Ладно уж…»

— Товарищ Родин в такой на нас обиде, что отказывается от помощи.

К вопросу о билете я мог вернуться в любое время. А моя задача состояла в том, чтобы заставить Родина нервничать. Пусть мечется от надежды к отчаянию. И чем резче, контрастнее будет амплитуда его нервных колебаний, тем успешнее пойдет у меня допрос.

— Знаете, — говорю, — я тоже мог в свое время стать корабелом: когда-то учился в Николаевском судостроительном. К сожалению, не закончил, вернее — призвали в армию. А война привела вот сюда, в это кресло. Случайно, мы с вами не соученики?

Он мило улыбнулся в ответ, словно хотел сказать: «Увы, мы с вами не однокашники».

— Я закончил техникум. А все остальное дал опыт. Сейчас считаюсь специалистом по холодной обработке металла.

— А за что же вас превратили в экспедитора? — постарался я удивиться как можно естественнее.

С миной доброго скептика на лице, примирившегося со своим положением, он пояснил:

— Кому-то надо… Ремонтируем суда Азовской флотилии. Такая рухлядь!

Он сказал о большом и важном очень просто, естественно. Так говорит человек, который знает о многом, и вот прорвалось случайное слово. Родину стало неудобно за свою оплошность. Застеснялся, наивно-наивно посмотрел на меня.

И моя уверенность, что Родин совсем не Родин, значительно поколебалась. Ну, что у меня было против него, кроме подозрительности да факта, что человек без билета?

— Увы, — говорю, — такова жизнь. Хороший знакомый порою может оказаться надежнее наркоматовского наряда.

— Безо всяких знакомств, — возразил он. — Заводишко свертывается, готовится к эвакуации. Всего с собой взять не могут. Наш главный инженер узнал и послал меня. Говорит: «Посмотрите, нельзя ли кое-что приспособить для наших нужд». Знаете, типичное не то! Не наш металл, не наш диаметр. Но не возвращаться же с пустыми руками, наскреб несколько тонн. Типа дымогарных. Если бы что-то путное, я бы лично сопровождал груз, а так… Решил поспешить, сейчас каждый час дорог.

Голос уставшего человека, довольно пассивно реагирующего на тяготы неудачно сложившихся обстоятельств, логичность рассуждений и весомость доводов, свойственные специалисту, удивительная нервная раскованность…

Неужели я принял желаемое за действительное?

— Всегда, — говорю, — завидовал тем, кто работает в сфере производства материальных благ. Армия, увы, лишь потребитель.

— Война! — ответил он просто, о чем, мол, еще тут может быть разговор.

Чувствуя, что спокойная обстановка мне ничего не дает, проигрываю единоборство, решил обострить ситуацию.

— Говорят, ваш завод пострадал от последней бомбежки?

Он пожал плечами:

— Я две недели как из Таганрога.

Во время разговора он перестал курить. Папироса погасла. Затянулся было: не горит.

— Возможно, вы не застали… — согласился я с его доводом. — Налет был где-то в середине месяца. Младший лейтенант, — спрашиваю Князева, — когда вы ездили к больному отцу?

— Тринадцатого вернулся, — четко ответил мой помощник, на лету уловив, что я от него хочу. — Говорили, док пострадал.

Быстро, мгновенно переметнулся острый взгляд Родина с меня на Князева и впился в его лицо. Князев — само добродушие.

Родин сильным тычком задавил о дно пепельницы негорящую папиросу. Извлек из кармана пачку. Помял новую папиросу. Достал зажигалку, сделанную из винтовочного патрона. Почиркал о кремний колесиком. Не горит.

— Спиртом заправляю. Авиационного бензина нет.

Я подал ему спички.

— Пожалуйста.

Он прикурил.

— Благодарю вас. Странно… Я ничего о доке не знаю. У меня командировка с четырнадцатого, но я выехал тринадцатого, подвернулась машина до самого Харькова.

Он явно просил о снисхождении, убеждая меня верить ему, а не младшему лейтенанту. И я сделал вид, что верю. Можно было сейчас спросить фамилии директора завода, главного инженера, парторга, председателя завкома, начальника цеха и еще кого-нибудь из тех, с кем должен работать инженер Родин. Но я решил этот козырь пока приберечь. «Вот получим из Таганрога сведения от НКВД…»

Зазвонил телефон. Я снял трубку. Из Харькова. Майор Остапенко сообщил: «Оказывается, радиаторный заводик есть, бывшая полукустарная мастерская товарищества глухонемых. До войны они что-то паяли по меди, а сейчас набивают патроны».

Спрашиваю так, чтобы Родин не догадался, с кем и о чем я говорю:

— Могут они еще чем-нибудь похвастаться?

Майор Остапенко не понял меня. Удивился. «Да у них там два гвоздешлепальных станка петровских времен и какой-то прессик: «эй, ухнем!»

— Говорят, что они освобождают квартиру?

Мне хотелось узнать, не собирается ли эта артель глухонемых в эвакуацию. Майор Остапенко понял, что я от него хочу.

— Сидят на месте. Вагонов для тракторного не хватает. А бои в пятидесяти километрах от города.

«Спасибо тебе, майор Остапенко! Ты меня вооружил важными фактами».

Закончив разговор, я повольготнее расположился за столом. Внутреннее напряжение, вызванное сомнением в правильности своих действий, прошло, вновь почувствовал, что удача бродит где-то рядом. Еще несколько усилий, несколько шагов — и мы с нею найдем друг друга.

Смотрю молча на Родина. Выдерживаю паузу. Он догадывался, что мой разговор по телефону имел какое-то отношение к его судьбе. Ждет решения. Поясняю:

— Это из Харькова. Я просил уточнить, что с вашим багажом. Понимаю, как ждут котельную трубку на заводе. Вагон прицепили к составу, который без переформировки идет на Таганрог.

— Не ожидал такой четкости работы от железнодорожников. Спасибо им.

Беру со стола документы, протягиваю ему:

— Вы свободны.

А он не верит. Не хочет встать со стула, не смеет протянуть руки.

— Пожалуйста, — подбадриваю его.

В документах — главный сюрприз: в паспорт вложена фотокарточка Иванова. Как Родин прореагирует на ее появление? Накладная и квитанция липовые, причем для подделки использовано два подлинных документа. По одному из них каким-то безымянным радиаторным заводом отпущено Таганрогскому судоремонтному восемь тонн трубки. По квитанции из Харькова отправлен неизвестный груз: «Восемь тонн двести килограммов». Но на подлинниках с профессиональным умением исправлена дата. Два этих документа вместе с командировочным предписанием, а также паспортом и военным билетом должны были гарантировать инженеру Родину В. В. неприкосновенность личности. Когда поступят сведения из Таганрогского НКВД, окончательно выяснится, что человек, задержанный Князевым, совсем не Родин. Но какое отношение он имеет к десанту в Ивановском лесу, тем более к акции гитлеровской контрразведки «Сыск», являющейся частью операции «Есаул»? Пока — никакого. А мне крайне необходимо было доказать обратное. Вот я и решил применить прием, от которого в ином случае отказался бы, считая его грубоватым. Передо мной был неглупый человек, в общем-то умеющий владеть собою, но порою все же срывающийся. Я взвинтил его нервы… Это должно было создать «момент внезапности».

Он взял документы, вознамерился, не глядя, сунуть их в карман. Если бы он это успел сделать, то при моем напоминании проверить документы, сразу бы сообразил, что за этим что-то скрывается. Я готов был к такому обороту дела и придержал командировочное удостоверение, которое Родин хранил в паспорте. Именно туда я и положил фотокарточку Иванова. Говорю:

— Простите, вот ваше командировочное.

Он взял его. В левой руке держит удостоверение, в правой — все остальные документы.

— Могу быть свободным?

В тоне, каким это было сказано, звучал упрек мне: «Занимаетесь тут ерундой от нечего делать».

— Само собою. Прошу извинить за беспокойство.

Он с тайным удивлением глянул на квитанцию. «Выручила!» Она сотворила чудо. Документы у него в руках. Вот сейчас он ступит за порог, а там — сво-бо-да!

Он раскрыл паспорт, намереваясь положить на прежнее место командировочное удостоверение. И… остолбенел. Перехватило дыхание. Секунд тридцать стояла в кабинете начальника вокзала напряженная тишина. Мы с Родиным в упор смотрели друг на друга. Он выложил фотокарточку из паспорта ко мне на стол, а документ убрал во внутренний карман куртки. И этого мгновения было достаточно, чтобы он справился со своими чувствами.

— Вы, видимо, по ошибке положили в мои документы чужую фотографию.

— Да, да, — согласился я с ним, — чистейшая ошибка. Дело в том, что этот человек утверждает, что сегодня днем вы вместе с ним около часу дня посетили Светловскую больницу, справлялись о самочувствии Селиверстова. Вернее, в больницу заходил он, а вы только наблюдали, что же из этого получится.

Наступил переломный момент. От разоблаченного немецкого десантника-офицера можно было ждать любой выходки.

Князев уже стоял с пистолетом в руках в двух шагах от Родина.

— Не делайте глупостей, — назидательно сказал я. — Взгляните на двери.

Он обернулся. В одно мгновение я очутился возле него, рывком повернул к себе спиной и, вывернув руку за спину, поднял ее до предела вверх. Задержанный застонал от боли. Подоспел Князев.

— Обыщите!

Под пиджаком под левой рукой у задержанного оказалась кобура с пистолетом.

Я прощупал кончики пиджака, рубашки и куртки, нет ли ампулы с ядом. Потерять такого свидетеля мне совсем не хотелось.

Куртка снята. Старенький картуз у меня в руках. В ящике стола пистолет, запасная обойма и документы. Говорю Князеву:

— На другой телефон. Найдите Копейку. Иванова надо брать, хватит за ним ходить.

Я передал младшему лейтенанту фотокарточку Иванова. Князев ушел. Мы остались с задержанным с глазу на глаз.

— Надеюсь, назовете свое имя?

Он прохрипел:

— Вы достаточно внимательно и долго изучали мой паспорт.

И вдруг успокоился, будто одержал надо мною бесповоротную победу. Бледность с лица исчезла. Сидит на стуле, спину выпрямил. В глазах появилась мысль. Проиграв схватку нервов, он понял, что терять ему нечего, и успокоился. Я полностью раскрыл себя, так что никаких сюрпризов не мог уже ему поднести. И я с опаской подумал, что второй этап схватки может остаться за ним. На испуг разведчика не возьмешь. А что, если попытаться доказать ему бесполезность сопротивления, бессмысленность игры в молчанку?

— Вы — разведчик, я — контрразведчик. Оба хорошо понимаем ситуацию. Взвесьте свои шансы, доктор фон Креслер.

Он попытался улыбнуться. Улыбка ему не удалась. Бывает, после напряженной работы, после огромных физических и моральных нагрузок человеком овладевает апатия, этакое полнейшее безразличие ко всему, в том числе и к тому, что происходит с ним самим. Психологи говорят: защитная реакция организма.

— Я не фон Креслер.

— Возможно, — соглашаюсь с ним, — я в гадалки и не гожусь. Так помогите моему воображению, представьтесь.

Он встал и отрапортовал:

— Капитан Богач.

— Не родственник начальника воздушной разведки германских сухопутных войск? — поинтересовался я.

— Лишь однофамилец.

— Все равно, рад встрече.

Сложная ситуация не вытравила у провалившегося немецкого разведчика чувства юмора. С горьковатой иронией он ответил:

— Если бы я сидел на вашем месте, а вы на моем, я был бы рад не менее вас.

— В принципе я знаком со списком участников операции «Есаул», которую должен был возглавлять доктор Хауфер. Но фамилию Богач не встречал.

Важно было дать ему почувствовать, что я превосходно информирован, поэтому мелких услуг от него не приму. И если уж он решился нам помочь, то должен быть предельно откровенным. Только это даст ему право сменить гражданскую одежду шпиона на мундир офицера-разведчика и стать военнопленным.

Богач поморщился:

— Меня включили в группу в самый последний момент, после того как вам удалось обезвредить майора Хауфера.

Доктор Хауфер уже обезврежен нами? Вот это новость! Но обезвреженным пока был только Чухлай. Сугонюк когда-то говорил, что у Филиппа Андреевича есть немецкая фамилия. Чухлай и Хауфер — одно и то же лицо!

Говорю не без иронии:

— Увы, к гибели Хауфера советская контрразведка непричастна. Более того, я глубоко сожалею о случившемся.

В моем голосе жила неподдельная искренность. Не глупейший бы случай с Чухлаем, мы могли иметь более точные сведения о существе операции «Сыск» и, возможно, уже вели бы с германским разведцентром свою игру.

Капитан посмотрел на меня с удивлением. Я пояснил:

— Банальнейший случай: майор Хауфер воспылал страстью к женщине, которую отверг девятнадцать лет тому назад. Но темпераментное донжуанство наткнулось на добрую дубовую скалку.

Богач усомнился:

— Свежо предание… Больница была ловушкой.

— А смерть — фактом.

— Но о какой старой привязанности вы ведете речь? Хауфер в те годы был в Германии.

— Ошибаетесь, — с особым удовольствием произнес я. — Девятнадцать лет тому у нас с будущим Хауфером и началась дружба, он в то время был казачьим сотником.

Удивлению капитана Богача не было предела.

— Как прикажете понимать ваши слова о дружбе?

Я вежливо улыбнулся. Пусть провалившийся вражеский контрразведчик остается в неведении. Перевожу разговор в нужное для меня русло:

— Господин капитан, вы не поможете мне встретиться с доктором фон Креслером?

Пленный с сарказмом ответил:

— Свидание с ним, полковник Дубов, у вас может состояться только на тех же условиях, что и со мной.

В этот раз довелось уже мне призвать на помощь все свое умение владеть собою.

— А вы не ошибаетесь, называя мою фамилию и звание?

— Теперь уже нет, — ответил он. — Вчера нам сообщили, что в здешних местах появился полковник Дубов, который в свое время вел контрразведывательную работу против германской армии.

И сдавшийся, он умел ядовито жалить. Заставив его раскрыться, я уже ощущал себя победителем. Но он сумел отомстить за свое поражение, сообщив неприятную новость. «Оказывается, я для немецкой контрразведки уже не инкогнито!»

— И кто же вам сообщил такие сведения обо мне?

— Лично доктор фон Креслер.

— А он от кого дознался?

— При встрече задайте, пожалуйста, этот вопрос ему.

— Так помогите нам найти друг друга.

— Полагаю, что вы обойдетесь без меня, поскольку фон Креслер сам ищет с вами встречи, так как интересуется советским разведчиком, укоренившимся в нашем разведцентре.

— Значит, проведение акции «Сыск» теперь поручено доктору фон Креслеру, — как бы в раздумье проговорил я, давая пленному почувствовать, что и тут он мне сообщил уже известное.

Но в действительности новость капитана Богача была значимой, она подтверждала наше предположение о том, что вражеской контрразведке известен факт существования нашего Сынка. Какой из этого следует сделать вывод? Предупредить Сергея, пусть прекратит работу, а в случае необходимости постарается уйти? Но тогда мы лишимся надежнейшего источника важной информации. Надо, не выключая Сергея из игры, отвести от него любые подозрения, которые могут возникнуть у гитлеровской контрразведки. А это возможно лишь в том случае, если она в своих рядах найдет «другого» советского разведчика.

Чухлай! А почему бы и нет? Мы с ним знакомы с 1921 года. Вот первая пришедшая мне в голову версия: после долгой и кропотливой работы с ним Чухлай понял, что он шел против Родины, и решил искупить свою вину. Храбрый офицер, сражавшийся с немецкими войсками в годы Первой мировой… Имеет за это георгиевский крест. Его банда в 1922 году добровольно сложила оружие. После этого Чухлай закончил школу ГПУ и был заслан в Германию с задачей внедриться в немецкую разведку. Что и сделал.

Я сразу подумал о том, что кто-то должен будет сообщить гитлеровской контрразведке сведения о «советском разведчике, предположим, полковнике Чухлае». Причем этому человеку должны поверить. Конечно, потом его данные будут перепроверять. И надо сделать все, чтобы они подтвердились.

Почему бы этим «надежным источником информации» не стать гитлеровскому разведчику капитану Богачу? Кажется, я не дал ему повода подумать о том, что советская контрразведка намерена затеять игру с его участием. Впредь мне надо быть особенно осторожным и не спрашивать его о том, что я должен был бы знать от «советского разведчика Чухлая».

— Господин фон Креслер действует самостоятельно. Вы — здесь. Десантировалось десять человек. Где же остальные?

С каким удовольствием мстил мне этот немецкий офицер при первом же удачном случае. И он умел создавать эти случаи. Улыбнулся. Разгладились на лбу морщины — следы озабоченности и прожитого.

— Остальные, по всей вероятности, там же, где и фон Креслер. По крайней мере — ушли с ним.

На какое-то время я перестал верить капитану Богачу. Ушли! Но мы перекрыли все ходы-выходы из района десантирования.

— Удовлетворите мое любопытство, они улетели?

— Все было гораздо проще, безо всяких чудес. Они прочесывали лес вместе со всеми. И если у вас до сих пор нет о них сведений, значит, они уже в безопасности.

Ругать за ротозейство Караулова и Копейку? Или восхищаться находчивостью фон Креслера? Но кто-то ему помогал!

В прочесывании леса принимали участие: партизанский отряд Караулова, можно надеяться, что Иван Евдокимович своих бойцов знает в лицо; всеобуч под командованием капитана Копейки, сомнительно, чтобы профессиональный чекист с достаточным опытом, прочесывая лес в поисках десантников, позволил влиться в ряды всеобуча девятерым пришлым, а если это и случилось, то их кто-то привел и отрекомендовал: «Вот вам помощь — работники лесничества».

Первые две группы действовали вместе от начала и до конца операции. Работники лесничества присоединились позднее. Но десантники не могли принимать участия в прочесывании леса с самого начала. Где-то они находились (не у землянки). Кто-то их предупредил, проинструктировал, возможно, даже переодел, затем привел туда, где шла операция, умело присоединил к общей цепи, вел и вывел, в конце концов. Сегельницкий?.. Вряд ли. Здесь действовал кто-то с более солидными возможностями. На прочесывание леса работников лесничества вывел главный лесничий. Сколько их было? Человек пятнадцать-двадцать. И из них добрая половина, которых он впервые видит в лицо?

«Крутой, вне сомнения, завербован гитлеровской контрразведкой и, по-видимому, работает на нее не первый день: уж очень ловко он втерся в доверие руководства будущего подполья. Опаснейший человек!»

— А каково мнение немецкого разведцентра по поводу других аспектов операции «Есаул» в связи с последними событиями? — поинтересовался я. — Группа «Есаул» получила срочное задание выйти на полковника Дубова. Он многое знает и сумеет пролить свет на вопросы, интересующие нашу контрразведку. В этой операции большие надежды возлагались на обер-лейтенанта Бекенбауэра. Он долгие годы проживал в Советской России.

«Обер-лейтенант Бекенбауэр — это, вне сомнения, Переселенец», — решил я.

— Будем надеяться на скорую встречу с обер-лейтенантом Бекенбауэром-Ивановым.

Но капитан Богач не разделял моего оптимизма.

— Боюсь, что ваши поиски вокруг вокзала будут тщетными. Бекенбауэр — ас конспирации, на опасность у него волчий нюх.

По крайней мере логика в рассуждениях капитана была. Впрочем, если Переселенец уйдет здесь, то его возьмет в Ростове Яковлев. Но мне надо было разбить доводы пленного капитана.

— Бекенбауэр не может вас оставить на произвол судьбы. Проверка могла затянуться. Предположим, мы вас отпустили. И куда же вы? Есть адрес?

— Ростов, вокзал, очередь у кассы на Таганрог, — пояснил Богач.

На все случаи жизни заготовлены стандартные позиции!

— Меня интересует одно, как Бекенбауэр будет объяснять ваше исчезновение. Он готовил документы, по его убеждению — идеальные, и все-таки вас задержали. Что это? Случайность, на которые так богата жизнь? Но не слишком ли много этих случайностей? Случайно погиб Хауфер, случайно обнаружена группа, хотя она была десантирована совсем не там, где предполагалось вначале. Теперь случайно вы попадаете в руки советской контрразведки? А не родится ли подозрение в том, что Бекенбауэр агент-двойник и предал всю операцию? Ведь кто-то же снабжал нас информацией!

Капитан Богач ответить не успел: в приемной начальника вокзала с шумом распахнулась наружная дверь, и кто-то торопливо, громко стуча сапогами, одолел небольшую комнатку. Вошел возбужденный капитан Копейка.

— Есть! — выпалил он.

Следом за ним Князев ввел Иванова. Грузный, страдающий одышкой человек едва тащился. На лбу испарина. Мешки под глазами набрякли, почернели. Войдя в кабинет, он тут же у двери присел на крайний стул. Ловит раскрытым ртом воздух, подкатывает глаза. Что-то хочет сказать, но не может.

— Князев, в медпункт! Врача сюда! — приказал я, понимая, что у Иванова-Бекенбауэра начинается сердечный приступ.

Я положил больного на стулья, стоявшие вдоль стены. Расстегнул пальто, освободил грудь, налил в стакан воды, хотел напоить. Но Бекенбауэр плотно сжал зубы.

«Уж не отравился ли он?» — мелькнула у меня мысль.

Появилась врач. Прощупала пульс, приоткрыла веки Бекенбауэра-Иванова.

— Помогите снять с него пальто, — попросила она.

Князев поспешил к ней на помощь. Бекенбауэр захрипел. Сделанный укол не помогал.

Врач ловко открыла металлической лопаткой стиснутые зубы больного и, прихватив пинцетом язык, вытащила его. Бекенбауэр перестал хрипеть. «Ловко же она с ним!» — подумал я о враче. Не зная, кто перед нею, но видя, как хлопочут люди, она с печалью констатировала:

— По-моему, инфаркт. Надо пригласить специалистов из райбольницы.

Терапевт, вызванная нами, долго и тщательно выслушивала Бекенбауэра-Иванова, потом сделала свой вывод:

— Пока это еще не инфаркт, лишь предынфарктное состояние. Больному нужен полнейший покой. На несколько дней больного, как совершенно нетранспортабельного, придется оставить здесь, в кабинете начальника вокзала.

Бекенбауэр нам нужен был живой и здоровый. Но для того, чтобы поднять его на ноги, необходимо время. Я вызвал из Ростова Яковлева, пусть занимается Переселенцем, доводит дело до конца. Для той игры, которую я намеревался затеять с гитлеровским разведцентром, надо было собрать как можно больше сведений о Хауфере-Селиверстове, о работе Чухлая на вражескую разведку.

До приезда Яковлева обязанности заботливой сиделки взял на себя Князев.

Бекенбауэра устроили. Богача отправили во внутреннюю тюрьму. Пришло время заняться Крутым.

Прямых улик против него у нас не было. Задавать о Крутом вопросы Богачу я не хотел. Крутого, возможно, завербовал в свое время Чухлай. А если он «советский разведчик», то мы должны были знать о Крутом все из его уст. Вот если бы можно было допросить Иванова, тогда иное дело. Но сам факт, что нами арестовано все новое руководство группы «Есаул», можно будет использовать во время допроса Крутого, который на первых порах, конечно, будет отрицать все свои связи.

Я не сомневался, что Сегельницкий и Крутой гораздо больше Богача знают о месте пребывания группы фон Креслера.

Мы с капитаном Копейкой сидели в его крохотном кабинетике и обсуждали: как легче взять Крутого, при этом получить хотя бы косвенные данные о его причастности к появлению землянки.

Совсем рядом защелкали зенитки, задрожали стекла, перехваченные крест-накрест широкими полосками газетной бумаги.

Мы поспешили на улицу.

Зенитки, укрывшиеся в соседнем саду, вели интенсивный огонь. Самолеты шли низко, не обращая внимания на разрывы зенитных снарядов. Я насчитал девять пикирующих бомбардировщиков «Юнкерс-87», двенадцать «Хейнкелей-111» и около десятка истребителей.

— Нацелились на станцию! — понял капитан Копейка. — А там стоят эшелоны, один из них с танками. Наломают фрицы дров!

Я подумал прежде всего о Князеве и Бекенбауэре. Два десятка бомбардировщиков, да они все перепашут! Не хватало еще, чтобы Переселенец и младший лейтенант при этом погибли.

— Наши там! — воскликнул я.

Капитан бросился к себе в кабинет, к телефону. Я услыхал, как он кричал:

— Комендатура! Это капитан Копейка! Там, в кабинете у начальника вокзала, наш больной. Занесите его в бомбоубежище вместе с койкой. Только поаккуратнее! — Потом сказал мне: — Я — туда. Мигом. А вы пока — в щель!

Едва он успел сесть в кабину полуторки, как застонала от далеких взрывов земля.

Я вернулся в кабинет, где неистово звонил телефон. Поднял трубку и узнал по голосу Сомова. Взволнованный Николай Лаврентьевич сообщил:

— Только что звонил Караулов, его люди наткнулись на труп Сегельницкого. Убит выстрелом в затылок неподалеку от своего дома. Был присыпан хворостом и листвой.

Ну вот. Одного из двоих, способных подсказать, где надо искать фон Креслера, уже нет…

— Когда это случилось? Хоть приблизительно.

— Труп уже пахнет, — пояснил Сомов.

Выходит, несколько дней…

Кто его убил и почему? Убрали лишнего свидетеля или сочли ненадежным сообщником? А может, есть иная причина? Убили неподалеку от дома. Допустим, Сегельницкий выводил группу фон Креслера из опасной зоны, где шла проческа леса. Довел до шоссе. Там бы и избавились от неугодного человека. А если предположить, что Сегельницкий не участник, а именно только свидетель? Причем случайный. В таком случае…

Я стал вспоминать. Мы с Сомовым приехали к Крутому поздней ночью, лесничий только что вернулся после прочесывания леса. Я расспрашивал его о Сегельницком. Он, конечно, понимал, что во время моей встречи с лесником, непричастным к появлению землянки, истина выяснится. Я начну искать того, кто ее соорудил. Чувствуя, что я подозреваю Сегельницкого, и желая еще больше сбить меня с правильного следа, он просто убрал его, как возможного свидетеля.

Что ж, если Крутой еще на месте, его надо брать немедленно. Как только он узнает, что обнаружен труп, сразу же скроется. Сделать это ему будет не столь уж трудно, местность он знает превосходно, да и тайник, видимо, есть, где-то же первое время укрывалась десантная группа фон Креслера.

Говорю Сомову:

— Николай Лаврентьевич, если есть возможность, предупредите Караулова: о гибели Сегельницкого не должен знать никто из работников лесничества, тем более Крутой. При встрече объясню причину такого решения.

Николай Лаврентьевич, понимая, что я не все могу сказать по телефону, решил:

— Сейчас подойду к вам.

— Бомбежка, — отсоветовал я.

— Но там что-то случилось! И это имеет отношение к судьбе всего подполья. Я не могу оставаться в неведении, — стоял он на своем.

Здание райисполкома находилось на центральной площади города. От станции это метров шестьсот, не больше, а до путей, на которых стояли эшелоны, — и того меньше. Я представлял себе, что там творится во время такой интенсивной бомбардировки! Положено сидеть в бомбоубежище, а он — звонит.

Ответить Сомову что-либо я не успел. В трубке вдруг наступила тишина — совершенно никаких звуков.

«Неужели…» — екнуло у меня сердце.

Николай Лаврентьевич мне нравился. Я успел привязаться к нему.

Отослав всех работников НКВД, кроме дежурного телефониста, в щель, я стал наблюдать за тем, что происходило в небе. Строй бомбардировщиков рассыпался. В тяжелый косяк врубились тупорылые истребители И-16, «ишачки», как их называли ласково наши бойцы. Верткие самолетики, отлично работавшие на вертикалях, но уступающие «мессершмиттам» в вооружении и скорости. Они буквально прошивали небо. Один из бомбардировщиков, пустив длинный черный шлейф, скрылся за домами. Я не видел, как он упал, как взорвался. Все это могло дорисовать лишь воображение. В душе появилось чувство удовлетворенности: «Долетался!»

К воротам особнячка подъехала машина. Она еще не успела остановиться, как из кабины выскочил Сомов. Я поспешил ему навстречу.

— Ну что, что там? — встретил он меня вопросом.

Мы зашли в кабинет Копейки. Говорю:

— Есть все основания полагать, что Крутой работает на гитлеровскую разведку.

Весть ошеломила Николая Лаврентьевича. Какое-то время молчал, собирался с мыслями. Наконец выдавил:

— А не может здесь быть ошибки?

— Если рассуждать чисто теоретически, то полностью исключить ошибку нельзя. Но пока все косвенные данные говорят о том, что землянка — дело его рук, десантников в безопасное место вывел он и Сегельницкого убил тоже он.

— Так замаскироваться! — вырвалось у Сомова. — Десять лет тому назад вступил в партию. Всегда был активен и инициативен. Но что же теперь будет? Он как главный лесничий и участник будущего подполья был привлечен к выбору места для основных баз партизанских отрядов.

— Базы придется менять, — отвечаю Сомову, понимая всю остроту его переживаний. Предательство — самое гнусное из всех преступлений, оно приносит неверие в друзей, сомнение во всем, что людям свято. — Но самое главное сейчас — не дать Крутому исчезнуть. Он является важным звеном в широкой сети гитлеровской разведки.

— К сожалению, я вам в этом не смогу быть полезным, — посетовал Николай Лаврентьевич. — После налета надо будет эвакуировать раненых, потом срочно мобилизовать людей и механизмы на восстановление станции.

Бомбежка вскоре закончилась. Зенитки замолкли. Сомов собрался в обратный путь.

— Я, пожалуй, поеду…

Мы распрощались.

Вернулся капитан Копейка. Он привез Бекенбауэра вместе с кроватью. Возбужденный пережитым, капитан громко рассказывал:

— Заскочили в кабинет, а фриц уже вовсю пашет. Но воинские эшелоны стояли чуть в стороне от вокзала, мы за ножки кровати — и бегом назад.

Как ни странно, передряга оказалась для Переселенца хорошим лекарством. Сняли его вместе с койкой с машины, стали заносить в помещение, он пожелал встать. Капитан Копейка бурно запротестовал:

— Иван Степанович, мне ваше здоровье дороже собственной жизни. Лежите.

— Сам, — возразил тот.

И действительно, слез с кровати и заковылял следом за капитаном.

Он был в состоянии разговаривать, и мне, естественно, захотелось задать ему несколько вопросов.

— Господин Бекенбауэр, — начал я, — мы знаем вас как Иванова, имеющего псевдоним «Переселенец». Серьезный разговор у нас с вами впереди. Могу я в принципе рассчитывать на вашу откровенность?

Он устало кивнул головой и выдохнул:

— Полную. Говорю не от страха. Я о своем здоровье знаю больше врачей, жить мне осталось не так уж много. Но я в долгу перед сыном…

Не то чтобы я удивился, но все-таки, видимо, заранее обдуманное согласие быть откровенным до конца, даже, я бы сказал, этакая жажда исповеди, прозвучавшая в его ответе, явились для меня неожиданностью.

— Что вы можете сказать о месте пребывания капитана доктора фон Креслера?

— Ничего определенного, — прохрипел он, — его группа из лесничества ушла раньше нас.

— Давно вы знаете лесничего Крутого?

— Нет. Мне дали его адрес всего несколько дней тому назад.

— Фамилия Сегельницкий вам говорит о чем-нибудь?

— Совершенно ни о чем.

— А Чухлай?

— Тоже впервые слышу.

— Доктор Хауфер?

— Нет, не знаю.

Я начал сомневаться в его желании быть правдивым.

— В таком случае, может, вы знакомы с Николаем Николаевичем Селиверстовым?

— Это был один из опытнейших немецких разведчиков.

— Вы употребили слово «был»…

— Его, видимо, передал в ваши руки радист по кличке Вощина.

— Нет, — возразил я, — радист здесь ни при чем. С Селиверстовым произошла банальная история: его ударила скалкой жена Сугонюка, которого вы называете Вощиной. Это случилось в то время, когда мужа не было дома. Причину убийства мы выясняем. Где у Крутого тайник, в котором вы отсиживались с десантниками?

— В его доме. Вход через контору лесничества, выход — в дождевом колодце.

— Рация у фон Креслера есть?

— Да. Но она осталась у лесничего.

Больше вопросов я задавать не стал, надо было спешить. Нянькой возле Иванова-Бекенбауэра остался Князев, мы с Копейкой, прихватив с собою одного из бойцов, поехали в Лесной хутор.

По дороге капитан рассказывал о своих впечатлениях от бомбежки.

— Первая. Сколько летало — и все мимо. А тут застукали, можно сказать, врасплох. Воздушную тревогу объявили, а людей в убежище не увели. Ну и результаты отсюда.

— Больше Светлово стороной облетать немцы не будут. А эта первая бомбежка, возможно, была организована в поддержку десантной группе, которая сумела ускользнуть от нас.

Капитан Копейка вспомнил последний ответ Бекенбауэра.

— Если верить этому толстяку, то фрицы оставили у Крутого рацию. Не подождать ли, когда они за нею вернутся?

Заманчивая идея. Но как ее осуществить? Крутой сразу же узнает о постах. Расположить их в лесу на дальних подступах? Что от них толку! И потом нет гарантий, что фон Креслер вернется. Рацию может вывезти Крутой или кто-то другой. Поручит любому: «Отвези этот мешок или ящик». Исполнитель и подозревать не будет ни о чем.

— На пассивные мероприятия нет времени, гитлеровцы рвутся к Харькову. Будем искать.

Чтобы не возбудить у Крутого подозрения, мы с капитаном Копейкой решили действовать так: я остаюсь в эмке, он заходит в лесничество. Если застанет Крутого, скажет: «Мы спешим. Дубов просил на минутку подойти к машине».

Мою фамилию Крутой знает. Официально ему ее сообщил Сомов, когда нас знакомил. Вне сомнения, лесничий принимает участие в осуществлении плана гитлеровской контрразведки «Выход на полковника Дубова». И вот теперь моя фамилия для него должна была послужить своеобразным магнитом.

Расчет был правильный. Крутой, убежденный, что дело минутное, вышел к машине в пиджаке, не надев ни пальто, ни фуражки.

Заботливо открываю дверцу:

— Что же вы, Никифор Васильевич, без головного убора?

— А меня простуда не берет, — отвечает браво он.

— Зайдите в мою «хату», разговор есть.

Ничего не подозревая, он сел на заднее сиденье, прижав собою нашего бойца к дверце. По другую сторону от него мгновенно оказался капитан Копейка. Шофер тронул машину с места.

Говорю Крутому:

— Не хотелось о таком деле говорить в присутствии ваших подчиненных… Позвонил Караулов, сообщил, что нашли тело Сегельницкого. Вот ведь какая история. А я-то грешил на него: и землянку-де приготовил, и десантников вывел. Представил их как работников лесничества, включил в общую цепь, прочесывавшую лес. Кстати, Никифор Васильевич, кажется, вы тоже были вместе со всеми?

Он начал понимать, что разговор у нас с ним далеко не минутный. Заерзал, завозился. Но в машине тесно, да и прижимают его с двух сторон.

— Ну, был, — осторожно подтвердил он.

— А сколько человек из ваших принимало участие в операции!

— Точно не помню. Кого мог — выделил. Дело спешное, ночное.

— И в этой спешке не заметили, как включили в число работников лесничества девять малознакомых людей?

Крутой рванулся было к дверце. Но Копейка перехватил его руки, а я быстро накинул на запястья «браслеты»— специальные наручники. Крутой рванул их, пытаясь высвободиться. Чем яростнее сопротивлялся задержанный, тем крепче сжимали запястья наручники. И вот наступил момент, когда задержанный взвыл от боли.

— Кости! Что вы делаете!

— Никто ничего, уважаемый гражданин Крутой, — говорю ему, — с вами не делает. Перестаньте беситься, и боль пройдет.

Крутой притих. Я ослабил наручники.

— Доктор фон Креслер, — говорю, — просил через нас вернуть ему рацию.

Крутой опять взбунтовался. Он попытался боднуть капитана Копейку, но тот уклонился от удара. Тогда Крутой начал биться затылком о спинку сиденья. Она была мягкая. Наручники вновь сделали свое дело. Крутой заскрипел зубами, завыл:

— Да ослабьте, не мучайте!

— Нет уж, Никифор Васильевич, — возразил капитан. — Вначале научитесь вести себя.

Крутой был из буйных. Он кричал и матерился, сыпал на капитана Копейку проклятия и угрозы.

Нас остановил партизанский дозор. Вскоре подлетел на своем иноходце Караулов.

— Вот, — говорю ему, — и виновного привезли. Где труп?

— С полкилометра отсюда, — пояснил Иван Евдокимович.

— Семья знает?

— Нет еще. Сомов предупредил, что до твоего приезда — никому ни слова.

— Сообщите семье и приведите ее на место убийства.

Рядом с Карауловым неотступно находился Леша Соловей.

— Слыхал? — спросил его Иван Евдокимович. — Живо!

Леша поднял жеребца на дыбы, затем наметом ускакал выполнять приказание.

Иван Евдокимович, глядя на Крутого, покачал головой:

— Ну и ну… За что же он своего лесника? А ведь в друзьях ходили.

— Хотел, чтобы мы подозревали Сегельницкого в том, что он сам делал: приготовил землянку, принял десантников, вывел их из леса.

— Как — вывел? — воскликнул Караулов.

— Чрезвычайно просто: под видом работников лесничества включил в цепь, прочесывавшую лес.

Караулов выругался:

— Вот скотина!

Капитан Копейка и боец, поддерживая Крутого под руки, повели к тому месту, где находилось тело Сегельницкого. Крутой вдруг оттолкнул обоих и бросился в лес. Но уйти далеко не успел. Его нагнал на лошади Иван Евдокимович и сплеча рубанул арапником. Удар был так силен, что сбил Крутого с ног. Подоспели бойцы.

Смерть близкого всегда вызывает у родственников чувство невосполнимой утраты. Плакала жена Сегельницкого и обе дочки с невесткой, стояли хмурые сыновья и тесть.

Подвели Крутого.

— Вот, — говорю, — человек, который убил вашего мужа и отца.

Глаза у женщины расширились. Шагнула к Крутому:

— Или мало ты тянул с него деньгами и добром? За что же ты кормильца-то нашего?

— За то, что дурак был! — крикнул Крутой.

Взяв с собой Караулова и шестерых конных разведчиков, мы с капитаном Копейкой отправились в Лесной хутор — надо было произвести обыск в доме Крутого.

Кроме рации и пистолета мы там ничего не нашли.

Так ставилась западня

Мне необходимо было посоветоваться с Борзовым. Я попытался связаться с Москвой. После долгих усилий через железнодорожную связь мне это все-таки удалось. Но Борзова в управлении не оказалось. Адъютант сообщил, что Андрей Павлович выехал на фронт: «Фриц наступает от Рославля…»

Это было начало наступления группы гитлеровских армий «Центр» на Москву. После тяжелых и кровопролитных боев, прорвав нашу оборону, танки Гудериана устремились к Орлу. На юге вдоль северного побережья Азовского моря рвалась к Мариуполю танковая армия генерала Клейста.

Какие же меры нам с Яковлевым следовало предпринять в сложившейся ситуации?

Он приехал по моему вызову в Светлово. Я рассказал ему оперативную обстановку и поделился своим замыслом выдать Чухлая за крупного советского разведчика. Яковлев любил такие операции, требующие знания человеческой психологии, тонкого расчета, умения быстро ориентироваться в сложной ситуации.

— Эту не совсем приятную для немецкой контрразведки новость должен принести в разведцентр человек опытный, авторитетный, — решил Яковлев.

— Есть, — говорю, — у меня для этого две кандидатуры: Крутой и Богач. Но тут такой нюанс: информатор должен сам уверовать в то, что Чухлай — советский разведчик. Капитан Богач близок к этой мысли. А удастся ли внушить ее Крутому?

Я показал Яковлеву и Крутого, и Богача. Понаблюдав за тем и за другим со стороны, послушав злые выкрики Крутого, какими тот отвечал на мои вопросы, а также наш с Богачом «откровенный разговор», Яковлев сделал вывод:

— Крутой для контригры еще не скоро созреет. А вот капитан Богач — интересная личность. Интеллигентен, неглуп. Само собою, все лобовые ходы против такого исключаются. Но если помочь ему… бежать… Организовать «случайность», а уж он сам ею воспользуется.

Стали мы анализировать факты. Расширять круг знакомства немецкого контрразведчика с советскими контрразведчиками не стоило. Кого он пока знал, то есть, кто мог его «проворонить»? Я, Князев и капитан Копейка.

— Поручить Богача попечению капитана Копейки, — предложил Яковлев. — Из-под его охраны немец и уйдет. Для правдоподобности оплошавшего можно будет потом «отдать под трибунал», а документы «по делу» оставить в Светлово.

Конечно, «все взвалить» на капитана Копейку было удобно. Пленный немецкий разведчик бежит, и после этого капитан полностью выходит из игры. Но в этом варианте было одно «но»: тонкое и щепетильное. Капитан Копейка был из иного ведомства: сотрудник НКВД. И вдруг военная контрразведка передает своего пленного в чужие руки. Если бы разговор шел об Иванове-Бекенбауэре — тогда такая передача была бы логичной: советский подданный Иванов Иван Степанович изменил Родине, стал сотрудничать с врагом. А капитан Богач был военным. Конечно, его задержали в гражданской одежде, с фальшивыми документами, и можно предположить, что мы «не разобрались». Но он-то превосходно знает, что известно о нем советской контрразведке. А надо делать так, чтобы при самой тщательной проверке и перепроверке все сходилось.

— Что ж, будем действовать методом исключения, — предложил Яковлев, согласный с моими доводами. — Полковник Дубов настолько опытный оперативный работник, что не может допустить ошибки, в результате которой уйдет из-под ареста нужный человек. Остается Князев. Молод, неопытен, горяч, желает совершить подвиг. И эта горячность приводит к ошибке.

Конечно, Князев! Но я уже думал о другом: какую цель мы ставим перед новой операцией? Дезинформировать вражескую контрразведку. Сама операция распадалась на две, можно сказать, самостоятельные части.

Первая: капитан Богач приносит своим хозяевам весть: «Хауфер — именно тот советский разведчик, которого так долго не могла выявить немецкая контрразведка». Но бежавший из плена разведчик всегда подозрителен. Его будут проверять и перепроверять. Вторая половина задачи: обеспечить полное доказательство вины Чухлая-Хауфера. Причем сведения к немецкой контрразведке должны прийти из трех-четырех независимых друг от друга источников. Каждый из них не даст полной информации, лишь в результате соединения всех разрозненных сведений должна проясниться вся картина.

А не потребуется ли в этой второй части вновь помощь капитана Богача? Он «вернется из плена», его перепроверят и дадут задание. Неплохо бы установить с ним в будущем особые контакты. Кто может прийти к нему? Тот, кого он знает лично: Князев. Младший лейтенант его задержал, «ротозейство» младшего лейтенанта помогло пленному получить свободу. А если Богач из уст этого человека узнает, что его побег организован советской контрразведкой и он, капитан Богач, доставил своим хозяевам ложную информацию? Не согласится ли он после этого, в силу необходимости, продолжить игру уже на нашей стороне?

Конечно, перспектива дальняя. Но контрразведка готовит свои отправные точки всегда загодя. С бухты-барахты стратегические задачи не решаются.

Итак — Князев.

Мы с Яковлевым пригласили его к себе.

— Садись, Иннокентий Кириллович, — предложил я, указывая на стул, — разговор у нас предстоит сложный.

Он, засмущавшись, сел.

— Иннокентий Кириллович, я хочу дать вам очень сложное и ответственное задание. Задержанный гитлеровский разведчик должен стать нашим контрразведчиком. И вам поручается склонить его к этому. Сможете?

Князев такого задания явно не ожидал. Смотрит на нас с Яковлевым, не знает, как реагировать.

— Так что? — спросил его Борис Евсеевич.

— Он больше меня видел, больше знает… Считает себя умнее и относится ко мне, как к мальчишке, — неуверенно начал Князев.

Утешаю младшего лейтенанта:

— Вы знаете его сильные и слабые стороны. Это ваши козыри. На вашей стороне убежденность в правоте своего дела. А у капитана Богача ее нет. Он не считает себя фашистом. Вот и надо убедить его, что служба фашизму — это измена великой Германии Гёте, Шиллера, Баха, Гегеля.

Князев согласился без особого энтузиазма:

— Я попытаюсь.

— Младший лейтенант! Не попытаюсь, а выполню приказ!

— Есть выполнить приказ! — вскочил он со стула и вытянулся.

— Садитесь, Иннокентий Кириллович. Давайте подумаем, как лучше всего сделать. Обстановка на фронте обостряется, и, видимо, вам обоим придется перебраться в Ростов. Что могу посоветовать? Побольше общения: почаще заходите в камеру. Он любит музыку, хорошие стихи, человек начитанный. На этой почве постарайтесь сблизиться. Никаких конкретных предложений о сотрудничестве с нами. О них речь пойдет позже, нас сейчас интересует другое: что ему, следовательно и немецкой контрразведке, известно о нашем разведчике, который работал у них под фамилией Хауфер.

Удивлению Князева не было предела. Поясняю:

— К сожалению, младший лейтенант, произошло фатальное недоразумение: погиб наш разведчик. Но Богач обмолвился о том, что кое-что ведомству адмирала Канариса известно. И важно знать: не вел ли немецкий разведцентр с нами двойной игры? Важно разузнать: кто у Хауфера был настоящим помощником, а кто со стороны контрразведки лишь контролировал его?

В дальнейшем Князевым должен был руководить подполковник Яковлев. У него вполне хватало знаний и такта, чтобы наметить тему очередной беседы с пленным капитаном и подобрать для этого материал.

С Богачом вопрос решили. А с Ивановым-Бекенбауэром? Тут перед нами открывались заманчивые перспективы. Во время первой же беседы с Яковлевым Иванов-Бекенбауэр исповедовался полностью.

Русский язык он знал с детства. В годы Мировой войны был переводчиком в одной из дивизий. Во время Брусиловского прорыва попал в плен. Работал в Мариуполе на заводе «Провиданс». Упала на ногу медная чушка — очутился в госпитале. Врач-австриец, тоже военнопленный, помог бежать. Бекенбауэр добрался до родного города. В соответствии с Версальским договором проигравшая войну бывшая кайзеровская Германия стала выплачивать большую контрибуцию. Страну поразил голод. Бывшие солдаты, вроде Бекенбауэра, не имевшие ни средств к существованию, ни гражданской специальности, стали на родине лишними. Бекенбауэр было уже совсем отчаялся, когда его нашли бывшие сослуживцы-офицеры и один из них предложил вернуться в Россию.

— Я даже обрадовался возможности избавиться от кошмара, который меня окружал, — откровенничал Бекенбауэр. — Во время плена я привязался к России, она не оставляет человека равнодушным. Ее можно любить по-дружески или ненавидеть как сильного врага. Ненависти у меня не было…

Так он очутился в Советской России. Имея документы одного из умерших в фашистском плену — Иванова Ивана Степановича, — довольно легко внедрился.

Женился, жил полнокровной жизнью обычного советского человека. Родился сын, в котором Бекенбауэр не чаял души.

Безмятежная жизнь продолжалась до тридцать шестого года, пока к нему не явился Селиверстов.

— Мне Россия дала все, о чем может мечтать простой смертный: образование, специальность, достаток, семью, хорошую перспективу. Я уже стал забывать, что я немец. Даже говорить по-немецки мне было труднее, чем по-русски. И вот приходит этот Николай Николаевич… Он мог легко отнять у меня все, и я струсил, спасовал. Меня вполне можно судить как изменника Родины. Россия стала мне матерью, а я ее предал. Яковлев без обиняков предложил Бекенбауэру переориентироваться и помочь нам ввести в заблуждение гитлеровскую контрразведку.

— Если это хоть в какой-то степени искупит мою безграничную вину… — устало согласился Бекенбауэр. — Могу я надеяться, что мой сын останется Ивановым и никогда не узнает, кем в действительности был его отец?

Просьба была выполнимая, продиктована любовью и заботой отца. Яковлев пообещал поговорить об этом с вышестоящими товарищами. Я считал, что нам уже удалось вернуть Родине Надежду Сугонюк. Хотелось думать, что Прохор Сугонюк тоже станет настоящим патриотом… Поможем и сыну Иванова-Бекенбауэра, хорошему комсомольцу, рвущемуся на фронт, не потерять Родину.

Время заставляло действовать без особых проволочек. Пора было отправлять в гитлеровский разведцентр первое донесение о том, как развивается операция «Есаул». (Может, на этом пути удастся встретиться с фон Креслером?) Рация Переселенца находилась в Ростове. Что ж, все пути пока вели туда.

У игры, которую мы затевали с помощью Переселенца, к сожалению, не было перспективы. Как только Богач «сбежит», так в немецком разведцентре узнают, что Иванов-Бекенбауэр ведет двойную игру. Но даже этот факт, если его умно обыграть, может сослужить свою добрую службу.

Князеву я отдал свою машину, пусть доставляет пленного фашистского контрразведчика с комфортом и ведет с ним по дороге душещипательные беседы.

О том, что в дальнейшем Богачу предстоит побег, Князев пока не знал. Я считал, что, непосвященный в эту часть плана, он лучше справится с первой: даст Богачу почувствовать, что того «перевербовывают». Молодой, горячий, не очень-то поднаторевший в анализе человеческих характеров, Иннокентий пойдет к цели по кратчайшей прямой и тем самым выявит свои намерения раньше времени. Но именно это нам и надо — пусть немецкий капитан Богач думает, что с ним работает крайне неопытный контрразведчик. Он будет чувствовать свое превосходство перед зеленым юнцом, а это и помешает ему рассмотреть ловушку, какую мы ставим.

Яковлев с Бекенбауэром и Крутым отправились в Ростов попутным санитарным поездом.

Необходимо было ввести гитлеровскую контрразведку в заблуждение «нелогичностью» наших поступков и «противоречивостью» фактов, которые станут потом известны. К примеру, вдруг выяснится, что… на Светловском кладбище похоронен Селиверстов. Есть могила под соответствующим номером, она вписана в книгу регистраций кладбища. А в бывшей Чертопхаевке, у себя на родине, погребен Чухлай. Но гитлеровская контрразведка знает, что Селиверстов, Чухлай и майор Хауфер — одна и та же личность. Гитлеровская контрразведка начнет искать разъяснения такому факту и придет к выводу: у Чухлая в биографии были неизвестные ранее абверу моменты, которые заставляют по-новому оценить службу этого человека в рядах гитлеровской контрразведки.

На долю капитана Копейки досталось самое деликатное дело: внести в кладбищенскую книгу номер могилы гражданина Селиверстова, а затем отправиться на родину Чухлая — бывшую Чертопхаевку, найти там его родственников и провести с ними такую работу, чтобы они приехали в Светлово, забрали труп (брата, племянника или дяди — кем Чухлай будет им доводиться), перевезли его к себе и похоронили на сельском кладбище. Скромно, просто, с достоинством.

Идеи в голове капитана Копейки рождались на ходу.

— Попрошу помощи у Николая Лаврентьевича, он отзовет кладбищенскую книгу на контроль в райисполком, а уж мы решим, что к чему. Госпитальных хоронят, может, к ним присоединимся?

Он отправился претворять свой план, а я, воспользовавшись его полуторкой, поспешил в Александровку. С Надеждой, Прохором Сугонюком и Истоминым мне необходимо было решить несколько вопросов.

Главным свидетелем в затеянной игре оставалась Надежда. Бывшая невеста Чухлая, вне сомнения, знала, сколько раз приезжал в банду на свидание с атаманом гэпэушник Петр Дубов.

Как говорится: не гора к Магомету, так Магомет к горе. Мне позвонил Белоконь, которого я перед этим тщательно разыскивал.

— Петр Ильич, как у вас дела? Особенно по второму пункту. Это волнует меня и не только меня.

— Есть положительные новости, — отвечаю.

— Приезжайте, жду, — заключил он.

Я отправился в областной центр на машине секретаря райкома партии.

Белоконь с нескрываемым удовлетворением и заинтересованностью выслушал мое сообщение о том, что мы с Яковлевым, Истоминым, Копейкой и Князевым успели проделать.

— Как это все вовремя! — воскликнул он. — Если бы Крутой остался неразоблаченным, наломал бы он дров во время оккупации! Как подумаю об этом, волосы встают дыбом! Но… враг есть враг, чему тут удивляться. Жаль, что фон Креслер ускользнул. Впрочем, может быть, еще успеете где-то перехватить.

— Будем надеяться и стараться, — ответил я.

— Как вы, Петр Ильич, расцениваете возможности фон Креслера организовать массовые саботажи на наших предприятиях и подбить на необдуманное выступление недовольных общими трудностями, вызванными войной?

— Эти задачи ставились руководителями гитлеровской контрразведки перед группой «Есаул» в расчете на возможности, которыми обладали давно внедрившиеся в нашу действительность Чухлай-Хауфер и Бекенбауэр-Иванов. Но оба они исключены из игры. Так что выполнением бредовых планов теперь некому заниматься.

— Ну что ж, я так и доложу Вячеславу Ильичу, — удовлетворенно заметил Белоконь.

— А вот насчет диверсий… — продолжал я. — У фон Креслера солидная группа — вместе с ним девять человек. Надеюсь, что местной агентуры у них больше нет, но эти десятеро сложа руки сидеть не станут. Поэтому надо повсеместно усилить бдительность.

— Я по своим каналам займусь этим, а вы, Петр Ильич, по своим, — решил Белоконь.

Я рассказал ему оперативную обстановку и поделился своими замыслами выдать Чухлая за крупного советского разведчика.

— Так это же будет превосходно, если только удастся! — воскликнул Федор Николаевич. — А есть шансы?

— Шансы надо готовить, — ответил я и изложил ему суть операции.

Федор Николаевич меня молча выслушал и сказал:

— Вы, Петр Ильич, о подробностях этого дела лучше посоветуйтесь с Борзовым. Он в оперативной работе не то что собаку, двух волков съел. А со своей колокольни я ваш замысел полностью одобряю. Нужна какая помощь — говорите.

— Пока у нас есть все необходимое, — ответил я.

— Я так и проинформирую заинтересованных людей, — пообещал Белоконь. — А вам и всему вашему коллективу объявляю официально благодарность от имени нашей партии и правительства.

— Служу Советскому Союзу! — негромко ответил я.

Машина подвезла меня до окраины Александровки и вернулась в Светлово. По предварительной договоренности капитан Копейка должен был завтра утром приехать на крытой машине, приспособленной для перевозки арестованных, и с помпой, с шумом арестовать Надежду и Прохора Сугонюков. А мне предстояло подготовить к этому событию будущих арестованных.

Я появился в доме Надежды, промокший насквозь. Переступил порог. Хозяйка ахнула:

— Аж пар идет от спины! И где та целина, которую ты, «братик», так старательно пахал? Какой хлебушек намерился посеять?

— Горький, — отвечаю. — Для тебя, «сестренка», горький. Приехал просить, чтобы ты с аппетитом ела пироги из той полынной муки, не плевалась, не морщилась, а улыбалась и похваливала.

— Хорошие присказки знаешь, — улыбнулась Надежда. — Но соловья баснями не кормят. Обсушу тебя, попотчую с дороги, а потом уж и о деле.

Обедали вчетвером. Сугонюк угрюмо молчал. Зато Надежда тарахтела и тарахтела. Она была непривычно возбуждена. Волновалась. И похорошела от этого волнения еще больше.

Улучив момент, Истомин мне шепнул:

— Надежда заявила Сугонюку: «Ты мне не муж, я тебе не жена». Плакал как ребенок, обиженный матерью. Навзрыд. Ей — ни слова, а мне всю свою жизнь до подноготной выложил. Не позавидуешь! Жил, задавленный страхом. Даже вешался. Надежда из петли вынула.

Я стал размышлять: какую версию лучше всего предложить вражеской контрразведке? Допустим: Надежда Сугонюк убила своего бывшего жениха по личным мотивам. Но это слишком простое объяснение важных событий. Советская контрразведка в него не поверила и стала бы искать более глубинных ходов. А не мог ли Сугонюк догадаться о том, что Чухлай — «советский разведчик» и, желая выслужиться перед своим центром, все подстроил так, что его жена ударила гостя скалкой. Усугубляя это положение, можно предположить еще один вариант: старый агент Сугонюк-Вощина получил прямое указание своего разведцентра убрать «предателя» Хауфера, который работает на советскую разведку. Сугонюк-Вощина выполнил приказ, а жена — сообщница в этом деле — всю вину взяла на себя, приведя к простому объяснению: «Гость охальничал, женщина защищалась».

По крайней мере, капитан Копейка при организации «допросов» Надежды должен вести именно к этой версии.

Но в нее не вписывался один назойливый факт, Чухлай умер в больнице. Если бы его хотели просто убить, то врачей не вызывали бы. Прикончили и закопали на огороде или в степи: Пришел человек ночью. Никто об этом не знает. Исчез. Кому до этого дело? И труп найдут — никто не опознает.

…Что ж, это будет довод в пользу правды: женщина сопротивлялась насилию, убивать не хотела, но следователь может и не принимать во внимание «такой мелочи». Он начинает копаться в прошлом Надежды. И выясняет… Что он выясняет? В банду внедрились два чекиста: Леша Соловей и Савон Кряж. Оба потом погибли, естественно предположить, что их кто-то выдал. Не имеет ли к этому отношения невеста атамана?

Надежда в свое оправдание рассказывает, как все случилось. Седобородый дед Савон Илларионович был личным стременным батьки Чухлая. Он один из всех имел к атаману доступ и днем и ночью. Даже для боевого соратника, своей невесты, Филипп Андреевич был частенько занят, а для стременного — всегда свободен. Именно Савон Илларионович раз пять и приводил к Чухлаю какого-то молодого чернявого парня, как потом оказалось — гэпэушника Петра Дубова. О чем батька толковал с пришлым — Надежда не знает, на дверях всегда верным псом стоял Савон Илларионович. Позже Чухлай начал понемногу распускать банду. Быди у Филиппа Андреевича большие ссоры с начальником штаба Черногузом, который говорил, что банде подрезали крылья и надо уходить: «Не с голыми руками и в Польше примут, и в Румынии». Чухлай обычно отвечал, что лучше сдохнуть на родной земле, чем мыкаться на чужбине, где на тебя всякий проходимец будет смотреть, как на бездомного пса. Но за несколько дней до того, когда банда повинилась, Филипп Андреевич вдруг завел с невестой разговор о том, что им двоим надобно уйти за границу, мол, верный человек и по стране проведет, и на кордоне поможет. Надежда отказалась: «Тебе легче: и по-польски, и по-немецки кумекаешь. А я? Будут лаять последними словами, я же только глазами луп-луп. Здесь всем амнистия». На такую речь Филипп Андреевич ответил: «Я перед Родиной завинился, и мне амнистию надо еще заслужить. Вот погуляем в Германии годков пять-десять, вернемся — на руках будут носить Чухлая!»

Дружки проведали о возможной измене атамана и решили разузнать о его замыслах у любушки. Пытали. Руки погубили на наковальне. Она не выдержала и назвала Кряжа, который, как все знали, был особым доверенным батьки. Кряжа тоже пытали, зверски убили. Тут подоспели Чухлай и Леша Соловей. В перестрелке Соловей погиб.

Что потом произошло — Надежда не знает, только банда сдалась гэпэушнику Караулову, который вместо Дубова приехал на главную базу. Чухлая связали по рукам и ногам. Но в ту же ночь гэпэушник Дубов пригласил Надежду на свидание к Филиппу Андреевичу, которого держали запертым в поповском сарае. Гэпэушник стоял в дверях, а Чухлай уговаривал Надежду уехать с ним. Она отказалась: «Кому я теперь нужна? Калека и есть калека». Чухлай все-таки вырвал у нее обещание ждать его хотя бы года три. Потом Дубов сказал: «Принеси ему свое платье». Она сходила за платьем, Филипп Андреевич переоделся, и они втроем вышли за село. Там Чухлай расстался с ними обоими. С тех пор Надежда не видела Филиппа Андреевича. Прождала три года: ни слуху ни духу. Засватал ее дружок Чухлая — Прохор Сугонюк, который вместе с приставленным к ней Соловьем в банде охранял ее. Через девятнадцать лет Чухлай вновь объявился. Увидел Надежду…

Все остальное — как и было в действительности. Надежда должна стоять на своем во всех случаях жизни, в том числе и на допросах у немецкого следователя.

Можно было предположить что гитлеровская контрразведка попытается разыскать бывших соучастников Чухлая по банде. Но непосредственных свидетелей, как Филипп Андреевич покалечил Надежде руки, уже нет, они погибли, когда Караулов брал батьку Чухлая. А остальные факты полностью вписывались в нашу версию, которая ни один из них не отрицала, лишь давала им свое толкование.

Но эта версия требовала, чтобы Надежда и впредь осталась преданной и любящей женой. Только этим можно объяснить ее жестокое обращение с бывшим женихом, с которым рассталась трогательно и нежно.

Уединились мы с Надеждой на ее половине дома. Спрашиваю:

— Помнишь кого-нибудь из родственников Филиппа Андреевича? Из тех, кто сейчас жив?

— И мертвому не даешь покоя? — удивилась она.

— Хочу, чтобы он послужил добру хотя бы после смерти. Столько за ним числится злого!

Она начала вспоминать. Назвала двоюродную сестру, тетку по матери, затем троюродного брата.

— Никифор Крутой, кажись, в лесничестве работает.

Крутой! Эта новость заслуживала внимания.

— А в банде он не был?

— Нет. Филипп Андреевич отрядил его в милицию. «Ты, — говорит, — мне там нужнее».

«Выяснилась еще одна деталь из биографии гражданина Крутого!» — подумал невольно я, вспоминая, что никак не мог понять, почему он в годы яростной борьбы с бандитизмом пошел служить в милицию. Враг отъявленный и давний!

И этот факт можно будет использовать при допросе Крутого.

Я записал всех родственников, которых вспомнила Надежда. Вне сомнения, они назовут еще кого-нибудь.

— Надя, — впервые так просто обратился к ней. — У меня к тебе особая просьба. Выполнение ее связано не только с риском, но и с умением терпеть от близких справедливые обиды.

Глянула на меня.

— А ты, «братик», не пугай.

— Не пугаю, просто ввожу в курс. Хочу послать тебя в самое пекло, чтобы ты там сказала, может, даже под угрозой, то, что мне надо.

Вздохнула глубоко, взглянула на меня добрыми, преданными глазами:

— Одно жаль, отсылаешь подальше. А тебя два дня не было — я истосковалась. — Сказала она это легко и просто, как само собою разумеющееся. — Что же я должна буду сказать перед расстрелом?

— Но почему же перед расстрелом! — запротестовал я.

— А это, чтобы моим словам было больше веры.

— Совсем не обязательно доводить все до крайности. А сказать ты должна вот что: банду тогда передал Караулову и мне сам Чухлай. И потом, из-под ареста его освободила не ты, а я, но в твоем присутствии.

Она покачала головой:

— Перелицевать намерился. И кого же вот такой вывернутый Филипп Андреевич должен закрыть собою?

Черт бы побрал эту её проницательность!

— Не знаю.

Не поверила. Усмехнулась, глаза прищурила.

— Ты, «братик», со мною построже. Чего не положено, того лучше не знать. Я ведь баба любопытная и дотошная.

— Ох, и хитра же ты! — рассмеялся я.

— Да и сам не прозрачное стеклышко! — отозвалась она.

Мне было с нею очень легко, между нами установилось удивительное взаимопонимание.

— А поверят мне? — возникло у нее сомнение.

— Сделаем, чтобы поверили. Передадим тело Чухлая тетке, пусть похоронит на сельском кладбище и напишет на памятнике: «Погиб при исполнении служебных обязанностей». А тебя… упрячем пока в капэзэ. Такого человека ухайдакала!

— Могла бы — еще раз сделала то же самое! — огрызнулась неожиданно зло Надежда. Но тут же подобрела. — Крепка ли хоть тюрьма-то, предназначенная для меня?

— Капитану Копейке передам.

— Да… У него все настоящее. А потом?

— Тебя немцы и освободят.

— Глубоко запахиваешь… — проговорила она в раздумии. — И когда же мне за решетку?

— К утру приедет Игорь Александрович. С шумом, с гамом, чтобы все соседи видели и знали.

— Выходит, минуточки мои свободные уже сочтены. — Она невольно глянула на ходики, висевшие на стене напротив ее широкой кровати. — И не успею поделить с Сугонюком хозяйство: я уже сказала ему, пусть забирает любую половину. И дом перегорожу, не хочу ходить через одну с ним дверь. Так опротивел: не поверишь, миску с едой ставлю ему под нос, а меня с души воротит, словно дохлую кошку держу в руках.

«Ох, не вовремя пришло к ней это чувство!»

— Надюша, для пользы дела тебе надо с Сугонюком помириться.

Взорвалась мгновенно, как бочка с порохом.

— Не то что в одной постели, на одном кладбище не буду с ним лежать! Из гроба уйду! А еще раз мне такое посоветуешь, и тебя возненавижу!

Позеленела от злости, глаза — как у одичавшей кошки: огнистые.

Задачу задала!

— Да ты меня не так поняла, — начал я оправдываться, чувствуя себе виноватым перед нею. — Его тоже арестуют, как и тебя. Разведут по разным местам. Его в Ростов, как изменника Родины. А ты — чисто уголовный элемент, хотя вполне могла помогать своему мужу. Капитан Копейка на допросах и будет выжимать из тебя именно эти показания. А ты должна будешь твердить: «Ничего подобного не было. И про мужа ничего плохого не знаю, не замечала».

Она начала остывать. Слегка подобрели глаза.

— Ну, помилуют меня немцы… А ты — Сугонюка. Я же вижу, к чему дело клонится. И опять мы с ним в одном доме? Опять я — вари ему хлёбово! Хочешь, чтобы однажды накормила его беленой или крысиной отравой?

Одержимая!

— Сугонюк нужен для дела. Он будет звонить о том же, о чем и ты, только со своей колокольни: Чухлай не однажды ездил в Москву. Сугонюк видел, как Филипп Андреевич, откуда-то вернувшись, порвал билет. Ради любопытства Прохор собрал обрывки и прочитал: «Москва-Ростов. Мягкий вагон». Фашисты тоже не лыком шиты, сразу заподозрят, что мы им подсовываем свинью. Начнут проверять. И вот надо заставить их поверить, что белое — совсем не белое, а черное — не черное.

Кажется, я ее убедил, вернее — она согласилась подчиниться мне. Но как трудно далось ей это покорство: ссутулилась, опустились плечи. Обычная решительность сменилась явным безволием.

— Что от меня требуется?

— Немногое, — поспешил я растолковать. — Вечером мы с лейтенантом уйдем. На зорьке появится капитан Копейка. Так вот: не проявляй своих чувств к Шохе за это время. И позже, когда тебя будут допрашивать немцы, тверди, что ты мужем довольна: добрый, трудолюбивый.

По ее губам прошмыгнула лукавая ухмылка:

— Буду думать о тебе, а говорить о Шохе, тогда найду самые хорошие слова.

Разговор с Прохором Сугонюком был покороче. После того как в гитлеровском разведцентре удостоверятся, что Переселенец ведет двойную игру, они пересмотрят свою точку зрения на всю его информацию, особенно на характеристику Сугонюка. Стоило подумать, какие сведения должен о Сугонюке сообщить Иванов-Бекенбауэр. Конечно, отрицательные. «Сугонюк — предатель. Он выдал Пятого. В больнице была устроена засада, в результате которой задержан капитан Богач». И какие-то детали по задержанию, поясняющие, почему Богач арестован, а он, Переселенец, избежал этой участи. Подробности должны оправдывать Бекенбауэра, приготовившего ненадежные документы. Богач, вернувшись к своим, легко опровергнет измышления Переселенца и сообщит, что того арестовала советская контрразведка. (Видел своими глазами!) И расскажет, как мы хлопотали возле Бекенбауэра, которого мучил сердечный приступ.

Но, несмотря на такую поддержку, Прохор Сугонюк должен вызвать подозрение по другой статье: не был ли он искренним помощником советского разведчика полковника Чухлая? И его, как «личность подозрительную», нельзя перегружать ложной информацией. Два-три разрозненных факта. По банде: да, он лично знал веселого песенника Лешу Соловья, которому Чухлай поручил охранять невесту. О последних событиях в банде он, Прохор Сугонюк, не знает, так как дезертировал. Показался ему подозрительным этот самый Соловей: уж очень часто он отлучался неизвестно куда. Банду в то время преследовали неудача за неудачей: не успеют выйти с базы, их уже ждут чоновцы. Гулял упорный слух, что в банду проникли чекисты. Прохор рассказал о своих подозрениях Чухлаю: «Уж не гэпэушник ли этот Леха Соловей!» Филипп Андреевич приказал распять Сугонюка на сосне «за предательство»: «На верных моих друзей клевещешь! Уж не ты ли и есть тот гэпэушник!» Прохор, зная нравы банды, сбежал.

А что Сугонюк слышал потом о событиях в банде? «Болтали разное… Но Чухлая привезли связанным — это факт. И ушел он из-под ареста в ту же ночь, это точно».

Мог ли Сугонюк-Шоха-Вощина в чем-то заподозрить своего бывшего атамана, который отыскал его через четырнадцать лет и заставил работать на себя? Конечно, нет. Во-первых, Вощина не так уж много знал. Поэтому любое действие Чухлая в его глазах выглядело правомочным, продолжением тех дел, о которых Вощина лишь догадывался. А если все-таки внимательнее проанализировать прошлое? Что запомнилось Вощине необычного? Ничего. Ну, почти ничего. Разве что видел однажды, как Филипп Андреевич выбросил изорванный билет. Такой небольшой, картонный — «Москва — Ростов».

И больше ничего немецкой контрразведке Сугонюк сообщить не должен. В это поверят. Будет нагромождение фактов — все покажется подозрительным, а главное — из того множества что-то удастся проверить и выяснить, что Вощина что-то путает.

Но прежде чем поставить перед Прохором Сугонюком задание и тем самым ввести в игру, следовало вначале побеседовать с ним на общую тему.

Сели мы в просторной горнице. Говорю:

— Надежда Степановна сообщила мне, что ваши пути расходятся. Что вы не поделили?

Сугонюк вмиг стал жалким, беспомощным. Пожал плечами. Но причину он знал хорошо.

— Последние годы между нами стояли дела Филиппа Андреевича: отделили меня от Нади. Чужой я стал для жены, ну, ровно нет меня на белом свете. Во всем таился, даже спал в другой половине дома, чтобы можно было при необходимости работать ночами, не вызывая у нее подозрения. Какая женщина выдержит такое?

Меня удивило, что он не осуждал Надежду, как это сделал бы недалекий, ослепленный ревностью мужчина на его месте. Прохор отдавал отчет в происходящем и брал всю вину на себя.

— Что же теперь? — спросил я его.

— А что теперь? Шлепнут, как бешеного кобеля. Если смилосердятся, вкалывать буду.

Он говорил это спокойно, вернее — тоном человека, смирившегося со своей участью. Только слова были жестоки и беспощадны, но такой жестокой и беспощадной была правда, заложенная в них.

Чтобы работать с Сугонюком в дальнейшем, надо было вернуть ему веру в будущее.

— Причиненный вред искупают добром, — говорю ему.

Он согласился, но на все взглянул по-своему.

— Мне бы еще в тридцать шестом перерезать горло Филиппу Андреевичу прямо там, на пасеке…

— Судили бы за убийство.

— Но не за измену Родине, — стоял он на своем. — И судьи бы меня поняли, и народ бы простил.

Была в его рассуждениях своя логика. Только к реальности она не имела никакого отношения.

— Опоздали вы с благими порывами, Прохор Демьянович. И жена ваша не выдержала неопределенности.

Он согласился:

— Опустела ее душа. После того как умер Филипп Андреевич, нам бы только жить да радоваться…

Мне понравилась тактичность, с которой он говорил о случившемся: не Надежда убила Чухлая, а тот умер сам.

— Трудно будет повернуть на старое, — говорю ему. Он возразил:

— Старого и сам не хочу. Вот Надя подалась в вашу сторону…

Ему очень хотелось последовать за нею.

— Догоняйте, — говорю. — Правда, она ушла уже далековато.

Он глянул на меня с сомнением и надеждой.

— А позволите догнать-то?

— Рискнем, поверим.

Он оживился. Весь затрепетал: от нетерпения, от радости, которую прятал в себе, а она вырывалась в каждом его осторожном движении, в каждом взгляде маленьких черных глаз.

— Да я за то доверие… — Сугонюк не нашел слов выразить свои чувства, схватил мою руку и поцеловал. Огорошил меня, ввел в смущение.

— Прохор Демьянович, да что я вам — поп?

Он и сам смутился. Сел на стул, присмирел.

— Вы не сомневайтесь во мне, — сказал он. — В банду я пошел из-за Нади. Любил ее больше совести и жизни, ежели чем и отличался, так опять по той же причине: не терпелось обратить на себя Надино внимание. Поженились — за троих волов работал, все хотел, чтобы она жила, как городская: в шелка одевалась. Но не пошла на такое. «Я, — говорит, — белой вороной выглядеть не хочу». Иного ждала от меня. А чего — я не понимал, и за свое непонимание на нее обижался.

— Да, счастье под собачьей будкой не сбережешь, как немецкий парашют, — согласился я.

Он вновь начал меня заверять:

— Вы никаких сомнений не держите. Мне теперь главное — догнать Надю. Говорят, кто вешался, да выжил, дюже цепляется за свою жизнь. А мне жизнь до нашего разговора была постылой. Думал: «Расстреляют — хоть отмучаюсь». Надя совсем отвернулась. А кроме нее, у меня в жизни никого нет. Это тоскливо, когда никого-то… Будто бы среди людей, но одинешенек, словно в грозовую ночь в боровом лесу.

Что ж, он меня убедил, и я ему поверил.

— Мы вам поможем. Но путь в люди предстоит не из гладких. Не отступите?

— Сдохну черной смертью, Надя могилу обойдет стороной… А умру человеком — останусь в ее душе!

— Вам, Прохор Демьянович, надо вернуться к немцам и тем послужить Родине.

Он усомнился:

— Не простят смерти Филиппа Андреевича.

— Когда во всем разберутся — еще наградят, — отвечаю ему. — А пока переправим вас в ростовскую тюрьму. Трибунал приговорит к расстрелу. В подтверждение вашей «стойкости» составим протоколы допросов и оставим чухлаевские контейнеры.

— Я согласен, — ответил он на мое предложение. — Только получилось бы. Без толку умирать мне теперь нет резона.

Пришло время расставаться с семейством Сугонюков. Надежда зазвала меня к себе.

— Садись!

Я сел. Она долго рассматривала меня. И запылало от того пристального взгляда мое лицо, чувствую — горят щеки, будто снегом натертые.

— Засел ты в моей душе крепче, чем Филипп Андреевич в молодости. Я тогда была глупой, увидела в нем свою девичью революцию, — пояснила Надежда. — А тебе говорю это сейчас потому, что думаю: больше не свидимся. Ежели и свидимся, то ты должон забыть все мои теперешние слова. Ну, поцелуй на расставанье.

Смущенный, я чмокнул ее в щеку. Надежда обиделась.

— Как покойницу! А ну, обними, чтобы кости захрустели, чтобы то твое объятие жило во мне до конца жизни.

Я обнял ее.

— Хватит. Не железная. А хода моему чувству нет, — Она еще раз глянула на меня и отпустила: — Иди.

Надо было что-то сказать ей о Сугонюке, но все хорошие слова о нем в моих устах сейчас прозвучали бы неискренне, обидели бы Надежду.

На рассвете явился со своими людьми капитан Копейка. Он окружил двор Сугонюка, вызвал в качестве понятых председателя сельсовета и секретаря. Обыск длился часа два.

Столпились александровские жители напротив приоткрытых ворот колхозного пасечника, обсуждают невиданное.

— Прохор-то — шпион!

— Да и Надежда под его дуду плясала.

О всех событиях, происходивших в доме и во дворе, сельские кумушки тут же узнавали каким-то непонятным образом и быстро разносили вести по селу:

— Радио в улье прятал! С немцами вел переговоры. Вот тебе и Прохор Демьянович!

По нашей договоренности, капитан Копейка передал председателю сельсовета все хозяйство Сугонюков, составив подробный акт.

Пока капитан Копейка заканчивал свое дело, мы с Истоминым выехали в условленное место, где приблизительно через час и произошла передача «арестованного» Сугонюка.

Вспоминаю, какая тоска жила в глазах Сугонюка, когда он пересаживался в другую машину, и понять его можно: с этого момента начиналась его новая биография, а в ней — пока еще все неведомое.

На душе было тоскливо. Я расставался с Донбассом. Когда еще сюда вернусь?

До Ростова добрались в четвертом часу. Я надеялся, что Борзов уже вернулся с фронта, и мне удастся переговорить с ним по телефону, поставить в известность о событиях и получить инструктаж на дальнейшее.

Увидев, кто со мной прибыл, Яковлев спросил:

— А где Князев с пленным немцем?

— Разве они не приехали? — удивился я.

— Нет, не появлялись.

Прошло без малого двое суток, как моя эмка выбралась из Светлово. Что же случилось? Если бы авария, то было бы уже что-то известно: или от патрульной службы, или от медиков. Кроме Князева и шофера, в машине находился сопровождающий сержант из взвода оперативной службы. Любой из них, даже тяжело раненный, постарался бы сообщить о происшествии.

Отправили в Светлово радиограмму: «В Ростов не пришла машина с пленным и сопровождающими. Наведите справки».

Капитан Копейка занялся поисками исчезнувшей машины в районе Светлово, а мы с Яковлевым, взяв людей, отправились на проческу лесных посадок, полей и балок, прилегающих к шоссе.

Мог ли Богач совершить побег, справившись с тремя? Не похоже на него: особыми физическими данными не отличался. Применить приемы карате на ходу в машине ему не позволяла теснота. Во время остановки, убежден, Князев полностью придерживался всех правил «Инструкции по перевозке и сопровождению особо важных государственных преступников», то есть приковывал пленного наручниками к себе.

Остатки дня и ночи ушли на бесполезные поиски. Под утро мы собрались обсудить создавшееся положение.

— А если во всем искать не случайность, а преднамеренность? — сказал Яковлев. — Крутой знал марку вашей машины и ее номер, сообщил об этом Креслеру. О том, что вы рано или поздно поедете в Ростов, догадаться было нетрудно. И вот фон Креслер со своими людьми вышел вам на перехват.

И у меня крутились в голове подобные мысли.

— Жалко парнишку Иннокентия Князева. Как же доложить Борзову о гибели его крестника? Прошляпили!

— Допустили непростительную ошибку, — согласился Яковлев. — Но не думаю, что фон Креслер расстрелял нашего Иннокентия. Он ему нужен живым. Младший лейтенант знает полковника Дубова, и фон Креслер будет пытаться получить от пленного о Дубове некоторые подробности, неизвестные Богачу.

Если Яковлев прав, то и в этом случае Князеву не позавидуешь.

Фронт контрразведки не имеет четких границ. Бои идут всюду. И, как на настоящей войне, в этих невидимых боях невидимого фронта гибнут люди. Товарищей по оружию всегда жаль. Но их смерть не должна заслонять главной цели…

Я пытался абстрагироваться от судьбы Князева, шофера, сержанта из оперативного взвода, выделить в событиях коренное, важное.

Если Богача освободил фон Креслер, то в этом есть и свой плюс: не надо устраивать хитроумных побегов, все получило свое естественное развитие.

Но в руки вражеской контрразведки попали трое наших товарищей.

Князев. Я не сомневался в нем ни на мгновение. Этот хрупкий паренек из тех, которые умеют молчать на самых жестоких допросах. Разве что на какую-нибудь провокацию попадется: маловато у него опыта и чекистского, и житейского. Он расшифровывал сообщения Сугонюка. Но каким образом шифр очутился в советском разведцентре? Убежден, что Князев не проговорится. И тогда возникает версия, что его нам передал… Чухлай. Богачу я намекал, что Чухлай «наш человек». Князеву я тоже об этом сказал. Но он скорее проглотит язык, чем выдаст «товарища». А жаль… Тут бы его слово встало в строку.

Шофер. Малоизвестный мне человек. Его вместе с машиной ко мне прикомандировали из областного НКВД. По долгу службы никаких секретов не знал. Но достаточно фон Креслеру составить «безобиднейший» перечень мест, где я бывал, и список людей, ездивших со мною в машине, чтобы получить некоторое представление, чем я занимался последнее время. Впрочем, гитлеровской контрразведке это было известно от Крутого и от капитана Богача, которого я допрашивал, используя известные мне факты из деятельности группы «Есаул». А что нового мог узнать фон Креслер из скупых обмолвок шофера? Мы с ним ездили на место возведения оборонительных сооружений. Там я встретился с Надеждой Сугонюк. Потом мы проведали тетку Прохора Сугонюка, у которой в Светлово жила Надежда. Затем — к посадке, где Прохор «нашел» немецкий парашют. Впрочем, машину я оставлял далеко в стороне. Не слыхал и наших деловых разговоров с Надеждой. Единственное, что он может подтвердить: мы с ней встретились случайно и не сразу узнали друг друга. Это, пожалуй, было даже в пользу Надежды. По крайней мере, достаточно продумать ответы на возможные вопросы по этому поводу, чтобы обезопасить ее. Предположим, она интересовалась: не знаю ли я чего о Филиппе Андреевиче? Дальше пеленгаторов шофер меня не возил, в Александровку я ездил полуторкой Копейки. Мы бывали с шофером в Ивановке, в лесничестве, возле дома Сегельницкого. Наконец, прямо в машине арестован Крутой.

Сержант из взвода оперативной службы. Он знает некоторые детали по нашей операции «Встреча десанта». И подтвердит, что мы были достаточно осведомлены, поджидая «гостей с той стороны»: знали место, день и час приземления. Разработали несколько вариантов, один из них на случай встречи большой группы. От кого мы могли получить столь точные сведения? Пусть фон Креслер ломает голову. Но сержант в курсе, что мы все время крутились возле дома Сугонюка, не заходя в него. О чем мог сказать этот факт? О том, что мы ждали появления «гостей». Но если Чухлай — советский разведчик, то он должен был сообщить нам все данные, и тогда у нас не было бы необходимости в громоздкой работе по наблюдению. Но этот же факт можно было истолковать и по-другому: после гибели Чухлая мы ждали, что к Сугонюку кто-то все же придет. А когда задержали Богача, Иванова-Бекенбауэра, Крутого и узнали, что десант высадился не в районе Александровки, а совсем в другом месте, взяли уже бесполезного теперь Сугонюка.

Из всех таких рассуждений и прикидок выходило, что пока опасаться нечего. Но это были мои рассуждения, человека, которому хотелось, чтобы интересный замысел не провалился. А как оценит факты фон Креслер?

Звонок Борзова из Москвы был очень кстати.

— Прежде всего, я вам передаю личную благодарность наркома обороны за выявление и уничтожение группы «Есаул». Благодарность будет вписана в личное дело всем принимавшим в ней участие.

— И капитану Копейке? — поинтересовался я.

— Вот его-то наш отдел кадров и не учел… Другое ведомство… Надо исправлять ошибку.

— Обязательно, товарищ дивизионный комиссар! — говорю я. — Он у меня тут по многим вопросам главный закоперщик. Это он первым обратил мое внимание на Сугонюка. Попросите Вячеслава Ильича…

— Договорились. Теперь о делах насущных. Получил ваш рапорт о проделанной работе и о планах на будущее. Мы тут посоветовались и у себя в отделе, и в ЦК: операцию на прикрытие Сынка в принципе одобрили. Уж очень заманчиво убедить гитлеровскую контрразведку, что доктор Хауфер и есть тот советский разведчик, которого она ищет. Но эта операция требует углубления. Во время оккупации Донбасса фон Креслер постарается собрать максимум сведений, подтверждающих или опровергающих версию: Чухлай — советский полковник. Эти сведения для нега надо готовить в Донбассе и вне. Я считаю, что на оккупированной территории должен остаться Яковлев. Фон Креслер знает о вас многое, ищет вас. А мы заставим его делать бесполезное. Введите Яковлева в курс дела и приезжайте в Москву с полным докладом. Что у вас нового за последнее время?

Я вкратце рассказал о последних событиях.

— Считаю необходимым прочесать весь Светловский лесной массив. Фон Креслера надо найти, иначе от него можно ждать неприятностей и сейчас, и во время оккупации.

— Боюсь, — ответил Борзов, — что сейчас такая громоздкая операция неосуществима, не сумеем найти нужные силы: положение на фронтах крайне серьезное. И в такой обстановке просто не до фон Креслера, хотя взять его очень заманчиво. Передавайте дела Яковлеву и выезжайте.

Я отправил в Светлово Яковлева и Истомина с его фронтовым другом Пряхиным, который изрядно скучал. Этим двоим в интересах будущего подполья предложено было легализоваться, то есть пойти на службу к оккупантам. Легенду, которая должна была помочь им внедриться, мы придумали неплохую и обставили ее надежными фактами. В прямую задачу Яковлева и Истомина входила охрана подполья от проникновения в него гитлеровской агентуры, выявление пособников оккупантов. Но именно с помощью подполья мы намеревались направить гитлеровскую контрразведку по стопам «полковника Чухлая».

Начало истории с сейфом

Перед светловским подпольем ставилась особая задача: вести глубокую разведку в тылу вражеских войск. Каких-то значительных партизанских рейдов в условиях малолесья организовать было невозможно. А вот постоянный, систематический сбор всесторонней информации буквально обо всем, что будет происходить на оккупированной территории, мог дать многое. Знать о намерениях врага, о его приготовлениях — значит получить одно из решающих преимуществ.

Светловское подполье с его двумя партизанскими отрядами было небольшим, но очень важным звеном в продуманной и хорошо организованной системе борьбы с оккупантами в Донбассе.

В те последние дни перед оккупацией Сомову, как секретарю подпольного райкома, в состав которого входили Караулов и Лысак, а также Яковлеву, отвечающему за безопасность организации, довелось трудиться без устали. Допросы Крутого подтвердили, что ему, а следовательно, и фон Креслеру, было известно многое о будущем светловском подполье. Прежде всего обоим партизанским отрядам довелось заново организовывать свои базы. Но лучшие места были уже использованы. К тому же и сроки не позволяли сделать хранилища добротными, а землянки удобными: строилось все наспех. Правда, основные хлебные запасы сумели перепрятать, а вот часть картошки и свеклы так и осталась в буртах на старых базах.

Еще труднее было сменить адреса явок, вывести из-под возможного удара людей, которых Сомов подбирал долго и тщательно. Конечно, проще всего — влить раскрытых связных и хозяев явочных квартир в партизанские отряды. Но кем их заменить? Кого оставить на легальном положении в Светлово и в селах? Тут доверишься далеко не каждому. Подбирали нужных людей. Опережая события, перевели на левый берег Светлой и укрыли в тамошних лесах небольшой отряд Лысака, состоявший в основном из городских коммунистов и комсомольцев. Контрразведывательную работу в этом отряде должен был вести капитан Копейка. Караулов тоже отправил своих людей на базы, ожидая, когда фронт перекатится через район. С Карауловым из наших оставался Яковлев.

Проследив за тем, чтобы члены подпольного райкома укрылись в безопасных местах, Сомов стал готовиться к переходу на нелегальное положение. Он должен был отправить в Ворошиловград машину с районным архивом, а те документы, которые не умещались в полуторку, — сжечь. Разных бумаг набралось порядочно, каждое из учреждений, естественно, считало, что его архив — очень важен для работы в будущем, вот и старались спасти то, что сами должны были уничтожить в соответствии с распоряжением.

Сомов сидел в кабинете, поджидая шофера полуторки, которого он отпустил домой за провизией в дорогу и теплыми вещами. Николаю Лаврентьевичу стало грустно. Тягостное прощание… Подошел к окну и стал наблюдать за площадью. Шофер задерживался. «Чего он запропастился!» — подосадовал Николай Лаврентьевич.

Комиссар дивизии, обороняющей Светловский рубеж, предупредил Сомова, как председателя райисполкома, что с наступлением темноты основные части могут отойти, оставив лишь заслон. А сколько он продержится? Единственная надежда, что гитлеровцы, желавшие воевать с комфортом: вовремя есть и пить, вовремя ложиться спать и вставать, — не сделают попытки прорвать нашу оборону ночью, не заметят отхода основных сил.

Часам к трем за секретарем подпольного райкома партии должен был заехать Караулов. А до этого срока необходимо отправить архив.

Николай Лаврентьевич увидел, как пересекает просторную площадь раскрашенная зелеными полосами, заляпанная грязью эмка. Подъехала к зданию райисполкома. Из машины выпрыгнул человек, одетый в шинель, туго перетянутую портупеями.

«Кто бы это мог быть? — удивился Сомов. — На легковой машине… Все штабы уже ушли из города».

Посетитель стремительно поднялся по широкой лестнице на второй этаж. Гулко вторило опустевшее здание его резким шагам. Вот он уже на пороге.

— Никитин Ярослав Игнатьевич, собкор «Правды», — представился он.

Корреспондент «Правды», видимо, воинского звания не имел: в петлицах никаких знаков различия. Ему было лет тридцать-тридцать три. Беловолосый. Голубые внимательные глаза. Весь его вид говорил о том, что он чертовски устал. Но все-таки выкроил время — побрился.

Николай Лаврентьевич пожал руку гостя.

— Сомов.

— Николай Лаврентьевич! — гость обрадовался встрече. — Значит, я попал по адресу, — не без удовольствия заключил корреспондент. — Именно к председателю Светловского райисполкома мне вчера в обкоме и рекомендовали зайти.

При этих словах чувство неловкости, способное перерасти в настороженность, которая возникает при неожиданной встрече в сложной обстановке двух незнакомых людей, начало в Сомове угасать.

«Корреспондент «Правды» Ярослав Никитин!» — Николая Лаврентьевича словно бы осенило. — Простите, это ваши репортажи читал я о дрейфе зажатого льдами ледокола «Седов»?

— Далекая молодость… Первые мои материалы в центральной прессе.

— А… о событиях в Испании? — осторожно выспрашивал Николай Лаврентьевич.

Никитин посуровел:

— Барселона, Гвадалахара, Мадрид… Это были первые бои с фашизмом. Но в ту пору еще слишком много было равнодушных. Средний буржуа не хотел поверить, что фашизм лютый враг всего человечества. А сейчас за эту близорукость расплачиваются и Франция, и Англия, да и вся Европа. — В словах Никитина звучала грусть. — Наверно, подумали: «Не излишне ли оптимистичен корреспондент? Враг — на пороге Донбасса, а Ярослав Никитин об освобождении Европы от фашизма…» Но мне такую уверенность дает то, что я видел, отступая, сюда от границы: нет предела воинскому мужеству нашего народа, его любви к Родине, которая попала в беду. Не читали мой последний очерк «Увидел фашиста — убей его!»? О подвиге артиллеристов в боях за Харьков. Один расчет прямой наводкой расстрелял шесть танков.

Сомов этого очерка не читал. Стало неловко.

— Знаете, захлопотался. Дела…

Никитин расстегнул планшетку и извлек уже потрепанную газету.

— Вот.

Сомов с благоговением держал в руках номер. «Правда». Когда еще доведется ее читать!

На второй полосе внизу крупным, броским шрифтом заголовок: «Увидел фашиста — убей его!» И рисуночек: пушка, возле нее бойцы, а впереди дымятся вражеские танки. Под очерком подпись: «Ярослав Никитин. Наш спецкор».

Как хотелось Сомову оставить газету у себя! Но он вернул ее, понимая, что у корреспондента — единственный экземпляр.

Никитин расстегнул шинель и, достав из нагрудного кармана гимнастерки удостоверение личности, протянул его председателю райисполкома.

Сомов сличил фотокарточку с оригиналом, переспросил фамилию, имя, отчество, и только после этого вернул удостоверение. Корреспондент воспринял перепроверку как должное: Светлово — прифронтовой город, бдительность должен проявлять каждый.

— Да, ситуация, скажу я вам! — посетовал корреспондент. — Километрах в тридцати выше по Светлой немцы захватили на левом берегу плацдарм, готовят переправу. Подполковник, проверяющий мои документы при въезде в Светлово, предупредил: немецкие танки могут в ближайшие часы перерезать шоссе. Тогда ни на Ростов, ни на Ворошиловград не прорвешься.

Сомову показалось, что гость, проявляя особую тактичность, заботится о нем, председателе райисполкома. И ответил мягко:

— Я-то дома. А вот вы…

— Такова уж моя служба: отходить с последними частями, — пояснил корреспондент. — В Молдавии довелось побывать в окружении. Едва выбрался. Хорошо еще, что меня взяли под свое покровительство моряки с Днестровской флотилии. Отчаянные ребята.

В душе Николая Лаврентьевича начало зарождаться теплое чувство к этому бывалому человеку. Он, не видевший фашиста вблизи, проникался невольным уважением к фронтовику.

— Николай Лаврентьевич, вы, конечно, знаете, какое внимание уделяет наша газета всесоюзной кочегарке. Мы намерены и впредь давать информацию о том, как живет и борется оккупированный Донбасс. Конечно, никаких конкретных фамилий: оставим инициалы или подпольные клички. Вот я и прибыл, чтобы просить вас стать нашим партизанским корреспондентом.

Где-то в тайниках души у Николая Лаврентьевича теплилась мыслишка: «Придет время, тайное станет явным. И тогда…» Но до этого «тогда» было еще очень далеко. Никитин о том же:

— Война. Не все герои вернутся с поля брани со щитом, как говорили древние. Но нельзя предавать забвению имена погибших.

Сомову нравился такт, с которым говорил корреспондент «Правды» о делах, не подлежащих огласке.

— Но как же я передам материалы? — спросил он с невольным сомнением.

— Свои-то будете отправлять по служебным каналам. А среди них весточку для меня. И пометьте: «Передать в «Правду» Никитину». Путь долгий, но иного мы с вами не придумаем.

— Что ж, попробую, — невольно смущаясь, пообещал Сомов.

— Район Светлово чересчур бойкий, и немцы тут будут всегда начеку, так что вдруг к вам не прорвешься. Но убежден, что рано или поздно кто-то из корреспондентов все же проведает вас.

— Мы на своей земле, — не без гордости ответил Николай Лаврентьевич.

— На своей-то на своей, — рассуждал корреспондент, — да условия… Ну, у самого подполья есть возможность вести активную борьбу: распространять нужные слухи, организовывать разного рода саботаж. А хорошего простора для маневра — нет. Настоящие леса только в районе Ивановки. Ну сколько их? Вот в Белоруссии — это леса! И партизаны там — хозяева положения.

Сомов невольно помрачнел. Вспомнилось сразу многое: десант в районе Ивановки, предательство лесничего Крутого. «Не так-то все просто, как представлялось в самом начале. И прав Никитин, бывалый человек, в Белоруссии подполью вольготнее, стало трудно в городе — подались в леса. А тут куда?»

Никитин начал собираться:

— В партизанские корреспонденты вас завербовал, пора и в дорогу. Второй раз попадать в окружение не имею желания. А немцы уж очень ловко клепают «котлы». Не успел оглянуться, чуть замешкался — и попался. Разведка у них поставлена, скажу я вам! Есть чему поучиться.

Он пожал Сомову руку.

Николаю Лаврентьевичу стало неудобно за свое негостеприимство: не догадался спросить гостя, когда тот ел последний раз.

— Извините, Ярослав Игнатьевич, за такой прием. На полчасика зайдемте ко мне, я тут неподалеку живу. Правда, бобылем.

— Боюсь, не попасть бы впросак, уж очень рьяно наступают немцы.

— А мы по-мужски, на ходу. И в дорогу кое-что возьмете. Неизвестно еще, когда отоварите аттестат.

Они вышли на улицу, Никитин вспомнил:

— У меня в машине есть фляжка спирту.

— Ну, что вы, Ярослав Игнатьевич, водочку найдем, — возразил Сомов.

Он взял корреспондента под руку и повел к себе.

Зайдя в небольшой глухой дворик председателя райисполкома, Ярослав Игнатьевич вздохнул:

— А здесь все, как в мирное время.

Еще больше удивил его уютный полумрак тихой квартиры. Увидев небольшой портрет, вправленный в красивую рамочку, спросил:

— Жена?

— Да, — с грустинкой ответил Сомов. — Сейчас, наверно, уже в Куйбышеве.

Никитин долго смотрел на портрет.

— Разрешите ознакомиться с дарственной надписью? Любопытен, как все журналисты.

— Пожалуйста, секретов тут нет.

Корреспондент с явным удовольствием прочитал вслух:

— «Оксана Григорьевна Сомова. 1 мая 1941 года». — Поставил портрет на место. — От Ростова и Ворошиловграда теперь все дороги идут к Волге. Вполне возможно, что судьба и меня занесет в Куйбышев.

— В таком случае, может быть, проведаете моих? — осторожно, с надеждой спросил Сомов. — Я бы дал адрес своей сестры.

— Что ж, — согласился корреспондент, — с удовольствием поведаю Оксане Григорьевне о нашей неожиданной встрече.

Николай Лаврентьевич засуетился в поисках конверта. Он почему-то считал, что адрес надо обязательно написать на конверте. Подумал и вложил туда фотокарточку Оксаны, извлеченную из рамочки.

Такое уж правило у подполья: никаких фотокарточек. Он давно отправил семейный альбом к сестре. А вот эту Ксюшину фотокарточку оставил. Думал уничтожить ее в последний момент.

Николай Лаврентьевич приложил коротенькое письмо: «Оксане и моему маленькому сынуле от папки. Вспоминайте, как мы были вместе».

Пока Сомов писал, а потом готовил на стол, Никитин подошел к пианино, снял чехол, открыл крышку и долго смотрел на клавиши.

— Когда-то я мечтал стать музыкантом. Но родители были против, особенно отец, считавший, что Родине надо служить не музыкой, а оружием. — Он военный? — поинтересовался Николай Лаврентьевич.

— Да. Кадровый.

Ярослав Игнатьевич пододвинул стул и сел к пианино. Он играл без нот, по памяти. Прикрыл глаза, руки привычно забегали по клавишам. Казалось, не играет, а думает вслух или мечтает. «Сказ о Родине». Оксана тоже играла это, но хуже и по нотам. «Какой молодец Ярослав Игнатьевич», — думал Сомов.

Музыка на какое-то мгновение заставила забыть о горькой действительности, о войне.

Сели за стол. Никитин предложил тост.

— За победу. Далекую, но желанную. Наполеон дошел до Москвы и завяз в просторах России. Гитлер, конечно, не Наполеон, у него современнейшая армия: танки, самолеты. Но если потребуется — отойдем за Урал. Рано или поздно немцы все равно выдохнутся.

— Да, вы правы, — согласился с ним Николай Лаврентьевич, хотя все в нем уже сопротивлялось такому предположению.

Он увидел в окно, как во двор въезжает, придерживая калитку нагайкой, Караулов, ведя в поводу вторую лошадь, предназначенную для Сомова.

— Ну вот, пришло время расставаться.

Караулов распахнул дверь, с порога пробасил:

— Пора! — но, увидев постороннего, осекся.

Сомов представил гостя:

— Знакомься, Иван Евдокимович! Корреспондент «Правды» Никитин Ярослав Игнатьевич.

— Терпеть не могу журналистов, — простодушно, откровенно сказал Караулов, пожимая руку корреспонденту. — Заради красного словца и батьку родного не пожалеют.

— Видать, мои коллеги насолили вам? — улыбаясь, спросил Никитин.

— Было дело, — добродушно ответил Иван Евдокимович.

— Проводим корреспондента, — предложил Сомов. — Его машина у райисполкома. Ярославу Игнатьевичу надо на Ростов.

— На Ростов? — подивился Караулов. — Немец уже в Горовом, а вы тут водку пьете!

— Горовое — шахтерский поселок на левом берегу Светлой в сорока двух километрах от города, — пояснил гостю Николай Лаврентьевич.

Никитин начал оправдываться перед Карауловым:

— Вторую неделю одной печеной картошкой да спиртом питаюсь. Не устоял против всего этого, — кивнул он на стол с остатками закуски. — Но мне действительно надо в Ростов.

В это время резко защелкали зенитки, укрывшиеся в оголенном осенью соседнем саду. Часто, дробно: дзынь-дзы-ынь. Мелко задрожали в окнах стекла, перехваченные крест-накрест бумажными полосками. Застонало небо от грозного, мощного гула.

Караулов метнулся к окну. Глянул вверх и невольно выкрикнул:

— Матинко! Да сколько их на нашу голову?

— Значит, переправа еще держится, — сделал вывод Сомов. — И откуда у тебя, Иван Евдокимович, сведения, что фашисты в Горовом?

— Форсировали Светлую южнее Ивановки. И я во весь опор сюда.

— Может, наши отбились? Ну чего бы немцу так наседать на переправу, если он перешел Светлую?

— За распространение злостных слухов… — шутливо сказал Никитин и погрозил Караулову пальцем.

Тот возразил:

— Сцапать себя на печи не позволю!

Волнами шли самолеты.

В диком страхе заржали привязанные к воротам кони. Карауловский Ветер совсем ошалел, рвется прочь от ненавистного для него рокота.

У Сомова во дворе была выкопана щель. В это узкое убежище и забились трое мужчин.

Бомбежка утихла лишь с наступлением сумерек.

— Что там с моей машиной? — начал тревожиться Никитин.

— Надеюсь, что шофер догадался укрыться где-нибудь, — успокоил его Сомов.

Все трое поспешили на площадь. Вышли к райисполкому и… не узнали местности: пустырь пустырем, на котором догорают головешки. От трехэтажного здания райисполкома осталась лишь передняя стена. Она высилась на фоне мутного неба зловещей тенью.

При виде этого хаоса Николай Лаврентьевич встревожился. «Там, в кабинете, несгораемый шкаф!» Он кинулся было к пожарищу, полез по дымящимся обломкам. Но тут вдруг рухнула стена. Все заволокло густой пылью.

— Ты рехнулся! — закричал на него Караулов.

— Сейф, — оправдывался Сомов. — Я же сюда должен был еще вернуться.

Никитин покачал головой:

— Все-погибло.

По ту сторону обвалившейся стены лежала на боку и тлела машина корреспондента. Рядом с передним колесом в неестественной позе — шофер.

Никитин подошел к нему, встал на колено, приподнял голову. Потом медленно положил ее на прежнее место.

— Он был для меня Очень близким человеком: от Кишинева до Светлово — по всем дорогам вместе…

— Ситуация, — посочувствовал корреспонденту Сомов. — Как же вы теперь до Ростова доберетесь? Может, отдать вам своего коня?

— А вы? — спросил Никитин.

Николай Лаврентьевич не ответил. Он обратил внимание на уцелевший чудом райисполкомовский гараж, в котором стояла полуторка с архивом.

— Если машина не повреждена, мы вас отправим, — пообещал Сомов корреспонденту.

В это время прибежал шофер.

— Танки и конница обходят Светлово, — выкрикнул он и лихорадочно начал освобождать от обломков выход из гаража.

Тревога водителя передалась Никитину. Он стал помогать шоферу.

— Да, надо спешить, а то попадем, как кур во щи.

Сомов встревожился за архив.

— Сахненко, — обратился он к шоферу, — сгружайте документы, сожжем их.

Но тот выкрикнул прямо в лицо председателю райисполкома:

— Немцы под городом! Не хотите угодить к ним в лапы, садитесь в машину!

— Сгружайте архив! — потребовал Сомов. — В нем судьбы многих людей. Врагу такое не должно попадать.

Но шофер забрался в кабину и включил скорость.

— Посторонись, кому жизнь дорога!

Сомов, не ожидавший такого оборота дела, отпрянул в сторону. Никитин прыгнул на подножку.

— Стой!

Он хотел вывернуть руль, но шофер ударил его тяжелым монтировочным ключом. Машина резко дернулась, и Никитин свалился, ткнувшись головой о булыжную мостовую.

Когда машина поравнялась с Карауловым, тот успел схватиться руками за борт. В каком-то невероятном акробатическом прыжке взметнулось большое тело.

Полуторка помчалась прочь, виляя из стороны в сторону. Но вот она остановилась, потом повернула назад.

Шофер сидел уже притихший, смирившийся со всем. Из его рассеченного лба текла кровь.

А Никитин лежал на мостовой и стонал. Сомов попытался посадить пострадавшего.

— Что с вами? — спросил подошедший Караулов, убирая в кобуру маузер.

— Кажется, рука сломана, и головой ударился.

— У-у! — погрозил Караулов шоферу и приказал: — Разгружай!

Раскрыв кузов, тот влез наверх и начал сбрасывать тюки.

Никитин хотел приподняться, но охнул:

— Рука…

— Если бы тебе не в Ростов, я бы этого прощелыгу, как предателя! — зарычал Караулов, пытавшийся снять с Никитина шинель.

— Больно, — сквозь зубы процедил тот.

Караулов извлек из-под куртки широкий охотничий нож с костяной гнутой ручкой, разрезал рукав шинели. Приподнял руку корреспондента, пощупал вздувшийся бугорок.

— Похоже, закрытый перелом.

Принялся помогать пострадавшему. А Сомов с шофером распотрошили документы, облили их бензином и подожгли.

Когда окончательно собрались в дорогу, Никитин попросил:

— Вы меня — в кузов. Чего доброго, этот тип еще раз возьмется за ключ. А так — я отстреляюсь. — Разумно, — согласился с ним Караулов. — Положим тебе пару матрасов и перину. Николаю Лаврентьевичу все равно не брать их с собою.

Операция «Фон Креслер»

Мы стали получать от Сомова радиограммы буквально на второй день оккупации Светлова. Рация с позывными «С-Ш» передала ряд сообщений о результатах боев на Светлой. Оказывается, в прибрежных селах появились большие кладбища. Фамилии на крестах в основном итальянские. На восточной окраине города срочно роются окопы полного профиля. Эшелонов со свежими частями на Светловском узле не замечено.

Сомов умел из многих событий отобрать самые важные. Факты он группировал так, что выводы напрашивались сами собою. По первым сведениям стало ясна, что немцы под Светлово поставили под наш удар своих союзников — итальянцев.

По сомовским радиограммам было нетрудно догадаться, что в подполье превосходно отработана и налажена связь с постами на местах. Пришла в действие хитрая, продуманная Николаем Лаврентьевичем система.

Понятно, что в штабе армии сомовским радиограммам стали придавать большое значение. Командование армии объявило Сомову благодарность за умелое руководство работой подполья. В штабе уже вынашивали планы расширения действий сомовцев.

Мы с Борзовым на светловское подполье возлагали свои надежды. Нам необходимо было во что бы то ни стало получить подтверждение, насколько удалась наша операция «Прикрытие».

Яковлев по своему каналу связи прислал несколько отчетов о проделанной работе.

Еще до оккупации района Пряхин вместе с Истоминым поселились у толстухи тети Даши — родной тетки Сугонюка. У обоих были надежные документы. Истомин, по легенде, после госпиталя перенес болезнь Боткина — заразную желтуху; вернуться в армию не успел. Пряхин был демобилизован по возрасту и устроился на работу в светловскую милицию.

Перед уходом с отрядом Лысака на правобережье капитан Копейка перевел Надежду во внутреннюю тюрьму милиции, признав тем самым, что Н. С. Сугонюк попала в ведение НКВД не по назначению. Надежду поместили в одиночку. Охранник Пряхин получил строжайший приказ смотреть в оба и ждать особого распоряжения. Практически это означало, что Пряхин должен буквально сдать арестованную с рук на руки немцам. Это гарантировало от всех случайностей.

Но действительность и тут внесла свою поправку. Какой-то сержант, уходивший со своим взводом из города последним, доведался, что в милиции под арестом находится десятка два задержанных, решил мобилизовать годных к строевой службе. Пряхин, на правах охранника, отказался впустить посторонних в свои владения, тогда сержант разоружил его. Освободив арестованных, сержант попытался сжечь здание милиции, чтобы фашистам не достались документы. И если бы немецкие мотоциклисты не подоспели вовремя, то тщательно подготовленные нами «протоколы допросов гражданки Н. С. Сугонюк» пропали бы безвозвратно. Завязалась перестрелка между немецкими мотоциклистами и взводом отчаянного сержанта. Воспользовавшись тем, что на него не обращают внимания, Пряхин принялся тушить начинавшийся пожар.

Нежданно-негаданно Надежда оказалась на свободе. Что же делать? Не идти же с повинной к немцам! А посоветоваться не с кем. И она отправилась к себе в Александровку.

Кое-кто из соседей, понадеявшись, что Сугонюки уже не вернутся, сумели поживиться: ульи исчезли, корову свела к себе во двор ближайшая соседка. И сено перевезла, надо же кормить скотину.

Надежда, собирая свое имущество, грозила великой карой всем, кто хоть зернышком попользовался из ее добра. На односельчан это произвело гнетущее впечатление. Но именно на такой эффект Надежда и рассчитывала.

Двадцатого октября Надежду забрали прямо из дома: приехали на тяжелой крытой брезентом машине, посадили в кабину и увезли, оставив за александровскими жителями право лишь недоумевать, почему Надежде Сугонюк не дают покоя свои и оккупанты.

Восемнадцатого октября бывшего охранника внутренней тюрьмы Никона Феофановича Пряхина пригласили в новое городское учреждение — комендатуру, разместившуюся в уцелевшей школе. Разговаривал с ним немец лет сорока, полнолицый, рыжеватый, с усиками а-ля Гитлер, превосходно знавший русский язык. Он интересовался, каким образом были освобождены заключенные и почему Пряхин решил тушить пожар. Никон Феофанович ответил, что он человек исполнительный. Ему велено было охранять помещение до особого распоряжения. Но такого не поступило. Усатому следователю очень хотелось послушать мнение господина Пряхина в отношении заключенной Сугонюк, содержавшейся в одиночной камере. К сожалению, бывший охранник не знал арестованных по фамилии, его дело наблюдать и предупреждать возможные нарушения режима и установленного порядка.

В заключение беседы следователь поинтересовался, нет ли у господина Пряхина желания вернуться на прежнее место работы, то есть тюремным надзирателем. Новая власть гарантирует служащим паек и денежное вознаграждение. Пряхин ответил, что-де он заслужил более почетную должность. В то время, когда другие помалкивали в тряпочку и лишь ждали прихода освободителей, он, бывший поп Никон Пряхин, был активным членом подпольной организации «Дон», центр которой находился в розентальском совхозе. Они с Архипом Кубченко сумели выкрасть у советского командования важные секреты. «Вот почему гитлеровцы сейчас и побеждают!» Немецкий следователь-попросил поподробнее рассказать о тех событиях. Никон Феофанович выложил свою старую теорию, почему он, бывший священнослужитель, находится в контрах с большевистской властью. Следователь все записал.

Двадцатого октября Пряхина вновь вызвали в комендатуру и предложили опознать Надежду Сугонюк: она или не она содержалась в одиночной камере. Затем следователь попросил «верного друга великой Германии» рекомендовать кого-нибудь из местных жителей для серьезной работы в комендатуре.

Бывший агент немецкой группы «Дон» поручился, как за самого себя, за бывшего командира.

Двадцать первого октября по просьбе следователя Пряхин привел в комендатуру Истомина. Гитлеровец проверил его документы, попросил рассказать свою биографию и ответить на ряд вопросов: в каком училище учился, где и в качестве кого воевал? Каким образом очутился в Светлово?

У Истомина были готовы ответы на все вопросы: он довольно честно доложил о себе. Даже о пехотном училище поведал правду. В спецучилище НКВД он попал из пехотного, так что выдумывать особенно не приходилось: растянул сроки — и все.

Если разведчик внедряется для работы на продолжительное время, то очень важно при создании легенды выходить из действительных фактов. Тщательная проверка рано или поздно все равно выявит любую, самую продуманную и умную подделку. Поэтому я в оперативной работе контрразведчика был поклонником «правды». Истомину мы оставили и его фамилию, и его биографию.

Следователя в первую очередь интересовало, какие причины побудили русского офицера-фронтовика, комсомольца отступить от присяги.

Истомин в привычной для себя манере явного безразличия рассказал следователю, как он разочаровался в способностях советских военачальников. Русский солдат храбр и предан Родине, но ему еще со времен царской России всегда не хватало хороших военачальников. А молодых, знающих службу командиров затирают. Вот ему, Истомину, фронтовику, положено было внеочередное звание: в боях доводилось командовать и ротой, и батальоном.

Внешне невзрачный, Истомин довольно легко разыгрывал солдафона, обиженного тем, что не получил обещанного звания, несмотря на свое служебное рвение.

Поверил Виталию Глебовичу вражеский контрразведчик или нет — сказать трудно. Он ничего конкретного Истомину не предложил. Сказал «идите» и на этом завершил беседу.

В ночь с двадцать второго на двадцать третье октября немцы ревизовали могилу Селиверстова. Вскрыли гроб, вытряхнули из него песок да так все развороченным и оставили, не посчитав нужным даже привести в прежний порядок.

Двадцать третьего вечером из Светловской райбольницы, продолжавшей работать и в первые дни оккупации, был изъят весь архив.

Двадцать четвертого октября Пряхина вновь вызвали в немецкую контрразведку, действовавшую под видом комендатуры. Показали одну из восемнадцати фотографий Чухлая, сделанных капитаном Копейкой во время вскрытия тела судмедэкспертом. «Работая в группе «Дон», вы с этим человеком не встречались?» — «Нет, не встречался».

До двадцать девятого октября о Надежде не было ни слуху ни духу. Показали ее Пряхину для опознания — и все, как в воду канула. Яковлев с Истоминым начали серьезно беспокоиться: уж не пронюхала ли чего немецкая контрразведка?

Но вот Надежда появилась у тети Даши и рассказала подробно, что же с нею приключилось. Вначале ее допрашивал «толстомордый гитлер», потом другой: очень симпатичный, интеллигентный, с большими серыми глазами, лет под сорок. Бородатый. Он интересовался подробностями ее интимной жизни, особенно ее отношениями с Чухлаем. Расспрашивал о Лене Соловье, о Савоне Илларионовиче. Ездил вместе с нею на Александровское кладбище, где был похоронен сын Надежды. За могилой сына она ухаживала постоянно. Вид могилы произвел на немца благоприятное впечатление.

— Вы умеете чтить память тех, кого любили.

Вежливый немец беседовал со многими жителями Александровки. Он охотно слушал все, что ему могли рассказать о Сугонюках: когда и как они поженились, как относились друг к другу, сколь старательно трудились в колхозе, что у них было в личном хозяйстве. Он приказал старосте «найти и вернуть законному владельцу все имущество, разворованное большевиками». Немецкий контрразведчик долго и тщательно изучал фотоальбом Сугонюков, в который, по моему совету, Надежда вложила две старенькие фотографии Чухлая. Они сохранились в нашем архиве с 1922 года. Пришлось пожертвовать оригиналами, оставив себе копии.

Должно быть, собрав о Надежде нужные ему сведения, немецкий контрразведчик прямо предложил ей сотрудничать с ним. «Вы женщина смелая и находчивая. И я бы хотел, чтобы вы помогли мне побыть в Чертопхаевке — в родном селе бывшего вашего возлюбленного. Если все минет благополучно, вы станете не просто обеспеченным человеком, но и уважаемым». Гитлеровский контрразведчик изображал бывшего адъютанта полковника Чухлая, старшего лейтенанта, раненного в ногу, который следует домой в сопровождении медсестры. Надежду одели медсестрой.

Чертопхаевка, получившая в двадцать пятом году новое имя — Свободное, была в то время еще на территории, не оккупированной гитлеровцами. Надежда и немецкий контрразведчик с помощью полковой разведки довольно легко перешли линию фронта и добрались до места назначения.

В бывшей Чертопхаевке кое-кто еще помнил невесту Филиппа Андреевича. У его тетки по отцу уцелела фотокарточка, на которой были сняты трое: Леша Соловей, играющий на гармошке, Чухлай, положивший в раздумье на плечо песенника руку, и Надежда, обнявшая своего возлюбленного. У Надежды такой фотографии не было, когда и кто ее делал — забыла. При виде пожелтевшего фотодокумента, на котором она запечатлена молодой и красивой, Надежда разволновалась. Долго уговаривала тетку Филиппа Андреевича подарить ей семейную реликвию. Эту просьбу поддержал и «адъютант храброго разведчика» — спутник Надежды. Он на фотокарточку имел свои виды.

Старинная фотография, на которой майор Хауфер, гордость абвера, наслаждается музыкальными упражнениями чекиста Леши Соловья, позже похороненного вместе с другим чекистом, Кряжем, на площади в Ивановке, — это уже прямые доказательства того, что Чухлай-Хауфер был более сложной натурой, чем предполагало гитлеровское руководство. Вряд ли Чухлай в свое время ставил отдел кадров абвера в известность о своих отношениях с чекистами в далекие 1920-1922 годы. О своих поражениях, тем более моральных, не очень-то хочется трубить на весь белый свет. Пусть руководители гитлеровской контрразведки ломают сейчас голову, почему Чухлай-Хауфер был такой неискренний.

Обратно Надежда и ее спутник возвращались еще проще: вышли к линии фронта, укрылись в одном селе и дождались, когда немцы захватят его.

Мы с Борзовым внимательно изучали донесения Яковлева, переданные по рации Истоминым, анализировали и сопоставляли имеющиеся в нашем распоряжении факты. Прежде всего нам хотелось знать, кто сопровождал Надежду. Фон Креслер? По рассказам Крутого и Бекенбауэра фон Креслеру на вид лет сорок, может, меньше. Точнее определить возраст мешала окладистая борода. Шатен со светлыми глазами. Довольно высок. Сухощав, интеллигентен в манерах. Спутник Надежды частично подходил под это описание, кроме, разумеется, бороды. Но ее легко сбрить.

В те дни стратегическая инициатива принадлежала фашистским войскам. К концу октября мы оставили Курск, Белгород, Харьков. Шли ожесточенные бои под Тулой. За Калугой враг вышел к Оке. На юге фронт начинался на северо-западных окраинах Ростова и тянулся через Лиман до Купянска. Так что же заставило немецкую контрразведку спешить? Подождать бы недели две-три, бывшая Чертопхаевка попала бы под оккупацию, и не довелось бы посылать своего человека через фронт, рисковать умным, храбрым специалистом контрразведки. Может быть, в этой загадке лежал ответ, как глубоко уверовали немцы в версию «полковник Чухлай — советский разведчик»? Поверив в нее, они могли искать в своем разведцентре помощников Чухлая, его преемников. Впрочем, Сергей Скрябин никогда не соприкасался по службе с Хауфером-Чухлаем, контактов с ним не поддерживал, поэтому можно было надеяться, что в список вероятных помощников советского разведчика немецкая контрразведка не занесет.

Мы передали Яковлеву задание: постараться раздобыть фотокарточки толстомордого с усиками а-ля Гитлер, а также спутника Надежды.

Но первого ноября от Сомова пришло тревожное сообщение. «Враги начали широкую карательную операцию, в результате которой полностью погиб партизанский отряд Лысака, в том числе капитан Копейка. Кроме того, произведены аресты в ряде сел района. Разгромлена подпольная типография, находившаяся в Горовом. Партизанский отряд Бати перехватил группу карателей, направляющихся в Ивановку, и уничтожил ее. Восемь человек пленных, в том числе офицер. Серьезно ранен Караулов».

Сомов почему-то в этот раз, называя факты, не давал им своей оценки.

Яковлев в происшедшем увидел не только оперативную удачу немцев, но и другое, на мой взгляд, более существенное: отряд Лысака погиб в результате самой обычной беспечности. Вопреки приказу подпольного райкома партии не заходить на базы, проваленные Крутым, Лысак все же вывел людей на одну из них. И самое печальное было в том, что капитан Копейка — профессиональный чекист, не воспротивился этой глупости. Единственный человек уцелевший от всего отряда, инженер химзавода Конев, которого Лысак часа за два-три до нападения врага послал к Сомову с донесением, так описывал случившееся:

«Мы подумали, что немцы, знавшие о разоблачении Крутого, не будут караулить пустой лес, где, по здравым предположениям, партизаны не появятся. В общем, хотели перехитрить.

Двое суток отдыхал отряд на хорошо оборудованной базе, где можно было и белье постирать, и отдохнуть по-человечески, а главное, не думать о продовольствии, так как неподалеку были два бурта картошки.

Тишина. О фашистах — ни слуху ни духу. Люди вновь стали говорить громко, смеяться во весь голос. На третью ночь партизанские посты были сняты гитлеровцами.

В отряде Караулова такой пагубной беспечности быть не могло. Посты и секреты километров за пять в округе контролировали все подходы. Сомов следил за тем, чтобы дозорные отсыпались днем. Перед тем как отправить партизан в секрет, их тщательно инструктировали, а ночью кто-нибудь из руководителей непременно проверял посты.

В общем, в отряде чувствовалась хорошая воинская дисциплина: все подтянутые, аккуратные. Оружие содержалось в образцовом порядке, хотя и было самое разношерстное: от русской трехлинейки до немецких автоматов и пулеметов, снятых с подбитых танков. В донесении Яковлева была еще одна, на мой взгляд, важная информация. При допросе пленного из карательной группы обер-лейтенанта Вольфа выяснилось, что в доме председателя райисполкома (то есть Сомова) поселился какой-то офицер. Он ездит на черном «мерседесе». Снаружи дом охраняет патруль, а внутри двора — пост. Улица с двух сторон перегорожена шлагбаумами: проезд по специальным пропускам.

В конце донесения была довольно странная приписка. «Забор, которым были обнесены развалины райисполкома, снят».

«Какой забор?» — недоумевал я. — Зачем надо было огораживать развалины райисполкома?»

Во время ближайшего сеанса связи я поставил эти вопросы перед Истоминым. Он мне ответил, что забор вокруг развалин райисполкома возвели оккупанты. Это была их первая акция после занятия Светлово. Затем рота саперов разбирала развалины. К месту работ никого не подпускали специальные патрули.

Сообщение меня встревожило. Что могли искать немцы в развалинах? Такой вопрос по моей просьбе Яковлев задал Сомову. Николай Лаврентьевич ответил: «Точно сказать не могу. Но под развалинами остался сейф председателя райисполкома. В нем были деньги — 120 тысяч рублей, предназначенные для подполья, список старых квартир-явок и перечень баз, которые в свое время провалил Крутой. Но квартиры-явки потом были спешно заменены, а их хозяева срочно эвакуированы, успели передислоцировать и базы».

Сомов вдруг почувствовал себя виновным и начал оправдываться, дескать, так все получилось помимо его воли. Дело в том, что в связи со сменой баз решено было деньги забрать с собою в самый последний момент. За Сомовым должен был приехать Караулов и сопровождать его вместе с кассой подполья. Старые, уже негодные документы Сомов намеревался уничтожить вместе с архивом, который находился в помещении гаража райисполкома на полуторке. Конечно, их стоило бы сжечь раньше, но предательство Крутого столько забот добавило, что просто было не до мелочей.

«Неужели эти документы могли сыграть какую-то трагическую роль в судьбе подполья?»

Я считал, что не могли. Но Сомов почему-то связал воедино два факта: перечень старых баз был в сейфе, а на одной из этих баз погиб отряд Лысака. «Уж не взялись ли гитлеровцы прочесывать старые базы после того, как вскрыли сейф?»

Полностью исключить такую версию нельзя, но и обвинять Сомова в трагедии одного из отрядов не стоило: дело в том, что Лысак как командир нарушил строжайший приказ Сомова не заходить на старые базы.

Какой можно было сделать вывод? Финансовая сторона, вне сомнения, важная: лишились денег — потеряли возможность обеспечивать подполье необходимыми продуктами и материалами. Но меня волновало иное: почему из всех имеющихся в изобилии светловских развалин гитлеровцы начали разбирать именно те, под которыми был сейф председателя райисполкома — будущего секретаря подпольного райкома партии? У гитлеровцев была точная информация. Кто им ее дал?

Во время беседы с Яковлевым Сомов вспомнил такой эпизод: когда они с Карауловым и Никитиным после бомбежки выбежали на площадь, то была еще возможность добраться до сейфа. Сомов хотел такую попытку сделать, но стена рухнула. В это время прибежал шофер и слышал, как Сомова за безрассудный поступок отчитывал не то Никитин, не то Караулов, а председатель райисполкома оправдывался: «Там же сейф!» Но с чем он — в тот момент никто не уточнял.

Итак, возможным источником информации могли быть четверо прямых свидетелей. Но о том, что в развалинах погибла касса подполья, позже могли узнать и другие. Итак — четверо. Самого Николая Лаврентьевича и Караулова я исключал сразу. Проверенные люди.

Имя собкора Никитина до войны часто мелькало на страницах «Правды». Я помнил его восторженный очерк о дрейфе зажатого Арктикой в ледяные тиски ледокола «Седов». В дни испанской трагедии часто печатались пристрастные репортажи Никитина. Попадались мне его статьи о боях на границе в начале войны.

На мой вопрос о Никитине из «Правды» сообщили, что он прислал свою последнюю корреспонденцию из-под Харькова о подвиге артиллерийского расчета, подбившего шесть танков. Очерк пошел в номер. Но с тех пор от Никитина ни слуху ни духу.

Напрашивался тревожный вывод: уж не прибил ли раненого корреспондента шофер? Сомов рассказал, как тот пытался в критический момент угнать полуторку, оставить других без транспорта. Вполне логично предположить, что такой способен и на прямое предательство.

Сопоставив странные «выборочные» аресты подпольщиков со всем, что рассказал Сомов, Яковлев сделал вывод: содержимое сейфа не может иметь прямого отношения к активности гитлеровской контрразведки. Что ж, подполье придется налаживать заново: фронту нужны все новые и новые сведения.

Я предложил Яковлеву установить за бывшим домом Сомова самое тщательное наблюдение и выяснить, кто же живет там под усиленной охраной.

В начале ноября Истомин с Пряхиным наконец-то получили давно обещанную им работу. Никона Феофановича «за особые заслуги перед Германией» назначили начальником тюрьмы, а Истомина направили помощником начальника полиции. Истомин сделал вид, что обиделся: «Мне, кадровому командиру, предлагают вылавливать разную мелкую шпану и шантрапу!» Ему вежливо и настойчиво объяснили, что он давно не командир, а обычный дезертир-перебежчик, так что рассчитывать на какое-то особое положение у него нет никаких прав. Он их может заслужить верной службой в полиции, перед которой ставятся задачи посолиднее, чем ловля карманщиков и привокзальных жуликов. Пришлось Истомину согласиться.

А вот Надежда получила весьма перспективное задание: проникнуть в партизанский отряд Караулова, обязательно завоевать доверие секретаря подпольного райкома партии Сомова. Для этого ей разрешалось даже взяться за оружие, принимать активное участие в борьбе с оккупантами. От нее требовалось совсем немногое: предупредить своего Хозяина о том, что с той стороны фронта ждут гостей. Узнать, когда и где эти гости должны приземлиться.

Надежда запротестовала: «А мое хозяйство — гори огнем? Всю жизнь наживала с мужем! И так ополовинили, пока я чахла в тюрьме!» Хозяин пообещал ей немедленно возместить все убытки, а после завершения операции прилично наградить.

Курсы шпионажа для Надежды были короткими. Занимался с нею толстячок с усиками а-ля Гитлер. Надежду на две недели поселили в доме председателя райисполкома, где теперь размещалась вражеская контрразведка. Учили обращаться с немецким оружием, противопехотными и противотанковыми минами. Особое внимание учитель уделял способам передачи информации: рация и частые отлучки из отряда были исключены. А вот во время партизанских операций Надежда должна будет оставлять своеобразные «визитные карточки»— листовки с патриотическим текстом: «Смерть фашистским оккупантам», «Мы мстим за тебя, Родина», «Это за смерть Саши С.» и так далее. Они должны были передать короткую, но важную информацию. На место происшествия обязательно прибудут полиция или карательные войска, они найдут рукописные листовки: таким способом Хозяин получит известие.

Надежде была присвоена кличка Святая.

Понимая, что Надежда — человек приметный, биография у нее особенная, Хозяин предложил ей играть в открытую. Была невестой Чухлая, тот сбежал за границу. Вышла замуж, хорошо жила с мужем, пользовалась в колхозе уважением. Однажды муж привел в дом постороннего, в котором она узнала Чухлая. Воспользовавшись тем, что Сугонюк уехал по каким-то своим делам в Ростов, гость начал к Надежде приставать. Обороняясь, она ударила насильника скалкой и прибила его. Но доказать следователю, что убила того самого Чухлая, который в начале двадцатых годов терроризировал светловскую округу, не могла.

Кроме усатого, Надежду ежедневно посещал ее Хозяин. Он вел с нею инструктивные беседы, как держать себя в той или иной ситуации, каких действий надо избегать, как следует относиться к людям: «Будьте доброй, смелой, трудолюбивой. Ищите для себя дело полезное и нужное, перехватывайте инициативу буквально во всем. И вас полюбят, а полюбив — начнут доверять». Нередко Хозяин оставался в школе ночевать: у него был здесь оборудован кабинет для работы и спальная комната.

Из этих сведений Яковлев сделал вывод, что в доме Сомова живет фон Креслер. «Больше там некому быть». Борис Евсеевич предложил провести операцию, выкрасть доктора фон Креслера, сумевшего уже немало попортить нам крови: он, по-видимому, перехватил Князева, он каким-то чудом пронюхал о сейфе, погребенном в развалинах райисполкома. На его совести — третья часть подполья, а возможно, и партизанский отряд Лысака. А главное, он, по всей вероятности, мог, хотя бы в общих чертах, прояснить, что же немецкой контрразведке известно о советском разведчике, работавшем в Германии, почему поиски его начали именно в Донбассе?

Дело в том, что Сынок сообщил: «Идет повальная перепроверка». Что это? Углубление акции «Сыск» или попытка выявить сообщников «полковника Чухлая»?

Насколько глубоко уверовал гитлеровский разведцентр в эту версию?

Я одобрил замысел операции, и Борзов в принципе не возражал против того, чтобы добыть доктора фон Креслера.

— Только надо все тщательно разведать, продумать, чтобы не произошло осечки. Пусть Яковлев обмозгует и доложит.

После ранения Караулова руководитель подполья фактически стал и командиром отряда. Желая восполнить потери, которые понесли в результате арестов, Сомов разбил отряд на мелкие группы, отправил их «посетить родственников», собрать таким образом нужную штабу армии информацию.

Яковлев в это время готовил операцию «Фон Креслер».

Прежде всего он побывал в Светлово. Истомин снабдил его униформой полицейского и пропуском, позволявшим ходить по городу во время комендантского часа. Яковлев выявил график смены часовых у бывшего сомовского дома, в котором жил, по нашим предположениям, фон Креслер. Оказывается, патрули иногда заходили во двор и, видимо, обогревались там минут по пятнадцать. По утрам из ворот дома выезжал черный «мерседес», вечером он возвращался в сопровождении двух мотоциклистов.

У Яковлева был довольно неплохой план: снять закоченевших патрулей, пустить по их маршруту своих людей, переодетых в немецкую форму. Перерезать провода. Потом вызвать часового со двора и обезвредить. В дом проникнуть через кухню, выдавив окно.

Яковлев и Сомов самым тщательным образом подобрали исполнителей дерзкого замысла. Сомов считал, что в операции должно принимать участие максимум человек восемь-десять. Им легче проникнуть незамеченными в город, а после операции — рассредоточиться. Леша Соловей побеспокоился о питании: «На случай, если уйти не успеем, немцы перекроют дороги, и нам придется отсиживаться в укромном местечке». О том, что после разгрома особняка и исчезновения фон Креслера поднимется переполох, догадаться было нетрудно. Перед подпольщиками встал вопрос: куда девать пленного? В Сомове проявился смелый, инициативный разведчик, умеющий разумно рисковать. «Мы с Лешей и Креслером спустимся в подвал моего дома. Подвал глубокий и надежный. Сам дом надо взорвать. На развалинах и пожарище искать не будут». Идея всем понравилась. Возражал лишь Яковлев. «Вдруг в подвале вас так замурует, что и выбраться не сумеете?» Леша Соловей, ярый поклонник сомовской идеи, отстаивал смелый вариант. «Отсидимся с недельку, а когда поутихнет, как-нибудь ночью откопаете». Яковлев настоял, чтобы был подготовлен тайник. Его оборудовали через улицу от особняка контрразведки, во дворе, где жила двоюродная сестра Леши Соловья, построили бункер.

Когда основная подготовка уже заканчивалась, неожиданно возникли споры: кому руководить операцией? Вначале само собою подразумевалось, что ее будет проводить Яковлев — имеющий профессиональную подготовку. Но Сомов запротестовал:

— У меня с фон Креслером особые счеты, поэтому прошу доверить руководство операцией мне.

Яковлев возражал:

— Николай Лаврентьевич, вы, по существу, остались единственным руководителем подполья. Операция рискованная, и если с вами что-то случится, то подполье будет полностью обезглавлено.

О том, что в отделе военной разведки абвера работает советский разведчик по кличке Сынок, имели право знать лишь те, кто непосредственно с ним связан. Таковы неумолимые условия конспирации. Нарушение их — равносильно измене Родине. Поэтому Яковлев не мог посвятить Сомова во все наши замыслы. Сомов знал только общее положение: фон Креслер — крупный гитлеровский контрразведчик. Сомов обладал достаточным тактом, чтобы не спрашивать у меня и у Яковлева: а какие именно виды мы имеем на этого гитлеровца. Но сейчас в нем жил воин. Он считал, что взять фон Креслера — дело чисто партизанское.

— Поймите, Борис Евсеевич, я тоже имею право на солдатский риск, я должен принять участие в операции, как того требует моя совесть. Иначе я потеряю веру в себя, а вместе с этим — право… руководить людьми, посылать их на смерть во имя Родины.

Яковлев сообщил мне о настойчивом желании Николая Лаврентьевича принять участие в операции.

Потребность в действии… На фронте такое случалось. Твои друзья — в непрерывных атаках и контратаках. Они громят оккупантов, а ты до поры до времени — в резерве. Конечно, придет и твой черед. Но когда? И появляется неотвратимая потребность в действии. Надо однажды подняться в атаку вместе со всеми, добраться до вражеских окопов и, полоснув автоматной очередью по стреляющим в тебя фашистам, спрыгнуть на дно окопа, ввязаться в рукопашную. Вот и у Сомова накопилось. Ему нужен был личный успех, участие в бою. И если такого участия не будет, то последует некое увядание души. А Сомов — человек особого склада, с повышенной нервной возбудимостью, мягкий, чуткий. Такие склонны к самоанализу, к повышенной требовательности к себе. Понимая, что именно ждет Николай Лаврентьевич лично для себя от тщательно подготовленной, важной операции, я отправил Яковлеву радиограмму: «Против участия Бати под вашим руководством принципиальных возражений не имею».

По замыслу Яковлева, партизаны должны были проникнуть в Светлово по одному и в разное время, а собраться у двоюродный сестры Леши Соловья, которая жила от особняка через улицу: «Если садами — это совсем рядом».

Сомов вместе с Яковлевым и еще одним партизаном шли по неширокой лесной дороге. Редкие подводы разбили колесами некрепкий дерн, обнажили песок. Кое-где он тянулся широкой полосой. В сухое время года на таких сыпучих перекатах нога вязла по щиколотку, но сейчас дожди уплотнили грунт. Идешь по нему, как по асфальту.

Путь привычен, в этих глухих местах безопасен. Идут трое, ведут между собою непринужденный разговор. Яковлев — левее всех: обходит большую лужу.

Грянул взрыв. Бориса Евсеевича кинуло на землю взрывом мины. Это была первая мина из серии тех, которые каратели ставили на возможных партизанских тропах.

Сомов — к поверженному.

— Живы!

Яковлев чувствовал в плече острую боль. Пошевелил рукою, боль усилилась: все поплыло в глазах, стало терять привычные очертания.

— Наткнулся на противопехотную мину. Должно бы ударить по ногам, а попало в плечо, — констатировал он с невольным удивлением.

— Откуда здесь мина? — недоумевал Сомов.

— Нас с вами ждала.

Сомов осмотрел Бориса Евсеевича. Оказывается, осколки повредили не плечо, а левую руку, прошили ее снизу. Видимо, пострадавший, падая, взмахнул ею.

— Как некстати это ваше ранение! — тужил Сомов, ловко перевязывая Яковлева. — В таком состоянии появляться в Светлово — безрассудно. И откладывать операцию нельзя: люди уже на месте, ждут. Мы, сосредотачивая их в городе, рисковали. Будем выводить — новый риск.

— Как ни печально, но благоразумнее протрубить отбой, — высказался Яковлев.

Сомов возразил:

— Нет, нет, Борис Евсеевич, операцию откладывать нельзя. На нее настроились все. Отменим — разочаруем людей. И потом, будут ли в дальнейшем благоприятствовать нам обстоятельства? Пока гитлеровцы ни о чем не подозревают. А если насторожатся?

Понимая причину такой настойчивости, Яковлев попросил отойти в сторону сопровождавшего их партизана и сказал Николаю Лаврентьевичу:

— Фон Креслер — контрразведчик, который имеет доступ к государственным тайнам Германии. Вот почему его надо брать не просто живого, а целого и невредимого.

Сомов подумал и решил:

— Если фон Креслер имеет особое значение, тем более не имеем права откладывать операцию. Сейчас, и только сейчас, когда для этого есть все условия.

Раненого Яковлева вместе с сопровождающим партизаном Сомов отправил на базу, а сам поспешил в Светлово.

Два дня сомовцы вели за особняком самое тщательное наблюдение. Никаких изменений в распорядке смены патрулей и часовых, а также разъездов черного «мерседеса» не обнаружили.

Ночь, выбранная для операции, была слякотная, промозглая, темная. Сомов вывел своих людей из хаты Лешиной сестры, дал команду: «По местам!» Каждый из десяти хорошо знал, что ему надо делать, где следует находиться, куда, в случае непредвиденных осложнений, уходить, какие меры предпринимать для круговой обороны.

Сомов с Лешей дежурили в развалинах бывшего промтоварного магазина, черневших бесформенной горой наискосок от особняка.

Около двадцати двух часов сменились наружные патрули. Около двадцати трех — вернулся черный лимузин. В двадцать четыре часа сменился часовой внутри двора, и почти сразу же погас свет в доме. Пора!

Николай Лаврентьевич и Леша перебрались из своего укрытия на угол тихой улочки рядом с особняком. По тротуару медленно брели два патруля в тяжелых плащах. Капюшоны натянуты на голову. На противоположном конце улочки патрулей ждала засада. Но они до нее не дошли. Остановились у калитки. Один из солдат постучал ногой. Калитка открылась, пропустила патрулей.

Сколько они там пробудут?

Мокрый холод постепенно сковывал застывших в томительном ожидании Сомова и Лешу Соловья. Коченели руки, сжимающие оружие, деревенели от неподвижности ноги.

Да сколько же можно им там гостить!

Впрочем, патрули отсутствовали всего несколько минут. Калитку несколько раз толкнули изнутри. Но дерево набухло, калитку заклинило. Сомов готов был броситься к неуклюжим патрулям на помощь: «Снизу! Снизу надо толкать, а не сверху! Ну и олухи!»

Калитка подалась. На улицу вышел человек в тяжелом длинном плаще. Затем еще один. Они направились в противоположную от Сомова сторону, как раз к поджидавшей их засаде.

Нетерпение заставляло нервничать. «Что там у наших?» Тихо на темной улице, лишь шуршит мелкий дождь по крышам и тротуарам, по голым деревьям, по спинам ссутулившихся людей.

И вот — наконец-то! В тупике три раза блеснул фонарик: «Все в порядке». Затем появились два «патруля». Вначале один поднял руку, затем второй.

— Наши! — хрипловато, с натугой прошептал Леша Соловей.

Николай Лаврентьевич понял, что паренек волнуется не меньше его самого.

Одним духом перемахнули улицу и очутились возле высоких тесовых ворот.

Двум переодетым в немецкие плащи партизанам и Сомову с Лешей предстояло проникнуть во двор.

Леша постучал ногой в ворота. Потом еще раз.

Заворчал, видимо, ругаясь, часовой по ту сторону забора, приоткрылась калитка. Один из «патрулей» схватил часового за грудки и рывком вытащил на улицу. Тот успел только натужно кхекнуть. С часового сняли плащ. Его надел Сомов.

Перешагнув высокий порожек, Николай Лаврентьевич очутился в собственном дворе. Здесь, кажется, ничего не изменилось. Впечатление такое, будто вернулся домой после утомительной поездки по району. Вот сейчас заворчит пес, залает, но, узнав хозяина, радостно заскулит. Николай Лаврентьевич осторожно вставит ключ в двери, повернет его…

Но не было в будке мохнатого пса, не было и ключа в кармане.

«Надо проникнуть в дом».

— С чердака в кухню есть ход.

Леша Соловей снял с себя фуфайку. Парабеллум — в карман, автомат — через плечо.

Один из партизан нагнулся. Леша взобрался ему на спину, уцепился за крышу, подтянулся и… растворился во тьме.

Прижались партизаны к дверям. Слушают. Вот что-то зашелестело внутри. Это Леша Соловей поднял крючок. Хотел открыть дверь потихоньку, но она набухла и не поддавалась. Довелось приложить усилие. Мокрое дерево зачавкало.

Мгновение спустя в коридоре, ведущем на веранду, блеснул луч карманного фонарика, и кто-то испуганно заорал:

— Вас волен зи?

Сомов видел, как навстречу лучу, головой вперед, ринулся Леша Соловей, стоявший к немцу ближе всех. Он, видимо, ударил в живот перепуганного фашиста, так как тот вскрикнул от боли и выстрелил.

Двое барахтались во тьме. На них навалились еще двое. Немец был в ночной рубашке, это хоть чуть-чуть помогало ориентироваться. Николай Лаврентьевич старался нащупать и выкрутить руку с пистолетом. Но отчаяние придавало фашисту силы: он стрелял и стрелял. Кто-то из партизан ударил его по голове автоматом. Немец притих.

— Уносите! Быстро! — приказал Николай Лаврентьевич. — Мы обыщем квартиру.

Луч фонарика заметался по мебели.

«Где документы?»

В гостиной на диване кто-то только что спал: одеяло откинуто, подушка смята.

На улице поднялась стрельба. Грохнул взрыв.

— Наши с немцами!

А несгораемый шкаф густой тенью чернел в углу. Он хранил какие-то важные секреты.

— Леша! Во двор, прикрой, а я тут с сейфом разделаюсь.

— Надо уходить! — выкрикнул паренек. — Главного взяли.

— Прикрой! — гневно крикнул Сомов.

У него при себе были две гранаты. Нашел в кладовке на привычном месте веревку. Связал гранаты, прицепил их к ручке сейфа. Натянул веревку, отошел в соседнюю комнату и… дернул. Почти тут же на него опрокинулся мир. В глазах поплыло, замелькали какие-то черные точки…

О результатах этой операции я узнал на следующий день из шифровки, которую передал Истомин: «Фон Креслер взят. Укрыт надежно. Во время операции погиб Сомов. Трое раненых, один — тяжело».

Николая Лаврентьевича было жаль. Прямодушный, откровенный человек. Мне нравилась его пристрастность, его увлеченность делом.

Фон Креслера надо было срочно вывозить из партизанского района. Доктор-барон, нити от которого тянулись к центру германской разведки, был крупной птицей. И я опасался, что ради него немцы немедленно начнут большую карательную операцию.

Мы выслали самолет, но он до места назначения не добрался. Положение в карауловском отряде в это время сложилось тяжелое. Днем над районом его действий патрулировали «мессершмитты», постоянно вели воздушную разведку «рамы», как наши называли двухфюзеляжные самолеты-корректировщики.

Истомин предупредил, что немцы мобилизуют для большой карательной операции почти все полицейские силы округа.

Яковлев во время каждой связи просил самолет для пленного. Однако и второй По-2 не прибыл к месту назначения. Немцы бдительно охраняли светловское небо.

От Истомина пришло второе сообщение: «Сомов жив. Оглушенный взрывом, попал в плен».

Какая это была весть — радостная или печальная? Жив. Что ждет его впереди?

Николай Лаврентьевич воспринимал происходящее с ним, как дурной сон: хочет человек проснуться, но не может. Его обливали водой. Перевязывали голову. Куда-то несли. Те, кто проделывал это, были тенями из потустороннего мира. Он чувствовал их присутствие, слышал гортанную непонятную речь, но не видел.

Сознание возвращалось медленно и трудно. Он ощутил мокрый холодок. Долго мучил озноб: жестокий, неумолимый. Но вот начал доходить смысл слов.

— Жив! — сказал кто-то удовлетворенно. — Врача! — и добавил что-то по-немецки.

Николай Лаврентьевич открыл глаза и увидел человека в белом халате, накинутом на плечи.

— Ну, здравствуйте, уважаемый! — с нотками торжества проговорил тот. — С кем имею честь разговаривать? Уж не с самим ли товарищем Карауловым? Ничего не скажешь, операция дерзкая, смелая.

«В плену», — осознал Сомов, но острой жалости к себе не испытал.

— Надеюсь, легкая контузия не лишила вас дара речи, — напомнил о себе человек в белом халате.

У него были серые насмешливые глаза.

— Должен сразу предупредить вас, Иван Евдокимович, — заговорил он, — ваша личная судьба будет в значительной мере зависеть от судьбы одного из наших сотрудников. Надеюсь, вы понимаете, о ком я говорю?

«Успели! Спрятали фон Креслера!» Эта мысль принесла Сомову облегчение.

— Город оцеплен. — продолжал немец, поправляя сползавший с плеч халат, который прикрывал мундир офицера. — Мы прочешем каждую улицу, каждый дом и найдем того, кого похитили ваши люди. Но в этой передряге он может пострадать, что крайне нежелательно. Вот я и предлагаю найти приемлемое решение и для вас, и для нас.

Вежливый немец просил, он признавал свое бессилие перед лежавшим в кровати раненым и контуженым человеком. Николай Лаврентьевич вдруг почувствовал себя не пленным, а победителем. Да, он выиграл сражение, важное сражение за будущее.

— Вы улыбаетесь? — удивился офицер, заметив возбужденное состояние пленного. — Уважаемый товарищ Караулов, давайте поговорим, как два разведчика. Я восхищаюсь вашим мужеством, но согласитесь, что на этот раз вам не повезло.

— У меня еще все впереди, — прохрипел Сомов, подумав: «Меня приняли за Ивана Евдокимовича».

Немец сокрушенно покачал головой.

— Великий русский оптимизм, игнорирующий любые обстоятельства! Впрочем, у каждого народа есть свои странности. — Офицер достал из кармана брюк тяжелый серебряный портсигар, раскрыл и протянул его Сомову. — Угощайтесь.

— Я не курю, — презрительно отказался Сомов.

— Может, в этом вы по-своему и правы, — согласился с ним офицер.

Вспыхнул фитилек зажигалки. Задымилась сигарета. Офицер выпустил струйку дыма. А Сомов, глядя на нее, подумал, что весь этот разговор с ним ведут впустую.

— Иван Евдокимович, а с какой стати пришла вам в голову идея посетить домик бывшего председателя райисполкома?

— Искали его ночные тапочки, — ответил Николай Лаврентьевич, довольный, что может на иронию офицера ответить более злой иронией.

— Вы — шутник. Но, как гласит русская пословица: «Смеется тот, кто смеется последним», — а содержимое сейфа, за которым вы охотились, цело и невредимо.

— Ничего, фон Креслер в штабе армии расскажет гораздо больше, чем сейф, — торжествовал Сомов.

Как при этих словах встрепенулся офицер! Захлебнулся дымом, раскашлялся.

— Берегите свое здоровье, бросьте курить, — посоветовал Николай Лаврентьевич.

И офицер послушно тут же загасил о ножку табуретки сигарету.

— Вы считаете, что фон Креслер такой осведомленный человек? — усомнился офицер.

— Не я так считаю, а офицер карательного отряда, который мы расчехвостили под Ивановкой. — Сомов уже не скрывал своего торжества. — Впрочем, он давно уже ведет откровенные беседы по ту сторону линии фронта.

Офицер встал с табуретки, пристально поглядел на лежавшего в кровати Николая Лаврентьевича.

— Лю-бо-пыт-но! — проговорил он, стараясь четко произнести каждый слог. — А вы, Иван Евдокимович, оказывается, более интересный человек, чем я себе представлял до сих пор. Дело в том, что офицер карательного отряда и понятия не имел о фон Креслере, так как по службе был связан с обер-лейтенантом Бергманом.

— По поводу этого недоразумения обратитесь к самому господину офицеру, — продолжал язвить Сомов.

Немец оживился:

— Простите, Иван Евдокимович, но тут вкралось одно недоразумение. Разрешите представиться: Ганс Иоганн фон Креслер! — он щелкнул каблуками и слегка поклонился. — Мне, конечно, жаль бедного Фридриха. Его деды служили моим дедам, отцы — отцам, я с ним воспитывался с детства. Знаете, есть в наших кругах такая традиция: для детей подбирают живую игрушку, ровесника из простолюдинов. Фридрих — отличный денщик. Преданный до гроба. Впрочем, у него есть недостаток: слишком уж молчаливый. Так что вряд ли он обогатит вашу контрразведку интересными сведениями. Кроме моих слабостей и привычек, он ничего не знал. Зато готовил отличные бифштексы по-гамбургски. Вы когда-нибудь пробовали бифштекс по-гамбургски?

Сомов вдруг вспомнил странную деталь обстановки в квартире фон Креслера: кровать в спальне заправлена, а в гостиной на диване лежали подушка и одеяло без пододеяльника.

У Николая Лаврентьевича потемнело в глазах. «Произошла чудовищная ошибка: вместо матерого контрразведчика партизаны захватили его лакея…»

Толстяк сел за стол, зажег настольную лампу, извлек из ящика стола журнал учета. На столе появились белая фарфоровая чернильница-непроливашка и старая ученическая ручка.

Два полицейских надели брезентовые фартуки.

На Николая Лаврентьевича никто не обращал внимания. А в нем все тяжелело от ужаса: «Сейчас пытать начнут… Пытать…» Его еще не трогали, а спина уже заныла. Он чувствовал, как впивается в тело дикая боль, как обжигают плечи резкие удары.

Заговорил-забубнил рыжий немец за столом, Полицейский перевел:

— Догадываешься, Караулов, куда попал? И слыхал, поди: здесь камни начинают говорить, если надо?

Опять забубнил рыжий за столом, и вновь перевел Истомин.

— Несколько вопросов: откуда тебе известна фамилия фон Креслер? Кто такой Дубов? Где секретарь райкома Сомов? Есть ли у подполья связь со штабом армии помимо рации? А если есть, то кто и как передает сведения? Решай, на какие вопросы ответишь сам, а какие тебе не по нутру, или ты еще поломаешься, пока заговоришь?

Поражала обстановка. Враги не злились, они просто готовились к работе.

И Николай Лаврентьевич понял, что с такой же деловитостью они будут ломать кости, прибивать руки гвоздями, жечь огнем живого. В общем — пока он не заговорит. А он не хочет говорить. Он не будет говорить! Он не имеет права говорить!

— Ну, выбрал? — спросил Сомова переводчик.

Николай Лаврентьевич неожиданно даже для самого себя со всего размаха пнул полицейского. Тот кубарем покатился по полу. Воспользовавшись возникшей сумятицей, Сомов ринулся на рыжего немца. Наскочил на стол. Хотел повалить его, но стол оказался наглухо прикрепленным к полу. Не удержав равновесия, Николай Лаврентьевич перевалился через неподатливое препятствие.

Они топтали поверженного.

— Откуда тебе известна фамилия фон Креслер?

— Кто такой Дубов?

— Где Сомов?

Но он вскоре от невыносимой боли перестал понимать, что к чему.

Фон Креслер и Дубов? Дубов и фон Креслер? Почему эти две фамилии всегда рядом? А потом — Сомов. Кто это?.. Он сам. Нет, он уже не Сомов, он — Караулов. Как он устал. Он уже не может… Но что они еще придумали?

В ведре невероятно вонючая бурда. В нее засовывают его голову, а рыжий за столом считает:

— Айн, цвай, драй…

До шестидесяти. Уже и воздуха нет в легких. И тогда невольно хватаешь ртом эту вонь. Они отворачиваются, прикрывают носы платками. А его рвет. Не просто рвет — наизнанку выворачивает. Долго, жестоко, а они ждут, когда он вновь начнет дышать, слушать.

— Фон Креслер?

— Дубов?

— Сомов?

Умереть! Больше он ничего не хочет. Это и милость, и награда.

— Фон Креслер и Дубов?

Нет, это невыносимо…

В отчаянии он вновь и вновь кидался на своих мучителей. А они устроили из его неистовой ненависти развлечение. Если он нападал, то его встречал жестокий удар, если он плевался, то его голова вновь оказывалась в ведре с вонючей жидкостью.

После таких допросов его бросали в камеру с цементным полом. Там всегда стояла вода. Он ложился на спину, холод хоть как-то утолял боль.

Сколько так прошло времени? Может быть, всего день, а может, месяц. Однажды он перестал ощущать спину. Есть живот (он невероятно болит при рвотах), есть голова (она постоянно гудит, как гигантская морская раковина). А спины нет. Не болит. Она гниет. Это он гниет. Заживо.

И вдруг его оставили в покое. Он ждет, а за ним не приходят. «Что это? Смерть?»

Однажды он услышал, как к нему в комнату вошла Оксана. Она мягкими нежными движениями смазывала его спину какой-то мазью и шептала на ухо что-то ласковое.

«Оксана здесь?..»

— Беги отсюда! Скорее! — закричал он.

— Николай Лаврентьевич! Николай Лаврентьевич, очнитесь!

Нет, это не Оксана, это какая-то совсем незнакомая девушка. Курносая. У нее круглое лицо, широкие брови.

— Кто ты такая?

— Я Ульяна Крутая, дочь лесничего Крутого. Только вы не подумайте чего плохого, я комсомолка, — шептала она.

— Откуда ты?

— Я работаю в комендатуре. Но вы не бойтесь меня, я комсомолка, понимаете? Комсомолка.

Да, он все уже понимал. Она комсомолка… И что из этого?

— Они знают, что вы никакой не Караулов, а Сомов. Они давно это знают, но что-то затевают. Вы молчите, молчите, Николай Лаврентьевич… Вчера они все в Ивановку уехали. Хотят вашего тестя привезти.

Николай Лаврентьевич начал приходить в себя.

— Григория Даниловича? Зачем он им?

— Не знаю. Обер-лейтенант Бергман об этом говорил. Я случайно подслушала.

— Бергман? Кто такой?

— Обер-лейтенант Бергман здесь самый старший.

— А капитан фон Креслер?

— Такого нет…

— Есть! Ганс Иоганн фон Креслер! Он живет в бывшем моем доме!

— Не знаю… Николай Лаврентьевич, — шептала девушка, — у нас — боевая комсомольская группа: восемь человек. Есть автомат и два пистолета… Нам бы с партизанами связаться…

«Дочь лесничего Крутого… Говорит, что комсомолка… А может, провокатор? Не удалось пытками, решили через нее…»

— У нас руководителем один младший лейтенант. Он из окруженцев. Мы по ночам разбирали развалины старой типографии и насобирали шрифта. Только букв «а» и «о» у нас нет. Мы учимся набирать и печатать. Будем листовки выпускать. А пока от руки пишем. Тут, кроме нас, еще есть кто-то. Тоже листовки выпускает. «Патриот Донбасса» подписываются, и мы решили так же…

«А может быть, это не провокация? Милая кареглазая девушка… И не обязательно ей быть в отца-предателя. Листовки пишут, свою типографию организовывают. Патриоты Донбасса…»

Трагедия Николая Лаврентьевича

В одну из тревожных ночей в больницу к ивановскому врачу Григорию Даниловичу явился незваный гость. Заросший рыжеватой бородой, с огромными болезненными подглазинами, в рваной грязной шинелишке. Стучал он в окно осторожно, на оклик отозвался не сразу, а только после того, как хозяин вышел на крыльцо.

— Вам кого?

А он жмется к стенке. В руках немецкий автомат. Молчит. Потом сипловато прохрипел:

— Чужие есть?

— Теперь все чужие! — ответил Григорий Данилович. Он уже не раз видел таких, разуверившихся во всем бывших окруженцев.

Пришелец прошмыгнул в коридор и только там зашептал:

— Вы Григорий Данилович? Я вас сразу узнал. Вот таким мне Николай Лаврентьевич и обрисовал вас.

— Какой Николай Лаврентьевич? — насторожился Григорий Данилович. Доверчивый в прошлом, он уже научился сомневаться.

Гость, не выпуская из рук автомата, долго рылся за подкладкой старенькой шинели, наконец вытащил какой-то сверток.

— Тут фотография… Я должен был попасть в Куйбышев… Николай Лаврентьевич попросил разыскать там жену и сына. Но по дороге на Ростов нашу машину разбомбило, шофер сбежал. А меня ранило.

Григорий Данилович пригласил ночного пришельца в дом. Тот присел возле теплой печки да сразу и уснул, прижав к груди автомат. Он даже не успел передать хозяину дома сверток с документами.

Гость спал долго: остаток ночи и весь следующий день.

Григорий Данилович вызвал Марфу.

— Что с ним делать? Какие-то документы в узелке. Посмотреть бы, да неудобно.

Марфа оказалась не столь щепетильной, она забрала из рук спящего сверток.

Удостоверение сотрудника «Правды», партийный билет, какие-то письма… Все на имя Ярослава Игнатьевича Никитина. А в обрывке газеты фотокарточка Оксаны. «Оксане и моему маленькому сынуле от папки. Вспоминайте, как мы были вместе».

— Бедолага! Что ему довелось перенести, пока сюда добрался, — вздохнула Марфа. — А спит-то как!

Зашел разговор, как быть с гостем, когда он проснется. Григорий Данилович, надеясь на неприкосновенность больницы, предложил временно оставить Никитина у себя.

Марфа запротестовала:

— Немец — он не дурак, пятеро лежало, а тут — шестой объявился. Мужик. И не из сельских. Его заберут, и вам несдобровать.

— Шел к нам, надеялся и верил, что люди помогут, — тужил Григорий Данилович.

Никитин проснулся поздно вечером, проспав без малого сутки. Вначале он даже испугался. Начал шарить вокруг себя, отыскивая автомат, рванулся было к двери, но потом виновато улыбнулся:

— Простите… Так уж изверился… Хороших, честных людей на нашей земле много, но одна сволочь может столько зла принести, что потом и сто друзей не исправят.

Ярослав Игнатьевич рассказал о своих мытарствах.

После того как райкомовскую полуторку разбило снарядом, а его ранило в плечо, шофер сбежал, и пришлось пробираться к своим одному. Тут начала гноиться рана, поднялась температура, он понял, что без операции не обойтись. Может, и умер бы от заражения крови или от гангрены, но, как говорят, не было бы счастья, так несчастье помогло. Пробивалось к фронту человек пять наших, с ними оказался врач. Он и сделал операцию. А через неделю после того, как у Ярослава Игнатьевича дела пошли на поправку, все вместе решили попытаться перейти фронт. Попытка не удалась, четверо погибли, остались Никитин и врач.

— Я тогда понял, что в районе Миуса нам не пробиться, и предложил врачу вернуться назад. Я знал, что Николай Лаврентьевич вместе с Карауловым возглавляют подполье. Но врач хотел во что бы то ни стало перейти фронт. И наши пути с ним разошлись.

Выслушав исповедь гостя, Григорий Данилович встревожился:

— Как же ваша рана? Разрешите, взгляну.

Никитин разделся.

Сухопалые маленькие ручки Григория Даниловича внимательно ощупали его плечо.

— Вашу рану, батенька, заштопал великий мастер. Даже красиво.

Стемнело. В больницу к брату пробрался Петр Терещенко. При виде изуродованного лица этого плечистого, жилистого человека Никитин невольно вздрогнул.

— Где это вас так угораздило? На фронте?

— Несчастный случай, — прошамкал Петр Данилович, которому было трудно говорить.

Решили, что Марфа оборудует у себя тайничок и заберет корреспондента, а пока он пересидит в больнице.

Петр Терещенко вернулся за Никитиным уже перед рассветом. Григорий Данилович извлек из-под кухонного столика-шкафчика никитинский автомат с двумя запасными рожками.

— На-ка, а я покличу Ярослава Игнатьевича. В моем кабинете мерзнет.

В это время в наружную дверь резко забухали прикладом.

— Григорий Данилович, Григорий Данилович, — испуганно окликнул под окнами, прикрытыми ставнями, староста Тарас Плетень. — Тут к тебе с… проверкой…

— Не открывай! Я их — из автомата! — прохрипел Петр Терещенко.

— Люди у меня, всех погубишь, — возразил старший брат. — В подвал! — приказал он. — На пищеблок. Там спрячешься. И Никитина захвати.

Но Ярослава Игнатьевича в кабинете главврача уже не было. Только куча одеял.

«Услыхал шум, скрылся! — понял Петр. — Но куда?»

Он обежал весь этаж. Спустился в подвал.

Немецкий офицер с солдатами обошел больницу и в кабинете главврача увидел неубранную постель. Пощупал ее.

— А кто спал здесь? Постель еще не успела остыть.

Привели связанного Никитина. Он был в валенках, в полушубке. Полушубок порван. Волосы у Ярослава Игнатьевича всклокочены: сопротивлялся.

— Ну что ж, уважаемый Николай Лаврентьевич Сомов, здравствуйте, — насмешливо заговорил холеный офицер. — Как говорят, не гора к Магомету, так Магомет к горе. Вы искали со мною встречи, вот я и пришел! — Он, довольный, расхохотался. — Майор фон Креслер! — и прищелкнул каблуками.

Потом сказал что-то по-немецки, и двое дюжих молодцов в черной униформе скрутили руки Григорию Даниловичу.

Вошел староста Тарас Плетень. Бледный, весь трясется, зуб на зуб не попадет.

— Вот что водится в твоем селе? — показал офицер на Никитина.

От страха Плетень залопотал:

— Это не ивановский, я не знаю его.

Офицер кивнул, один из солдат наотмашь ударил старосту.

— Пытаешься спасти коммуниста Сомова? Ты бы лучше подумал о своей жизни.

Старосту безжалостно избили и, связав, поволокли во двор. Он, видимо, решив, что его хотят расстрелять, благим матом заорал:

— Я обознался малость, господин майор, не признал. Небритый и такой… Сомов он, Сомов!

Истошный крик Плетня услышал Петр Данилович. Он вылез из-за котла, стал к окну, которое было на уровне земли.

Гестаповцы вывели Никитина и Григория Даниловича, потащили к крытой машине, стоявшей рядом.

Петр Терещенко поймал на мушку карателя, державшего брата. Палец нажал спусковой крючок помимо его воли. Гестаповец сразу огруз и рухнул на землю.

Фашисты открыли по низкому окну огонь. Петр Данилович понял, что они сейчас ворвутся в больницу, постараются захватить его в подвале. Решил опередить, поспешил к двери.

А кованые сапоги уже гремели в конце коридора. Бегут, светят фонариками. Пятеро. Петр Данилович расстрелял их в упор. Быстро собрал автоматы убитых и вернулся. Захлопнул железную дверь, повернул тяжелый запор. Наглухо.

«Три окна — два надо забаррикадировать», — мелькнула у него мысль.

Подтащил ящики, на них взвалил чугунный котел. Загородил и второе окно, приготовился к бою.

Ни немцев, ни полицейских в поле его зрения не было. Попрятались, только машина — темным силуэтом. «Их машина!»

Он дал очередь по скатам, по бензобаку.

Петр Данилович понимал, что этого боя ему не выиграть. Есть гарнизон — человек сорок. Есть полицейские… Но до каких же пор можно сусликом сидеть в норе?.. За брата Григория, за корреспондента, за больных женщин… Девятерых уложил — мало. Еще и за самого себя надо…

Фашисты не стреляли, но он слышал, что они возятся возле окон, которые ведут из пищеблока прямо на улицу.

Вдруг в окно влетела круглая коробка, зачадила, зашипела. «Дымовая шашка!» Хотят задушить дымом. Потом влетело еще две. Петр Данилович схватил одну из них, намереваясь выбросить в окно, но не успел — на окна с наружной стороны опустились деревянные щиты.

Петр Данилович попытался потушить шашки. Накрыл одну фуфайкой. Но проклятая шашка продолжала злобно шипеть, выдавливая из складок Фуфайки удушливый дым, он жег горло, выедал глаза.

Тогда решил выбросить шашки в коридор. Откинул запор, приоткрыл тяжелую железную дверь.

О дверь ударилась брошенная граната и взорвалась. Взрывной волной железную махину распахнуло, а Петра Даниловича бросило на пол.

«Сейчас полезут», — было его первой мыслью. Но, видимо, им мешал дым, поваливший в раскрытую дверь.

Взорвалась еще одна граната, в этот раз уже в пищеблоке.

Он лежал и ждал. Глаза уже ничего не видели, их выедал дым. Першило, жгло в горле. А они все не шли.

Он уже не мог сидеть в этом дыме. Подполз к двери, вскинул автомат и, нажав на спусковой крючок, с криком ринулся вверх из подвала…

При первом же допросе пленного, взятого в доме немецкой контрразведки, Яковлев понял, что произошла грубая ошибка. Толстенький, рыхловатый, малоподвижный человек не мог быть майором фон Креслером. Тому — меньше сорока лет. Этому — под пятьдесят. Но если не фон Креслер, то кто же? Однако пленный упорно отмалчивался.

Не теряя времени, Яковлев рассортировал и прочитал часть тех документов, которые удалось изъять Сомову из письменного стола контрразведчика. Яковлева заинтересовал черновик одного из донесений. Без адреса, без подписи, но основное в нем было. Кто-то докладывал по инстанции, что в результате ряда оперативных мероприятий разгромлен отряд Лысака, а также ликвидирована подпольная сеть в светловской округе. (Тут гитлеровский контрразведчик явно выдавал желаемое за действительное.) Но эксгумировать труп майора Хауфера пока не представилось возможным, так как Чертопхаевка все еще находится у русских. Немецкий контрразведчик считал, что проверку полученных данных надо вести через операцию «Подполье». В связи с тем, что план операции утвержден, он (т. е. автор черновика) приступает к его осуществлению.

Яковлев долго ломал голову: в чем суть новой операции? Цель ясна — проверить еще раз, действительно ли майор Хауфер и полковник Чухлай одно и то же лицо. Но что скрывается за шифром «Подполье»? Надежду Сугонюк гитлеровская контрразведка уже заслала в партизанский отряд. Не с этого ли и началась новая операция? Хозяин поставил перед Надеждой задачу добиться у руководителей подполья максимального доверия.

Сама Надежда об операции «Подполье» не имела ни малейшего понятия. Вполне возможно, что ее просто не посвятили в это дело.

Надо было срочно предпринимать какие-то контрмеры. Самое надежное — заслать в немецкую контрразведку своего разведчика или иметь там хотя бы простого осведомителя. Мне казалось, что при соответствующей обработке таким невольным осведомителем мог бы стать пленный, взятый в доме Сомова.

Яковлев приступил к новой серии допросов. Учитывая конечную цель, а также подавленное состояние пленного, Борис Евсеевич решил сыграть на его настроении. Он приказал выдать пленному мундир солдата, чтобы тот почувствовал над собою власть военной дисциплины. Затем пленного посадили в полутемную пустую комнату и оставили одного на продолжительное время. Загадочность, необъяснимость происходящего всегда заставляет напуганного человека предполагать худшее. То же самое случилось и с пленным молчуном. Снедаемый сомнениями и тревожными раздумьями, он сидел на табурете посреди комнаты, не смея встать, не смея пошевелиться, боясь потревожить движением тот зыбкий мир, который состоит из тишины, полутьмы и неопределенности.

Но вот распахнулись сразу все трое ставен, в комнату ворвался солнечный свет, ослепил пленного, привыкшего к темноте. И словно естественное порождение обилия света — на пороге подполковник Яковлев в форме советского командира: стройный, ловкий, подтянутый, уж он-то умел выглядеть молодцевато, как настоящий офицер.

От порога зычно подал команду на немецком языке:

— Встать! Развалился в присутствии офицера! Ошарашенный пленный вскочил и вытянулся.

Борис Евсеевич вел допрос на повышенных тонах, все в форме приказов и окриков, не давая пленному выйти из солдатского повиновения.

— Кто по званию? Рядовой? Ефрейтор?

— Ефрейтор, — выпалил сбитый с панталыку немец.

— Противно смотреть на такого солдата! Фамилия?

— Швиндлерман, герр офицер, — ответил поспешно пленный.

— Имя, бестолочь!

— Иосиф. Ефрейтор Иосиф Швиндлерман, герр офицер.

Яковлев моментально сориентировался.

— Ефрейтор Швиндлерман, денщик, майора фон Креслера! Смирно!

И тот стоял навытяжку, ожидая приказаний.

В тактике допроса, которую разработал Яковлев, главным принципом было — не задавать денщику фон Креслера вопросов, ответ на которые тот мог бы расценить как измену присяге. Важно было приучить его отвечать быстро, не раздумывая.

— Что ты последний раз подавал барону на обед?

Уж это, конечно, не военный секрет, и Иосиф Швиндлерман спешит удовлетворить столь необычное любопытство русского офицера:

— Бифштекс по-гамбургски с маринованным черносливом и бутылку русского вина…

— Кто же теперь без тебя будет готовить барону бифштекс по-гамбургски?

И этот вопрос невинный, но он должен задеть самолюбие денщика, который лет двадцать верой и правдой служил своему господину, любил его и был беспредельно предан.

— Барон уехал и не скоро вернется, — выпалил он.

Фон Креслер уехал и не скоро вернется. Это было уже ценное сведение.

Иных полезных данных выудить у Иосифа Швиндлермана не удалось. Да он, собственно говоря, и не мог знать каких-то деталей из хлопотливой работы своего хозяина…

На следующий день Леша Соловей, охранявший немца, растолковал денщику неприятную ситуацию: «Держать у партизан негде, отправить в Россию невозможно: «мессершмитты» не пропускают наш самолет. Остается одно… шлепнуть. И это не от жестокости, условия заставляют. Вы, папаша, солдат. Шли на фронт, знали, что можете погибнуть».

Узнав о своей будущей судьбе, Иосиф Швиндлерман долго плакал. По его пухлым щекам текли крупные слезы, и он выдавил из себя только одну фразу:

— Я понимаю, герр партизан.

Операцию «Подполье» немецкая контрразведка уже начала. Мы пока о ней ничего конкретного не знали. Но с чего-то надо было начинать наше противодействие. Я предложил Яковлеву «отпустить денщика».

Какими-то особыми сведениями Иосиф Швиндлерман, ведавший бифштексами, чистым бельем и сапожным кремом, не располагал. Но оговорки, вроде той, что «барон уехал и не скоро вернется», могут дать многое. Так кому же будет рассказывать о своем житье-бытье Иосиф Швиндлерман? Самому близкому другу… Тому, кто спас ему жизнь: «заместителю начальника полиции» — чекисту Истомину.

Против этой идеи неожиданно в резкой форме запротестовал раненный Караулов, а особенно — его бойкий адъютант Леша Соловей, считавший несчастного денщика виновником сомовской трагедии. «Мы за него выменяем Николая Лаврентьевича. Вот я пойду к немцам и предложу». Лешей Соловьем руководило отчаяние. А вот опытный в прошлом чекист Караулов должен был понимать, что на какого-то ефрейтора не поменяют секретаря подпольного райкома. Яковлев, не вдаваясь в детали замысла, объяснил ситуацию: «Так надо. На этого малька попробуем поймать щуку». И все равно еще несколько дней продолжались препирательства.

Наконец, распри утихомирились, и Яковлев с Лешей Соловьем, малым сообразительным и находчивым, разработали операцию «Счастливое освобождение денщика». Его завели в Александровку, поместили в старую развалюху-кузницу, подвергли окончательному допросу и объявили, что все попытки обменять его, Иосифа Швиндлермана, на нашего человека не удались, поэтому сегодня его расстреляют.

К утру в Александровке во главе небольшой группы полицейских появился Истомин. Ему вдруг почудились неподалеку от кузницы партизаны. Он первым открыл стрельбу, бросил пару гранат, атаковал с полицейскими сарай и… обнаружил в нем связанного ефрейтора.

Радости Швиндлермана не было предела.

О судьбе Николая Лаврентьевича какое-то время не имели сведений ни Истомин, ни Пряхин. Яковлев даже высказал опасения, что, не сумев сломить жестокостью, Сомова тайно расстреляли. Но я был иного мнения. К чему оккупантам таиться? Они обезвредили руководителя подполья, которого местные жители хорошо знают. Прямой смысл преподнести это событие как выдающуюся победу гитлеровцев над «партизанскими бандами». Сомова казнили бы прилюдно. Немцы этой возможностью не воспользовались.

Приблизительно через неделю Пряхин доложил Истомину, что под его ведение переданы и помещены в одиночные камеры два «важных государственных преступника». Представить себе, кто эти двое, по описанию Пряхина было трудно. Оба заросшие, измученные пытками, молчаливые. «Один будет повыше, из русявых, а второй тоже не коротышка, но из шатенов. Правда, поседел. Один еще держится, а второй все лежит. И дух от него смрадный, заживо гниет человек». На допросы их не вызывали, никого к ним не допускали. Еду заносил два раза в день и выносил параши сам Никон Феофанович.

Один из них, вне сомнения, Николай Лаврентьевич. А вот кто второй?

Вскоре Истомин сообщил Яковлеву, что гитлеровцы готовят расправу над всеми, кого им удалось взять в Светлово и в его округе.

Истомин знал доподлинно, где и когда будут расстреливать, ибо ему было приказано обеспечить «санитарную операцию» хорошим рвом. Для этого выделялся бульдозер.

И вот тогда у Яковлева родился план дерзкой операции: освободить обреченных. Время и место известно.

Воспользоваться внезапностью.

Замысел был, прямо скажем, рискованный. Но я дал на него «добро». Уже сам факт освобождения осужденных был важной политической акцией, он должен был сыграть мобилизующую роль и привести в ряды активных борцов новых людей. Уверенность, что в самый критический момент к тебе на помощь придут друзья — очень сильный аргумент для того, кто сражается в тылу врага. На фронте все-таки легче: там враг конкретен, ты знаешь, где он, чем вооружен. Для борьбы с ним есть пушки, танки, самолеты. А у партизана — множество врагов тайных и явных. Они могут нанести удар в самое неподходящее время, с самого неожиданного направления. И очень важна в такой ситуации вера в то, что ты сильнее их всех, что в любом случае победа останется за тобой.

Сомов воспринимал происходящее, как бред, и приказы, требовавшие от него чисто физических действий: «Встань! Иди! Залезай!» — выполнял автоматически.

Вот так он очутился в крытой машине, в которой уже были люди.

Когда машина тронулась с места и ее начало покачивать, подбрасывать на неровностях дороги, кто-то, сидевший в самом углу, сказал:

— Товарищи!- Нас везут на расстрел. Давайте хоть как-то отомстим за свою смерть, попробуем хоть кого-то из них задушить. Выйдем из машины, бросайтесь на конвойных. Умирать надо так, чтобы враги и мертвых боялись.

Ему возразили с опаской:

— А может, просто перевозят на иное место? Нападем на часовых — на месте всех постреляют.

— Каждый из нас прошел через пытки. А теперь собрали всех вместе и везут на расстрел… Надо попытаться обезоружить конвойных!

Это прозвучало приказом.

Сомов в темноте не мог разглядеть говорившего, но ему показалось, что он хорошо знает этот мягкий баритон.

— Кто вы? — спросил он.

Человек явно колебался. Наконец уклончиво ответил:

— Они меня считают руководителем подполья Сомовым.

Николай Лаврентьевич подтвердил:

— Да, вы не Сомов. Но кто?

Человек, которого немцы принимали за руководителя подполья, подполз к Сомову. Ощупал его в темноте.

— Николай Лаврентьевич! — И удивление, и обида в этом выкрике. — Вы! А я — Никитин. Помните? Ярослав Игнатьевич.

— Так вы что же, до Ростова не добрались?

— Нет… Разбомбило полуторку, шофер сбежал. Меня у вашего тестя, Григория Даниловича, в больнице взяли…

И все, кто был в машине, затаили дыхание. Многие слыхали о делах подполья… Поговаривали, что партизаны взорвали в Светлово комендатуру, под Ивановкой разгромили вражеский гарнизон. Ходили по рукам листовки. Кто-то помогал уклоняться от отправки в Германию мальчишкам и девчонкам. Обо всем этом оповещали строгие и сверхстрогие приказы оккупантов. А люди читали те приказы и радовались: борется с фашистами Донбасс, не покорился он врагу!

Никитин зашептал:

— Николай Лаврентьевич, мы должны попытаться бежать. Навалимся на охрану и — кто куда. Может, кому-то повезет. Ну, договорились? Я начинаю, а вы все за мною. Согласны?

— Да-да, стоит попытаться… Обязательно.

— Вы слышите? Это приказ руководителя подполья!

Николай Лаврентьевич понимал, что у него нет никаких шансов спастись. Пытки настолько ослабили его, что он и стоять-то твердо не мог. Кружилась голова, в глазах багровые круги… Но об этом он умолчал. «Зачем напрасно волновать людей? Мне они уже не помогут, пусть сами бегут. Жаль, не доведется больше увидеть сына и Оксану…»

Приехали. Машина остановилась, задняя дверка распахнулась.

Ночь. Голый зимний лес. Деревья окаменели от мороза.

— Николай Лаврентьевич, ко мне поближе, ко мне!

Ров. Глубокий, длинный ров. Его вырыли бульдозером.

Солдаты. Редкой зловещей цепочкой солдаты. Они не спеша гонят осужденных к черной кромке свежевырытой земли.

И вдруг:

— Бе-ей их!

Взрыв ярости. Откуда у Николая Лаврентьевича и силы взялись. Он грудью наскочил на ближайшего конвойного, свалил его в снег, хотел вырвать автомат, но тот цепко держал оружие. Подоспел Никитин. Хлестким ударом оглушил конвойного.

И тут загремело дружное «ура». Ударили вразнобой автоматы, завизжали пули.

— Скорее, скорее, — торопил Никитин, увлекая Сомова за собою.

Тот понял: пришло неожиданное спасение. «Свои…» Но где они? Сколько их?

Конвойные залегли, открыли ответный огонь по горстке наступавших.

— Бежим! Ну! Что же вы! — Никитин тащил Сомова за рукав ватника.

Но как тут бежать. Под ногами рыхлый снег, а под тонким его покрывалом плотный наст. Иногда он проваливался, и нога по колено влезала в узкую ловушку.

Николай Лаврентьевич задыхался. Бешено колотилось сердце. Он остановился, чтобы передохнуть. Появилось желание присесть. Но Никитин не позволил.

— Вы что! Сядете — не подниметесь потом. Надо уходить! Быстрее!

Добрались до балочки, спустились в нее, на дне скопился снег, но он слежался, так что идти было можно.

А позади них кипел короткий жестокий бой. Поняв, что пришла нежданная помощь, обреченные набросились на своих палачей. По трое, по пятеро на каждого. Душили, били чем попало: ногами, кулаками, комьями смерзшейся земли. Они гибли под пулями, но уцелевших не останавливала смерть других, их вела в атаку ярость.

Никитин с Сомовым в это время все дальше уходили от опасного места. Николай Лаврентьевич едва тащился. Когда выбрались из балки, силы совсем покинули его.

— Не могу… Все… — он сел в снег и начал лихорадочно сгребать его в пригоршни, совать в рот.

— Поднимайтесь! — приказал Никитин.

— Я… не могу…

— Поднимайтесь, слышите! — Никитин схватил Николая Лаврентьевича за грудки, с силой тряхнул. — Гитлеровцы быстро спохватятся, начнут прочесывать местность. Спасение в одном — уйти как можно дальше.

Обхватив правой рукой плечи Никитина, Сомов с трудом поднялся.

Часа через два вышли на дорогу, накатанную санями. Под ногами поскрипывал снег.

— Узнаете местность? — спросил Никитин.

— Кажется, за пригорком — шахтерский поселок Горовое.

— Есть у вас там свои?

— Когда-то были… Теперь не знаю.

— Зайдем в первую попавшуюся хату. Старые ваши квартиры-явки могут быть под наблюдением.

Но Сомов опять сел. И в этот раз уже никакая сила не могла поднять его.

— Все… Извините, Ярослав Игнатьевич… Видимо, такая моя судьба.

— Я не оставлю вас тут! Поднимайтесь! — Никитин вдруг хлестнул Николая Лаврентьевича по щеке. Еще раз, еще. — Поднимайтесь! Поднимайтесь!

Николай Лаврентьевич не обиделся. Только вдруг заныли перебитые и распухшие пальцы на руках, опалило огнем истерзанную спину. Он заплакал. Навзрыд. Взрослый мужчина, мужественно перенесший столько пыток, рыдал.

Никитин перекинул трофейный автомат за спину, заставил Сомова привстать и ловко взвалил себе на плечо. Поднатужился, крякнул, поднялся. Постоял, потом пошел вверх по косогору. За бугром действительно был поселок. Его домики — будто черные мазки по белому полю. Ни огонька. Кажется, здесь уже век никто не живет.

Никитин отыскал кучу кукурузных стеблей, раскидал верхний слой и положил Николая Лаврентьевича.

Неожиданно из тьмы появились люди. Их было много. Подходили и подходили. А может быть, так показалось отчаявшемуся Сомову. Все вооружены: винтовки, немецкие автоматы. «Автоматами немцы полицию не снабжают, — мелькнула у Николая Лаврентьевича догадка. — Да и одеты… Есть в русских шинелях».

— Кто такие? — спросил один из подошедших, держа автомат наготове.

— А вы кто? — вместо ответа спросил Никитин, тоже вскинувший автомат.

Один из подошедших с облегчением произнес:

— А-а, русские, свои.

Это было сигналом. Готовые к бою автоматы и винтовки опустились.

— Товарищи, откуда вы?

— Из-под расстрела бежали, — ответил Никитин.

— А мы тут партизаним. Бывшие окруженцы. Нас четырнадцать человек. Пытались за Миус пробиться — не получилось.

«Товарищи… Свои…» Разве есть на свете более теплые и нужные слова!

— Это руководитель местного подполья, — показал Ярослав Игнатьевич на Сомова. — Он в тяжелом состоянии. Где его можно укрыть?

Минутное замешательство.

— Нет у нас постоянного пристанища.

— Так куда же его?

— Выберем хату почище… Ночью мы здесь хозяева.

— Как вас звать? — спросил Никитин старшего.

— Был начхимом полка. Капитан. Анатолий Анатольевич Щепкин.

Сомова подхватили на руки и понесли.

Хата на отшибе. Белые стены, фундамент сажей подведен.

Никитин долго стучал в окно. В ответ — ни звука. Капитан крикнул:

— Тетка, открывай — свои!

И только после этого загремел засов на добротной наружной двери. Вышла женщина в пальто, накинутом на нижнее белье.

— Ну, чего уставилась, приглашай в хату!

— Заходите, заходите.

— Как у вас в поселке? — спросил Ярослав Игнатьевич хозяйку. — Что говорят о партизанах?

— Разное. Листовки появлялись про то, как карателей под Ивановкой расколотили. И о молодежи писали, дескать, в Германии для нее коврыжек не напекли. Недели две тому одного полицая, из местных, в шурф сбросили. Зверь зверем был.

— Ваша работа? — спросил Никитин у капитана Щепкина.

— Есть и наша. Но как-то это все… не серьезно, что ли. Случайное. Подвернулся полицай под руку — мы его в шурф. Угадали — зверь зверем был, как свидетельствует хозяйка. Могли и ошибиться. А фрица надо давить планомерностью. Он должен бояться нас днем и ночью в лесу, в селе, в городе…

Никитин задумался.

— Чтобы планово и на страх врагам… надо объединить под общим началом и одиночек, и стихийно действующие группы, вроде вашей. Они есть! Их надо поискать. Николай Лаврентьевич, ваше мнение? Вы в подобных вопросах опытнее нас с капитаном Щепкиным.

— Если наших не найдем, придется начинать все с самого начала.

Но так он ответил скорее в силу какой-то инерции. Мысли его были заняты иным. С отчаянием взирал на свои распухшие, начинавшие синеть пальцы. «Неужели гангрена?» Но и эта догадка не расшевелила его. Гнили перебитые руки, гнила исполосованная спина, что- то внутри отбито, несносно болит поясница. «Может ли это все когда-нибудь кончиться!»

Хозяйка поставила на стол две миски с горячей картошкой.

— Умоетесь? Есть горячая вода, — предложила она и вызвалась помочь Николаю Лаврентьевичу раздеться.

Он с трудом поднялся с лавки, снял рваный ватник. А рубашку не смог: прилипла.

Хозяйка намочила тряпку в теплой воде, приложила к спине Сомова. Николай Лаврентьевич сидел у печки. Никитин, продолжая размышлять над создавшимся положением, ходил по комнате.

— Подполье должно действовать! Николай Лаврентьевич, вас знают, вам верят, за вами пойдут. Люди капитана Щепкина — первые.

Сомов промолчал.

Хозяйка сняла с него рубаху. От страха у нее затряслись руки. Николай Лаврентьевич это сразу почувствовал.

— Что, разукрасили? И жена при встрече не узнает, — горько пошутил он.

— У меня где-то марганец был, — сквозь слезы проговорила женщина.

После смерти Петра Даниловича Марфа явилась к его парализованной жене и заявила:

— Собирайся-ка, Луша, перевезу к себе. И тебе сподручнее, и мне — утеха. Нету Петра Даниловича, нечего нам с тобою делить.

Она прикатила тачку, набила ее соломой, поверх кинула тюфяк, уложила на него Лушу. Прикрыла периной и повезла к себе на окраину Ивановки. В хате поместила Лушу у окна, как та хотела: «Мой мир — что увижу, сидя на кровати».

Хата Марфы возле Разбойной балки. Никто-то сюда в ночное время не ходит, поэтому Марфа и не остерегалась, даже окна толком не завешивала. Может, на свет и пожаловали незваные гости?

Громко и настойчиво застучали в дверь.

— Эй, хозяюшка, открывай!

Луша задула было светильник, но Марфа сказала:

— Зачем? Все равно уже заявились.

Она вновь зажгла коптилочку и, взяв ее в руки, отправилась встречать пришельцев.

— Здравствуй, тетка! Или своих не узнаешь? — поприветствовал ее скуластый мужик лет сорока — подчиненные называли его капитаном. — Накорми-ка нас поплотнее.

Марфа поспешила на кухню, начала чистить картошку. Потом решила, что это дело затянется, и предложила:

— Пока готовлю, может, по стакану молока? Вечернее в погребе стоит.

Марфина коровенка неделю перед этим отелилась, и молока было вволю.

— Давай! И к молоку чего-нибудь погуще, — согласился капитан.

Пока пришельцы пили молоко, Марфа хлопотала на кухне. Начистила чугунок картошки, положила с килограмм свинины (еще от мирных дней осталась), луком приправила, сушеного укропа и петрушки добавила. Поплыл по хате аромат.

Опорожнили ночные гости всю кастрюлю. Собрались уходить.

— Ну-ка, тетка, собери нам в дорогу! — потребовал старший.

Марфа растерялась: «Что им дать? Кусок сала и сырой картошки?»

Так и сделала.

— А хлеба нет… не взыщите. Может, еще когда зайдете — испеку. Наскребу муки.

Капитан возмутился:

— Ты что, тетка, своим защитникам милостыню подаешь! Мы там в лесу с голоду доходим, замерзаем, умираем за вас! Ну, показывай, где твои запасы!

— Кроме картошки и молока — ничего нет, — сказала Марфа.

Такой ответ капитану явно не понравился.

— Говоришь, нет? А корова отелилась?

— Отелилась.

— Телку привела или бычка?

— Телку.

— Так зачем тебе корова? Мы в лесу мерзнем, нам нужна еда калорийная, на голодное брюхо с врагом не повоюешь.

И пока капитан разговаривал с Марфой в хате, его люди управились в сарае. Краснобокая, степной породы Маня и не мукнула. Завалили ее. Освежевали.

— Одну половину нам, другую — тебе. Даже больше. Еще голову и копыта на холодец оставляем.

Марфа стояла ни жива ни мертва. Все внутри похолодело. Дело в том, что с приходом фашистов весь скот был взят на особый учет. И под угрозой жестокого наказания запрещалось его резать.

Утром рано Марфа пошла к Лушиному отцу, которого оккупанты сделали старостой. Скрыть гибель коровы было невозможно, оккупанты взыщут. Староста поохал, составил акт, передал его в полицию. Марфу вызывали, допрашивали два дня: когда приходили партизаны, сколько человек. Кончилось все тем, что ей всыпали пятнадцать шомполов.

Возвращалась с экзекуции почти ползком. Каждый шаг, каждое движение вызывали острую боль во всем теле. «Была бы поменьше ростом, может, — думала Марфа, — и боли во мне было бы меньше».

Добралась до хаты, упала ничком на кровать и зарыдала: от обиды, от стыда. Вспомнила, как полицейские содрали с нее одежду, били шомполом и отпускали при этом соленые, глупые шуточки.

Под вечер, когда в хату заползли первые сумерки, Луша со своего поста у окна разглядела какого-то захожего.

— Видать, из беженцев, — решила она. — До того тщедушный старикашка.

Он осторожно открыл калитку. Оглянулся, будто боялся преследователя. Убедился, что никого сзади нет, и затрусил прямо к дверям. Явно хотел поспешить, но лишь засуетился. Луша охнула:

— Никак Григорий Данилович! Господи!

Он несмело открыл дверь, остановился на пороге. Присматривается. Да без очков в сумерках ничего толком не видит.

— Марфа, ты где? — негромко спросил он.

Тут уж Марфа сразу забыла о своих болячках и обидах.

— Григорий Данилович! Живы! — и поспешила к нему.

Он у порога и присел. Подхватила Марфа его на руки, внесла в хату.

Напоила желудевым кофе, налила стопку самодельного спирту. Накормила легким молочным супом, опасаясь, что изголодавшемуся на тюремных харчах яичница впрок не пойдет.

Когда Григорий Данилович чуточку отдохнул, он удивил женщин «находочкой». Вражеская листовка. Никогда еще такие приказы коменданта не приносили людям столько радости. Бережно достал сельский врач небольшой серый листок, расстелил на столе, разгладил рукой.

— Вот! — объявил он торжественно. — Коля-то мой жив! Убежал! Каков молодец!

«На днях из-под расстрела бежал важный государственный преступник, бывший председатель Светловского райисполкома Сомов Николай Лаврентьевич. Он виновен в смерти многих немецких солдат и офицеров, а также мирных граждан, которые наладили тесный контакт с армией-освободительницей.

Все, кто знает о месте пребывания Сомова, обязаны немедленно сообщить в полицию.

За оказание любой помощи беглому преступнику виновные будут расстреляны, их имущество конфисковано, а все родственники репрессированы.

За поимку важного государственного преступника назначена награда в двенадцать тысяч марок.

Комендант Гюнтер»

В ту ночь долго не гасили в доме Марфы Кушнир свет: все обсуждали, где бы мог быть Николай Лаврентьевич да как бы ему помочь.

Под утро у Марфы в доме появился еще один гость: сестра Татьяна. Как она прорвалась через патрулей, которые бдительно охраняли по ночам ивановские улицы!

Поцеловались, Марфа с тревогой спросила:

— Или что в Горовом случилось?

Татьяна говорит:

— Лешик-то мой хворост в сарае рубал, и как-то угораздило борону на ногу свалить.

Марфа начала спешно собираться.

— Беда-то какая! Я сейчас, сейчас…

Собрала, что может ей пригодиться, чтобы унять кровь, чтобы отвести заражение.

Татьяна говорила:

— Уж так кровь хлыщет, так хлыщет. И ножонку натуго перетянула, не унимается.

Григорий Данилович, внимательно прислушивавшийся к разговору сестер, всполошился:

— Да разве жгут долго держат? Передавит кровеносные сосуды, придется ампутировать конечность. Пойду погляжу.

Татьяне только этого и надо. Не хочет она говорить о чужих секретах при Луше.

Когда выбрались за Ивановку, Татьяна остановилась перевести дух и выпалила:

— И не с сыночком моим беда, Николай Лаврентьевич у меня в хате! Только уж больно плох. Перебили все косточки на руках. И спина — страшная. Притронуться не к чему.

Увидел Григорий Данилович своего зятя, расплакался. -Целует, как маленького ребенка: и в глаза, и в лоб, и в щеки, а у самого слезы ручьем.

— Сколько горя расплодилось на нашей земле…

Долго осматривал и ощупывал распухшие синие руки Николая Лаврентьевича, потом со скорбью подытожил:

— Нужно ампутировать обе кисти.

И все, кто был в хате, притихли.

Николай Лаврентьевич, может быть, один из всех остался внешне спокойным. Он давно понял, что руки пропадают.

— Неужели нельзя избежать этого варварства? — спросил, поморщившись, Никитин.

— Сегодня — кисть, завтра — по локоть. А через неделю вообще будет поздно, — ответил Григорий Данилович. — Давай, Марфа, прикинем, что у нас есть, — предложил он.

— Григорий Данилович, — вновь обратился Никитин, — я понимаю, что вопрос мой не из самых умных… Но скажите, эта операция опасна? Ведь вы будете оперировать не просто вашего родственника, а руководителя подполья. Он очень нужен людям. Вы понимаете, какая ответственность ложится на вас?

— Молодой человек, — с грустью ответил врач, — для вас он руководитель, а для меня сын. Операция варварская. Мне совершенно нечем ее обезболить.-

— Он прошел через самые изощренные пытки… И выдержал! — заверил Никитин.

Николай Лаврентьевич молча смотрел на опухшие руки. Пока он еще может пошевелить пальцами, почувствовать их, а завтра… Останутся обрубки. Две культи… Безрукий. Для подполья обуза.

Топили плиту, грели воду. Григорий Данилович развел в миске марганцовку и велел Сомову опустить в нее правую руку.

— С правой начнем, она выглядит хуже. Пусть чуток продезинфицируется. Потом завяжут кисть стерильной салфеткой…

— Григорий Данилович, — встревожился Никитин. — Подождите немного. Должны явиться бойцы партизанского отряда. Надо провести одно оргмероприятие. Вы, наверно, слыхали, что фашистам удалось разгромить подпольный райком: Караулов тяжело ранен, Лысак погиб. Из секретарей в строю остался один Николай Лаврентьевич. Но кто-то должен продолжать борьбу с оккупантами, поднимать людей, сплачивать их. Вот и надо создать инициативную группу, которая, до слияния нашего отряда с бывшим карауловским, временно взяла бы на себя функции подпольного райкома. Николай Лаврентьевич может болеть, но группа будет действовать.

— Операцию нельзя откладывать.

— Но Николай Лаврентьевич должен подписать протокол организационной группы.

— Знаете что, молодой человек! — возмутился врач. — Вопрос идет о жизни и смерти. Минуты могут решить исход.

— Райком действительно надо пополнять новыми людьми взамен выбывших, — вмешался Сомов. — Я подпишу протокол. Преемственность — большое дело в партийной работе.

Люди, которых ждали, вскоре явились. Они заполнили собой хату. Стало тесно.

Марфа глянула на командира и остолбенела: тот самый капитан, который несколько дней тому побывал у нее в хате. И капитан узнал ее. Обрадовался:

— А, старая знакомая. Здравствуйте! — Он пожал Марфе руку. — Вот, Николай Лаврентьевич, кому надо сказать спасибо за мясо. Замечательная женщина. По-моему, ее надо считать членом нашего партизанского отряда.

Рассказ капитана ошеломил Марфу. Она подумала: «Не для себя же, для раненого товарища старался, для Николая Лаврентьевича…» И исчезла обида.

Простерилизовали в кастрюле полотенце и разорванную на салфетки простыню. Нитки вдеты в иголки, потом с этим возиться будет некогда. В миску, где лежали бритва, ножницы и пинцет, налили спирта и подожгли.

— Николай Лаврентьевич, — заговорил Никитин, — открываем наше заседание. В этой борьбе нет беспартийных и будем считать большевиками всех присутствующих.

— Правильно, — согласился с ним Щепкин. — Надо опираться на массы.

Сомов не протестовал. Он не спускал глаз с синенького, блеклого огонька в миске, где были инструменты. Он заставлял себя думать не о предстоящей операции, которая сделает его инвалидом, а о подполье. И он думал именно о подполье. В застенках Сомов многое понял.

Надо бороться с врагом, а не выжидать. Драться, поднимать людей на борьбу. Всюду. И как хорошо, что в этом деле у него появились такие замечательные помощники, как Никитин и капитан Щепкин. Правда, капитан чуточку грубоват, но это поправимо…

Мысли Сомова перебил Никитин.

— Погиб смертью храбрых Лысак, тяжело ранен Караулов, нет здесь еще двух членов райкома. Так вот мое предложение: вместо погибшего Лысака избрать капитана Щепкина, который в суровых условиях окружения нашел в себе мужество организовать людей на борьбу с оккупантами. Особо стоит отметить, что он сохранил партийный билет. Мы знаем случаи, когда коммунисты расставались с партийными документами: зарывали их, прятали, но обстоятельства уже не позволяли им вернуться к тайнику, или его просто не находили.

Сомов заметил:

— Подполье надо возглавить вам, Ярослав Игнатьевич. Вы — зрелый, грамотный коммунист, имеете боевой опыт. А при первом же удобном случае о перестановках поставим в известность подпольный обком. Убежден, нас поймут и поддержат.

Никитин запротестовал:

— Нет-нет! Через две-три недели после операции вы, Николай Лаврентьевич, вернетесь в строй бойцов. Первым секретарем райкома должны быть вы. Руководить подпольем вас оставила партия, вас знают люди, они верят вам. Сомов — это знамя, вы уж извините меня за такие пышные фразы. А я могу временно, пока не поправился Караулов, взять на себя его обязанности. Если, конечно, коммунисты мне доверят.

Сомов согласился.

— Может, вы и правы. Но вас надо избрать вторым секретарем.

— Я пришел на готовое. Щепкин уже воевал в этих местах. У него надежный отряд. Коммунист. Офицер. А я — журналист. Вторым секретарем подпольного райкома партии я вижу его и только его. Он достойно заменит погибшего Лысака. Вы посмотрите, как охотно идут за ним люди, как быстро он находит с ними контакт.

Составили протокол заседания инициативной группы, подписали его трое: Сомов, Щепкин и Никитин.

— Ну, что ж, товарищи, — обратился Никитин к присутствующим, — я вас поздравляю с боевым руководством, мне думается, по этому поводу надо будет выпустить воззвание. Пусть люди знают, что мы действуем.

Приготовления к операции были уже закончены.

— Давай, Марфа, нашу гипотермию, — сказал врач.

Принесли таз с холодной водой, в которой плавал снег.

— Суй руку, — распорядился Григорий Данилович. — Потерю крови восполнять нечем. Каждую каплю придется беречь. Да и часть боли снимет холод.

Обстановка в доме была напряженная. Это чувствовалось в сдержанных жестах, в наступившей тишине, в коротких репликах-приказах Григория Даниловича, которые выполнялись немедленно.

— Таня, слей нам. Марфа, Ярослав Игнатьевич, мойтесь, будете помогать мне.

«Не надо смотреть на свою кисть, обмотанную по самое запястье стерильной салфеткой».

— Марфа — бритву.

«Лучше думать о чем-то совершенно постороннем. Об Оксане… У нее были такие нежные руки…»

Но тут же перед Николаем Лаврентьевичем возникла физиономия с гитлеровскими усиками. «Где Дубов? — вопрошала физиономия. — Кто такой Дубов? Откуда тебе известно о фон Креслере?» — «Ты не знаешь, кто такой Дубов? — спрашивал Сомов усатого. — Это конец твоей карьеры, господин майор фон Креслер».

— Григорий Данилович, он сознание потерял!

— Шелк. Иголку.

— А он… не умрет? Бледный, бледный!

— Не умрет. Уже формирую культю.

— Я бы… Наверное, не выдержал… Такую операцию и без анестезии.

— Три ему виски спиртом. Так… Хорошо.

— Дышит уже ровнее.

Николай Лаврентьевич вновь увидел Оксану. Вот она подошла и села рядом с ним. Сказала чужим голосом:

— Очнулся? Да, сердечко у тебя неважнецкое. Передохни.

«Скоро весна… Ты так умела радоваться первой лопнувшей почке, первому цветку вишни, — шептал мысленно Николай Лаврентьевич Оксане. — Ты даже звонила мне на работу: «Николка, вишня распустилась! Вишня». И я, отложив все дела, шел домой. Весна. Ты ее очень любила».

— Таня, таз с холодной водой и льдом.

— Марфа, стерильную салфетку на левую кисть.

— Да подожгите, черт побери, кто-нибудь спирт в миске, надо продезинфицировать инструменты.

— Николай Лаврентьевич, милый, отвернитесь. Смотрите только в окно. Думайте о чем-нибудь…

Контрразведка против контрразведки

К месту расстрела гитлеровцами было вывезено сорок девять приговоренных, к партизанам ушло тридцать один человек. Шестнадцать погибло в яростном рукопашном бою. Двое исчезли бесследно. Семерых недосчитались партизаны, принимавшие участие в освобождении. Среди погибших — Борис Евсеевич, который, несмотря на свое ранение, возглавлял отряд. В короткой информации, присланной на мое имя, этому событию было посвящено всего несколько слов: «Сраженный автоматной очередью, погиб подполковник Яковлев».

Сообщение в штаб армии пришло за двумя подписями: начальник штаба отряда Конев, начальник разведки Соловей.

Гибель боевых соратников всегда наводит на грустные размышления. Для меня Яковлев был не просто сотрудником, с которым проработал добрый десяток лет, он был моей надеждой. Чекист с отличной теоретической подготовкой, широким кругом знаний. С аналитическим складом ума. В совершенстве знал четыре иностранных языка.

Я поинтересовался у Истомина подробностями событий. Он обо всем знал лишь «с немецкой стороны», о смерти Яковлева не подозревал, так как партизаны и освобожденные унесли всех своих погибших. Истомин поставил меня в известность, что среди бежавших был Сомов. «За его поимку назначена премия в двенадцать тысяч марок».

Я радировал в партизанский отряд, просил выяснить детали побега. По моей просьбе Конев провел небольшое расследование и доложил, что в одной из машин среди приговоренных находились Сомов и какой-то Никитин. Именно Никитин и был инициатором побега: убедил людей в его необходимости и первым напал на ближайшего к нему конвойного. Но потом они с Сомовым куда-то исчезли. Их нет ни среди освобожденных, ни среди погибших.

И только через три дня вездесущий и всезнающий Леша Соловей узнал через Марфу Кушнир, где находится секретарь подпольного райкома партии. Ночью разведчики побывали в Горовом, привели оттуда Никитина и капитана Щепкина с небольшой группой партизан-окруженцев. Сомова временно оставили в Горовом.

После таких вестей, естественно, встал вопрос о том, что Николая Лаврентьевича надо вывозить на Большую землю.

Я в это время был полностью поглощен заботами, связанными с очередной затеей немецкой контрразведки, которая получила кодовое название «Подполье».

Неизвестные нам события назревали, а предупредить их было, по существу, некому: Яковлев погиб, Истомина переводить на контрразведывательную работу в подполье не было смысла, он хорошо закрепился в полиции. Связным между ним и Яковлевым был начальник разведки отряда Леша Соловей. Парнишка переодевался в девичье платье и превращался в премиленькую, бойкую на язык девчонку. Сведения от Истомина он получал через тайник, так что даже и не подозревал, кто его информатор.

У гитлеровской контрразведки помимо нашей Надежды Сугонюк были, видимо, еще осведомители в партизанском отряде. Следовательно, нам надо было иметь в отряде и подполье такого человека, на котором гитлеровцы сосредоточили бы все свое. внимание, а другой в это время со стороны, независимо, вел бы главную контрразведывательную работу по выявлению замыслов фон Креслера и ликвидации его службы.

Так возникла необходимость моего присутствия в Светлово. Для работы в отряде Борзов рекомендовал старшего лейтенанта Лунева Вадима Ильича, недавно вернувшегося из Белоруссии, где он выполнял, аналогичное задание. «Именно такой вам и нужен. Энергичен, не теряется в самых сложных ситуациях. Волевой. Неглупый». Мы с ним познакомились под Батайском. Это произошло в те дни, когда наши войска готовились к освобождению Ростова. Ростов освободили в начале декабря и врагов отогнали за Миус, где наши и закрепились. В немецком генеральном штабе это отступление и частичная гибель знаменитой танковой армии были восприняты как катастрофа. На фронт прилетел сам Гитлер, который, не веря донесениям штабов, все хотел увидеть своими глазами.

Меня интересовало состояние могилы Чухлая, и мы вместе с Луневым посетили бывшую Чертопхаевку: необходимо было по свежим следам расследовать события, разыгравшиеся на сельском кладбище.

Найти могилу «полковника Чухлая» на чертопхаевском кладбище труда не составляло, она с железной оградой и мраморным памятником была единственная.

К моему величайшему недоумению, обелиск стоял на прежнем месте. На могиле лежал снег, он был даже на ограде, повис тяжелым желтоватым пластырем на изгибах металла. Небольшая калиточка вместо замка была взята на болт. Болт и гайка проржавели, рукой не повернешь. Мы перелезли через ограду. За нею скопился плотный снег. Лунев раскопал его руками, добрался до земли.

— Дерн, — выдрал он щепотку жухлой травы.

Не тронули могилу! Что бы это могло значить! Какую пороли горячку! Посылали Надежду и офицера через линию фронта. А когда появилась долгожданная возможность эксгумировать труп Хауфера-Чухлая, ею не воспользовались. Почему? В Светлово с могилой Селиверстова разделались по-варварски, а здесь ничего не тронули. Непонятный ход вражеской контрразведки.

Лунев проведал тетку Филиппа Андреевича, и та рассказала, что в первый же день оккупации к ней вот так же, как и он, приходили двое русских, одетых в гражданское, и спрашивали, где похоронен Герой Советского Союза Чухлай. Потом они достали где-то цветы и положили к обелиску. Интересовались похоронами: много ли было народу, кто выступал, кто говорил? Уходя, один даже всплакнул: они-де все равно отомстят за смерть героя, их боевого соратника.

А не могла ли вражеская контрразведка начать с нами хитрую контригру, сделать вид, что она поверила ерсии «Чухлай — советский разведчик?» Что, если фон Креслеру удалось докопаться до некоторых наших натяжек, например, как и кто изуродовал Надежде руки. Отсюда, не углубляясь, можно сделать вывод: отомстила за прошлое. Это первое звено длинной цепочки, если за него хорошо, умно потянуть… В Надежде я был уверен, как в себе. Но в дни скоротечной оккупации Ростова мы подсунули немецкой контрразведке Сугонюка, якобы приговоренного к расстрелу за измену Родине. Где он сейчас? Что с ним? Достаточно ли умно мы подготовили для него легенду? Можно ли верить ему до конца? Вводя его в игру, я не сомневался, то верить можно. А сейчас?

Надежда получала от гитлеровской контрразведки узкое, целевое задание. Но его можно оценить иначе: видимость задания. Держат ее в подполье для отвода наших глаз, мол, поверили в приманку советской контрразведки. Но в таком случае немецкая контрразведка продолжает поиски советского разведчика, который проник в их разведцентр.

Невеселые мысли…

В штаб армии мы с Луневым вернулись на следующий день. Меня ждала телеграмма от Борзова: «Срочно жду в управлении».

«Срочно» в ту пору означало: попутным военным самолетом.

Москва стала прифронтовым городом. Ее площади и улицы ощетинились стальными противотанковыми ежами, сделанными из рельс, железобетонными надолбами, похожими, на гигантскую расческу, баррикадами из мешков с песком и землей. Узкие проходы охранялись вооруженными людьми, которые дотошно провеяли документы у всех.

Стояли жестокие морозы, усиленные пронзительными ветрами. Лунев во время остановки на очередном КПП обратил мое внимание на выхлопную трубу машины. Из нее вырывался белый парок и тут же схватывался хрустящими льдинками, которые падали на накатанную дорогу. А что в это время делалось на передовой в окопах?!

Борзов встретил меня неожиданным вопросом:

— Петр Ильич, не хотел бы ты на денек слетать к своим в Нижний Тагил?

Конечно, он посылал меня в Нижний Тагил не ради прогулки и свидания с женою. Говорю ему:

— Если есть такая необходимость…

— Есть, — отвечает. — Вчера из Свердловска с междугородней позвонила ваша Татьяна. Ничего толком не объяснила, но потребовала ни много ни мало, чтобы я сам лично побывал у нее, а главное немедленно. Пока мы с Луневым готовим необходимое для переброски через линию фронта, проведай жену.

Я и обрадовался и встревожился: «Что там стряслось?» Если бы что-то с самой Татьяной или сынишкой, она бы не позвонила Борзову с просьбой, смахивающей на требование: «Немедленно прилетайте».

Через двое суток я был в Нижнем Тагиле: до Свердловска — самолетом, оттуда электричкой.

Татьяна жила в небольшом частном доме, куда ее, как эвакуированную, поселил горсовет.

Окраины Нижнего Тагила были сплошь занесены снегом. В огромных сугробах люди с великим трудом пробили узкие проходы. Один из них привел меня к бревенчатому, почерневшему от времени дому. Добрался я до крылечка, постучал в окно. Волновался невероятно. «Вот поднесу сюрприз своей Танюшке!»

Вышла женщина лет пятидесяти, довольно неприветливо спросила:

— Кого нужно?

— Татьяну Тихоновну Дубову, — ответил я.

Женщина посмотрела на меня с явным подозрением.

— А кто вы ей будете?

— По службе, — ответил уклончиво я, опасаясь, что хозяйка войдет в дом и предупредит: муж-де прибыл. И не получится того озорного эффекта, на который я рассчитывал.

Но эффект вышел совсем уж мною непредвиденный.

— С мужем куда-то подалась, — буркнула недовольная хозяйка. — Может, в милицию.

В таком глупом положении я, кажется, еще не бывал. Спрашиваю сердитую женщину:

— А что, к ней муж вернулся?

— Да объявился тут один… Документов не показывает. Не прописанный уже какой день! Куда это годится. Я считала ее серьезной женщиной. Тьфу! Срамота одна.

Хозяйка меня в дом не пригласила, я повернулся и пошел прочь, подумав: «Разминуться с Татьяной невозможно, подожду в начале улицы».

Звонок Татьяны Борзову: «Приезжайте», — вне сомнения, был связан с этим самым «мужем». Кто бы такой мог быть? Какие дела его привели?

В Нижнем Тагиле стояли сорокаградусные морозы. Правда, при абсолютном безветрии. Я продежурил на углу Рудничной улицы часа два. Это в хромовых-то сапожках! Окоченел и заждался! Все глаза проглядел, не идет ли моя Татьяна со своим «мужем». Кто он — я не знал, и надо было сделать так, чтобы я первым увидел их и рассмотрел. И вот наконец-то в снежном коридоре показались трое: первым понуро бредет мой младший — Санька. Шапка завязана под подбородком, рот прикрыт шарфом, в Москве бы уж так его не одели. Чуть сзади… Нет, это было совершенно невероятно! Прохор Демьянович Сугонюк: худенький, маленький. На плечах — замызганный старый полушубок, на голове — солдатская шапка, на ногах валенки «бу» — бывшие в употреблении, как говорят в армии.

Выхожу из снежного переулочка им навстречу:

— Здравствуйте, молодые!

Санька — ко мне:

— Папка! Приехал!

У Тани вырвался вздох облегчения:

— Уф! Наконец-то.

Сугонюк топчется на месте, смущается.

— Здравствуйте, Петр Ильич, извините, что зашел к вашей Татьяне Тихоновне. Послали меня за тридевять-то земель по ваши фотокарточки и по их души, — кивнул он на Татьяну и Саньку, который забрался ко мне на руки и не хотел слезать.

Все ясно: к Тане в дом мне возвращаться нельзя, сердитой хозяйке не обязательно видеть нас всех четверых вместе.

— Попробуем устроиться в городе, в гостинице. Знаю, что нелегко. Представлюсь в горкоме партии, попрошу содействия.

Увы, с гостиницей ничего не вышло. Секретарь горкома, к которому я попал, проговорил:

— Найти две комнаты? Что вы! И выселить некого. — Но потом все же нашел выход. — На вокзале при медпункте есть у нас небольшой изолятор, в экстренных случаях мы его используем не по назначению.

На вокзале было шумно, многолюдно. Все с мешками, узлами, чемоданами. И непременный спутник тех горьких дней — котелок. Дети, женщины, старики — на полу, скопом: прилечь негде, сидя спят. Мы едва продрались к медпункту. Там нас уже ждали.

Мы с Сугонюком устроились в изоляторе, а Татьяне с обиженным Санькой довелось погулять.

Меня интересовало, как Сугонюк, бывший узник ростовской тюрьмы, очутился в Нижнем Тагиле.

В общем-то ничего сверхъестественного. Просто наши «не успели» эвакуировать три десятка заключенных, которых уже было погрузили в машины. Несколько фашистских мотоциклистов вкатились во двор. Увидели крытые машины. Капоты подняты. В машинах люди. Появился гитлеровец, говоривший по-русски, поинтересовался, кто и за что был осужден. Прохор Демьянович сказал: «Ни за что». Их продержали в тюрьме до следующего дня. Всех отпустили, Сугонюка оставили «для беседы». Разговаривал с ним приятной внешности, вежливый блондин лет сорока. Серые глаза, острый подбородок. Поджарый. Он интересовался, как Чухлай завербовал Сугонюка, как они работали, не замечал ли чего Прохор Демьянович особенного за своим шефом. Сугонюк ответил: «Позамечаешь за таким — голову потеряешь». И привел пример: как-то Филипп Андреевич порвал и выбросил железнодорожный билет. Он, Сугонюк, любопытства ради собрал остатки и прочитал: «Москва — Ростов», а Филипп Андреевич застал его за этим занятием. Так потом Сугонюк три дня с постели не поднимался, так отделал его Чухлай. Гитлеровский контрразведчик интересовался судьбой банды, отношениями Надежды и Чухлая. Возил Сугонюка в Александровку. Особое внимание уделил скалке, которую Надежда пустила в ход против озверевшего насильника. «Ого! Вот это оружие неандертальца!» Но самое большое впечатление на блондина-контрразведчика произвели контейнеры, сохранившиеся в тайнике под бочкой с капустой. С этого момента Сугонюку поверили и тут же дали новое задание: разыскать семью полковника Дубова и извлечь из семейного альбома пять-семь фотокарточек разных лет. Сделать это нужно как можно быстрее, поэтому рекомендовалось в выборе методов не стесняться.

Моим московским адресом Сугонюка снабдили, выдали ему полный комплект документов на имя Демьяна Прохоровича Швайко, в том числе и освобождение от воинской службы по поводу контузии. В Москве от соседей он узнал, что Дубовы эвакуировались в Нижний Тагил, и решил через Таню разыскать меня.

Таню я потом пожурил:

— Зачем было вести столь грубую игру: «Муж!»

— Растерялась, — оправдывалась она. — Явился: «Я, говорит, должен убить вас и детей ваших, забрать семейный альбом». А документы у него фальшивые. Хозяйка требует: «Надо отметиться в милиции». Я боялась, ну, как заметят, что документы липовые.

— Липа — высокого класса! — не без иронии пояснил я.

Таня разволновалась:

— Тебе хорошо, ты все знаешь. А каково мне? Отсюда решила не звонить, опасалась, нет ли за Прохором Демьяновичем, а стало быть, и за мною, слежки, поехала в Свердловск. Туда да обратно. Да пока, думаю, Андрей Павлович кого-то пришлет…

— Конспиратор ты мой, — обнял я ее слегка за плечи.

До отхода нужной нам электрички на Свердловск оставалось три часа. Прохор Демьянович деликатно сказал:

— Я погляжу, что к чему, а вы тут поговорите. Идем, Саня, со мною, — пригласил он мальчишку.

Но у того еще не исчезло недоверие к этому таинственному человеку.

— Не пойду.

Сугонюк уговаривал:

— Вот твой папа поговорил со мною, теперь — с мамой, потом с тобой посекретничает. Есть у тебя к нему секреты?

— Нету! — стоял на своем мальчишка.

Мы переглянулись с Татьяной и оставили Саню при себе: мальчишка скучал по отцу.

Пока я был в Нижнем Тагиле, Борзов подобрал мне напарницу для легальной работы, на оккупированной территории. Ее звали Лаймой, фамилия Земель, латышка из Риги, двадцати семи лет. Некрасивая: огромный лоб в поперечных морщинах, маленькие зеленого цвета глаза, прикрытые белесыми ресницами. Редкие волосы. Женственными у нее были только шея и стройные ноги.

Борзов предлагал такую легенду:

В Светлово вместе с двадцатичетырехлетней дочерью появляется старый фотограф Рудольф Иванович Шварц (из немецких колонистов). Раньше он жил в небольшом городке на границе Донбасса и Ростовской области. Теперь это прифронтовая полоса, и комендатура выселила всех гражданских из опасного района, в том числе и старого фотографа с его глухой дочерью Анной.

Этот вариант имел несколько преимуществ. И основное то, что такой фотограф жил на белом свете. Я его знал еще по гражданской войне, и судьба вновь свела нас с ним в октябре сорок первого. Рудольфа Ивановича действительно выселили немецкие военные власти, но он с дочерью сумел перейти линию фронта. Подозрительного человека с немецкой фамилией на всякий случай задержала контрразведка фронтовой части.

Борзов оставил у себя все документы и фотоаппарат, который Шварцы сумели перенести через линию фронта. Рудольфа Ивановича снабдили новыми документами и помогли эвакуироваться в один из глухих поселков Северного Урала.

И вот теперь его имя и даже внешность решено было передать мне.

— Бороду отпустишь, усы заведешь, — говорил Борзов.

И тут встал вопрос: как быть с Сугонюком. Его послали за фотокарточками Дубова разных лет. Это не для простого опознания, явно гитлеровская контрразведка намеревалась устроить какую-то провокацию.

Борзов считал: «Пока ты находишься в оккупированном Светлово, Сугонюку возвращаться к фашистам нельзя». Прийти без фотокарточек? Агент, не выполнивший задания, лишается доверия, тем более у Сугонюка в прошлом были такие моменты, как совместная работа с полковником Чухлаем и удачное освобождение из тюрьмы.

В оккупированный Донбасс, кроме нас с Лаймой, отправлялся Лунев, который должен был, как уже говорилось, заменить погибшего подполковника Яковлева. Но мы десантируемся на подходе к Светлово, а он полетит дальше, в район Ивановки, где действовал партизанский отряд Караулова.

Через разведотдел армии партизан предупредили, что за ранеными Сомовым и Карауловым прибудет санитарный самолет.

Как на это событие должна прореагировать Надежда? У немецкой контрразведки есть возможность перепроверить ее (это надо всегда иметь в виду), следовательно, утаить прибытие самолета «с той стороны» она не сможет. Не знала?.. Но отряд будет готовить посадочную площадку, расчищать ее от снега. Мероприятие многолюдное.

Пусть Надежда передаст свою информацию: зашел отряд в хутор, она оставила листовки с кодом. Но отряд лишь прошел, боев не было, все мирно, жители не сразу собрали листовки, староста не спешил с их отправкой в полицию (мороз свыше тридцати градусов, ветрище — кому хочется по такой погоде переться через заметы в райцентр). А Истомин должен будет обеспечить эту задержку по крайней мере на полтора суток.

Истомин с планом согласился, обещал предупредить Надежду и встретить нас с Лаймой. Но попросил разрешения временно не выходить на связь с центром, так как в районе Светлово появились армейские пеленгаторы.

Нас с Лаймой провожал в дорогу член Военного совета армии Федор Николаевич Белоконь. Мы с ним обнялись. Лайме он пожал руку.

— Ни пуха, ни пера, — пошутил. И тут же посерьезнел: — Будем надеяться, Петр Ильич, что начатое до оккупации дело наконец найдет свое логическое завершение.

…Сверху, когда летишь, все города и поселки похожи на ковер редкой работы. Квадратики — домики, черточки — дороги, прямоугольники — посадки. Война с самолета выглядит вопиющим диссонансом созидательному труду. Не хочется верить, что человеческий гений одинаково добросовестно трудится и над созданием удивительного гобелена, и над его уничтожением.

Линию фронта пересекали с выключенным мотором. Зарябили засеянные мутной белизной поля. Потом самолет опять взмыл в небеса. И вот наконец сигнал: «Приготовиться!»

Второй пилот, стоявший у окантованной намерзшим снегом двери, повернул запор, распахнул ее.

— Пошел!

По лицу хлещет упругий ветер. Ночь и снег удивительно скрадывают расстояние, путают масштабы. Готовишься к приземлению — напрягается каждый мускул. И все-таки ноги касаются земли неожиданно.

Тянешь на себя стропы, гасишь разметавшийся парашют.

Гляди в оба! Слушай тишину! Не забывай, она умеет обернуться окриком «Хенде хох!» и разорваться сухой автоматной очередью…

Зарыли парашюты, сориентировались и пошли в направлении Светлово. Снегопад усилился, началась метель. К счастью, ветер дул в спину и не позволял сбиться с пути: стоило чуть свернуть в сторону, острый сухой снег начинал хлестать по лицу, и тогда невольно отворачивались от его неистовых наскоков, выходили на верную дорогу.

Трудно дался нам этот тридцатикилометровый переход. Брели без малого сутки, измучились, от усталости валились с ног. Ведь с собой несли всю фотоаппаратуру Рудольфа Ивановича и личные пожитки, которые могли пригодиться семейному человеку на новоселье.

Я удивился терпению, которое проявляла Лайма. Ни слова упрека или досады. Вообще она была молчаливым человеком.

Что можно сказать о Светлово тех дней? Он был похож на все города, попавшие под оккупацию. От постоянных обстрелов и бомбежек многие улицы превратились в развалины. Оставшиеся дома посерели, словно бы состарились. Стынут на морозе, потрескивают заиндевевшие деревья.

Мы с Лаймой, измученные многотрудной и долгой дорогой, остановились передохнуть возле одной из каменных развалин. Надо было оглядеться, приготовиться к возможным неожиданностям.

От двухэтажного старинного дома остался лишь кирпичный остов. А чуть в стороне — железные ворота, жалобно поскрипывавшие на ветру. Забора нет, он, видимо, пошел на дрова. А железные ворота уцелели. Унылый, тоскливый вид был у этих стражей, которым некого и нечего охранять.

Лайма превосходно играла свою роль глухой и умственно отсталой девицы. Мы с ней теперь объяснялись в основном знаками — жестами, как глухонемые. (Пришлось осваивать эту хитрую азбуку). По идее Анна Рудольфовна Шварц умела писать, читать и говорить, но совершенно ничего не слышала, так как оглохла от болезни двенадцати лет.

Миновал полдень. Я считал это время самым спокойным: до комендантского часа еще далеко, полицейские и солдаты только что пообедали, стали добродушнее, ленивее.

Однако, едва мы с Анной успели выйти на главную улицу, как невесть откуда появилось три полицейских.

— Куда топаешь, дед? — спросил грубо один из них.

Я начал рассказывать историю старого фотографа-немца Рудольфа Шварца.

Он мне верил и не верил.

— А что на салазках?

Вид седого уставшего старика и невзрачной его дочери, должно быть, не внушал полицейскому каких-либо опасений, и он подошел было ко мне. Но его остановил другой полицейский:

— Сашко, смотри, а то вдруг мина: этот дед себя взорвет и тебя в рай отправит.

Полицейскому со свастикой на рукаве такой довод показался убедительным, он попятился.

Мы с Анной выложили на снег наше нехитрое хозяйство, потом вновь его уложили в мешки.

— Ладно, — решил полицейский со свастикой, — в полиции разберутся, что к чему.

Конечно же, документы у «отца с дочерью» были настоящие, легенда продумана до мельчайших подробностей. И все же я волновался, следуя в сопровождении трех хмурых парней в темно-синих шинелях.

Нас доставили в полицию. Там было довольно много задержанных. Долговязый желчного вида полицейский приказал нам «выпотрошить» санки. Необходимо было спасать фотооборудование да и самим как-то выкручиваться из трудного положения. Я крикнул по-немецки:

— Стой! Как вы смеете! — А потом, опасаясь, что полицейский меня не поймет, сказал по-русски: — Я — немец и требую, чтобы со мной разговаривали по-немецки и допрашивал меня ариец!

Все это на желчного полицейского произвело впечатление.

Он велел оставить санки с нашими пожитками во дворе, приказав часовому:

— Приглянь за барахлом.

Мы с Лаймой очутились в небольшой комнатушке. Долго никто к нам не приходил, никто нас не беспокоил. Миновало так часа три, если не больше. Наконец повернулся в дверях ключ. Вошли двое, тот же полицейский желчного вида и Истомин.

Истомин долго допрашивал меня, терпеливо выслушал довольно длинную историю Рудольфа Шварца, проверил документы, дал их посмотреть желчному полицейскому, потом спросил его:

— Где их задержали?

— На Ростовском шоссе. В город шли.

— Не из города же! — упрекнул Истомин.

Они рассматривали с желчным полицейским образцы фоторабот Рудольфа Шварца и его дочери, потом Истомин сделал заключение:

— Дай человека в сопровождающие, подыщи домик для господина Шварца. Свой фотограф в городе, да еще настоящий немец — это хорошо.

Я степенно, с достоинством поблагодарил «господина обер-полицейского» и пригласил его с товарищем посетить будущий фотосалон.

Видимо, Истомин подсказал место, куда отвести нас с Лаймой, так как мы с нею неожиданно очутились в доме, числившемся у меня запасной явочной квартирой. В нем жили дальние родственники Леши Соловья: ворчливая старуха и две ее дочери с сыновьями-малолетками. Дом был просторный, только холодный. Поэтому семья ютилась в кухне и в спальне, а три другие комнаты оставались свободными.

И тут я на себе изведал, что такое презрение близких. Полицейский, сопровождавший нас, перестарался, сказав, что в этом доме будет жить фотограф-немец — таково распоряжение властей. Он ушел, и ворчливая старуха наградила незваных гостей взглядом, полным ненависти. Она показала на заколоченную дверь (парадный ход) и сквозь зубы процедила:

— Тут ходить будете.

Ушла в кухню и заперлась, а мы с Анной остались посреди холодной комнаты с заколоченным выходом и замороженными стеклами.

Я постучал к хозяевам:

— Будьте добры, откройте на минуточку.

В ответ — ни звука, будто все вымерло на той стороне. Тогда я постучался настойчивее и, не получив снова ответа, принялся неистово ломиться в двери к хозяевам.

Они распахнулись. На пороге с топором в руках стояла старуха.

— Чего охальничаешь? — одернула она меня. — Седой, а туда же… Сказано — фриц!

Сознаюсь, при виде топора в ее жилистых руках мне стало не по себе. На всякий случай я на полшага отступил назад. Она заметила мое замешательство и, явно торжествуя, взвесила топор в руке, будто примерялась к нему, а потом протянула его мне.

— Открывай свою фотографию.

Я попытался открыть заколоченную парадную дверь, а старуха стояла и явно насмехалась над моей беспомощностью.

— Не жалей ее, руби, руби, — приговаривала она.

И только потом я понял, в чем дело: парадная оказалась заколоченной досками снаружи, а я ломился из коридора. Старуха молчала.

Спали мы, натянув на себя все тряпки, какие только были у нас.

На следующий день проведать, как устроился фотограф, пришел Истомин вместе с двумя полицейскими. Их он тут же отослал, приказав организовать топливо и постели.

Виталий сообщил, что Леша Соловей принес новые сведения. Лунев прибыл благополучно. Сомов улетел с ранеными. Караулов остался, считает, что дела у него пошли на поправку. Доизбран подпольный райком. Вместо Сомова первым секретарем выбран Караулов, вторым, по рекомендации Сомова, — капитан Щепкин, который временно стал командиром отряда, третьим секретарем избрали Конева — начальника штаба. Решено создать подпольный райком комсомола. На должность секретаря определен Леша Соловей.

Что можно сказать о новом составе подпольного райкома партии? Изменения в нем вызваны крайней необходимостью. Караулов — человек проверенный, надежный. Конев? Из местных. Отличный в прошлом производственник. Показал себя с хорошей стороны в отряде Караулова. Из вожаков, умеет повести за собой людей. Но есть в его биографии, с точки зрения контрразведки, одно обстоятельство, не поддающееся проверке: отряд Лысака погиб, а он один остался в живых. Причина правдоподобная: его послали с донесением. Но это с его слов. Подтвердить их некому.

Впрочем, это обстоятельство не должно лишать инициативного коммуниста всеобщего доверия.

Самым неизвестным для меня был Щепкин. Объективные данные хорошие. Надо их проверить.

Я чуточку подосадовал о другом:

— Что-то затерли там Никитина. Будь моя воля, я бы первым секретарем подпольного райкома избрал именно его, а не Караулова.

Перед отбытием из Москвы в Ростов я познакомился с личным делом корреспондента «Правды» Ярослава Игнатьевича Никитина. Он был командирован в Молдавию, где его и застала война. Побывал там в окружении. Вышел, написал очерк о партизанской войне на дорогах в тылу врага. Хороший материал прислал о боях под Харьковом. Я долго и внимательно присматривался к фотокарточке Никитина, бывшей в деле. Мне понравилось откровенное скуластое лицо этого волжанина-костромича с умными, насмешливыми глазами.

Истомин похвалил Ярослава Игнатьевича.

— Инициативен. Не успел появиться, активизировал работу постов. Собрал разведданные и доложил штабу армии. Факты интересные, штаб поблагодарил. Никитин наметил еще несколько интересных и полезных мероприятий. Говорит, надо выявить всех патриотов и включить их в активную борьбу.

— Ему и карты в руки.

— Я улучил момент, — продолжал Истомин, — и уже шепнул коменданту Гюнтеру о том, что в городе появился превосходный фотограф, немец по национальности. Гюнтеру сейчас не до вас, однако он весьма благожелательно отнесся к идее создания фотосалона. Рудольфа Шварца с дочерью еще могут проверять и перепроверять, но отношение будет лояльное. Зайдите к коменданту денька через два-три, напроситесь к нему на свидание. Учтите, он из Веймара.

Свидание с комендантом капитаном Гюнтером было важным событием в нашей с Лаймой легализации. Готовились мы к нему тщательно. Я считал, что у просителей должен быть скромный внешний вид, который бы подчеркивал их достоинство и отражал человеческие характеры (по одежке встречают, по уму провожают). Кто такой Рудольф Иванович Шварц? Человек романтичный, увлекающийся. В области фотопортрета он — поэт. Родившись и прожив в России добрых полвека, привязался к ней, к ее людям. Но вкусы и привычки привиты ему отцом и матерью, выходцами из Германии. И Рудольф Иванович чтил родину своих родителей, давшую миру великих философов и мыслителей, поэтов и композиторов.

Вот это все и должен был увидеть и почувствовать при первом же знакомстве комендант.

Капитан Гюнтер был армейским офицером. Под Киевом его ранили, и после госпиталя он попал «на отдых» в Светлово.

Встретил нас комендант довольно приветливо. Его только чуточку удивил вид Лаймы-Анны: смотрит в одну точку. Ссутулилась, опустила чуть согнутые в локтях руки… Мы учитывали с Лаймой, что внешний вид Анны не должен отталкивать, поэтому Анна была опрятно одета. В меру обнажена красивая шея. Узкая юбка, чулки без единой складки и туфли на венском каблуке подчеркивали стройность ног.

В общем, беда дочери Рудольфа Шварца могла вызвать только сочувствие.

Капитана Гюнтера поразило качество фоторабот, которые мы ему показали. Его приводила в восхищение оригинальность позы, световая проработка деталей портрета, внутренняя одухотворенность лица. В мирное время скромный бухгалтер Гюнтер сам увлекался фотографией. Поэтому и разговор у нас с ним получился полупрофессиональным: какие объективы самые лучшие (конечно, немецкие, цейсовские), как приготовлять химикаты, какой сорт бумаги обладает теми или иными достоинствами. Надо отдать ему должное, Гюнтер довольно хорошо знал тонкости фотодела и не однажды ставил меня в тупик своими «а как?» и «почему?».

С капитаном Гюнтером мы расстались довольные друг другом, я заручился его полной поддержкой, он пообещал мне наведаться в фотосалон и вообще пропагандировать среди отдыхающих господ офицеров добрую немецкую фирму.

На следующий день Виталий Истомин привел к нам в фотосалон Иосифа Швиндлермана.

Меня поразил внешний вид этого человека: под глазами синие мешки, руки трясутся. Когда он снял шапку, я увидел две серые пряди…

В нашей кампании «Отец, дочь и К^0» я был лишь рекламой, а истинным мастером оставалась Лайма. Недаром она в свое время закончила специальные курсы фотометриста, потом брала уроки у фотографа-профессионала.

Пока она готовила фотоаппарат, мы с Виталием и Швиндлерманом зашли ко мне в каморку. Необходимо было поближе познакомиться с денщиком фон Креслера.

Я предложил гостям по стопке водки. Иосиф Швиндлерман выпил и начал рассказывать о самом невероятном событии в своей жизни: о пребывании в плену у партизан. Рассказ его был долог до беспредельности. Он выпил вторую рюмку, третью. Охмелел. И нам едва удалось сфотографировать его. Однако перед уходом он попросил еще рюмочку.

Удивлению моему не было предела. Как же денщик в таком виде предстанет перед своим господином? Он, впитавший раболепие перед бароном с молоком матери, принимавший доброжелательный кивок хозяина как высшую награду, вдруг явится перед ним пьяный, словно свинья. Я уже тревожился за последствия: не перестарались ли мы? И конечно, спешил выпроводить пьяного ефрейтора:

— Иосиф, вас ждет барон…

А он вдруг спросил меня:

— Рудольф, вы когда-нибудь сидели за одним столом с потомственным бароном? Где вам… Ручаюсь, вы даже не фотографировали таких. Бароны терпеть не могут фотографов, бароны любят художников. Мой Ганс Иоганн фон Креслер всем баронам барон! Видели бы вы, как он ест! О, как красиво он ест! Я могу простоять весь обед и смотреть на него. И хочется мне тогда плакать от радости… А теперь бароны пошли… Тьфу! — и сплюнул.

Фотокарточки мы Швиндлерману все же сделали. И неплохие. Постарались скрыть седину, стушевать внутреннюю усталость, и ефрейтор стал довольно бравым воином.

— Марии пошлю, — вздохнул он. — Она у меня очень хорошая…

Иосифу Швиндлерману шел сорок третий год. Это был покладистый толстяк. В таком возрасте, в таком соложении человека уже тянет не к дальним походам, к домашнему уюту, к чему-то постоянному, появляется потребность подвести первые итоги прожитого.

Швиндлермана дома дожидалась молодая жена. Еще перед началом войны с Россией его Мария стала второй раз матерью. Все как по заказу: в тридцать шестом родился сын, в сорок первом, ранней весною, — дочь.

Иосиф изливал свою тоску по семье в письмах, которые они сочиняли вместе с Виталием Истоминым. Лиричные, «со слезинкой», послания вызывали нежные ответы. И, конечно, потрясающее впечатление на близких ефрейтора произвела его фотография. Фрау Швиндлерман плакала над бедным постаревшим, ставшим от войны мужем: «Как ужасно ты выглядишь, Иосиф!»

Но он-то знал, что на фотокарточке его еще изрядно молодили.

— Кончится война, я буду совсем стариком, — печалился ефрейтор.

Когда долго не было из дому писем, он принимался рассказывать о своем бароне. По этим рассказам мы с Виталием Истоминым вели подробные записи, стараясь уяснить себе внешний вид фон Креслера, уточнить его характер, манеру говорить, ходить, есть, спать.

Вражескому разведчику шел тридцать третий год. Внешне это был обаятельный молодой человек. Он хорошо знал литературу, увлекался конным спортом. Любил погрустить, сидя за роялем. Тогда его серые глаза светлели, наливались голубизной. Послушать игру молодого хозяина собирались все домочадцы. И даже старая баронесса, блюстительница кастовых традиций, в эти минуты никого из прислуги не отправляла «к себе» — в огромном доме воцарялось всеобщее умиротворение.

Однажды Виталий как бы между прочим сказал:

— Все бароны и графы — толстопузые. Вот будет твоему лет пятьдесят…

Швиндлерман обиделся:

— Генералу Иоганну фон Креслеру шестьдесят два года, а он строен, как юноша. Мой Ганс — самый элегантный, самый красивый в древнем роду баронов. Фон Креслерам некогда толстеть, они воины.

За домом, в котором разместилась немецкая контрразведка, мы установили постоянное наблюдение. И помогал нам в этом Швиндлерман. Если он в отлучке, значит, хозяина дома нет. Если он спешит восвояси, значит, ждет возвращения барона.

И вот Лайма сумела сделать несколько снимков выезжавшего из ворот и возвращавшегося черного «мерседеса». В машине было темнее, чем на улице, и четкой фотографии пассажиров не получилось. Но на одной из них все-таки можно было рассмотреть лицо человека, сидевшего рядом с шофером. Им оказался мой старый знакомый капитан Богач, тот самый, который не доехал с Князевым до Ростова.

Убедившись, что это не ошибка, я первое время очень досадовал: «Отпустил фон Креслера, приняв его за какого-то Богача!» Правда, он передал немецкой контрразведке нашу идею насчет «полковника Чухлая», но все равно…

Долго мы обсуждали с Истоминым и Лаймой сложившуюся ситуацию: мог или не мог капитан Богач быть одновременно майором фон Креслером? В представлении Бекенбауэра это были два абсолютно разных человека. Один был задержан вместе с ним (Богач), а другой ушел с группой в неизвестном направлении.

Нет, все-таки это два разных человека, а вот сейчас контрразведчик Богач играет роль фон Креслера. Мы припомнили двойственное отношение Швиндлермана к своему хозяину. В его памяти жил молодой барон, которому Иосиф был предан фанатично. В доме контрразведки он, видимо, прислуживал иному, к которому мог явиться и с опозданием, и под хмельком.

О том, что его хозяин «уехал надолго», Швиндлерман обмолвился еще во время допроса у партизан. Для кого капитан Богач играет роль фон Креслера? Конечно, не для коллег. Фон Креслер знает, что советская контрразведка ведет игру, и вот предложил свою контригру. Мы за ним наблюдаем здесь, а он в это время внедрился где-то в подполье. Такая идея когда-то возникала у Яковлева, но у нее не было материального подкрепления. Теперь оно появилось.

Чтобы разобраться в делах подполья, надо было поговорить с очевидцами. Тут бы нужна встреча с Луневым. Но он человек в отряде новый, и потом, вне сомнения, за ним, как за прибывшим из центра, чтобы заменить погибшего чекиста Яковлева, со стороны гитлеровского агента, внедрившегося в подполье, ведется неусыпное наблюдение.

Истомин по существующей системе связи вызвал Лешу Соловья.

Тот явился и нос к носу столкнулся с… помощником начальника полиции города. Не ожидал. Вот такого — настороженного, готового ко всяким подвохам — Истомин привел его в фотосалон.

Поняв, что Леша Соловей начинен сомнениями, я постарался успокоить молодого разведчика.

— Здравствуй, племянник знаменитого чекиста! Руку-то из кармана вынь, а то по нечаянности нажмешь на спусковой крючок.

Он меня не узнал. Пришлось ему напоминать, где и при каких обстоятельствах мы с ним встречались. И только после этого его оставила скованность.

— Ну и замаскировались вы все тут! — вздохнул он с облегчением. — А я возле тайника заприметил полицая, чуть не пальнул по нему.

Я попросил Лешу Соловья поподробнее проинформировать меня о положении в отряде и дать характеристику новым людям.

— Хорошего у нас много и плохого предостаточно, — начал он. — Хорошего, пожалуй, больше.

— Ну и начинай с хорошего, — посоветовал я.

— Никитин — вот это, скажу я вам, человек! — начал восторженно Леша Соловей. — Мы с ним организовали девятнадцать новых постов! Связь наладили. В штаб армии что ни день, то новая депеша. Нас похвалят, а Ярослав Игнатьевич, как заводной, еще завзятее работает. Ночь за полночь: «Пошли, Леша, ты тут всех знаешь». Веселый, пошутить любит. Люди к нему так и липнут. А вот с новым командиром отряда нам не повезло. Конев был бы лучше. Свой, а этот какой-то бука букой. И все, кто с ним пришел, такие же. И вообще, у нас в отряде нет делов! — в досаде воскликнул Леша Соловей.

— Ну-ну, рассказывай, — подбодрил я его.

— Шпионов попромеж себя ищем. Сомова отправили самолетом, а фрицы тут как тут, едва наши ушли с аэродрома. На следующий день исчезла сестра Марфы Кушнир, ну та, у которой находился Сомов в Горовом. Дети говорят: «Мамка вышла ночью на двор». В ту же ночь, вернее, под утро, гестаповцы явились за самой Марфой. Но их вовремя заметила лежавшая у окна Лушка Плетень. Марфа — из хаты. Едва спряталась за сарай — фашисты в хату. Выкинули Лушу из кровати, думали, что притворяется больной. Она и вцепилась офицеру зубами в физиономию. Отцепили уже мертвую.

— А Марфа? — встревожился я за судьбу поразившей меня когда-то своим, богатырским видом женщины.

— Пришла в отряд. Начали мы с семнадцатью постами. Теперь из старых осталось всего шесть. Гитлеровцы будто прозрели: кого на работы в Германию угнали, кого на рытье окопов. А новые люди еще неумехи. Зелень майская! — солидно ответил Леша Соловей, считая себя бывалым.

Ему семнадцати не исполнилось, но война помогла не только возмужать, но и найти свое важное место в рядах бойцов с врагом.

— Так что там у вас насчет бдительности? — напомнил я ему.

— Да какая там бдительность! Следим друг за дружкой. Идешь на задание. Возвращаешься, а тебя начинают допрашивать: где был, с кем встречался, почему задержался? Аж противно. Был у нас по этой части Яковлев, сейчас Лунев. Так нет, Щепкин свое дознание ведет. А его люди обмотали штаб постами, и не поймешь: охраняют или стерегут. Никитин с Щепкиным на ножах. Щепкин все на боевые действия налегает: «Давайте мост взорвем или один из домов отдыха офицеров». Никитин возражает: «Мост надо взрывать не сейчас, когда на Миусе затишье, а вот вновь начнутся там бои. И вообще, наша главная задача снабжать армию разведданными».

Пожалуй, картина была ясной. Щепкин и есть тот человек, которого сумела заслать вражеская контрразведка в партизанский отряд. И не одного, а с группой помощников. Я об этом сказал Леше. Молодой разведчик удивился.

— Но его же рекомендовал сам Николай Лаврентьевич! А в общем-то сразу было видно, что это сволочь, — согласился тут же он. — Людей натравил друг на друга.

Надо было найти способ вывести Щепкина из отряда, а его людей изолировать, окружив своими людьми, потом разоружить.

— Он без охраны в уборную не ходит, — возразил Леша Соловей.

— Найдем хорошую приманку. Передашь Луневу, что надо готовиться к приему полковника из центра, который, видимо, прилетит самолетом для особого инструктажа. Пусть Лунев предупредит об этом в отдельности каждого руководителя: Щепкина, Никитина и Конева. Никитина можно ввести в курс основных событий. Но только основных! — предупредил я Лешу Соловья. — Щепкин, вне сомнения, немецкий контрразведчик. Потом мы вызовем всех руководителей на совещание в какой-нибудь хутор. Охрану должен подобрать Никитин. По дороге и возьмем Щепкина.

Леша Соловей подался восвояси. Истомин пошел его провожать. А мы с Лаймой на всякий случай стали готовить для себя запасной вариант отступления: мало ли как повернутся события.

Поздней ночью Истомин, пользуясь пропуском, вынес свою рацию за город и передал в центр мою просьбу, чтобы по каналам разведотдела армии предупредили партизанский отряд: «Готовьте аэродром. Усильте охрану».

Немецкие пеленгаторы, видимо, ожидали нашего выхода в эфир, засекли работу передатчика. Истомин едва сумел уйти от облавы. Зарыл приемник в снег и километров пятнадцать тащился в обход по завьюженной степи. По его следу пустили было собак, но метель спутала все.

То ли после этого случая, то ли по иной причине, в Светлово были подняты по тревоге все имеющиеся силы полиции и гарнизона. Людей перевели на казарменное положение и выдали солидный запас патронов и гранат.

Миновали сутки, вторые. Напряженность обстановки не уменьшилась.

И вот в фотосалоне появился невероятно расстроенный Истомин.

— Товарищ полковник, беда! Раненого Лешу Соловья взяли в плен.

Он шел с каким-то важным сообщением. Мы его заждались, и он это знал. Он имел пропуск, выданный полицией. Но за два последних дня пропуск устарел, был введен новый. Лешу остановили, проверили документы, старший патрульный приказал:

— Взять его.

Леша был в москвичке — короткополом пальто с двумя прорезными карманами. В каждом по пистолету. Он выхватил оружие и выстрелил почти в упор в тех, кто протянул к нему руки. Третий укрылся за деревом.

Началась перестрелка. На выстрелы отовсюду поспешили полицейские и солдаты, появился офицер. Он по-немецки и по-русски кричал:

— Живого! Живого берите!

Леша отстреливался до последнего патрона и все время кричал:

— Никитин! Никитин! Никитин!

Его ранили в ногу и в голову. Пленного партизана доставили в немецкий госпиталь. Там ему сделали операцию.

С какой тайной шел Леша? Почему он кричал «Никитин!»? Что хотел этим сообщить? На что хотел обратить внимание? Истомина во время того боя рядом не было, но Леша Соловей знал, что старшему полицейскому о случившемся обязательно доложат во всех подробностях. Никитин — его любимый герой. Погиб?

Ясно было одно: в отряде стряслась какая-то беда. И надо немедленно идти туда. Но кто пойдет? Просился Истомин. Послать его в партизанский отряд — значило рассекретить. Решено было, что к Луневу пойдет Лайма. А Истомин попытается разузнать о дальнейшей судьбе Леши Соловья.

К вечеру в городе появилась Надежда. Прискакала на лошади к тете Даше, у которой по-прежнему жил Пряхин. Тот предупредил Истомина. И вот Надежду привели в фотосалон.

Увидела меня, узнала и… расплакалась. Обнимает и плачет!

— «Сестренка», да уймись, дай волю словам, а не слезам! — успокаивал я ее.

Она утерла слезы ладонью.

— А тебя Никитин с самолетом поджидает!

— Никитин?

— Да. Он меня и послал предупредить моего Хозяина: «Послезавтра к вечеру прилетит полковник Дубов». Всех арестовал: нового старшего лейтенанта и Конева объявил предателями. А потом и партизан разоружил. В землянке запер. Один Леша Соловей ушел.

Вот какую новость нес Леша… Милый мальчик…

— Я так спешила, — продолжала Надежда, — думаю, успеть бы Виталия предупредить. Ну, думаю, прилетишь ты, а они тебя сцапают. Все равно бы не дала, застрелила бы Никитина, как Леша — Щепкина…

«Леша Соловей застрелил капитана Щепкина…»

Надежда рассказала, как это произошло. Щепкин арестовал Конева и Лунева. Приказал партизанам построиться без оружия и объявил перед строем:

«Вот тот предатель, которого мы с вами долго искали!»

А его люди в это время окружили партизан, поставили пулеметы. Леша и выстрелил в Щепкина. Стрелял в Никитина, стоявшего рядом, но промахнулся. Его ловили. Где там! Добрался до коновязи, вскочил на лошадь — и был таков.

Никитин! Так вот кто… А Щепкин всего лишь отвлекающая фигура. Из какого далека заходил фон Креслер! Обвел нас вокруг пальца! Обхитрил!

Как же там, в отряде, развивались события? Леша передал Луневу мое распоряжение: «Предупредить руководителей подполья о том, что для особого инструктажа прибывает полковник». От кого весть? От контрразведчика. О каком полковнике он может говорить? Видимо, о контрразведчике. А тут еще телеграмма из штаба армии: «Приготовьте аэродром на 25 декабря. Усильте охрану». Лунев предупредил Никитина, что Щепкин — немецкий агент. И вот Никитин решил произвести переворот, захватить бразды правления с тем, чтобы самому встретить «полковника с той стороны фронта».

Я показал Надежде фотокарточку капитана Богача.

— Похож на твоего Хозяина?

— Он и есть, — подтвердила Надежда.

— Тогда мы с ним старые знакомые.

У меня вызревал дерзкий план.

— Иди к нему, к Хозяину, и скажи: полковник Дубов прибыл в отряд под чужой фамилией. Планы меняются, и Никитин просит твоего Хозяина срочно приехать… Ну, хотя бы в Лесной хутор. Из отряда он надолго отлучиться не может, а обсудить предстоящую акцию надо.

— И поверит? — усомнилась Надежда.

— Поверит. Уж очень им хочется взять полковника Дубова.

— А что же потом?

— Что потом… Истомин, есть у тебя пяток надежных людей?

— Как не быть! Один разве бы я со всем управлялся!

— В машину их. Мы с Лаймой выходим на шоссе. Вы нас подбираете — и прямым сообщением в Лесной хутор. Надо опередить капитана Богача.

Надежда ушла. Истомин вслед за нею. Мы с Лаймой стали готовиться в дорогу, зная, что назад уже не вернемся.

Двадцать пятое декабря… В Европе большой праздник — рождество. Представляю, с какой неохотой капитан Богач расставался с теплым домом, по которому гулял густой запах свежесрубленной сосны, заменявшей в Донбассе традиционную елку.

Впрочем, мороз поослаб, было всего градусов двенадцать. И ветра нет. Только падает снежок: легкий, нежный. Он долго кружится в воздухе, будто старательно выбирает место, прежде чем лечь на дорогу, на деревья, на поля.

Хутор Лесной глух и темен. Ни огонька. Мы загнали машину в один из приглянувшихся нам сараев.

Надежда должна была привести немецкого контрразведчика капитана Богача к дому Крутого.

Полтора часа томительного ожидания. Постепенно в душу начало закрадываться сомнение: «Вдруг Надежде не поверили? А если и поверили, то капитан Богач не осмелился ехать зимней ночью в какой-то Лесной хутор, с которым у него связаны не очень веселые воспоминания».

Я надеялся на одно: Надежда принесет гитлеровскому контрразведчику приказ от вышестоящего. А такой выполняют неукоснительно.

Богач по моему графику запоздал ровно на два часа. Подошла легковая машина. Остановилась. Какое-то время никто из нее не выходил. Затем открылась передняя дверка. По темному силуэту я определил: женщина. И отлегло от сердца: Надежда. Значит, все идет по плану.

Вышел еще кто-то из машины, посетовал:

— Что-то нас никто не встречает.

— Под окнами-то сохнут, когда невесту ждут, — с присущей ей иронией заметила Надежда. — А мы — чертом, словно писанка, размалеванные.

— Не могу привыкнуть к колоритности вашего языка, — ответил ей спутник.

Они подошли к дому лесничего, поднялись на крыльцо. Надежда, идущая сзади, цепко обхватила контрразведчика поперек тела, прижав его руки к бокам и чуть приподняла, чтобы лишить опоры. Тут и мы с Истоминым подоспели.

— Капитан Богач, — говорю ему. — Надеюсь, что вы будете столь же благоразумным, как и во время первой нашей встречи в кабинете начальника светловского вокзала.

Он узнал меня по голосу.

— Вот уж не ожидал встречи с вами, господин полковник.

— А у меня другие данные. Правда, представляли себе такую встречу несколько в ином свете. В прошлый раз вы не смогли мне помочь встретиться с майором фон Креслером, надеюсь, что сейчас у вас более широкие возможности.

— Я что-то не представляю себя в этой роли, — ответил удрученно фашистский контрразведчик.

— Мы с вами ее еще уточним. А пока дайте распоряжение своему агенту по кличке Святая, пусть она пригласит сюда товарища Никитина, то бишь господина майора фон Креслера. Распоряжение нужно такое, чтобы у фон Креслера и на мгновение не возникло сомнения, ехать к вам на свидание или не ехать в такую темень.

Он подумал и сказал:

— Передайте… Седьмому… Есть особые директивы от «Нептуна». План получил корректировку. Ну а я жду его здесь. Дело весьма срочное.

— Повторите, Сугонюк, распоряжение, — попросил я Надежду.

Она повторила слово в слово, даже с интонацией немецкого контрразведчика. Я дополнил его приказ:

— Скажи господину… Седьмому, чтобы он взял охрану — одного человека. Приведешь сюда. Мы его встретим иллюминацией.

— Лошадь бы мне! — высказала пожелание Надежда. — Иначе буду топать часа три в один конец.

— Тебя подвезут на «мерседесе». По дороге определите место засады.

Я объяснил Истомину идею: когда фон Креслер подъедет, надо ослепить его светом фар. И тут же скрутить.

В конторе лесничества было довольно тепло. Туда завели связанных пленных: шофера «мерседеса» и капитана Богача. Охранять их со мною остались Лайма и один из людей Истомина, одетый в форму полицейского.

Пришла хозяйка, поставила нам лампу и ушла. Просторную комнату осветил тусклый мерцающий свет.

— Капитан, — спросил я, — а если фон Креслер исчезнет со сцены, это поможет вашему продвижению по служебной лестнице?

— Вы хотите сказать… — заговорил неуверенно Богач. Ему стало вдруг жарко. Он расстегнул шинель, снял шапку.

— До сих пор вы были самым удачным моим агентом, — пояснил я ему туманно.

— Приятно слышать, — с едкой иронией ответил он. — И в чем же мои заслуги?

— Вы снабжали меня превосходной информацией о ходе акции «Сыск», о ее руководителях Хауфере и фон Креслере. Это помогло мне наметить и осуществить ряд контрмер. Единственное, что произошло не по нашему с вами сценарию — это исчезновение младшего лейтенанта Князева.

Богач долго размышлял над моими словами, потом проговорил:

— Этот Князев — фанатик. Был уже у нас в плену и все уговаривал меня перейти на службу в советскую контрразведку. «Вы, — говорит, — не любите фашизм, но любите Германию. Так послужите Германии без фашистов». Остался непоколебимым, и его отправили в концлагерь. — В словах Богача жило сочувствие.

— А разве он был неправ? Вы действительно не любите фашизм, — заметил я. — Это не исключает возможности быть истинным немецким патриотом.

Богач покачал головой.

— То, что вы мне предлагаете, называется изменой. А измена увеличивает количество пролитой крови.

— Я вам предлагаю борьбу за Германию без фашизма, борьбу за будущий мир. Чем быстрее мы пройдем этот путь, тем меньше будет жертв с обеих сторон.

Богач внутренне еще сопротивлялся:

— Вы говорите с такой уверенностью, будто советские войска стоят под Берлином.

— Давайте разберемся в обстановке. В основе гитлеровской стратегии лежала скоротечная война. Эта стратегия принесла Германии ряд побед в Европе. Готовясь к войне с Советским Союзом, ваши генералы рассчитывали завершить восточную кампанию в течение нескольких месяцев. На скоротечную войну была рассчитана вся экономика страны. А блицкриг не получился. И сейчас вооруженные силы Германии, особенно сухопутные войска, оказались в тяжелом положении. Они совершенно не готовы к войне в зимних условиях. На восточном фронте действует 70 процентов всех германских дивизий, но в них осталось менее половины боевого состава. Надеюсь, вы этого опровергать не будете?

Капитан ответил уклончиво:

— Вы — контрразведчик, господин Дубов, и вам известно многое.

— 19 ноября на совещании у Гитлера, — продолжал я, — ваше верховное командование признало, что план «Барбаросса» — разбить Советскую Россию в ходе кратковременной кампании еще до того, как будет закончена война против Англии, — оказался несостоятельным. Война против Англии не закончена, более того, с 11 декабря Германия находится в состоянии войны с США.

Богач глянул на меня, но ничего не сказал. — Теперь о конкретных результатах создавшегося положения. Под Ростовом разгромлена 1-я немецкая танковая армия, фронт откатился на запад до 80-100 километров. Еще более неприятная для вашего командования обстановка на фронте группы армий «Центр». Там наши войска продвинулись тоже до ста километров…

Капитан Богач помрачнел и замкнулся.

…Под окном по снегу глухо зацокали копыта. Я и часовой встрепенулись.

— «Братик»! — закричала радостно взволнованная Надежда. — Везем! Живехонек, здоровехонек!

Я не скрывал своей радости и торжества.

— Господин Ганс Иоганн фон Креслер, сожалею, что наша с вами встреча так долго оттягивалась. Случись она в сентябре, у вас было бы меньше разочарований, у меня — больше радости.

— У вас и сейчас предостаточно радости, — ответил фон Креслер. — Только не была бы она преждевременной. Мы на немецкой территории.

— На оккупированной гитлеровцами, — уточнил я.

— Виталий Глебович, — обратился я к Истомину, — поручаю охрану пленных тебе и Лайме. А я с твоими людьми — в отряд. Надо успеть снять до утра часовых и разоружить войско господина майора.

А сам подумал: «А если действительно капитану Богачу предоставить свободу? При условии, что он возьмет к себе на работу старательного служаку, «преданного гитлеровскому порядку», старшего полицейского Истомина?.. В этом случае перед нашей контрразведкой открылись бы новые перспективы».

Content

Пеунов Вадим Константинович Об исполнении доложить

Задание на контрразведку

Невеста Батьки Чухлая

Пеленгаторы дают первый адрес

Четыре тяжелых контейнера

Неудачу порождает успех

Тайник, обнаруженный Марфой Кушнир

Исход поединка решают нервы

Так ставилась западня

Начало истории с сейфом

Операция «Фон Креслер»

Трагедия Николая Лаврентьевича

Контрразведка против контрразведки