Диана Кук

Новые Дебри

Diane Cook

THE NEW WILDERNESS

Copyright © 2020 by Diane Cook

Design by Ben Summers

© Сапцина У., перевод на русский язык, 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

* * *

Посвящается моей матери Линде и моей дочери Касадоре

и Хорхе

…Я рад, что никогда не буду юным без уголка дикой природы, чтобы провести там юность. Что толку в сорока свободах, если на карте нет белых пятен?

Альдо Леопольд

Возьми меня отсюда, возьми меня отсюда,

Здесь ненавижу все, возьми меня отсюда.

Алекс Чилтон

Часть I

Баллада о Беатрис

Ребенок, появившийся из Беа, был цвета синяка. Беа прижгла пуповину примерно посередине между ними, размотала ее с тонкой шейки девочки и, хотя знала, что без толку, взяла дочь на руки, постучала по дряблой грудке, сделала несколько неглубоких вдохов в скользкий от слизи ротик.

Вокруг нее ширилась единственная известная сверчкам песня. Кожу Беа припекало. Пот засыхал на спине и лице. Солнце вскарабкалось до высшей точки и теперь быстрее, чем следовало бы, должно было снова снизиться. Стоя на коленях, со своего места Беа видела их Долину со всеми ее потаенными травами и полынью. Вдалеке высились одиночные скалы, ближе – земляные сопки, похожие на каирны, обозначающие путь куда-то. Кальдера резко белела на горизонте.

Беа копала твердую землю сначала палкой, потом камнем, потом вычерпывала и приминала руками. Подхватила и переложила в ямку плаценту. Потом девочку. Ямка была мелкой, живот ребенка выступал над ней. На влажное после родов тельце налипли крупный песок и мелкие золотистые почки, сбитые с ломких от жары стеблей. Беа присыпала пылью лоб ребенка, вытащила из своей оленьей сумки несколько увядших зеленых листьев, разложила по девочке. Сломала несколько грубых стеблей разросшейся вокруг полыни, положила поверх выпирающего живота, до нелепости узких плеч. Ребенок стал бесформенным холмиком растительной зелени, ржаво-красной крови, тускло-фиолетовой карты жилок под влажной салфеткой кожи.

Зверье, почуявшее его, уже подбиралось. Кружащие в небе грифы теряли высоту, словно проверяя, как идет дело, и снова поднимались в термальных потоках. Слышалась осторожная поступь койотов. Они пробрались сквозь заросли цветущей полыни – мать и трое тощих щенков возникли в рваной тени. Беа слышала, как они вяло зевают, срываясь на скулеж. Подождут.

Налетел ветер, она вдохнула пыльного зноя. И затосковала по застойным запахам больничной палаты, где она рожала Агнес. Должно быть, теперь уже восемь лет тому назад. По тому, как кусачая рубашка натягивалась на груди, и сбивалась, и путалась в ногах, стоило попытаться лечь на бок. Как обдувало прохладным воздухом ее бедра и между ног, куда врачи и медсестры и глазели, и тыкали чем-то, и вытаскивали Агнес из нее. Это ощущение она терпеть не могла. Такое оголенное, обыденное, животное. Но здесь были только сплошная пыль и горячий воздух. Здесь ей пришлось направлять тощее тельце – после пятимесячной беременности? Шести? Семи? – одной рукой, а другой загораживать его от пикирующей сороки. Через это ей хотелось пройти одной. Но чего бы она только не отдала за прощупывающую руку в перчатке, за затхлый воздух из системы рециркуляции, гудящие приборы, свежие простыни под ней вместо пустынной пыли. За хоть какой-то стерильный комфорт.

Чего бы она только не отдала за свою мать.

Беа зашипела на койотов.

– Брысь! – прикрикнула она, швыряя в них только что вырытой землей и галькой. Но те лишь прижали уши, мать присела на задних лапах, и щенки сунулись покусывать ей морду, раздражая ее. Наверное, улизнула потихоньку из стаи, чтобы добыть своему выводку лишний кусок или поучить щенков искать падаль, потренировать в выживании. Как и полагается матери.

Беа согнала муху с глаз ребенка, которые поначалу казались изумленными неудачей, а теперь – укоризненными. Истина заключалась в том, что этого ребенка Беа не хотела. Только не здесь. Было бы неправильно привести ее в этот мир. Вот как ей постоянно казалось. А если эта девочка уловила страх Беа и умерла потому, что была нежеланной?

Беа поперхнулась.

– Это к лучшему, – сказала она девочке. Ее глаза заволокли облака, которые клубились над головой.

Во время одного ночного перехода, еще когда у нее был фонарик и она таскала с собой батарейки, чтобы он работал, в луч света попали два блестящих глаза. Она хлопнула в ладоши, чтобы спугнуть глаза, но они лишь нырнули вниз. Зверь был высоким, но припадал к земле, может, сидел, и Беа испугалась, что он ее выслеживал. У нее заколотилось сердце, она ожидала приступа ледяного ужаса, какой до этого испытывала пару раз. Опасности для ее внутреннего ощущения бытия. Но так и не дождалась. Она подошла ближе. Глаза опять сделали нырок – просительно, как у подчиняющейся собаки, но это была не собака. Пришлось подойти еще ближе, прежде чем она поняла, что это олень с покатой спиной, острыми ушами, смиренно подрагивающим хвостом. Потом Беа увидела в луче фонаря еще один глаз, маленький, – он не смотрел на нее, а нерешительно моргал. Олениха тяжело встала на ноги, и моргающий глаз тоже поднялся, пошатываясь. Это был влажно поблескивающий олененок на трясущихся ножках-зубочистках. Беа стала невольной свидетельницей рождения. Тихого, в потемках. Беа подкралась к оленихе-матери как хищник. И в тот момент матери не оставалось ничего другого, кроме как склонить голову, словно умоляя о пощаде.

Беа мало о чем позволяла себе сожалеть в те дни, непредсказуемые дни, полные настолько неприкрытого, животного выживания. Но хотела бы пойти в ту ночь другим путем, чтобы не увидеть те глаза при свете своего фонарика, чтобы олениха могла родить, обнюхать и вылизать дочиста своего детеныша, получила шанс подарить малышу первую, ничем не запятнанную ночь, прежде чем начнется труд выживания. Вместо этого изнемогающая от усталости олениха заковыляла прочь, а растерянный, спотыкающийся олененок – следом за ней, и таким стало начало их жизни вдвоем. Вот почему несколько дней назад, когда Беа заметила, что больше не чувствует пинков, икоты и трепыхания, и догадалась, что ребенок умер, она поняла, что хочет в этих родах остаться одна. Им предстояло стать единственным моментом, который они проведут вдвоем. Она не желала ни с кем делиться. Не хотела, чтобы кто-нибудь видел ее собственную усложненную версию горя.

Беа испытующе вгляделась в койотиху.

– Ты-то понимаешь, да?

Койотиха нетерпеливо переступила с лапы на лапу и облизнула желтые зубы.

Издалека, со стороны невысокого хребта, до которого оставались еще предгорья и предгорья ходьбы, до нее долетел безрадостный вой; какой-то бдительный волк увидел стервятников и подавал знак близкой поживы.

Ей пора было уходить. Солнце садилось. А теперь еще узнали и волки. Она следила, как ее тень становится длиннее и тоньше – от этого зрелища на нее всегда нападала тоска, как будто она видела собственную голодную смерть. Она поднялась, распрямила рябые от песка колени, смахнула пустыню с кожи и рваной туники. Глупо было пытаться вернуть к жизни то, чему, как она знала, суждено умереть. Ей казалось, что Дебри уже вытравили из нее всю сентиментальность. Об этом моменте она не расскажет никому. И Глену, которому, как она думала, хотелось собственного ребенка больше, чем он отваживался признать. Не расскажет и Агнес, хотя, как ей казалось, Агнес захотела бы узнать о младшей сестре, которая так и не возникла во плоти, захотела бы понять тайные частности своей матери. Нет, она будет придерживаться краткой версии. Младенец не выжил. Как и многие другие. Так что наша жизнь продолжается.

Она повернулась, не бросив больше ни единого взгляда на девочку, которую хотела назвать Маделин. Дала койотихе резкого пинка, целясь в выпирающие ребра. Псина взвизгнула, шарахнулась, потом зарычала, но у нее имелись дела более насущные, чем оскорбление, нанесенное человеком.

Беа слышала за спиной шорох земли и тявканье. И хотя нарастающее возбуждение шавок напоминало плач новорожденного, знала, что это всего лишь звуки голода.

* * *

Безошибочно угадывающаяся тень тропы вела к лагерю. Трудно было понять, как она появилась – под воздействием самой Общины, живности, прокладывающей свои звериные тропы, или остатков всего, что населяло эти земли до того, как они стали штатом Дебри. А может, ее наметила одна только Беа. Сюда она приходила так часто, как могла, всякий раз, когда они кочевали через Долину. По этой причине и выбрала его для Маделин. Было что-то неуловимое в этом пейзаже. В Долине, которая казалась такой укромной. Ее впадина с зелеными травами и колючим кустарником лежала чуть ниже окрестных земель, поэтому из нее открывался тайный вид на горизонт и чернильные горбы гор близ него. Вся земля в пределах видимости складывалась в мозаику размытых, приглушенных тонов. Как же тут красиво, и тихо, и уединенно, думала она. Место, откуда не хочется уходить. Беа вновь испытала мимолетное облегчение от того, что оставила Маделин здесь, а не лицом к какому-нибудь неизвестному ландшафту, как мать, не сумевшая извернуться достойно.

Беа слышала голоса остальных из лагеря. Они разносились над ровной пустой землей и падали к ее ногам. Но ей не хотелось возвращаться к ним, к их вопросам и, что, возможно, еще хуже, к их молчанию. Незаметно отступив, она вскарабкалась по валунам к неглубокой пещерке, где нравилось бывать ее семье. К их секретному насесту. Впереди и чуть выше она видела мужа Глена и дочь Агнес: сидя на коленях на земле, они ждали ее.

Беа видела, как Глен сосредоточенно хмурит брови, вертит лист, держа его за черешок, разглядывает со всех сторон, указывает что-то на его зеленой прожилке, чтобы Агнес видела, просит обратить внимание на некую примечательную деталь его привычной формы. Оба склонились над листом, будто он выдавал им свои секреты, и их лица осветились радостью.

Глен заметил Беа и замахал рукой, зовя ее к ним. Агнес сделала то же самое: широкий и неловкий взмах ее руки, улыбка, открывающая недавно выщербленный зуб, отколотый о валун. «Неужели нельзя было отбить молочный?» – думала Беа, держа голову дочери в ладонях и оценивая ущерб под ее яркой от крови губой. Агнес стояла смирно и молча, единственная слезинка выкатилась из ее глаза и промыла дорожку на чумазом лице. Только тогда Беа поняла, как расстроило ее случившееся. Как зверек, Агнес застывала, когда пугалась, и срывалась с места в случае угрозы. Беа полагала, с возрастом Агнес изменится. Станет ощущать себя в меньшей степени добычей и в большей – хищником. Читалось что-то такое в улыбке ее дочери, некое безымянное знание. Это была улыбка девочки, ждущей своего часа.

– Вот этот – от ольхи, – говорил Глен, когда Беа приблизилась к ним. Он взял ее за руку, нежно поцеловал ее и медлил отпустить, пока она не высвободила ее сама. Она заметила, как он бросил быстрый взгляд на ее живот, и вздрогнула.

Он приготовил горячей воды в грубой деревянной миске, но к этому времени она уже успела остыть до температуры воздуха. Беа присела рядом с ними на корточки, подняла подол туники, развела колени. Зачерпывая воду ладонью, она осторожно обмывала у себя под подолом между ногами растянутые, тощие складки, заляпанные ляжки. Она еще кровоточила, но, насколько могла оценить, не порвалась.

Агнес приняла ту же позу, по-лягушачьи расставив тонкие ножки, плескала на себя воображаемой водой и внимательно наблюдала за Беа и, кажется, старалась не смотреть туда, где был ребенок.

У Агнес шел период подражания. Беа видела такое у животных и у других детей. Но у Агнес он чем-то обезоруживал ее. До недавних пор она понимала дочь. А примерно в то время, когда листья в прошлый раз сменили цвет, Агнес стала для нее чужой. Беа не знала, обычное ли дело эта трещина в отношениях родителей с детьми или матерей с дочерьми, или же некое особое испытание, которое ей с Агнес предстоит вынести. Здесь, на этой земле, Беа не удавалось сбрасывать со счетов то, что раньше она сочла бы просто нормальным явлением, потому что все стороны их жизни здесь были какими угодно, только не нормальными. Агнес ведет себя нормально для ее возраста – или, возможно, убеждена, что она волчица?

Агнес только что исполнилось восемь лет, но она об этом не знала. Они больше не праздновали дни рождения, потому что больше никак не отмечали смену дней. Но Беа обратила внимание на цветение некоторых растений, когда они только прибыли сюда. Тогда Агнес только минуло пять лет. По календарю шел апрель. В первые несколько дней Беа замечала во время переходов поляны с фиалками. А к тому моменту, как увидела фиалки вновь, наверняка прошел целый год – они испытали на себе летний зной, они видели, как листья сменили цвет, дрожали от холода в заснеженных горах. Снег сошел. Фиалки она видела четыре раза. Четыре дня рождения. Она поняла, что восьмой день рождения Агнес пришелся на какой-то из дней с последнего полнолуния, когда заметила фиалки среди травы у предыдущего лагеря. Когда они только прибыли, Агнес была так тяжело больна, что Беа сомневалась, что ей когда-нибудь вновь доведется увидеть фиалки вместе с дочерью. Но они расцветали, и Агнес носилась среди них.

Беа ползком пробралась в дальний угол неглубокой пещерки. Из выемки за валуном, которую она вырыла в первый раз, когда они встали здесь лагерем, она вытащила диванную подушку и журнал по дизайну и архитектуре с одним из ее проектов по обновлению декора. Журнал был общенациональный, материал в нем стал поворотным пунктом в ее карьере, хотя вскоре после публикации она уехала в Дебри. Два своих сокровища она вывезла из Города контрабандой и, вместо того чтобы носить их с собой, подвергая губительному воздействию стихий, а саму себя – презрению остальных, спрятала их, откровенно пренебрегая правилами, изложенными в Инструкции. Когда они проходили через Долину, что случалось несколько раз каждый год, она извлекала из тайника свои сокровища, чтобы хоть немного ощутить себя собой.

Она села рядом с Гленом и обняла свою подушку. Потом пролистала несколько своих разворотов, вспоминая, какие решения принимала и почему. Вспоминая, каково это – чувствовать, что у тебя есть дом.

– Если Смотрители найдут их, нам влетит, – сказал вечно озабоченный правилами Глен, как обычно говорил, когда она доставала свои сокровища.

Она насупилась.

– Ну и что они нам сделают? Выгонят взашей из-за несчастной подушки?

– Мало ли, – пожал плечами Глен.

– Успокойся, – сказала она. – Их ни за что не найдут. А мне они нужны. Чтобы помнить, какие они, подушки.

– А разве из меня плохая подушка?

Как мило он это сказал.

Беа взглянула на него: кожа да кости. Оба они одинаковы. Даже ее живот, едва выпятившийся во время беременности, сразу же стал впалым. Под ее взглядом Глен неловко и коротко улыбнулся. Она кивнула. Он ответил кивком. Потом, не сводя глаз с Агнес, старательно изобразил длинный, громкий и томный зевок. Агнес тоже зевнула – широко, на целый кулак растягивая рот.

– Завтра важный день, – сказал он. – Мы начинаем переход к Среднему Посту. А по пути будем переправляться через твою любимую реку.

– А поплавать мы сможем? – спросила Агнес.

– Придется во время переправы, так что не сомневайся.

– Когда?

– Наверное, через несколько дней.

– Несколько – это сколько?

Глен пожал плечами:

– Пять? Десять? Сколько-нибудь?

Агнес обиделась:

– Это не ответ!

Толкнув ее, Глен засмеялся.

– Когда придем, тогда и придем.

Агнес насупилась, в точности как Беа.

– Все уложено? – спросила Беа.

– Почти. Тебе незачем беспокоиться.

Беа крепко стиснула подушку у себя на коленях. Подушка отсырела и пропиталась горьким запахом, но Беа было все равно. Она уткнулась в нее лицом, представляя, что передает любовь своему младенцу. Вздохнула и подняла голову.

Агнес наблюдала за ней, обнимая воздух, притворялась, что у нее есть собственная подушка, а может, и свой младенец, и улыбалась так же грустно, как, несомненно, сама Беа.

Хлопотливый и шумный вечер истекал, постепенно затихая.

В лагере у костра остались сидеть лишь несколько членов Общины, а большинство уже ровно дышали в кругу, где спали все вместе. Беа и Глен вытянулись под шкурой оленя-вапити, служившей им постелью. Агнес устроилась, как всегда, в их ногах. Ее рука обвилась вокруг щиколотки Беа, словно лиана.

– А вдруг на Пост пришли посылки с чем-нибудь ценным, – пробормотал Глен. – Может, с хорошим шоколадом или еще с чем.

Беа откликнулась невнятно, но на самом деле ничего подобного она уже не могла есть, не испытывая болезненных ощущений: ее организму теперь вредило все то, к чему она испытывала такую острую тягу в их прежней жизни.

Лучше бы вместо шоколада Глен заговорил о ребенке, которого она только что похоронила. А может, ей только казалось, что она хочет этого разговора. И что бы она ответила? Что смогла бы сказать такого, чего он еще не знает? Хотелось ли ей в самом деле говорить об этом? Нет, нисколько. Что понимал и он.

Она взглянула на Глена и в отблеске костра увидела на его лице надежду. Он знал, что от шоколада такое потрясение не пройдет, но, может, само предположение подействует так, как полагалось бы шоколаду. Она угнездилась в его объятиях.

– Да, кусочек шоколада был бы кстати, – солгала она.

Повсюду вокруг Беа разносились звуки дикого мира, который устраивался на ночлег. Курлыкали кроличьи сычи, хрипло вскрикивал еще кто-то; тени летучих мышей мелькали на фоне неба и звезд. Пока догорал лагерный костер, шипением убаюкивая себя, Беа слышала, как последние засидевшиеся осторожно, вслепую бредут от костра к своим спальным местам и устраиваются там. Кто-то произнес: «Всем спокойной ночи».

На щиколотке Беа ощущала пульсацию крови в горячей сжатой ладошке Агнес. В ее ритме она делала вдохи и выдохи, сосредоточившись на них. «У меня есть дочь, – думала она, – и нет времени хандрить». Прямо здесь и сейчас она нужна кому-то. Она поклялась себе оправиться поскорее. Ей так хотелось. Она должна. Такая у них теперь жизнь.

* * *

Девятая река текла стремительно, едва умещаясь в берегах, и, с точки зрения членов Общины, выглядела совершенно незнакомой, не той, к которой они успели привыкнуть. Настолько другой, что они снова сверились с картой, пытаясь сличить символы на ней с тем, что видели перед собой, и картиной, которую настойчиво рисовала на этом месте их память. Через эту реку они перебирались уже много раз с тех пор, как впервые прибыли в штат Дебри. Выходя к ней в других местах, они даже называли ее медлительной и ленивой, заметив, как часто она лавирует среди камней и земляных холмов, начиная от предгорий и ниже по течению, на заросшей полынью равнине. У Общины имелось привычное место для переправы, которое считалось безопасным, насколько вообще может быть безопасной переправа через реку. Но, похоже, буря изменила очертания берегов, вода затопила островок, куда они перебирались перед попыткой достичь дальнего берега. Он был таким полезным, этот клочок суши. Но теперь исчез под водой, и они уже не знали наверняка, где находится брод. Наверное, та же буря, которая задерживала их по другую сторону гор с прошлого лета, перекроила и эту реку.

По узкому скальному карнизу они спустились сначала сами, потом свели детей на почти несуществующий берег, где зелень имела характерный оттенок, встречающийся почти исключительно по берегам рек. Травы, мхи, цепляющиеся за жизнь деревца, такие тоненькие, что можно переломить двумя пальцами, с кремово-зеленым мельтешением молодой весенней листвы. Они спустились вниз, передавая по цепочке из рук в руки скатки с постелями, мешочки с мясом – копченым, вяленым, пеммиканом, – вышелушенными из шишек кедровыми орехами, драгоценными желудями, диким рисом и пшеницей-однозернянкой, горсткой дикого лука, разобранную коптильню, сумки с личными вещами, охотничьи луки и стрелы, мешок с долблеными из дерева мисками для еды и отщепами дерева и камня, служившими им столовыми приборами, драгоценный ящичек с драгоценными ножами, Книжный Мешок, Чугунок, Инструкцию, мешки с мусором, которые они тащили с собой, чтобы Смотрители на Посту взвесили и выбросили его.

Вывороченное с корнями дерево, уже лишившееся коры и веток, запрыгало в воде, проносясь мимо, хотя нигде поблизости деревья не росли. Должно быть, его приволокло из предгорий, смытое с места неожиданно мощным напором воды. На более медлительной реке или даже более медлительной части этой же реки бревно затянуло бы в водоворот выше по течению или вынесло бы на берег. А здесь его принялось мотать по порогам. Тем самым порогам, которых во время предыдущих переправ они даже не замечали – когда уровень воды был низким и буруны выглядели шапочками негустой пены на камнях в речном русле. Они посмотрели, как очередной древесный ствол полетел через перекаты кувырком, после чего Кэролайн сделала первый робкий шаг в воду.

Кэролайн во время переправ через реки была у них за разведчика. Она тверже всех держалась на ногах. Центр тяжести у нее располагался ниже, чем у остальных. Пальцы ног цепкостью не уступали пальцам рук – прекрасные пальцы, долгие годы стиснутые туфлями в Городе и пропадавшие зря. Кэролайн больше остальных знала о том, как ведет себя вода. У нее хорошо получалось улавливать смысл в том, что для других выглядело сумбуром.

– Нормально, – крикнула Кэролайн, пересиливая шум воды; первый фут реки она преодолела твердым шагом, оценивая ее силу, решая, стоит ли продолжать. – Веревку!

Карл и Хуан протянули ей один конец веревки, и она обвязала себя, а они обернули другой по очереди вокруг своих талий – Карл позади Хуана – и взялись за веревку перед собой. Дети и остальные взрослые отступили как можно дальше.

Они уже пытались перейти реку вброд в двух других местах, но Кэролайн оба раза вернулась обратно на берег – или отойдя на несколько шагов от него, или забредя в воду по пояс. «Слишком глубоко», или «очень быстро», или «видите вон тот гребень? Где-то там под водой яма, куда нас затянет».

На этом, уже третьем по счету, месте Кэролайн проделала полпути. С берега казалось, что все складывается удачно. Она помедлила, слегка склонив голову набок, как койот, вслушивающийся в клич Дебрей – друг или враг, друг или враг. Ее руки зависли над белыми бурунами, которые расходились, разбиваясь об ее тело, и снова сходились позади нее. Кэролайн повернула к остальным голову, затем и весь корпус, подняла руку ладонью вперед, собираясь подать какой-то сигнал. И уже открыла рот, как вдруг конец бревна вынырнул на поверхность прямо перед ней: страшный хлесткий удар, всплеск, и Кэролайн исчезла.

А потом река, как пробудившийся от спячки медведь, рванула веревку и потащила вниз Хуана. Он пытался упираться, тормозить пятками. Взвыл, когда веревка сдавила ему талию. Карл попытался выпутаться – не для того, чтобы помочь Хуану, а чтобы ослабить веревку и избежать той же пытки.

Беа стояла поодаль с остальными, и ее пальцы сжимались на плечах Агнес. Она думала о том, как когда-то давно рядом с теми, кто держал веревку, они всегда ставили кого-нибудь с ножом – на случай вроде этого, если веревку понадобится перерезать. Но раньше ничего такого не случалось ни разу, и Карл с Хуаном решили, что им хватит сил выдержать, справиться с бедствием вроде этого. И потом, все равно брать на себя роль разрезающего веревку никто не хотел. Но у каждой реки они все равно подолгу спорили, нужен резчик или нет. И когда неизменно решали, что все-таки нужен, добровольцев не находилось, так что оставалось только бросать жребий, и проигравшие всякий раз трусили до усрачки. А увидев, что все обошлось, злились оттого, что дергались и напрягались напрасно. Так что в конце концов они не так давно решили отказаться от выборов резчика веревки.

Решение явно было ошибочным.

Одним движением Беа выхватила из-за пояса Карла его личный нож, метнулась вперед, рассекла веревку перед Хуаном и втащила его на берег, где он скорчился и взвыл от облегчения. Карла, который сыпал бранью, отбросило на остальных, все повалились и запутались в бурьяне. Кэролайн, все еще привязанную к веревке и почти наверняка погибшую, унесло вниз по течению.

Карл с трудом поднялся.

– Зачем ты это сделала? – завопил он.

– Пришлось, – ответила Беа, вкладывая нож в ножны на его поясе.

– Но у меня же получалось. Блядь, получалось.

– Нет, ничего у тебя не выходило.

– Выходило.

– Нет, не выходило.

Карл брызгал слюной.

– Но это же была наша лучшая веревка.

– У нас есть другие.

– Таких, как эта, нет. Это была наша речная веревка!

– Можем добыть новую.

– Где? – вскричал Карл. Сценическим жестом досады он схватил себя за волосы и оглядел пустоши Дебрей. Но его чувства были неподдельными. Он кипел.

Беа не ответила. Может, ей удастся выпросить у кого-нибудь из Смотрителей такую же хорошую, длинную и прочную веревку. Но ничего обещать она не собиралась. И заметила, что хотя никто не встал на сторону Карла, ни один не вступился и за нее. Все занялись своими мелкими делами – проверяли мешки, выискивали что-то в волосах друг у друга, съедали муравья, пока не прошел момент. Только Агнес наблюдала за ними с обескураживающей безучастностью.

Беа помогла Хуану встать, доктор Гарольд поспешно подошел, чтобы намазать целебной мазью ссадины, оставленные веревкой на талии и руках Хуана. Вряд ли она поможет. Мази доктора Гарольда вообще мало чем помогали.

Дебра и Вэл побежали вдоль берега смотреть, не всплывет ли Кэролайн. Она всплыла в нескольких сотнях футов ниже по реке, ее волосы запутались в ветках еще одного дерева, она лежала лицом вниз, тело было обмякшим. Ее труп и дерево ненадолго за что-то зацепились, затем высвободились, и река понесла их дальше. Не представилось ни единого шанса отвязать веревку. Или чем-нибудь помочь Кэролайн.

Они сделали короткий привал, чтобы собраться с силами, выпить воды и раздать вяленое мясо из мешка. У Дебры нашлось доброе слово для Кэролайн – как важна была ее роль речного разведчика для выживания их всех и как ее будет не хватать.

– Она многому научила меня о воде, – сказала Дебра, которая в самом деле выглядела потрясенной и напуганной. Они с Кэролайн были близки. Беа обвела взглядом лица остальных, выясняя, как подействовало случившееся на них. Лично она считала Кэролайн заносчивой, хотя держала свое мнение при себе. Нетерпеливо грызя костяшку пальца, она ждала, когда закончится ритуальная минута молчания.

Потом они заспорили насчет предсмертных намерений Кэролайн. Она обернулась и открыла рот, чтобы сообщить им что-то о переправе. Но что именно? Какой сигнал она пыталась подать, прежде чем ее ударило бревно, – большой палец вверх или вниз? Что выражало ее лицо, пока на нем не возникла гримаса боли и удивления? В конце концов, они решили, что это место все-таки самое подходящее для переправы, несмотря на кончину Кэролайн. Место речного разведчика занял Хуан, который вызвался зайти в реку без веревки. Ближе к середине он обернулся и показал большие пальцы, повернутые вверх. Гуськом, осторожно шаркая ногами, они потянулись следом, дети жались к спинам взрослых. Место и впрямь оказалось подходящим для переправы, и, если бы не то дерево, они легко достигли бы противоположного берега без потерь. «Бедная Кэролайн. Не повезло ей», – думала Беа.

Переведя детей, взрослые выстроились цепочкой через реку и принялись передавать из рук в руки тяжелую и громоздкую ношу – Инструкцию, Чугунок, Книжный Мешок, мусор, постели, разобранную коптильню, мешки с припасами, деревянными мисками и грубой утварью, а потом – все личные сумки, одну за другой, с берега на берег. А когда выбрались из воды, уложили и привязали к спинам свой скарб, снова двинулись в путь. Солнце моментально высушило их. Они сплевывали на илистую почву, утоптанную их ногами. От нее их кожа становилась грязной и скользкой. Зажав одну ноздрю, они сморкались в грязь и плелись по равнине, заросшей полынью, которая простиралась вокруг них, как море.

* * *

Когда луна озарила их путь, они остановились на ночной привал. Развели костерок и улеглись на землю вокруг него. Не стали разворачивать скатки и расстилать шкуры. Сон не стоил таких усилий. С рассветом они вновь пустятся в путь. Как делали всегда, когда хотели пройти какой-нибудь отрезок побыстрее.

На горизонте Беа увидела светящуюся точку – фонарь, зажженный у Среднего Поста. Идти оставалось недолго.

Хуан предложил «сказку-другую по-быстрому» и, зевая, начал свою любимую историю из «Книги сказок», которую раньше они носили в Книжном Мешке, но какое-то время назад потеряли во время паводка. Истории из книги теперь часто рассказывали по памяти.

Дети уснули, свернувшись клубочками возле огня, – все, кроме Агнес, которая настаивала на своем праве старшей из детей Общины засиживаться вместе со взрослыми и сообщать младшим детям о принятых решениях, касающихся их. По ночам у костра никаких таких решений они не принимали. Просто ей нравилось полуночничать. Беа не возражала. Неугомонностью Агнес она наслаждалась. И не могла забыть время, когда ее дочь была болезненной, хилой малышкой, которой едва хватало сил держать глаза открытыми.

Беа присела на корточки рядом с Гленом, который покряхтывал, занятый делом.

– Как там твои стрелы? – спросила она, толкнув его в плечо.

– Наконечники, – невнятно поправил он. – Хорошо.

Он увлекся, изо всех сил стараясь сделать кончик острым. Беа заглянула ему через плечо. Наконечники никуда не годились. Он оббил их слишком тонко. Беа ободряюще улыбнулась. Охотником Глен был никудышным. И сам понимал это. А она понимала, как он разочарован. Настоящим охотником Общины был Карл, мясом снабжал их в основном именно он. Потому Глен и учился делать орудия, желая быть полезным именно в тех делах, о которых он всегда мечтал. Карл, разумеется, умел еще и мастерски делать наконечники для стрел, и отличных наконечников у них уже имелся большой запас. Но напоминать об этом Глену она не собиралась.

Беа смотрела, с какой усердной сосредоточенностью Глен морщит лоб. Несмотря на все собственные недостатки, здесь ему очень нравилось. В детстве он не читал ничего, кроме книг о первобытной жизни. И ничем по-настоящему не интересовался, кроме историй своей юности о пещерных людях. Теперь он, профессор, считался видным специалистом по процессу эволюции человека от первых шагов на двух ногах до изобретения первого колеса. Он знал сами основы человеческой натуры, знал все «как» и «почему», относящиеся к натиску цивилизации. Но, когда дело дошло до первобытной жизни как таковой, он оказался на удивление никчемным.

Они познакомились в Городе. Беа получила заказ на оформление интерьера принадлежащей Университету квартиры, куда Глен переселился после того, как распался его первый брак. По всем меркам, квартира была ошеломляюще просторной, и Беа сделала вывод, что ее обитатель наверняка важная персона. Когда она показывала Глену образцы и объясняла, что и как расставит, он рассказывал ей о происхождении каждого предмета, выбранного ею для его дома. От этого ее работа приобретала значительность, будто она была служительницей истории, практической пользы. Они поженились. Глен по-отечески относился к Агнес, которую она родила от какого-то рабочего, прибывшего на выходные из обширной Промзоны за границей Города. Беа нравились отпускники, потому что у них были умелые руки и надолго они не задерживались, а она не меньше, чем они, любила собственную жизнь и работу. Агнес она любила неистово, хотя материнство ощущала как тяжелое пальто, которое вынуждена таскать на себе ежедневно независимо от погоды.

Глен стал приятным разнообразием. Она была готова к нему как раз в то время, когда он появился. И надеялась, что с ним ее жизнь изменится до неузнаваемости, но даже представить себе не могла, в какой мере он способен ее изменить.

Не кто иной, как Глен, и узнал об исследовании, в ходе которого людей предполагалось отправить в штат Дебри. Когда ситуация в Городе ухудшилась и здоровье Агнес, как и многих других детей, сильно пошатнулось, именно Глен предложил свою помощь исследователям в обмен на три места – для него самого, для Беа и для Агнес. Чутье не подвело Беа: в Университете с Гленом считались, исследователи согласились не раздумывая.

Тем не менее понадобился почти год работы и ожидания, прежде чем было получено разрешение поместить людей на территорию, по сути представляющую собой заповедник, последний сохранившийся уголок дикой природы, вдобавок необходимо было собрать средства и найти остальных участников. Исследователям требовались двадцать хорошо подготовленных добровольцев, разбирающихся в местной флоре и фауне, сведущих в биологии и метеорологии. Настоящий врач или медсестра, а не просто фитотерапевт-самоучка. Даже повара найти было бы неплохо, но в конечном итоге пришлось составить группу из тех, кто просто согласился войти в нее. Выглядит рискованно, говорили люди. Это и впрямь был риск. Неуютная неизвестность. Крайность заключалась и в самой идее, и еще более – в реальности ее воплощения. «Крайность похлеще суицида», – запомнился Беа довод одной из матерей корпуса, в котором она жила. Идея, которую просто так не впаришь. А тем временем Агнес становилось хуже.

В тот период Беа, укачивая спящую дочь, порой гадала, что ей делать, если план Глена не сработает или сработает, но слишком поздно. Других способов спасения Агнес она так и не придумала. Лекарства переставали действовать. При каждом приступе кашля мокрота окрашивалась кровью. «Что нужно этому ребенку, – горестно говорила врач, – так это другой воздух». За неимением другого воздуха она рекомендовала паллиативную терапию, и Беа обнаружила, что впала в полную зависимость от Глена и его дурацкой идеи. Ближе к концу ожидания, прямо перед тем, как они получили разрешение, она – о чем никому никогда не говорила и не собиралась – начала мыслями забегать вперед, в жизнь после Агнес. Начала прощаться. Достижение этой стадии стало ужасающим утешением. А потом, когда вдруг времени на подготовку почти не осталось, исследование и группу из двадцати человек одобрили и утвердили, утешением продолжали служить и примерка снаряжения армейского образца, и прохождение медосмотров, и сдача мочи, и приемные собеседования, и укладывание вещей, и улаживание оставшихся дел, и, наконец, отправка без лишнего шума и помпы. Беа ошеломили вся эта суматоха и перемены, она терялась в сомнениях, не зная, взаправду ли все это, даже когда нагрянули первые холодные ночи в Дебрях и она обнаружила, что как-то сумела собраться с силами, чтобы оберегать Агнес по-новому.

Происходящее казалось удивительно похожим на игру даже в первый вечер, когда заход солнца застал их врасплох до того, как они развели костер. Даже когда у них сводило желудки от грубой пищи, а вскоре затем – от ее нехватки. Даже когда их лагерь впервые разорил голодный медведь. А потом умер первый из них – от гипотермии. И еще один, не распознавший несъедобный гриб. И тот, которого потрепала пума. И тот, который сорвался со скалы. Казалось, они едва успели спастись от одного чудовища, спрятавшись в стенном шкафу, как наткнулись среди вешалок на другое, уже выпустившее когти. Как же можно было остаться здесь? Нет, нереально. Какая-то жуткая подстава.

Ей то и дело представлялось, как Глен вот-вот возьмет ее за запястье, заставит повернуться и поведет ее вместе с Агнес назад к заграждению на границе, обратно к цивилизации. Но этого так и не случилось. В конце концов, до Беа дошло, что территория, по которой они устало плелись изо дня в день, бесконечна. «А если мы дойдем до края, границы, ограды, гранитной стены, то просто повернем обратно», – осознала она. Разве теперь они могли вернуться в Город? Агнес стала как жеребенок – резвая, любопытная. И здоровая впервые за свою короткую жизнь. В первый раз Беа позволила себе поверить, что Агнес будет тосковать по этой земле. А сама Беа выживала, когда гибли другие, более сильные, чем она. Это приглушало ее тревожность, льстило ее самолюбию. Может, у нее и вправду есть способности к этому самому выживанию. «А вдруг это решение было верным. А вдруг все пройдет успешно. А вдруг мы в своем уме». Такая у нее появилась мантра. Она повторяла ее почти ежедневно. Как и теперь.

Беа обвела взглядом лица сидящих кружком, безумные в пляшущем отсвете пламени. Она думала о том, что после Девятой реки в группе появилась некая тяжесть. После веревки. После Кэролайн. Никто не смотрел на Беа. Мешок с мясом ей передавали молча и забирали у нее слишком быстро. Тяжесть казалась нацеленной на нее. И это, как считала она, нелепо. Им и прежде случалось терять важные вещи, и никто за это не отгораживался от виновных.

Была у них чайная чашка, которой они пользовались в торжественные моменты ритуалов, придуманных ранее для отдельных вех новой жизни.

Эта чашка принадлежала Кэролайн, передавалась из поколения в поколение в ее семье потомков первых поселенцев Нового Света. Нелепейшая вещь, какую только можно притащить в Дебри, но изящная и красивая – с надколотым золотым ободком и красочным гербом того места, откуда бежали предки. У чашки имелась своя деревянная коробочка для переноски, с подкладкой из крошащегося от старости бархата, в котором чашка плотно сидела, пока в ней не было необходимости. Смешно, но они берегли ее. В ней можно было заваривать цветы, или корешки, или кости, смотря по ритуалу и по сезону, а потом передавать ее из рук в руки, усевшись вокруг костра. Им нравилось держать ее в ладонях, и хотя в Дебрях многое с виду казалось нежным, в действительности таковым не было ничего. Полые птичьи косточки? Кружево паутины? Филигрань лишайников? Все они были прочными и жесткими. А чашечка – нежной по-настоящему, и каждый поневоле становился нежным, когда она переходила к нему. И это ощущение воспринималось как дар, когда все остальное время приходилось быть жестким.

Чашка была потеряна при несчастном случае во время восхождения. На зимовку они уходили в горы, потому что зимы на низменностях проходили слишком сурово и голодно, в то время как пещеры и снежные сугробы в горах были созданы для удобных жилищ, которые весной таяли вместе со всеми признаками их пребывания, исчезали без следа. Чайную чашку нес Томас в своем мешке. Пока они карабкались в гору, он оступился и повалился спиной вперед с карниза, который все остальные преодолели благополучно. Он рухнул, рассыпая содержимое своего мешка по камням под ними. Увидев, как коробочка с чашкой отлетела и открылась от удара о камень, все они ахнули хором, хотя никто и не подумал ахать, когда Томас сорвался с карниза или пока продолжалось его падение. Никто не общался с ним близко, кроме Кэролайн, его жены. В группу он так и не влился. «Я не из компанейских», – вежливо объяснил он, пока они только знакомились.

Чашка взлетела в воздух из своего безопасного бархатного ложа, золотой ободок сверкнул на солнце, и те из них, кто находился поблизости, попытались подхватить ее на лету. Даже падающий Томас потянулся к чашке, вместо того чтобы схватиться за какую-нибудь опору и остановить свое падение.

Упав, чашка разлетелась на осколки, фарфоровая пыль осыпала камень, как костная зола. Некоторые подобрали осколки и сунули их как сувениры на память в сумки из шкур. Но в конце концов тайком выбросили где-нибудь во время переходов, потому что ранили об них руки, когда рылись в сумках в поисках чего-нибудь, а осколки были достаточно мелкими, чтобы затеряться в земле.

Бедняга Томас, само собой, так и продолжал падать и, видимо, погиб. Двое из них проделали часть пути вниз, но так и не увидели его, и на их крики он не отозвался. Так что Община задержалась на минуту, чтобы сказать о нем несколько добрых слов и утешить Кэролайн, а затем двинулась дальше. Больше они не проводили никаких ритуалов, главным образом потому, что чашка пропала. Да, ритуалы требовали времени и усилий, и чем дольше они жили в Дебрях, тем меньше им хотелось что-либо праздновать. Поначалу каждая переправа через реку становилась знаменательной, а теперь они почти утратили желание отмечать даже первую переправу в году. Так или иначе, Беа понимала, что без чашки ни у кого просто не возникало ощущения торжественности момента. Они всего лишь пили чай. И тем не менее после случившегося никто не поминал Томаса плохим словом. Если бы он выжил, ему не стали бы устраивать молчаливые бойкоты у костра. Никто не винил бы его за разбитую чашку, по крайней мере вслух. Беа хотелось, чтобы теперь они наконец вспомнили об этом.

Беа попыталась поймать взгляд Дебры, сидящей по другую сторону костра, напротив нее, но та отводила глаза. Ее губы были сжатыми, взгляд суровым. Положив рядом с собой сумку Кэролайн, она теребила лямку из мягкой кожи. Внезапно до Беа дошло, что эти двое, должно быть, не просто дружили. Дебра вошла в группу вместе с женой намного моложе ее, Кэролайн – с мужем, который был гораздо старше. Оба уже потеряли супругов: одна дезертировала, второй погиб. «Составить пару имело смысл, – полагала Беа. – Должно же появиться что-то новое». В спальном кругу на ночевках они ложились рядом, но не вместе. Что бы ни происходило между ними, они предпочитали это не афишировать. Нелегкая задача в Общине.

Доктор Гарольд деловито наполнял новой мазью выдолбленную деревяшку. Даже при свете костра Беа заметила, как жарко вспыхнули его щеки, пока она глазела на него, добиваясь ответного взгляда. Карл не удержался, зыркнул на нее, только чтобы ощериться в знак того, что до сих пор злится из-за веревки. Посмотреть на Вэл она не удосужилась: их ненависть была обоюдной. Удивительнее всех вел себя Хуан, который, рассказывая историю, поочередно задерживал взгляд на каждом из сидящих у костра, потом переводил на следующего. Но через Беа его глаза перепрыгнули беспокойно, а может, и сердито. «Я ведь жизнь тебе спасла», – хотелось крикнуть ей.

Единственным, кто обращал на нее внимание, была Агнес, которая ловила каждое ее движение и с раздражающей старательностью повторяла. Беа почесала щиколотку, и Агнес почесала свою. Беа одними губами выговорила «прекрати», и Агнес так же беззвучно выговорила «прекрати». Беа покачала головой и закатила глаза. То же самое сделала Агнес – выразительно, будто передразнивая ее. А когда в Беа вспыхнул гнев, Агнес положила ладонь на ее колено жестом взрослого, утешающего равного себе, и усмехнулась, показывая отколотый зуб. От дурашливой улыбки и тепла руки дочери Беа растаяла. Ей хотелось, чтобы кто-нибудь отнесся к ней по-доброму. Хотелось безусловной любви. Она протянула руки, чтобы обнять дочь, но вертлявая Агнес выскользнула. Беа испробовала новую тактику: зевнула, чтобы зевнула и Агнес. Потянулась, чтобы Агнес тоже вытянула руки. Откинулась назад, пытаясь увлечь за собой Агнес и наконец уложить ее спать. Но дочь не попалась на удочку. Спать она не желала. Она отдернула руки, прижимая их к груди, подавила непритворный зевок и скакнула к Глену, с любопытством пробуя кончиком пальца остроту осколков кремня у его ног. Удрученная Беа поднялась и поежилась, едва отступив от костра. Ей не хотелось спать в общем кругу с этими людьми. Где-то далеко, за одиночной скалой, койоты переливчато завывали один другому – друг, друг, друг, – и от такого единства Беа почувствовала себя обделенной.

Если она и различала что-то, то лишь благодаря свету звезд и запахам. Принюхавшись, разыскала мешок Глена и скатку с их постелью. Она вся пропиталась их запахом. Беа развернула постель на земле, поодаль от костра. За спиной послышался шорох, она напряглась на миг, прежде чем ладони Глена легли ей на плечи, разминая их.

– Тяжелый день, – пробормотал он ей в шею. Она поняла: Глен расстроен тем, как ее игнорировали у костра.

– Ты ведь перерезал бы веревку, да?

– Само собой. – Он запечатлел на ее виске легкий поцелуй, и она ощутила, как дрогнули его щеки в улыбке.

– Но?..

– Я, пожалуй, подождал бы чуть дольше.

– Ну, блядь, Глен, я что – прямо убила Кэролайн?

– Нет-нет, – терпеливо заверил он и потянул ее вниз, на их постель. – Кэролайн умерла в ту же секунду, как ее ударило бревном.

– Тогда какая разница – раньше или позже?

Глен пожал плечами.

– Наверное, никакой. Но, если она уже была мертва, какой смысл спешить?

– Но ведь Хуан…

Глен махнул рукой:

– Ничего бы Хуану не сделалось.

Она топнула ногой, Глен снова положил ладони на плечи.

– Слушай, Хуан не пострадал. Кэролайн мы потеряли. А веревку – нет. Пока ты не перерезала ее. Остальным требовалась всего минута. – Он сделал паузу, потом пожал плечами. – Веревка и вправду была хорошая.

Агнес подкралась как раз в тот момент, когда Беа и Глен, высказавшись, умолкли, но девочка приняла их молчание на свой счет.

– Не надо переставать говорить, – сердито зашепелявила она. – Я много знаю. Я большая.

Глен сграбастал Агнес за талию и перевернул вверх ногами.

– Мы уже договорили, – нараспев отозвался он, раскачивая ее на высоте дюйма над землей, пока ее недовольное пыхтение нехотя не сменилось сначала смехом, а потом радостным визгом. Глен опустил ее на постель, и она устроилась, как всегда, в их ногах.

Глен и Беа умостились рядом, в последовавшем молчании Беа унеслась мыслями к небу, которое сияло такой раскаленной белизной, пока она рожала Маделин, и с благодарностью приняла шанс отвлечься, когда Агнес у нее в ногах прошептала:

– Мне грустно из-за Кэролайн.

– Правда? – Беа не сумела скрыть удивления и по резкому вдоху Агнес поняла, что и она удивлена ее реакцией.

– Ага, – подтвердила Агнес, но на этот раз скорее вопросительным тоном.

– Ну что ж… Кэролайн всегда к тебе хорошо относилась. – Будь Беа абсолютно честна с собой, она подумала бы, что Кэролайн держалась еще более отчужденно, чем Томас, и что на самом деле совсем не нравилась ей. Не то чтобы она радовалась ее смерти. Просто ее не настолько расстроила эта потеря, и теперь было неловко видеть, какую скорбь она вызвала. Вдобавок к чувству вины из-за веревки пришлось смотреть, как все тоскуют по Кэролайн. Она закатила глаза в темноте. Так и осталось неясным, как лучше вести себя, будучи матерью: подавать пример сочувствия или просто быть откровенной. Агнес всегда так хорошо ко всем относилась, даже если к родной матери не всегда. И Беа вновь оставила свои чувства к Кэролайн при себе.

– Она была такая веселая, – сказала она, кивнув в темноте.

– Просто… – решилась высказаться Агнес, – мне бы так хотелось, чтобы мы ее спасли.

Даже ее дочь считала, что перерезать веревку она поспешила.

– И ты туда же? – сорвалась Беа. – Скажи еще, что тебе так жалко веревку!

– Ладно, ладно, – вмешался Глен, обнял одной рукой Беа, а другой взъерошил волосы Агнес. – Нам спать пора.

По мелькнувшим в негустой темноте зубам Агнес Беа поняла, что дочь улыбается ей и Глену, и только тогда до нее дошло: ее разыграли. Безусловно, Агнес наслушалась их разговоров достаточно, чтобы знать или желать узнать, как именно воспримет ее слова Беа. С недавних пор Агнес часто устраивала такие игры – с колкими замечаниями, понимающими взглядами. Проверяла границы дозволенного, как в двухлетнем возрасте, только на этот раз с резкостью и ехидством, направленным на мать. В последнее время слишком многое Агнес превращала в игру, и Беа казалось, что она едва поспевает за ней.

Агнес шумно завозилась под шкурами, сомкнула пальцы на щиколотке Беа, как делала каждую ночь. Беа поборола порыв выдернуть ногу, попыталась поудобнее улечься в объятиях Глена, но кровь в ней бурлила, и казалось, что ее не обнимают, а сковывают.

Агнес моментально забылась беспечным сном, звуки ее дыхания напоминали шорох тяжелых портьер по полу. «Конечно, она все слышала, – думала Беа. – У Агнес вечно ушки на макушке. И она права. Ей, похоже, известно все». Она казалась более взрослой и зрелой, чем была на самом деле. Беа совсем потеряла из виду прежнюю малышку Агнес. С трудом верилось, что когда-то она была другой, а не той непростой личностью, спящей сейчас в ногах Беа. При невысоком росте Агнес была крепкой, будто уже полностью сформировалась. Гораздо крепче других детей. Глен всегда отдавал ей больше мяса, чем оставлял себе. Как по команде, Глен принялся вторить Агнес звуками собственного крепкого сна. Широко раскрыв глаза, Беа смотрела в ночную тьму.

* * *

Наступило утро, грузовик помчался в их сторону, взметая пыль. Далеко позади него бликовала под солнцем крыша Среднего Поста. Пока грузовик тормозил, они увидели за рулем Смотрителя Гейба. Его отец занимает очень высокий пост в Администрации, однажды сказал он им, будто пригрозил. Его недолюбливали.

Некоторым Смотрителям нравилось бывать на открытом воздухе и болтать с Общиной. Но не Смотрителю Гейбу. Он, похоже, относился скептически и к ним, и к земле, по которой ходил. Его форма всегда была свежей и безупречно чистой, передвигался он осторожно, словно терпеть не мог пачкаться.

Заглушив двигатель грузовика, он посидел немного, затем дал длинный гудок. Птицы, прятавшиеся в кустах, взлетели живым облаком и кинулись врассыпную. Эхо звуков клаксона вернулось к ним, отразившись от далекой скалы.

Община, уже уложившая вещи и готовая тронуться в путь, собралась вокруг грузовика.

– Новые страницы Инструкции получите на Нижнем Посту.

– Но мы же почти дошли до Среднего, – возразила Беа. – Нам говорили, что страницы там.

– И почта, – добавила Дебра. Она открыто выражала недовольство, уже некоторое время не получая писем от престарелой матери, и терялась в догадках, не зная, что означает это отсутствие вестей.

– Ну вот что, – протянул он, постукивая каблуком о подножку, – не знаю, что вам сказать. Знаю только, что на Среднем для вас ничего нет. Ничего. Придется вам идти к Нижнему. – И он с видом бывалого путешественника прищурился, глядя на горизонт.

– Но ведь до Среднего Поста рукой подать. – Беа указала на поджаривающуюся на солнце крышу.

– Там для вас ничего нет.

– Но…

– Придется вам идти до Нижнего. Вы ведь знаете, где это, да? Хоть он и Нижний, но не просто внизу.

Ему ответили недоуменными взглядами.

Насупившись, он достал примитивно набросанную карту всех Постов и указал на тот из них, о котором говорил, – крестик в самом низу карты.

Карл пробурчал:

– Нижний Средний? А чего сразу туда?

– Не Нижний Средний. Нижний.

– Но он же здесь, прямо посередине, – возразил Карл, – и он внизу.

– Слушайте, вот этот называется Нижний Пост. И вам надо идти туда. Остальное не важно.

– Но почему?

– Почему? – Смотритель Гейб издевательски почесал в затылке. – Как это «почему»? Потому что вы засрали все место, где разбивали лагерь в прошлый раз, вот почему.

– Ничего подобного, – отозвалась Беа. Они собрали весь свой микромусор. И нашли его в том же количестве, как всегда после того, как провели где-либо некоторое время.

– Судя по виду местности, вы там пробыли целую вечность. Растительность вытоптана. Понадобятся годы, а может, и целая жизнь, чтобы она восстановилась. Если она вообще восстановится. – Слюна брызгала на бороду Смотрителя Гейба.

Беа видела, что Карл уже начинает злиться. И заискивающе улыбнулась:

– Не ожидала услышать такое. Мне казалось, мы едва успели распаковать вещи, так быстро мы оттуда ушли.

Это была ложь. Они пробыли в том месте гораздо дольше, чем следовало. Об этом знали все. Смотритель Гейб тоже знал. Такие стычки между Смотрителями и Общиной происходили постоянно. По подсчетам Беа, там они пробыли полсезона – неприлично долго для одного места – и продолжили путь только потому, что ей хотелось хоть как-нибудь отвлечься от мыслей о Маделин, а другим – получить почту. Им полагалось устраивать длительные привалы только в том случае, когда назревала необходимость в охоте, собирательстве и обработке добытого. Инструкция ограничивала время их пребывания на одном месте семью днями. Но этому правилу они почти никогда не следовали. Трудно было вновь начать кочевать после привала. Уложить поклажу так, чтобы в ближайшем обозримом будущем нести ее было сравнительно легко. С непрочной коптильней было немало возни, сразу после охоты к ноше прибавлялся вес мяса. В целом вещь неплохая, вот только тащить приходилось гораздо больше, чем обычно.

– Уж будто бы! – отозвался Смотритель Гейб. – Даже здесь и то свалка. Долго вы здесь пробыли?

– Одну ночь.

Он покачал головой.

– Невероятно, – сказал он. – Что ж, видимо, невозможно избежать воздействия на окружающую среду, если группа настолько велика. Мне всегда так казалось. Я постоянно говорил, что нет никаких причин, чтобы группа находилась здесь. Говорил, что не стоило вас сюда пускать. Я об этом еще не упоминал?

– Было дело, – ответила Беа.

– Так вот, не только мне так кажется. – Он криво и довольно ухмыльнулся.

– В качестве утешения могу напомнить только, что группа теперь почти вполовину меньше, чем раньше, – изобразила любезность Беа, думая о мертвых.

Его взгляд стал негодующим.

Как правило, Смотрители ей нравились, в том числе и вредные. С ними было забавно перешучиваться, потому она и взяла на себя роль посредника от Общины. И убедилась, что даже легкой улыбки достаточно, чтобы расположить их к себе. Смотрители были молодыми и всегда казались новичками, сколько бы ни прослужили здесь. Ее отношение к ним как к лопоухим щенкам не менялось. Кроме Смотрителя Боба со Среднего Поста – старше остальных, с сединой на висках и в усах. Вот он был ровней, она даже отваживалась называть его другом. И даже близким другом. А эти мальчишки для нее – развлечение.

– Разрешите также напомнить, что в этом лагере вы останавливались слишком много раз, – бесстрастно продолжал Смотритель Гейб. Не придавать этому значения он не мог.

Карл уже вышагивал туда-сюда и тяжело дышал. Скоро он сорвется.

– А я думала, правила относятся только к продолжительности пребывания, – кокетливым тоном заметила Беа.

– Нет. К любому присутствию. Неоднократными возвращениями на одно место и длительными пребываниями на нем вы лишаете дикую природу возможности восстановиться. Ни одно животное не станет считать это место своим домом, пока по нему шляетесь вы.

– О присутствии там нет ни слова, – не выдержал Карл и принялся яростно листать Инструкцию в поисках подтверждения.

Смотритель улыбнулся. Беа вздохнула. Ей уже казалось, что в их неявной игре она побеждает, но тут Карл все испортил.

Смотритель Гейб положил тяжелую ладонь на плечо Карла.

– Не трудитесь, сэр. Я уже видел все, что должен был увидеть. Что важно, так это воздействие. А ваше – оно серьезное. Я уже подробно описал его в своем рапорте и теперь отправлю его вверх по инстанциям с пометкой «срочно». За такие нарушения можно и вылететь. – Взгляд был таким же строгим, как твердо звучащий голос. Без тени снисхождения. – Что от вас требуется, так это начать движение в направлении Нижнего Поста. – И он указал куда-то вдаль, в направлении, в котором они еще никогда не ходили. – Согласно приказу.

Им и раньше меняли маршрут – дважды, если точнее. Один раз из-за встречного пала (будь это естественный пожар, не преминул указать Смотритель, тогда, согласно Инструкции, их не направили бы по другому маршруту). Второй – из-за переполнения канализационного септика на Верхнем Посту. По всем делам их отослали на ближайший из Постов. Но нынешний случай казался необязательным, только тем и вызванным, чтобы подвергнуть их опасности. Они уставились на карту. Нижний Пост располагался дальше, чем они когда-либо заходили. Значит, в самом деле наказание. Оповещение о марш-броске.

Глен мягко оттеснил Карла от руки Смотрителя Гейба и от него самого – на случай если Карл решит кинуться в драку.

– Знаете, – заговорил Глен, – нам ведь казалось, что мы успешно справляемся с микромусором и природовосстановлением, но мы обязательно постараемся уделить ему больше внимания в следующий раз.

– Если он будет, этот следующий раз, – окрысился Смотритель. И тут же слегка смягчился. Кажется, раскаивался, понимая, что разговор закругляется. Возможно, Беа ошиблась на его счет. Благодаря присутствию здесь Общины Смотрителям было чем заняться.

– Ладно, примем к сведению, – кивнул Глен. – А теперь, говорите, – Нижний Пост?

– Угу.

– Отлично. Сегодня мы перепакуемся – в таком переходе без перепаковки не обойтись, – а завтра с самого утра двинемся в путь.

Община вздохнула.

Глен улыбнулся:

– Ребята, лично я жду не дождусь. Кто знает, какие чудеса мы там увидим?

Вопль радости издала только Агнес.

– Ах ты ж моя умница, – благодарно просиял Глен, глядя на нее.

Агнес просияла в ответ.

Смотритель Гейб вернулся в грузовик и повел его прочь, щурясь и то и дело поглядывая на них в зеркало заднего вида. Глен улыбался до тех пор, пока грузовик не перевалил через гребень пологого холма и не исчез из виду. Только тогда лицо Глена расслабилось. Он потер щеки.

– Ну вот что, – заявила Дебра, взваливая на плечо свой тюк. – Никуда я не поворачиваю. Только не теперь, когда Средний Пост в двух шагах. – И она направилась в сторону поблескивающей крыши.

Глен вскинул руку:

– Постой.

– Только не говори, что это надо обсудить, – вмешался Хуан.

– Разумеется, обсудить надо. И прийти к консенсусу, – ответил Глен.

Все застонали.

– Да нам же осталось меньше мили. – Ноги сами несли Дебру к Посту.

– Ну, а некоторым на Пост не хочется, и они предпочли бы как можно реже появляться там, – заявила Вэл – только чтобы угодить Карлу, который терпеть не мог бывать на Постах.

– А наша почта? – воскликнула Дебра.

– Дебра, да там даже нашей почты не будет, – отрезал Карл.

Дебра помахала рукой в сторону Поста.

– Но он же здесь, совсем рядом.

– Во-первых, Дебра, консенсус – это твоя дурацкая затея, так что нечего жаловаться, – сказал Карл.

Дебра насупилась. Обычно принимать решения методом консенсуса ей нравилось. Именно она подала Общине эту идею.

– Во-вторых, пойми, они это нарочно, чтобы мы ослушались и дали им повод подать еще один рапорт, а потом добиться, чтобы нас выкинули, – предупредил Карл.

– С каких это пор ты так озаботился правилами? – зло выпалила Дебра.

Карл сердито вспыхнул. Правила он терпеть не мог, особенно когда они совпадали с его желаниями.

– Слушайте, ребята, они просто хотят, чтобы мы сходили куда-нибудь еще. Говорят, мы обленились, – сказал Глен. – По-моему, на то есть основания.

Соблазн следовать одним и тем же путем каждый проведенный в Дебрях год был велик. Изучив маршрут, они знали, чего ожидать. В такое-то время там-то и там-то растут такие-то растения. Вон за тем хребтом начнутся те самые ягоды. Они научились читать по земле и определять, где куропатка устроила гнездо, после того, как нашли первое из них. Узнали, как думают животные, и потому стали успешнее охотиться. Разобрались, как выживать в этом квадрате карты. Дадут ли им эти знания шанс выжить в другом месте? В любом другом? Они уже прошли сквозь все тяготы учебы в первые дни пребывания здесь и остались в живых. И теперь не хотели начинать все заново.

– А что, если от нас и не ждут, что мы вернемся? – Доктор Гарольд отделился от группы и теперь вышагивал туда-сюда. Он отошел так далеко, что его вопрос был едва слышен. Шепот, тайна, предназначенная только для него одного.

– Не впадай в паранойю, док, – добродушно посоветовал Глен, и доктор Гарольд словно опешил, вдруг очутившись в центре внимания.

– Я и не думал. Но посмотрите… – Он достал карту и ткнул в нее. – Нижний Пост – это даже не следующий в цепочке Постов. Просто точка на карте, причем очень далеко отсюда, за новым горным хребтом. Вот это – дюны. А это – пересохшие озера. А тут… – он провел по карте пальцем, – единственная река, которую я вижу.

– О нет, – простонала Дебра.

– Я не хочу сказать, что рек здесь нет, – спохватился он, – но нам об этом неизвестно. Мы не знаем, что будет иметь смысл, когда мы доберемся туда. Может, там, где мы окажемся, вообще не будет смысла возвращаться.

Мысль о невозвращении отрезвила всех.

Вэл робко заметила:

– Ну, тогда, может, стоило бы отметиться на Среднем Посту – так, на всякий случай.

Откликнулось несколько невнятных, но согласных голосов.

– Надо бы уточнить у Смотрителя Боба.

– А то вдруг Смотритель Гейб ошибся.

Доктор Гарольд, вытесненный из круга, вдруг выкрикнул:

– Да кто он такой, этот Смотритель Гейб?

– Ладно, ладно, – перебил Глен. – Мы того и гляди перегрыземся из-за такой ерунды, как неизвестность. Не забывайте, что все это просто земля.

Карл вмешался:

– А мы – люди, которые живут на этой земле. Мы кочуем по земле. Мы знаем землю. Идем куда хотим и когда хотим. И можем вернуться сюда, когда нам заблагорассудится. Беспокоиться не о чем. Так вот что я скажу: пойдем в какое-нибудь новое место. Пойдем к Нижнему Посту.

– Но мы же сперва направлялись сюда, – возразил Хуан. – Кто знает, когда мы вернемся?

Карл хлопнул себя по лбу.

– Когда захотим, тогда и вернемся. Не слышал меня, что ли? Мы полноправные хозяева своего опыта. Так что поворачиваем.

Беа даже в голову не приходило, что они могут никогда больше не вернуться сюда. Казалось, это невозможно. Она не знала, как жить в Дебрях без их чудесной укромной Долины и походов к Среднему Посту. Одно дело не знать, какой зверь будет красться по их следу завтра, и совсем другое – не представлять себе, в какой из пещер можно спрятаться, когда это произойдет. Страх пополз вверх по ее горлу, и голос прозвучал хрипло:

– А я бы хотела попрощаться с Бобом.

Карл взмахнул разведенными руками:

– Никто меня не слушает!

Вэл попыталась похлопать его по плечу, он отмахнулся.

Глен улыбнулся Беа и кивнул.

– В таком случае идем к Среднему Посту. – Он обвел взглядом остальных и дождался, когда каждый из взрослых кивнет в ответ. Карл последним метнул в него злой взгляд и сопроводил его резким кивком. – Все молодцы. – Глен вгляделся в сторону горизонта, убеждаясь, что Смотритель Гейб уже скрылся из виду и пыль, поднятая его шинами, успела осесть. Потом свистнул, покрутил пальцем, и они зашагали.

* * *

На Средний Пост они пришли, как раз когда солнце начало садиться. Розовый свет отражался от крыши, многочисленных окон и пикапа Смотрителя Боба, который в ту минуту садился за руль.

Увидев их, он выбрался из машины.

– Вот оно как, – заговорил он, усмехаясь. – Вас здесь не ждали, но как же я рад вас видеть.

Кое-кто из членов Общины заулыбался. Беа просияла. Агнес робко помахала рукой, выглядывая из-за спины матери. Карл вразвалку прошелся до небольшого опрятного строения и обоссал его стену.

Смотритель Боб повернулся к Беа и развел руки, будто собирался заключить ее в объятия. Потом с громким хлопком свел ладони вместе, и его губы под кустистыми усами расплылись в широкой ухмылке. Он походил на ковбоя, только не настоящего. Скорее, того, каких нанимают для детских праздников.

– Правила вам известны, – сказал он. – Взвесьте свой мусор, сделайте все, как положено. А я подожду вас внутри.

Смотритель Боб повернулся, хлопнул высоко поднятой пятерней по ладони Глена, который, кажется, этого не ожидал, но инстинктивно подыграл и потрусил в дом. Щелкнул выключатель. Беа различила сквозь приглушенный стрекот степных сверчков новый звук – флуоресцентный гул.

Вэл и двое детей, Сестра и Брат, принялись взвешивать мусор, остальные разбирали поклажу. Чугунок и другую посуду сполоснули под краном, торчавшим из небольшой постройки с бежевыми стенами. Дебра сбросила развалившиеся мокасины и блаженствовала на траве, пятачки которой образовали зеленый периметр здания, – поджимала, сминая травинки, и снова распрямляла пальцы ног.

Лампы дневного света на миг ослепили вошедшую в помещение Беа. Она закрыла глаза ладонями, потом медленно разводила пальцы в стороны, пока наконец не привыкла к свету и не увидела Смотрителя Боба за его блестящей стойкой.

– Весной мы по вас соскучились, – сказал он.

– Буря задержала нас по другую сторону хребта. Просто имело больше смысла пробиться через предгорья. На той стороне было так тихо.

– Да уж, дурацкая буря. В такую рань.

– Ага. А потом – сами понимаете, весна, самое время для охоты, да и клубни упускать не хотелось.

– А как же. – Он задумчиво пригладил усы. – Но не мне вам объяснять, как важно являться на Пост своевременно, когда вам полагается.

– Понимаю. И сожалею. Мы просто не успели.

Смотритель Боб улыбнулся:

– Ну, будем надеяться, успеете в другой раз.

Он никогда не угрожал им. Беа любила его в том числе и за это. И все же его серьезный тон насторожил ее.

– Обязательно, – ответила она. – Я обещаю.

Смотритель Боб прокашлялся.

– Вы же знаете, что должны были идти к Нижнему Посту, так?

У нее екнуло сердце. Возникло ощущение, будто они все испортили.

– Мы слышали. Но мы же были здесь совсем рядом. Не имело смысла поворачивать. И потом, мы забеспокоились, вдруг это какая-то ошибка… – Она осеклась.

– Никакой ошибки, – возразил он, удивив ее суровостью тона. – Согласен, Смотрителю Гейбу следовало перехватить вас раньше. Но помешали кое-какие непредвиденные события.

– Это какие же?

– М-м… ну… – Он скривил рот. – Это секретная информация.

– Правда? – Неизвестно почему, но Беа не верилось, что она могла чего-то не знать о местах, где все они ели, пили, спали и гадили.

– Здесь большая территория. Невозможно знать все, что на ней происходит. – Он подмигнул. К нему вернулась привычная легкость. – В общем, очень важно завтра с самого утра двинуться к Нижнему Посту. Но раз уж вы здесь, займемся пока делом. Сколько человек в группе?

– Одиннадцать. Потеряли четверых, прибавился один.

Он открыл папку с надписью «Штат Дебри, журнал участников исследования».

– Так, по прибавлению. Имя?

– Кедровая Шишка.

– Занятно. Время рождения?

– Прошлая весна.

– Так, может, год назад, примерно в такое же время, как сейчас?

Беа пожала плечами.

Он что-то записал.

– Ладно. Мать?

– Бекки.

– Отец?

– Дэн.

– Вот и хорошо. Только один прибавился, да?

Беа кивнула, думая о Маделин.

– Так, теперь мое самое ненавистное. Потери. Имена и причины?

– Бекки. Растерзана пумой.

Смотритель Боб, сокрушенно цокая, сделал запись.

– Какая жалость, – сказал он. – Следующий?

– Дэн. Камнепад.

– И он умер?

– Таз был сломан.

– И он умер.

– Мы так считаем. – Беа сделала паузу. – В смысле, нам пришлось оставить его там.

Она увидела, как Смотритель Боб поднял брови, пристально вглядываясь в бумаги перед ним. Он ничего не сказал. Но она заметила, с какой силой он нажимал на ручку, пока делал записи. И надеялась, что это для того, чтобы размножить их сразу в трех экземплярах. Среди Смотрителей, с которыми им приходилось иметь дело, Смотритель Боб был самым отзывчивым. Беа не знала, что делать, если и он начнет осуждать их. Со смертью они сталкивались постоянно. И от этого ожесточились, потеряли чувствительность к ней. И не только когда речь шла о членах Общины, погибших страшной или даже самой заурядной смертью. Но вокруг них все умирало, не таясь. Смерть была таким же обыденным явлением, как жизнь. Само собой, они тревожились друг за друга, но, когда выживание одного из них прекращалось по каким бы то ни было причинам, они смыкали ряды и обращали силы на то, что осталось живым. Это следствие жизни в Дебрях было непредвиденным, но оно возникло быстро и явно. В эпоху еще до рождения Беа в культуре бытовало убеждение, что благодаря близости к природе человек меняется к лучшему. И сразу после прибытия в Дебри они воображали, что жизнь здесь сделает их лучше – более чуткими, гармоничными людьми. Но вскоре пришло понимание: насчет того, что означает это «лучше», они жестоко ошибались. Вполне возможно, имелось в виду умение лучше быть человеком, причем определение «человека» оставалось открытым для толкования. Или же «лучше» – в смысле, для выживания где угодно, любой ценой. Беа считала, что в этом отношении жизнь в Дебрях немногим отличается от жизни в Городе.

Смотритель Боб кашлянул и заговорил:

– Вот черт. Не повезло… – Он сверился с записями. – О Кедровой Шишке. Кто о нем заботится?

– Мы, – резковато отозвалась Беа. Щекам стало жарко. Но она так и не поняла, от стыда или от гнева.

Смотритель Боб вскинул глаза.

– Вы, конечно, как же иначе. – Он улыбнулся. – Кто еще?

– Кэролайн. Мы потеряли ее на Девятой реке.

– Когда?

– Вчера.

Ручка в его руке замерла.

– Слушай, а вы уверены? Потому что ее могло принести куда-нибудь сюда.

– Мы уверены.

– Ведь Девятая река сейчас быстрая, но не слишком холодная. А здесь, ближе к низовьям, она снова течет медленнее.

– Это из-за бревна. Ее точно больше нет.

– Эх, жалость-то какая. Мне она нравилась.

Беа не верила своим ушам: опять она вынуждена слушать про Кэролайн. Она зло хлопнула ладонью по стойке.

– Да ну?

Смотритель Боб испуганно отшатнулся.

– Что?..

– Осточертело мне слушать про Кэролайн, – процедила она.

У Боба отвисла челюсть.

– В смысле, с чего вдруг мы до сих пор ее обсуждаем? – Она рассеянно погрызла костяшку пальца. Неприязненно потрясла головой. Кэролайн? Да пошла она, эта Кэролайн, в самом деле.

Смотритель Боб уставился на нее как на дикую тварь. Осторожно отозвался:

– Ну, так ведь она только что умерла… вчера, говоришь? – таким тоном, будто увещевал дикого зверя: «Ну что ты, что ты, мишка».

Беа заморгала, попыталась подавить в себе вспышку ярости.

– Да, верно. – Она выпрямилась. – Она же только вчера умерла. – Она медленно выдохнула. – Извините, не сдержалась. – Щекам опять стало жарко.

– Ты уж прости, но Кэролайн мне нравилась, и я буду скучать по ней. – Он хмыкнул.

Она спрятала лицо. Не хотела, чтобы он видел, как она покраснела.

– Прошу прощения.

Он вскинул руку, словно желая показать, что все понял. Ему так хорошо удавалось казаться все понимающим. Она снова вспомнила про Нижний Пост, и ей стало по-настоящему грустно. Как же она без Смотрителя Боба? Будет ли он скучать и по ней?

Он придвинулся к ней.

– Наверное, я уже не рискую навредить ей, выбалтывая ее тайну, но раньше я разрешал ей пользоваться уборной там, за домом. Моя жена ставит там мисочку с пахучими сухими цветами. Кэролайн говорила, что ей нравится этот запах. – Он усмехнулся. – Это же пустяк… Ладно, довольно о Кэролайн, земля ей пухом. Сколько мусора?

– Подождите, – хрипло попросила Беа. – Еще одна. Маделин. Родилась мертвой. – Ее лицо вспыхнуло. Запинаясь, она добавила: – Я не знала, считается это или нет.

Смотритель Боб пристально поглядел на нее, потом в свой журнал, полистал страницы назад и обратно.

– Да пожалуй, как будто бы и не считается. Примем к сведению. Стало быть, пишем троих? – Он вымарал четверку в колонке «Всего умерло», не переставая официально улыбаться – сдержанно, одними губами.

Беа сбивчиво согласилась, чтобы не расплакаться. Ее недоношенная девочка даже за человека не считалась. Могло это служить хоть каким-то утешением или же усиливало мучительность потери? Внезапно она будто оцепенела.

– Сколько мусора? – снова спросил он.

– Двадцать фунтов, – прошептала она.

Смотритель Боб присвистнул:

– Ничего себе! Так много?

Беа хотелось сжаться в комочек на полу. Как чудовищно они, должно быть, выглядели со стороны. Мертвый младенец и избыток мусора.

Она подала голос:

– Это из-за нашего пропущенного прихода на Пост.

– А, да, – закивал он. – Логично. Сколько же это мешков?

– Три из тех, которые мы захватили здесь в прошлый раз.

– О, те мешки никудышные.

– Да уж, никудышные. До сих пор не верится, что они не лопнули.

– Это потому, что вы догадались сделать для них чехлы.

– Их Дебра смастерила.

– Умеет она шить.

– Умеет.

Он пробежал глазами контрольный список.

– Так вот, я могу дать вам новые страницы Инструкции, но насчет того, что это самый последний вариант, не поручусь. А еще мы могли бы заполнить опросники, раз уж вы все здесь. Новые данные им не помешают. Давно уже не собирали.

– Кровь и мочу тоже?

– Нет, оборудование мы отправили на Нижний Пост. – Он снова вгляделся ей в глаза. – Потому что вам полагалось идти туда.

– Мы и пойдем.

– А как же. Сами захотите – я уже отослал туда вашу почту. – Он еще раз подмигнул. И в голосе снова послышалась усталость. – В любом случае вам придется.

Беа придвинулась к нему.

– Боб, я поняла, – проворковала она и с удовольствием отметила, как на яблочках его щек проступил румянец.

– Ладно, ладно, – робко забормотал он.

– На Нижнем Посту мы еще ни разу не бывали. – Она старалась изобразить воодушевление, но уловила в своем голосе страх.

– Это меня как раз не удивляет. Добраться туда непросто, – сказал он, отсчитывая бланки опросников. По его лицу скользнула озабоченность, он стер ее, тряхнув головой. – Считайте, что будет вам приключение. – Он протянул бумаги. – Пора мне уже, а то еще моя хозяйка заведется. Когда заполните, просто бросьте их в щель для почты на двери.

Беа кивнула, взяла бумаги, и он с мальчишеским задором выбросил вперед ладонь.

– Ну что? Удачи вам, стало быть!

Она пожала ему руку.

– Надеюсь, скоро мы снова вас увидим.

Руки они разжали не сразу, словно новой встречи могло и не случиться.

Беа повернулась к двери, стараясь как следует запомнить все, что только могла. Специфический и затхлый запашок какой-то химии, зудение лампы на высокой ноте, мирное урчание какой-то техники, которая всегда была включена здесь, но никогда – на Верхнем Среднем Посту, где они, бывало, останавливались в разгар зимы. Смотритель Боб пользовался женским дезодорантом – она точно знала. А может, насыпал в носки детской присыпки, чтобы не натирать мозоли. Ее мать делала так иногда, надевая выходные туфли, которые ей жали. Но Смотритель Боб носил, как предписано, крепкие практичные ботинки. Чем он тогда оправдывается? Она представила, какими мягкими делаются от присыпки его ступни, как они с женой трутся ими в постели, под чистыми белыми простынями, толкая теплого верного пса, устроившегося у них в ногах. И страстно захотела очутиться в этой постели, в этом домашнем уюте. Она посмотрела на обручальное кольцо Смотрителя Боба, поблескивающее под лампами дневного света, и на краткий миг возненавидела миссис Смотритель Боб, кем бы она ни была.

Она резко остановилась.

– Ой, слушайте, чуть не забыла! У вас не найдется для нас хорошей толстой веревки?

Смотритель Боб нахмурился.

– Беа, ты же знаешь: мне нельзя снабжать вас такими вещами.

Беа кивнула, смущенная и раздраженная от того, что вообще спросила. Да пошли они все со своей веревкой.

– Но… – продолжал Смотритель Боб, – не следовало бы, но… – И он помахал сочно-зеленым леденцом на палочке. – Отдай его своей милой малышке, – сказал он. – Я же знаю, как она их любит. Только не болтай. – Он склонил голову набок, хитро улыбнулся и помахал еще одной сосачкой. – А этот для тебя. Похоже, тебе не повредит, – заключил он, и его улыбка погасла.

* * *

Они нарочно выбрали тот путь к Нижнему Посту, который делал крюк по Долине, где им только что запретили появляться навсегда. Оставалась еще надежда, что Смотритель Боб объявит им: это все ошибка и скажет идти тем маршрутом, каким им хочется, куда бы он их ни привел. А теперь, когда стало ясно, что поход к Нижнему Посту неизбежен, им захотелось попрощаться со здешними местами. На всякий случай.

Свой давний лагерь они увидели обнесенным кольями с натянутой между ними желтой лентой. По всему периметру были расставлены знаки «Идет восстановление растительности».

– Ну и для кого этот знак? – спросил Карл, бесцельно пиная ленту. Она лопнула и повисла.

– Для нас, – ответила Беа.

– Воздействие на растительный покров здесь только по вине Смотрителей, – посетовал он.

– Давайте попрощаемся. – В голосе Глена послышались меланхоличные нотки.

– И кстати, – подхватил Карл, – если вы что-то оставили здесь, самое время забрать. – С этими словами он уставился на Беа в упор и усмехнулся.

Беа огляделась в притворном недоумении, словно спрашивая: «О ком он говорит?» Перехватила взгляд доктора Гарольда, сочувственно кивнула. Он стыдливо отвел глаза. Она рассчитывала перевести стрелки, но, кажется, узнала тайну. Док тоже что-то припрятал! Она огляделась: не только он один смотрел себе под ноги или вдаль, в сторону деревьев или нагромождений каменных глыб, идеальных тайников для запретного имущества. Карл стоял с надменным видом, скрестив руки на груди. Он-то, разумеется, не прятал ничего. Зато Беа заметила, что на лице Вэл негодование чередуется со смущением, и, когда все разошлись, увидела, как Вэл, крадучись, улизнула. Пусть себе Карл бесится от того, как упрямо Община цепляется за свое прошлое, за свои секреты, а вот Беа, напротив, взбодрила мысль, что люди, вместе с которыми она испражнялась, мочилась и чуть не загибалась от голода, слышала, как они трахаются, и сидела на бесчисленных собраниях, все же ухитрились сохранить частицу приватности. Дебри и люди в них вновь пробуждали в ней интерес.

Беа вернулась к себе в пещерку и жадно схомячила оба леденца. Меньше всего Агнес нуждалась в напоминаниях, что такое сахар. Беа наблюдала, как остальные украдкой разбредаются по своим излюбленным уголкам. Как ей только в голову пришло, что лишь она одна привязана к прошлому.

От зеленого сахара в ней забурлила кровь. Сердце затрепыхалось. Стало казаться, что она способна преодолеть несколько миль бегом. Окрыленная, она кинулась к своему тайнику и обнаружила, что ее подушка и журнал исчезли, а вместо них появилась желтая лента «восстановление растительности». Сахарная эйфория мгновенно сменилась головной болью. Явление желтой ленты ощущалось как оплеуха. Как им только удалось отыскать ее нычку? Ей казалось, что за ней следят. Присев на корточки возле устья пещерки, она крепко обхватила колени, стараясь сохранять неподвижность, слиться с местностью. Таков один из способов самозащиты – уподобиться земле и живности, которая прячется на ней. Неужели и остальные втихомолку оплакивали свои потери? И чувствовали себя загнанными в угол, как она?

Скорчившись у входа в пещерку, она следила глазами за Гленом, который быстро направлялся к месту, где осталась лежать Маделин. В лагере она высмотрела Агнес, обматывающую Карла куском ленты с «восстановлением растительности», сорванной с колышков. Они стояли посреди огороженного пятачка. Агнес приплясывала, топала ногами и визжала, а Карл притворялся, будто его привязывают к столбу и в ближайшем будущем наверняка казнят. Его мольбы о пощаде долетали до Беа как тихий шепот, и она снова перевела взгляд на Глена.

Он постоял, глядя вниз, поковырял что-то пальцами босой ноги, присел, чтобы лучше видеть. Потом, все так же на корточках, провел ладонями по кустам и земле, засмотрелся вдаль, на пейзаж, который Беа выбрала для Маделин. Беа и не подозревала, что это место видно из пещеры. А вдруг он ошибся или не дошел куда надо? Или это она отошла не настолько далеко, чтобы скрыться из виду? И Глен, возможно, видел, как она хоронит их дочь, убежденная, что никто не нарушает ее уединение.

Беа снова посмотрела в сторону лагеря и Агнес. На свою малышку, наделенную даром выживания. На свою странную, деятельную дочь. Агнес бросалась на Карла с палкой. Карл стонал, хватался за живот, делал вид, что его пырнули. С ее последним броском он рухнул на колени.

– Умираю, – переигрывая, он стонал голосом призрака, взмахивал руками.

Агнес склонила голову набок, глядя на полного сил, жизнерадостно умирающего человека. Замерла, потом выкрикнула: «Так умри!» – и плюнула на землю перед ним.

Карл взревел, опрокинулся навзничь и умер.

Довольно хихикая, Агнес принялась изображать, как вспарывает ему живот и выпускает кишки.

Взгляд Беа метнулся к горизонту в поисках Глена, но тот куда-то подевался. В том, что он ничего не припрятал, она была уверена.

Только теперь Беа заметила, что нервно роет ногтями землю и ободранные кончики пальцев уже стали скользкими от мелкой пыли. Она обсосала их дочиста и сплюнула бурым. Но не успела опомниться, как вновь заскребла по земле.

У Общины и раньше случались долгие переходы – переходы, с которыми, как им казалось, не сравнятся никакие другие. Один такой в первый же год вынудил некоторых уйти. Но, несмотря на то что они куда-нибудь шагали почти каждый день, и так изо дня в день, в другие квадраты они никогда не забредали. И бывали лишь на трех Постах – тех трех, которые выстроились в линию вдоль восточной границы карты.

Их первую карту выдали им сразу после окончания Инструктажа, пока они укладывались, готовясь к официальному выходу в Дебри. Подъехал Смотритель Кори и кинул ее из окна грузовика. Документ был странный, составленный без каких-либо представлений о масштабе. Его покрывали символы, придающие ему вид детской выдумки.

– А это что за черные круги? – спросили они.

– Места, куда нельзя, – ухмыльнулся Смотритель Кори. Он держался уверенно и насмешливо, но его лицо было молодым и неопытным.

Они указали на гору с плоской вершиной и оранжевый флаг, который кто-то раскрасил неряшливо, вылезая за контуры. Это был Пост.

– Далеко дотуда? – спросили они.

Смотритель Кори улыбнулся.

– Без понятия, еще не узнавал. – Он порылся в кармане и вытащил серебристый диск размером с его ладонь. – Кто у вас здесь за главного?

– А мы не намерены его выбирать, – горделиво отозвался Глен.

Смотритель Кори закатил глаза. Потом обвел взглядом их лица.

– Тебе, – сказал он, протягивая диск Карлу.

Карл принял его и сразу подтянулся, подобрался, довольный, что в нем распознали лидера.

– И что мне с ним делать? – спросил Карл, повертев диск в руке. Он нажал кнопку у края, диск щелкнул. Нажал снова. Щелк. Нажим. Щелк.

– Сообщить нам, сколько шагов отсюда до Поста, – сказал Смотритель Кори. – Один щелчок – один шаг.

Лицо Карла мгновенно исказилось от ярости.

– Вы, блядь, серьезно?

Смотритель Кори притворился удивленным, но не удивился.

– Да, я, блядь, серьезно. А что, какие-то проблемы? Ну так можешь сообщить мне заодно, сколько шагов до ближайшего выхода.

Карл стиснул счетчик в кулаке, пытаясь раздавить, и ринулся к Смотрителю. Тот отдернул голову, прячась в грузовике, и поднял стекло, оставив узкую щелку.

– Один шаг – один щелчок! – крикнул он, взревел двигателем и погнал машину прочь.

Наверняка у Смотрителей имелись и другие способы определять расстояния, намного более эффективные. А этот был напрасным трудом, способом превратить приятную прогулку в каторжный труд. Сделать их жизнь чуть менее свободной, чем им хотелось, по мнению Смотрителя.

Они выбрали направление и зашагали и через несколько дней очутились на обширных лугах со множеством антилоп – одни лежали, изящно подобрав ноги под себя, другие свернулись, вытянув их вдоль тела. Кое-где трава была настолько высокой, что Беа видела на колышущемся пространстве лишь подрагивающие настороженные уши. Ястребы расселись по деревьям, а не парили на приятном ветерке необычно теплого и солнечного дня. Несколько взбудораженных антилоп вскочили и принялись исступленно нарезать круги, будто в порыве раскаяния. Община шагала себе и шагала. В то время они были еще настолько неопытными, что не сообразили: это предостережения. Что-то должно произойти. Если бы они огляделись по сторонам, то увидели бы, как травы приникают к земле, тянутся вперед, будто каждая травинка стремится спастись бегством. А когда они очутились посреди открытой, выжженной солнцем равнины, град и ветер обрушились на них внезапно, словно натиск непогоды сдерживала лишь дверь, которая теперь распахнулась.

Они присели там же, где стояли, прикрыли головы тюками, прижались друг к другу и к земле, подражая поникшей траве. Перед самым носом у них поблескивала паутина, чуть покачивалась, будто от легкого бриза, потому что люди своими телами загораживали ее от самых сильных порывов ветра.

Вокруг жалобно постанывали антилопы, подавая друг другу голоса среди рева бури, пока та не заглушила все прочие звуки. Потом послышались раскат и треск нескольких тонких тополей, расколовшихся неподалеку.

Град вскоре кончился, а ветер не унимался. Солнце уже садилось. Они поняли, что худшее позади, когда ястребы вновь пустились в полет, полосуя небо на плоских, напряженных под порывами ветра крыльях. Это была игра. Самцы красовались перед избранницами или бросали вызов соперникам. Трепеща, летели против сильного ветра и взмывали, подхваченные им. И замирали, как нарисованные, паря в вышине, в то время как на земле ветер сбивал Беа с ног.

Такой стала их первая сильная гроза. Напуганные, они не сходили с места так долго, что в конце концов прилетел смотрительский дрон, чтобы выгнать их оттуда. Они потащились дальше, сбитые с толку, с осоловелыми глазами, со страхом переставляя ноги. В месте их назначения Карл прямо перед стойкой Смотрителя наступил на счетчик и раздавил его, но лишь после того, как сообщил количество шагов, которое нехотя подсчитал.

Это случилось в первый год, когда у многих из них еще имелись обувь и спальные мешки, когда некоторым все еще казалось, что они в турпоходе вроде тех, о которых они слышали от бабушек и дедушек, – там, откуда они скоро вернутся домой и смоют его с себя. Гроза стала для них первой наряду с первым длинным переходом по Дебрям. Еще много сезонов после этого они, словно эпос, рассказывали об этих событиях, рассевшись у костра. Это была история о том, откуда они взялись, как они стали частью этой земли. Им казалось, что они добились чего-то невозможного. Вроде как открыли новый мир. Беа вспоминала, как смотрела на своих близких, на кровавые мозоли, на палец своей ноги, ногтя на котором лишилась, и ощущала гордость. В общей сложности это путешествие заняло почти восемь недель. У некоторых из них тогда еще сохранились часы, показывающие время и дату. Тогда им все еще внушало трепет осознание того, что можно так долго идти в одном направлении и не уткнуться в тупик. Они пока не понимали, как много здесь земли для скитаний.

И вот теперь, съежившись в пещерке, Беа мысленно представила карту. Новый переход будет длиннее, намного длиннее того, памятного. Придется пересечь три линии перевернутых букв W. Три горные цепи. Страх покалывал холодком пальцы ее рук и ног. Она поскребла в затылке, стараясь отделаться от тревоги.

Со своего места она видела, что почти вся Община уже вновь собралась. Они мелькали рядом с желтой лентой. Хотели поскорее уйти. Послышался шорох ступни, соскользнувшей с расшатанного камня, потом кряхтенье, снизу показалась сначала макушка Глена, потом его лицо с полуулыбкой и наконец руки и пальцы, которыми он цеплялся за камни, карабкаясь к ней.

– Где ты был, бродяга? – спросила она, хоть и знала ответ.

– Надо было осмотреться, попрощаться со здешними местами. На случай если мы не вернемся.

Она улыбнулась:

– Знаешь, мы ведь в любой момент можем вернуться на Средний Пост.

– Правда? – Глен уселся рядом, слегка озадаченный, принимая ее всерьез.

– Конечно! У Смотрителя Боба есть комната для гостей. Он звал нас пожить у него, когда захотим.

– Точно звал? – Он почесал голову.

– Нет. – Беа вздохнула. Она притворялась. Для нее это был один из способов продержаться очередной день под безжалостным небом. – Вообще-то нет, – повторила она. И думала, что это положит конец ее игре – Глен метнул в нее недоуменный взгляд, – но вдруг он рассмеялся.

– А, ясно, ладно, я понял, – отозвался он. – Эй, Смотритель Боб! Миссис Смотритель Боб!

Беа выпрямилась.

– Слушайте, а можно нам воспользоваться вашей душевой?

– Только нам понадобятся полотенца. Да, и еще мыло. О, и я был бы не прочь побриться. Послушайте, Боб, – можно мне звать вас Бобом? – у вас лишней бритвы не найдется?

– Приветик, миссис Боб, ну что там хорошего по Экрану?

– Ой, что это? Неужто брецели?

Они захихикали, сталкиваясь трясущимися плечами. Глен никогда не предавался мечтам об уюте их прежней жизни, о любых благах цивилизации и, кажется, даже не скучал по ним. Беа была благодарна за то, что ей не пришлось мучиться один на один с кислой, тоскливой болью по прошлому, которую она сейчас испытывала.

– Знаешь, я тут подумала, – начала она, – может, стоило бы нам лучше податься в Частные земли.

Она все еще пыталась шутить, но договаривала уже упавшим голосом и не смогла посмеяться над собственным предположением, как собиралась. А шутка получилась неплохой, потому что сама Беа считала Частные земли выдумкой. Сказочным местом, о котором на ее памяти люди говорили постоянно. Местом, где живется лучше, проще и приятнее, как якобы жилось в прошлом. Тайным убежищем для богатых и влиятельных, где им можно иметь собственную землю и делать что они только пожелают. Частные земли считались противоположностью Городу и предоставляли все те свободы, которых Город больше предложить не мог, и в них можно было или верить, или нет. Беа всегда казалось, что количество тех, кто верил, растет тем быстрее, чем хуже становится жизнь в Городе. Верила теперь и одна из ее теток и до сих пор присылала ей вырезки из газет о существовании этих земель и секретные карты с указаниями, где их найти. Мать всегда велела Беа выбрасывать их. «Нельзя просто верить на слово всему, что тебе говорят, – твердила мать. – Только если на то есть веская причина». Муж тетки убедил ее поверить, и она стала беспокойной и замкнутой. А раньше была милой и смешной. Одним из самых близких людей матери Беа. «Да уж, а раньше с ней было так весело», – вздыхала мать.

Глен обнял Беа за шею и притянул к себе.

– Ну-ну, – зашептал он. – Будет забавно.

Она понимала, что большей частью Глен в это верит. Но сама не верила нисколько. Перед ее мысленным взглядом снова возникла карта, она увидела все эти неизведанные земли, эту бежевую плотную бумагу, все это ничто. Там, на другой стороне, они изменятся – вот и все, что она знала. И незнание, как именно изменятся, было далеко не единственным, чего она боялась.

Часть II

Вначале

Вначале их было двадцать. Официально пребывание этих двадцати в штате Дебри считалось частью эксперимента с целью выяснить, как человек взаимодействует с природой, потому что теперь, когда вся земля использовалась как источник ресурсов – нефти, газа, минералов, воды, древесины, пищи – или как место для хранения мусора, обслуживающих устройств и сооружений, токсичных отходов, – подобное взаимодействие оказалось потерянным для истории.

Однако большинство из этих двадцати мало что знало про естественные науки, и многим из них вообще не было дела до природы. У этих двадцати имелись те же причины, по которым люди во все времена отворачивались от всего, что было привычно, и пускались в путь к незнакомым местам. В штат Дебри они отправились потому, что больше было некуда.

Им хотелось сбежать из Города, где воздух стал отравой для детей, улицы были многолюдными и грязными, где ряды небоскребов тянулись до горизонта и дальше. И поскольку все земли, которые не поглотил Город, теперь служили, чтобы поддерживать жизнь в нем, казалось, что в Городе в настоящее время живут все. Независимо от их желания. Так что если из этих двадцати двое отправились в Дебри за приключениями и еще пара – за знаниями, то большинство сбежали туда, считая, что от этого побега тем или иным образом зависит их жизнь.

Вначале у них имелись обувь, армейские спальные мешки, палатки, легкая кухонная утварь из титанового сплава, эргономичные рюкзаки, брезентовые штормовки, веревки, ружья, патроны, налобные фонари, соль, яйца, мука и многое другое. Они вошли на территорию штата Дебри, разбили лагерь и в первое же утро напекли оладий. И посыпали их сахаром. Свои первые рагу они сдабривали беконом. Впрочем, их скарба хватило ненадолго. Тот первый день ощущался как каникулы в чудесном новом месте. Это ощущение тоже вскоре улетучилось.

Вначале оттенки их кожи напоминали древесное волокно, речной песок, влажные корни растений, сочную изнанку мхов. Их глаза были карими. Волосы темными. У всех имелся полный набор пальцев – все десять на руках и ногах. На коже отсутствовали шрамы. В число опасностей Города царапины и порезы никогда не входили.

Вначале о них писали, о них информировали оставшихся в Городе. Группа людей, которые отказались от благ цивилизации, чтобы жить в глуши? Зачем и кому это могло понадобиться? Авторы обзорных статей гадали, что с ними станет. Журналисты из мейнстрима гадали, от чего они бегут. Альтернативная пресса – известно ли им то, чего не знают остальные. Простые люди отправляли им посылки с домашним печеньем, кофе, хот-догами – как правило, несъедобными к моменту получения. Батарейки, зубные щетки, ручки. Бесполезные предметы для тех, кто пытается вести жизнь первобытного человека. Однажды им прислали сорокафунтовый чугунный котел. Семейную реликвию. Он годами валялся в чулане, писал на открытке его прежний хозяин. Рука не поднималась выкинуть. Он выражал надежду, что им котел пригодится. Смотритель сфотографировал, как они притворяются, будто даже все вместе никак не могут поднять его. Все они улыбались или корчили страдальческие гримасы. Снимок отправили хозяину котла, чтобы хоть как-нибудь поблагодарить его. И заодно дать понять, какой это нелепый дар тем, кому каждый день приходится ходить пешком и носить на себе пожитки. После краткого обсуждения все проголосовали за то, чтобы не брать его с собой. Решение было очевидным. Но тем вечером они приготовили в нем еду. И с тех пор таскали Чугунок с собой.

Вначале они безропотно соглашались сдавать кровь из пальца, мазки с внутренней стороны щеки, мочу на анализ, терпеть замеры артериального давления, заполнять опросники всякий раз, когда приходили на Пост, – чтобы выяснить, как они воздействуют на природу и как природа воздействует на них. Проведенные ими в Дебрях дни становились для кого-то данными, хоть они так и не поверили, что эти данные могут быть настолько важными.

Вначале они следовали всем пунктам Инструкции, письменному уставу штата Дебри, – из страха, что их отправят домой. Никогда не устраивали лагерь повторно на одном и том же месте. Собирали весь свой мусор и даже тот, который никак не мог принадлежать им. Закапывали кости. Тщательно вымеряли глубину ям для туалета и расстояние от ям до источников воды. Восстанавливали места, где разводили костер, до состояния нетронутой земли. Ходили так, что никто бы не догадался, что по этому месту прошли двадцать человек. Не оставляли следов. Пили непригодную для питья воду, потому что не всегда удавалось найти хорошую, и расплачивались за это.

Но все это было в самом начале.

Со временем ружья, палатки и спальные мешки пришли в негодность. И они научились дубить кожи, сшивать их жилами, охотиться с самодельными луками, с удобством располагаться на ночлег на земле под открытым небом. Соль закончилась последней. И, когда ее не осталось, они узнали, что настоящая пища имеет вкус земли, воды и усилий.

Со временем они поджарились на солнце, потемнели, как темнело все вокруг, пропитавшись дождем. Их темные волосы приобрели оттенок бронзы. Глаза по-прежнему остались карими, но сухими, в коросте, и тоже обожженными солнцем.

Со временем они научились умению вовремя прятаться, прислушиваясь к птицам. Научились осторожности, наблюдая за оленями. Научились дерзости, увидев, как волчья стая завалила здорового лося. А потом узнали, как разглядеть почти незаметную хромоту, которую скрывал здоровый на вид лось. Узнали, как определять времена года не по часам, разбившимся в первые же несколько месяцев, и не по календарям, которые они сожгли, как только резкое похолодание стало для них угрозой отморозить пальцы, а по тому, что вывелось и вылупилось, что сначала выглядело маленьким, и по тому, насколько долгим был его рост. Они научились определять возраст живности не по размеру, а по окраске и лоску шерсти и оперения. Научились брать курс на предгорья, заслышав брачный клич оленя-вапити. А когда видели самку, раздавшуюся в ширину почти как в длину, даже если снег все еще был высок, знали, что пора плестись обратно на равнины. Они узнали, как различаются вкус и запах листвы в зависимости от времени года, узнали тайную сладость трав с красными метелками по осени и горечь последних трав сезона, погребенных под зимним снегом, но почему-то все еще зеленых, как у ядовитых грибов бывают приманчивые оттенки. На такие цвета клюют только недоумки. Цвет – это предостережение. Они усвоили и это. Узнали, что можно есть, наблюдая, как кормятся животные.

Со временем все они столкнулись с тем, как какая-нибудь резинка для волос, зубец вилки, растрепавшаяся веревка или одинокая серьга терялись и не находились во время сбора микромусора. Стали рыть отхожие ямы там, где не положено, и недостаточно глубоко. Разбивали лагерь вновь и вновь на одних и тех же местах, поскольку чувствовали себя там как дома. И находили краны на трубах из скважин или водоносных горизонтов под землей. Те самые краны, которые устанавливали Смотрители для борьбы с пожарами. Краны, которыми Общине не полагалось пользоваться. Воду оттуда они набирали при каждой возможности, потому что она была чистой, и, когда они пили ее, им не приходилось беспокоиться, как в самом начале.

Даже исследование со временем, похоже, застопорилось. Они начали пропускать сезонные визиты на Посты из-за бурь. А когда наконец добирались туда, оборудование не работало. Или медсестры не было на месте. Опросники не обновлялись. Связь с учеными отсутствовала. Может, они просто изучают что-то другое, не требующее анализов крови, надеялась Община. Или ученые уже закончили работу и просто забыли сообщить остальным. И если так, что будет с ними? Им придется уехать отсюда? Но когда тревога достигала пика, всякий раз на Пост являлась медсестра со своими перчатками и иголками, и опросники опять оказывались слишком назойливыми и личными, и все становилось нормальным. Или настолько нормальным, насколько это было возможно.

Со временем пресса и люди в Городе ополчились против них. После того как известие о первом умершем (Тим, от переохлаждения) наконец дошло до Города, в обзорных статьях их начали называть эгоистами, варварами, даже убийцами и выражать надежду на их скорую гибель. Об этом им сообщили явно недовольные произведенным впечатлением Смотрители. Они требовали, чтобы Община занялась сведéнием ущерба к минимуму. Тогда Хуан написал редактору, чтобы объяснить, как им здесь живется и что они узнали о смерти. В письме он рассказал, как однажды вечером, еще в самом начале их первого года, они наткнулись на олененка-заморыша: свернувшись в тугой клубок под густо растущими деревьями, он положил узкую головку на блестящие черные копыта. К утру он исчез. Он попадался им по вечерам еще трижды. Убегать не пытался. Только поднимал голову, смотрел на них и клал на прежнее место. Они решили, что мать оставила его здесь, чтобы он дождался ее возвращения, как делают олени. Но на четвертую ночь они увидели, как он выходит из травы шаткой неуверенной поступью и направляется к деревьям. Один.

Большое стадо оленей проводило вечера поблизости в зарослях травы. И хотя этот осиротевший малыш держался неподалеку от сородичей, к ним он не присоединялся. По известным только стаду причинам этому олененку не было места в нем. И все же он не уходил далеко, инстинкт самосохранения боролся в нем с представлениями об устройстве оленьего социума.

На четвертую ночь температура снизилась, утром Община проснулась на искрящейся от инея траве. Некоторые сразу бросились к деревьям и с облегчением увидели, что олененка под ними нет. Но потом заметили его чуть поодаль, в высокой траве. Он лежал замерзший, с вытянутой шеей, словно напрягшейся для дыхания, передние ноги были согнуты так, будто он сначала упал в изнеможении на колени, а потом рухнул на землю. В изящном ушке застыла лужица крови. Другой олень в нескольких шагах от мертвого олененка безмолвно слизывал иней с травы. Общину взяла тошнотворная злость. В оленя полетели камни. «Почему вы не позаботились о нем? – крикнул кто-то. – Он ведь тоже был оленем!»

Они поняли, только когда в лютый ночной мороз потеряли Тима. Разумеется, они отличались от оленей. Но не настолько, как им всегда казалось. Той ночью они понимали, что он мучается, но ведь мучились и все остальные. И в какой-то момент сработал некий рефлекс. Их изумила легкость, с которой крик о помощи был истолкован ими превратно. И даже пропущен мимо ушей.

Опубликованное письмо жители Города восприняли с омерзением. И вскоре во всех статьях начали описывать ужасную гибель, которую предрекали Общине в Дебрях, – как они сгорят заживо в лесном пожаре, как их изувечит пума, как их силы истощит безудержный понос. Смотрители пересказывали им все это и, казалось, злорадствовали. И некоторые из них в самом деле умерли именно так, как им предсказывали. В конце концов, их численность сократилась до одиннадцати человек. Не то чтобы эти потери не были трудными. Просто теперь потери стали неотъемлемой частью их повседневной жизни, как и многое другое.

Вот почему им грел душу вид животных постарше – скажем, вапити с сединой на морде и легкой хромотой, которая была бы более заметной, если бы олень не научился скрывать ее. Он выжил. Заботливая мать и стадо оберегали его, когда он был уязвим. Испытания обрушивались на стадо, и оно выдержало их. Пожары, проносящиеся по равнинам. Наводнения и оползни. Болезни, перескакивающие с одного оленя на другого. Засухи и взрывной рост популяции, означающие жестокую борьбу за всю необходимую пищу. Были изведаны и удовольствия. Такие, как бодаться, лягаться и носиться по холмам в дни юности вместе с другими телятами. Неестественная плавучесть при первом купании. Первое прикосновение к снегу копытами – еще одно ощущение, полное удивительной новизны. Из-за него не сразу была замечена тревожность, с которой стадо рылось носами в мягкой пудре, разыскивая еду.

Если олень был самцом, ему случалось участвовать в поединках. Сколько гаремов он защитил? Сколько сочащихся кровью ран стали шрамами на его мощном теле? Если самкой, рождались телята. Видела ли она, как они убегают прочь, довольные и здоровые? Или была вынуждена смотреть, как самый слабый из них, прежде чем пасть жертвой стаи волков, жалобно зовет ее? А если она была альфа-самкой, матриархом, доводилось ли ей тревожиться о правильности своих решений? Или сознавать, что она непригодна для того, чтобы вести за собой стадо?

Но как бы то ни было, каждую ночь это животное устраивалось на ночлег под шелестящими деревьями, на палой листве или в траве, под луной и звездами, слушая совиные голоса и осторожную поступь ночной живности, целый новый мир, сравнительно не известный ему, за исключением некоторых моментов затишья, – и утешалось лишь присутствием сородичей и тем, что прожит еще один день. Без каких-либо гарантий на завтрашний.

И для Общины мало что отличалось. Они жили той же самой дикой жизнью. Конечно, они всегда могли перехитрить животных. Или почти всегда. Стремление выжить сильно. Даже самое неразумное из существ может действовать по-умному, если от этого зависит, увидит ли оно еще одно утро под прохладными лучами солнца в штате Дебри, в последних дебрях, которые оставались дикими на тот момент.

Разумеется, теперь их больше нет. Но не будем пока об этом.

Часть III

Большой переход

Этот переход они стали называть Большим, потому что идти пришлось целый сезон и еще часть следующего, прежде чем удалось приблизиться к предгорьям самой первой из трех горных цепей, которые предстояло пересечь.

Во время Большого перехода они шагали по совершенно новым ландшафтам. Оказывались на лугах, пахнущих мускатным орехом после дождя. В долинах со стадами трубящих вапити и звуками утраченного мира. Дикими аналогами неотвязного, тоскливого свиста со стороны Нефтеперегонок – заводов за чертой Города. Попадали в окружение странно низких гор, где неровно выветренные пики соседствовали с пологими, мягко очерченными красноверхими холмами. Издалека некоторые из этих холмов напоминали многоярусные свадебные торты. Вблизи же оказывались всего лишь некогда прочными, а теперь рассыпающимися возвышениями. В траве, полосами растущей между ними, там и сям виднелись можжевельник и сосны.

По ночам звезды мерцали, сблизившись так тесно, что облако их света окутывало небо целиком. И смотрелось гораздо утешительнее, чем скупой охват Млечного Пути.

Они пересекали новые полынные моря, где единственным событием был дождь. В чем тут дело – во времени года или в климате, – они не знали. Мокрая полынь пахла лучше, чем когда бы то ни было. Даже лучше, чем прокаленная солнцем. Пахла чистотой, мылом и делала воздух вязким. Вспугнутые олени мчались прочь, прочь, прочь, потом останавливались и оглядывались. А увидев, как они стоят неподвижно, олени вновь срывались с места – прочь, прочь, прочь. Горизонт был недосягаем.

Они набрели на настоящую пустыню, или так им показалось. С мягкими засоленными песками, где они сбились с пути, когда солнце встало над головой, изменив светом текстуру поверхности земли. С пересохшими глинистыми ложами озер, плайями и характерным узором темных трещин. Раскаленный горизонт плыл перед их глазами, точно река из золота.

Целыми днями они брели среди растительности высотой по колено, вдоль соленых озер – иссохших, белых, подернутых коркой и потрескавшихся, вверх по длинным пологим склонам, затем вниз, и вид всюду был один и тот же: очередное пространство, занятое вперемешку бурой и зеленой полынью, белесой травой с метелками, каждое растение само по себе, обвившее само себя и только себя. Можно было пройти между кустами, не задев ни один из них. Сиротливый это был ландшафт.

Порой попадалось дерево – чахлое, но приметное, и Беа думала: «Бедолага».

Склоны, по которым они брели, выглядели так, будто великан приподнял землю за переднюю кромку. Пласты земли полого возвышались и заканчивались обрывами. Достигнув верхнего края каждого из них, кочевники съезжали по откосу на дно очередной долины, которая казалась плоской, как лист бумаги. Лишь ощутив напряжение в икрах, они понимали, что вновь взбираются в гору.

Порой откосы оказывались настолько высокими, что приходилось спускаться, съезжать или скатываться на целые этажи каменистой почвы вниз, а иногда не превышали нескольких сотен футов, но людям казалось, что при каждом таком спуске они теряют только что набранную высоту. Рельеф с нулевой суммой. Но каждая следующая ночь на этом пути высоко над уровнем моря становилась холоднее предыдущей, и они понимали, что мало-помалу поднимаются к новым горам.

Шагали они в основном молча, настороженные неопределенностью пункта своего назначения и непривычностью земель, которые вели к нему. С каждым новым склоном, оставшимся позади, они видели все меньше и меньше растительности, и Беа не то чтобы ощущала, что ландшафт меняется, а, скорее, не могла отделаться от чувства, что он просто исчезает из-под ее ног и что вскоре под ними не останется ничего, почти ничего. Полынь и травы редели, пески становились все более рыхлыми, смещались под порывами ветра. С верхней точки каждого подъема казалось, что все дно долины шевелится, полное призрачных змей, скользящих между растениями. В необозримости этой земли их ненадежные глаза замечали скорее движение, чем присутствующую рядом с ним неподвижность. По ночам, когда они устраивали привал, им плохо спалось под пронизанным светом, деятельным небом.

* * *

В конце одного длинного дня с постепенным подъемом в гору они достигли вершины и увидели с нее очередную долину. Заметили далеко справа шлейф повисшей в воздухе пыли. А в голове пылевого облака – лошадей, может, с дюжину, стремительно и дружно скачущих через долину.

– Наверняка к воде, – сказал Глен.

– Подождем здесь и посмотрим, остановятся или нет, – отозвался Карл. – Вода нам всегда нужна, а тащиться ради нее семь дней не в ту сторону – не очень.

Они сели. Одни болтали свисающими с обрыва ногами, другие разлеглись в полыни. Сверху плаксиво покрикивал ястреб: «Прочь, прочь». Карл и Глен стояли, прикрывая глаза сложенными козырьком ладонями, и следили за скачкой лошадей.

И когда те были уже на самом краю поля видимости, пыль остановилась, облако осело. Карл поднес к глазу зрительную трубу и заглянул в треснувший окуляр.

– Зеленое, – сказал он, целясь в точку на горизонте, где тени казались чуть темнее, чем вокруг. – Не очень далеко. – И он передал трубу Глену.

Спустившись в долину, они направились по следу лошадей и день спустя вышли к небольшому болотцу вокруг пульсирующего родника. Беа ужасно хотелось услышать ржание, увидеть, как кони задирают друг друга, или даже удостоиться высокомерного взгляда, каким умеют смотреть лишь лошади, но тех уже и след простыл. Там, где они стояли, чахлая травянистая поросль была примята или затоптана. На земле остались отпечатки диких копыт.

– Берите воду из самого родника, – предупредила Вэл. – Тупые кони здесь все засрали, – она скривилась.

Беа видела конский помет только один раз, на сухой земле далеко от воды. Она смотрела, с какой злостью, будто это в самом деле дерьмо, Вэл распинывает комья земли.

Взяв Агнес за руку, Беа повела ее в обход маленького, но живучего болотца. Они переступали через тонкие струйки, которые стремились куда-то к новым далям, но высыхали раньше, чем добирались туда. Из-под их ног выскочила лягушка, обе от неожиданности засмеялись.

– Лягушка! – крикнула остальным Беа, но никто не услышал. Лягушка поскакала прочь, поднимая брызги и кваканьем призывая сородичей, и вскоре затерялась в болотце, зеленом по краям и голубом от неба, отразившегося в самой сердцевине.

– Откуда оно взялось? – спросила Агнес.

Беа окинула взглядом травянистые кочки и полынь, буйные и неприветливые.

– По-моему, оно было здесь всегда, – сказала она.

Община бродила по щиколотку в вязкой грязи, мутила воду, передавала из рук в руки личные фляжки, мехи, несколько больших пузырей и бутылок, из которых пили все вместе, и наполняла их водой из родника. Они пили, снова набирали воду, потом стали рвать водяной кресс, буйно разросшийся по берегам. От внезапной влажности все размякли, стали сонливыми и вскоре улеглись всего в нескольких сотнях шагов от воды.

Ночью Беа слышала парад живности. Семенящие шажки грызунов. Легкую поступь койота, негромкий шорох копыт антилопы по земле. Почти не сомневалась, что одна из антилоп наткнулась на их лагерь и шарахнулась от неожиданности. Слышала, как тихо плещется вода, до которой достают носы и языки. Она села и увидела силуэты и слабый блеск глаз вокруг воды, мерцающей в рассеянном свете ночи. Всходил месяц, отбрасывая на дно долины светящуюся дорожку. Яркую, как пламя, ленточку. Не верилось, что можно озарить сразу так много. Но все-таки она видела животных, идущих к воде, видела даже отметины у них на шкуре.

Потом она услышала за спиной отрывистый щелчок, что-то просвистело над ухом, и мгновение спустя антилопы с топотом помчались прочь и скрылись в тени. Обернувшись, она увидела, как сидящий Карл опускает охотничий лук.

Переведя взгляд на Беа, он спросил сонно и невнятно:

– Это сон?

– Ты чуть в меня не попал, – прошипела она, с сомнением ощупывая ухо: а вдруг попал?

Карл протер глаза и вгляделся в темноту.

– А тех зацепил?

– Нет, конечно, – огрызнулась она.

– Да ладно тебе. – Он стряхивал с себя сонливость. – Ничего с тобой не сделалось.

Беа почувствовала, как в ее ногах завозилась Агнес. Она не спала. Вероятно, Агнес не спала все это время, потому что, казалось, она всегда бодрствует, бдит и наблюдает. Беа сильно толкнула ее ногой.

– Даже звери спят, шпионка ты маленькая, – прикрывая рот, сказала она.

Агнес притворилась мертвой. Беа снова улеглась и свернулась клубком, отодвигаясь от дочери и от Глена, который все проспал.

До нее долетел шепот Карла:

– Пойду гляну, не зацепил ли кого.

Она услышала, как он удаляется к воде. Потом – как посвистывает, возвращаясь.

Он зашуршал постелью, укладываясь.

– Слышь, Беа, – свистящим шепотом позвал он, – нет, не зацепил. – И, не дождавшись от нее ответа, снова зашипел: – Ты слышала, что я?..

– Заткнись.

Он хмыкнул, довольный, что разозлил ее.

В ногах заерзала Агнес, передвинулась так, чтобы хоть какой-нибудь частью тела касаться матери.

Беа закрыла глаза. Услышала гул насекомых, оживших с наступлением безопасной темноты. Навострила уши, надеясь различить шаги других животных, явившихся на водопой, но ничего не услышала. Сквозь опущенные веки светил месяц. Тень скользнула перед ее глазами, насекомые притихли, и она поняла, что это тень не от какого-нибудь заплутавшего облака, а от летучей мыши, охоту которой изобличил лунный свет. Ей представилось, как луна заключает некий пакт со всей потенциальной добычей равнины и вся эта добыча возносит благодарности и маленькие жертвы своей хранительнице-луне. Потом представилась и летучая мышь – как она в одиноком полете проклинает луну, свет и благодарных тварей внизу, на земле, и дает обет отомстить им всем.

* * *

После многодневной ходьбы по все более голому ландшафту однажды на закате они достигли верхней точки склона. За долиной под ним раскинулась плайя – обширное, белесо-иссохшее озерное ложе, простирающееся в обе стороны дальше, чем хватало взгляда. А его дальний берег окаймляла высокая горная гряда, припорошенная снегом. Гряда состояла из ряда похожих на луковицы сопок, явно более округлых, чем любые формы, какие только Беа видела на естественных ландшафтах. Находящиеся в тот момент в тени сами сопки были угольно-черными и, вероятно, при дневном свете тоже. Но тонкий слой снега лишил их очертания четкости, и Беа, разглядывая их, подумала, что они напоминают старые рисунки, на которых киты выгибают дугой спины, прежде чем нырнуть в глубины океана.

– Должно быть, там он и есть, Пост, – сказал Глен.

Но они не заметили ни зданий, ни других сооружений.

– Утром увидим, как крыша блестит на солнце, и узнаем, – объявил Хуан.

– Давайте-ка разведем костер, поедим – и спать. Тогда можно будет проснуться и закончить этот жуткий переход, – предложила Вэл.

Они собрали весь сушняк, какой смогли – обломанные и высохшие ветки полыни, прутики в коросте странного оранжевого лишайника, – и добавили к нему растопку, которую старались носить с собой. От костра пахло лекарствами, он больше дымил, чем горел. На нем испекли желудевые лепешки и разогрели несколько ломтей копченой оленины, которые получились почти сочными.

Когда угасли остатки солнечного света, Карл созвал всех к костру. Сидя на корточках, он водил по земле веткой.

– Может прийти время, когда нам понадобится разделиться.

– С какой стати нам это понадобится? – спросила Беа.

– Я о том, чтобы прикинуть на всякий случай. По-моему, неплохо было бы продумать варианты. – Карл бросил ветку в костер, но она перелетела через него и попала в доктора Гарольда, сидящего с другой стороны.

Тот ойкнул.

– Извини, – сказал Карл. – Беа, есть возражения?

– Как будто бы нет.

– Вот и хорошо. Сейчас мы движемся группой, а надо разбиться на пары, как вначале.

– А нельзя просто остаться в той же паре, как раньше? – спросила Дебра.

– У некоторых пары умерли, – напомнил Хуан, пары которого уже не было в живых.

– Еще меня беспокоит, что у разных людей разные роли и что не каждому из нас известно, как справляться своими силами.

– Ну, мы же группа, – отозвался Глен. – Чем плохо, если мы думаем о себе как о группе?

– Тем, что группой мы, возможно, останемся не навсегда, – гнул свое Карл. – А мы даже не знаем, как действовать самостоятельно, без помощи остальных. К примеру, всякое ядовитое – растения, грибы, насекомые и так далее – обычно определяют Дебра и доктор Гарольд.

Доктор Гарольд подал голос:

– Карл, на самом деле я не…

– А если вы останетесь одни и будете голодать? А если найдется только одно растение – то, которое вы никогда прежде не видели? Или вы наткнетесь на источник воды – вам известно, как определить, что она чистая?

Никто не ответил. Не потому, что они не знали, а потому, что им не нравился тон Карла. Тон был ворчливый и укоризненный, а они вымотались и хотели спать.

– Так как же проверить, пригодна вода из источника для питья или нет? – подхватила Вэл высокомерно и раздраженно, пытаясь скрыть, что и сама она, вероятно, понятия не имела как.

– Спросить у животных, – сказала Агнес.

Послышались смешки взрослых.

– Какая прелесть, – умилилась Дебра.

Агнес нахмурилась.

– Спросить у животных, – повторила она, понизив голос, словно чтобы придать ему серьезность. – Спросить: «Откуда вы пьете?» – а потом идти туда, где они пьют. Хочу попробовать еду – даю ее сначала животным. Они едят – и я ем. Они не едят, и я тоже нет. Спросить: «Куда вы идете?» И в ответ они туда и пойдут.

– Для начала неплохо, – сказал ей Карл. – Но это всего лишь общее правило, для жизни его не хватит.

Беа заметила, как насупилась Агнес от этой поправки.

Карл продолжал:

– У нас с животными разные потребности и разные орудия. У нас есть огонь, так что мы можем есть больше. У нас есть противопоставленные большие пальцы, так что мы можем охотиться успешнее. У нас в кишечнике другие микробы, так что мы можем пить из большего количества рек.

– Вообще-то, – вмешался Глен, – из-за наших микробов мы можем пить из меньшего количества рек.

– Ну, я-то могу из большего, – парировал Карл, – а что не так с твоими микробами – без понятия. – В мерцающем свете костра казалось, будто он скалит зубы.

Агнес шмыгнула носом, будто плакала, и Беа поставила ее на ноги и вывела из круга. Глен пожал плечами, пока они проходили мимо.

Они уселись на их постель из шкур.

– Ты расстроилась? – спросила Беа у Агнес.

– Нет, – ответила та. – Мне дым в нос попал.

«Причина настолько же, если не более вероятная, как и слезы на эмоциях», – подумала Беа. Она отыскала у себя в сумке щетку и провела ею по волосам Агнес.

– У тебя все спуталось. Надо бы нам расчесываться почаще.

– Мне не нравится.

– Понравится, если будем чаще. Большинству девочек нравится, когда их причесывают.

Волосы Агнес ложились волнами и бронзовели. Перья папоротника.

– Карл правда может пить из многих рек? – спросила Агнес.

– Нет.

– Почему же тогда сказал, что может?

– Потому что иногда Карл говорит не то, что есть на самом деле.

– Но даже когда Глен сказал, что он не прав, Карл сказал – нет, прав.

Беа ответила:

– Не слушай ни того ни другого. – Она помолчала. – То есть Глена все-таки надо слушаться, потому что он не чужой. И потому что он умный.

– А Карл нет? – спросила Агнес, сама простота.

– М-м… – замялась Беа.

– По-моему, они оба не правы.

– М-да? – Беа улыбнулась в темноте.

– Да. Животные всегда правы, и, когда я делаю, как они, ничего плохого не бывает.

– В следующий раз, когда мы захотим есть, пить или заблудимся, я буду делать так же, как ты.

– Ладно. – Агнес выпрямилась. И, кажется, загордилась.

– Надо бы нам подрезать тебе волосы.

– Нет, – отказалась Агнес.

– Ну, короткие волосы ведь не так путаются. И надо что-то сделать с этими колтунами. – Беа покрепче взялась за волосы Агнес у корней и попыталась разодрать их щеткой до концов. – Если сомневаешься, слушай Глена, – продолжала она. – Разница в том, что Глен любит тебя, а Карл нет.

– Карл меня любит, – возразила Агнес. – Он сам говорит.

Спутанный клубок волос поддался, голова Агнес дернулась.

– Ай, – она опасливо притронулась к голове в том месте, где раньше был колтун. – Карл говорит, что любит меня и любит тебя, – продолжала она.

– М-м… – Беа не желала слышать, кого любит Карл. И сомневалась, что он любит кого-нибудь, кроме себя.

Они помолчали.

– А ты меня любишь? – спросила Агнес.

– Конечно.

– Даже когда злишься?

– Я никогда не злюсь, – соврала Беа. Ей не хотелось, чтобы Агнес видела ее такой. И разве не лучше, если все ее действия будут считаться любовью? Беа снова дернула за щетку, Агнес захныкала: «Мама!» – да так жалобно, что Беа остановилась. Теперь макушка Агнес выглядела как мягкий ровный купол в гнезде из колтунов.

Агнес забрала щетку и принялась раздирать волосы сама, не переставая хныкать.

– А может, легче будет, если намазать волосы салом? – с надеждой спросила она.

– Ага, давай, и пикнуть не успеешь, как койоты оставят тебя вообще без волос.

Агнес улыбнулась, несмотря на боль.

– Да не будут они, – почти смущенно возразила она, и Беа увидела, как ее лицо исказилось в попытках представить, как койоты тычутся носами в ее волосы.

– А могли бы. – Беа рассмеялась. Но она и вправду думала, что могли бы.

Она увидела, как взрослые встают, расходятся, кто-то гасит костер. Собрание закончилось, скоро все начнут укладываться.

Беа демонстративно зевнула.

– Пора спать.

Агнес попыталась удержаться и не зевнуть по ее примеру, но все-таки сдалась. Они улеглись, Агнес в ногах. Беа хотелось, чтобы она переползла выше и уснула в ее объятиях, как делала, когда была младше, но просить не решилась – не хотела услышать от нее отказ. Так что она стала ждать, когда порыв холодного воздуха возвестит, что и Глен ложится к ним, но уснула еще до его прихода.

* * *

Они уже видели, что у гряды прежний сухой ландшафт заканчивается, и подобно узникам, привыкшим жить в неволе, боялись расстаться с ним, с тем местом, которое так отчаянно стремились покинуть. Беа оглядывалась через плечо почти так же часто, как глазела на возвышающиеся впереди округлые холмы. Она знала, что по другую сторону от них совершенно иной мир. Думала, что это наверняка граница Рудников. Земля находилась преимущественно в активном пользовании, труд был автоматизирован, но Беа знала, что где-то же должны жить рабочие, без которых нельзя обойтись. И рабочие эти – скорее всего, люди, которым не по карману даже самая тесная конурка в Городе. Которых вытеснили оттуда, выдавили высокие цены еще несколько поколений назад. Теперь они проводили в казармах или малобюджетных жилищных комплексах всю свою погрязшую в долгах жизнь. Все, что происходило за пределами Города, всегда казалось вроде как загадочным. Тот тип из Промзоны, с которым она трахалась, объяснял, что жилье ему досталось даром, по службе, и в это верилось с трудом. Беа впечатлилась. Ей показалось, он этим гордится.

Сильный ветер настиг их у самого края плайи, и они решили сделать привал на ночь. Никаких признаков Поста или других строений они так и не увидели. Зато обнаружили следы цивилизации. Брошенный металлолом и несколько деревянных столбов, провода с которых давным-давно исчезли, только ястребы сидели на верхушках, высматривая добычу. Опрокинутый стол для пикника в полыни. От непогоды он стал почти белым и оброс лишайником умбиликарией, которую они обобрали и съели.

Сидя на краю плайи, Беа смотрела, как мелкий песок с пересохшего дна озера свивается в недолговечные смерчики, поначалу воодушевленные и бойкие, а потом угасающие словно от понимания, что нечему здесь радоваться. Гряда вздымалась справа от нее, а со стороны равнины высокие валы бурых туч вдали крепко держали в объятиях горизонт. Пыльные бури. До них было так далеко, что Беа отличала одну бурю от другой. Всего насчитала три. Их фронты выстреливали вперед змеиными языками, стремительно метались из стороны в сторону, выясняя, где находятся. Хвосты волочились по земле, как мешки с песком.

Беа слышала, как у нее за спиной Агнес болтает с птицами, прячущимися в полыни. Агнес всегда разговаривала с затаившейся живностью, хоть Беа и объясняла ей: эти существа именно потому и прячутся от нее, что она говорит с ними. «Им хочется считать, что ты не знаешь, что они там», – втолковывала Беа.

«А я хочу, чтобы они знали, что я их вижу. Чтобы поняли, что прятаться надо лучше».

Против этой логики Беа было нечего возразить.

Она смотрела, как Агнес бесшумно порхает среди кустов, щебечет без умолку и машет руками, а птицы, заложники безумных выходок ее дочери, пронзительными голосами жалуются в ответ. И вспоминала времена, когда Агнес не могла поднять голову с подушки, покрытой пятнами крови. И как часто ей приходилось опрометью бежать к частному врачу, который жил в том же здании и по экстренным случаям задирал цену. Все те ночи, когда она лежала на полу рядом с кроваткой Агнес, прислушивалась к каждому ее вздоху и когда слышала одышку, у нее замирало сердце. Сколько раз слезы успевали навернуться на глаза, когда паузы между затрудненными вдохами Агнес непомерно удлинялись. Это было невыносимо.

Она не забыла, какие чувства вызывали у нее разговоры с Гленом. После очередного экстренного обращения к врачу, за круглым столиком с полупустыми бокалами, почти нетронутым ужином, макаронами, остывшими на ее вилке, так и пролежавшей на столе там, куда она была брошена, едва послышалось «мама!». Все еще играла приглушенная музыка. Агнес спала. Благополучно. Глен читал краткую лекцию о переездах ради выздоровления – когда-то распространенных, но с тех пор полностью забытых. О санаториях, о том, как люди спешили в далекие края, чтобы поправиться. Подышать свежим воздухом. Обрести здоровье вдали от мест, обременивших их болезнью. «Да это-то здесь при чем?» – отмахнулась она, прислушиваясь к звукам из комнаты Агнес. Они с Гленом в то время еще не были женаты, хотя и знали, что поженятся. В Агнес он уже влюбился. И когда стал подробно излагать суть исследований и своей идеи, Беа откликнулась: «Похоже на безумие». «Оно самое, – согласился он. – Но, если мы останемся, она умрет». И это прозвучало так категорически, так однозначно, что Беа ощутила сказанное как пощечину. Они уставились друг на друга, не говоря ни слова. Ей казалось, что прошло несколько часов. Хорошо бы в голове у нее вертелись другие мысли. Вроде «ну вот, даже думать не надо – само собой, так мы и сделаем». Или «все что угодно». Но на самом деле она думала: «Значит, придется нам рисковать своей жизнью, только чтобы спасти ее? А это обязательно или у меня есть выбор?» Она взглянула на Глена и увидела на его лице то самое решительное выражение. То самое «другого выхода нет». И поймала себя на том, что ее взгляд стал растерянным, бегающим. Она думала о том, с каким нетерпением ждала, когда они втроем будут жить одной семьей здесь, в этой уютной квартире. Думала о проектах, очередность которых уже выстроила, и о том, что теперь не сможет выполнить их. О крупных контрактах, которые образовались после того разворота в журнале. О карьерном сдвиге. Думала о своей матери и о том, что ее придется оставить. Если они решатся, Беа заранее знала, что мать на такое не пойдет. А она все еще нуждалась в матери. Разве нет? Неужели ее потребности уже ничего не значат? Беа передернуло от собственной черствости. Она ударила себя сбоку по голове, чтобы растрясти в себе гуманизм. Думать в первую очередь о дочери. И не замечала, что продолжает бить и бить себя, пока Глен не схватил ее за запястье и не прижал ее руку к телу, не обнял ее; только тогда она ощутила на лице горькие слезы. Всхлипы она глушила, уткнувшись в его плечо. «Это и есть материнство?» – думала она яростно и несчастно, пытаясь отпустить саму себя, чтобы освободить руки для Агнес.

Песчаные смерчи на плайе теперь поднимались выше и плясали дольше и ближе к тому месту, где сидела Беа. В воздухе пахло пылью. Когда она попыталась дышать ртом, чтобы избавиться от запаха, на зубах заскрипел мелкий песок с затхлым привкусом. Она огляделась. Они в облаке тумана или уже сумерки? Прищурилась, высматривая солнце, и разглядела его, мутно просвечивающее высоко в небе. Обернулась в сторону далеких пыльных бурь и увидела теперь только одну большую. Мечущийся язык раздулся в облако на горизонте. Только теперь весь горизонт был этим облаком и придвинулся слишком близко.

Беа встала.

Она слышала, как возятся позади Дебра и Хуан, готовя ужин. Остальные разбрелись в поисках растопки и воды. Быстро обернувшись, чтобы бежать к лагерю, она увидела, что за ее спиной стоит Агнес, загипнотизированная облаком, сжавшая в кулачки опущенные вдоль тела руки. Беа кинулась к Агнес, схватила ее за стиснутый кулак, потащила за собой к лагерю. Агнес споткнулась, Беа взглянула на дочь. Ее рот был открыт, губы шевелились, и Беа поняла, что не слышит ничего, кроме рева, который начался так тихо и нарастал настолько постепенно, что она замечала лишь, как усиливается давление в ушах. Она закричала Дебре и Хуану, но не услышала собственного голоса. А они уже бежали прочь. Закинув Агнес к себе на спину, Беа понеслась в ту сторону, куда ушли остальные за водой. И смотрела прямо перед собой, в землю, чтобы не споткнуться, а кусты, через которые она ломилась, раздирали ветками ей ноги. Агнес уткнулась лицом ей в шею, и только теперь, когда ее губы были почти у самого уха Беа, та наконец расслышала ее. Агнес плакала. Беа ощущала на шее горячие слезы и слюни. А потом она уже не видела ничего, не могла выпрямиться, кожа словно горела от уколов тысяч иголок и беспорядочных ударов содрогающихся камней. Она споткнулась о куст полыни, рухнула на колени, Агнес перелетела через ее голову, все ее лицо исказилось от вопля, но ни единого звука не донеслось сквозь вой ветра. Беа поползла, вслепую пытаясь отыскать дочь, и наконец схватилась за ее ногу. Подтащив Агнес поближе, она накрыла ее скорчившееся дрожащее тельце собой.

Ветки, комья земли и камни обрушивались на Беа, рев вдруг стал приглушенным, и у нее мелькнула мысль, что ей, должно быть, засыпало уши песком. Она согнулась так, чтобы спиной прикрывать обе их головы, нащупала растущую вокруг нее и над ней стену мусора и обломков, угрожающую накрыть ее, будто теперь, когда они остановились, их хоронили заживо. Плотнее обхватив всем телом Агнес, она заскрежетала зубами под натиском бури. А потом способность чувствовать хоть что-нибудь милосердно покинула ее.

* * *

Беа услышала невнятный щебет птицы над головой. Учуяла затхлый запах мочи в их с Агнес гнезде. Кто-то из них двоих обмочился.

Она с трудом разлепила склеившиеся веки. Тауи нерешительно стоял перед ней, разглядывая ее черным пытливым глазом. Прыгнул, нахохлился, и над его перьями взлетело в воздух облачко пыли. Беа подняла голову и застонала. Птица упорхнула.

При попытке выпрямиться с Беа повалился какой-то мусор. Казалось, позади нее обрушилась песчаная стена. Редкостный подарок бури, иначе камнями ее забило бы насмерть.

Под ней зашевелилась Агнес.

– Ты описалась, – невнятно и укоризненно сказала девочка.

Беа откатилась в сторону, чтобы дать дочери встать. Агнес поднялась на ноги и отряхнулась. Но, когда подняла голову, ее глаза вдруг расширились, она оцепенела.

Беа вскочила на ноги перед Агнес, опасаясь очередной угрозы вроде стада бизонов, грозящего затоптать их. Но Агнес смотрела, не отрываясь, на землю и небо.

Солнце садилось за гряду холмов, дневной свет быстро угасал. В небе наклонно и лениво всплывал розово-перламутровый полумесяц. И казался таким огромным, словно это всходила половина другой земли. Вокруг громоздились кучи песка, из которых жалко торчали ветки полыни. Земля перед ними там, где раньше была плайя с сухими неровными трещинами и кустами, теперь походила скорее на лунный ландшафт, кратеры на котором заменяли торчащие пучками над песком верхушки полыни. Новые дюны приглушили звучание мира. Они прислушались, чтобы различить гудение сумеречных насекомых, трель тауи, звуки, которые мог издать кто-нибудь из остальных, но не услышали ничего, даже пыльной бури, прощально повиливающий хвост которой Беа все еще различала на горизонте.

Несмотря на протесты Агнес, она ощупала и осмотрела ее. Ее дочь осталась невредима, а самой Беа казалось, что у нее истерзано все тело.

Они двинулись вперед медленным, преувеличенно осторожным шагом гуляющих по Луне, песок разъезжался под их ногами. А когда достигли твердой почвы, до которой не добралась буря, ринулись вперед резво, будто вырвались из когтей ловца.

Они прошли мимо того места, где готовили еду Дебра и Хуан, и не увидели ничего, кроме опрокинутого Чугунка, деревянных мисок, безнадежно испорченной еды.

Беа поискала взглядом пруд, куда ушли остальные, но не увидела никаких его признаков. Потом два низко летящих пятнышка постепенно стали снижаться и наконец готовиться опуститься на землю поодаль, но не слишком далеко. Они хлопали крыльями, вскидывали головы, свешивали ноги и вскоре пропали из виду, а Беа повела Агнес в том направлении, где приземлились пятнышки, надеясь найти там воду.

Некоторое время они шли в тишине, после чего услышали гогот гусей. И тогда увидели его – пруд у подножия невысокого откоса. Но не тот, к которому шли. Тот был просто растекшимся родником, обросшим по краям камышом и ваточником. А этого они раньше не видели – он прятался за горизонтом. Маленький, почти идеально круглый, с мутной и желтоватой от минералов и гнили водой, но в ней плескались два гуся, две утки и несколько поганок. Беа увидела звериные тропы, ведущие к краю воды и от него. Пруд казался уединенным и защищенным, хоть надежной защиты в Дебрях не было нигде.

Беа взглянула на Агнес.

– Какая же ты грязная, – сказала она. Бронзово-рыжеватые волосы Агнес склеились. Кожа поблескивала – облепившие ее мелкие песчинки отражали свет.

Агнес застенчиво улыбнулась, пряча смех.

– А сама-то… – Отколотый зубик придавал ее улыбке невозможную дурашливость, от которой у Беа щемило сердце.

– Давай-ка поищем что-нибудь для костра, а потом окунемся, пока не зашло солнце, – предложила она и взяла Агнес за руку.

* * *

Обсыхая, они дрожали в ознобе, и Беа пришлось признать, что мысль насчет купания была неудачная. Глупо это – пережить страшную пыльную бурю только для того, чтобы замерзнуть насмерть, искупавшись после нее.

Для костра они собрали ветки и сухую траву, теперь искали, что бы приготовить на огне. Беа хотелось мяса и жира, чтобы защититься от холода, дыхание которого теперь ощущалось в воздухе. У пруда паслись гуси, Беа с Агнес затаились в невысокой траве, вооружившись рогаткой. Повсюду вокруг квакали лягушки, и Беа думала, что на худой конец можно поймать несколько штук, изжарить и обглодать ножки и мясо вокруг слизистых брюшек. Агнес притихла, стала задумчивой, и Беа сосредоточила все внимание на гусях, стараясь получше узнать их, прежде чем что-нибудь предпринимать. Купание людей их не спугнуло. Хороший знак. Но, если сейчас они всполошатся и улетят, они с Агнес останутся голодными.

Девочка настороженно вскинула голову. Беа решила, что она услышала что-то подозрительное, но девочка широко раскрыла глаза и спросила:

– Это Карл сделал?

– Что сделал?

– Ветер.

– Нет, конечно, детка. А почему ты так решила?

– Потому что он как-то говорил, что нам надо разделиться. Вот мы и разделились.

«Удивительно, какой серьезной она кажется, – думала Беа, – будто впрямь верит, что это Карл взбаламутил песок». И вдруг по ней прошел холодок. На самом деле мысль не так уж абсурдна, осознала она. Было что-то тревожное и настораживающее в многочисленных умениях Карла. В том, каким он стал полезным. Ребенку он вполне мог показаться способным на что угодно.

– Нет, солнышко, – сказала Беа, – это не он. Просто совпадение.

– Что это?

– Ну, – начала Беа, – это когда какие-то вещи кажутся связанными одна с другой, а на самом деле все не так.

– Странно. А разве не все связано?

– Вообще-то нет, не все.

Агнес еле слышно возразила:

– Нет, все.

– Понятно, что ты так считаешь, потому что здесь все кажется связанным. Но поверь мне. Там, откуда я родом, связано не все. Иногда кое-что просто случается. – Она кивнула, чтобы закончить мысль. Но на самом деле была обескуражена. Сама идея, что происходит нечто превосходящее их самих, постепенно начинала доходить до нее.

Они притихли, слушая, как две лягушки ищут друг друга в воде.

– А баба жила в доме?

– Когда была молодой.

– Я бы хотела жить в доме.

Беа поморщилась.

– Правда?

– Они красивые, – сказала Агнес. Сказала дерзко, утверждаясь в новом для нее ощущении правоты.

– Откуда ты знаешь?

Ей казалось, Агнес в жизни не видела домов. Может, приняла Посты за жилые дома? Но они ведь даже не особенно красивые.

– Из журнала. – Она смело призналась в том, что лазила в тайник Беа.

В припрятанном журнале были новые тренды в дизайне и развороты со снимками современных стильных квартир вроде оформленной ею, но в число самых популярных изданий среди уцелевших этот журнал вошел благодаря разворотам с винтажем, которые публиковал каждый месяц. С архивными снимками. Из прежних времен. Со старинными поместьями, просторными пентхаусами, фермами в роскошно-рустикальном стиле, с передними верандами, лужайками и даже с небесно-голубыми бассейнами, с пейзажами, которые было так приятно разглядывать, с мансардами, со всевозможными домами для любого климата и погоды. Удивительно было смотреть на эти снимки сейчас. На все то, чего больше не существовало.

– Ты права, те дома были очень красивы. Но их уже нет.

– А почему нет?

– Это серьезный вопрос.

– И что?

– Просто нет, и все. Теперь все такие места в Городе, и ты же помнишь, выглядят они совсем не так.

– А какими они были?

– Там, где жила баба?

– Да, когда она росла.

Рассказы о детстве матери Беа складывались в похожую на сон картину, которая существовала в ее памяти в виде скорее ряда моментальных снимков, нежели как фильм. Беа дорожила ими, возможно, именно потому, что они были такими далекими и чуждыми. Настолько недосягаемыми. Когда ее мать росла на обсаженной дубами улице, застроенной домами на одну семью, мир был совсем другим. Тогда они находились в середине шкалы времени, а не на резко обрывающемся конце. Потому и воспоминания казались сладкими. Добрыми сказками. Беа старалась пореже развлекать Агнес рассказами о Городе, хоть дочь и часто просила напомнить о нем. Но Беа не хотела, чтобы Город приобретал мифический оттенок. Теперь они живут здесь, незачем Агнес задумываться о том, как живется где-то еще. Однако эти описания дома там, где больше нет домов, были как любимая книжка со сказками на сон грядущий, с выцветшими рисунками и потрепанными страницами. Для развития воображения. Безобидно, считала Беа.

Она позвала:

– Сядь рядом.

Агнес переползла поближе.

– Раньше я часто слышала такие рассказы от твоей бабушки. Как ты уже знаешь, там было красиво. Старые дома, и в каждом множество чудесных узорчатых вещей на дверях и на потолках. А еще там были такие штуки, назывались «камины», – для того чтобы разводить костер прямо внутри дома.

– Так странно.

– Да. И очень приятно. Перед домами были большие дворы, и люди, которые там жили, сажали цветы, красивые кусты и деревья, и весной все это приятно пахло. Прилетали птицы и пчелы, прибегали скунсы из леса и пугали бабу, и белки цокали ей, когда она проходила мимо их дерева.

– Как здесь, – изумилась Агнес.

– Да, почти как здесь. С тех пор прошло много времени. А раньше баба часто ходила в парк дальше на той же улице, и там был большой пруд, на пруду жили гуси, и она смотрела на них.

– Рядом с местом, где спала?

– Да, чуть дальше по улице от ее дома. И она смотрела на гусей и думала, как им повезло – у них есть такой чудесный пруд, очень тихий. Иногда рано утром она приходила туда, а над прудом поднимался туман, и листья лилий казались серебристыми.

Она как будто описывала картину или то, что видела своими глазами. Беа не знала, где заканчиваются воспоминания матери и начинаются ее собственные.

– И мы здесь такие видели. – В голосе Агнес проскользнуло раздражение. Старание не впечатляться.

– Видели. И еще много прекрасного. Вот об этом и речь. Я смотрю на гусей здесь и вижу то, что у них было тогда. Такое исключительное, уникальное. Должно быть, те гуси считали, что им повезло. И наверняка знали, что у других гусей все не так хорошо. А ты как думаешь?

– Не знаю.

– Ну, угадай.

– А в других местах есть гуси?

Беа полагала, что гуси должны были водиться везде, только не в Городе. Но что теперь, не знала. А как же те, другие земли в активном пользовании? Целые города теплиц, холмы на местах захоронения отходов, моря ветряков, Лесонасаждения, Серверные фермы. А земли, заброшенные давным-давно? Жаркий Пояс, Паровые земли, Новый Берег. Неужели и они могли быть исключительными и уникальными? И многие из них были одно время. С трудом верилось, что могли остаться до сих пор. Ей были ненавистны мысли обо всех этих местах – какими они когда-то были, какими теперь стали. Беа пожала плечами.

– Я знаю только, что гуси есть здесь, – сказала она, указывая на птиц. – И от гусей на пруду у бабы они отличаются только тем, что гусям в парке ничто не угрожало. Они вели себя глупо. Бродили по лужайкам у домов и по улицам. Переводили гусят через дорогу. А грузовики останавливались, пропуская их. Гуси не боялись. Там, где жила баба, не водились хищники, а люди старались защищать животных. Думаю, гуси об этом знали. Здесь же гуси осторожны, потому что у них есть хищные враги, и мы – одни из них.

– Что стало с прудом?

– Его засыпали, гуси улетели, а вскоре после этого уехала и баба.

– Еще до того, как родилась ты?

– Задолго до того.

– Куда улетели гуси?

– Не знаю. В никуда. Некуда было лететь. Может, сюда. Может, это они и есть.

– Тогда они старые.

– Наверное.

– Интересно, узнала бы их баба, если бы она была здесь.

Беа ощутила вспышку гнева при мысли, что рядом нет ее матери. Раньше она этого не сознавала. «Матери обязаны быть рядом со своими детьми», – утверждал голос у нее в голове. Да, она взрослая, но что еще у них есть, кроме семьи, друг друга, череды женщин? Ее мать убило то, что бабушка Беа, ее мать, поначалу не согласилась уехать с ней в Город. Что ее бабушке совместная жизнь в Городе казалась недостойной того, чтобы ее вести. А она здесь, вместе с Агнес. Не то чтобы ей этого хотелось, но она решилась. И матери, впервые подумала Беа, сжав челюсти, следовало быть здесь.

Она подняла рогатку, вложила в резинку подходящий камень. Два гуся были настолько зачарованы прудом и друг другом, что даже не услышали щелчка. И лишь когда камень выбил из одного облачко перьев, другой взвился в воздух с несчастным гоготом, оставшись одиноким.

Агнес забрела в воду, чтобы вытащить птицу.

– Ты сделаешь мне подушку? – спросила она, когда вернулась, разглаживая перья и размазывая по ним кровь.

Беа забрала у нее гуся, перерезала ему горло, чтобы убить наверняка и спустить кровь.

– Я сделаю тебе самую мягкую из подушек, родная моя.

* * *

Пока они облизывали пальцы дочиста, Беа заметила, что Агнес дрожит. Ночь ожидалась холодная, а у Беа были при себе далеко не все шкуры, на которых они обычно спали. Большую часть их скарба носил Глен. Костер от холода уже не спасал.

Беа спросила:

– Может, нам стоило бы поискать остальных?

Агнес помотала головой:

– Мне нравится здесь с тобой.

У Беа дрогнуло сердце. Она подыскала подходящие по размеру камни и положила их в костер, чтобы согреть для постели.

– Почему мы жили в Городе, если он такой плохой?

– Потому что там жили все.

– Кроме твоей бабы.

– Ну, моя бабушка тоже переселилась туда, когда ее вынудили покинуть дом. Некоторое время она жила с нами. Пока не умерла.

На небе замерцала первая звезда. Луна смелее выглянула из своего логова.

– Тебе нравится Город? – спросила Агнес.

– Иногда, – сказала Беа.

– А что тебе в нем нравится?

– О, да все хорошее.

– Например?

– Ну, еда. В Городе еда другая. Больше для удовольствия, чем для того, чтобы появились силы. Конечно, теперь все уже по-другому, но, когда мне было столько же лет, сколько тебе сейчас, еда была главным удовольствием.

Агнес перевела взгляд на свои руки, и Беа вдруг сообразила: девочка, возможно, даже не знает, что такое удовольствие. Или знает, но понятия не имеет, как это называется. Слишком многое из того, что они делали изо дня в день, было просто жизнью. Они не облекали ее в слова.

– А что такое удовольствие, ты знаешь. – Беа притянула ее к себе и погладила по спине. Агнес прикрыла глаза. – Видишь, как это приятно? Могу поспорить, тебе сейчас тепло и надежно. Это и есть одно из удовольствий. – Беа медленно просунула пальцы в подмышку Агнес и пощекотала ее. Агнес взвизгнула, расхохоталась и в шутку набросилась на Беа. – И вот эти дурацкие ощущения – тоже удовольствие.

Агнес уткнулась лицом в живот Беа, обхватила ее за талию костлявыми руками. Сквозь одежду Беа кожей чувствовала ее горячее неглубокое дыхание.

– Есть самые разные удовольствия – от утешения до восторга, – продолжала она, прижимая дочь к себе. – Еда может быть и тем и другим.

– А какая еда тебе нравилась больше всего?

– Наверное, смотря когда. Если бы ты спросила меня, когда я была в твоем возрасте, я назвала бы пиццу. Ты помнишь пиццу?

Агнес покачала головой.

– Такой большой, круглый, теплый, легко жующийся хлеб с тягучим сыром? А сыр помнишь? А пасту из помидоров? Помнишь помидоры?

Агнес улыбнулась. Теперь она их вспомнила.

– А теперь я, пожалуй, скучаю по овощам.

– По каким овощам?

– Всяким. Дикую зелень и клубни мы здесь находили. Но ты представить себе не можешь, какие овощи у нас были раньше. Самых разных цветов, но я особенно скучаю по зеленым. С удовольствием съела бы прямо сейчас целую тарелку овощей.

– И я тоже.

– И жареной картошки. И чего-нибудь со сливками. Соскучилась по сливкам. И по молоку. Охотно выпила бы стакан молока. Раньше ты любила молоко. Ты помнишь?

– Да. Я любила ледяное молоко.

– Ты любила мороженое.

Агнес прикусила губу и умолкла.

– Почему мы не живем там? – наконец спросила она, явно силясь вспомнить.

– От тамошней жизни ты заболела.

– Больше я уже не болею.

– Правильно.

– Мы живем здесь только поэтому?

– Нет.

– А почему еще?

– Ну, вообще-то Глену хотелось побыть здесь. Все это переселение – его затея.

– А тебе хотелось побыть здесь?

Беа невольно рассмеялась.

– Почему ты смеешься?

– Потому что это большой вопрос.

– А маленькие вопросы бывают?

– Бывают, и большие, и маленькие. Как и большие и маленькие ответы. А это – большой вопрос с большим ответом.

– Это значит, что ты мне не скажешь?

Беа улыбнулась. Моя догадливая дочь, подумала она.

– Тебе надо было сюда, а мне надо было с тобой, – ответила она. – Вот я и здесь. – Это был ее маленький ответ. С большим ответом дело обстояло намного сложнее. И, вероятно, значения он не имел.

Агнес нахмурилась.

– Но если мне уже лучше, значит, ты уедешь?

Беа ответно нахмурилась.

– Нет, разумеется.

– Разве ты не скучаешь по Городу? – продолжала расспросы Агнес.

– Я же тебе говорила – иногда. – Беа понимала, что ответ не удовлетворит Агнес, но что еще она могла добавить? – А ты-то хочешь жить там? – спросила она у дочери.

Агнес пожала плечами. Такой искренний жест. Откуда у нее могло взяться собственное мнение?

– Чем тебе нравится здешняя жизнь? – спросила Беа.

Агнес снова пожала плечами, но на этот раз уже не так искренне. На этот вопрос у нее имелись ответы, но не было никакой возможности хотя бы попытаться высказать их.

– Давай попробуем по-другому: что в здешней жизни тебе не нравится?

Агнес задумалась.

– Пума не понравилась.

– И мне тоже.

– И змеи не нравятся, – добавила девочка.

– Все змеи или только гремучие?

Агнес нахмурилась.

– Все они, – ответила она шепотом, будто боясь, что они подслушают.

– Ну, а в Городе змей нет, – сказала Беа и задумалась о том, насколько это правда. И о том, какой маловероятной ей показалась мысль, что где-то вообще нет змей, – теперь, когда она знала все тайные уголки, в которых они могут водиться.

Эти сведения, похоже, оставили Агнес равнодушной. Она поняла, что змеи – лишь маленький ответ на большой вопрос.

– По-моему, нам надо поспать, – сказала Беа. – Так холодно, и ты дрожишь.

Агнес кивнула:

– Я мерзну.

Беа вынула камни из костра и завернула их в две опустошенные сумки.

– Горячие, – предупредила она.

Они съежились под их единственной шкурой, Беа свернулась в клубок вокруг Агнес, обе прижали к груди по горячему камню.

Несколько раз за ночь Беа просыпалась и видела луну каждый раз на новом месте в небе. Она словно звала, хотела, чтобы ее заметили. Смотри, теперь я вот здесь.

Посреди беспокойного сна глаза Беа вдруг разом открылись, сон как рукой сняло, она насторожилась. Прислушалась и отчетливо различила то же самое, что услышала сквозь сон. Что-то двигалось поблизости. Что-то большое. Может, медведь, мелькало у нее в голове. Плохо дело. Пума. Еще хуже, но пуму я бы не услышала, ведь так? Если бизон, то по крайней мере он не попытается нас съесть, но может затоптать. Кто бы это ни был, он высокий. Он сделал еще шаг, и она подумала: Не такой уж и большой. Может, волк? Вапити?

Она напряглась, готовясь схватить Агнес и бежать или закрыть собой спящую дочь.

Потом послышался треск и кто-то охнул.

– Кто здесь? – шепотом спросила она.

– Беа?

– Карл?

Он заковылял к ним и сразу же чуть не наступил в золу их костра.

– Сюда. – Она подняла руку, чтобы он не наступил на нее. Он схватился за нее, придвинулся ближе и присмотрелся.

– И правда ты, – с облегчением сказал он.

– А ты думал, медведь, который знает, как тебя зовут?

– После сегодняшнего… – начал он и не договорил.

Беа поняла. Теперь она увидела, что у него при себе тюк с вещами. Встала и забрала его. Внутри была шкура – размером побольше и потеплее.

– О, спасибо. – Она укрыла шкурой Агнес.

– Еды у меня нет, – сообщил он, и она уловила в его голосе безграничную усталость.

– Почему ты не лег где-нибудь спать?

– Нарвался на неприятности.

– На какие?

– Не уверен, но кто-то точно шел по моим следам.

– И ты явился сюда? – Она повысила голос и инстинктивно придвинулась ближе к Агнес.

– Теперь уже все в порядке, но пришлось идти и идти, а я в то время не знал, куда. Потом увидел, как над головой пролетел гусь, и попытался найти место, откуда он поднялся.

Карл со стоном уселся.

– Ты ранен?

– Не то чтобы, но я, кажется, порезался, пока блуждал в темноте.

– А где Вэл?

– Не знаю. Я сказал ей держаться рядом, но она, конечно, не стала.

Он разломал ветку на части, бросил их на золу, и мгновенно язычки пламени появились там, где ветка коснулась подернувшихся пеплом, но сохранивших жар углей.

– Что ж, я уверена, это она нарочно, – сказала Беа.

Он издал краткий и резкий смешок.

– Ага, нарочно, вот только ничего из этого не вышло. – Он покачал головой, и Беа фыркнула, удивившись тому, с какой легкостью – и к месту – он ополчился на свою союзницу. Поспешно прикрыв рот, она бросила взгляд на Агнес, но та будто бы в самом деле спала, дыхание расслабленно выходило из горла. Беа отметила, что впервые подумала про Карла и Вэл вот так, как сейчас. Да, они были парой, мало того – союзниками, и это отличие казалось важным.

– Вот это был дурдом, – сказал Карл, явно испуганный тем, что они повидали.

– Я перепугалась.

– Так ведь и я тоже, Беа. Никогда в жизни мне не было так страшно. – Он перевел дыхание. – Но это же уму непостижимо. Ландшафт изменился до неузнаваемости.

Из-за облаков выглянула луна.

Беа всмотрелась в лицо Карла при лунном свете. Его лоб пересекали две сочащиеся кровью царапины. Она подавила в себе порыв потянуться к ним, ощупать, обработать.

– Кто-то из наших наверняка ранен, – сказала она. – Или еще хуже.

Он кивнул.

– Беспокоишься за Глена?

– Да. А ты – за Вэл?

Он выпрямился.

– Не особенно.

И Беа подумала, что это может означать что угодно.

Они помолчали. Беа слушала, как у берега пруда гортанно рявкает лягушка. Будто красуется своими размерами, издавая каждый новый рев громче предыдущего. Недавняя спутница лягушки куда-то подевалась.

– Знаешь, Агнес подумала, что это ты вызвал.

– Вызвал что?

– Пыльную бурю. Потому что ты говорил нам приготовиться разделиться, вот нам и в самом деле пришлось.

Карл довольно засмеялся.

– Надеюсь, ты объяснила ей, что это сделал я.

Беа усмехнулась.

Он продолжал, посерьезнев:

– Конечно, ничего такого я не делал.

– Знаю.

Еще несколько уток прилетели на пруд, и Беа представила, как они садятся, оставляя за собой на воде клинообразный след.

– Беа?..

– Да?

– Ты недолюбливаешь меня, да? – Вопрос прозвучал озабоченно, обиженно и вместе с тем уверенно.

Что она могла ответить? Она в самом деле недолюбливала его. И не сомневалась, что и он относится к ней так же. Чувствовалось в нем обычно что-то ушлое, но сегодня пропало. Сегодня все ощущалось иначе, будто появились новые правила или, скорее, правил не стало. Она набрала воздуха, готовясь к ответу.

– Может, без ответа обойдемся? – перебил он. – Я просто хочу, чтобы ты знала: что бы ты ни думала, как бы ни относилась к моим поступкам, я не такой плохой человек.

– Я и не считаю тебя плохим, – ответила она. Никакой он не плохой человек. Он ребенок, задира, глухой ко всему, кроме выживания, и здесь он царит, потому что царит и выживание. Ее раздражало то, как в разных местах процветают разные люди. Раздражало, что Глен, который романтизировал жизнь в дикой природе и знал ее историю, оказался к ней мало приспособлен. Если бы он легче разочаровывался, то наверняка бы уже сдался. Агнес больше не больна. Можно возвращаться домой. Если бы дом все еще выглядел удачной идеей. Удачные идеи относительны, их так трудно различить в темноте, когда в кишках у тебя булькает гусиная кровь, а тело согревается под звериной шкурой.

– Тогда я рад. Я восхищаюсь тобой и тем, что ты делаешь здесь вместе с дочерью. Твое присутствие здесь – это очень важно.

– На этот счет не знаю, – усмехнулась она.

– Зато я знаю.

Его искренность заставила ее умолкнуть.

Луна переместилась и теперь, опрокинувшись, выплескивала свое содержимое на небо. Звезды наливались ее светом.

– Чертовски холодно, между прочим, – сказал Карл, закончив вслух разговор, который вел мысленно.

Она перевела взгляд на Агнес, думая о тепле, которое распространяло ее маленькое пульсирующее тельце под новым одеялом.

– Нам надо поспать, – сказала Беа. – Вон там, на дереве, мы подвесили остатки гуся, которого поймали и приготовили. Там наверняка найдется несколько хороших кусков мяса для тебя.

– Видишь, ты здесь лучшая. – Его голос сочился лживой лестью.

Вот такого Карла она никогда не воспринимала всерьез. Когда он прощупывал почву ради какой-нибудь цели. Когда старался заручиться ее поддержкой в неких воображаемых выборах.

Она улеглась, слушая, как он осторожно идет к дереву. Звук его шагов теперь было бы невозможно спутать ни с каким другим. Глупо было считать его зверем, явившимся сожрать нас, думала она. Шаги звучали явно по-человечески. Забавно, что здесь это утешает. Она попыталась представить, как в Городе ее разбудили бы непрошеные человеческие шаги возле места, где она спала. Каким несравнимым оказался бы ужас.

Облака над головой тонко растягивались в воздухе, беспорядочно пересекаясь одно с другим, будто путаница проводов.

Вернулся Карл, забрался под принесенную им шкуру, которой накрылись они все. Шкура была большая, ему удалось укрыться, не дотрагиваясь до Беа.

Она слышала, как он стучит зубами, и понимала, что он пытается усмирить их, чтобы его не слышали. Но он еще дрожал всем телом так, что тряслись шкуры. Потом она почувствовала, как мало-помалу от него под шкурами прибавляется тепла, и немного успокоилась. И отодвинулась от Агнес настолько, чтобы нашарить руку Карла и потянуть его к себе. Он сразу придвинулся, обнял одной рукой ее и Агнес, другой рукой подхватил голову Беа оберегающим и нежным жестом. Ей показалось, что он уже был готов интимно запустить пальцы ей в волосы, но он этого не сделал. Просто поддерживал ее голову, и она лежала точно на подушке. От его пальцев пахло гусиным жиром и Карлом.

– Адский холод, – выдохнул он ей в волосы. Они лежали, накапливая тепло под шкурами, как маленькая потерявшаяся семья. Беа так и не вспомнила, когда в последний раз ей было так же тепло.

* * *

Когда Беа открыла глаза утром, Агнес таращилась на нее с презрением, смешанным с другими, менее очевидными эмоциями. Карл по-прежнему обнимал во сне Беа, но, поскольку Агнес уже не спала, такая милая прошлой ночью сцена теперь выглядела непристойной. Однако с презрением Агнес дело обстояло не так просто, о чем жалела Беа. Если бы! Под взглядом дочери ее сердце ухнуло в пятки, и на миг она подумала, что виновна в чем-то похуже. Гораздо хуже.

В сонном забытьи Карл прижал ее крепче и уткнулся лицом в ее шею. Под шкурами было так тепло, что оба вспотели, она чувствовала, что приклеилась к нему. И постаралась как можно быстрее отстраниться.

– Ты же слышала, как Карл наткнулся на нас ночью, – чересчур жизнерадостно сказала она Агнес.

Та прищурилась.

– Нет.

Но Беа видела, что дочь врет.

– Ну так вот, он пришел и принес эту теплую шкуру, так что все мы спали под ней вместе.

– Это и есть то самое совпадение?

– Что, прости?

Агнес пнула камушек, но не ответила.

– Не срывайся на мне, юная леди.

– Что значит «срываться»?

– Вести себя как паршивка, – сказала Беа, и хоть она никогда прежде не говорила дочери ничего подобного, Агнес поморщилась, и Беа поняла, что ее вспышка гнева не прошла незамеченной. Намек был понят. Дивные чары совместной ночи рассыпались в прах, воспоминания о ней окислились от недовольства внезапным приходом Карла.

– Доброе утро, – подал голос он, довольно потягиваясь под шкурой. – Слышала вчера ночью, как я пришел, Агнес? Шуму от меня наверняка было! А мы с твоей мамой никак наговориться не могли…

Агнес направилась прочь.

– Остановись, – сказала ему Беа.

– Что? – Лицо Карла вытянулось, будто его оскорбили в лучших чувствах. А может, он ее разыгрывал. Неужели же он не понял, какие именно сложности создало его появление? Мысль была настолько же параноидной, насколько и потенциально верной.

Со склона над озерцом послышался щебет вроде птичьего. Судя по звукам, его издавал мужчина. Потом еще один – от женщины. Община подавала сигналы. С плато над прудом пустили солнечный зайчик – треснутым зеркалом, которым они пользовались для охоты, и, хоть никогда прежде не разделялись, зеркало должно было пригодиться теперь, когда это все-таки произошло. Беа защебетала в ответ, за ее спиной Агнес завопила: «Папа!» – так, будто ее похитили. Обычно она звала его Гленом.

– Агнес? – послышался его встревоженный крик.

– Она в порядке! – заорала Беа, чтобы затоптать в зародыше драму воссоединения.

– Беа! – с облегчением закричал Глен.

– Здесь внизу вода, – подал голос Карл.

– Карл? – Глен повысил голос так, что его возглас завершился целой вереницей вопросительных знаков.

Беа увидела, как он появился над склоном. И стоял, вытянувшись во весь рост, пока не высмотрел их, а потом ссутулился и почесал голову. Она суматошно замахала ему.

– Мы сюда за водой! – воодушевленно крикнула она, надеясь посеять у него в мыслях семена повествования о том, как она только что явилась сюда, нашла воду и Карла, так что беспокоиться совершенно не о чем, и все это выражали взмахи ее руки и пронзительный крик.

Он помахал рукой от локтя, который держал прижатым к боку.

Рядом с ним появилась Вэл, приставила ладонь козырьком ко лбу, вглядываясь в их сторону. Беа заметила, как ее перекосило при виде их троих вместе, она повернулась к Глену, тот пожал плечами. Остальные члены Общины появились рядом с ними над склоном и радостно заголосили.

– Вода! – закричали они и начали съезжать по склону вниз.

В объятиях Глена при воссоединении чувствовалась натянутость, и Беа, не удовлетворившись ими, отвела его в сторонку от Общины, под прикрытие высокой травы, где уложила и приласкалась. Поначалу он дулся и отталкивал ее. Но ноги не сжимал, поэтому она без труда протянула руку между ними, улучив момент, когда он не отбивался, и вскоре промежутки между его приступами сопротивления удлинились. Он зажмурился, будто ему было безразлично, что делает ее рука, потом поморщился, сдерживая нарастающий стон, и снова попытался оттолкнуть ее. Это была игра и его награда, и Беа все тянулась к нему, словно каялась в том, что они никогда не стали бы обсуждать, – тянулась, пока, наконец, он не затвердел, не заулыбался и не насадил ее на себя. А потом она качалась на нем верхом, пока он не расслабился, и она тоже.

– Все дело, должно быть, в твоей нечистой совести, – предположил он, но довольным тоном, в котором она не уловила ни резкости, ни укоризны.

– Вообще-то нет, – ответила она. – А у тебя она больная.

Она и вправду чувствовала себя виноватой, но не перед Гленом. Ничего не было. Это всего лишь выживание. Что ее встревожило, так это Агнес. Ей казалось, Агнес лучше понимает, в чем суть выживания. Стала бы она переполняться презрением, если бы обстоятельства сложились иначе? Если бы это они остались голодными, замерзшими, без постели и случайно наткнулись на Карла? И он не стал бы спешить проявлять щедрость? Хоть он никогда и не давал волю своей похоти, Беа считала его способным на все. А если бы ей пришлось делать то, чего ей не хотелось, чтобы позаботиться о дочери и о себе? Именно этим она и занималась только что под пустым небом в далекой земле, разве нет?

Ту ночь они решили провести у пруда. Карл, Глен и Хуан направились к гряде, надеясь раздобыть мяса. Беа провожала мужчин взглядом и видела, как Глен сторонится Карла, говорит с Хуаном, а тот потом обращается к Карлу. Но когда они вернулись с тремя зайцами и каждый легонько помахивал своим при ходьбе, Глен и Карл хохотали в голос, и Беа не смогла вспомнить, когда в последний раз видела их смеющимися вместе. Здесь она зачастую забывала, что когда-то Глен был преподавателем Карла. А Карлу, похоже, часто досаждало, что окружающие высоко ценят Глена. «Но не в этот раз», – думала она, глядя, как Карл хлопает Глена по спине и заливисто смеется каким-то его словам. Глен ответил ему сияющей улыбкой, почти как если бы был студентом, искал одобрения и остался доволен, получив его. Они сели и сложили зайцев к ногам Карла. По хребту Беа прошел холодок, она прищурилась, и как раз в этот миг Карл поднял голову и встретился с ней взглядом. Все еще усмехаясь, он подмигнул ей, выхватил откуда-то из-за спины нож и сделал на своем зайце длинный неглубокий надрез.

Пока они свежевали зайцев, Дебра и Вэл развели костер, над которым мясо поджарили на вертеле. Его получилось немного, но было приятно поесть свежей горячей зайчатины, и они ели жадно, судорожно, набивая желудки про запас.

Они обыскали то место, где на них обрушилась пыльная буря, отыскали Чугунок и другую кухонную утварь. Им удалось сохранить личные вещи, постели и шкуры – то, что они носили привязанным к спине. Несколько минут поисков – и Книжный Мешок был найден и откопан. Инструкция тоже. Мешки с мусором, которые они набивали с тех пор, как покинули Средний Пост, пропали.

– Если эти дюны когда-нибудь расчистятся, за наш мусор мы нарвемся на здоровенный штраф, – сказала Дебра и поцокала языком, словно ей было кого винить.

– А может, песок похоронит его навечно, – возразил доктор Гарольд.

– Через сотню лет какой-нибудь ученый возьмется исследовать эти дюны и будет диву даваться: что здесь была за удивительная цивилизация? – Вэл дико вытаращила глаза, будто представляя, как сама видит эту картину.

– Можно подумать, через сотню лет все это так и будет здесь, – вставила Беа и поспешно захлопнула рот. Она не хотела, чтобы ее слова прозвучали так горько. Напротив нее в неровном кругу сидела на корточках Агнес, никогда не упускающая шанса поучаствовать в разговорах. Ее маленький рот удивленно открылся, и Беа стало тошно. Не вздумай испортить эти места для нее, упрекнула она себя.

– Беа… – На лице Вэл отразились опустошенность и растерянность. – О чем ты?

Дура Вэл. От ее невежества цинизм в Беа взыграл с небывалой силой, она напрочь забыла о присутствии Агнес.

– Это сейчас здесь штат Дебри, – объяснила Беа. – А до того были россыпи городков и ферм, где выращивали люцерну. А еще раньше – земли ранчо. А до того… продолжать или хватит? Потом здесь будет еще что-нибудь. Дай только срок. – Раньше она об этом особо не задумывалась. Но внезапно, услышав, что здешние края просуществуют еще долго после их смерти, она в глубине души поняла: этого не будет. И подумала, что абсурдна даже мысль о том, что они сохранятся до тех пор, пока ее не станет. При условии, что она не умрет сию же минуту.

– Бред какой-то. Это же последние дебри. Насчет этой земли приняты серьезные законы, – возразила Вэл.

– Думаешь, насчет прочих дебрей не было законов? И как же, по-твоему, эти стали последними?

– Законы есть, но их можно переписать, – вмешался Глен.

– Ой, да ладно тебе, Глен! – воскликнул Карл. – «Законы есть», – кривляясь, передразнил он Глена.

Вид у Глена стал страдальческим.

– Я всего лишь констатировал факт существования законов…

– Серьезные законы есть, и все же нас впустили сюда. – Беа пожала плечами. – А теперь – смотрите, мы раскидываем повсюду свой мусор. Думаете, на этот счет есть закон?

– Ну уж гребаное правило наверняка есть, – буркнул Карл.

Вэл, казалось, чуть оторопела.

– Ну да, – выпалила она, но продолжать не стала. Разговор угас слишком рано для нее, думала Беа. Момент был быстро упущен. Должно быть, все они еще не отошли от бури и от разлуки. Хоть порой между ними и вспыхивала неприязнь, но обычно они неплохо ладили.

– Ой, хватит, – прервала Дебра. – Суть в том, что когда-нибудь некий ученый – ну, или рабочий на стройке, Беа, – выкопает мешок с нашим мусором.

– И, когда будет перебирать его, найдет использованные тампоны Вэл, – подхватил Хуан. Они рассмеялись, радуясь, что отошли от спора.

Вэл нахмурилась.

– Я же вам говорила: ничем другим я пользоваться не могу.

– Не верится, что у тебя до сих пор месячные, – сказала Дебра.

– Я молодая! – выкрикнула Вэл.

Дебра вскинула брови.

– Я за то, чтобы заставить Вэл заплатить штраф, если наш мусор все-таки найдут, – сказал Карл.

Все ждали, что он рассмеется, поставит точку в шутке, но он не стал. Его сердитый взгляд был устремлен на костер.

– Карл… – жалобно выговорила Вэл, как будто пыталась уговорить его не ссориться при всех.

– Ну что? – рявкнул Карл. – Не можешь приспособиться – мирись с последствиями.

У Вэл отвисла челюсть. Беа поморщилась, сочувствуя ей. Предательство было очевидным.

Вэл поднялась и направилась прочь от огня надменно и зло, ожидая, что Карл пойдет за ней. Но он остался сидеть. Беа смотрела, как Вэл исчезает за границей круга, освещенного костром. Ее фигура вместо цветной стала блеклой, потом состоящей из серых точек и наконец растворилась в темноте. Переведя взгляд на Карла, Беа увидела, что он наблюдает за ней. Он ухмыльнулся ей поверх огня так, будто поделился шуткой. Потом ухмылка пропала, и он глазел на нее, пока Беа не отвела взгляд. Она потянулась в темноте за рукой Глена, и, хотя они сидели у огня, его рука оказалась холодной. Поискала взглядом Агнес, но ее не было на прежнем месте. Она улизнула. Беа вновь стало стыдно за свой цинизм. Оставалось лишь надеяться, что он не встревожит Агнес. Она заслужила право считать, что эти места охраняются. Хотя сама она, вдруг поняла Беа, воспринимала Дебри скорее как тематический парк. Который, скорее всего, со временем станет свалкой отходов или еще чем-нибудь полезным.

За Вэл никто не пошел. Набравшись тепла от костра, все расходились по своим постелям – один за другим, семья за семьей. Наконец и Вэл примчалась – к тому времени, как доктор Гарольд принялся мочиться в костер, заливая его. Обычно он засиживался дольше всех, потому что укладываться ему было не с кем.

– Она возвращается, – объявил он, стряхивая пенис и заправляя его в штаны.

Вэл влетела прямиком в спальный круг, в котором раскладывала постели для себя каждая семья и каждый член общины, миновала место, где только что улеглись Беа и Глен. Широкими шагами она подступила к Карлу, который лежал поверх своей постели, закинув руку за голову, и в притворной задумчивости глядел на звезды. Все внутренне сжались, готовясь к ссоре, к визгу Вэл, лаконичным и надменным ответам Карла, может, к пинкам ему в бок. К одному из их обычных препирательств, в которых Карл изображал благородство, а Вэл не брезговала дешевыми уловками. Но вместо этого Вэл задрала свою тунику и уселась на него верхом одним быстрым движением, напомнившим Беа бросок большой кошки. Вэл душила Карла и одновременно начала трахать его. Выкрикивала непристойности, пока он рычал и клокотал. Минуты не прошло, прежде чем он оторвал ее пальцы от своего горла, схватил за волосы и запрокинул ее голову назад так резко, что все вокруг услышали хруст ее выпирающих ксилофоном позвонков и то, с каким ужасом и возбуждением она ахнула. Потом ладони Карла вцепились в ее бедра, он задергал ее туда-сюда, сердито рыча, она вцепилась ногтями ему в грудь. Их секс был настолько шумным и агрессивным, что Беа потянулась к Агнес, чтобы закрыть ей уши, и с облегчением вспомнила, что Агнес улизнула и, насколько было известно Беа, не видела, что происходит.

Все старались смотреть куда угодно, только не на освещенные звездами тела неистово трахающихся Карла и Вэл, и слушать что угодно, только не их звериное рычание и вопли. Но не обращать на них внимание было трудно. Беа слышала, как кое-кто из остальных притих, лаская себя. Глен потянулся к ней, прижался вставшим членом, но она оттолкнула его, хоть в ней и пульсировало желание. Разочарованный, он обхватил себя рукой и отодвинулся от нее. Оба лежали под звездами без сна и в смущении.

* * *

Они полагали, что Пост находится по другую сторону плайи, теперь почти занесенной дюнами. Но плайя была огромна. Гораздо больше, чем они думали. Идти пришлось по рыхлому песку. Продвигались они медленно.

Спустя сутки им показалось, будто они видят впереди строения. Чаще попадался человеческий мусор – то, что бросают на обочину, приближаясь к дому и становясь беспечными: фольгу от пластинки жвачки, некогда синий, а теперь пожелтевший колпачок от ручки. Они уже не сомневались, что видят впереди поблескивающие кровли.

После того как солнце полностью скрылось за грядой, они остановились, приготовили ужин и место для ночлега. Горы приобрели светло-серый оттенок камня.

К Чугунку выстроилась очередь, но Вэл прорвалась вперед и объявила:

– Мне нужно больше еды, потому что я ем за двоих!

Дебра и Хуан, помешивая содержимое Чугунка, вопросительно переглянулись, потом обвели взглядом остальных, ждущих своей доли. Уставились на Карла, который кивнул. Ей дали больше. Беа покачала головой. Вэл часто казалось, что она беременна. Но всякий раз она ошибалась, за что Беа была благодарна. Переваривать Карла и Вэл по отдельности было непросто. Беа не сомневалась, что Вэл хочет ребенка, чтобы скрепить этот союз и его власть. Обоим слишком нравилось быть во главе. При каждом удобном случае они пытались извратить любое решение Общины в соответствии со своими представлениями и злорадствовали, когда это им удавалось. «Лидерам не следует наслаждаться лидерством, – твердила Беа себе. – Как говорил Глен, оно должно быть ролью, которую берут на себя из чувства долга».

Со своей долбленой деревянной миской, полной тушеной зайчатины, Беа поискала, где бы сесть или встать. Глена нигде не было. Агнес сидела рядом с Вэл на поваленном дереве. Сидела так близко, что на том же дереве хватило бы места присесть и Беа. Слушая болтовню Вэл, Агнес подняла глаза и заметила, что Беа примеривается к месту рядом с ней. Агнес отодвинулась от Вэл и раздвинула колени, чтобы занять собой все свободное пространство. Беа чуть не поперхнулась смехом, обнаружив, как по-детски жестока ее дочь.

Хуан расхаживал кругами в нескольких сотнях шагов от них. Он как будто разговаривал сам с собой, жестикулировал одной рукой на манер оратора, в другой держал свою миску с едой. Доктор Гарольд, сидя на земле, угрюмо наблюдал за Деброй, которая ела вместе с Кедровой Шишкой, Сестрой и Братом.

Наконец взгляд Беа остановился на Карле, который уже следил за ней. Он сидел один на бревне и, когда перехватил ее взгляд, похлопал ладонью по месту рядом с собой. Где же Глен?

Беа не хотелось садиться рядом с Карлом. Она никак не могла отделаться от мыслей о той ночи, когда они спали в обнимку. Поступки, в насущности которых она себя убедила, выглядели мерзкими и оскорбительными. Но отказаться сесть рядом с ним сейчас было невозможно. И куда ей тогда идти? Устраиваться в одиночку на песчаной дюне? Отказ будет очевиден. Он смотрел на нее, явно выискивая проблески стыда. Выдавать его она не собиралась. И направилась к нему.

– Привет, – радушно произнесла она.

Он кивнул с набитым ртом. Не сказал ни слова. С чего она взяла, что место рядом с Карлом что-то означает? Он просто позвал ее, потому что рядом было свободно. Она села со смутным чувством унижения, но откуда оно взялось, толком не понимала.

По другую сторону костра Агнес сгорбилась со скучающим видом, а Вэл продолжала о чем-то разглагольствовать, приложив одну руку к своему животу, а другой перебирая волосы Агнес, чего, как знала Беа, Агнес терпеть не могла. А самой Беа было ненавистно видеть, как Агнес позволяет Вэл ерошить ей волосы. Беа задумалась, когда же Агнес наконец избавится от своей переменчивости. Станет ли она когда-нибудь вновь воздушным созданием, будет ли играть и улыбаться, как в раннем детстве, еще до болезни? Или как сразу же после прибытия сюда, когда она ожила, глаза заблестели, ноги забегали. Наверстывала упущенное за время, проведенное в постели. Но, здоровая или больная, она больше не была прежней девчушкой.

Беа задумалась об изначальных причинах, по которым все они явились в эти странные Дебри. Неужели причины уже изменились у всех или они до сих пор цеплялись за них – за приключения, здоровье, возможности? Возможности – чего? А она? Глядя, как бычится ее дочь, и вспомнив собственную причину, Беа рассмеялась: чтобы моя дочь не болела. Аванс любви, сделанный в сторону девочки, которая теперь, похоже, терпеть не могла подобные авансы. «А если это был заодно и аванс мученицы?» – задалась вопросом она. Невозможно вести такую жизнь из одних только альтруистических соображений. Но все, на что она прежде опиралась, теперь уже не казалось правильным. Неужели достаточно было страха за дочь?

Жаль, что нельзя поговорить об этом с матерью. Правда, можно написать письмо и отправить его с Поста. Хотя как раз такой вопрос и доставит матери удовольствие. И ее ответом наверняка будет: «Нет! Так что езжайте домой!» Но Беа казалось, она могла бы подобрать такую формулировку, чтобы смысл ее послания стал ясным. Ее мать знала, когда надо проявлять практичность, но вместе с тем умела быть доброй, когда требовалось, даже если это означало быть не вполне честной. Эту черту Беа не унаследовала.

В ее юности мать была встревоженной опекуншей в изменившемся мире, почти неузнаваемом для нее. В молодости Беа мать превратилась в растерянную и озадаченную подружку, оспаривающую выбор Беа так, как будто это был ее собственный, материнский выбор. А теперь мать стала более похожей на мать, чем когда-либо прежде. В возрасте, когда Беа уже считала, что не нуждается в матери, ее тянуло к ней неудержимо, как никогда. В каждом письме, даже в тех, в которых мать будто бы поддерживала миссию Беа, она все равно умоляла ее вернуться. «Мы так сблизились, тем сильнее я скучаю по тебе».

Она смотрела в упор на Агнес, а Агнес – на нее, и вдруг ее взгляд метнулся в сторону гряды над ними. Но Беа ничего не видела. Агнес снова повернулась к ней, Беа ощутила холодок первобытного страха и уставилась в сторону гряды, чтобы выяснить, что там могло приковать взгляд. Да где же Глен, гадала она, начиная тревожиться. Непроизвольно поднявшись, она всматривалась в гряду. А когда повернулась к костру, на прежнем месте Агнес уже не было. Беа заметила ее направляющейся к спальному кругу. Глен тоже был там – встряхивал постель. Подбежав, Агнес принялась помогать ему. Моя странная семья, думала Беа, глядя на них, и на сердце у нее было легко от любви, но тяжело от сожалений и мыслей о том, что заставляет людей держать друг друга на расстоянии. Сожаления были глубокими, человеческими, инстинктивными. И вместе с тем личными.

Общину, занятую наведением порядка и раскладыванием постелей, вдруг удивил мигающий вдалеке свет. Он, похоже, двигался. Карл повернулся к нему ухом и приставил к уху ладонь.

– Это грузовик, – сказал он, и его предположение сделало понятным для них странный и чуждый гул, нарушивший тишину пустыни.

– Грузовик Смотрителей? – уточнила Вэл.

– Нет, грузовик как грузовик.

– Мы, должно быть, неподалеку от Приграничного шоссе. – Глен достал карту.

Предположительно проселочная и вспученная от заморозков дорога огибала штат Дебри, соединяла Посты и обеспечивала Смотрителям доступ в отдельные районы территории без необходимости ездить по диким и отдаленным местам наперерез. Община видела только ту часть дороги, которая тянулась до Постов, расположенных дальше на восток. А чтобы кто-нибудь ездил по ней, они не видели никогда, но здесь, где было совсем пустынно, заметили еще одну пару фар. Потом поодаль появилась третья. И красные задние фонари транспорта, идущего в противоположном направлении.

Беа зашла дальше на плайю и остановилась. Не то чтобы они никогда не видели здесь других людей или строений. Они отмечались на Постах. Видели Смотрителей в лесу и на равнинах. Смотрители даже доезжали до них на грузовиках. Но эти машины и фары ошеломили ее, только сейчас она поняла, какой одинокой стала. Кто все эти люди, куда они едут? Неужели где-то неподалеку есть куда ехать? При этой мысли ее сердце понеслось галопом.

За спиной послышались шаги – негромкие, крадущиеся. Но определенно шаги двуногого. Она даже не оглянулась.

Рядом возник Карл.

– На днях тут плотно пообщался с Гленом, – начал он.

– Да, было дело.

– Давно мы с ним уже так не общались.

– Угу.

– Клевый мужик.

– Клевый мужик?

– Ага. – Вид у Карла стал удивленным. – Он клевый мужик.

– Ты жил с ним, спал рядом с ним, срал в ту же яму, что и он, и так несколько лет подряд. А до того он был твоим преподом. И ты только сейчас понял, что он клевый мужик?

Карл нахмурился.

– Нет, знать-то я знал. Просто сказал сейчас. Давно уже не говорил. Мне что, нельзя просто взять и сказать?

У нее задергалось колено – об этом нервном тике не было нужды вспоминать уже несколько лет. Она вздохнула.

– Можно, конечно. Он клевый мужик, – согласилась она.

– И со Смотрителями ладит, – отметил Карл.

– Он их уважает.

– А я без понятия, как это. – В голосе Карла послышалась свойственная ему раздражительность.

– Думаю, – отозвалась Беа, понимая, что говорит лишнее, – ему хочется быть одним из них.

Однажды Глен сказал ей, что Смотрителям достается все лучшее. Свобода странствовать, объяснил он, и в то же время постель, в которой можно спать, и теплый дом с электрическим освещением, чтобы рассеять самую кромешную тьму. Однажды холодной ночью в свой первый год они лежали под шкурой. Многое из того, с чем они столкнулись, напугало их и вместе с тем придало смелости, ведь они до сих пор держались, в отличие от других. Но в ту ночь Глен прижимал ее к себе крепче и, возможно, разоткровенничался от усталости.

Он шептал:

– Представь себе, каково было бы иметь все удобства современной жизни и в то же время доступ к этим обширным живописным местам. И знать их как свои пять пальцев, потому что исходил их вдоль и поперек, провел здесь много-много лет подряд… – Он зевнул и умолк.

– Но ведь это же про нас, правильно? – спросила Беа.

– И да, и нет. Боюсь, все, что только есть здесь, мы никогда не увидим.

Беа улыбнулась, догадавшись, что именно этого он и боится на самом деле.

– А какой-нибудь Смотритель – обязательно, – продолжал Глен. – И не один раз, а будет видеть постоянно.

– Но не узнает того, что знаем мы.

– Не уверен. Ручаюсь, Смотритель в состоянии узнать то же, что и мы. Я бы узнал, будь я Смотрителем. – Он вздохнул. – Как же это я не додумался им стать? – заканючил он. – Никогда не видел его в списках профессий, а ты?

– Кажется, встречала. Но у меня, наверное, были другие списки. – Беа не хотела становиться Смотрителем сейчас и не захотела бы в юности, когда принимала решения, и догадывалась, что и Глен сделал бы другой выбор. Даже в то время мир был заметно иным. Кто бы мог подумать, что счастливчиками окажутся Смотрители? – А может, список со Смотрителями тебе не достался, потому что ты старый, – поддразнила она. – Видимо, в то время эта работа не считалась завидной. Спорим, Смотрителям она вообще не нравится.

– Нравится, конечно! – воскликнул Глен.

– Тс-с. Откуда тебе знать? Иногда вид у них замотанный и раздраженный.

– Это после общения с Карлом.

Оба рассмеялись.

Тогда-то Глен и обнял ее крепче, чем обычно, а когда засыпал, его объятия мало-помалу и нехотя разжались.

Вдалеке за плайей показалась новая машина. На этот раз, кажется, ближе. Ее шум издалека и поначалу показался Беа и Карлу завыванием молодого койота на гряде.

– Могу поделиться секретом, – сказал Карл.

Беа внутренне застонала. Она не желала, чтобы Карл изливал ей душу. Никаких преимуществ в положении его доверенного лица она не видела. Откликнувшись негромким мычанием, она предоставила Карлу истолковать его, как ему вздумается.

А он уже пер напролом:

– Однажды я пытался пойти в Смотрители.

Беа удивленно фыркнула, а потом поняла, что ничуть не удивлена.

– Еще бы ты не пытался, – отозвалась она, гадая, удалось ли ей вложить в эти слова достаточно ехидства. Но Карл хмыкнул, довольный собой и ее реакцией.

– Пытался. Но мне сказали, что я им не подхожу.

– И ты снова подал заявку?

– Можно подать только один раз. А то я бы подал миллион. Ни о чем другом я не мечтал.

– Знаешь, почему?

– Почему что?

– Почему тебя не взяли?

Карл скривился, задумавшись изо всех сил, будто раньше ему это в голову не приходило.

– То есть я понял так: все дело в том, что мне как-то не по душе следить, чтобы выполнялись все их правила.

– Логично.

– Эти Смотрители всегда были подпевалами. Просто как полиция, только в зеленой форме. Смотрителем я хотел стать для того, чтобы добраться до этих мест. На остальное мне было плевать. И на соблюдение правил тоже.

– Дай-ка угадаю: так ты им и сказал.

– Вроде как, – невнятно признал смутившийся Карл.

Она чувствовала, что ощущение близости прокрадывается в разговор, как тогда, той ночью. Будто бы они способны общаться друг с другом, обмениваться мнениями, хоть раньше она бы в это ни за что не поверила.

Она обхватила себя руками, воздвигая барьер.

– Значит, – более легким тоном сказала она, – ты наконец получил то, о чем мечтал. Счастлив, наверное.

– В том-то и дело, Беа, – он бросил на нее краткий взгляд, – теперь, когда у меня есть то, чего я хотел, я вроде как свободен и могу желать чего-нибудь еще. Вправе хотеть без колебаний. По-моему, хотеть – естественное для человека состояние. Теперь это мое хотение неутолимо. Почти больно оттого, как сильно я хочу того, чего хочу.

Он уставился на Беа в упор.

Она прокашлялась.

– По-моему, ты только что описал, каково это – быть ребенком. – Наивной улыбкой она попыталась направить его энергию по иному пути.

Ее замечанию он улыбнулся, но глаз не отвел.

Она рассмеялась:

– Почему ты так уставился на меня?

Карл сказал:

– Ты знаешь почему.

– Пытаешься что-то сказать мне?

– Не пытаюсь. Уже говорю. – Улыбка маскировала резкость тона. Будто его желания были опасными.

– Ладно, – сказала она.

– Что ладно? – спросил он.

– Ладно. – Она огрызнулась и теперь чувствовала, что сама ведет себя как ребенок. И пробормотала: – Все ясно. Ты хочешь трахнуть меня. – Это слово в нынешней ситуации она ощущала во рту как грязь.

– Само собой, но не в этом дело. Я хочу трахнуть всех. Просто так на меня влияет это место. Как я уже сказал, оно меня освобождает.

– И что дальше?

– Когда-нибудь я перестану лицемерить, – сказал он.

– А, так сейчас ты, значит, лицемеришь?

– Ты ведь понимаешь, что оскорбить меня не сможешь, да?

Она заморгала. Ей и вправду это было ясно. Его прямота ощущалась как оплеуха.

– Беа, я считаю тебя сильной. И думаю, что вместе мы могли бы быть еще сильнее.

– А что насчет Вэл?

– А что насчет Вэл?

Беа вскинула брови.

– Слушай, Вэл – это Вэл, – сказал он. – Женщины в ней вполовину меньше, чем в тебе. – Это он произнес без лести. Просто констатировал, как факт. Беа стало обидно за Вэл, несмотря на всю неприязнь к ней. – Люди идут за тобой. Ты лидер, хоть ты этого и не осознаешь.

– Но, Карл, – возразила Беа, – у нас нет лидеров. Решения принимаем мы все. Вместе.

Карл хихикнул. Это был мальчишеский смешок, специально для того, чтобы она почувствовала себя глупо, и он сработал.

– А тебе не кажется, что кое-кто влияет на решения в свою пользу? Они получают то, чего хотят, и называют это консенсусом. И никто ничего не замечает. Вот они-то и есть лидеры.

– Видимо, один из этих людей – ты.

– Конечно.

Она кивнула.

– А еще один, по-моему, – ты.

– Ошибаешься.

– Может быть. А может, и нет. Так или иначе, это лидерство в скрытном стиле не может продолжаться вечно. И вот что я тебе скажу: если мозги у тебя варят, ты согласишься, что мы должны быть командой – ты и я. А не так, как сейчас. – В последних словах послышался легкий оттенок скорби и горечи. И раздражения. Он положил ладонь ей на плечо, и она поморщилась – от его прикосновения, от самой мысли о том, что он видит их вместе, не важно, где и в чем. – Ты понимаешь, о чем речь?

– Не совсем, – она уклонилась. Но пространство перед ее глазами запульсировало, взгляд стал блуждающим, темный горизонт превратился в пустоту.

– Не прикидывайся, – предостерег он. – Это ниже твоего достоинства.

Резким движением он взял ее за подбородок и вынудил застыть смирно. Сглотнуть было трудно – из-за его пальцев на челюсти и горле.

– Когда-нибудь я тебе понадоблюсь, – спокойно произнес он. – Я. Не Хуан. Не Дебра. – Он сделал паузу. – Не Глен. Тебе буду нужен я. Ты захочешь меня. И я буду рядом для тебя.

Потом он убрал руку, Беа услышала, что он отошел, но по-прежнему чувствовала его в напряжении между лопатками. Думала, что слышит его дыхание, его шаги, ломающие соленую корку на плайе, ощущала его взгляд на себе. Она обернулась. Он стоял у самого лагеря лицом к ней. Позади него она заметила Вэл – она тоже наблюдала. А из-за Вэл, точно спрятавшись за материнской юбкой, выглядывала Агнес.

Беа отвернулась к темной дороге.

Всего за одну ночь ситуация, которая казалась незатейливой, стала запутанной и ошеломляющей. Впервые Беа не знала точно, кому что известно или кто как относится к ней, и это ее пугало. Люди, вместе с которыми она вела настолько приземленную жизнь так долго, казались совершенно чужими. Ей не нравились сдвиги в отношениях между ними. Но, как она догадывалась, они продолжались уже некоторое время. От этого ей казалось, что она не справляется, и благодаря этому она поняла, насколько пристально держала все под контролем с самого прибытия. С ней считались, за ней шли, а она этого даже не замечала. Не замечала потому, что ей было все равно. А почему все равно? Может, потому что сам по себе эксперимент ее нисколько не интересовал. А это была игра. Вызвавшая у нее желание исчезнуть, перестроиться, выяснить, в чем заключается ее роль здесь. Но при мысли о том, чтобы уйти одной, ее затрясло от страха.

Значит, возьми с собой Агнес и Глена, думала она. Растолкай их среди ночи, улизните все вместе назад к Посту, обратно в Город. Снова ведите прежнюю жизнь со всем ее риском. Но нет, эти фантазии закончились, не успев начаться. Они ни за что не уйдут. В горле встал ком, дыхание остановилось.

Не то чтобы она не понимала, что за человек на самом деле Карл. Но, столкнувшись с этим пониманием сейчас, она учуяла гниль и желчь. И принялась собирать холодный страх глубоко внутри, удерживать его там, спрессовывать, пока он не стал твердым и плотным, не сделался новой частью ее самой.

Луна описывала дугу, двигаясь к гряде, поэтому предгорья на всю глубину и обращенные к ним склоны гряды были освещены. Красиво, думала Беа. Горы были высокими, настоящими горами с гордыми и зубчатыми очертаниями хребта. По предположениям Беа, самая высокая точка гряды поднималась на милю над ними. С началом подъема выяснится, насколько многоярусны и высоки местные предгорья. За день Беа не заметила никакого перепада высот, при дневном освещении местность выглядела совершенно плоской. Но теперь она поняла, что придется, возможно, пройти долгие мили, прежде чем начнется заключительный крутой подъем к вершине. Взбираться на горы предстояло еще до гряды.

Больше она не слышала машин и не видела фар. Без них гряда стала исполинской. Сразу же начала восприниматься как дурное предзнаменование. Теперь, когда Беа понимала, насколько обширно все вокруг. Приблизились ли они вообще к Посту? У нее затряслись ноги. Она чувствовала себя вымотанной и сломленной. И задумалась, замерзнет ли насмерть, если уснет прямо здесь. В сердце вселился такой ужас, что она сомневалась, что ноги подчинятся ей и донесут до лагеря.

За спиной послышалось «пссс».

– Эй, божья коровка! – Это был Глен. Он подошел и накинул ей на плечи шкуру. Только тогда она поняла, как сильно продрогла. – Божья коровка, – тихо повторил он нараспев и покачал ее, обняв вместе с накинутой шкурой. – Кажется, божьи коровки не любят холод, – прошептал он ей на ухо.

Дрожь утихла, шкура согрела Беа. Она осознала, что стоит в объятиях Глена. У нее подогнулись колени, ходуном заходили под ней.

– Хочешь в постель?

Она кивнула, чувствуя, как в уголках глаз выступают слезы.

– Помочь тебе?

Она кивнула опять. Казалось, она получила прощение.

– Отнеси меня домой, – сказала она, и он подхватил ее на руки и понес к их постели.

* * *

Водитель посигналил, пока машина медленно катилась мимо. Ладонь в центр руля, один длинный гудок. И помахал средним пальцем другой руки. Колеса вертелись, взметая остатки редкого дождя, скопившиеся в выбоинах асфальта. Машина проехала, обжигая им ноздри отработанным газом. Дети закашлялись, как в Городе, когда засыпали, уткнувшись носом в подушку.

Община проснулась в лужах: иссохшая земля не привыкла впитывать влагу. Они уже не помнили, когда в прошлый раз попадали под дождь, и разозлились, что он застал их спящими, так что им не удалось ни набрать дождевой воды, ни помыться под ней. Да еще их постели промокли. И одежда прилипла к грязному телу.

По проезжей части они брели потому, что обочины развезло, как и плайю. «Машина, – перекликались они по цепочке, – машина, машина, машина». А потом шлепали по грязной обочине, пока дорога не освобождалась.

Тучи нависали в небе, как комья грязной ваты. Примерно через час после начала дневного перехода снова зарядил дождь.

Поблескивающая крыша, которую они разглядели издалека, оказалась не чем иным, как горсткой заброшенных строений – старым Постом, где ныне обитали только подозрительно настроенный виргинский филин и несколько семейств раздражительных ворон. В коррале не было лошадей – только рассеянные повсюду кучки засохшего навоза. В поилке не нашлось ничего, кроме усохшей дохлой древесной крысы на дне. К двери одного из строений была приколочена занозистая древплита с намалеванным краской сообщением: «Мы переехали дальше по дороге!» Стрелка указывала влево. Община дотащилась до водопроводного крана, но оттуда вырвался лишь ржавый выхлоп. Понурив плечи, они зашагали дальше.

За их спинами послышался гулкий рев, будто самолет нырнул так низко к земле, что растрепал им волосы. Вскинув головы, они увидели, что это грузовик на расстоянии все еще нескольких миль дальше по дороге. Приближаясь, он мигнул им фарами, и они освободили дорогу. «Грузовик!» – закричали они и отступили в сторону.

Грузовик сотрясался от натуги. Блеск его серебряной краски приглушили грязь и копоть, которые запеклись на нем и в ближайшее время отваливаться не собирались. Он притормозил и просигналил. Звук был дружелюбный, но дети, кроме Агнес, все равно попрятались за спины взрослых.

Несмотря на медленный ход, при торможении грузовик судорожно задергался, его зад слегка занесло, управление на короткое время было потеряно.

– Тпру, – сказал водила, останавливаясь рядом с ними. – К дождю этот монстр непривычный. – Он улыбнулся, сверкнув немыслимо белыми зубами. – А вы – те ребята, о которых я читал?

Карл выступил вперед, выпятив грудь.

– Они самые.

– Ах ты ж черт! Морин ни за что мне не поверит. – Он завозился с чем-то лежащим у него на коленях. – Дайте-ка я вас сниму. – Он поднял мерцающий прямоугольник.

– Мы предпочитаем, чтобы вы этого не делали, – заявил Карл, но водила уже стучал пальцами по экрану.

– Хорошо, вот так, встаньте кучнее.

И они машинально выполнили распоряжение. Фотоаппарат поблескивал, как оружие на поясах у Смотрителей, и с каждым прикосновением издавал громкий щебет, точно птица-робот. Сестра, Брат и Кедровая Шишка расплакались – поначалу тихонько и вскоре уже громко и безудержно.

Водила опустил прямоугольник.

– Слушайте, чего они ревут? – спросил он.

– Вы их напугали, – объяснила Дебра. – Они никогда не видели фотоаппарата.

– Ну вот. – Вид у мужчины стал искренне расстроенным. – Неловко вышло. – Его плечи поникли, он уставился на свои колени. Потом оживился: – Слушайте, я же могу загладить вину перед ними. Подвезти вас? – Он мотнул головой в сторону платформы грузовика с бортами из стальных прутьев, чтобы держались грузы. Но сейчас грузы на платформе отсутствовали. Она была длинной, пустой и мокрой. – От дождя это вас не спасет, зато мокнуть придется не так долго. Пожалуйста, не плачьте только, малышня, – добавил он, но дети уже заливались слезами.

Община переглянулась и сблизила головы.

– А нам можно? – спросила Дебра, выразив сомнения всей Общины.

– Да какая разница, можно нам или нельзя? – отозвался Карл. – Вопрос в другом: хотим ли мы этого?

– Ну, а мне не все равно, потому что нарываться на неприятности я не хочу. – Дебра говорила шепотом, будто опасалась, что их подслушивает кто-то посторонний.

– Нарвемся так нарвемся, – заявил Карл.

– Но это нарушение выглядит серьезным, если вообще есть такое правило. Боюсь, как бы нас не вышибли.

– Не вышибут, – откликнулся Карл.

– Откуда ты знаешь? – спросил доктор Гарольд.

– Не вышибут. Этого нет в Инструкции.

– Нас точно могут вышибить за нарушение некоторых правил.

– Но не этого.

– Ты уверен? – не унимался доктор Гарольд. – Уверен, что на этот счет в Инструкции ничего не сказано? – Он взволнованно глянул на Дебру. Явно пытался вступиться за нее.

Карл вздохнул:

– Ну, то есть да, видимо, так и есть. Не знаю. – Его плечи поникли, на вытянувшемся лице отразилась высшая степень отчаяния от таких бессмысленных вопросов.

Водитель грузовика напомнил о себе сначала свистом, затем словами:

– Места хватит всем, если в этом загвоздка.

– Секундочку, сэр, – попросил Глен.

– С каких пор ты стала такой пугливой, Дебра? – участливым тоном спросила Вэл. И быстро, жестом утешения коснулась ее руки. Но на самом деле она добивалась другого – чтобы Дебра почувствовала себя глупо. Дебра окрысилась на нее, Вэл усмехнулась.

Беа подняла руку.

– Я в самом деле не помню, чтобы насчет поездок существовали какие-нибудь правила, Дебра. – Она сделала паузу.

И Карл подхватил:

– Вот именно, бред какой-то.

– Я не договорила, Карл, – сказала Беа. Он сник. И понял, что попался на приманку. Лицо Дебры просияло. Беа продолжала: – Но мы, конечно же, можем посмотреть в Инструкции.

Она говорила спокойно, хоть и считала происходящее идиотизмом. Да забирайтесь уже в гребаный грузовик, хотелось завизжать ей. Но издевательства Карла и Вэл были ей намного ненавистнее, чем эта пустая трата времени. Если кому-то надо было заглянуть в Инструкцию для собственного спокойствия, они заглядывали в Инструкцию. Так было всегда. Карл и Вэл становились все более нетерпимыми к потребностям других, и мириться с этим она не собиралась.

– Всех все устраивает? – вкрадчиво заключила она.

Кивнули все, кроме Карла, Вэл и, как заметила Беа, Агнес, которая пристально следила за происходящим, вместо того чтобы играть в теневые пятнашки с Сестрой и Братом.

Инструкцию несла Вэл, и на краткий миг она крепко прижала ее к себе и ухмыльнулась им, демонстрируя угрожающий оскал. Но наконец она достала Инструкцию вместе с папкой со всеми дополнениями и приложениями, скопившимися за годы блужданий, итогами введения новых правил, спущенных Администрацией, и даже уточненными определениями «дикой» и «девственной» природы, или «дебрей».

Она вцепилась в обложку, чтобы открыть папку, и тут водила подал голос, уже не скрывая раздражения:

– Вообще-то я не рассчитывал на такие сложности. Так подвезти вас или нет? Мне груз надо доставить.

Они переглянулись, перевели глаза на Инструкцию, такую громоздкую и неудобочитаемую, потом на Дебру, которая нахмурилась и с вожделением посмотрела на грузовик.

– Просто я не хочу вылететь, – пояснила она, когда все уже торопились к грузовику.

Они принялись подсаживать друг друга на высокую платформу и закидывать на нее мешки с припасами, скатки с постелями, коптильню, мусор, Инструкцию, Чугунок, Книжный Мешок, весь свой скарб. И оторопело замерли, пока грузовик рычал и содрогался, приходя в движение. Беа прислонилась к борту и подняла ступни. Невозможно было вспомнить, когда она в прошлый раз сидела в такой позе. Все у нее внутри плескалось туда-сюда, осваиваясь с непривычным удобством. Ветер шевелил их волосы совсем не так, как когда проносился через равнину или где-нибудь еще. Нынешний ветер был ласковым, как осторожные пальцы. А потом они набрали скорость, ветер разошелся, и пришлось им прикрывать глаза от лезущих в них волос.

Водила с треском открыл заднее окно кабины, чтобы поболтать с ними. Раньше он пахал в Промзоне, объяснил он.

– Только тоскливо так жить, – добавил он. – Бип. Пи-и. Бип. Пи-и.

И он нашел работу в Транспортном округе и теперь хоть что-то уже повидал в этой двинутой стране.

Похоже, появление слушателей воодушевило его. На одном дыхании он завел рассказ о том, как поймал рыбу в реке у дороги.

– Ну, не то чтобы поймал. Она вроде как выскочила из воды и прямо на дорогу. Река, видно, разливалась. На дороге осталась лужа. Там рыба и прыгала. А я ее поймал.

Все переглянулись. То, о чем он рассказывал, было нарушением правил, но объяснять ему это они не собирались. Поэтому только закивали.

– Само собой, – продолжал водила, – я же ни в зуб ногой, как ее готовить. Вы-то наверняка бы закатили пир горой. А я просто выбросил ее обратно в воду. А уж стремная-то какая она была в руках! Скользкая, колючая. И воняла. И, похоже, перепугалась до усрачки. Я выкинул ее еще и поэтому. Терпеть не могу пугать. – Он поскреб коросту на лице. Даже сквозь шум двигателя Беа расслышала скрежет. – А рыбы я не видывал… сколько же это будет? – задумался он. – Живой – никогда. Честно говоря, противно стало. – Он повернулся на сиденье грузовика, грохочущего по дороге. – Еще раз извиняюсь, что напугал вас, ребятки.

Беа поморщилась, боясь, что он, не глядя на дорогу, врежется во что-нибудь. Но во что здесь врезаться? Дорога незаметно перешла в плайю.

– Здесь всегда так много машин? – крикнула Беа.

– Хм, это вы о чем? Ни одной не видел.

– А мы видели много.

– Вот как… – Он снова поскреб коросту, и Беа ощутила в себе давно забытое напряжение вроде вызванного скрипом мела. Он продолжал: – Так выходные праздничные. Вот народ и двинулся в дорогу. Должно быть, в основном семьи Смотрителей и кто-нибудь с Рудников.

– Поблизости есть большой город?

– Поблизости? Не то чтобы. Вот прямо рядом – да.

– Значит, людям в этом городе разрешено ездить на машине по здешним местам?

– Э-э, нет, только по этому участку дороги. Если есть разрешение. Эти места как тюрьма. Накрепко заперты.

Дождь уже только покапывал. Вдали над краем плайи видно было, как расходятся облака. Дождь был утренний, а не ливень на целый день. Над плайей поднимался пар, горячее, холодное и сырое сплетались в тонкое марево перед глазами.

Водила глазел на них в зеркало заднего вида.

– Очуметь, что вы такое вытворяете, – сказал он тихо, почти себе под нос. Но Беа услышала.

Водила прокашлялся.

– Куда путь держите?

– К следующему Посту, – ответил Карл.

– Да? А чем там займетесь?

Карл вздохнул и не ответил. Его цель оставалась тайной.

– Бумажной работой, – сказала Беа.

Водила хохотал вовсю, пока не закашлялся, и, кажется, этот смех не был притворным. Но Беа не стала бы ручаться.

– Вот ведь, – воскликнул он, снова хохотнул и повторил: – Бумажной работой!

Беа сказала:

– Ага, наверное, всем приходится заниматься ей. Нам – бумажками, вам – разрешениями на поездку.

– А то, – с легким сожалением отозвался водила.

– Столько правил, которым надо следовать, – продолжала она, явно наслаждаясь этим разговором с обывателем.

– Для всех, кроме Смотрителей, – подтвердил водила и невесело засмеялся.

– Да уж прямо. Уверена, правила есть и у них, – сказала Беа. – У всех есть правила.

О том, что Смотрители следуют правилам, она знала наверняка, потому что со Смотрителем Бобом ее сблизила общая заинтересованность в соблюдении этих самых правил.

– Далеко не у всех и уж точно не у Смотрителей, – теперь уже серьезно заявил водила. – Нет, Смотрители могут делать почти все, что хотят, когда хотят и где хотят. Они здесь за главных.

Сожаление пронзило Беа. Как Глена угораздило оказаться таким старым? Будь он ровесником Карла, возможно, узнал бы о Смотрителях пораньше. Карла они к себе не взяли, потому что он сволочь, но разве не таких, как Глен, они ищут? Будь Глен Смотрителем, Агнес не заболела бы. Они могли бы поселиться здесь, в настоящем доме. Дом. Она вздохнула и поняла, что в самом деле скучает по своей кровати. Как нелепо скучать по ней теперь, после пяти – шести? семи? – лет, подумала она. И перевела взгляд на Глена. Он засмотрелся в небо с легкой довольной улыбкой на лице. Разумеется, будь Глен Смотрителем, они бы не встретились. Если бы она вышла за Смотрителя, у нее не родилась бы Агнес. У нее появились бы другие дети. Беа посмотрела на Карла и увидела, что он слушал ее разговор с водилой. Челюсти Карла были сжаты, лицо наливалось жарким багрянцем. Беа знала, о чем он думает. Жизнь без правил опять улизнула от него, потому что он как-то недопонимал, что люди, которые следят за соблюдением правил, не обязаны следовать им. Это уж слишком. Трагедия, да и только.

Беа со стоном улеглась на дощатое дно платформы. От тряской дороги и содроганий грузовика ее затошнило.

Под слоем копоти и грязи на досках платформы она разглядела следы лиловой краски, которая что-то означала, возможно, нечто важное, касающееся грузовика. Или то, что было важным годы назад. Или вообще ничего.

Агнес обернулась к ней с влажными глазами. Потрогала дно платформы.

– Красота – правда, мама? – спросила она.

Под взглядом Беа Агнес лизнула ржавый металл борта грузовика, всесторонне исследуя его. Беа вспомнилось, как Агнес гонялась за кроликами или лазала по деревьям, когда они попадались им. Конечно, ведь она больше не больна. Беда заключалась не в этом. А в том, что в Городе ей было нечего делать. Школы представляли собой центры подготовки к работе, пустующие места на которой требовалось заполнить. На крышах не было тропинок, цветочных клумб, овощных грядок – их место занимали водосборные баки, солнечные батареи, вышки сотовой связи и колючая проволока, чтобы все это охранять. Никто не бывал под открытым небом, разве только когда переходил из одного здания в другое. В нескольких кварталах от их жилого корпуса росло дерево, обнесенное оградой, чтобы к нему никто не прикасался. Каким-то чудом оно все еще ухитрялось цвести каждую весну, и люди приходили отовсюду посмотреть на его розовые цветы как из тонкой папиросной бумаги. А когда лепестки опадали, толпа теснилась у самой ограды, стараясь поймать те, что переносил через ограду ветер. Остальные увядали вокруг ствола. Это дерево было одним из десяти оставшихся в Городе. Беа посчастливилось жить рядом с ним.

Водила рассказывал про какие-то здания.

– Новые здания. Все до единого только что построенные. Это новый Пост вместо старого, который не работает.

– А почему не работает? – спросил Глен, вечный искатель знаний.

На его вопрос водила не ответил.

– Там, на Посту, есть горячие источники. Старые ковбои выстроили над ними хибарку, вот так и аукнулось.

– Какие старые ковбои?

Водила разошелся.

– Иной раз слишком уж там жарко. Будто хлынуло потоком что-то жуткое снизу. Тогда туда прямо не войти. Кожу прожигает. Но я-то надеюсь чуток погреться. А то у меня спина. И это сиденье.

– А как узнать, когда слишком жарко? – спросила Дебра.

– Так бросить туда кусок мяса, – сказал водила.

Доктор Гарольд толкнул локтем Дебру.

– Мы так и делали, – сценически громким шепотом объявил он группе, будто они не знали. Дебра отвернулась, не ответив.

– Там правда здорово, – сказал водила про Пост. – Вам понравится.

Когда они достигли верхней точки подъема, который до того момента не замечали, впереди показался Нижний Пост. А за ним – приграничный хребет со скалистой поверхностью, вид которой, казалось, невозможно подделать. Повсюду вокруг грузовика ковром расстилалась полынь. Плайя наконец осталась позади.

Грузовик несся вниз по дороге, скорость ощущалась отчетливее теперь, когда впереди появился визуальный ориентир, чтобы ее измерить. Пост казался большим, но выглядел карликом по сравнению с тем, что его окружало: с обширными просторами земли, с бескрайним небом, с горбатыми плечами приграничного хребта. Однако, в отличие от них, Нижний Пост был рукотворным, поэтому казался Беа превосходящим размерами все вокруг.

И, конечно, там было безлюдно.

– Праздничные выходные, не забывайте, – сказал водила, переключая передачи и сбрасывая скорость, чтобы въехать на пустую стоянку. – Да еще длинные. До понедельника не откроются.

– А сегодня какой день?

– Четверг. Конец дня. Сами знаете, что это значит. – Эти слова он произнес нараспев, выбираясь из кабины и набрасывая на шею полотенце. – Пора купаться, – снова пропел он и потрусил к строению чуть в стороне от компактной горстки зданий Поста. Металлическая крыша строения подрагивала на фоне горизонта, пар преображал ее у них на виду.

Из грузовика они вылезали так же неуклюже, как забирались в него – задом, зависнув в воздухе и болтая ногами, неловко сбрасывая с себя тяжелую ношу. Отделались ушибленными пальцами и парой разбитых яиц куропатки.

Этот Пост был обитаемой версией того, который они недавно миновали. Крепкие и целые строения недавно покрасили. Металлические крыши блестели – новые, без ржавчины, темно-синие. Из гофрированных листов. Карл подбросил вверх камень, тот гулко и звонко лязгнул о крышу, проскользил вниз по скату и упал прямо в руку Карла. Он перебросил камень Брату. Дети азартно подхватили новую игру.

Взрослые бродили среди зданий.

Дебра присвистнула.

– Охренеть, какой большой Пост.

Три здания побольше прятались за главными, стоящими полукругом. И выглядели так же, с тем же расположением окон – на одних висели тканевые занавески с сохранившимися складками, в другие были вставлены матовые стекла. В одном окне мигала лампа дневного света. Скорее всего, это были спальные бараки или казармы.

Внутренний круг зданий имел официальный вид и такие же таблички. «Офис», «Гараж», «Конюшня», «Арсенал». Арсенал? Беа задумалась.

Если не считать беспорядочно мигающей лампы – видимо, в туалете спального барака, – Пост прятался в тени, которая сгущалась по мере того, как садилось солнце. Даже теперь, после стольких лет в Дебрях, наступление темноты по-прежнему заставало Беа врасплох. Дни неизменно создавали ощущение, будто они не кончатся никогда. Небо было слишком безбрежным и залитым светом вплоть до самого последнего момента. Порой казалось, что солнце гаснет так же внезапно, как выключенная лампа. Но еще давно, в первый год, она заметила, что на приближение ночного времени намекают облака, если они в тот день есть на небе. Когда приходило время, снизу облака чернели. Они отражали потемневший мир снизу от них еще до того, как Беа успевала осознать наступление темноты. Облака изобличали то, что все остальное отказывалось признавать. Сами облака были предостережением: «Разведи костер и затаись. Ночь пришла». Низ облаков над головой Беа был черным, как уголь.

Распаковали шкуры, брезент и все остальное, на чем спали. Некоторые отправились за растопкой, хотя территория Поста была настолько тщательно ухоженной, что за сухой полынью пришлось выйти за ее пределы.

Карл и Вэл развели костер, который дымил, шипел и с треском поглощал сухие ветки, превращая их в пепел. От него пахло всем, что стало их жизнью. Под жарким солнцем или у костра в ночную стужу в их мире полынь преследовала их неотвязно.

Доставая утварь и съестные припасы, они услышали, как завелся грузовик и зашуршали шины. Купание водилы закончилось, теперь и он пополнил список тех, с кем они больше никогда не увидятся. Они долго смотрели, как красные задние фонари удаляются, уменьшаясь до размера булавочной головки, потом исчезают. Оглядели дорогу, высматривая на горизонте еще фары, но их не было. Весь транспорт исчез. Начались праздники, и они рассудили, что никто здесь не появится до воскресенья. Беа посчитала на пальцах, впервые за годы называя дни недели вслух, как иностранные слова. Четыре дня. С тоской поглядывая на здания, она заметила, что жизнь в пустыне уже состарила их. В этом затерянном мире все выглядело тоскливо, а все, что выглядело тоскливо, казалось обветшалым.

– Завтра поохотимся, – сказал Карл. – И задержимся, пока не обработаем добычу. К тому времени поймем, какого хера мы здесь.

Они приготовили желудевые лепешки и раздали понемногу мяса. Ночь пока еще была безлунная, и если бы они не сидели у самого костра, в темноте не видели бы даже на расстоянии собственной руки. Слышно было, как вдалеке в ночи лошади фыркают сквозь вздрагивающие губы. «Возможно, это лошади на конюшне», – подумала Беа, прислушиваясь, как они тихо хрустят травой и с шорохом трутся шеями друг о друга. Она заметила, что с наступлением темноты Община притихла. Они убрали после ужина. Улеглись. Молчание было гнетущим, будто они дулись и отходили после ссоры.

* * *

Утром в коррале между зданиями обнаружились две лошади; Общину они окинули высокомерными взглядами. Охотники ушли еще на рассвете, остальные робко заглянули в исходящую паром хибару, надеясь искупаться. Она и вправду казалась старой. Строение из давнего прошлого, каким-то чудом сохранившееся при рекультивации, восстановлении дикой природы на этих землях.

С крыши капал конденсат, между водой и металлом разносилось эхо. Стены из мягкой древесины были исцарапаны именами и рисунками. Вырванные из контекста, они походили на древние пиктограммы. Выцарапанный конь смотрелся как знак, указывающий на то, что поблизости есть лошади. Но все они относились к менее давнему периоду истории. К тем временам, когда местные подростки могли удирать сюда, прячась от родителей, и воображать себя взрослыми и свободными. Община улавливала в этом месте атмосферу спасения – как, вероятно, все остальные до них.

Беа опустилась в теплую воду, и оказалось, что она почти чересчур горячая, поначалу кожа сжалась от жара. Но вскоре по телу распространилась легкость – она уже не помнила, когда ощущала такую в последний раз. Все слегка всплакнули, потом стали смеяться. Горячий источник наполнял старую бетонную емкость размером почти с платформу, на которой они приехали. Для того чтобы достичь ее противоположной стороны, требовалось сделать один или два гребка. Насыщенная минералами вода была густой, вязкой, и они, побарахтавшись на середине, возвращались к бортам, и так раз за разом, кидаясь обратно к выщербленным бетонным краям, словно дети, которые только учатся плавать. Беа нырнула и прислушалась к своему сердцебиению. Медленно погружалась по уши под воду, потом выныривала, под воду, наружу: жива, мертва, жива, мертва. Эта сера сохранится у них на коже на несколько дней. Она ощущалась как тонизирующее средство.

Беа поискала глазами Агнес и увидела, как та опасливо пробует воду пальцем ноги и отдергивает ее. Повторила и поморщилась. Теплых ванн Агнес не принимала уже давно. Купания в ее представлении были связаны в основном с бодрящими горными ручьями. Беа подплыла к ней и протянула руки, чтобы помочь войти в воду. Агнес замотала головой, но Беа не опускала руки, и наконец Агнес скользнула между ними, и Беа осторожно погрузила ее в воду и повернулась вместе с ней. В руках Агнес была легкой – ее удерживала на плаву насыщенная минералами вода. Агнес положила голову на плечо матери, Беа почувствовала, как она расслабилась. То, как дочь прильнула к ней, вмиг перенесло Беа обратно в их квартиру, в те времена, когда она в отчаянии прижимала к себе дочь, уверенная, что вот-вот услышит ее последний вздох. Назад в объятия тревоги она ускользнула всего на несколько секунд, но услышала, как заколотилось под водой ее сердце. Но нет же, напомнила себе Беа. Она в порядке. Она здорова. Ей ничто не угрожает. Мало того, она удивительная. И все это сделала ты. Она кивнула себе, но от этого ей только стало грустно.

Охотники вернулись с оленем и двумя зайцами, к ночи они развели большой и широкий костер и второй маленький, рядом с ним. В свежевании такой обильной добычи приходилось участвовать всей Общине. Собиратели трав взялись за дело. Ушли и вернулись, волоча за собой кусты сухой полыни. Коптильня была просторной, но целого оленя можно было закоптить, лишь разделив тушу надвое. Оленя освежевали, затем рассекли и разделали одну половину на длинные тонкие полоски мяса, которые развесили на сушильных козлах, сделанных еще много лет назад из веток поваленного клена; с тех пор их чинили по мере необходимости податливыми веточками зеленых кустов и деревьев поменьше, какие попадались на пути. Это была почти каждодневная работа – поиск материалов для того, чтобы сушильные козлы продолжали служить им. А сами козлы – чуть ли не самое ценное, что у них имелось. Клен оказался на диво крепким и придавал мясу приятный аромат. С тех пор клены им ни разу не попадались. Как будто Смотрители подложили им тот, первый, чтобы узнать, как они распорядятся им.

Разделка продолжалась всю ночь. За коптильней они следили по очереди. Вся атмосфера в лагере ощущалась как огонь. Большой костер они развели, чтобы все стало сухим и жарким, и маленький костер в коптильне справлялся со своим маленьким делом, давал дым и ровно столько тепла, сколько надо. Такой у них сложился способ.

Ближе к рассвету они сделали все, что могли, и многие прилегли прямо там, где стояли, забывшись неглубоким сном.

По их подсчетам, наступила суббота.

Они начинали беспокоиться.

– Как думаешь, утром все они вернутся?

– А может, еще сегодня, чтобы проскочить до пробок?

– До каких пробок?

– А что это – «пробок»? – спросили дети.

– Мы ведь попробовали все двери, да? – уточнила Дебра.

– Да. Даже в гараже. И сейфовую дверь арсенала, – подтвердил доктор Гарольд.

– А зачем арсеналу такая дверь? Они что, ждут, что кто-нибудь вломится на Пост и украдет их оружие? – спросила Вэл. Она попинывала комок земли.

– Зачем здесь вообще арсенал? – спросил Глен.

– А может, за этим хребтом какая-нибудь вооруженная банда только и ждет случая, чтобы напасть, – предположил доктор Гарольд.

– То, что они пускают водителей грузовиков, – какой-то абсурд, – сменила тему Вэл. – У нашего же просто было разрешение. Скорее всего, полученное за взятку. Или вообще поддельное.

Карл пожал плечами:

– Как я говорил, коммерция рулит.

Беа засмеялась:

– Когда это ты такое говорил?

Она переглянулась с Деброй, закатывая глаза. Но Дебра в ответ нахмурилась. Оглядевшись по сторонам, Беа обнаружила, что на нее никто не смотрит. Все глядели на Карла и кивали. Неужели теперь все они на его стороне? Она поискала глазами Глена. Тот отошел, присел на корточки и сдувал рыхлую землю, вглядываясь во что-то. «Какие-нибудь останки или окаменелость», – подумала она. Это так свойственно Глену. Его интересует только прошлое. На миг она разозлилась на него.

– А мы ждем здесь. И чего ждем? Когда наши охранники отдадут нам приказы? – Вэл сплюнула на землю, которую только что пинала.

– Да, и мы должны уйти сейчас же, – подхватил Хуан. Он даже поднялся с корточек, будто и впрямь собирался уйти, но лишь выпрямился, разминая больное бедро, которое так и не зажило толком после падения на поле валунов во вторую зиму. – Это наша земля, так я считаю, – продолжал Хуан. – Нас сюда пригласили. Мы гости, а наших невежливых хозяев даже нет здесь, чтобы дать нам место, где бы преклонить голову, привести себя в порядок, принять душ.

Сестра спросила:

– Душ – что это?

– Так они никогда не дают, – отозвалась Дебра. – С чего вдруг на этом Посту должно быть по-другому?

– Потому, – вмешался Карл фальшивым профессорским голосом. Профессором он не был никогда. – Это они велели нам прийти сюда. Без всякой причины. И то, что их здесь нет, – неправильно с их стороны. – Его маска спокойствия таяла, выдавая неподдельное возбуждение. – По крайней мере, мог кто-нибудь остаться здесь, впустить нас в гребаное здание и отдать нашу гребаную почту.

– Вообще-то, – откликнулась Беа, – они не знали точно, когда мы появимся. И если сейчас праздники… – Она дала голосу угаснуть. Ей не нравилась эта игра «мы против Смотрителей», которую пытались затеять Карл, Вэл и теперь вот Хуан. Из-за этой игры их положение выглядело рискованным. Вместе с тем Беа тоже гадала, куда все, к чертям, запропастились.

Карл метнул в нее строгий взгляд, вскочил и дерзким шагом направился к зданию офиса.

Все последовали за ним.

И заглянули внутрь через застекленные двери.

Офис был освещен солнцем через боковые окна. Игривый луч плясал на всем, что было в помещении. На степлере, компьютере, лотках «Входящие» и «Исходящие» на стойке в приемной. На виниловом ковролине зеленого оттенка формы Смотрителей. На флаге с эмблемой штата Дебри. Они увидели письменный стол – должно быть, принадлежащий главе Смотрителей этого Поста, так как на нем стояла кружка с надписью «Porque yo soy el jefe» – «Потому что я босс». Коробку из тонкого картона на другом столе распирало от почты. Сверху виднелись свертки. Письма торчали из щелей между ними. Все прижались носами к оконному стеклу, пытаясь прочитать имена, выведенные архаичным рукописным шрифтом.

– Итак, что будем делать? – спросила Вэл.

– Дебра, – с драматическим надрывом начал Карл, – у тебя нет никаких возражений против того, что я открою эту дверь? Вероятно, на этот счет есть правило в Инструкции.

– Да на хер Инструкцию, – отозвалась Дебра и дернула дверную ручку. – Мне нужна моя долбаная почта! – заорала она.

Карл обмотал локоть шкурой и ударил им в центр стекла. Внутрь и наружу посыпались осколки. Карл попытался открыть дверной замок, но не сумел.

– Кого-нибудь из детей, – распорядился он.

Дебра растопырила руки, как ветки, отгораживая детей.

– Ни в коем случае, – заявила она, глазами указывая на осколки стекла.

Карл пробовал выбить их, чтобы края пролома стали гладкими, но зазубрин получилось больше, чем было, и дети попятились за спину Дебры.

А потом послышались громкий треск и отрывистый возглас. Глен бросился на дверь всем телом. Отступил и с криком бросился снова. Потом пнул дверную ручку. Звуки, которые он издавал, были гортанными, непроизвольными, будто возникали сами собой, когда его тело ударялось о дверь. Он продолжал пинать ручку, пока та не отвалилась. Тогда он взревел, со всей силы еще раз грянулся об дверь, выбил ее, рухнул на пол и пролетел по нему, распластавшись, несколько шагов. И поднял голову, одарив улыбкой сначала всех, потом Беа, которая присела рядом с ним на колени и пригладила ему волосы.

– Отлично сработано, детка, – сказала Беа.

Они обступили стол с почтой. Вэл и Дебра сцепились из-за коробки.

– Стоп, стоп! – закричал Глен, и все замерли и обернулись к нему.

Вэл и Дебра держали коробку между собой.

Глен улыбнулся этой победе.

– Нам нужна система, – объявил он.

При слове «система» Карл застонал. Но, как с радостью заметила Беа, никто не обратил на него внимания. Все просто ждали, когда Глен объяснится.

Как выяснилось, его система проста. Почту должны были разобрать два человека. И пока она не будет рассортирована до последнего письма, свою почту не получит никто. Сортировщиками выбрали Дебру и Вэл, и Беа заметила, что Вэл от своей задачи в восторге. Прочитывая имя на конверте, она задумчиво смотрела на обладателя этого имени, затем торжественно клала послание в его кучку. Обе сортировщицы действовали нарочито медленно, а остальные наблюдали за процессом, изводясь от нетерпения. Письма раскладывали по кучкам на столе сотрудника поддержки. Возможно, эта деятельность стала единственной, какую только видел стол. Кто вообще обращался сюда за поддержкой? Сами Смотрители? Другие люди здесь не бывали. Офис оснастили по образцу сервисного центра из давнего прошлого. В углу обнаружилось даже учебное пособие с изображением эрозии почв.

Беа бродила по зданию офиса, открывала двери, пока остальные держались к столу с почтой так близко, как только им разрешили.

Она нашла ванную и с упоением вымыла руки. Потом подняла подол туники, намочила горсть бумажных полотенец и протерла вагину. Коричневые бумажные полотенца стали темно-коричневыми. Бумага рвалась и скатывалась, и Беа расстроилась, предвидя, что в ближайшие несколько дней будет оставлять мелкие катышки бумажных полотенец повсюду, где решит помочиться. Или клочки бумаги застрянут в ее лобковых волосах, сделают их запутанными и свалявшимися. Присев на закрытый унитаз, она развела ноги и сгорбилась, осматривая себя. Нащупала катышки и принялась выбирать их один за другим так, будто чем-то заразилась. Прикосновение прохладного фаянса к коже было приятным. Такой гладкий и чистый. Поднявшись, она увидела, что оставила на крышке грязноватый след, формой отдаленно напоминающий сердечко. Она стерла его, набрав еще бумажных полотенец. Снова вымыла руки и плескала в лицо до тех пор, пока стекающая с него вода не стала чистой. Потом заметила зеркало на двери, частично прикрытое жестким застиранным полотенцем. Затаила дыхание, закрыла глаза и отодвинула полотенце. И открыла глаза.

Ее кожа покрылась морщинами от солнца. Глаза ввалились, рот тоже. Она выглядела на много лет старше, чем должна была. Впервые с детских лет у нее высыпали веснушки. Да и то она помнила о них лишь благодаря снимкам, доказывающим, что они были. Из памяти выветрилось, как выглядело ее молодое лицо. Разве что в Агнес она порой замечала что-то до боли знакомое. И думала, что это, должно быть, потому, что каждый день она смотрела на нее как на дочь, изучала ее как дочь, прикасалась к ней как к дочери. А в других случаях – потому что Агнес строила гримасы в точности, как родная мать Беа. Или смеялась, как она. В такие моменты генетика казалась единственным, что имеет значение в жизни. Тем, что все подтверждает. Ей вспомнилось, как относились к детям в Городе. Где и без того было просто-напросто слишком много людей. Произведение на свет новых не поощрялось. Никто больше не учился на акушера-гинеколога. С Агнес ей повезло попасть к врачу в одном из последних родильных домов. Теперь все рожали дома. За закрытыми дверями. Оставаясь без помощи, если что-то шло не так. Никто не специализировался на новой жизни.

«Никто не специализируется и на старой», – напомнила она себе, приподнимая уголки губ до тех пор, пока не получилась гримаса, способная сойти за улыбку.

Ее волосы выгорели на солнце бронзово, как у Агнес; прежние оттенки темно-серого превратились в цвет мокрого песка. Виски и пряди надо лбом стали такими, будто кто-то присыпал их желудевой мукой. Самой себе Беа показалась незнакомым человеком.

– Нет, ты выглядишь как ты, – заявила Беа своему лицу в зеркале. – Просто я тебя давно не видела. – Она задержала взгляд на своем отражении. Подняла ладонь лопаточкой и описала ею дугу перед собой. – Эй, ты, привет, – сказала она собственному отражению и заставила себя улыбнуться, как на снимке из школьного ежегодника. На шее натянулись жилы, толстая вена запульсировала на лбу. Нахмурившись, Беа снова прикрыла зеркало полотенцем. Такие зрелища не нужны никому.

В соседней комнате она обнаружила кипы бумаги и обделенный вниманием, запыленный принтер – кажется, сломанный. Электрические лампочки на полках. Губки, упаковки бумажных полотенец. Ведро и швабру, пылесос, другие принадлежности для уборки, и она задалась вопросом, кто занимался этой работой. Смотрители? Или приезжала какая-нибудь бригада уборщиков? Или же чья-то жена убирала за дополнительную плату? Нужны ли семьям Смотрителей подработки? Нужны ли им деньги вообще?

Ни на одном другом Посту она об этом не задумывалась. И никогда не видела его работу изнутри. Мысли о том, как люди суетятся в этом здании, наводят порядок, следят, чтобы в нем приятно пахло, засасывают пыль с пола, заставили ее облиться потом вожделения. Чего бы она ни отдала только за возможность быть здесь уборщицей. За узкую чистую койку, которую она опрятно заправляла бы каждое утро, а в конце дня расслаблялась под шероховатым после бесчисленных стирок бельем. Она ходила бы повсюду, брала вещи, протирала их, ставила точно на прежнее место. Отчищала бы унитаз с хлоркой. У нее зажгло в носу при воспоминании об этом запахе. «Но зачем попусту тратить время на воспоминания», – спохватилась она. Сдернула с полки бутылку с чистящим средством и открыла. Сделала вдох и согнулась пополам в приступе конвульсивного кашля, выплескивая хлорку на руки, на пол. Поднесла мокрый палец ко рту и нерешительно коснулась его языком. В рот хлынула слюна.

В следующей комнате она нашла обеденный стол и заляпанный, потертый диван. Вдоль стен – кухонные столы, микроволновку, гриль-тостер, кофемашину со стеклянным кувшином в коросте жженого кофе. Беа принюхалась. В комнате пахло гнилью. Смесью застоялой болотной воды и падали в жаркий день. Начинало казаться, что и этот Пост заброшен.

В другом углу стояли холодильник и торговый автомат. К автомату Беа притянуло как магнитом. Он был полупустым, все хорошее выгребли. Остались только плитки гранолы, жевательные конфетки в виде фруктов и картофельные чипсы неизвестной ей марки, но от названия их вкуса ее замутило. Тушеная говядина. Но чьего приготовления? Ей вспомнилось блюдо, которое готовила ее бабушка. Когда еще можно было путешествовать свободно, ее бабушка пристрастилась к экзотическим специям. Эти чипсы никак не могли иметь вкус бабушкиной тушеной говядины.

Беа открыла холодильник и нашла источник запаха. Незавернутый старый сандвич с индейкой, а в ящике для овощей – разлагающийся кочан салата ромэн. Удивительная расточительность. Драгоценный салат. Как могли Смотрители просто взять и забыть про него? А вдруг жизнь Смотрителя гораздо шикарнее, чем представлялось ей и Глену? Ведь они работают на Администрацию. Наверное, у начальства свои поставки, запасы еды, другой выбор, ниже цены, скидки. Скидки! Об этом и заявляли те, кто распускал слухи про Частные земли. Что там у людей есть все, чего только можно пожелать. Все, что раньше принималось как само собой разумеющееся. Вроде скидок. Почему-то обнаруженный шкаф, набитый средствами для уборки, и пропавшая впустую еда сделали Беа более восприимчивой к самой идее существования Частных земель, чем когда-либо прежде.

В холодильнике нашлись и другие продукты: порошковое молоко и йогурт, большая упаковка лярда, рис в коробках, апельсиновый напиток, какое-то Мясо™ в белом мясницком пергаменте. Беа вынула его и понюхала. Запах ничем не напоминал мясо, которое она ела в Дебрях, но удалось определить, что это, по обилию слюны во рту. Бекон. Откуда у Смотрителей бекон? Она взяла сверток под мышку. Ей требовался какой-нибудь инструмент или помощь, чтобы влезть в торгомат. Хуан ловко умел просунуть проволоку и подцепить вкусняшку. А от бекона у них вообще снесет башню. Ей подумалось, что Карл даже взревет в голос. Она улыбнулась, представляя, как доволен будет Карл. И нахмурилась, отгоняя это чувство.

За последней дверью она увидела чулан, полный тряпок – для уборки, предположила она. И несколько электрических шнуров. И два пятидесятифунтовых мешка с песком. Чулан для хранения всякой всячины. Потом ее взгляд привлекла стопка одеял. Она сняла их с полки и потерлась щекой об одно, которое в другой период своей жизни назвала бы кусачим. Но теперь под ее щекой оно казалось пушистым хлопком. В этом мире имелось кое-что и помягче – шкуры, меха, молодая трава, мох, но одеяло было рукотворным и оттого особенно уютным и ласковым. «Буду сегодня спать под ним», – решила она.

В коридорное окно Беа увидела, как Сестра и Брат снаружи подбрасывают в воздух камень. Потом услышала, как он лязгнул об металл крыши. И еще раз, и еще. Писем они никогда не получали, и их матери, пока она была жива, тоже никто не писал. Как ужасно, должно быть, сознавать, что по ним некому скучать. А они все так же кидали камень. Дзынь. Беа стало тошно. Других детей она едва замечала. О них заботились Дебра и Хуан.

Община уже подступила к столу сотрудника поддержки вплотную, руки почти касались стопок писем, все толкались плечами, чтобы их не оттеснили. Кедровая Шишка носился от одной стены до другой, ударяясь об них, Агнес сидела на полу и царапала узор на ковролине. Глен тоже держался поодаль, наблюдал с улыбкой за происходящим и журил тех, кто пытался дотянуться до своей почты.

– Пока нет, – говорил он. – Только когда все письма до последнего будут…

В этот момент Вэл почтительно положила на место очередной конверт и подняла голову.

– В коробке пусто, – объявила она.

На почту налетели.

Глен закричал: «Тише, тише, осторожно, осторожно», пытаясь перекрыть шум, с которым члены Общины бросались за своей почтой и выбирались из свалки в поисках места, чтобы без помех распечатать письма, проникнуться их чувствами и спокойно съесть зачерствевшее печенье.

Хуан топтался на одном месте, бил себя по груди новым набором красок и ворковал «мамá». Когда они приходили к рекам, ему нравилось расписывать камни, а потом смывать с них краску. Не оставляй следов, приговаривал он и целовал дочиста отмытый камень. Он объяснял, что так дает выход творческой стороне своей натуры.

Беа увидела, что перед Агнес лежит какая-то коробочка. А сама она с хрустом грызет что-то вроде пирожного-брауни, уже засохшего до каменной твердости и, видимо, присланного из какой-нибудь школы участниками проекта «Друзья по переписке». Порой они получали письма от незнакомых детей – старательно написанные, с проверенной родителями грамматикой, с вопросами о том, какая она, природа, почему они там, и уговорами ответить как можно скорее. Больше они не отвечали никогда. Поначалу, когда неизменно драгоценная почта была особенно желанной, кое-кто писал ответы. Теперь же они ограничивали время, проведенное на Постах, а бумага и ручки имелись только там. Время на Постах они тратили, чтобы написать родным. Такое появилось у них неписаное правило. И даже этих писем становилось все меньше.

Они носили с собой ручки и другие писчие принадлежности, но бумага отсыревала, ручки ломались или текли, пачкая им руки. Один Смотритель оштрафовал их, якобы обнаружив размазанную по валуну синюю пасту. «Этот след останется навсегда», – заявил он, хотя его смыло следующим дождем.

Трудно было обдумывать, что сказать в письме, пока они шли. Трудно выкроить время, чтобы написать что-нибудь важное. Письма, которые они получали, казались значительными и полными информации. А какой информацией они сами могли поделиться с родными, оставшимися в Городе? Сколько еще закатов могли описать по прошествии такого долгого времени? И зачастую все, что они сообщали, вызывало лишь неприязнь: «Вообще не понимаю, где ты и, если уж начистоту, почему ты там. Может, просто возьмешь и вернешься домой?»

Теперь, попав на Пост, они писали простые и однозначные письма: «Новостей немного, сообщать нечего. Идем в горы, пока не выпал снег. С любовью, передаю приветы». Они начали подписывать открытки, которыми торговали на всех Постах, – почтовые открытки с живописными видами штата Дебри. Их выставляли для посетителей – но каких? Эти открытки гораздо лучше справлялись с задачей донести хоть что-нибудь до оставшихся в Городе. Впрочем, в ответных письмах никто изображения на открытках не комментировал. Как будто на них и не глядели или считали снимками из базы, никак не связанными с жизнью Общины, с тем настоящим, куда они отправляли письма или откуда получали их сами. Но открытки были настоящие. Как тот каньон, на прохождение по которому они потратили часть своего первого года. Там они потеряли Джейн и Сэма. Довели до совершенства процесс копчения мяса. Узнали, что когда вода быстрая, ее спокойно можно пить и без очищающих йодных таблеток, и все благодаря их подопытному кролику доктору Гарольду. Выяснили, что доктору Гарольду нравится быть подопытным кроликом. Стали лучше ориентироваться по звездам, и именно там, в каньоне, Дебра взялась шить им одежду из шкур животных жилами, которыми ее снабжал Карл. Этот каньон был значимым для них, но убедить в этом людей, которым писали, они не могли. Казалось нелепым объяснять, что в этом самом каньоне Джейн смыло внезапным паводком – вместе с нашим лучшим ножом. Люди, которым они писали, ни за что бы не поняли, что хотя они опечалились, потеряв Джейн, потому что она хорошо пела, вздыхать до сих пор они продолжали не по ней, а по пропавшему ножу.

На снимке зубчатые красные утесы змеились, уходя к горизонту, тополя с зеленой листвой высились вдоль реки, река бежала холодная и чистая и иногда мелела на обширных выходах известняка настолько, что они могли брести по ней милями и вода едва доходила им до верха голеней. Да, там они потеряли Джейн и Сэма, но в том каньоне они были счастливы.

Беа увидела Глена с пачкой конвертов, в которых сразу узнала университетские, и заметила, как он заволновался, читая эти письма. Ему до сих пор присылали протоколы заседаний кафедры, и решения, которые принимались в его отсутствие, сводили его с ума. «Да не читай ты их», – однажды сказала Беа. «Но это же почта», – возразил он, не отрываясь от писем.

На столе осталась ничейная кучка конвертов. Скорее всего, от ее матери – накопившиеся газетные вырезки о несуразностях жизни в Городе, сплетни из ее бридж-клуба, расплывшаяся от слез открытка, умоляющая ее вернуться. Пока она была не готова читать все это.

Беа отвлекла Хуана и повела его к торговому автомату. Изготовив приспособление из скотча и свернутой картонной упаковки от лампочек, он принялся выуживать из автомата плитки гранолы с такой же легкостью, будто брал их рукой из коробки.

– Ты волшебник, – сказала Беа, собирая плитки в карман своей туники.

Хуан улыбнулся.

– Мамá было бы чем гордиться, – сказал он.

Плитки раздали всем. К тому времени они уже расхватали содержимое пары посылок и теперь корчились и держались за животы, набитые прогорклой выпечкой. Те, кто не получил посылок, заграбастали сразу несколько плиток и жадно запихали их в рот. Все рассредоточились по комнате, обессиленные, будто только что дрались или трахались.

– Чем замаскируем дверь? – спросила Вэл с полным ртом вязкой плитки.

Все посмотрели на Глена, их бесстрашного лидера – по крайней мере на сегодняшний день, на человека, благодаря которому сбылись мечты.

Глен замер.

– М-м… – начал он, – серьезный вопрос. Нам надо обсудить его и прийти к консенсусу. – Он сел прямо, готовясь направлять дискуссию и способствовать ей.

Карл поднялся.

– Не будем мы ее маскировать, – сказал он. – Просто объясним, что случилось. Скажем, что, когда мы пришли сюда, все так и было. И что они нам сделают? – Карл ухмыльнулся.

– Ага, – подхватила Дебра, – пошли они на хер вместе с дверью.

– Вот именно, Дебра, – кивнул Карл. – На хер их и дверь туда же. И на хер их правила.

Скорчившись по углам, все отозвались вялым «ура».

Дискуссия закончилась. Карл взял бразды правления в свои руки, повел их, куда требовалось ему, и они радостно последовали за ним. Беа увидела, какой впалой стала грудь Глена.

* * *

Они рассортировали упаковку и материалы для переработки по видам, наполнили водой бутылки, воспользовались ванной, а потом покинули офис. И направились туда, где разложили свои постели. Лошадей, которые раньше находились неподалеку, теперь нигде не было видно.

– Я тут подумал: сволочи эти лошади, – сказал доктор Гарольд, держась за живот. У него была бывшая жена, которая исправно слала ему посылки. Она готовила необычные лакомства вроде печенья, макарон всех цветов радуги и ушек. Однажды прислала шоколадный кекс без муки, присыпанный снежком сахарной пудры. Сладости были прекрасные, изысканные, с виду профессионально сделанные, как в старинных журналах, которые Беа раньше часто листала в поисках вдохновения. Должно быть, приготовление занимало несколько дней. Но хранились они из рук вон плохо. А он все равно их съедал. Беа казалось странным, что эта женщина берет на себя столько труда ради бывшего. И порой она гадала, действительно ли она бывшая жена или же доктор Гарольд просто играет роль одинокого разведенца, чтобы добиться хоть какого-то внимания со стороны Дебры. Если так, его способ не срабатывал. Кем бы ни была отправительница посылок, она явно до сих пор любила доктора Гарольда. Так что как бы там ни было – он оставил за спиной брак или просто оставил дома жену, – Беа могла лишь гадать о причинах. Здесь его оценили невысоко. Возможно, он принадлежал к мужчинам, которым идут на пользу сердечные муки. Или ненавидел жену. Доктор Гарольд подошел к водопойному корыту и наклонил его, вылив остатки воды – той самой, которую они предложили лошадям и в которой лошади, по-видимому, не нуждались.

Дебра поцокала языком.

– Ну и зачем тебе понадобилось впустую переводить вполне приличную воду?

Доктор Гарольд устыдился.

– Это они ее переводили, – пробормотал, уже сожалея о том, что сделал. Вероятно, он пытался впечатлить Дебру. Она покачала головой, глядя на него.

Они блуждали вокруг плюющегося искрами костра, подбрасывали в него топливо, ковырялись в зубах, доставая из промежутков между ними липкие зернышки гранолы. Беа расстелила свое одеяло на грязной земле вблизи корраля для лошадей. Агнес встала на колени рядом с ней и провела ладошками по ткани.

– Кусачая, – сказала она. Но продолжала гладить. Потом наклонила голову, понюхала одеяло, потерлась об него щекой, приникла к нему и свернулась в клубок так, как никогда не сворачивалась на шкурах.

– Кусачая, – отозвалась Беа, проводя по спине дочери – сначала ладонью, потом собирала пальцы в горстку и вела кончиками, когда заканчивалось место, и начинала все заново.

Агнес приглушенно произнесла с одеяла:

– Прочитай свои письма.

– Обязательно, – жизнерадостно пообещала Беа, хоть и боялась этого. Сверху лежало письмо от матери, и Беа могла лишь гадать, в чем еще она ее обвинила. А сегодня, порывшись в стенных шкафах и поев городской еды, она ослабела в своей решимости противостоять желаниям матери.

Во время последней встречи они с матерью поссорились. Мать заехала к ним по ее просьбе. Беа объяснила, что на этой неделе они уезжают в штат Дебри. Агнес жалась к ней – серьезная, внимательная, с плюшевым единорогом в руке. Мать прищурилась, обводя взглядом квартиру, изучая багаж. Разглядывая одежду, которую только начали раскладывать по стопкам. К идее отъезда она отнеслась скептически, но поначалу уважительно. Поэтому Беа была потрясена, когда мать вдруг разразилась тирадой, полной гнева и недоверия. Ей и в голову не приходило, что Беа в самом деле отважится. В голову не приходило, что Беа в самом деле уедет. Как же я сглупила, думала Беа, глядя, как материнское лицо корежит буря эмоций. Ее план мать назвала идиотским. Пригрозила украсть Агнес и спрятать ее от Беа, чтобы та не смогла уехать. Даже попыталась дотянуться до Агнес, брызгая словами и слезами гнева и досады. «Ты ее убьешь», – визжала мать. Сердце Беа закаменело. Как ее мать могла подумать такое? Беа пыталась спасти Агнес. Она оттеснила мать в прихожую. Уже в дверях мать сделала резкий вдох и с горечью выпалила: «Не вздумай…» И тут Беа захлопнула перед ней дверь. В глазок ей было видно, как мать прижалась к двери лбом и разрыдалась. Материнская спина в глазке удлинилась, вытянулась в сторону коридора, она тряслась и тяжело вздымалась. Там Беа и оставила ее, поспешив заканчивать сборы. Спать она не ложилась. На следующий день она вместе с Агнес уехала в квартиру Глена, где он хранил свои бумаги, книги и все, что не помещалось у Беа. Там они завершили все приготовления и уехали, больше не сказав никому ни слова. Ссора выходила из ряда вон. Они с матерью редко скандалили. Беа была единственным ребенком, отца она считала таким же чужим человеком, как Агнес своего. Не то чтобы они с матерью были близки, но они были вместе.

Письмо, которое Беа получила через шесть месяцев после этой ссоры, было простым и забрызганным слезами: «Я так беспокоюсь. Не ем, не сплю. Я нашла настоящего врача для Агнес. Обещаю, с ней все будет хорошо. Пожалуйста, вернись домой!»

Это было первое письмо, которое Беа получила в штате Дебри. Она изводилась от тоски и одиночества. И, когда представила, как мать оплакивает ее, чуть сразу не рванула к границе. Как она могла взять и бросить ее? О чем она только думала? Какую чудовищную ошибку совершила. Едва она коснулась письма от матери, лежащего сверху в стопке, все эти мысли пронеслись у нее в голове. Такое часто случалось.

В ответном письме Беа еще раз объяснила матери свои соображения. Мать ответила стремительно и воодушевленно, все так же доказывая свою правоту, но Беа усмотрела в ее письме честную попытку понять ее. Так они и переписывались, словно в этом заключалась их работа. На каждый Пост приходило и отсылалось с него множество писем. В них содержались мысли об этих местах, о Городе, но главным образом – о заботе об Агнес. Ведь ради нее все и затевалось, верно? На упоминание о странностях Агнес мать Беа отозвалась: «Прямо как ты в том же возрасте». Беа открывалась ее забытая история.

Она взяла самое новое из писем. С даты отправления прошло полгода, и она решила, что в пути, если уже не здесь, где-нибудь на другом Посту, наверняка есть еще одно письмо – неотсортированное, недоставленное. Другой конверт прислали из юридической фирмы, которая занималась финансовыми и прочими делами Беа, пока она отсутствовала. За годы она получила много писем от них, и это всегда были сведения о каких-нибудь изменениях в ставке субаренды ее квартиры или информация о налогах, хотя теперь у нее и не имелось работы, чтобы платить с дохода налог. Открыть это письмо было проще. Она подсунула палец под клапан конверта и взломала печать.

«Просим Вас присутствовать на оглашении завещания Вашей матери 17 марта сего года. Ее имущественные дела отчасти имеют отношение к Вам и требуют Вашего внимания.

Надеемся, Вы сознаете всю важность своего присутствия на этом оглашении».

У Беа вспыхнули щеки. Она слышала свист резкого ветра, но ощущала кожей лишь солнечный жар.

– Нет… – прошептала она, вскрывая письмо от матери.

«Дорогая моя, ты не получила мое последнее письмо? Еще я звонила и беседовала с каким-то любезным Смотрителем, который обещал передать сообщение. Неужели ты его не получила? Так вот, я нашла того, кто взялся лечить меня, и, конечно, очень обрадовалась такой удаче. Но, увы, лечение не помогло. Рак в терминальной стадии. Это лишь вопрос времени, как мне говорят. Так что я вновь умоляю тебя: пожалуйста, возвращайся домой, чтобы я еще раз могла увидеть мою прекрасную дочь. Привози и свою Агнес. Как чудесно было бы нам вновь собраться втроем. Хочу увидеть, насколько она теперь похожа на тебя. А может, даже на меня? С любовью, мама».

Ее мать умерла.

Она заболела, ей поставили диагноз, лечение не помогло, потом она умерла, а Беа ни о чем не знала.

И все это время мать гадала, почему Беа нет рядом.

Беа ощутила прикосновение к ноге теплой, маленькой, пытливой ладошки и услышала: «Мама». Подняла голову от письма и увидела, как все у костра глазеют на нее, опустив руки. И поняла, что захлебывается плачем, не в силах перевести дыхание. Почувствовала соленый вкус слез и соплей, догадалась, что плачет уже довольно давно. Она опоздала на много дней – вот и все, что она понимала.

Ее рука повисла. Письмо бесполезно дрожало в пальцах.

– Моя мать умерла.

Глен изобразил неподдельную скорбь. Карл изобразил поддельную скорбь. Вэл посмотрела на них обоих и попыталась изобразить хоть какую-нибудь скорбь. Она протянула руку к плечу Беа, но та отступила. Никто из этих людей не знал ее мать. Никто из них, осознала она, на самом деле не знал ее саму. Так, как знала ее мать. Она почувствовала, как на ее лице проступает омерзение. Люди вокруг нее стали нервозно отворачиваться.

Рядом захныкали, Беа посмотрела вниз. В глазах Агнес стояли слезы, но ее плач был деланым, наигранным. Она подражала матери. Пыталась примазаться к увиденным чувствам.

– Баба умерла, – объявила она Беа, нарочито жалобно дрожа губой. И этим взбесила Беа, будто пыталась присвоить эту боль, эти отношения. Важные отношения, от которых Беа отказалась, чтобы позаботиться о собственной дочери, странной ломаке, собственной дочери, которая, казалось, не знала, что такое любовь, слишком одичала, чтобы познать ее, а теперь добивалась внимания, которого редко хотела раньше и не заслуживала сейчас.

На миг сердце Беа остановилось. Горящие щеки стали ледяными. Приблизив лицо к лицу Агнес, холодно и подчеркнуто она указала на свою тяжело поднимающуюся грудь и повторила:

– Моя мать умерла. Моя.

Вот так-то. Как будто горе отползло обратно в ее руки и так согрело и утешило ее, что она чуть не улыбнулась. Ее мать снова с ней, в безопасности, там, где ей место.

Во рту ощущался привкус металла. Она укусила себя изнутри за щеку – сильно, до крови. Сплюнула ее на одеяло. Агнес коснулась плевка пальцем, словно убеждаясь, что она настоящая, эта кровавая и слезная слизь, потом взглянула на Беа с любопытством и толикой страха.

Оглушительно взревел клаксон, Беа и Агнес вздрогнули, разом выходя из транса.

На дороге со скрежетом тормозила автоцистерна. Беа увидела, что половина Общины уже направилась к ней. Когда же она появилась? Возникла, как привидение, но за ней тянулся настоящий хвост пыли. Увидев силуэты остальных на фоне массивного грузовика, Беа заметила, какой по-настоящему голодный и жадный у них вид. Уловила буйство их движений. Может, они разграбят машину. Может, перережут водителю глотку, угонят автоцистерну и уедут на ней далеко отсюда.

Беа выпрямилась. Поплевала на ладонь, как сумела, и пригладила волосы.

– Мне пора, – объявила она и машинально, как автомат, направилась к автоцистерне. Будто к ней, как к магниту, притягивались все ее минеральные вещества и металлы.

– Беа, – услышала она голос Глена, в котором звучало предостережение. Но нет, она не оглянется.

Водитель затормозил возле них и наклонился к открытому окну с пассажирской стороны.

– Мне велели передать вам, чтобы вы остались здесь и ждали указаний.

– Беа! – снова позвал Глен. Но нет, она не оглянется.

– Что ты сказал? – спросила у водителя Дебра.

– Ждите указаний здесь.

– Каких указаний?

– Я без понятия, дружище, – ответил он Дебре. – Что велели, то и передал.

– Куда едешь?

– Горючее везу на Средний Пост.

Услышав «Средний Пост», Беа ускорила шаг.

– А когда мы получим указания?

Водитель пожал плечами так размашисто, что они увидели это в темной кабине.

– Ждите здесь, – повторил он и взревел двигателем.

Беа перешла на бег.

– Беа! – пронзительно и тревожно выкрикнул Глен. Она услышала, как он помчался за ней.

Нет, нет, нет, нет, нет, она не останется.

Машина отъехала от собравшихся, медленно набирая скорость, и Беа изменила курс, чтобы перехватить ее. Она вскочила на подножку.

– Эй! – воскликнул водитель и ударил по тормозам.

Беа уцепилась за дверцу и открыла ее.

– Увези меня… – она задыхалась, – отсюда.

Он явно испугался ее, и в эту минуту она казалась опасной даже самой себе, потому что была готова на все, лишь бы покинуть это место.

Он кивнул, и она, как в трансе, подтянулась, перебралась через водителя на пассажирское сиденье и привалилась к окну. Заметила, как он поперхнулся ее запахом. Услышала, как ее зовут по имени и приказывают остановиться.

– Влипла? – шепотом спросил водитель.

Она помотала головой.

– Давай, давай, давай! – завизжала она и замолотила по приборной доске. Ей казалось, ее заколдовали. Она протерла глаза, пытаясь очнуться от реакции бегства. Машина заворчала и тронулась с места.

Только тогда Беа пришла в себя.

Она уставилась в окно на людей Общины – у одних вид был сердитый, у других ошарашенный. Нашла взглядом Глена, на лице которого читалась паника. Он не пропадет, подумала она, и волна облегчения окатила ее. А потом перевела взгляд на его руки, сжатые на плечах ее дочери: та стояла, приоткрыв рот, с лицом, на котором чередовались смятение и ярость, и смотрела, как уезжает ее мать.

Беа не могла дышать. Она сжалась на жарком виниловом сиденье и закрыла лицо.

– Давай, давай, давай, давай, давай.

Часть IV

Баллада об Агнес

Проснувшись, Агнес увидела луговую собачку, которая всю ночь пела ей на ухо колыбельные, сидя столбиком: собачка вопросительно смотрела на нее.

Агнес потерла глаза, и зверек отпрянул, но вопрос задавал по-прежнему.

– Я Агнес, – ответила она. – И да, я здешняя.

Собачка склонила голову набок. Сморщила нос.

– Я правда ТОЖЕ здешняя. – Щелчком костлявых пальцев Агнес метнула камушек в собачку, которая протестующе скривилась и исчезла в норе.

Колыбельные предназначались, чтобы потревожить ее сон и отпугнуть ее, об этом догадалось бы даже самое глупое существо. Весь этот щебет и воркование – чтобы спящий подумал, будто ему в ухо заползло что-то ужасное. Почувствовал угрозу. А ее они успокоили. Эти звуки были ей понятны. Словно одеяло, они укрыли ее от мыслей о злой матери, которая сбежала. Самой злой из всех матерей. Может, она вообще всегда была только злой и каждый поцелуй ее был жестоким и должен был в конечном счете своим отсутствием вызывать боль. Агнес вскочила с постели. Лагерь уже ожил и запел.

Агнес не верилось, что ее мать уехала. Особенно поначалу. Не верилось, пока она смотрела, как мать накинулась на тупого водилу, который визжал и отшатывался, будто его когтил зверь. Зато верилось, что машина, покатившаяся прочь по дороге, вот-вот остановится, повернет обратно или, может, дверь распахнется и мать вывалится оттуда и помчится обратно на четвереньках, от нетерпения превратившись в себя настоящую. И будет нюхать воздух и фыркать, чтобы уловить запах своей семьи.

Не верить, что мать уехала, Агнес продолжала до тех пор, пока поднятая машиной пыль не осела и она не увидела, что дорога пуста. А пыль оседала долго-долго. Как долго, она не знала. Может, несколько дней. Из-за пыли она потеряла время. И несколько ночей в разгар сна ей казалось, будто кто-то укрывает ей ноги одеялом в их постели, и она чувствовала, как мать согревает их постель, как не мог никто другой, и протягивает к Агнес ступню, чтобы Агнес для надежности схватилась за нее. Она хваталась за воздух и просыпалась.

Теперь же она знала, что мать уехала и назад не вернется. И что? Эти слова пришли к ней после того, как она впустила еще одно слово – «исчезла». Были и другие матери, которые остались. Они сразу же вмешались и окружили ее такой заботой, какой она никогда не видела от своей злой матери. По крайней мере, так ей тогда казалось.

Но эта машина. Эта машина с серебристой бочкой, с похожими на следы когтей отметинами черной краски на ней, с фарами, бликующими как солнце на их лучшем ноже, с металлическим подбрюшьем – тусклым и жестким, как надвигающаяся страшная буря. Она изрыгала пыль. Так много пыли. Эта машина преследовала Агнес во сне. Перед самым пробуждением эта машина переехала луговую собачку, поющую у нее над ухом. Кишки по всему разбитому асфальту. Карл собирает их и скармливает ей и другим детям за ужином. Пение ей нравилось, поэтому есть она не стала. Ее пытались заставить. Но она проснулась еще до того, как им удалось пропихнуть ей между стиснутых губ тощую ножку.

Завтрак готовила Дебра, а завтраки у нее получались лучше всех. В мешке с мисками Агнес нашла ту, которую любила, потому что на ней был сучок и за него можно было зацепиться пальцем. Больше никто не брал эту миску, потому что все знали, что она ей нравится. Она отнесла миску Дебре, и та вывалила в нее размазню, а потом, приставив палец к губам – секрет, – посыпала ее чем-то.

– Там кое-что особенное, – сказала она.

Ничего там не было. Не было никогда. Дебра вечно посыпала еду ничем, потому что нечем было посыпать. Агнес это знала. Как знала и то, что, если бы Дебра этого не сделала, было бы не так вкусно, пусть даже она добавляла в миску только воздух и, может быть, чуточку грязи со своих рук. Агнес даже представить себе не могла, что там сыплется, но Дебра, похоже, знала. Что-то из другого времени и места. Дебра была старше всех и повидала больше, чем кто-либо из них. Наверняка видела и посыпку-другую.

– М-м-м… – промычала Агнес, делая глоток. А Дебра хихикнула, словно ей сошла с рук какая-то шалость.

Агнес присела на корточки рядом с Гленом и жестом быстрого приветствия положила голову ему на колено.

– А, детка, – произнес он, и его лицо на краткий миг округлилось от улыбки, а потом снова вытянулось. Он не сводил глаз с горизонта.

Скоро они уйдут отсюда, и она этому радовалась. Скоро горизонт, на который уставился Глен, будет новым, он перестанет искать ее мать. У Глена нет замены ее матери, какая есть у нее.

Агнес слопала завтрак, вылизала миску и отправила ее в мешок к остальным. Обсосала ложку и спрятала в свою сумку. Скатала свою постель и закрепила ее на перевязи Глена. Сложила свое одеяло и закрепила на своей перевязи. Обычно все вещи носили ее мать и Глен, но теперь ей придется помогать. Вот и хорошо. Наконец-то она покажет, какая она сильная. Ее молнией пронзило ощущение счастья от того, что мать исчезла. За ее спиной возник Глен, безвольно опустив руки.

– Я сама все сделаю, – сказала она, разрешая ему просто стоять и смотреть. Она помела по земле, передвинула на другое место несколько камушков. Отступила и помедлила минуту, разглядывая то, что получилось. Нашла ветку полыни и бросила ее в середину.

– В самый раз, – заключила она и хлопнула ладонью об ладонь. Луговая собачка высунула голову из норы, высказала свое мнение и молниеносно скрылась.

Агнес нагнулась к норе.

– Говорю же – в самый раз! – крикнула она.

Глен взял ее за плечи.

– Ладно, он тебя услышал. – Он помог ей выпрямиться. Она надела через плечо перевязь. Было тяжело, но она решила не подавать виду. Заметив, как согнулся Глен под тяжестью их постели, она мысленно взяла себе на заметку в следующий раз забрать у него побольше груза.

Собравшись, они общими усилиями восстановили место, где был костер и где готовили еду. Закопали обугленное дерево, измельчили в порошок все, что могли, и смешали с землей. Доктор Гарольд отобрал кости получше и взял с собой отдельно от явного мусора. Из костей он варил бульон. Этот его бульон все терпеть не могли.

Карл приподнял перевязь Агнес над ее плечом.

– Ого, – сказал он. – Тяжелый груз. Ты что это? Взялась нести все вещи Глена? – Он засмеялся и ухмыльнулся Глену.

Агнес отпрянула, загордившись и разозлившись на то, что Карл выдал ее секрет. Лицо Глена снова вытянулось. Она шмыгнула вперед, в ту сторону, куда им надо было идти, и остальные потянулись за ней. Когда она оглянулась, Глен словно съежился и только начинал переставлять ноги. Шел медленно, будто не хотел уходить. Агнес прибавила шагу.

Она дождаться не могла, когда покинет это место. Ей так не терпелось уйти отсюда, вытеснить его из памяти. Мысленно она видела, как машина, на которой сбежала ее мать, взрывается, превращаясь в огненный шар, и исчезает с горизонта. Как в каком-то кино, которое она украдкой посмотрела однажды ночью, когда мать уснула, еще в их городской квартире. И что-то похожее она видела снова, когда молния ударила прямо в середину высохшего дерева. Агнес считала, что ей повезло, ведь она дважды за свою короткую жизнь видела огненные шары, и теперь она могла представить свою мать в одном из них.

Она хлопнула ладонью о ладонь. Кончено, и точка.

* * *

Ни один Смотритель на Нижнем Посту так и не появился. Как будто Общину послали туда только для того, чтобы удалить на много-много миль от Среднего Поста, от их милой укромной Долины, от нависающей над ней Кальдеры. По прошествии времени, которое могло быть одной неделей, а могло и восемью, дрон сбросил им новые указания. Координаты находящегося на другом, но тоже дальнем конце их карты нового Поста, написанные на оторванном от блокнота листе, и три слова: «Новое место приема». Карл окрысился: «Приема чего?» Еще одна территория, где они не бывали ни разу. Между тем местом, где они находились, и новым Постом они насчитали семь перевернутых букв W. Горы. Уйма гор.

На карте было много других гор. Они зимовали там. Летовали там. В горах им было хорошо. Но, разглядывая карту, они заметили, что горы, где они уже побывали, обозначены или двумя перевернутыми W, или четырьмя перевернутыми V. А эти семь новых громоздились одна на другой, как будто указывали на необозримое пространство, занятое ими. Община смотрела в сторону горизонта, но видела только плоскую землю. За этими новыми горами на карте не было ничего – до самых букв Х, отмечающих границу штата Дебри. До скалистых приграничных хребтов – или рукотворных насыпей, как они предполагали. Или других каких-нибудь сооружений на границе. Но все равно было странно ничего не видеть перед собой.

Солнце садилось, но по-прежнему обжигало им лица, пока не скрылось из вида полностью. А когда оно исчезло, небо вспыхнуло пурпуром, и зеленый отблеск появился, едва утонул последний светящийся краешек – обман зрения или света. Такое они уже видели, Агнес прозвала это явление Чародеем. И теперь Карл напомнил ей об этом. Агнес набычилась.

– Это просто свет, – сказала она. Больше она уже не глупая девчонка.

Если у нее нет матери, значит, она теперь взрослая. Она выпрямилась, надеясь, что другие заметят, какая она важная. Вести Общину через плоские равнины ей было легко. Она шла быстро и уверенно. Иногда уходила так далеко вперед, что ее просили остановиться и подождать.

У костра тем вечером рядом с ней присела на корточки Вэл.

– Понимаю, ты теперь взрослая, и все такое, – заговорила Вэл, – но ты должна держаться рядом с остальными.

Агнес вспыхнула, от этой лести вперемешку с упреком у нее запрыгало сердце.

– Это небезопасно, – продолжала Вэл. – Если с тобой что-нибудь случится, все мы очень расстроимся.

– Вы слишком медленные.

– А ты слишком быстрая, – сказала Вэл. – Пойдем со мной, и мы сможем идти с одинаковой скоростью.

– Впереди?

– Да, можно и впереди. Могу спросить Глена, хочет он идти с нами или нет.

– Нет, – отказалась Агнес так быстро, что Вэл как будто удивилась. – Он хочет идти сзади. Я точно знаю.

Вэл пожала плечами.

– Ладно, я тебе доверяю. – Сказано это было будто невзначай, но Агнес восприняла услышанное как пробный шаг, исполненный смысла. Потому что «доверять» – это взрослое слово. Ничего невзначайного в нем нет.

На этом месте они встретили несколько рассветов, потом собрались и двинулись дальше. Вскоре горизонт стал неровным, уже не был четкой линией, к которой они успели привыкнуть. Бурый ландшафт впереди сменился скоплениями белых, серых и черных сопок, набиравших высоту с каждым днем. Нарастала ломота в икрах – верный признак подъема в гору.

Под ногами теперь вместо ила и пыли все чаще попадались камни и комья земли, рассыпавшиеся, когда на них наступали. Агнес подхватывала их, проходя мимо, смотрела, как они разваливаются у нее в руках, ощущала, как прохладная почва скользит между пальцами и тяжело плюхается на землю. Ничего похожего на мелкую пыль, повисшую в воздухе пустыни. Ей дышалось легко. Плечи распрямились. Она поняла, что пыль раздражала ее. Та пыльная буря, в которую они угодили. Та самая, во время которой ее мать стала похожей на призрак. А потом пыль превратилась в завесу, за которой исчезла машина с ее матерью. Теперь, когда пыль осталась позади Агнес, она поняла, что позади и все ненужные неожиданности.

Вскоре начали попадаться чахлые кусты можжевельника, вечерние дожди охлаждали землю и делали воздух травянистым, сладким, кислым и вязким от запахов растений. Вечерние костры стали пряными, Община уносила сок растений с собой после утренних уборок, очищала от обгоревшей коры ветки, пыталась мять их ногами, но только пачкала соком мокасины, или гнула пальцами, но, когда пыталась бросить, обгоревшие ветки липли к ладоням. От жары и влажности деревья плакали, и стоило задеть их, как одежда становилась клейкой и переставала, только когда на нее налипало достаточно мусора.

Однажды вечером в лагере на опушке можжевелового леса Агнес набрала древесного сока в ладони и хлопала ими по телу до тех пор, пока они не перестали липнуть. Она обнимала клейкие можжевельники, а потом с усилием отрывалась от них.

Пока она, извиваясь, выпутывалась из веток, подошли Сестра, Брат и Кедровая Шишка.

– Что делаешь? – спросила Сестра.

– Играю в липучки.

– А нам можно?

Взглянув на Сестру, Агнес сказала «да». Потом перевела взгляд на Брата и тоже разрешила. А когда очередь дошла до Кедровой Шишки – выглядел он в галстучке из кожи оленя, который упорно носил, так глупо, что она невольно помедлила.

Из его глаз брызнули слезы.

– Почему ты меня не любишь? – спросил он своим журчащим голосом.

– Я тебя не не люблю, – соврала Агнес.

– Ты не хочешь играть со мной.

– Я твои игры не люблю.

– Нет у меня никаких игр.

– Ты вечно хочешь играть в магазинщика.

– Нет! Не люблю магазинщика!

– Не ври, Кедровая Шишка, – хором возмутились Сестра и Брат.

Кедровая Шишка родился в Дебрях, но играть хотел всегда в одно и то же: как он работает за кассой в магазине. Однажды он услышал об этом от кого-то. Как этот кто-то пришел за покупками, а продавец нахамил ему – еще давно, в старой городской жизни. С тех пор Кедровая Шишка приставал ко всей Общине с просьбами рассказать ему про разные магазины и про то, как работают на кассе. Выглядело это ужасно глупо, но он не унимался так долго, что взрослые уговорили всех поучаствовать в этой игре. И даже они делали вид, будто покупают камни и листики полыни.

– Тебе только в магазинщика и нравится играть.

– Я в твои игры тоже играю.

– Но тебе они не нравятся.

– Нет, нравятся.

– Ладно. Тогда в медведей и койотов?

Кедровая Шишка закусил губу.

– Или в салки с палками.

Кедровая Шишка затрясся.

– Эти я не люблю.

Агнес застонала.

– Вот видишь! Тебя же зовут Кедровая Шишка. Тебе положено хотеть играть в такие игры.

– Из-за моего имени?

– Потому что Кедровая Шишка!

– Да знаю я!

– Оно отсюда. Где твой дом. Вот бы меня звали чем-нибудь диким, вроде Хищника или Тритона!

– Но тебя же зовут Агнес.

– Знаю я, как меня зовут.

– И что это значит?

– Не знаю. Семейное имя.

– Похоже на агонию, – сказала Сестра.

– А «Сестра» – что это вообще за имя, Сестра?

– Это мое имя, – фыркнула Сестра и торжествующе вскинула голову. – А твое имя – совсем как ты сама. – Ее лицо скривилось как от боли, губы задрожали, глаза налились слезами и закатились. – Агне-ес… – прохрипела она.

Агнес нахмурилась. Ей не хотелось ссориться с Сестрой или с Братом. И даже с Кедровой Шишкой. Она терпеть не могла смотреть, как скандалят взрослые. Не такой взрослой ей хотелось быть.

– Ну ладно, – сказала она. – Я просто о том, что хочу иметь дикое имя. Убила бы за имя вроде Молния или Кондор. Или даже Кедровая Шишка.

– А давайте поиграем в «Убить за имя».

– И как в это играть?

– Не знаю. Притворимся, что убиваем за наши имена?

– Кого убиваем?

– Друг друга.

Агнес пожала плечами.

– Ладно.

Игра продолжалась недолго, но было весело, и Агнес немного потеплела к Кедровой Шишке. Он учился. Надо будет стащить у него этот галстук, который по его просьбе сделала Дебра. Никто не знал, где он вообще увидел галстук. Но Кедровая Шишка любил его, наклонялся вперед и раскачивал им туда-сюда, как маятником часов.

Потом они снова принялись обниматься с можжевельниками. А дальше Агнес придумала новую игру, в которой все они примазывали волосы к голове соком растений, а потом клали сверху комки земли до тех пор, пока волосы не переставали липнуть. Агнес назвала свою игру «Мокрая голова», но почему-то сок на волосах липнуть не переставал, и, сколько они ни сыпали земли, он был все таким же клейким.

К тому времени как Дебра созвала их, волосы у всех торчали встрепанными клочьями, как у диких кошек, попавших в бурю. Она покачала головой.

– Могу или насыпать вам на головы побольше земли, или отрезать вам волосы. Выбор за вами.

Тем вечером возле костра детям состригли волосы неровными лесенками, причем Агнес – почти под корень.

Дебра цокала языком.

– Чуть ли не наголо. – Она посыпала землей липкие места и похлопывала по ним, пока не приводила их в порядок. – О чем ты только думала?

Агнес все трогала липнущие участки головы, нащупывала оставшиеся мягкие волосы – короткие или чуть подлиннее, приставшие к коже головы. Отрезанные волосы она собрала и с помощью сока скатала в отличный длинный хвост.

– Хочешь сохранить его для мамы? – спросила Дебра.

Агнес хлестнула себя хвостом по ладони и поморщилась от неожиданной боли.

– Не получится, – ответила она.

– Это еще почему?

– Она умерла. – Агнес хлестнула еще раз, вскочила, с воплем обернула хвост вокруг головы, и остальные дети принялись собирать свои волосы, повторяя за ней. Но волосы у нее были длиннее, чем у всех, хвост получился самый шикарный, и всем осталось только скакать вокруг нее, подражая ее движениям. Она была старше всех. Ее новая стрижка выглядела самой крутой. Она знала, что теперь главная. И она прыгала, и гнулась, и смотрела, как детям не удается перевоплотиться в нее, такую неповторимую. Но потом, повернувшись в прыжке, она заметила, как взрослые переглянулись с выражением, которое она расценила как недовольство, и сразу остановилась, зная, что дети тоже остановятся. Она швырнула свой хвост в костер и широкими шагами удалилась к постели. Дети сделали то же самое. Их волосы горели вместе с можжевеловым соком, и вонь стояла такая, что остальные тоже ушли спать.

* * *

Предгорья сменились более коварным ландшафтом. Острыми ломкими камнями, которые вели себя скорее как затвердевшая в причудливых формах земля. Они крошились под ногами или в руках, когда по ним взбирались повыше. Затем началась холмистая местность, расположенные выше предгорий луга, где они становились на несколько дней, чтобы осмотреться и сообразить, куда именно они направляются.

Во время дневных вылазок из лагеря за дичью и прочей провизией они обнаружили, что животные здесь другие. Белки – рыжие, а не серые и не бурые. У оленей имелись пушистые черные хвосты, которые стояли торчком, возвышаясь на два фута, когда олени удирали. Их бархатистые рога были толстыми и тоже черными. А сами олени – меньше размером по сравнению с оленями низин. И волки тоже оказались крупнее, а медведь, которого видела Агнес, был бурым, а не черным. И еще кондоры с размахом крыльев длиной с трех человек: они заслоняли солнце, пролетая над головой. От этой новизны все вокруг казалось опасным.

И все же они нашли оставшиеся на земле колеи, уводившие в горы. Как будто давным-давно люди на колесах ездили здесь так долго и так часто, что следы их воздействия не удалось устранить и вернуть природе прежний вид, не срыв целиком весь горный склон. Словно Общине указали путь вперед, прошептав его на ухо.

Колеи нашла Агнес. Еще в начале пути по предгорьям, когда Община держалась берега ручья, но Агнес двинулась напрямик, и все слепо последовали за ней. И вскоре заметили, что ступают по свежей борозде.

– Ты их разглядела, Агнес? – спросил Карл, пытаясь понять, что это – удача или мастерство.

Агнес помотала головой.

– Вон там будет больше оленей – видишь деревья? – а олени нам нужны, вот я и повела нас сюда.

– Но эти линии в земле – ты шла по ним нарочно или нет?

Агнес не поняла.

– А почему по ним нельзя? Так легче идти.

Поначалу от такого поворота некоторые занервничали. Он выглядел рискованно. Хуан предложил вернуться к ручью. Они всегда держались у ручьев, если было возле чего держаться.

Но другие встали на сторону Агнес. Карл заявил:

– У нас же тут начинающий следопыт.

Разбив лагерь, они послали отряд пройти вдоль ручья и вернуться на следующий день. Ручей брал начало выше в горах, в льдисто-голубом пруду. Со снеговым питанием. А может, и с родниковым. Утесы окружали его подковой. Явных проходов среди утесов не нашлось. Отряд вернулся с вестями о тупике.

Агнес застенчиво улыбалась, пока ее хлопали по плечам. Вэл погладила ее по голове, на которой неровными пятнами пробивалась поросль новых волос.

– Наш бесстрашный лидер, – сказала Вэл.

Агнес знала, что все сочувствуют ей. Осиротевшей так, как осиротела она. Но Агнес всегда обращала внимание на здешние мелочи. На живность. И заметила, что любая мать продолжает быть матерью ровно до тех пор, пока не захочет стать кем-то другим. Ни одна мать из тех, за кем она наблюдала здесь, не оставалась матерью навсегда. Агнес была к этому готова, сама того не сознавая. И то, что она ни разу не заплакала, означало ее готовность. Она уже не медвежонок, не детеныш, а подросток в поисках собственного места в мире. Так что когда Вэл назвала ее бесстрашным лидером, Агнес ей поверила. Вэл видела в ней ту, кем она стала теперь. Равную.

Той ночью у костра Агнес придвинулась ближе ко взрослым, пока они обсуждали разборку лагеря и планы на утро. Дети зевали и давили пальцами ног можжевеловые ягоды. Смеялись и поглядывали на Агнес, проверяя, следит ли она за их выходками. Но она не спускала глаз со взрослых и вострила уши, следя за их разговором, чтобы точно знать, чего от нее будут ждать утром. Ведь она их бесстрашный лидер. Она нашла тропу в горы. И должна позаботиться о том, чтобы эта тропа вывела их на другую сторону.

* * *

Следуя колеям, люди обогнули белые пики, вздымающиеся высоко над ними. Каждый раз, когда они приближались к новому порогу, где путь становился немыслимо крутым и неровным, колеи направляли их к более пологому месту, обходя подъемы все выше и выше. Вели вдоль рек и ручьев. Избегали отвесных скал. Кое-где карабкаться все же приходилось. Как всегда. И все же они гадали: неужели Смотрителям известно об этих колеях. И они сами хотели, чтобы Община шла по ним. Или же Общине просто повезло на них наткнуться. Они лавировали между гигантских деревьев, верхушек которых не видели. Цвет и текстура коры менялись. Гладкая белая с глазами сучков, оранжевая чешуйчатая, потом темная, почти черная, как угли погасшего костра. Иногда брести приходилось по слежавшемуся снегу, их ступни в мокасинах пробивали ледяную корку на нем, проваливаясь сквозь вмятины в неглубокий рыхлый слой. Несколько дней они тащились по тающей снежной равнине, которой давний пожар придал зловещий вид. Все, что осталось от почерневших стволов, лишенных веток и острых, как клинки, торчало из снега, тянулось к бесцветному небу. За снежными равнинами колеи повели их к перевалу, откуда они спустились в леса тонких желтых сосен на ногах, почерневших от низового пожара, который так и не разгорелся в полную силу. Через этот расчищенный лес они успели пройти, пока длилось горное лето. Потом деревья сгустились, и вскоре лес стал глухим, мрачным и сырым. Настолько мрачным и сырым, что грубые шерстинки на их шкурах покрывались росой. Идти по этому лесу приходилось медленно. Земля бугрилась от толстых корней, укрытых ковром мхов. Все зябли. Общиной овладело сумрачное уныние.

Потом в какой-то момент стало казаться, что все разладилось и катится под откос. Колеи то появлялись, то пропадали из виду, скрываясь под мхом или камнями оползней. Но путь вперед был очевиден. Шум бегущей воды усиливался, словно они стояли у водопада. Изменился воздух – с колкого на прохладный и влажный, одежда на них все время казалась сырой. На ней разрастались мелкие пятна плесени.

Они шли, и гул воды перерос в вой, а потом рев наверняка огромной и могучей реки, все еще скрытой из виду. Они прозвали ее Невидимой рекой, потому что по звукам можно было подумать, будто она течет у них под ногами, но они до сих пор даже мельком ее не видели. Лес теперь был таким густым и сочным от напитанной водой растительности, что они окончательно потеряли колеи. И растерялись, а некоторые жаловались вслух, убежденные, что колеи давным-давно свернули в другую сторону и что им вовсе незачем блуждать в этих джунглях с их пятнистым светом.

Но Агнес спешила вперед, уверенная в ощущении колеи под ногами. Она видела ее, как сова видит мышь под покровом листьев или ровной пеленой снега. И даже если бы колеи не было, она знала бы, что идти этим путем правильно, так как в окружающем внушительном сумраке видела, как поблескивают глаза животных. И чувствовала их спокойствие. Этот проход был для них безопасен. Взгляды поблескивающих глаз не метались. Они смотрели не испуганно, а расслабленно. Уши поворачивались машинально, отзываясь на звуки так, как работают часы – часы без будильника. Агнес ощущала, что она в безопасности. И пыталась непринужденностью расправленных плеч и бодрым посвистом передать это ощущение остальным.

А потом однажды, так же внезапно, как темнота окружила их, они вырвались из нее на самом краю утеса – настолько неожиданно, что Агнес свалилась бы с него, если бы Карл не схватил ее сзади за тунику.

Лес сменился ничем. Мягкая земля осыпалась, за ней начиналась вода, которая тянулась далеко-далеко, до другой скалы, блестящей и зеленой от жмущейся к ней колонии мокрых папоротников. Никогда в жизни они не видели столько воды. Невидимая река оказалась монстром.

Над поросшей папоротником скалой высились нескончаемые верхушки елей, взбирающихся выше и выше по склону новых гор с белыми шапками. А перед всем этим стояла высокая стальная, по-видимому, электрифицированная изгородь. Граница. Они заглянули в свою карту. Что это за земля? Лесные угодья? А где же тогда заводы и дым? Ширина реки, казалось, превышала милю. Но на карте ее не было. Неужели они сбились с пути?

Переправы через реку тоже не было. Судя по виду ограды, она могла наэлектризовать воду. Агнес показалось, что она слышит гул двигателей, но она уже сомневалась в том, что это за звук и как он отличается от рева воды. Или гудения туч насекомых. Шум был повсюду. Дотронувшись пальцами до ушей, она обнаружила, что они вибрируют.

Агнес попробовала ступнями мягкую землю, нащупывая колеи. И не нашла ничего, кроме корней и камней. Перевела взгляд с пальцев своих ног на реку далеко под ними. Поверхность утеса уходила вниз под углом, из кучи земли и камней торчали искореженные стволы деревьев. Сквозь подошвы мокасин Агнес вдавила пальцы в рыхлую почву. Этот утес был здесь не всегда.

Слева Агнес увидела, что деревья отступают у начала подъема на высокий мыс. Там она заметила, что колеи взрыли землю и повернули вверх, к небу. Потянув Карла за рукав, она указала на них.

– Сюда, – сказал Карл остальным.

Агнес улыбнулась. Он сделал то, чего она от него хотела, и ей даже говорить не пришлось. Она чувствовала себя животным – немногословным, но могущественным. Чувствовала себя альфой. Достаточно кивнуть или фыркнуть, и стадо пойдет за ней. Сколько уже раз они следовали по ее стопам просто потому, что она шла вперед?

Пробравшись через последний густой заслон темных деревьев, они вырвались на луг с высокой зеленой травой, сгибающейся под ветром, который накинулся на них, едва они вышли из-за деревьев. Их кожа натянулась, ее защипало, как только влагу, накопившуюся в лесу, украл высушенный солнцем воздух. Им захотелось пить, одновременно навалилась усталость. Находясь в самой высокой точке мыса, они видели, что колеи ведут вниз, вниз, вниз – туда, где на расстоянии миль впереди река вырывалась на равнину, судя по виду – приливную. Очертания утесов смягчались, переходили в высокие берега и отмели, которые скрывал или обнажал невидимый прилив. А еще дальше, совсем далеко, видны были белые гребни в устье реки, и они задумались, неужели это море. Сверившись с картой, увидели только границу, обозначенную буквами Х. И больше никаких символов. А они всегда полагали, что будет еще больше того же самого – пустыни. Поросших травой равнин. Гор. Все принюхались. Солоно. Рты увлажнились. Не иначе как море. Наверняка какая-то ошибка.

Река, недавно ставшая для них видимой, расширялась, пока они шли вдоль нее, внушительная ограда в ней уходила все дальше в сторону от них, пока наконец не стала маленькой. Это их река?

Колеи свели их на берег, и они продолжали путь рядом с громадной рекой. Воды здесь было больше, чем они видели когда-либо в жизни. И двигалась она так стремительно, что казалось, будто не движется совсем.

Теперь, вблизи, они увидели, что речные берега завалены выброшенным мусором. Старое дерево, оструганное, но покоробившееся. Двигатели мощных машин. Шины, которые не обхватить и шестерым людям, вставшим в круг и соединившим кончики пальцев. Старые ржавые лезвия больших пил для деревьев. И мебель. Диваны, некогда в клетчатой ткани или пластиковые. Древние кресла с пейзажами на обивке, пропитанной водой. Почти не пострадавшая стена небольшой бревенчатой избушки.

Карл подошел к куче тряпок, дерева и грязи и вытащил оттуда ржавую ловушку для крабов. Чуть дальше на берегу он нашел спиннинг. Взялся за ручку, повертел, и катушка закрутилась. Лески не было. Он закинул находки на плечо и зашагал дальше.

Заход солнца застал их врасплох. Слишком большую часть пути по небу оно проделало за деревьями в лесу. Они наспех разбили лагерь у берега реки. Быстро перекусили вяленым мясом, затем Карл и доктор Гарольд закинули ловушку для крабов. От густого соленого воздуха всех клонило в сон, и они уснули еще до того, как небо потемнело совсем.

Утром их разбудила высокая приливная вода, покусывающая их за ноги. Огромная луна валилась за вспененный горизонт в устье реки. В ночь другой луны они могли бы остаться сухими. Поначалу они решили, что жжение в ногах вызвано холодной водой. Но потом увидели, что покрылись сыпью повсюду, где их касалась вода.

Четверых отправили с Чугунком за пресной водой для мытья. Они вернулись с прохладной, пахнущей мхом водой и подушечками сфагнума, и все обтерлись ими. Жжение утихло.

Карл вытащил ловушку, стараясь не касаться мокрой веревки голыми руками. В ловушке обнаружились только ил, пара моллюсков в красных раковинах и желтоватый краб – одноглазый, с конечностями, которых насчитывалось слишком много.

Невидимая река оказалась отравленной. Будь она чистой, обеспечивала бы их пищей так, что лучше они не могли бы и пожелать. В другую эпоху возле такой реки, как эта, они могли бы жить сколь угодно долго. Вылавливали бы себе пропитание из воды. Собирали на берегах грибы и прочую снедь. Построили бы дома и коптильни для лосося, форели, оленей, вапити и медведей. На такой реке, как эта, они могли положить начало новой цивилизации – будь река чистой и кишащей живностью. Смотрителям пришлось бы применять силу, чтобы прогнать их отсюда.

Но Отравленная река стала рекой-призраком, лишилась большинства обитателей, в ней выжили на самом дне только мутировавшие падальщики. Из-за шума бушующей воды они не сразу заметили, что здесь не слышно птичьих криков и попискивания птенцов в гнездах. Животные держались в темном оберегающем лесу, и нельзя было винить их в том, что они избегали этих ядовитых берегов. Община отыскала дикий виноград и жесткие морские сливы, окрасившие своими жесткими лиловыми шкурками их испражнения. Но в остальном этот ландшафт был мертв.

– Может, уже повернем обратно? – спросила Дебра.

– Нет, мы еще не дошли до Поста, – сказал Глен.

– Ты что, правда думаешь, что где-нибудь здесь есть Пост? На этой карте все не так, – вмешался доктор Гарольд, всегда поддерживающий Дебру.

– По-моему, нас хотят уморить, – сказала Вэл. – Если бы не эта ограда, мы бы определенно решились на переправу. И сгорели бы заживо в этой ядовитой воде.

– Потому и поставили ограду – чтобы остановить нас, – подхватил Глен. – Оградам и не полагается служить приманкой.

– А меня всегда тянуло к оградам, – сказала Вэл. – Это вызов. – И, заметив, как одобрительно кивнул Карл, она улыбнулась.

– Знаешь, Вэл, обычно ограды означают, что лучше к ним не подходить, – отозвался Глен. – Никакой это не вызов. Ограда – это как правило.

Карл фыркнул.

– А если бы ты увидел табличку «Проход воспрещен», что бы ты сделал? – спросил он.

– Не стал бы проходить, – ответил Глен.

– Бред какой-то.

– А ты бы стал?

– Само собой! Земля создана не для того, чтобы принадлежать.

– Но вся земля кому-нибудь да принадлежит.

– Только не эта.

– И эта тоже, ею владеет Администрация. Ты ведь ждал разрешения, прежде чем попасть сюда. А не просто прокрался тайком.

Вмешалась Вэл:

– Не выношу такие разговоры. Из-за них наша жизнь кажется такой нудной.

– Она и впрямь нудная, – ответил Глен. – Разве не в этом дело?

У Карла отвисла челюсть.

Агнес воспринимала такие разговоры равнодушно. Кого вообще волнуют все эти «почему» и «как»? Или «сделал бы» или «не сделал бы»? Она никогда не понимала, почему взрослые вечно обсуждают все эти слова. «Следует» и «не следует». «Можно» и «нельзя». «Это есть» и «Я делаю», – пробормотала она себе под нос. Остальное не важно. «Есть» и «делаю». Бытие и действие. И прямо сейчас, и немного погодя.

Она двинулась вдоль границы леса, прочь от приливной зоны и Отравленной реки. Колеи опять исчезли. Она попыталась представить время, когда эта река была чистой и манила к себе куликов и скоп. Тогда, присмотревшись, она увидела бы, что рыбы здесь столько, что от нее бурлит вода и брызги от хвостов долетают до берега. Как было в книжке, которую взял с собой кто-то из них. О первопроходцах, только других, которых после высадки на берег первыми встретило множество незнакомых животных. Тогда в воде кипела жизнь, а суша кишела четвероногими, и всем хватало всего. Эту историю им рассказывали по вечерам у костра. Именно в нее Агнес было труднее всего поверить. Она пыталась верить во все. Так велела ей мать.

Ее мать была лучшей рассказчицей в Общине, хотя рассказывала что-нибудь реже всех. Но она знала о магии неожиданного, будь то в рассказе или в реальной жизни. Агнес помнила, как в свой последний день рождения, проведенный в Городе, она проснулась в сумерках; изгнанное солнце заглядывало в щель между задернутыми шторами. Спросонья ей показалось, будто на тумбочке у кровати что-то блеснуло. Простая и маленькая белая коробочка. Внутри угнездился в вате кулончик – бабочка, оранжевая с шоколадным, с золотистыми каемками. Бабочки вымерли, но Агнес знала про них из старых книг, которые мать показывала ей. Более изящной вещицы она еще никогда не видела, но что в первую очередь очаровало ее, так это ее появление – неожиданное, как по волшебству. Где-то в глубине души она понимала, что это ее мать наверняка прокралась в комнату глубокой ночью, чтобы кулон уже был на месте к тому времени, как она проснется. Но, выйдя из комнаты, Агнес не поблагодарила мать, и мать ни словом не упомянула о подарке. И словно не заметила его, поблескивающего на шее Агнес. Мать безмолвно поддержала начатую ею игру, в которой подаренное украшение было настолько особенным и значительным, что его не следовало даже видеть. Только чувствовать его прикосновение к шее. Пока кулон был у нее, Агнес делала вид, что это дар из другого мира. Оттуда, где все вокруг чудесное, очаровательное и изящное. И мать позволяла ей.

Когда она потеряла кулон-бабочку в Дебрях, он стал первой из пеней, уплаченных Общиной.

* * *

Шагая вдоль берега, выходя на очередной высокий мыс и покидая его, они наткнулись на несколько старых кресел, расставленных кружком возле ямы, предназначенной, должно быть, для костра. Это углубление было обложено по краю камнями, но огня в нем уже давно не разводили. Вокруг кресел были разбросаны консервные банки, и дети подняли их, стали вертеть в руках, не подозревая об опасности ржавчины и зазубренных краев. Взрослые тоже о ней не вспоминали, пока Брат не порезался и детей не заставили бросить новые игрушки. Долго ли они здесь пролежали, кто их оставил? Нерадивые Смотрители? Или в этих местах забыли восстановить дикую природу? Рабочие, сбежавшие из Лесных Угодий? Но это никак не могли быть беглецы из-за Отравленной реки. Разве сумели бы они перебраться через нее?

– Порой кажется, будто цивилизация на расстоянии половины дня пути отсюда, – сказала Дебра, разглядывая ограду.

Взрослые серьезно закивали. Агнес знала, что те же чувства испытывала ее мать. Почему мы вообще здесь? Какой в этом смысл? От детей таких вопросов она не слышала никогда. Ответы были повсюду.

Рядом с поставленными в круг креслами они нашли сиденье для ребенка – из тех, которые родители могли повесить на локоть или закрепить в машине, когда от машин еще был толк.

– Детское автокресло, – вспомнила Дебра. К ручке кресла была привязана записка маркером на ламинированной карточке, слегка смазанная, но различимая: «Ее зовут Рейчел. Пожалуйста, позаботьтесь о ней». Но Рейчел в кресле уже не было. Их плечи снова поникли, придавленные тяжестью большого мира.

Агнес насторожилась, подняла глаза и нос, обвела внимательным взглядом все, что могла. Остальные тупо обступили пустое и мрачное предзнаменование, словно гадая, куда они идут и что их ждет.

– Эй, вы там! – послышался голос.

Над ними, в верхней точке очередного мыса, ногами в обеих колеях стоял незнакомый мужчина в темно-синем спортивном костюме и жилете для сафари с карманами, откуда торчали бинокль, ножи, какая-то книга о птицах и дождевик-пончо. Ружье со взведенным курком он держал на изготовку. Он поднял руку и помахал, не отрывая глаз от прицела.

– Вся банда здесь, – крикнул он. – Мы прямо за этой горкой.

Члены Общины уже успели выхватить ножи. Медлить они не стали ни секунды.

Неизвестный опустил ружье и вскинул брови.

– Вас предупредили, что вы встретитесь здесь с нами?

Члены Общины медленно разжали пальцы, повернули головы и уставились на Карла, губы которого превратились в тонкую, как бритвенное лезвие, линию.

– Мы же новобранцы, которых вы должны принять, – подсказал неизвестный.

Они заморгали.

Хуан забормотал:

– «Место приема»… – Он встряхнул головой. – Место приема? – Он разозлился. – «Приема» – имелось в виду «приема людей»?

– Я думала, это нам выдадут какой-нибудь гребаный рис, – сказала Дебра.

– Могли бы дать указания поконкретнее, – заметил Глен.

– Блядь, – высказалась Вэл.

Агнес посмотрела на Карла, который, как ни странно, притих. Он смотрел на неизвестного и поглаживал подбородок.

Мужчина в спортивном костюме приставил ладонь козырьком ко лбу и пригляделся к ним. Потом ликующе вплеснул руками.

– Нет, ну это ж надо! – воскликнул он. – У вас чугунный котел, который я вам послал!

* * *

Их стало двадцать. Опять.

Все Новоприбывшие входили в список ожидания. Список, о котором Община никогда раньше не слышала. Список, который за годы разросся с нескольких имен до сотен, потом тысяч, потом десятков и наконец сотен тысяч. А может, и больше. Так говорили Новоприбывшие.

Еще сказали, что поначалу их везли автобусом к другому входу – к какому-то Нижнему, или что-то в этом роде, по дороге, которая проходила через территорию Рудников, но там начались какие-то беспорядки, их вдруг развернули и повезли в другое место.

Сказали, что после еще одной долгой поездки на автобусе им завязали глаза, высадили на безлюдной пристани, перевезли на небольшой моторке, вывели на берег и разрешили снять повязки только после того, как шум удаляющейся моторки утихнет.

Сказали, что здесь, на этом берегу, они пробыли уже некоторое время. Может, несколько месяцев. Раньше у них был календарь.

– Но вы его сожгли, – заключил Карл.

– Ага, – подтвердил мужчина в спортивном костюме. Именно он много лет назад прислал им Чугунок. Он сказал, что его зовут Фрэнк.

Они объяснили, что когда их высадили на этот берег, у них были и часы.

– Но они сломались, – сказал Карл.

Фрэнк кивнул, довольный тем, что кому-то понятны странные факты их новой жизни.

Обведя взглядом свою группу, Фрэнк с сожалением добавил:

– Вначале нас было на два человека больше.

– Но они умерли. – Карл махнул рукой. – Не беспокойтесь, так бывает.

– Не вините себя, – мягко добавил Глен с сочувственной улыбкой.

Карл закатил глаза.

– Надо объяснять, что с ними случилось? – спросила одна из женщин, одетая в рваную юбку с рисунком под звериную шкуру и блестящие босоножки.

Карл нахмурился.

– Нет.

Новоприбывшие явно вздохнули с облегчением и еще больше поразились: обрадовались, что их не станут винить, но остались со своим горем наедине и не знали, что с ним делать. Община настороженно следила за ними взглядами. Они не рассчитывали найти новых людей с их новой блажью. И с новым горем. Они просто шли, куда им было велено. А теперь все изменилось.

Пока продолжалось знакомство, Агнес внимательно изучала новых людей. Отмечала, что они кажутся ей и чужими, и вместе с тем знакомыми. Дюйм за дюймом придвигалась к ботинку одной из девочек, просто чтобы понюхать его. Ботинок был белым и мягким, как вата. Ушки и язычок придавали ему сходство с ящерицей. Шнурков в нем не было. А она думала, во всех ботинках есть шнурки. Она отчетливо помнила, как открыла какой-то шкаф и оттуда потянуло запахом. И поняла, что это пахнет ботинками. Но она подобралась слишком близко, и девочка с ботинком пнула ее. Девочка была постарше Агнес, она следила за ее приближением. И оскалила зубы, но женщина рядом с ней шлепнула ее по руке, и девочка нарочито взвыла.

– Не отвлекайся, Патти, – одернула ее женщина. «Явно ее мать, – подумала Агнес, – или другая родственница – очертания бровей у них были одинаково скептические».

Девочка потерла руку и набычилась, уставившись на Агнес и обвиняя ее в своих бедах. Потом попыталась подтянуть ногу поближе к себе и подальше от Агнес. Но Агнес уже ретировалась.

Мать девочки звали Патрисия, как она сама всем объявила, а ее дочь – Патти.

– То есть вы обе Патрисии? – уточнила Дебра.

– Я Патти, – захныкала девочка. – Просто Патти.

– А я просто Патрисия, – добавила мать Патти, закатывая глаза.

Другую девочку, с виду ровесницу Патти, звали Селестой. В волосах у нее была голубая прядь, на ногах – берцы, которые Агнес сочла самой практичной обувью во всей группе. У матери Селесты, Хэлен, одетой в рваную юбку и босоножки из тонких ремешков, ногти на ногах покрывал сверкающий золотой лак. Мать, похоже, стеснялась дочери, потому что стояла хоть и рядом, но чуть в стороне, обнимая себя руками, будто мерзла. И дочь, кажется, разделяла ее чувства, потому что отклонялась от нее в сторону Патти. Агнес заметила, как девочки коротко задели друг друга руками в знак солидарности.

Отцом Патти был Фрэнк. Он в основном говорил за всю группу.

Было в ней еще двое детей – маленький мальчик и девочка постарше вместе с их матерью. Мать звали Линда, мальчика и девочку – Ховен и Долорес. Детей, похоже, ошеломляло расстояние до горизонта, и они упорно опускали взгляд. Иногда девочка, Долорес, зажимала нос, будто до сих пор не привыкла к здешним запахам, хоть они пробыли здесь несколько недель, а может, и месяцев. Так сильно пахло сыростью и гнилью. И солью. Когда девочка на миг подняла глаза, Агнес поймала ее взгляд и сочувственно сморщила нос. Долорес робко улыбнулась, глядя в сторону Агнес, но мимо, будто не могла заставить себя посмотреть ей в глаза. Ховен носил очки, его короткий ежик напоминал бархатную шапочку. А у Долорес были две косички по бокам и когда-то белые носочки с оборочкой на отвороте, отделанной кружевом. Теперь носки были пятнистыми, темно-коричневыми, а оборка – все еще свежей, будто ее только что пришили. Долорес напомнила Агнес ее саму, когда она впервые очутилась здесь. Правда, Агнес радовалась больше, чем эта девочка. Но, может, ее подвела память. Может, в то время ей было так же страшно от новых видов, звуков и запахов и она мало что замечала вокруг. Но вспомнить, так ли это, не могла. Помнила только, какая она сейчас. И взяла себе на заметку спросить у Глена.

– Это Джейк, – сказал Фрэнк. – Он с нами.

Он указал на парнишку с челкой, закрывающей глаза, как штора, которую Агнес помнила по их квартире, – эту штору отводили в сторону и цепляли за крючок. Крючком парнишке служило ухо, за которое он закладывал пряди челки. Но служило оно плохо, и он то и дело встряхивал головой, откидывая челку с глаз. Казалось, он прикрывает глаза нарочно, и вместе с тем Агнес подумалось, что ему хочется видеть. С ее точки зрения, смысла в этом не было никакого. Она глазела на Джейка, мысленно перебирая все причины, по которым он мог погибнуть здесь с такими волосами. А потом он вдруг откинул с глаз волосы и улыбнулся ей. И она поняла, что он за ней наблюдал. Следил, как на ее лице отражаются все мысли о его волосах. А она ничего не заметила, потому что он спрятался от нее за волосами и хитростью усыпил ее бдительность. Это была ловушка настолько же действенная, как те силки, которые они расставляли, охотясь на мелкую живность. Теперь-то она заметила, что он не улыбается, а, скорее, усмехается. Смотрит понимающе. У него неплохое чутье. Она ощутила прилив уважения и покраснела.

Новоприбывшие разбили временный лагерь из палаток, а вокруг них понастроили несколько бесполезных хибарок. Они объяснили, что отыскали старые доски, а гвозди привезли с собой и вдобавок находили на этой неожиданной свалке обломков цивилизации. Так или иначе, они как будто даже привязались к этим нелегальным постройкам. Община же видела в них только нарушение правил, за которое их наверняка оштрафуют. Вокруг их лагеря там и сям попадались кучки лилового дерьма с торчащими в нем шкурками. Новоприбывшие питались жесткими морскими сливами и диким виноградом и не удосужились вырыть туалетную яму. Кому-то придется собрать все эти липкие кучки, чтобы зарыть их.

Карл спросил, известно ли им что-нибудь о детском автокресле и пропавшей малышке Рейчел. Новоприбывшие ответили, что нет, и поверить им было легко. Они понятия не имели, что их ждет. В их бриджах и лоферах, юбках и рубашках на пуговицах. В ботинках на еще не потрескавшейся резиновой подошве. Судя по виду, долго эта обувь не протянет. С этими их толстыми животами и ляжками. С мягкой, еще не опаленной солнцем кожей. У всех были целы ногти на пальцах ног. И сами пальцы ног тоже. Мягкие волосы не секлись и блестели на солнце. Агнес едва помнила время, когда члены Общины были такими же толстыми и вкусными с виду. Но знала, что когда-то были. Струйка слюны вытекла из ее рта на песок.

– Ладно, теперь у нас большая Община, – объявил Карл. – Придется несколько дней провести здесь и запастись провизией. И познакомить Новоприбывших с тем, что и как у нас тут заведено. Завтра же первым делом начнем разбирать эти лачуги.

– Почему? – воскликнули Новоприбывшие.

– Потому что здесь нельзя ничего строить.

– Почему нельзя?

– Вы что, серьезно? – спросил Карл. Он схватил Инструкцию и швырнул им. Она плюхнулась к их разноцветно обутым ногам.

– Вы должны были уже ознакомиться с ней, – продолжал он. – Что же вы делали, пока вас везли в автобусе? Смотрели кино?

Они робко переглянулись.

– Назовите первое правило.

– М-м… – Фрэнк помедлил. – «Не оставляй следов?»

– И что это значит?

Все потупились, глядя на свои ступни.

– Хотите сказать, что вам никакие здешние правила не знакомы?

Карл начинал заводиться, и Агнес хихикнула. Правила он ненавидел. Но никто бы не догадался об этом, увидев, как скептически он уставился на Новоприбывших. Как покачал головой, обмяк телом в преувеличенном разочаровании. Словно считал правила единственным, что имеет значение.

– Времени у нас было немного, – выкрикнул Фрэнк. – Однажды нас вызвали – и вот мы здесь. – Остальные закивали.

Хэлен поддержала:

– Нам дали всего неделю, чтобы собрать вещи. Это было какое-то безумие. В автобусе нам раздали Инструкцию, но…

Карл вздохнул.

– Ну, даже не знаю, что и сказать. Честно. – Он снова покачал головой, прямо-таки сочась разочарованием. – Времени слишком мало, чтобы наверстывать упущенное. А наш успех зависит от того, насколько все мы следуем этим правилам. – Он сделал паузу, потом выразительно кивнул. – Этим чрезвычайно важным правилам. Вам придется делать все в точности, как я, чтобы выжить.

Новоприбывшие взирали на Карла как на своего спасителя. Но еще минуту назад они вовсе не походили на людей, считающих, что их надо спасать. Карл сумел в два счета убедить их. Он запугал их и заставил поверить ему. Совсем как когда играл с Агнес в охоту! Когда охотником был он, ему нравилось разглагольствовать о милосердии и сострадании, и он несколько раз ловил ее и отпускал, прежде чем наконец убивал. А когда охотником бывала она, то просто сразу убивала его. Лежа на земле и притворяясь мертвым, Карл шептал: «С добычей полагается немного поиграть – в этом самый смак». Ему нравилось кипение страстей. А она не видела в нем смысла.

Солнце начало садиться, вылетели летучие мыши, защелкали над их головами, проверяя, съедобны ли они, потом упорхнули в поисках добычи повкуснее. Община разложила свои постели вокруг расставленных кольцом палаток Новоприбывших. Для защиты, как объяснили им, но Агнес-то знала: чтобы Новоприбывшие не разбежались.

Община развела костер, Карл велел Новоприбывшим рассесться вокруг него и принялся читать вслух Инструкцию. Агнес вертелась поблизости и слушала.

Часть текста они пропустили, прочитали второй раздел до восемнадцатого пункта, потом разделы 4d, 4e, 4f и 4g. Где говорилось о микромусоре, продуктивности охотничьих угодий, потом о проверках на Постах, взвешивании мусора и о том, что разрешено упоминать в письмах домой. Прочитали правила, которым Община больше не следовала, в том числе главное из них, где говорилось, что нельзя задерживаться на одном месте дольше чем на семь дней.

Инструкцию передавали по кругу, как книгу историй на сон грядущий. Ховен и Долорес прислонились к матери и уснули. Из Инструкции получилась нудная история.

Агнес вспомнились прежние времена, когда они собирались у костра и читали вслух книги. Но она не могла припомнить, чтобы они когда-нибудь занимались чтением Инструкции. Ее приходилось изучать только взрослым. Инструкция была неинтересная, без героев и зверей, в ней ничего не происходило. Только много-много строчек с точками, цифрами и буквами. Не то что в «Книге сказок». Это была ее любимая книга, и она пропала во время внезапного паводка. И она сама чуть не пропала в нем. Она читала на берегу реки, постукивая пальцами ног по прохладному, влажному песку, и так увлеклась описанием дремучего леса, по которому девочка шла одна, что, когда ее дернули сзади, от неожиданности выронила книгу, и тут же огромный коричневый водяной оползень пронесся мимо, густой, грязный и внезапный, как лягушачий язык, который рывком развернулся, но так и не втянулся обратно. Ее схватил Глен. Стоя на надежном сухом берегу, она, как сквозь сон, слышала, что ее настойчиво зовут по имени – вновь и вновь, где-то на задворках сказки про глупую беспечную девчонку и волка, которого неправильно поняли.

Когда она посмотрела вниз, на свои руки, и поняла, что книгу унесло, то расплакалась. «Потому что, – пришлось ей объяснить Глену и матери, которая примчалась перепуганная, с мокрыми глазами, – я не успела узнать, что стало с волком». А потом, как ей помнилось, мать тоже расплакалась, и Глен стал плакать, и они стиснули ее в объятиях, и все оплакивали книжку, которую смыло паводком. Ее нашли через неделю, спускаясь зигзагами вниз по течению. Книжку изорвали камни и раздергали для гнезд птицы. То, что от нее осталось, было толстым, вздутым, краски и черные слова расплылись на страницах. Агнес подняла ее, и переплет распался пополам. Тяжелые половинки выпали у нее из рук. Но на этот раз она не стала плакать. Она совсем не чувствовала печали и удивлялась, почему все так расстроились, когда книга только потерялась. Неужели горе живет так недолго?

После того как пропала «Книга сказок», они принялись сами рассказывать истории, сидя у костра. От этого каждый день становился интересным, даже если единственными событиями в нем были белое солнце или небо, затянутое одиноким плоским облаком. Даже если в тот день не доводилось вспугнуть ни одного зверя и никто не подавал голоса, не считая сигналов остановиться и идти. История, рассказанная в конце такого дня, спасала его.

Агнес увидела, как к костру подошел Глен. Он остановился и слушал, пока Новоприбывшие не прекратили чтение и не уставились на него.

– Незачем останавливаться из-за меня, – сказал Глен. – Я просто слушал.

– Зачем? – спросила Патрисия.

– Ты же наверняка все это знаешь – разве нет? – спросил Фрэнк. Им, похоже, не нравилось, что за ними наблюдают.

Глен запнулся.

– Ну да, просто я… – Он помедлил, потом сел. – Просто у меня есть вопрос.

– И что? – Фрэнк поднял брови.

– Понимаю, теперь мы все уже здесь и хотим сосредоточить усилия на выживании, и все такое, но мне просто стало любопытно. Вы не могли бы подробнее рассказать, насколько плохо обстоят дела в Городе?

– О чем ты? – спросила Хэлен.

– В смысле, вы же все упоминали, насколько все плохо. Так плохо, что уже существует длиннющий список ожидания, а у меня сложилось впечатление, что вы вовсе не ученые, не искатели приключений и не родители тяжелобольных детей. По перечисленным причинам сюда прибыли мы. Вот мне и захотелось выяснить, не могли бы вы привести подробности, пояснить, насколько все плохо. Потому что мы насилу набрали первые два десятка человек, когда только отправлялись сюда. И я поразился, узнав, сколько народу желает приехать сюда теперь.

Агнес еще никогда не слышала, чтобы Глен говорил так много сразу. Кажется, из-за своего вопроса он нервничал. Она перевела взгляд на Новоприбывших и их прищуренные глаза. Неужели он повел себя невежливо?

– Вот ты говоришь «мы насилу набрали два десятка», а кто это – «мы»? – спросил Фрэнк.

– Я и моя жена. Мы вроде как запустили этот эксперимент.

Новоприбывшие переглянулись.

– А я думала, его начал Карл, – сказала Линда.

Глен явно был поражен, но улыбнулся.

– Вообще-то нет. Карл когда-то давно был одним из моих студентов. И он определенно помогал нам. Но нет, все началось с меня, Беа и Агнес. Мы стали первыми участниками. – Он коснулся головы Агнес, и она покраснела.

– Кто это – Беа? – спросила Патрисия.

Вид у Глена стал ошарашенный, он не сразу сообразил, что Новоприбывшие ее не знают. Разумеется, не знают. Ее же здесь нет. Запинаясь, он объяснил:

– Она моя жена. И мать Агнес.

– Она умерла?

– Нет-нет! – Он яростно замотал головой. – Ей пришлось вернуться в Город.

Несколько Новоприбывших ахнули.

– Почему? – воскликнула Хэлен.

– Ее мать умерла. Ей надо было разобраться.

– Разобраться с чем? – озадачилась Хэлен.

– Со смертью матери.

– Но ведь ее мать умерла, – сказал Фрэнк.

– Верно.

– Так зачем же ей понадобилось возвращаться, если мать мертва? Ладно бы еще если умирала, но ведь она уже умерла, правильно?

Глен сглотнул. И кивнул.

– Не может быть, чтобы она вернулась только из-за этого, – продолжал Фрэнк.

– Что, простите?

– Никто бы не стал возвращаться в Город намеренно. Все только рвутся уехать оттуда.

– Не преувеличивай, Фрэнк, – вмешалась Патрисия. – Далеко не все пытаются уехать. Ты много кого не знаешь.

– Зато и много кого все-таки знаю, Патрисия, – возразил Фрэнк. – И знаю гораздо больше, чем ты.

Агнес удивил его тон. Поначалу он казался ей добродушным.

Она увидела, что Глен поджал губы, как часто делал, когда раздражался. Когда получал почту с кафедры. Когда Карл начинал выступать с речами. Агнес положила ладонь на его руку, и он перевел дыхание.

– Извини, Патрисия, – сказала Хэлен, – но я вынуждена согласиться с Фрэнком. – И она продолжала, обращаясь к Глену: – Город – не то место, куда возвращаются. Ручаюсь, она уехала еще куда-нибудь.

– Нет, – спокойно произнес Глен. – Она в Городе.

– Наверняка отправилась в Частные земли, – решила Линда.

Новоприбывшие принялись издавать звуки на все лады – цокали, щелкали языками, мычали: звуки осуждения, понимания, исполненные жалости.

– Как пить дать, там она и есть, – сказал Фрэнк.

– Везучая, – добавила Патрисия.

– А тебя бросила здесь, лапочка? – воскликнула Хэлен, коснулась щеки Агнес, и та отпрянула.

– Хватит! – крикнул Глен, и во всем лагере стало тихо. – Я просто хочу узнать про Город. Там моя жена. И я беспокоюсь за нее.

Агнес услышала, как дрогнул его голос, и растерянно сглотнула. Как он может беспокоиться за нее, если очевидно, что она за них не беспокоится? Всем вокруг это было понятно. Неужели он не слышал, что сказала Хэлен? Она же бросила нас.

Хэлен испустила раздраженный вздох.

– А что еще ты хочешь узнать? Все плохо. Мы уехали, и еще многие другие пытаются.

И Новоприбывшие опять стали издавать звуки, выражая жалость. Плечи Глена поникли, он отошел.

Новоприбывшие зацокали уже тише, самим себе, будто обмениваясь мыслями, идеями и чувствами друг с другом так, чтобы больше их никто не понял, как колонию летучих мышей. Они оказались дружной группой, и Агнес впервые подумалось, что они, возможно, не настолько беспомощны, какими кажутся.

Она повернулась, чтобы уйти.

– Эй! – послышался шепот из тени.

У самой границы освещенного костром круга, не привлекая внимания, сидели две девочки, Патти и Селеста, и парнишка Джейк. Все они смотрели на огонь с выражением на лицах, которое, хоть и не было совершенно незнакомым Агнес, разгадать она его не смогла. Их лица, как ни странно, были отрешенными.

Потом Селеста вгляделась в нее:

– Что… это у тебя с волосами?

Агнес потрогала мягкую щетинку.

– Они короткие, – сказала она.

Девочки переглянулись и закатили глаза.

– Да что ты говоришь, – отозвалась Селеста.

Патти спросила:

– Сколько тебе лет?

– Не знаю, – сказала Агнес. – Может, двадцать?

Девочки расхохотались.

– Не может, – ответила Патти. – Нам четырнадцать, – она указала на них троих. Мальчишка пока молчал, но наблюдал за Агнес из-под свисающей челки. Ей представилось, как сверху прыгает пума. Он и не заметит, пока от поднятого ее телом ветра челка не разлетится и он не увидит наконец, в чем дело. Тогда-то он поймет. Но будет уже поздно. Печальный конец. Напрасная потеря.

Селеста заметила, что Агнес разглядывает их.

– А я знаю, о чем ты думаешь, – сказала она.

– Правда? – спросила Агнес.

– Ты думаешь, как мы похожи. – Селеста указала на саму себя и на Патти. На них Агнес даже не смотрела.

– Мы близнецы, – подхватила Патти.

Они выглядели совсем непохожими друг на друга. Одна – оттенков сухого песка, другая – влажной земли. Одна даже казалась старше другой на пару лет. И матери у них были разные. Но Агнес кивнула.

– А Джейк – мой двоюродный брат, – добавила Патти, указывая на него большим пальцем.

Агнес прищурилась в его сторону.

– Это правда?

– Ага, – ответил он. Голос у него оказался ниже, чем она ожидала. Волосы на лице не росли, а говорил он как мужчина. И, в отличие от его плеч, в голосе не чувствовалось безропотности. Он выдержал ее прямой взгляд.

– А у меня есть мертвая сестра, – сказала Агнес.

– Отстой, – откликнулась Селеста.

– Так что, – спросила Патти, – твоя мама правда вернулась в Город?

– Ага, – кивнула Агнес. – И он ее убил.

– Значит, и она умерла?

– Да.

– Хм. – Селеста задумалась. – Тогда почему же твой папа сказал, что беспокоится за нее?

– Глен? Он не смирился с тем, что ее нет.

– Печально, – пробормотали Близнецы.

Агнес кивнула.

– Я говорю ему, что она не вернется и что нам хорошо и без нее.

Ничего подобного она Глену не говорила. Они редко упоминали о матери. Но, если бы он спросил, так бы она и сказала. Она считала, что, если он узнает, ему будет легче. Как стало легче ей с тех пор, как она решила, что такой получилась история ее матери.

Близнецы кивнули. Бросив взгляд на Джейка, Агнес увидела у него на лице недоверие.

– Как она умерла? – невнятно спросил он.

Агнес заморгала.

– Я же сказала. Город убил ее.

– Помню, но как?

– Не знаю.

– Откуда же ты тогда знаешь, что она умерла?

– Просто знаю, – отрезала Агнес.

Близнецы обменялись настолько многозначительными взглядами, что Агнес представилось, как они делятся всеми мыслями сразу.

– Ну, если и вправду убил, это меня не удивляет, – заявила Селеста и покачала головой точно так же, как на виду у Агнес это недавно делала Хэлен, ее мать. – Честно говоря, по-моему, невозможно пожить здесь, а потом вернуться в Город и выжить. Там же воздух вмиг тебя убьет.

– Наповал, – поддержала Патти.

– Да уж, – согласился Джейк.

– И в Городе до сих пор полно больных детей?

– В самую точку, – выпалила Селеста.

– А ты болела?

Селеста покачала головой:

– Когда была младше. Но теперь уже нет.

– Но мы имеем полное право быть здесь, – вмешалась Патти.

– Ну-ну, – мягко, успокаивающе прервал Джейк. – Остынь, Патти.

Патти запыхтела, как олень в опасности, потом смерила Агнес ехидным взглядом.

В молчании они прослушали несколько строк из Инструкции – того раздела, где говорилось о системе штрафов в штате Дебри. Штрафы за мусор, штрафы за проникновение в запретные зоны. Самым нелепым, на взгляд Агнес, был немалый штраф за умирание. Они читали, а она сомневалась, что они вообще понимают, что это значит, настолько странно это звучало. Однажды Карл объяснил ей это правило, прыгая через реку с камня на камень. Даже если труп, если повезет, станет пищей падальщиков, одежду и личные вещи понадобится забрать, чтобы уменьшить воздействие на природу, и их поиски обычно приравниваются к спасательной операции, расходы на которую придется оплатить семье умершего или ближайшим родственникам. «Вот тебе еще одна причина оставаться в живых», – сказал ей Карл.

Джейк снова занялся своей обувью, то и дело откидывая волосы, чтобы посмотреть, как продвигается чистка.

– Знаешь, ты ведь умрешь здесь, – негромко сказала Агнес. – И тогда придется искать твой труп и по воздуху вывозить то, что от него останется.

Близнецы заржали.

– Вау, – хором выпалили они.

Агнес помахала ладонями перед глазами, притворяясь слепой.

– И все из-за твоих волос.

Джейк серьезно кивнул.

– Все мы умрем, – он откинул челку. – Когда-нибудь.

Селеста театрально рухнула на вечерний песок. Патти тут же последовала ее примеру.

Агнес уставилась на них, склонив голову набок.

– Им больно? – спросила она Джейка.

– Переигрываешь, – сказала с земли Селеста. Она приподнялась на локте и улыбнулась, прежде чем на ее лицо вернулось более привычное хмурое выражение. – Придется тебе объяснить нам, что тут вообще такое, – продолжала она, испепеляя взглядом деревья, реку, пролетающих птиц и запачканные землей мокасины Агнес. – В смысле, что за херня это место?

– Это Дебри, – ответила Агнес.

– И? Ну и что это такое?

Агнес посмотрела на Джейка.

– Это Дебри, – повторила она.

В изнеможении закатив глаза, Селеста снова повалилась на песок.

Близнецы возвели взгляды к небу, Агнес отошла. Они утомили ее.

– Звезды здесь не особо лучше, – услышала она, как сетует Селеста.

– Как раз думала о том же, – отозвалась Патти.

– Ну и какой смысл?

– Вот-вот.

Агнес еще раз оглянулась на Джейка, который по-прежнему смотрел ей вслед. Почувствовала, как сгорбилась ее спина под его пристальным взглядом, и распрямилась. Ее так и подмывало стукнуть его, поэтому она со всех ног помчалась туда, где разделывали мясо взрослые, к числу которых она принадлежала.

* * *

На следующее утро они взялись ломать лачуги, построенные Новоприбывшими. Доски и древплиты таили в себе множество опасностей – ржавых штырей и гвоздей, тонких зазубренных заноз и плесени.

Агнес в одиночку трудилась над маленькой постройкой. Снаружи она была обита крышками от старых ящиков из-под яблок. Стены украшали пыльные, потрескавшиеся виды идиллических фермерских садов. По полу лачуги шныряли песчаные крабы. Агнес оторвала одну из крышек, пыль и мелкие опилки облаком окутали ее. Попытки прикрыть рот не помогли. После нескольких досок Агнес вывалилась наружу, сотрясаясь всем телом в приступе кашля. Скорчившись и схватившись за живот, глядя, как все вокруг расплывается перед слезящимися глазами, она вызвала в памяти давнее прошлое, и ее желудок скрутило ужасом. Ей вспомнилась она сама в маленькой спальне, сжавшаяся в розовой кроватке и кашляющая в розовые простыни до тех пор, пока на них не появились алые брызги, освещенные отсветом ночных огней Города. Мысленно она увидела, как вбежала мать, подхватила ее, прижала к груди и помчалась в коридор, по бесчисленным лестницам в другую квартиру. Там было пусто, пахло хлоркой. Квартира принадлежала частному врачу, которому мать платила за экстренную помощь. Почти никто из врачей теперь не брался за экстренные случаи, потому самих экстренных случаев больше не было. Из-за перенаселенности их воспринимали примерно как судьбу.

Когда мать положила ее к врачу на кушетку, Агнес увидела собственную кровь на материнской рубашке. Не просто сгусток или мазок. Нет, кровь выглядела так, словно отпечаталось само ее лицо – маленький глаз, гладкая щека, разинутый рот. И теперь иногда, шагая по лесу, она замечала где-нибудь яркое пятно – лишайник на столе дерева или валун, ухмыляющийся среди зеленой травы, – и вспоминала эту половину лица, ее лица. Это был слепок, посмертная маска смерти, которую она обвела вокруг пальца. Ту же маску она видела в разных местах, на разных вещах. В пятнах других цветов. В зеленой крови деревьев. В голубой крови воды. В лепестках белых цветов на ветру. Во всем, благодаря чему все это было живым, что составляло сердцевину его непостижимости.

Когда она снова увидела мать, был уже следующий день, отметина исчезла. Новая рубашка. Чистая, персиковая. Агнес помнила, как разозлилась, что мать избавилась от следов такого момента.

Но эти броски к врачу случались и до того. И после.

– У нее развивается привыкание, – вспомнила Агнес слова врача о лекарстве.

– Что-нибудь можно сделать? – спросила ее мать.

– Ничего. Все дело в том, где мы находимся. Разве что вы найдете для нее другой воздух. – Врач осеклась. И горько усмехнулась, потому что сама мысль об этом была нелепа. Надо же, дышать другим воздухом.

Агнес выпрямилась, глубоко и осторожно вдохнула другой воздух и заметила, что на нее смотрит Долорес. Девочка выглядывала из-за кособокой лачуги, на углу которой, обитом фанерой от какого-то ящика, виднелись буквы «Корол».

Долорес слабо покашляла в ладошку, подражая приступу Агнес. Кажется, пыталась выразить сочувствие. Или это был ее тайный способ узнавать своих. Да, вид у нее определенно болезненный. Как будто она поправилась совсем недавно. Долорес была чахлой, с тусклыми волосами и желтоватой кожей. И темными кругами под глазами. Держалась так скованно и опасливо, словно боялась неосторожным движением вызвать мучительный спазм. Все это откуда-то помнило тело самой Агнес.

– Эй! – позвала Агнес. Глаза Долорес округлились и блеснули, словно она растерялась оттого, что ее заметили. – Ты как?

Громко и смущенно сглотнув, Долорес все же вышла из-под прикрытия и нерешительно направилась к Агнес.

– Почему в группе нет других таких же детей, как ты и твой брат? – спросила Агнес.

Долорес снова вытаращила глаза, услышав обращенный к ней вопрос. И пожала не только плечами, но и как будто всем телом, убеждая Агнес поверить ей. Она не знала.

Девочка села, достала резиновый мячик и покатила его по песку к ногам Агнес. И жестом показала, чтобы Агнес покатила мячик обратно. Агнес встала на колени.

– Был один, – сказала Долорес.

– А-а, – отозвалась Агнес.

– Сколько тебе лет?

– Не знаю, – сказала Агнес.

– Правда?

– Правда. Может, даже тридцать. Но, скорее всего, я намного младше. А тебе сколько?

– Больше трех.

– Здорово.

– А цветы здесь есть?

– Здесь полно цветов, но только в определенные времена года.

– А какое сейчас время?

– Осень.

– Сейчас цветы есть?

– Вообще-то нет.

Глаза Долорес стали огромными, маленький рот задумчиво сжался. Ей повезло попасть сюда. Попасть сюда и выздороветь. Агнес считала, что где-то в глубине души Долорес понимает это. На миг пространство перед ее мысленным взором занял образ маленькой больной Долорес, неудержимо плюющейся кровью, как когда-то плевалась сама Агнес. Зрелище было жуткое и отчаянное, и она поспешила вытеснить его из головы. Помнить себя такой – еще ничего, но подвергать этому кого-то другого слишком жестоко, пусть даже в воображении.

Когда они только прибыли в штат Дебри, Агнес была одной из пяти детей. Сестра и Брат выжили, а Эли быстро умерла. Может, просто была уже слишком больна, чтобы выдержать трудности новой жизни. Здесь подстерегали и другие опасности. Взрослые должны были понять это.

Ей вспомнилось, как уехала Флор, когда ее мать, Мария, решила, что ошиблась с приездом сюда. Мать Флор перепугалась после первой же смерти и после того, как медведь разорил их лагерь. Никто не пострадал, но медведь все не уходил, валялся на их постелях, гадил на них, пытался сожрать все их припасы. Они обходились без еды два дня, пока выслеживали его и ждали возможности убить. Пока они придумали, как все это сделать, прошло несколько голодных дней. На следующем Посту Мария направилась прямиком к Смотрителю за стойкой и объявила:

– Я сдаюсь.

– Сдаетесь? То есть как сдаетесь?

– Даже не знаю. Отказываюсь от своего гражданства в Дебрях.

– Леди, что за хрень вы несете?

– Я хочу домой.

– А, тогда ладно. Поезжайте домой.

Она недоуменно уставилась на него:

– Но как?

Он вытащил лист бумаги.

– Расписание автобусов. Когда выберете время отъезда, мы можем вызвать вам такси.

Может, они месяц прожили там в ожидании.

Следующей весной Дебра на очередном Посту получила письмо от Марии. Малышка Флор умерла.

– Ну, умереть она могла и здесь. – Дебра через силу пожала плечами. Не было никаких гарантий.

Агнес улыбнулась, Долорес серьезно посмотрела ей в лицо, потом ответила неуверенной улыбкой. На момент прибытия сюда Агнес была старше, чем Долорес сейчас, и представить не могла, каково это – оказаться здесь в возрасте трех лет. Ей захотелось сказать что-нибудь, чтобы вся нерешительность исчезла с лица Долорес.

– Долорес! – рявкнула Линда, и девочка бросилась к матери. Линда уставилась на Агнес с любопытством и недоверием, а ее дочь тем временем нырнула к ней под руку, в самое надежное место, как птенец под крыло. Личико Долорес стало безмятежным. Агнес ощутила щемящую пустоту. Она помнила, каково быть такой маленькой, оказываться в безопасности с такой легкостью. Агнес радовалась, что уже взрослая. Но скучала по чувству защищенности вроде этого. Оно исчезло из ее жизни навсегда.

Теперь, когда вокруг было столько новых лиц, чтобы их разглядывать, она вдруг осознала, что не представляла себе лицо матери с тех пор, как они вошли в темный лес. А до того каждый день она просыпалась посреди сна, в котором видела материнское лицо. Не саму мать. Только ее лицо, нависающее надо всем, что она видела или слышала во сне. В том сне, где стая койотов напала на их лагерь, лицо ее матери было луной, освещающей бойню. Во сне, когда она нашла спрятанную под подушкой связку дикого лука, стоило ей только отряхнуть землю с маленькой белой луковицы, как на ее перламутровой кожице проступило лицо матери. Материнское лицо было у совы, которую Агнес вспугнула, когда ушла вместе с Вэл ловить лягушек. Нет, это было уже взаправду, а не во сне. Они ловили лягушек и собирали улиток на ужин. А ее мать раздраженно смотрела на них сверху. Агнес могла поклясться, что видела страшное лицо матери. Ее сердитой матери, до сих пор сердитой на нее.

Селеста шаркающей походкой подошла к Агнес, всем телом выражая что-то вроде испуга.

– Бр-р… – Она выжидательно смотрела на Агнес.

– Бр-р? – вопросительно повторила Агнес.

– БР-Р, – с ударением повторила Селеста, оглядывая руины лачуги. – Так глупо, – пояснила она.

– Почему?

Селеста надулась.

– Я скучаю по своему домику.

– В Городе? – уточнила Агнес.

Селеста закатила глаза.

– Нет, здесь. В нем было окошко и занавески в цветочек. И гладкий пол, на котором я танцевала, и пахло в нем розами.

– Врешь ты все, – сказала Агнес. – Здесь ничто не пахнет розами.

Она даже не помнила, когда в последний раз нюхала розу. Все, что она нюхала, пахло морской водой, гнилью, солью и елками.

Селеста покачала головой.

– Я же прикидываюсь, дурочка.

Агнес кивнула, хоть и не знала точно, есть ли разница между притворством и ложью.

Селеста продолжала:

– И потом, где бы я взяла занавески? Здесь же на миллион миль вокруг нет ничего гладкого. Но так я чувствую себя легче.

– А зачем тебе чувствовать себя легче?

– Потому что мне грустно.

– Почему?

– Потому что я не хочу быть здесь.

– А-а… – Агнес смотрела в землю, пытаясь собраться. Ее мысли неслись вскачь. Гнались за чем-то. За каким-то чувством. Каким? Оно уже было рядом, только протянуть руку…

– Мне тоже было грустно, – выпалила она на одном дыхании.

– Когда? – Селеста прищурилась, готовая мстить, если ее разыграют.

– Когда попала сюда.

Селеста посмотрела на муравьев, цепочкой ползущих через грязные мокасины Агнес, одежду в пятнах, о которую она вытирала руки. На ее загрубелые, испачканные землей руки. На грязь под ногтями.

– Тебе? – скептически переспросила она.

– Да, – медленно кивнула Агнес, разрозненные подробности воспоминаний которой складывались воедино впервые после долгих лет. Ей не хотелось приезжать сюда. Не хотелось расставаться с друзьями. Как бы много крови она ни выкашливала. Не хотелось расставаться со своей розовой постелью. Постелью, которую мать заново застилала каждое утро, чтобы она выглядела, как на снимке в журнале. Ведь она не понимала толком, куда они едут и каково это будет. Но по тому, как мать напрягала плечи и пыталась распрямить спину, чтобы казаться сильнее, Агнес могла определить, что там, куда они едут, будет трудно. Будет опасно. И ее матери страшно. Она обводила взглядом их маленький, но уютный дом и гадала: Зачем? Зачем им покидать знакомое место ради незнакомого? Должно быть, в то время ей было года четыре, шел пятый. Она носила бы носочки с кружевом на оборочке, как Долорес, и косички, тоже как у Долорес. Мать заплетала ей волосы, пока они были еще влажные после вечернего купания. Во сне она перекатывалась бы по подушке, разметав волосы по ней. Ходила бы в подготовительный класс в подвале их дома. Там они ложились вздремнуть днем и слушали сказки. Она делилась пакетиками сока с друзьями. Как их звали? Она не могла вспомнить. Смогла бы, если бы мать напоминала их имена после отъезда. Рассказывала, как Агнес жила раньше. Но мать рассказывала только о своей матери – бабе, или о своей бабушке, матери своей матери, или о себе с Агнес. Зацикленность матери на самой себе злила Агнес. Но потом она вспомнила, что ничего о жизни Агнес и ее друзей мать не знает. Это ее личные воспоминания. Как они сжимали пакетики с соком, чтобы на бетон выплескивалась радуга, как перебирали волосы друг друга, пока слушали сказки. Она забыла имена девочек, которые были рядом с ней в эти моменты. И они же – моменты, которые Агнес проводила без матери. Первые и последние случаи, когда она была предоставлена самой себе, не считая нынешнего.

И тут к ней пришла мысль.

– На самом деле никто не хотел сюда, – сказала она Селесте. – Но нам пришлось.

– Никто? – повторила Селеста.

– Ну, может, Карл хотел.

– Который из них Карл?

Агнес указала на Карла, который выбирал личинок из кучи трухлявых досок, оставшихся от снесенных лачуг, и совал их в рот.

– А, он, – кивнула Селеста. – Логично.

– Никакой он не чокнутый или вроде того, – добавила Агнес, считая своим долгом защитить Карла и в то же время увидев его глазами этой девчонки – впервые заметив грязь и вонь, свалявшиеся волосы и фанатизм в глазах. – Просто он здешний.

– Как ты?

Агнес вспыхнула от гордости и немного от смущения.

– Как я. Как я теперь. – Она говорила с медленно растущим удивлением, не зная, от нее ли исходят эти слова. – Поначалу я хотела, чтобы мать каждый день расчесывала мне волосы, потому что мне не нравилось, когда они путались. – Она указала на свои грубо обкромсанные волосы. – Из автобуса я вышла в белом платье, – продолжала она и поморщилась, представив яркость этой одежды под ослепительным солнцем. Прищурилась. Как будто наблюдала за другой малышкой, симпатичной незнакомкой. – У меня были накрашены ногти, – сказала она. – Накрашены розовым. Розовый был моим любимым цветом. – Агнес рассмеялась, потом захохотала, и Селеста поддержала ее так, что на них стали оглядываться по всему берегу, особенно Патти. Они умолкли.

Селеста придвинулась ближе и шепнула:

– Я привезла лак для ногтей.

Что-то перевернулось в желудке у Агнес. Ей захотелось и увидеть его цвет, не такой, как цвета земли, и в то же время не иметь никакого отношения к настолько нереальному предмету, так всецело принадлежащему миру ее матери. Мертвому миру.

– На тебе он смотрелся бы уморительно, – сказала Селеста, глядя на грязные ногти Агнес.

– По-моему, он будет мешать, – возразила Агнес. Сможет ли она охотиться с накрашенными ногтями? Сможет ли есть руками? Плести из жил прочные нити? Облезет ли он когда-нибудь, или придется его обгрызть? И стоит ли обгрызать, рискуя пристраститься к нему и умереть, когда он кончится? У нее заколотилось сердце.

– Он розовый, – сказала Селеста.

Агнес открыла рот, чтобы сказать «нет», но в эту минуту Селеста позвала: «Идем», и Агнес пошла за ней.

Селеста миновала членов Общины и Новоприбывших, Патти возникла рядом и зашагала вместе с девочками – их товарищеские чувства не нуждались в словах. Они молча достигли леса, граница которого была яркой и солнечной с одной стороны и сырой и темной – с другой.

Селеста принялась считать: «Один, два, три, четыре…» – и так до десяти, потом повернула налево. «Один, два, три, четыре…» – снова до десяти. И поворот направо. «Один, два, три, четыре…» На счет «десять» она остановилась. У валуна, обросшего мхом. Селеста отогнула одну влажную зеленую подушечку, открывая выбоину в камне. Оттуда, из выбоины, возникло, как рассвет, неоново-розовое сияние.

Селеста взяла флакончик, как птенца, лаская его в ладонях и демонстрируя остальным.

– Называется «Неоновая жизнь-мечта», – шепотом объяснила она, и Патти застонала.

– В нем блестки. Но их видно только на ногтях.

– Накрась мне, – попросила Патти. Селеста отвинтила колпачок, все приблизили носы к отверстию и сделали вдох.

Патти закашлялась.

– Обожаю.

Рот Агнес наполнился слюной. Ей захотелось выпить эту переливчатую розовость. Ощутить, как она окрашивает горло.

Селеста подставила ладонь, Патти положила на нее свою.

По каждому ногтю Селеста медленно проводила кисточкой один, два, три раза – аккуратно, бережно. Патти передернулась. Она крепко жмурилась, предвкушая сюрприз.

– Ни до чего не дотрагивайся, – наконец сказала Селеста. Патти открыла глаза.

Девочки склонились над ее рукой. Патти пошевелила пальцами. Агнес не могла припомнить, когда видела настолько насыщенный оттенок. У цветов – да. Но живые цветы покрыты пылью или выглядят тусклыми при ярком свете солнца. Разве что, размышляла она, как-то раз после весеннего дождя, когда солнце выглянуло из-за туч, попавшиеся им фиалки стали блестящими, сочно-фиолетовыми и потрясли ее воображение так же, как ногти Патти. Порой закат бывал неистово красочным. Поражал и цвет только что пролитой крови. Или когда они разделывали мясо, извлекали желудок целиком, и рисунок красных и синих прожилок казался анатомической схемой из старых бабиных учебников. Тот синий цвет был ярким и чистым. Но этот, розовый, – от него становилось больно глазам. Он вызывал у Агнес желание ни с кем не делиться. Ей вспомнился журнал матери и яркие цвета, которые она использовала в отделке интерьера. Но несмотря на то что журнальная бумага была глянцевой, картинки в нем оставались далекими, отстраненными. Изображениями места, которое она никогда не увидит в реальной жизни. Недосягаемого. Агнес протянула руку.

– Не тронь! Не высох! – взвизгнула Селеста.

Агнес отдернула руку. Кровь прилила к ее щекам, она прикрыла их ладонями. Зная, что розовый цвет на ее щеках далеко не так красив, как розовый на пальцах Патти.

Патти подула на ногти, как на свечи в день рождения.

– Накрась мне, – сказала Агнес.

– Не уверена, что лак будет держаться на твоих ногтях. – Селеста многозначительно посмотрела на них. – Они такие грязные.

Агнес поплевала на руку и вытерла ногти.

Селеста изобразила приступ рвоты.

– Какая ты позорная, – сказала она и подставила ладонь.

Агнес положила на нее свою.

– Накрашу только один ноготь. На пробу. Не хочу попусту тратить хороший лак, если он не будет держаться.

– Ну пожалуйста, – заныла Агнес.

– Так красить или нет?

– Красить.

– Ну и который?

Агнес посмотрела на свои исцарапанные кисти, неровно обломанные ногти, грязь под ними. И пошевелила мизинцем левой руки.

– Вот этот.

«Это должен быть палец, которым она пользуется реже всех. Тогда лак продержится дольше, – рассудила она. – Не облупится. Может, вообще никогда». Она сунула мизинец в рот, попыталась вычистить ноготь языком. Потом вытерла об одежду.

И закрыла глаза.

Кисточка была мягкой. Щекочущей. А лак – движущимся холодком. Будто она окунула мизинец в ледяную кашицу зимней реки. По шее пробежали мурашки. А потом весь ноготь закрылся, запечатался, перестал дышать. Ей стало душно. Чуть не вскрикнув, она вскочила, чтобы убежать. Это было невыносимо.

– Ладно, – сказала Селеста. – Сделай вот так.

Агнес открыла глаза, увидела, как Селеста дует на свои руки, и опустила взгляд.

Розовый цвет бликовал, а она и не подозревала, что в темном лесу есть свет. Казалось, блик движется по ногтю, вбирая в себя все больше и больше света. Стали видны мелкие блестки. Не слишком много. В самый раз. Живые и безупречные.

Селеста завинтила крышку флакончика.

– А свои красить не будешь?

– Подожду особого случая.

– Какой здесь может быть особый случай? – спросила Патти.

– Наверняка какой-нибудь да будет, – ответила Селеста. – Люди что, не женятся? Или не устраивают вечеринки? Моя мама обожает устраивать вечеринки.

– Почему ты здесь? – спросила Агнес.

– А ты почему? – парировала Селеста и прищурила глаза, которые снова стали подозрительными.

– Я болела.

– Это я уже слышала.

Словно наяву, Агнес снова увидела пятна крови на наволочках, брызги, которые так и не отстирывались как следует.

– Нет, я правда помню. Болела. Я болела.

– И твоя мама привезла тебя сюда, чтобы спасти?

У Агнес перехватило дыхание. Раньше она об этом не думала. Ее лицо вспыхнуло, но она не могла понять почему.

– Наверное, – сказала она. Но такой поворот ей не нравился. – И Глен, – добавила она.

– Кто такой Глен?

– Мой папа.

– Почему же ты зовешь его Гленом?

– Он мне не настоящий папа.

– Да уж, с виду вы нисколько не похожи, – кивнула Патти.

– И ведете себя по-разному, – сказала Селеста.

– Он отличный лидер, – сказала Агнес и выпятила грудь при мысли, что такой человек приходится ей отцом.

Близнецы взорвались хохотом.

– Помрешь с тобой со смеху, – сказала Селеста.

– Это он привез нас сюда, – растерянно произнесла Агнес.

– Ты же вроде бы говорила, что твоя мама привезла.

– Оба они.

– Наверняка все было не так просто. – Селеста нахмурилась. – Моя мама никогда не делает то, что ее не устраивает.

– Ну, не знаю. Мне казалось, мама была здесь несчастна. Потому и уехала.

– А я думала, потому что ее мама умерла.

Агнес заморгала.

– Да, точно.

Селеста всмотрелась в нее.

– Тебе, должно быть, лет десять или около того, да?

– Я намного старше, – возразила Агнес.

– Может, одиннадцать.

– Не знаю, сколько мне, – сказала Агнес.

– Ничего. – Селеста закинула руку на плечи Агнес. – Решено: тебе одиннадцать.

Агнес не знала, нравится ли ей Селеста. Но ей нравилась тяжесть мягкой мясистой руки Селесты на плечах.

Селеста отдала лак Патти, та уложила его в выемку, как убаюканного младенца, осторожно прикрыла мхом, слегка прижала мох к месту, потом похлопала блестящими от влаги ладонями по лицу.

– Роса очень полезна для кожи, – сообщила она.

Они вышли из леса и прищурились от ослепительных бликов солнца на воде. Агнес унюхала запах костра. У нее заурчало в животе. Она спрятала в кулаке свой прекрасный накрашенный ноготь.

* * *

Назавтра Карл устроил день хозяйственных работ, организовал показ основных обязанностей членов Общины, чтобы Новоприбывшие узнали, чего от них будут ждать изо дня в день. На их лицах отражалась толика предвкушения, но главным образом – ужас, потому что почти все работы были грязными и зловонными, и, наверное, Новоприбывшие опасались, что не справятся с ними. Они увидели, как Дебра протаскивает жесткие нитки из жил через прочные шкуры, сшивая новые мокасины. Потом она протянула им ладони, чтобы все могли пощупать мозоли на них. У тех, кто готовил нитки из жил, руки пахли внутренностями животных до тех пор, пока запах не выветривался, только этого не бывало никогда, потому что им часто требовались еще нитки. Те, кто занимался выделкой шкур, потели и кашляли от дыма. Кашляли и коптильщики, обливаясь потом в коптильне. И если переноска грузов поначалу могла показаться лучшей участью, чем ручной труд, Новоприбывшие быстро заметили, что у тех, кто чаще всего носил Чугунок и Книжный Мешок, спина сгорблена и гнется с трудом, когда они встают с постелей утром.

– Но зачем вы таскаете с собой столько книг? Вы ведь наверняка уже прочитали их все, – сказала Патрисия.

– Да, – подтвердил доктор Гарольд, показывая разные способы переноски Книжного Мешка.

– Ну и зачем их хранить?

– Чтобы перечитывать, – сказала Дебра отрывистым тоном, который обычно приберегала для доктора Гарольда. Он заметил и коротко улыбнулся ей. Мешок он часто носил потому, что Дебра любила книги.

– Хорошо иметь при себе историю, – кивнул Глен.

– Зачем? – Патрисия сморщила нос.

Глен улыбнулся. Открыл рот, закрыл его. Снова улыбнулся. Агнес поняла, что ответа у него нет. Раньше никто об этом не спрашивал.

Наконец вмешался Карл с вопросом:

– История – это же хорошо, верно?

Вопрос сочли риторическим. Никто не ответил.

– Ладно, а этот здоровенный котел? – спросила Линда. – Не понимаю, какой смысл возиться с такой тяжестью. – Она попыталась поднять его с земли, закряхтела от натуги, но даже не сдвинула с места. Линда была невысокой и щуплой. Почти как Агнес.

– Смысл есть, – почти в один голос ответила Община, и Фрэнк зарделся.

Новоприбывшие понимающе забормотали, что носить котел в самом деле очень важно. Но никто и не взглянул на доктора Гарольда, прижимающего к себе громоздкий Книжный Мешок.

Карл хлопнул в ладоши.

– Так, теперь охота.

Новоприбывшие выстроились в ряд. Дальше по берегу Карл установил мишень. Кучу бревен и растянутый на них кусок шкуры.

В Общине имелось два исправных лука, так что Новоприбывшие стреляли по очереди. У каждого лучника стрелы летели куда угодно, только не в мишень. А мишень-то была совсем легкая. Агнес попала бы в нее, даже не натягивая тетиву со всей силы. Даже у женщин с их маленькими ловкими руками ничего не вышло. «Даже у Джейка, – разочарованно отметила Агнес. – Может, ей удастся его научить».

– Нам лучше с ружьями, – скривился Фрэнк. Его стрела улетела к самой воде.

– Ружей здесь хватает ненадолго.

– Эм-м?

– Патроны быстро заканчиваются, – отрезала Вэл.

– А разве нельзя заказать еще?

– Мы сюда ничего не заказываем, – сказала Вэл.

– Доставка непредсказуема, – усмехнулся Глен.

Агнес знала, что он хотел пошутить, но кое-кто из взрослых Новоприбывших закатил глаза. Может, решили, что Глен насмехается над ними. Или подумали, что он глупый. Близнецы и Джейк уставились на Глена, разинув рты.

– Слушайте, все мы должны хорошо уметь делать то, что помогает нам выжить, – заговорил Карл. – У одних будет лучше получаться одно, у других – другое. Это нормально. Главное, чтобы каждый тянул свою часть ноши. Но полезно, если все мы будем знать, как справляться с любой работой.

Новоприбывшие закивали. Было ясно, что Карл нравится им больше всех. Они уже привыкли обращаться к нему за ответами.

Карл продолжал:

– Несмотря на то что лишь некоторые из нас станут постоянно охотиться для Общины, все мы должны познакомиться с луком и стрелами. Какую подготовку вы прошли, прежде чем приехать сюда?

– Подготовку? – шепотом повторила Хэлен.

– Да, подготовку. Полагаю, всем вам было известно, что охота с луком здесь в порядке вещей. Даже если вы просто читали книги про стрельбу из лука… да что угодно.

Карл оглядел Новоприбывших. Все молчали.

Он хлопнул в ладоши.

– Ну ладно. Не важно. Когда мы с вами закончим, ружья вам не понадобятся.

Карл слегка поклонился матери Патти:

– Как, говоришь, тебя зовут?

– Патрисия.

Карл посмотрел на Патти:

– И ты тоже Патрисия?

Мать Патти открыла было рот, но Патти выкрикнула:

– Я просто Патти! А она – просто моя мама!

– Угомонись, – одернула ее Патрисия, сделала глубокий вдох и с длинным «ф-фу» выпустила воздух. Потом обернулась к Карлу: – Тогда, может, просто все будете звать меня «мамой Патти»? – И она издала смешок, который был совсем не похож на смех.

– Ладно, мама Патти, ручаюсь, ты как-то готовилась, верно? – Карл подмигнул.

– Прочитала несколько книг. – Мама Патти торжествующе вскинула голову.

Патти расхохоталась.

– А вот и нет.

Карл повернулся к ней – хмурой и тощей.

– А ты как готовилась, юная леди?

– Никак. Я ребенок.

Селеста фыркнула.

– Ты – юная леди.

И Патти с Селестой залились безудержным смехом.

– Тихо! – Глаза Карла сверкнули. Близнецы мгновенно умолкли и обменялись пренебрежительными взглядами. Но Агнес заметила, что они еще и покраснели.

– Покажите мне руки, – потребовал Карл.

Обе протянули ладони.

Карл схватил каждую за руку, сжал, помял, перевернул, пощупал предплечья, ударил по ладоням.

– Ой! – хором вскрикнули они.

Он продолжал сжимать их руки, что-то бормотал себе под нос. Растопыривал им пальцы и прижимал большие пальцы к их ладоням.

– По-моему, тут у нас таланты, – заключил он. Родители Патти и мама Селесты зааплодировали. Новоприбывшие приосанились, словно гордясь тем, что кто-то из них сумел впечатлить Карла.

– Как думаете, юные леди, вы сможете попасть вон в ту мишень?

Они нахмурились.

– Я думаю, сможете, – ответил за них Карл и дождался, когда все умолкнут. Он переключился в режим учителя, но Агнес показалось, что опыта обучения девчонок-подростков у него нет. – Как по-вашему?

Селеста сердито закатила глаза.

– Просто скажите, что надо делать, – буркнула Патти.

Карл вручил каждой по луку и стреле.

Первые их стрелы просто упали к их ногам.

– Дурость какая, – высказалась Патти.

Карл подал им новые стрелы, Селеста протестующе затопала ногами.

– Мама!

Голос ее матери был рокочущим и хриплым, словно большую часть жизни она орала.

– Селеста, – велела она, – просто делай, что говорят, на хрен.

Стрела Селесты улетела далеко вправо, как и стрела Патти.

– Еще раз, – сказал Карл.

– Нет, – завизжала Селеста с яростью зверя, попавшего в ловушку. От ее пронзительного визга у Агнес заложило уши. Но, несмотря на протесты, Селеста натянула тетиву, как и Патти. Агнес заворожило их умение выглядеть взбешенными и скучающими одновременно.

Близнецы послали свои стрелы в полет, почти не глядя. Но они вонзились точно в центр мишени. И чуть не расщепили одна другую. От этого зрелища ярость Селесты улетучилась, вновь уступив место одной только скуке.

Агнес думала о том, что таких прекрасных людей она еще никогда не видела. Ярость Близнецов была внезапной и беспредельной. И беспорядочной, и противоречивой, и ей не хватило бы слов, чтобы описать, какие чувства она у нее вызывает. Одно она знала наверняка: это было мощно. И понимала, что откуда-то эта сила есть и в ней. Она попыталась вспомнить, видела ли когда-нибудь такие же неожиданные вспышки свирепости у животных, и понимала, что, кажется, не видела никогда. Потому что животные становились свирепыми по очевидным причинам, а она никак не могла догадаться, чем порождены чувства Близнецов.

– Еще раз, – потребовал Карл.

На этот раз Селеста не стала визжать. Только закатила глаза и выстрелила, и Патти тоже. Выяснив, как надо стрелять, обе словно получили дозу обезболивающего. И обе испустили вздохи, которые Агнес слышала только от умирающих зверей. Обе поразили мишень.

– Откуда у вас двоих такая меткость? – спросил Карл.

– Стреляли по крысам из рогатки, – ответила Селеста.

– Вы видели крыс? – изумилась Агнес. – В Городе?

Сама она не видела в Городе никакой живности.

– Так ты, наверное, жила в зоне получше нашей, – язвительно отозвалась Патти.

– Но я даже не знала, что в Городе еще остались крысы.

– Ну, тогда твоя зона точно была лучше той, где жили мы, – заключила Селеста, и Близнецы захохотали.

Карл покачал головой:

– Это ничего не объясняет. При стрельбе из рогатки работает совсем другой набор мышц.

Патти сказала:

– Ну, вообще-то рогатки были здоровенные. – И она движением своей матери гордо вскинула голову.

Карл посмотрел на Селесту.

– Крысы были здоровенные, – предельно откровенно высказалась Селеста.

Карл хмыкнул. Довольный, он хлопнул в ладоши и объявил:

– Не сказал бы, что это хоть что-то значит! Пора на охоту!

Он панибратским жестом обнял за плечи Близнецов, и они сразу же вывернулись из-под его руки, их притянуло друг к другу как магниты.

Некоторое время после того, как они скрылись за деревьями, Агнес слышала взрывы смеха, иногда визг. Эти звуки не давали ей покоя, хоть она и знала, что их издают Близнецы.

Ближе к вечеру обе девочки и Карл вернулись с оленихой и олененком. Один олень почти наверняка отказался бросить другого, в итоге погибли оба. Олененка Карл нес на плечах, его розовый язык болтался из стороны в сторону. Шея оленихи была разодрана – вероятно, зазубренным наконечником стрелы. А одна из задних ног – вывернута. Как будто девочки просто оглушили ее выстрелом, а потом замучили насмерть.

Карл сбросил олененка там, где предстояло разделать его, и отошел к сидящим вокруг костра. Его глаза были широко раскрыты, он качал головой. Его рубашка окрасилась брызгами крови, кровь запеклась в его бороде.

– Они прямо-таки забили бедное животное, – сообщил он.

– И ты им разрешил? – укоризненно спросила Дебра.

– Надо же им учиться, – он расплылся в ухмылке. Наслаждался.

Короткими рывками, кряхтя, Близнецы дотащили олениху до того места, где держали ножи. Пролитая кровь оставила дорожку от места убийства в лесу до берега. За последние проведенные на берегу дни они ни разу не видели, чтобы кто-нибудь из животных прятался в лесу или выходил на берег. Кровь – знак опасности, о чем Близнецы еще не знали.

* * *

Поскольку оставаться у Отравленной реки было нельзя, они решили вернуться туда, откуда пришли. Точнее, решил Карл. Точнее, Карл при поддержке Новоприбывших. К концу времени, проведенного на Отравленной реке, стало ясно, что Новоприбывшие официально приняли Карла как лидера, хоть у изначальной Общины официального лидера не было. А теперь появился.

Агнес присутствовала на собрании у костра, хотя больше никто из молодежи не пришел. Она удивилась и подумала, что Селесте, Патти и Джейку следовало быть здесь. Пока она занимала место в кругу, Новоприбывшие смотрели на нее скептически. Но Карл сел рядом с ней, и она заметила, что выражение лиц остальных изменилось. Поднимались брови, люди кивали своим мыслям. Карл придал законную силу ее пребыванию здесь. Неужели он знал об этом? Потому и сел рядом? У нее задергалась нога.

– Итак… – начал Глен, потому что он всегда начинал собрания. За время работы в Университете он приобрел большой опыт участия во всевозможных собраниях. – Нам надо спланировать дальнейшие действия. Но прежде понадобится объяснить, как мы здесь принимаем решения. – И он кивнул Дебре, которая дала объяснения насчет консенсуса.

Слушая ее, Новоприбывшие медленно кивали. Но потом их лица исказились, словно они съели нечто с отдаленно мерзким привкусом.

– Выглядит сложно, – сказала Линда.

– Это и есть сложно, – согласился Карл.

– Пожалуй, чересчур сложно, – добавил Фрэнк.

Карл кивнул, обводя взглядом круг. Глен открыл рот, но Карл опередил его:

– Да, думаю, ты прав, Фрэнк. Чересчур сложно для такой большой группы.

Фрэнк не то имел в виду, но все равно кивнул.

– И потом, мы не всегда принимали решения методом консенсуса, – тоном утешения добавил Карл.

– Нет, всегда, – возразила Дебра.

– Нет, – ответил Карл. – Помнишь, как я предложил на день отклониться от курса в поисках воды?

– Ага, так мы и сделали, потому что все согласились, – кивнула Дебра.

Встряла Вэл:

– А по-моему, что-то ты подзабыла, Дебра.

– Да все я прекрасно помню, дорогуша. – Дебра посмотрела на Глена, ожидая поддержки.

– Послушай, Карл, – заговорил Глен, – если группа стала больше, это еще не значит, что надо перестать принимать решения всей группой.

– Нас и раньше было столько же, и мы прекрасно справлялись, – проворчала Дебра. Она обожала консенсус.

– Э-эй! – Карл вскинул руки. – Я же просто забочусь об интересах нашей Общины. Нашей новой Общины. – Он кивнул в сторону Новоприбывших. – Думаю, теперь, когда мы стали новой большой группой, нам надо всей группой решить, как принимать решения. Всей этой группой. А не нашей прежней. Потому что Новоприбывшие не видят логики в консенсусе. Лично я никогда ее не видел.

– И я тоже, – поддакнула Вэл.

– Консенсус ты не любишь, потому что рвешься руководить, – выпалила Дебра.

– Ну, вообще-то консенсус и мне не нравится, – сказал Фрэнк. – Не очень-то он репрезентативный.

Новоприбывшие закивали.

– Он репрезентативный на все сто! – воскликнула Дебра.

– А что, если, – начала Хэлен, – мы голосуем, и вот все голосуют так, а я не хочу так. Но смотрю вокруг и вижу, что все жутко злятся на меня – и что мне тогда, голосовать как всем?

– Такого не бывает, – сказала Дебра.

– Погоди-ка, Дебра. – Вэл повернулась к Хэлен: – Со мной такое было.

Хэлен дотронулась до своего горла и кивнула Вэл с влажными, сочувствующими глазами.

– Что я понял, – сказал Фрэнк, – так это что лучше уж я буду голосовать по-своему, чтобы меня приняли во внимание, и потом соглашусь с решением, каким бы оно ни было.

Карл кивнул.

– Похоже, Новоприбывшие хотели бы принимать решения по-новому.

Вэл хлопнула в ладоши.

– Голосуем.

Остальная Община коротко запротестовала. Но мало что можно было поделать. Против Карла, Вэл и Новоприбывших остальные, как заметила Агнес, оказались в меньшинстве.

– Большинство, – заключил Карл.

– Но нам нужен консенсус, чтобы проголосовать против консенсуса, – сказала Дебра.

– Ты себя-то послушай, – посоветовал Карл.

– Но…

– Нет больше консенсуса. Был, да сплыл.

– Можно я скажу, что заметил? – спросил Фрэнк. Задавая вопрос, он смотрел на Карла.

– Давай, – добродушно разрешил Карл.

– На постоянную смену обязанностей уходит уйма сил. Мы пробыли с вами еще совсем недолго, а я уже запутался, кто чем и когда занимается. Похоже, вашу систему пора обновлять.

– Так, слушаю, – с жаром подхватил Карл.

– Думаю, отныне мы… – он указал на Новоприбывших, – должны заниматься готовкой и распределением провизии. Для нас, новичков, это самое легкое, что мы можем сделать. И тогда нам не придется каждый день принимать решения. А меняться обязанностями – это же столько труда.

Карл кивнул.

– Много труда.

– Мы ведь не каждый день меняемся, – напомнила Дебра. – У нас есть система, мы пользуемся ею для организации работы. Все очень просто. – Ее лицо недоверчиво скривилось.

– Но эта система требует голосования. Решений, – указал Фрэнк. – Слишком сложно по сравнению с тем, если я просто буду знать, что каждый день готовлю завтрак.

– Слишком, – согласился Карл.

– Да, и мне всегда казалось, что это чересчур, – сказала Вэл.

– Но мы же всегда так делали, и все получалось, – напомнила Дебра.

– Ну что ж, – отозвался Карл, – возможно, пришло время попробовать что-нибудь изменить. Здесь надо быть гибким, Дебра.

– Голосуем, – распорядилась Вэл.

Члены прежней Общины оказались в меньшинстве.

– Похоже, теперь у нас готовкой и раздачей еды занимаются Новоприбывшие, – заключил Карл. – Это здорово нам поможет. – Он повернулся к Фрэнку: – Хорошо, что ты поднял этот вопрос.

Фрэнк просиял.

– Тогда можно поднять еще один?

– Валяй.

– Можно нас больше не называть Новоприбывшими? В смысле, разве мы еще не Община?

Карл рассмеялся.

– Ну, не все сразу.

– И что это значит? – Фрэнк помрачнел.

– По-моему, важно помнить, что мы в некотором смысле старшие. Учителя. А вы еще учитесь. Поэтому различие должно сохраняться до тех пор, пока мы все не окажемся более-менее на равных. Так что вы останетесь Новоприбывшими. А мы будем Оригиналами. Нет, Оригиналистами! И вместе мы составим единую Общину. – Карл сложил ладони вместе и поклонился.

– Но когда-нибудь мы все же перестанем называться Новоприбывшими? – уточнил Фрэнк.

– Увидим.

– При всем уважении, Карл! – вскинулся Хуан. – Оригиналисты? Может, стоило бы обсудить название, прежде чем принимать решение насчет него?

– Не-а. – Карл с улыбкой откинулся назад, заложив за голову ладони с переплетенными пальцами. Хуан растерянно заморгал. – Ну что ж, по-моему, очень продуктивное получилось собрание, а вы как думаете?

Нахмурив брови, Фрэнк открыл было рот, чтобы что-то сказать, но мама Патти сжала ему руку и покачала головой.

Вэл прыснула.

Агнес обвела взглядом собравшихся. Оригиналисты уставились на Карла, у Новоприбывших отвисли челюсти. Фрэнк, кажется, немного расстроился из-за названия, но в целом Новоприбывшие выглядели довольными. На первый взгляд лицо Глена было почти удивленно-насмешливым. Но Агнес уже видела такое – после того как исчезла ее мать. И это было не удивление и даже не совсем смирение, хотя и оно ощущалось. В тот раз Агнес не сумела истолковать увиденное, но теперь, с учетом обстоятельств, объяснение было совершенно очевидным, хоть он и попытался вымученно улыбнуться, когда обернулся к ней. Глен был напуган.

* * *

Как большая группа, обремененная тяжелой поклажей и детьми, Оригиналисты всегда передвигались медленно, и все равно Новоприбывшие тормозили их, снижали темп. Новая разросшаяся Община оставила позади истоптанный лес, и Оригиналисты гадали, накажут ли их теперь как группу. Или Смотрители назначат наказание Новоприбывшим, как явным виновникам? Когда Оригиналисты были здесь новичками, их сурово наказывали. Штрафовали, грозили изгнанием. Будут ли так же относиться к Новоприбывшим?

Во время перерыва на обед Новоприбывшие со стоном рухнули на мох. Близнецы и Джейк привалились к стволам деревьев, а Оригиналисты и все младшие дети сели на корточки, сложив руки на коленях, готовые мгновенно вскочить, если понадобится.

Агнес оценивала их, будто новое стадо оленей. Хотела знать, кто из них олень-одиночка. И кто альфа-самка. Кто станет претендовать на большую территорию и власть? Кто умрет первым?

Фрэнк был рослым и толстым, с пухлыми мягкими ладонями и ступнями, на которых легко вскакивали мозоли. Лидером Новоприбывших он или назначил себя сам, или просто так уж вышло. Но Агнес заметила, как он медлил, прежде чем принять решения. Как оглядывался. Он сомневался и был на пределе своих возможностей. И легко вскипал.

Лидером куда лучше его была бы Линда, которая крепко держала в подчинении своих детей, Ховена и Долорес. Но у Линды и без того хватало забот. Когда группа остановилась, она села с тяжким вздохом. Ежик на голове у Ховена быстро отрастал и становился похожим на растрепанную швабру, и Агнес видела, что за волосами Долорес, которые с каждым днем путались и сваливались все сильнее, когда-то любовно ухаживали. Наверное, дома мать расчесывала их каждый вечер. А теперь уже нет. Ховен и Долорес обвыкнутся и расцветут здесь, но из Линды лидера не выйдет из-за усталости. «Досадно», – думала Агнес.

Она смотрела, как Ховен и Долорес наблюдают за Сестрой и Братом, а те – за ними. Сестра и Брат были чуть постарше Ховена, но ненамного. Может, они подружатся. Агнес надеялась, что и Кедровая Шишка им понравится, потому что ей надоело видеть, как он повсюду таскается за ней.

Мать Селесты, Хэлен, интересовалась всеми мужчинами лагеря. Свои длинные волосы она связывала сзади косынкой. Подол длинной юбки обрезала, открыв загорелые до черноты ноги. Они были мясистыми, как обычно выглядели ноги в Городе, но здесь смотрелись неуместно. Ноги Хэлен вызывали у Агнес чувство голода, и, наверное, у Карла тоже – она часто замечала, как он глазеет на них.

Щеки Агнес потеплели. Она насторожилась. Брови Джейка, сидящего напротив нее по другую сторону костра, поднялись, зашевелились, он слегка мотнул головой влево. Агнес посмотрела в ту сторону и увидела, как Дебра тоже пялится на ноги Хэлен и осторожно, одним пальцем, проводит по ее ключице. Агнес переглянулась с Джейком, тот пожал плечами. Она незаметно кивнула вправо, туда, где сидел доктор Гарольд, и, хотя не видела его лица, точно знала, что он не сводит глаз с Дебры. Джейк посмотрел в ту сторону, и у него широко раскрылись глаза, он расплылся в полной восторга ухмылке. Агнес еще не видела его улыбающимся по-настоящему. Только с усмешкой на лице и плотно сжатыми губами, нахмуренным или задумчивым. Оказалось, у него между двумя передними зубами широкая щелочка, сами зубы цвета лютиков, а язык розовый, как нос у полевых мышей. Его ухмылка сменилась слабой улыбкой, смягчившей выражение глаз, он посмотрел на нее поверх костра, слегка покачал головой и продолжал улыбаться, словно обрадовался чему-то настолько, что никак не мог опомниться. Агнес нечасто видела такое в своей жизни. Потому что им всем здесь, вдруг осознала она, редко случалось радоваться. По крайней мере, вот так. Ей захотелось выжечь этот эпизод в памяти – на случай если вдруг ничего подобного не повторится.

Она снова перевела взгляд на Хэлен и ее ноги. Беззащитной и беспомощной Хэлен не была. Но терпеливостью не отличалась. А здесь это могло быть опасным. А мама Патти? Она казалась нервозной и вспыльчивой. По мнению Агнес, наверняка способной на глупые ошибки. Возможно, она и умрет первой. Или это будет кто-то из детей. При этой мысли ей стало грустно, и она поклялась защищать Долорес и Ховена. А если не дети, тогда кто? Агнес задалась вопросом, ужаснулся бы Джейк ее игре или нет. Может, о таком даже думать дико? Она не сомневалась, что с Селестой, Патти и Джейком ничего не случится. При всем своем ехидстве они слишком сильны и упорны. С точки зрения Агнес, Линда была неуязвима. Может, Фрэнк. Он способен хитрить, она видела это на собрании, хотя рассудила, что это скорее влияние Карла, чем инициатива самого Фрэнка. Нет, человек он неподготовленный, и не только здесь, в новой обстановке, но и в любой ситуации. «А его слабость, – решила Агнес, – что об этом он не подозревает». Агнес наблюдала за ним. Он протянул руку к чему-то, находящемуся перед ним. Прыгнула лягушка. И Фрэнк тоже подпрыгнул, хоть смотрел на лягушку и дотронулся до нее. Запрокинув голову, Фрэнк рассмеялся, толкнул локтем маму Патти, и та закрыла глаза, пережидая минуту. Даже если забыть, что лягушка принадлежала к ядовитому виду, Фрэнк испугался того, что сам же и привел в движение. «Да, – подумала Агнес, – Фрэнк умрет первым».

* * *

После нескольких дней ходьбы без солнца, по сырому лесу они вдруг вырвались в негустую, просматривающуюся насквозь рощу, где там и сям попадались сосны со стволами медного оттенка. Пришлось спешно вскинуть руки, чтобы защититься от ничем не заслоненного сияния солнца, слепящего глаза. И выглядывать в щели между пальцами или смотреть сквозь кулаки, чтобы опять привыкнуть к времени суток, в котором можно было без труда опознать день.

Лес сгущался и снова редел, стволы деревьев меняли цвет с оранжевого на белый и снова на оранжевый, но вокруг по-прежнему было прохладно, свободно и сухо и почему-то отсутствовала полезная живность. Вскоре им понадобится провизия. Несколько дней они шагали быстро и делали привалы ненадолго, устраивались в основном под открытым небом, перебивались вяленым мясом и почти не готовили.

В конце концов, лес вывел их к краю высокого хребта, который осыпался под их ногами на дно долины. Высота составила деревьев сотню, а то и больше. Долина была туманной, неброской, словно утреннее небо упало на землю. Прямо под ними на обнажившихся скальных породах Агнес заметила клочок чего-то красного. И мерцание чего-то блестящего, или по крайней мере когда-то бывшего блестящим. То, что отражало свет, как ничто другое в природе. Что-то пластиковое. Новоприбывшие ничего не заметили. Они слишком недавно познакомились с пластиком. И пока не воспринимали его как нечто достойное внимания. Но все Оригиналисты повернули головы в его сторону сразу же, как только вышли на край над склоном.

Им понадобилось мгновение, чтобы различить блеск светлого меха. Матовый бурый оттенок давно запекшейся крови и темную полость на месте крупного сустава вроде тазобедренного. Труп. Труп человека в красном пластиковом плаще-пончо, со светлыми, как солома, волосами, клочкастыми, будто взъерошенная шерсть на крестце оленя. Почти нетронутый труп – если не считать впадины в области таза, где нечто пыталось утолить голод. Это было нападение или на загадочный труп польстились падальщики? Он лежал на небольшом скоплении камней вблизи того места, где склон заканчивался обрывом. Карл и Хуан осторожно пробрались среди камней вниз по склону и вернулись с трупом.

Этот человек был от природы бледен, но его кожа местами побагровела и покрылась струпьями – должно быть, от волдырей после сильного солнечного ожога. На голове у него все еще была надета зеленая кепка с широким хвостом, прикрывающим сзади шею. Кожа под этим хвостом осталась мягкой и прохладной. Агнес прижала пальцы к ее резинистой поверхности. Он носил бриджи и поясную сумку. Шорты выцвели на солнце, а сумку разодрал какой-то небольшой, но злобный зверь. Наверное, барсук. Что бы ни хранилось в сумке – еда, может, вяленое мясо, – оно давным-давно исчезло.

Они глядели на труп, отмечая все детали, какие могли. Его трекинговые ботинки, один белый носок и один окровавленный. Его кустистые усы с короткой клочковатой порослью бородки. Носовой платок, все еще аккуратно обвязанный вокруг шеи. Маленькую подзорную трубу, висящую там же. С виду он казался человеком, который ведет наблюдение за птицами, и Оригиналисты задумались, не Смотритель ли это, с которым они никогда прежде не встречались, развлекался в свободное время. Но эта бледная шея. Никто из бледных Смотрителей не остался бы таким незагорелым. И ожог. Никто из бледных Смотрителей не допустил бы настолько сильного ожога. Бриджи еще могли сойти за форменные, а вот ботинки нет. Никто из Смотрителей не носил такие. Все предпочитали берцы. И эта поясная сумка. Она в особенности.

Карл повернулся к Новоприбывшим.

– Если не ошибаюсь, вы говорили, что больше с вами никого не было.

– Не было, – ответил Фрэнк. – Он не из наших.

– Тогда с кем же он мог быть? – Вэл тоже встала в обвинительную позу по примеру Карла.

Новоприбывшие пожали плечами. Здесь они были еще новичками, поэтому даже догадок не строили.

Оригиналисты переглянулись друг с другом, потом снова уставились на труп. Чайник. Профан. Здешние места для него – в прямом смысле темный лес, и все же он явился сюда. Да еще забрался в такую глушь. Как такой человек мог сюда проникнуть? Забрести так далеко? Где его снаряжение? Был ли у него лагерь? Были ли еще такие же, как он?

Дебра сказала:

– Наверное, навещал кого-нибудь из Смотрителей и заблудился. Наверное, родственник.

– Или… – начала Линда, огляделась и прокашлялась. – То есть я не знаю, я же только прибыла сюда. А другие группы здесь есть?

– Ты о чем?

– В смысле, такие же, как ваша. Как мы. Кто живет здесь точно так же.

– Нет, конечно, – отозвался Карл. Но вид у него стал озадаченный. Он склонил голову набок, глядя на труп, и прикусил губу, чего Агнес за ним раньше не замечала.

Вэл ринулась на выручку.

– Дурацкий вопрос, – выпалила она, и сердитая капелька ее слюны упала на щеку покойника.

Линда фыркнула, Агнес увидела, как она озирается, может, надеясь заметить в чьих-нибудь глазах сочувствие, но все были словно загипнотизированы, кивали, глядя на труп, и в глазах у них отражалась новая мысль.

* * *

Оставив труп на том же месте, они шагали по хребту, пока не нашли пологий спуск, сошли по нему и разбили лагерь у подножия нависающего над ними склона. Только тогда они сообразили, что это Зимний хребет, прозванный так ими за то, что он всегда, независимо от времени года, выглядел припорошенным снегом. Но Зимнего хребта в этом месте никак не могло быть. Они находились слишком далеко от него. Неужели они случайно обнаружили новые тропы, пути наперерез, и вышли прямиком к нему? Или же Дебри гораздо компактнее, чем им казалось? Оригиналисты запрокидывали головы, разглядывая белый каменный склон с сочными, радующими глаз пятнами вечнозеленой растительности. Некоторые из них от этого зрелища вплотную приблизились к чувству ностальгии, тоски по дому. Видеть Зимний хребет означало сознавать, что не так уж далеко они ушли от их милой, укромной Долины рядом со Средним Постом. Где они провели почти целый сезон несколько лет назад, прежде чем в их сознании укоренилась идея постоянного кочевания. И когда Смотрители заставили их уйти оттуда, казалось, их выгнали с родины – из этой Долины, где они стали чем-то вроде семьи. Из Долины с прохладной, ленивой рекой, с идеально прикрывающими ее утесами, с пещерой, где так любила играть Агнес, а ее мать тайно хранила свои ценности, с потаенными травами, среди которых родилась ее сестра.

Все еще поглядывая в сторону хребта, они собрались в круг.

Карл объявил:

– У нас припасы на исходе. Придется устроить большую охоту. И пробыть здесь несколько дней, чтобы обработать все добытое, не говоря уже о том, чтобы сшить больше сумок для переноски. Так что постарайтесь обустроить лагерь как следует.

Агнес сидела на корточках у костра, сгребала сосновые иголки в разные фигуры и гадала, не обижает ли этим иголки – может, они предпочитают собираться в другие фигуры. К ней подошел Карл.

– Тебе не кажется, что на краю вон того луга должны быть олени? – спросил он.

– Ага, – согласилась Агнес.

– Хорошо. Иди выследи альфу.

– Ладно.

Агнес направилась прочь по лугу. Она знала, что олени там, потому что в ту сторону дул ветер, а они предпочитали находиться с подветренной стороны от хищников, в роли которых сегодня выступала Община.

– Эй!

Она остановилась.

Джейк подбежал к ней.

– Можно мне тоже?

– Зачем?

– Чтобы посмотреть, что и как ты делаешь. Мне же надо учиться всякому. Кстати, что это ты делаешь?

– Выслеживаю олених.

– Зачем?

– Чтобы найти альфу.

– Зачем?

Агнес хмыкнула.

– «Зачем?» То есть как это «зачем»?

– Я серьезно. – Джейк откинул со лба челку. – Я же ничего об этом не знаю.

Агнес вздохнула.

– Идем.

Они шагали, пока Агнес не завидела вдалеке стадо. Потом сделали еще сотню шагов, Агнес указала на землю и пригнулась. Джейк пригнулся рядом. Они медленно проползли еще сто шагов и остановились.

Она вынула зрительную трубу и замерла, наблюдая за пасущимся стадом. Высматривала признаки у самых крупных самок. Таких нашлось двое – тех, которые, по ее мнению, могли быть альфами. Их ширина. Форма носа. Она поводила ладонью туда-сюда по траве, производя неестественные, но не настораживающие звук и движение. Оленьи головы разом поднялись. Уши повернулись. Отреагировали все. Выждав некоторое время, Агнес хлопнула в ладоши. Самка в самых высоких белых чулочках потянулась носом к источнику звука, помедлила, потом фыркнула, и все олени бросились прочь по лугу.

– Хорошо, – сказала Агнес, поднимаясь.

– Что хорошо?

– Можем идти обратно.

– Так ты выяснила, которая из них альфа?

– Ага, – кивнула Агнес.

– И которая?

– А ты не понял?

– Нет.

Агнес присвистнула. Работы непочатый край.

– Та, которая фыркнула. Она альфа.

– И что будешь дальше делать с этой информацией?

– Если мы убьем ее первой, охотиться на остальных будет легче. Она у них вожак. Без нее они не знают, как защититься.

– Печально.

– Вовсе нет.

– А как же детеныши?

– Без альфы убить их будет еще легче.

Джейк скривился.

– Нет.

– От них большая польза. С них легко снимается шкура.

– Пожалуйста, перестань.

– На детенышах удобно учиться. Ты обязательно должен попробовать.

– Ни за что.

– Тебе все равно придется.

– А это вообще законно?

– Почему нет? – Агнес остановилась. Она знала, что кое-что здесь запрещено, но не это, и не могла представить себе, чтобы кому-то вздумалось запрещать пользоваться преимуществами эволюции. – Это же эволюция.

– Но вам же не разрешают что-нибудь выращивать или строить дома.

– И что?

– Ну и вот, разве это не эволюция?

– Это не одно и то же.

– Разве нет?

– Нет, не одно. – Она произнесла эти слова твердо, но уверенности не чувствовала. Надо будет спросить у Глена. Она терпеть не могла расспрашивать о чем-нибудь. Уж лучше просто знать. Но вопросы Джейка застали ее врасплох. Еще совсем недавно все в группе знали, в сущности, одно и то же и соглашались по большинству вопросов. Но теперь уже нет. Это утомляло. Они вели себя так непохоже на нее, эти Близнецы и Джейк. Задавали настолько другие вопросы, замечали такие разные вещи. И не принимали как само собой разумеющееся то, что принимала она. От этого в ней пробуждалось любопытство, но вместе с тем их поведение было ей ненавистно. Ненавистно тем, что они не такие. От этого она сама чувствовала себя не такой. И понимала, что там, откуда они приехали, ее считали бы странной. Но ведь и она приехала оттуда же.

Она сменила тему:

– А Близнецы в самом деле близнецы?

– Нет. Насколько мне известно, они познакомились только в автобусе.

– «Патти» – это сокращенно от «Патрисия»?

– Нет, это просто «Патти».

– А это вообще обычное имя?

На самом деле Агнес знала только имена Оригиналистов, Смотрителей, имена, попадавшиеся в книгах, которые они носили с собой, имена из прежних времен и имена из сказок. Они звучали роскошно. А «Патти» – просто как «Патти». И «Патти» – совсем не то что «Вэл», имя, которое сократили, чтобы было приятнее выговаривать. «Вэлирия» – прямо песня, она могла бы спеть ее. А имя ее матери – сокращенно от «Беатрис». От имени «Беатрис» она леденела. Но произносить имя матери у нее не было причин. И, вероятно, никогда не будет теперь, когда она исчезла, умерла, кончилась. Жаль, что она забыла имена своих подруг из Города.

– Не то чтобы необычное, – сказал Джейк.

– Хм…

– Вообще-то поначалу обеих звали Селестами, и несколько дней они пробыли Селестой-Первой и Селестой-Второй. Потом – Селестой с Голубыми волосами и Селестой с Обычными волосами. А потом Селеста с Обычными волосами объявила, что ее зовут Патти. Так что теперь они Селеста и Патти.

– Почему Патти?

– По-моему, ей всегда хотелось, чтобы ее звали Патти.

– Но она так злится, когда ее называют Патрисией.

– А как же, ведь ее имя – Патти. – Джейк пожал плечами. – Неужели ты не злилась бы, если бы тебя называли как-нибудь по-другому, вроде Агнестия?

– Но это же не мое имя.

– Вот именно.

Джейк вскинул голову, отводя челку с лица. Агнес увидела, как челка сползла обратно. Сунула руку в карман за ножом, чтобы обрезать ее, но ее нож остался в лагере.

На обратном пути они наткнулись в траве на гремучую змею, и прежде чем Агнес успела предостеречь Джейка, змея метнулась в его сторону. Но он уже сменил курс, обходя по дуге то место, где находилась змея. Не подтвердил, что заметил ее, не отпрыгнул и даже не спросил: «Что это за звук?» – чего она ожидала от новичка. Он ни разу не сбился с шага и все продолжал рассуждать про «миф о Частных землях», как он это называл, хотя Агнес перестала слушать его, как только уловила первый многозначительный треск змеиной погремушки. Каким-то образом он заметил змею и посторонился настолько, чтобы не тревожиться из-за нее, хоть и недостаточно, чтобы не тревожилась сама змея. Агнес догадалась, что если бы она приложила пальцы к его запястью, то убедилась бы, что пульс у него ровный, кожа прохладная. Остаток пути и дня она обдумывала то, что увидела, а уснув, увидела защищающихся тетеревятников, лосей во время гона, пум, притаившихся среди ветвей. Их устрашающие образы противостояли безмятежности Джейка. Новичкам в Дебрях требовалось многое, чтобы не вздрагивать от того, что означало подобное зрелище. Многое – но что именно?

* * *

В лагере у подножия Зимнего хребта они провели несколько ночей, охотились, пополняли запасы, собирали кедровые орехи из шишек, от которых гнулись деревья, свежевали добычу и коптили мясо. Коптильню поставили и отладили, всем нашлась работа, и кто-нибудь из Новоприбывших ходил по пятам за каждым, пытаясь научиться всему сразу. Гул деревни в тени хребта. Такое привычное дело.

Однажды утром к их лагерю подъехали два грузовика Смотрителей. За рулем одного сидел Смотритель Боб. В другом – двое Смотрителей, которых Община не узнала. Они нерешительно вышли из своей машины, негромко переговариваясь друг с другом. Смотритель Боб остался в своем грузовике.

Агнес помахала рукой и направилась к нему. Ее мать любила Смотрителя Боба, и сама она тоже. Но ни разу прежде не встречала его за пределами Поста. Не успела она приблизиться, как он покачал головой и отогнал ее взмахом руки. Потом достал планшет с зажимом, ручку и пристально уставился на двух других Смотрителей. Агнес осталась поодаль, но нахмурилась и надеялась, что он это заметит. Ей хотелось чего-нибудь вкусного.

Смотрители провели перекличку по новому списку, в который входили и Новоприбывшие. Когда назвали имя Беа, стало тихо. Смотрители раздраженно уставились на них. Потом один сказал:

– А, это она дезертировала.

Они заговорили между собой.

– Тогда почему же она в этом списке?

– Без понятия, его нам Боб дал.

– Вычеркнем ее?

– Нет, это не нам решать. Боб составил список, вот пусть и…

– Значит, оставим ее имя и отметим, что она отсутствует?

– Вопрос не по адресу.

– Это же ты говоришь, чтобы мы его не вычеркивали, так что, по-моему, вопрос точно по адресу.

– А может, просто спросим Боба?

– Хочешь, чтобы нас уволили?

– Слушай, Мэг, может, угомонишься уже?

Они уставились друг на друга, тяжело дыша. Потом злость медленно улетучилась с их лиц. И наконец они рассмеялись.

– Так, народ. – Смотритель по имени Мэг снова обратилась к группе: – Вы ведь знаете, зачем мы здесь, ага?

– Вам надо идти дальше, – поддержал другой Смотритель.

Они прошлись по лагерю, указывая на примятую и сожженную траву под коптильней и полную чуть ли не до краев туалетную яму.

– Вы же знаете, что рыть новую яму надо каждый раз, когда прежняя наполняется до половины, – заявила Смотритель Мэг, тыча в яму палкой.

Сбор кедровых орехов был назван «чрезмерным использованием ресурсов».

– Все это надо убрать, – твердил второй Смотритель, очерчивая в воздухе круг с таким расчетом, чтобы он охватывал все их пожитки и их самих.

– И обязательно соберите микромусор, потому что я здесь вижу его множество, – заявила Смотритель Мэг, указывая на клочок чистой земли.

– Нам идти к Среднему Посту? – спросил Глен.

Смотрители покачали головами.

– Нет. На этот раз пойдете к Верхнему Среднему.

И они повернулись, чтобы уйти.

– Подождите! – окликнул Глен. – Что вам известно о креслах у реки, где мы забрали новичков?

– О каких креслах?

– Ну, о расставленных кругом – старых креслах, шезлонгах, диванах. Как будто там раньше проводили какое-то собрание.

– В недавнем прошлом, – вставила Вэл.

Смотритель Мэг и второй Смотритель переглянулись. Снова пристально уставились друг на друга. Второй что-то пробурчал, почти не шевеля губами, как чревовещатель:

– Позвать Боба?

Смотритель Мэг покачала головой. Повернулась к Общине.

– Не знаю, о чем вы говорите, – сказала она. – Значит, нам незачем об этом беспокоиться.

– Ладно, а как насчет того трупа на Зимнем хребте – о нем вы знаете? – завелась Вэл.

Карл толкнул ее локтем.

Смотрители обменялись взглядами, пытаясь сделать это незаметно.

– Не знаю, о чем вы говорите, – повторила Смотритель Мэг, но на этот раз ее голос взвился и звучал тревожно.

– Труп, говорите? Где, говорите, он? – спросил другой Смотритель.

В его голосе слышалось преувеличенное любопытство.

Карл снова толкнул Вэл локтем, приказывая молчать.

– На Зимнем хребте, – небрежным тоном ответил он сам. И ткнул пальцем в воздух над собой. – Там, наверху. Мы подумали, он приехал в гости к кому-нибудь из Смотрителей. Одет он был неподходящим образом для этих мест.

Смотритель Мэг и ее напарник еще раз переглянулись.

– Ах, да, – спохватилась Смотритель Мэг. – Должно быть, дядя Брэда.

– Что? – растерялся ее напарник.

– Ну, ты знаешь, дядя Брэда, – прошипела Смотритель Мэг.

– Какого Брэ…

– Мы поняли, – перебила Смотритель Мэг. – Этим мы займемся. Бедняга Брэд. Еще что-нибудь?

Оригиналисты и Новоприбывшие настороженно покачали головами.

Смотрители направились к своему грузовику и занялись заполнением каких-то бумаг. Агнес поглядела на Смотрителя Боба.

Вот теперь он заулыбался и поманил ее. Но, когда она подошла поближе, нахмурился.

Он опустил стекло в окне.

– У тебя все хорошо?

– Ага, – ответила она.

– Точно?

– Ага. А что?

Он пожал плечами.

– Отощала.

Она оглядела себя. Так, как сейчас, он выглядела всегда. Она оглянулась на Общину. Новоприбывшие все еще были жирными, Оригиналисты – по-прежнему тощими, как всегда. Но она заметила, как устало сутулится Глен, сидящий на бревне. Он был самым тощим. Недавно у него развился страшный, изматывающий кашель, и, глядя на него сейчас, Агнес вдруг осознала, что вид у него больной. Она сказала:

– А вот Глен – он правда отощал. Кажется, он болен. Кашляет все время. Вы можете ему помочь?

Смотритель Боб огляделся по сторонам, понизил голос.

– Ты же знаешь, что не могу, детка.

Она встала на подножку грузовика и попыталась заглянуть внутрь. Ей хотелось получить от него что-нибудь вкусное. Однажды он дал ей банан. В другой раз – яблоко.

– На вид ты совсем изголодалась.

Она вытаращила глаза, высунула язык, сложила руки, будто заяц лапки, и умоляюще запищала, как котенок:

– У вас не найдется чего-нибудь для меня?

– Нет, серьезно: у тебя точно все в порядке? – снова спросил он. Так приглушенно, что ей показалось, будто он нарочно тянет время.

Она хлопнула ладонями по дверце.

– Хочу вкусняшку, – строго заявила она.

Смотритель Боб усмехнулся.

– Ну, вот теперь сразу ясно, что ты в порядке. – Он порылся в кармане и достал два зеленых леденца на палочках. – Привез твои любимые. Только никому не говори, – предупредил он. – Положи их в сумку. Жаль, что больше у меня ничего нет.

Она сунула леденцы в сумку. Зашелестел пластик. Так громко.

– Тс-с-с! – сказала она. И посмотрела, как они лежат на дне сумки – отражающие свет, неестественно зеленые. Она знала, что это леденцы, но никак не могла вспомнить, когда в прошлый раз пробовала такие. Почему же он решил, что это ее любимые?

– Что вы здесь делаете?

– Патрулирую.

– А я думала, вы никогда не уезжаете со Среднего Поста.

Он хохотнул.

– А у меня новая работа. Натаскиваю молодежь. – Он кивнул в сторону двух Смотрителей, озабоченно перебирающих бумаги. И покачал головой. – Теперь я только и делаю, что ношусь туда-сюда.

– Скучаете по Среднему Посту?

– Ну, Средний Пост теперь закрыт.

– Навсегда?

– Точно не знаю. Надеюсь, нет. Если уж хочешь знать, мне вроде как больше нравилось сидеть себе на Посту, но и эта работа неплоха. Больше видишь. И есть чем оплачивать счета. – Он пожал плечами.

– А какие счета у Смотрителей?

– Обычные, регулярные. Какие все оплачивают.

– Я – нет.

– Ты еще ребенок.

Агнес выпятила грудь.

– Я лидер.

Смотритель Боб удивленно вытаращил глаза, потом с самым серьезным видом отсалютовал ей.

– Это необязательно, – засмущалась она.

– Знаешь, мне, наверное, скоро понадобится пообщаться с твоей мамой, – сказал он. – Не хочешь, чтобы я передал ей что-нибудь от тебя?

Она заморгала.

– Как вы с ней будете общаться?

– Позвоню ей. По телефону. Хочу сообщить, что видел тебя и Глена.

– Но она же умерла.

Его лицо омрачилось, потом он улыбнулся:

– Милая, с ней все в порядке. Просто она в Городе. Ты же знаешь.

Агнес вцепилась в дверь. Испугалась, что упадет. Не то чтобы в глубине души она не знала, что мать не умерла. Но она казалась мертвой. Во что Агнес не верилось, так это в то, что с ней так легко связаться. По телефону. Будь у Агнес телефон, расстояния не казались бы такими гигантскими. Но она жила в Дебрях. А ее мать моталась где-то по Городу и созванивалась со Смотрителем Бобом.

– Вы часто с ней говорите?

– Нет, но бывает.

– Зачем?

– Она просила меня присмотреть за тобой. А ты с ней разве не говорила?

Агнес нахмурилась.

– Нет, конечно.

– Даже на Посту? Они должны были разрешить тебе позвонить ей.

У Агнес увлажнились глаза. Она принялась изучать волосатые костяшки пальцев руки Смотрителя Боба, лежащей на руле. И не могла припомнить, когда они в последний раз побывали на Посту. Или пользовалась ли она за свою жизнь телефоном. Она помотала головой.

– А-а, вот как… – Он замялся, не зная, что еще сказать.

– Как она? – спросила Агнес, выдержав ровный тон, как сделал бы взрослый.

– Она в порядке. Страшно скучает по тебе.

Агнес засмеялась, как сделал бы взрослый – как часто смеялась Вэл: театрально, цинично.

– Ха-ха, – добавила она. – Вот это было смешно.

– Правда скучает.

Агнес засмеялась по-настоящему. Выплескивая толику новой горечи.

– Может быть, – сказала она. И присела на корточки, чтобы повозиться в грязи, но у нее вдруг заныло все тело, словно она состарилась и стала вроде доктора Гарольда, который по утрам вечно клял свои негнущиеся колени.

– Ладно, передам ей, что видел тебя. Тебя и Глена.

– Как хотите. – Агнес не поднимала головы.

Он завел машину.

– Кто такой Брэд? – спросила она.

– Брэд?

– Да, Смотритель Брэд. Или дядя в гости приезжал не к нему?

Он скривился, все еще встревоженный.

– Нет никакого Смотрителя Брэда. Небось играла и выдумала его?

– Ага, – согласилась она. – Слышала, как про него говорили койоты. – Она улыбнулась, и он рассмеялся. Ей удалось разрядить атмосферу, его плечи расслабились.

– Ну что ж, – сказал он, – тогда, значит, этот дядя Брэда – их друг. Ты скажи этому вашему Карлу, пусть сегодня вечером даст тебе побольше еды. Передай ему, что Боб велел.

Она кивнула. Ничего подобного она бы никогда не сделала. Она получала ровно столько же, сколько и все остальные. В этом она не сомневалась.

Поздно той же ночью, когда большинство Оригиналистов и Новоприбывших уже спали, высоко в небе на Зимнем хребте были видны лучи поисковых прожекторов, слышался гул летающего кругами вертолета. Огни грузовика показались над тем местом, где хребет снижался, и скользнули по нависшим тучам. С того места, где спала Община, все это выглядело безмолвным вторжением.

Большая часть группы спала, но Агнес и Джейк видели огни. Видели потому, что задерживались у костра дольше, чем все остальные, и так продолжалось с самого новолуния. Сидели рядом, чаще всего молча. Глядели на огонь и размышляли, о чем размышляют другие.

Несколько минут они с любопытством изучали огни.

– Что это? Инопланетяне? – спросил Джейк.

– Смотрители.

Они зажгли концы длинных веток, сунув их в костер, и унесли прочь от спящей Общины, пробираясь в тусклой темноте сквозь траву. Горящими концами веток они выписывали в воздухе слова, выводили янтарные тайные послания для участников вторжения.

Агнес написала: «Вруны и трусы». И еще: «Привет, дядя Брэда».

Джейк написал: «Мудаки».

Эти слова будто выжгли перед их глазами, и они читали их вновь и вновь на веках каждый раз, когда моргали.

– Какие же они тупые, – сказал Джейк, шагая обратно к костру.

– Почему?

– Если бы они искали труп днем, мы, наверное, их не заметили бы. Уж точно не огни. Разве что услышали бы их.

Агнес отозвалась невнятно. День был солнечный. Она увидела бы, как блестит на солнце металл грузовиков. И услышала бы вертолет с расстояния многих миль. А сегодня, при низкой облачности, ночь была подходящей для попытки. Если бы облака окутали хребет, как могли предположить Смотрители, их огни оказались бы почти невидимыми. Облака приглушили бы шум вертолета, придали ему сходство с топотом пробегающих где-то поблизости, но невидимых диких лошадей. Или с шорохом какого-то странного жука неподалеку. Удача отвернулась от Смотрителей, когда в облачности образовалась прореха – достаточно большая, чтобы охватить всю поисковую команду и группу внизу, на земле, окутать их чистым прохладным воздухом и открыть окно в звездное небо. Поиски среди ночи означали, что они все тщательно спланировали, но природа, как часто бывало, сыграла против них. Как и они с Джейком, засидевшись допоздна. Вновь что-то промычав, она не стала мешать Джейку развивать его теорию. Ей нравилось, что он пытается понять свой новый мир, пусть даже настолько неправильно. Когда-нибудь в скором времени она объяснит ему про Смотрителей – что они гораздо умнее, чем порой кажутся, и вместе с тем намного могущественнее. И что, несмотря на все попытки Смотрителей провести поиски трупа тайно, на самом деле им незачем скрывать что-либо от Общины. В конечном счете Община не имеет значения. У Общины, как она понимала, нет никакой власти. Ее мать старалась поддерживать добрые отношения со всеми Смотрителями, но, насколько могла судить Агнес, доверия среди них заслуживал только Смотритель Боб. Пока Джейку незачем знать все это. Все перечисленное она сама лишь начинала понимать, а до этого свой мир нравился ей больше. Ошибаясь, Джейк выглядел простодушным, и это вызывало в ней желание оберегать его.

Они медленно шли к костру, она вложила свою мозолистую ладонь в его мягкую руку, уловила его легкий вздох скрытого удовольствия в темноте и, кажется, услышала, как натянулись мышцы от зарождающейся улыбки, потому что слух у нее был настолько острый. Так они добрели до края лагеря, затем разняли руки и разошлись каждый в свою постель: Агнес – рядом с Гленом в виде похрапывающего бугра, Джейк – рядом с Фрэнком, хотя и не в семейной постели. Агнес видела, что постель самого Джейка лежит чуть в стороне, и его вынужденное одиночество слегка опечалило ее. Она вдруг поняла, что еще никогда не расспрашивала Джейка о его семье. А надо было? Она увидела, как Джейк присел, откинул верхнюю шкуру со своей постели и слился с чернотой земли как раз в ту же минуту, как костер погас и выпустил последний дым.

* * *

Они укладывались все утро. Сложили коптильню. Сложили палатку, в которой вялили мясо. Их составные части завернули в мешки из шкур и привязали к поклаже, закрепленной за назначенными носильщиками, которыми в тот день были мама Патти и Линда. «Боевое крещение», – высказалась Линда, взваливая на спину свою ношу. Мама Патти пошатнулась под тяжестью, удивленная, что Агнес подала ей груз так, будто он весил гораздо меньше. Раздали копченое мясо. Драгоценные скребки для шкур, сделанные из костей. Свертки с копчеными костями. Лишние кости зарыли. Дубленые кожи повесили на спины, потому что до полной готовности им еще требовалось время. От каждого, кто нес кожи, исходил густой и гнилостный мускусный запах мозгов, с помощью которых их дубили, и этот запах усиливался под ровно припекающим солнцем, пока они брели сквозь цветущую полынь.

Спустя несколько дней Агнес стало казаться, что она различает следы тропы – тем отчетливее, чем ближе они подходили к знакомой Долине. Тропа была едва заметна, но она видела ее. С тем же успехом тропа могла быть и звериной, однако что-то подсказывало ей, что эту землю размягчили их шлепанцы из оленьей кожи или прежние резиновые подошвы еще давних времен.

Эти места она знала хорошо, хоть никогда и не водила остальных по ним. Знала, что слева земля полого поднимается в сторону пещер, где уединялись они с матерью и Гленом. Что справа, среди потаенных трав, почти появилась на свет ее сестра. Агнес вглядывалась в ту сторону, пока они шли мимо, и вспоминала, как качалась ее мать, присев на корточки и опустив голову, и тот странный момент, когда она подняла блестящий комочек и поцеловала его. Со своего места на возвышении Агнес видела, как мать долгое время просидела на коленях. В полной неподвижности, казалось, несколько часов. Потом мать встала, пнула койота и ушла прочь, а Агнес вернулась в пещеру, куда они с Гленом забрались, чтобы подремать.

Место, где осталась Маделин, поросло мягкой молодой травой, при виде которой Агнес подумала, что прошло, должно быть, около года, но сколько именно, она не знала. Здесь все теряли счет времени. Раньше Агнес не было до него дела, но теперь стало грустно, что никто не отмечает ход времени для ее младшей сестры. Раньше ей не случалось так думать об умерших. А теперь она вела группу в Долину и видела в ней нечто безотрадное, место, где до сих пор ничего не было, хоть она и знала, что на самом деле там всего полно.

Мать не говорила ей, как хотела назвать девочку, но Агнес слышала, как они с Гленом упоминали имя шепотом, секретничая по ночам под шкурами. Она помнила, как наблюдала за матерью, вернувшейся в пещеру в тот день, – как мать присела на корточки, чтобы подмыться, как смотрела на их с Гленом игру, но не участвовала в ней, как тыкалась носом в свою подушку, но ее лицо оставалось лишенным всякого выражения. Агнес казалось, что ее мать исчезла, хоть ее тело и осталось с ними. Она смотрела, как потом, какое-то время спустя, мать вела их обратно в лагерь, как в любой другой день, и если бы Агнес ничего не знала, то могла бы подумать, что ничего плохого не произошло. На несколько дней вокруг матери словно возник заслон, так что Агнес не могла дотронуться до нее, и лишь после того, как мать засыпала, ей удавалось обхватить ее щиколотку. Ей требовалось быть рядом с матерью, потому что она тосковала по сестре, хоть эта девочка так и не стала реальностью. Агнес хотелось попросить об утешении, но она не знала как. И она терялась в догадках, должна ли она сама пытаться утешить мать. А мать была как стена, и Агнес рассудила, что ей, матери, ничего от нее не нужно. Ни сейчас, ни когда-либо. Тогда Агнес решила, что в утешении, наверное, нуждается Маделин. И следующей ночью она тайком ускользнула на ее могилу, чтобы составить ей компанию.

Там не осталось ничего. Она увидела лишь несколько тонких косточек, брошенных под кустом. Подняла одну и согнула между большим и указательным пальцами. Косточка была мягкой. И влажно поблескивала в лунном свете. Агнес ощутила, как томит ее желание. Ей хотелось чего-нибудь. На память. Чтобы как-нибудь поддерживать связь с Маделин. Но только не костей. Они еще могут достаться падальщикам, принести какую-нибудь пользу. Она подняла один из широких зеленых листьев, которыми ее мать прикрыла трупик. Агнес приложила лист к носу, чтобы понюхать, а он приклеился, липкий до самого кончика. Она отлепила его и в ночном черном свете увидела, что он покрыт загустевшей, вязкой кровью. Нос и щека Агнес тоже стали влажными от нее. Она не стала вытирать кровь. И ощутила медленно подступающую щекотку по мере того, как последняя влага испарялась из крови, а ее сестра оставалась. Потом Агнес еще раз мазнула кровью по лицу. Высыхая, она стягивала кожу так, что стало трудно хмуриться, или улыбаться, или говорить. Как когда они с матерью в дождливые дни мазали лица грязью. «Мы в спа!» – восклицала мать, растирая грязь по щеке дочери. Агнес не знала, что такое спа, но ей нравилось все, от чего мать смеялась.

Кровавую маску Агнес принесла в лагерь, а потом стерла, поплевав на ладонь, чтобы не увидели мать с Гленом. Странный поступок. Она не смогла бы объяснить, зачем это сделала.

Долгое время о девочке она не вспоминала. Не знала, что о ней думать. Но теперь почувствовала глубокую тоску по Маделин, которая наверняка даже понятия не имела, сколько времени прошло с тех пор, как она не выжила. Как это грустно – так и не побыть живой в этих местах.

Агнес остановилась и оглянулась на Глена, вдруг испытав желание взять его за руку. Но он был далеко, позади всех, плелся с трудом, и его кашель разрывал собственным ритмом дневную тишину. Больше он не хотел, чтобы она шла с ним рядом. Она знала: он беспокоится, не желая задерживать ее. И понимает, что ей нравится быть впереди. Она видела, что ему больно отказывать ей, поэтому перестала спрашивать. Сейчас она заметила, как он оглядывается по сторонам. Он тоже понял, где они сейчас. Она двинулась дальше. Шагая то в гору, то под гору, они приближались к их первому дому – месту, где ленивая река разливалась по их милой укромной Долине.

Давний лагерь зарос сочной зеленью, как в тот день, когда они прибыли сюда впервые. Еще до того, как некоторые травы оказались вытоптанными, а сухие ветки полыни собраны почти подчистую для дубления кож. «Без них здесь и вправду лучше», – подумала Агнес. Ее окатила волна раскаяния за то, что они вернулись. А потом в глубине живота что-то дрогнуло и согрелось, потому что вернуться оказалось так приятно.

Она несла орудия, поэтому сразу же сложила их к камням, образующим естественное кольцо, так что получилась рабочая зона. Увидела, как Глен сгружает их постель туда, где они всегда устраивались на ночлег. Теперь спальный круг получится шире, ведь прибавились Новоприбывшие. Несколько Новоприбывших присоединились к Глену. Фрэнк, мама Патти и Линда. Потом подошли Карл и Вэл, и все они о чем-то разговорились с Гленом. Бедный Глен, думала Агнес. Такой маленький и худой по сравнению с остальными. Сгорбленный, а все остальные стоят прямо. Из этого кружка слышался его надрывный кашель. Как будто его легкие так и не очистились от избыточной влаги сырого леса. Когда Глен засыпал, Агнес подталкивала его, переворачивая на бок. Так делала мать с ней, когда она болела. Или клала свою сумку ему под голову, чтобы приподнять ее повыше и слизь не скапливалась и не мешала дышать. Пока они шли, в основном он держался неплохо. Движение помогало. Хуже всего становилось по ночам, когда он лежал. Тогда он плевался так, словно тонул в собственных влажных вдохах.

«О чем они говорят?» – задумалась Агнес, разбирая коптильню. Теперь, без консенсуса, трудно было разобраться, когда принимаются решения. Она привыкла видеть, как взрослые собираются вместе, и знала, что если они заводят обсуждения, то для того, чтобы что-нибудь решить. Теперь же любая группа взрослых могла обсуждать что угодно. Когда в обсуждении участвовал Карл, обычно в итоге что-нибудь решали. Подняв голову в очередной раз, она увидела, что Глен уходит прочь, неся шкуру на плече. Карл и Вэл задержались возле спальных мест, сблизили головы, о чем-то тихо переговариваясь. Смотрели вслед Глену.

Агнес бросилась к ним.

– Почему Глен уходит со своей постелью? Куда он?

– Он будет спать где-нибудь в другом месте, подальше от лагеря, пока ему не станет лучше, – беспечно отозвался Карл.

– Что?.. Почему?

– Он тревожится, что не дает людям спать. Своим кашлем. В смысле, он ведь затяжной. Здорово раздражает. Вот он и вызвался спать отдельно. Пока ему не полегчает.

– Но ему нельзя спать отдельно. Ему надо ложиться как можно ближе к костру. Чтобы не мерзнуть.

– Тогда все будут слышать его. – Карл сменил любезный тон на более прямолинейный.

– Тогда почему бы им не лечь в другом месте?

Карл и Вэл дружно фыркнули.

– Да ладно, Агнес, – сказала Вэл.

– Нелепо даже предлагать такое. Значит, всем нам уйти куда-нибудь, лишь бы Глену было удобно? – Карл рассмеялся.

– Хватит смеяться! – Агнес топнула ногой.

Вэл сделала строгое лицо.

– Слушай, ты же понимаешь, что мы уже делаем ему одолжение. Могла бы и поблагодарить.

– О чем ты говоришь?

Вэл объяснила:

– Милая, он очень болен. Будь это не он, а кто-нибудь другой, мы уже давно ушли и оставили бы его. Он нас задерживает.

– Нет, не он. А Новоприбывшие.

– Нет, Глен, – отрезал Карл.

– Эй, – тихонько остановила Карла Вэл. И протянула руку, будто добиваясь, чтобы он замолчал. Но положила ладонь на плечо Агнес.

Агнес почувствовала, что у нее дрожит губа. Нет, нет, нет, билось в голове. Она стиснула кулаки, чтобы не дать себе воли. Перевела дыхание.

– Но…

– Но так мы с ним не поступим, – перебила Вэл. – И с тобой тоже.

– Вы уже прогнали его, – еле слышно возразила Агнес.

– Он сам так решил, – отрезал Карл. – Сам вызвался. Иди, спроси у него. А еще лучше – иди вместе с ним, если хочешь. – И он повернулся, чтобы отойти.

Она заморгала. До такого она не додумалась. У костра так тепло, и потом, все остальные в лагере. Зачем кому-то спать отдельно? «Он ни за что мне не разрешит», – сказала она себе. «Зачем тебе чье-то разрешение? – ответил какой-то голос. – Делай, что тебе хочется».

– Ладно, пойду, – она сгребла свои шкуры.

Карл обернулся и рассмеялся.

– Ну, отлично! Ночью увидимся, когда прибежишь обратно.

– Думаешь, мне не хватит смелости?

– Ты еще ребенок. Если и хватит, то ненадолго.

Вэл вскинула брови, глядя на Карла.

– А что? – отозвался Карл. – С ней же всегда рядом была группа. Кто знает, как она справится одна.

Агнес направилась прочь, бросив на ходу:

– Я буду не одна, а с Гленом.

– Ну-ну. Тоже мне защитник.

Она снова затопала ногами и закричала: «Да, защитник!» Потом у нее дрогнул голос, глаза налились слезами. И она поплелась туда, куда ушел Глен. Слыша, как за спиной Вэл упрекает Карла:

– И ты просто так возьмешь и отпустишь ее?

– Будет ей урок, – огрызнулся он.

Глен направлялся в сторону места, где осталась Маделин, но, не доходя до него, остановился и сел. Сгорбился в зарослях полыни, обхватил колени, бросив рядом шкуры. Выглядел он страшно усталым. Агнес собрала его груз, он застонал.

– Что это ты делаешь?

– Забираю твои вещи и понесу их сама, – она закинула связку на другое плечо. Теперь с ее спины свисало сразу несколько шкур. Они почти доставали до земли.

– Нет, я о другом: что ты делаешь здесь? Да еще со своей постелью.

– С нашей постелью.

– Я же оставил ее тебе.

– Ну, а я иду с тобой. Куда ты хочешь?

– Нет-нет, дорогая, постели себе рядом со всеми. Возвращайся.

– Нет, я останусь с тобой.

– Нет, Агнес, я серьезно. Тебе надо вернуться. Ничего хорошего тебе это не принесет.

– Нет.

– Агнес, ты должна.

Она швырнула на землю шкуры.

– Не командуй мной! – выкрикнула она, сжала кулачки опущенных вдоль тела рук, и, если бы не любила Глена так сильно, могла бы и ударить его. Хоть она и привела сюда всю Общину от самой Отравленной реки через все Дебри, хоть она и понимала, что приобрела важность для группы, в эту минуту она чувствовала себя беспомощной. Беспомощной и пристыженной, стоило ей вспомнить, как она просила помощи у Смотрителя Боба и как он ей отказал. И как все, что она делала с тех пор, – пыталась помочь Глену выспаться. И только. Лучше ему не становилось, а она не знала, как добиться, чтобы ему полегчало. Как же она не додумалась, чем еще помочь Глену, когда могла еще так много сделать?

На ее плечо легла рука Глена. Она вдруг поняла, что яростно рыдает и трет кулаками глаза. Под веками вспыхивали белые искры.

– Ш-ш-ш… – приговаривал Глен и гладил ее по голове. – Ну-ну.

Голос его звучал ровно и чисто, а не сипло, как минуту назад и раньше, задолго до этого. Сквозь пелену слез на глазах он виделся тем же сильным мужчиной, который привез их с матерью сюда. Прямая спина, тяжелая ладонь на ее плече, вес мышц.

– Сейчас найдем славное местечко, – пообещал он, поцеловал ее в макушку и собрал постель так легко, словно она была невесомой, вроде древесного листочка. Но пока он выпрямлялся, Агнес видела, как у него затряслись ноги. И поняла, что эта задача требует от него напряжения всех сил. Он собрал их все до последней капли, чтобы позаботиться о ней, хоть на самом деле это он нуждался в ее заботах. Ей стало стыдно, стоило только вспомнить, как она обрадовалась. Всхлипывая, она разрешила ему прокладывать путь.

– Я знаю как раз подходящий уголок, – сказал он и повел ее вверх по каменистому склону к их пещерке.

* * *

Когда солнце начало садиться, они развели костерок. Улеглись на спину поверх шкур, заложили руки за голову и засмотрелись на звезды. Когда на ум приходили какие-нибудь мысли, делились ими. Но по большей части лежали молча.

Джейк принес миску с их долей ужина. И некоторое время посидел с ними.

После его ухода Агнес полезла в свою сумку.

– У меня есть вкусняшка, – объявила она. И достала два зеленых леденца на палочках.

Глаза Глена вспыхнули, как угли на ветру.

– О-о!

Они старательно сняли целлофановые обертки, сложили их и спрятали в сумку Агнес.

– Нехорошо, если их унесет ветром, – очень серьезно заметила она.

– На счет «три», – сказал Глен.

– Один.

– Два.

И они сунули в рот зеленое лакомство.

Агнес скривилась. Даже припомнить не смогла, знаком ли ей такой вкус. Все равно что съесть одновременно медовые соты и плод шиповника. И дикое яблоко. Такие им попались как-то раз несколько лет назад. Ее рот наполнился слюной, язык сморщился с боков. Хотелось сплюнуть. Но ближе к корню языка ощущалась еще и сладость. Она взглянула на Глена. Закрыв глаза и подняв уголки рта в улыбке, он втягивал леденец в рот и доставал обратно, и при этом довольно мычал.

– Тебе нравится? – спросила она.

Он медленно вытянул леденец изо рта, продолжая жмуриться.

– Очень.

– А я даже не знаю.

Его глаза сразу открылись.

– Да? А раньше ты любила леденцы. Но, кажется, тебе особенно нравились оранжевые.

– Правда?

– А как же. Твоя мама покупала леденцы пакетами, выбирала из них все оранжевые и прятала в ящик. И выдавала тебе по одному в неделю. А то бы ты разошлась вовсю.

– Ничего не помню.

– Маленькая была.

– Но я вообще-то помню многое.

– Ну, это же так, мелочь. – Он пожал плечами.

– А куда она девала остальные?

– Раздавала детям из того же дома. – Он усмехнулся. – И мы постоянно их сосали.

– А она какие любила?

– Она-то как раз зеленые. И не потому, что это вкус чего-то. Просто вкус.

– А не вкус чего-то особенного?

– Вроде бы должен быть яблочным, но нет, не он.

– Вот и мне показалось, что он как у диких яблок.

– Значит, ты пробовала их?

– Да, пробовала.

– Тогда понятно. Будешь свой леденец?

– Нет.

– Тогда можно мне?

Но Агнес уже сама протягивала ему конфету.

Она спросила:

– А такие леденцы она другим детям отдавала?

– Ага, как и многое другое. Вещи, из которых ты выросла. Или игрушки, которые тебе надоели. В доме было не так уж много детей. И лишь несколько – младше тебя. Помнишь их?

– Нет. – Агнес не могла представить дом таких размеров, чтобы детей в нем было лишь несколько. И тем более не могла представить самих детей. – А я их знала?

– Само собой. Тех, которые жили по соседству с нами. Все вы дружили. Вместе носились туда-сюда по коридорам. Особенно после наступления комендантского часа. Это всех раздражало. Но родители считали, что так веселее. Мы собирались у кого-нибудь в квартире, чтобы выпить. Конечно, это было еще до того, как ты заболела. Ты и другие. – Он побарабанил пальцами по своему подбородку. – Кажется, их звали Вэй, Мигель и Сара. – Он рассмеялся. – Ого, неужели-таки вспомнил?

– А я их не помню, – снова сказала Агнес. Но на самом деле у нее в голове начала проступать картинка с флуоресцентными лампами и бетонным полом коридора. Один конец его приближался, оттуда слышались тяжелое дыхание и крики. Потом картинка сменилась – или это был другой конец коридора, приближение к нему. Она услышала из-за двери смех взрослых и звон бокалов. У нее горели щеки. Глаза были мокрыми. Она улыбалась. Щелкнула дверь. Кто-то вышел в коридор, и Агнес с ним столкнулась. Нет. Прыгнула. Прямо ему в руки. Руки подхватили ее. Сияющие глаза. Улыбчивое лицо матери. Какой-то терпкий оттенок в ее дыхании. Дверь осталась приоткрытой, звуки изнутри теперь казались пронзительными.

– Так, ладно, всем пора спать, – объявила мать.

Агнес и другие дети недовольно заныли. Взрослые за дверью тоже. Мать нарочито пошатнулась, едва удержав Агнес, обхватившую руками ее за шею и ногами за талию.

– Я что теперь, злодейка? – воскликнула мать. Агнес уткнулась лицом в ее шею. Учуяла запах жара от нее – в здании всегда было жарко, ни одно из окон не открывалось. Может, она пахла и тем, что они пили. Потом Агнес уловила запах Глена, потому что он тоже вышел и притворился, будто кусает ее за нос. А потом ей помнилось только ощущение сна. Тепла, прохладных простыней, сухих материнских губ. «Спокойной ночи, милая».

Падающая звезда прочертила над ними синюю линию.

«Как ужасно это было, наверное, – думала Агнес, – расстаться с такой хорошей жизнью».

* * *

После утренней охоты Агнес и другие Оригиналисты скребли, мыли и растягивали шкуры у костра, а Новоприбывшие тем временем исследовали окрестности.

Вэл подошла к Агнес и села рядом.

– Ну, как ты, детка?

– Отлично.

– Мир-дружба? – Вэл протянула руку.

Агнес пожала ее.

– Дружба.

Вэл погладила ее по голове.

– Кстати, волосы твои выглядят нелепо, – чуть укоризненно, но вместе с тем ласково заметила она. Вэл старалась быть доброй на свой лад.

Агнес потрогала свои волосы. От прикосновения ее неровно остриженная голова моментально разрослась, вызвала у нее в воображении сцены из давней передачи о природе, оживающие у нее в памяти словно сквозь туман. Невзрослого льва с невзрослой гривой. Затаившегося на периферии прайда из гордости, еще не готового бросить вызов альфе. Пока что.

– Придется тебе решить, чего ты хочешь – сохранить чувство собственного достоинства и подстричься снова или выглядеть глупо, пока волосы не отрастут до задницы. – Вэл пошевелила бровями – такими ровными и черными, что они казались нарисованными. – Вид и вправду такой дурацкий, – добавила она с улыбкой.

– Постриги их, пожалуйста, – попросила Агнес.

– Ладно. – Вэл хлопнула в ладоши. – Будешь выглядеть круто.

– Хочу выглядеть как молодой лев, который готов быть вожаком.

– Ну что ж, ладно, звучит в самом деле круто.

Вэл встала на колени, Агнес придвинулась к ней и сняла рубашку.

Она закрыла глаза, пока Вэл отделяла пряди ее волос и обрезала их.

Обрезки улетали по ветру, как пушинки одуванчика.

– Загадай желание, – посоветовала Вэл.

– Уже.

– И какое оно было?

– Если я тебе скажу, не сбудется.

– Ой, зайка, да оно же так и так не сбудется. Ну, какое?

– Я пожелала, чтобы моя мама не страдала, – ответила Агнес. На самом деле такого желания она не загадывала, но подумала, что оно прозвучит достойно.

– Ну что ж, очень альтруистично с твоей стороны. Но в следующий раз лучше загадай что-нибудь себе.

– Но ты же сказала, что все равно не сбудется.

– Если желаешь чего-нибудь другим, как ты сейчас, то не узнаешь, сбылось или нет. А если себе – хотя бы узнаешь. Логику видишь?

– Да, вижу. А что загадывала ты?

– Ребенка.

– В детях нет ничего хорошего.

– Вот тут ты права.

– Тогда зачем? – Агнес прислушивалась к сиплому шепоту ножниц возле ее уха.

– Потому что мне хочется. А я ненавижу, когда не могу получить то, чего хочу.

Агнес задумалась о жизни Вэл, точнее, о той ее жизни, которую знала. Вэл ей нравилась. Гораздо больше, чем многие. Она никогда не считала Вэл человеком, который не получил того, чего хотел. Но она, видимо, даже не представляла, какими могут быть желания Вэл. И если это ребенок, тогда ее желание определенно не сбылось, несмотря на явные попытки. Множество попыток. О них знали все.

– Ну вот, дорогая, готово. На мой взгляд, смотрится неплохо.

Вэл поднесла к лицу Агнес ладонь, как зеркало.

– Вот, посмотри.

Агнес уставилась на мозолистую ладонь Вэл и ощупала свои волосы. И замурлыкала, зная, что так полагается, потому что видела, как женщины здороваются, посылая друг другу воздушные поцелуи возле офисных зданий.

– Прелесть! – воскликнула Агнес. Она притворилась, будто у нее накрашены губы, и улыбнулась так, как сделала бы с толстым слоем губной помады на них. С полными, липкими, неповоротливыми, облепленными грязью губами. Забавно, что ей запомнились такие странные картины, которые не имеют ничего общего с ее обычной жизнью и которых она больше не увидит никогда. Накрашенные женщины в неправдоподобном мире. Она хихикнула так, как у нее на глазах хихикали они, прижала пальцы к ключице, старательно вскинула голову.

– Обхохочешься с тобой, чудо в перьях, – сказала Вэл, чмокнула Агнес в стриженную макушку и отошла помогать готовить обед. Агнес решила, что ополоснуться будет неплохо и Глену полезно.

Он сидел на бревне и обстругивал деревяшку, делая крючок, его руки были покрыты мелкими кровоточащими порезами. Некоторое время Агнес стояла перед ним, прежде чем он поднял голову, и когда поднял, это было медлительное, неловкое, болезненное движение. Он улыбнулся.

– Que bonita, – сказал он и дотронулся до собственных волос, показывая, о чем речь.

– Спасибо, Глен.

Он снял волос, прилипший к ее одежде.

– Загадай желание, – посоветовал он.

– Я уже загадывала.

– Тогда я загадаю. – Он закрыл глаза, поднес волос к губам, поцеловал и пустил по ветру.

И улыбнулся, прищурившись от солнца, бьющего ей в спину.

– Хочешь искупаться вместе со мной? – спросила она.

Он покачал головой, одними губами выговорил «нет», все еще улыбаясь и щуря глаза. Потом взял ее за руку и принялся раскачивать.

– Я так горжусь тобой, девочка моя, – сказал он. Его голос снова стал сиплым и в конце понизился до шепота.

– Спасибо, Глен.

Он отвлекся и снова принялся стругать, а она постояла рядом еще несколько минут, желая уговорить его передумать, но не зная как.

Все, даже самые младшие из Новоприбывших, были заняты в лагере, а Агнес все равно ушла к реке. Она знала, что пренебрегает важной работой. Червячок безответственности щекотал ей под ребрами, заставляя вновь почувствовать себя ребенком без забот и обязанностей, и она втайне радовалась этим ощущениям.

Шевеля пальцами ног в холодной воде, она вспоминала, как они с матерью ходили на реку стирать особые тряпки. Это были просто нарезанные полосками хлопковые футболки, которые Дебра приспособила для новых целей. И вместе с тем последние остатки Города, от которых зависела их повседневная жизнь. Агнес в то время была гораздо ниже ростом, и мать, кажется, иногда нервничала, когда она забредала слишком глубоко в воду. Но теперь Агнес умела плавать. Она плюхнулась в заводь поглубже у берега ленивой реки, погрузилась в воду полностью, смывая состриженные волосы с головы, плеч и груди.

Она перевернулась в воде, загребая ладонями, чтобы не всплывать на поверхность, открыла глаза, увидела сквозь воду голубое небо и солнце, слегка разбавленное глубиной. В других местах эта же река набирала скорость и становилась опасной. И если Агнес оставалась неподвижной, даже здесь она начинала чувствовать, как вода тянет ее. Потихоньку-полегоньку, но, несомненно, тянет. Она не замечала этого, когда стояла в воде, или мылась, или просто брела вдоль берега. Но стоило ей расслабиться, как ее начинало довольно быстро сносить вниз по течению. А там, где она находилась сейчас, вода скользила туда-сюда, как холодная змея. Насколько Агнес могла судить, это было не опасно.

Ей вспомнился Смотритель Боб. Как он смотрел на нее после того, как дал ей леденцы. Кожа между его глазами провисла, образовала глубокую тревожную букву V. Это запомнилось ей с самого первого дня. Поездка получилась изнурительной. Мать вымоталась. От плача ее лицо покрылось красными пятнами и сеткой красных прожилок, похожих на паутину. Агнес помнила, что в их последний день дома мать и баба поссорились.

– Нельзя вам уезжать, – сказала баба.

Мать была взбудоражена и расстроена. И еще больше растеряна.

– Я должна. Зачем ты усложняешь?

– Потому что это так глупо. – Баба сжала кулаки и лицо, как в мультиках, которые смотрела Агнес, – когда кто-нибудь злился и у него из ушей валил дым. Баба страшно злилась.

– Нет, мама, не глупо. Это важно. Неужели тебе нет дела до Агнес?

Глаза бабы стали огромными, она заморгала, уставившись на Агнес так, будто видела ее впервые. Ее гнев утих, она улыбнулась. Протянула руки, чтобы обнять Агнес, Агнес шагнула к ней навстречу, но тяжелая материнская рука оттащила ее назад. И тогда баба разрыдалась.

При виде бабы в слезах у Агнес защемило в груди. Горло перехватило, слезы подступили к глазам, она по голосу слышала, что мать злится. Но все оборвалось, когда мать швырнула в стену стакан.

– Не командуй мной! – кричала мать, а баба вопила:

– Но мне же страшно!

Агнес отцепилась от материнской руки и стала отступать к своей комнате – медленно, чтобы не привлекать к себе внимания.

Напрасно она беспокоилась. Женщины не заметили, что она исчезла. Хоть они и ссорились якобы из-за нее, о ее присутствии они забыли напрочь. И теперь орали одна на другую, истерически выкрикивали разные слова. Ничего подобного Агнес раньше не видела. Но теперь познакомилась с Близнецами, а они вели себя очень похоже. Теперь-то она могла просто смотреть на них и дивиться. А тогда, как ей помнилось, она напугалась.

В тот вечер Агнес прикрыла дверь своей комнаты и повернула ручку осторожно, чтобы приглушить щелчок. Дверь, как барьер, притупила боль в голосах взрослых. Она блуждала по комнате, трогала принадлежащие ей вещи, пытаясь расслышать, хотят ли они что-нибудь сказать ей. Побарабанила пальцами по оконному стеклу, подождала ответа. Сунула голову в наволочку, натянула ткань на лице, подышала сквозь переплетение хлопковых ниток. Полежала прямо так на кровати – головой на подушке, внутри наволочки. Так она и уснула. И проснулась, когда мать вытаскивала вещи из ее комода.

– Что ты делаешь? – невнятно спросила она из наволочки.

– О, как хорошо, что ты жива. – Мать ответила рассеянно, набивая рюкзак теплыми вещами Агнес. Ее голос звучал рыхло, истерто. Глаза были красными. Она не спала. На ней была гигантская футболка, которой Агнес никогда раньше не видела, и толстые длинные носки, которые она натянула до колен. Волосы Беа собрала в низкий хвост сбоку. И была похожа на несчастного взрослого, одетого ребенком, который когда-то был счастлив.

– Милая, можешь выбрать две вещи, которые тебе особенно дороги? Которые ты согласилась бы носить с собой повсюду долго-долго?

– Зачем?

– Потому что мы уезжаем. И других своих вещей ты некоторое время не увидишь.

Агнес серьезно кивнула.

– Баба ушла?

– Баба ушла. Принеси эти две вещи в мою комнату, ладно? – Мать порывисто поцеловала ее в макушку.

Агнес выбрала плюшевого единорога и кулон-бабочку. И потеряла кулон в первые же пару месяцев жизни в Дебрях.

– Ой, а мы его обыскались! Как вы его нашли? – воскликнула мать, когда кто-то из Смотрителей сообщил им о находке.

– Мы все находим, – ответил Смотритель. Вид его каменного лица стер улыбку матери. Кулон он им не отдал. Сказал, что положит его на хранение в камеру вещественных доказательств.

– Доказательств чего? – спросила мать.

– Того, что вы нарушили правила.

Таким был один из первых запомнившихся Агнес разговоров с другими Смотрителями, не со Смотрителем Бобом, который принял их в день приезда.

Она задумалась о том, что мать теперь живет в Городе, как и хотела баба, хоть баба умерла. Этого она не понимала. Агнес тоже любила бабу. «Но я-то жива».

Из-под воды Агнес услышала какую-то возню на берегу, встревожилась и высунула голову.

Голые Патти и Селеста, ступая так, что коленки вывернулись внутрь, входили в воду.

– Ну ты и жулик, – нараспев произнесла Селеста. – Значит, вот как ты отлыниваешь от работы.

Сердцу Агнес стало горячо от стыда.

– Раньше я ни разу не отлынивала, – сказала она, погрузилась в воду до носа и скорбно взглянула в сторону лагеря.

– Да? – Селеста нахмурилась. – А я думала, ты крутышка. Тогда отлынивай почаще, – посоветовала она.

– Фу, пришлось стругать деревяшки, – сказала Патти. – Теперь я вся в занозах. – Она пошевелила распухшими красными пальцами. Занозы были глубокими, ей наверняка понадобится помощь доктора Гарольда.

– Зато тебе не пришлось трогать трупы, как мне. – Селеста с отвращением скривилась.

– Но ты же любишь трупы, – возразила Агнес, и Селеста закатила глаза.

Улегшись в воде на спину, девочки смотрели на несколько облаков в виде пуль, несущихся по небу. Но ветер дул лишь там, в вышине, а вокруг них ничто не шевелилось.

– А здесь ничего так, – заметила Селеста чуть задумчиво.

– Первое место, которое я помню, – отозвалась Агнес.

– Первое, куда вы пришли?

– Одно из первых. Да. Тут рядом Пост, через который мы въехали.

– А мы еще не бывали на Постах, – пожаловалась Патти.

– Да там ничего особенного.

– Но там же вкусняшки!

– Не везде. И самое вкусное из автоматов уже съедено. Зато есть вода. Вот это самое лучшее.

– И симпатичные Смотрители? – спросила Патти.

– Смотрители старые, – ответила Агнес. Вместе с Селестой они посмеялись над Патти.

– Не такие уж и старые, – тихонько возразила Патти.

– Смотрители не стоят того, чтобы тратить на них время, – сказала Селеста.

– Почему ты так говоришь? – спросила Агнес.

– Ну, сразу же видно – так, Агнес?

Агнес удивилась тому, как быстро Селеста сделала выводы.

– Ага, наверное.

– Наве-ерное, – ни с того ни с сего передразнила Патти.

Они все так же покачивались на воде. Агнес прислушивалась к шороху птичьих крыльев и плеску от редких шлепков ладонями.

Ей казалось, что она вот-вот задремлет, но она не знала, можно ли уснуть в воде. А когда Близнецы завизжали, она задвигалась медленно, словно плавала в древесном соке. Взмахнула руками, встала и огляделась. Никакой опасности не увидела. Близнецы сидели по шейку в воде. Потом она заметила, что они хоть и визжат, но при этом улыбаются. Протерла глаза и снова огляделась.

Джейк стоял на берегу, растерянно опустив руки, приоткрыв рот, и что-то пытался сказать, но его было не слышно из-за визга девчонок, в голосах которых Агнес теперь отчетливо различила удовольствие.

– Джейк! Мы же голые! – верещала Селеста.

Девочки перевели взгляды на Агнес.

– В воду, Агнес! – завопила Патти, изо всех сил зажмурившись.

– Почему? – спросила Агнес.

Патти заорала громче прежнего:

– Потому что ты голая!

– И что?

Близнецы истерически расхохотались, вода хлынула им в рот. Казалось, будто они тонут.

Повернувшись к Джейку и поставив ладони на свои костлявые бедра, Агнес спросила:

– Тебя это беспокоит?

– Нет, – упорно глядя в землю, ответил Джейк.

– Видите? – спросила Агнес у Близнецов, погрузившихся в воду по плечи. Патти и Селеста захихикали как сумасшедшие – такие припадки иногда раньше находили на Дебру. И до сих пор на Вэл. От смеха у них перекосились лица.

– Ты такая странная! – воскликнули Близнецы хором. И Агнес ощутила укол зависти. Ей еще не случалось что-нибудь сказать одновременно с другим человеком, и чтобы слова совпали. Казалось, это невозможно. «Как вы это сделали?» – хотелось спросить ей, но теперь они пялились на ее тело, и она почувствовала себя лишней.

– Я ухожу, – сообщила она и направилась к берегу, где стоял Джейк. Он отступил от воды поспешно, будто испугался, повернулся и стал ходить кругами, повесив голову.

Агнес оделась.

– Идем, – позвала она Джейка.

Он последовал за ней вниз по течению от того места, где остались Близнецы.

– Вижу, ты подстриглась, – сказал Джейк, все так же глядя в землю.

– Да, – подтвердила Агнес.

– С чего вдруг?

– Потому что выглядело не по-взрослому, как у львенка.

– А как выглядят львята?

– Как пушистые малыши.

– А-а.

– Что?

– Ну, а мне нравились твои волосы. Я считал, что они классные. Растрепанные, – он улыбнулся. – То есть они и сейчас классные.

Агнес почувствовала, как щеки наливаются румянцем, и поспешила превратить его в гнев.

– А я считаю, что у тебя волосы дурацкие. И всегда так думала.

– Почему? – Он расстроился, голос прозвучал пронзительно.

– Из-за этой твоей челки. Ты же так убьешься.

– Из-за челки?

– Она закрывает тебе глаза. Ты можешь споткнуться о камень. Пума может наброситься на тебя сверху. Или ты когда-нибудь вскинешь голову, чтобы отвести челку от глаз, перестараешься и сломаешь себе шею. – Она умолкла, переводя дух.

– Похоже, ты много думала о моих волосах.

– О том, как они легко могут убить тебя, – да. Много.

– Сочту это за комплимент. Потому что это значит, что ты думаешь обо мне.

Агнес опять почувствовала, как жар заливает ее шею и щеки.

– Просто потому, что ты новичок. Волосы у тебя дурацкие, когда-нибудь ты из-за них убьешься – кто-то же должен тебя предупредить.

– А другие тоже так считают?

– Делать мне больше нечего, кроме как обсуждать твои волосы целыми днями, – огрызнулась Агнес. – Но можешь мне поверить: все это понимают, кроме тебя.

Джейк кивнул.

– Сможешь их отрезать?

Агнес представила, как придерживает пальцами дурацкую мягкую челку, пытаясь обрезать ее по прямой линии и так, чтобы Джейк все равно выглядел как Джейк. И вдруг заметила, что затаила дыхание. Она медленно выдохнула.

Джейк смотрел, как отражаются на ее лице несущиеся галопом мысли. Но она молчала, и его улыбка померкла.

– Тебе вообще-то необязательно, – запинаясь, произнес он.

– Нет, я хочу.

– Ладно, – нерешительно ответил он.

– Я правда хочу. Правда-правда.

– Ладно. – Он слегка повеселел.

Агнес сорвалась с места, крикнув Джейку: «Жди здесь». Он остался.

Всю дорогу за ножницами к Вэл и обратно она бежала и улыбалась. К Джейку она вернулась с колотящимся сердцем.

И сделала несколько глубоких вдохов.

– Какие ты хочешь волосы?

– А если как твои?

– Но я думала, мы просто подрежем тебе челку.

– Делай, как тебе хочется. Я тебе доверяю.

Агнес беспокойно взглянула на него. Представила, как коснется его головы у корней волос. Как отогнет его уши вперед так, как Вэл отгибала ей, чтобы не задеть их. Как будет присматриваться к его затылку, чтобы подстричь волосы ровно, дышать ему на шею, знать, что он это чувствует и понимает что-то новое про нее.

– На первый раз только челку, – решила она.

Она зачерпнула ладонями воды из реки, смочила ему волосы. Распрямила челку на лице, и ее концы загнулись прямо под подбородком. Он сидел, она стояла, и ей пришлось нагнуться к его лицу. Она подняла вверх его голову, взявшись за подбородок, но при этом челка разделилась надвое и теперь свисала вдоль обоих ушей. Агнес слышала, как выше по течению плещутся Близнецы. Джейк внимательно наблюдал за каждым ее движением.

Она уселась перед ним, скрестив ноги, и попыталась приноровиться к такой позе. Но при этом оказалась слишком далеко от него. Тогда она встала на колени, касаясь ими его коленей, наклонилась к нему и поняла, что так их лица слишком сблизились и ей неудобно. При попытке отстраниться она пошатнулась и повалилась бы вбок, если бы он не придержал ее за бедро и не отпускал до тех пор, пока она не восстановила равновесие. Его рука лежала у нее на бедре легко и неуверенно, но все равно согревала ее сквозь одежду.

Агнес затаила дыхание, а когда больше совершенно не могла терпеть, выпустила воздух медленно, из одного уголка рта, стараясь, чтобы этот старый воздух из ее легких не задел лицо Джейка.

Она в самом деле не понимала, как подрезать ему волосы. И вообще, что такое эта челка?

Она туго натянула челку и принялась резать понемножку, короткими движениями. Джейк скосил глаза в сторону, сжал губы, так что получилось нечто среднее между улыбкой и хмурой гримасой, будто он на чем-то сосредоточился. Обрезки волос она подбирала и запихивала в карман. Чтобы поводить ими по своему лицу потом, когда они высохнут.

Ей хотелось, чтобы эта стрижка не заканчивалась никогда. А когда она все же закончилась, у Агнес вырвалось: «О, нет!» – потому что она поняла: теперь он уберет руку и этот момент больше никогда не повторится.

– Что?

Агнес постаралась скрыть разочарование.

– Плохо у меня вышло. У тебя стремный вид.

– Насколько стремный?

– Я же не знала, что твои волосы встанут дыбом, как только я обрежу их покороче.

И теперь казалось, будто у него на голове вырос кустик мха.

Он ощупал торчащие остатки челки, и Агнес сразу стало холодно – тому месту на бедре, где только что лежала его ладонь. Она поежилась.

– А по-моему, все в порядке, – заявил он. И улыбнулся. – Спасибо. – Он поднялся и помог ей встать. Несколько отстриженных прядок слетели с его груди и поплыли по ветру.

– Загадай желание, – посоветовала Агнес.

– Это детские игрушки, – отказался он. – Давай ты.

Он собрался уходить.

Агнес выпалила:

– Не хочешь искупаться, чтобы смыть волосы?

– Не, и так сойдет.

– Ладно.

– Еще раз спасибо. – Он повернулся, чтобы уйти. Вздернул голову, чтобы откинуть со лба челку, которой у него больше не было, и припустил бегом.

– Больше так не делай, – шепнула Агнес ему вслед.

Вместо того чтобы зайти в лагерь, Агнес длинным путем двинулась к пещере. Ей не хотелось, чтобы в лагере ее заметили и загрузили делами. Сегодня она была не в настроении работать. И пыталась вспомнить, возникало ли у нее когда-нибудь раньше такое чувство. Что такого случилось сегодня, если ей вдруг захотелось побыть самой по себе, отдельно от всех? На грудь давила непривычная тяжесть, и, дойдя до пещеры, она упала на землю.

Она гадала, почему Джейк удрал после того момента, который показался ей большим, тяжелым, как десяток шкур вапити, наваленных на нее горой. Под тяжестью незнакомого чувства ей было трудно даже шевелить руками. «Неужели он ничего не ощущал? Возможно ли такое? Более чем, – подумала она. – А если он почти наверняка не чувствовал ничего?» Она пыталась вспомнить его довольный вздох, когда она брала его за руку у костра, или теплое покалывание, когда его ладонь лежала на ее бедре, но теперь воспринимала все это иначе и терялась в догадках, неужели до сих пор она ошибалась. Может, это были просто дружеские и братские жесты. А жар, который накатывал на нее, – ее собственное смущение, никак не связанное с тем, что происходило между ними. А его вздохи – вообще сигнал тревоги. Неловкости. И он, вместо того чтобы относиться к ней по-братски, наоборот, ненавидит ее. И она внушает ему отвращение.

Что-то коснулось ее ноги, она посмотрела вниз и увидела нахальную белку, отгрызающую с ее одежды какие-то присохшие крошки. А она даже не заметила, как белка подобралась к ней. Слишком увлеклась, гадая, о чем думал Джейк.

– Больше ни за что, – сказала она себе. Думать о нем становилось опасно. Из-за своих чувств она могла покалечиться или погибнуть.

– А если бы ты оказалась пумой? – сказала она белке. – Сейчас меня уже не было бы в живых.

Белка зацокала ей в ответ, соглашаясь, что она допустила ошибку. «Да, – подтвердила она, – об этом мальчишке лучше даже не думать».

– Спасибо, – сказала Агнес, – больше не буду. – Она отряхнулась обеими ладонями. – Сказано – сделано, – заключила она и вздохнула.

Агнес поднялась с того места, где сидела на корточках, отряхнула ноги и направилась в пещеру, в глубине которой ее мать прятала подушку и журнал, но те давно пропали.

Тяжесть в груди мало-помалу подступала к горлу. Она догадывалась, что во многом ее ощущения объясняются тем, что она очутилась в таком знакомом месте, которому больше не полагалось казаться знакомым. По крайней мере им. Не в этой жизни. А разве не в этом отчасти дело? Чтобы избавить их от чувства дома? Научить их чувствовать себя как дома где угодно? Или нигде? И это на самом деле одно и то же?

Повернувшись к тому месту, где она сидела, она заметила ржаво-красное пятнышко на земле. Огляделась, присела, чтобы коснуться его, и почувствовала, как что-то отделилось у нее внутри. Отступив, увидела на земле новую каплю. Провела изнутри по своей ноге, увидела на ладони такой же ржаво-красный мазок. Коснулась его языком. Железо, металл, зима. Кровь. Агнес села на корточки и подняла одежду, чтобы видеть землю между своими ногами. Стала смотреть, как медленно падают красные капельки. Кап. Кап. Словно отмеряя время. Она наблюдала, как край капель расплывается на земле, становится неровным. Капли начали выходить из нее тонкой влажной струйкой. Одна капля. Две. Три. И так до десяти. Потом прекратились.

Она поняла, что это такое. Ей не терпелось сообщить Вэл. И было немного совестно говорить такое Глену. Интересно, нет ли какого-нибудь особого ритуала, придуманного специально для таких случаев. Само собой, у женщин Общины бывали месячные, но у нее первой начались первые месячные прямо здесь. Самой себе она казалась освобожденной. Полезной. Правильной. Она усмехнулась и почувствовала, как в груди разрастается пузырек, который сочла воодушевлением. Потом он поднялся в горло и лопнул там, оставив вместо себя лишь тоску.

Оглядывая свою одежду, она заметила несколько волосков. Длинных и темных. Наверняка обрезки челки Джейка. Она старательно собрала их, сложила вместе, как кончик тоненькой кисточки, и провела ими по щеке. Потом вниз по шее, легко, едва касаясь, так что пришлось изо всех сил сосредоточиться, чтобы почувствовать их прикосновение, но от сосредоточенности ее пульс участился. Приглядевшись к лагерю вдалеке, она заметила размытую фигуру Джейка, подбрасывающего дрова в костер. Провела волосами по губам и улыбнулась. Почуяла их запах. Они пахли как ничто. Провела по ним кончиком языка. И на вкус они были как ничто. Положила их в рот. Перетерла зубами. Потом набрала полный рот слюны и проглотила.

* * *

Вновь пришли холодные ветры, зарядили собой воздух вокруг них, сделали его резким и волнующим. Тем утром Община развела костер побольше и завернулась в шкуры со своих постелей. Вскоре звери потянутся в предгорья, и люди пойдут за ними и дождутся в лощинах и пещерах того времени, когда от талых снегов поднимется вода в реках.

В этом лагере они пробыли слишком долго. Задержаться в Долине было проще простого. Много отличной дичи. Близко река. Некоторые из них по-прежнему считали Долину домом. И как раз старались уклониться от разговора об очередном переходе, когда заметили направляющегося к ним человека. Предположив, что это кто-нибудь из Смотрителей и сейчас им велят уходить, кое-кто застонал, и все дружно засмотрелись на огонь, доедая кашу.

Но, когда неизвестный приблизился, стало ясно, что это не Смотритель. Слишком низкий рост. Без формы. И не на грузовике.

Оригиналисты и Новоприбывшие дружно положили ладони поближе к тому месту на теле, где держали нож, или камень, или другое оружие, которое носили с собой на всякий случай.

Человек подошел еще ближе, и все увидели, что это женщина средних лет, расплывшаяся в талии, с практичной стрижкой под широкополой шляпой, в крепких туристических ботинках вроде тех, какие носят Смотрители. Из тех, в какие обулся бы всякий, кому известно, как много приходится ходить в штате Дебри. Полная противоположность обуви, в которой явились сюда Новоприбывшие.

Лицо неизвестной было скрыто в тени, но среди полыни и камней она двигалась так уверенно, словно знала эту местность.

– Это кто-то из ваших? – шепнул Карл Фрэнку.

– Нет.

– Тогда, должно быть, новенькая. Почему нас не предупредили, что кто-то придет?

Фрэнк пожал плечами:

– Откуда мне знать.

Карл поднялся навстречу незнакомке, положив руку на нож.

Агнес забралась на камень, опередив Карла. Ей непременно надо было подобраться ближе. Она смотрела, как приближается неизвестная. Сердце билось все чаще. По шее бегали мурашки.

Наконец женщина достигла края лагеря, все так же пряча лицо под шляпой. Она направилась к Карлу, который резко шагнул к ней и вдруг остановился, всем видом выражая сомнение.

Женщина отогнула поля шляпы от лица, и тогда они увидели его. В лагере стало тихо. Даже птицы умолкли. Олень фыркнул, топнул копытами и помчался прочь.

– Ну вот, только здоровайтесь по очереди, – произнесла Беа и подбоченилась. А потом рассмеялась, не переставая хмуро улыбаться, – такого смеха от нее они ни разу не слышали. Ее дыхание облачками вылетало в холодный утренний воздух.

Часть V

Друг или враг

В тот первый день Агнес смотрела на мать словно из глубин сна. Порой видеть ее было так же неприятно, как ночной кошмар.

Беа вошла в лагерь, как опасный чужак. Как Смотритель. С угрюмым смехом. С напряженной спиной и шеей. Готовая перечислять нарушения и сыпать угрозами. Ее дыхание вылетало изо рта в виде пара, как у свирепого зимнего зверя. Но Агнес раньше, чем кто-либо, поняла, кто она такая. И пока остальные хватались за ножи или камни, Агнес затаилась, пытаясь исчезнуть.

Карл первым приветствовал ее мать.

– Ну и ну, смотрите, кто тут у нас! – замурлыкал он, удерживая ее в объятиях дольше, чем это было необходимо, сначала смеялся ей на ухо, потом начал странно покачиваться с ней вместе, будто танцевал медленный танец.

Ее мать нахмурилась.

– Я туда попала? – спросила она, глядя поверх его плеча.

– Да, – ответил он. – Теперь все по-другому.

– Охренеть, – буркнула она, высвободилась и осмотрелась. Вокруг начали собираться остальные. На нее смотрели с любопытством.

Мать наклонила голову и понизила голос, будто собираясь сообщить что-то по секрету, и в самом деле что-то сказала. Агнес не расслышала.

– Из списка ожидания, – отозвался Карл, широким взмахом руки обводя лагерь. – Нас теперь вдвое больше!

– Столько народу кормить.

– Ничего, справимся, – ответил он и взял Беа за руку.

Агнес увидела, как ее мать снова нахмурилась. Она что-то искала взглядом по всему лагерю – сначала словно невзначай, потом уже теряя терпение, и как будто боялась не найти. Потом натолкнулась взглядом на Агнес. Вспышки эмоций отразились на ее лице. Почти сразу сменились хмуростью. Потом плаксивой улыбкой. Но Агнес видела только нахмуренные брови и то, как мать в рассеянности мяла руку Карла, не сводя глаз с нее, с ее дочери.

Мать понесло к ней, потянуло, как магнитом.

– Слушай, прекрасно выглядишь, – окликнул ее Карл, облизывая губы. Вид у него стал голодный.

Агнес словно примерзла к камню, на котором сидела; ей хотелось стать камнем или чем-то вроде него, каменной стеной. Закаменеть лицом к лицу с этой женщиной. Несмотря на то что у нее колотилось сердце и глаза слезились, будто она съела что-то горькое и кислое, незрелое. Прикинься мертвой, велела она себе.

Почувствовав на своем плече ладонь, она увидела, что рядом стоит Вэл. Наверное, так она простояла все это время, наблюдая за Карлом и ее матерью, и, наверное, была так же огорошена, как Агнес в эту минуту. Агнес переглянулась с Вэл. Ее лицо исказилось, стало разочарованным, несомненно, из-за новой встречи с Беа. Вэл гораздо лучше разбиралась в собственных чувствах. Агнес попыталась пробудить в себе похожее, ни с чем не смешанное разочарование, но не смогла.

Мать остановилась на расстоянии шага от Агнес, которая не сумела разгадать ни одну из эмоций, маской застывших на ее лице. Протянуть руки к ней мать не решалась. Каменная неподвижность Агнес удерживала ее. Агнес передернулась на своем одиноком камне, подтянула к груди колени, обхватила их руками и поджала пальцы ног.

Наконец ее мать прокашлялась, и Агнес сразу же обратилась в слух, открываясь первым после такого долгого времени материнским словам, какими бы они ни были.

– Почему моя дочь такая тощая? – рявкнула она, сверля взглядом Вэл.

Агнес заморгала. «Она даже не со мной говорит».

Вэл с силой сжала ее плечо.

– Она всегда была тощей.

Беа обвела взглядом новые лица с разинутыми ртами. Ее выражение было укоризненным, но глаза наполнялись слезами.

– Здесь нет ни единого человека, который был бы таким же тощим, как она, – с трудом выговорила Беа.

– Никогда не замечала, – отозвалась Вэл.

Беа поддела согнутым пальцем подбородок Агнес.

– Почему ты так исхудала? Тебе не дают еды?

Ее голос казался в ушах Агнес щелканьем хлыста. Движение пальца – ударом.

Агнес отвернулась. Она застыдилась. Испугалась. Разозлилась. И продолжала молчать.

– Что за хрень здесь происходит, Карл? – продолжала Беа, отходя от Агнес.

– Да успокойся ты, мать твою, – забормотал Карл, растеряв всю душевность, с которой встречал ее. – Что ты прямо как психопатка. Агнес в полном порядке.

Мать понизила голос, как будто разговор не предназначался для чужих ушей, но на самом деле его слышали все.

– Если вы морили ее голодом, смотри у меня. А где Глен? Не хватало еще, чтобы он тоже зачах. Сукин ты сын, Карл.

Агнес оглядела себя. Ей казалось, что она выглядит нормально. Как всегда. В животе привычно урчало. А разве у кого-то не урчит? Она одернула одежду, прикрываясь ею.

Карл схватил ее мать за руку, придвинулся ближе, что-то шипел ей на ухо, приставив к шее палец, будто острый край оружия. На лице матери стремительно сменялись чувства, потом она ахнула, отпрянула от Карла, и на ее лице отразилось отвращение и вместе с тем печаль. Она проводила отошедшего Карла взглядом, ее рука слегка подрагивала. Оглядела глазеющих на нее людей, новые лица. Агнес заметила, что Оригиналисты сделали вид, будто заняты, опустили головы, но навострили уши, как сделала сама Агнес. А Новоприбывшие застыли столбами, отвесив челюсти, и откровенно пялились на Карла и ее мать.

Выпрямившись, Беа повернулась к Агнес. Кровь отхлынула от ее лица, она медленно шагнула к камню. Осторожно вздохнула, словно переводя дыхание.

– Ну ничего себе, – наконец выговорила она высоким от волнения голосом. – Совсем уже взрослая. Я уезжала от малышки, а ты, кажется, уже выросла.

Даже сквозь притворную ласку Агнес уловила упрек в ее голосе.

– Видимо… – начала Агнес и осеклась. Она старалась взять себя в руки, чтобы голос звучал ровно, но он спотыкался, будто она была готова расплакаться. В горле стало жарко, и она поняла, что вскоре зачастит, брызгая слюной, а этого она не хотела. – Видимо, тебя слишком долго не было здесь, Беа, – наконец пробормотала она и слегка успокоилась, заметив, как поморщилась мать. Даже Вэл резко втянула воздух. Или подавила смешок?

Мать опомнилась.

– Предпочитаю все-таки зваться мамой. – Она снова улыбнулась. – И потом, не так уж долго, разве нет? – Она посмотрела на Агнес, потом на Вэл и наконец огляделась, проверяя, все ли наблюдают за ними.

Наблюдали все.

Вэл отозвалась:

– Очень долго.

– Нет, – возразила Беа настойчиво и раздраженно. – Не настолько.

Но Агнес знала, что сразу после отъезда матери начались снегопады, потом цветение, потом появились и засохли летние травы, пожелтели листья, и теперь в воздухе снова запахло снегом. Раньше они называли это «год» – вот сколько отсутствовала ее мать. Но сама она ни за что бы это не признала. Скорее заявила бы, что погоде нельзя доверять. Агнес хотела было заговорить, но мать взглядом велела ей заткнуться. Нет никакого спора, нечего продолжать. Чувства, вызванные встречей, уже вспыхнули и погасли, когда их взгляды встретились. И если даже ее мать страдала или раскаивалась, сигнал об этом Агнес пропустила. А теперь он уже в прошлом.

– А твои волосы! – воскликнула мать. – Что стало с твоими прекрасными волосами? – Она протянула руку и провела ладонью по голове Агнес.

Агнес вынырнула из-под ее руки.

– Ну все, довольно. – Мать щелкнула пальцами. И Агнес нехотя подставила ей голову для осмотра.

– Кто их подстриг?

Агнес пожала плечами.

– Ну что ж, – мать подхватила затылок Агнес ладонью, – по крайней мере череп у тебя идеально ровный. Я не ленилась переворачивать тебя в колыбельке. Такой чудесный круглый череп не каждый день увидишь. Значит, матерью я все же была хорошей, да? – Рассмеявшись, она переглянулась с Вэл, которая сверкнула притворной, невеселой улыбкой. – Так что, – продолжала мать, – мне очень нравятся твои короткие волосы. Как раз в твоем духе.

– Я их отращиваю, – промямлила Агнес, собирая грязь между пальцами ног и катая из нее шарики.

Мать подступила к ней вплотную.

– Иди сюда, – скомандовала она, обхватывая ее обеими руками и стаскивая с каменного насеста так медленно, что ноги Агнес сами разогнулись и повисли по обе стороны от матери. Упираясь в мать руками, Агнес вытерла грязь, выковырянную из промежутков между пальцами, о ее бедро. Ей предложили нечто близкое к изъявлению любви, ее заученный вариант. Казалось, мать часто предлагала его. Агнес выскользнула из ее объятий обратно на камень, будто всегда на нем сидела. Она сложила руки на коленях и со скучающим видом оперлась на них подбородком. И засмотрелась на костер. У нее кружилась голова. Хотелось, чтобы мать ушла.

– Зачем ты вернулась? – скорее упрекнула, чем спросила Вэл.

– Вот и я как раз гадаю, – ответила мать. – А где Глен?

Этот вопрос ни к кому не был адресован. Где Глен, она знала.

Мать дернула Агнес за руку, и она свалилась с камня. Под ней подогнулись ноги. Никогда еще она не чувствовала себя так неустойчиво и растерянно.

Мать направилась прямиком к пещерам. Так естественно, словно они с Гленом давным-давно спланировали эту встречу. Она чуяла Глена, находила его будто по запаху. Нашла бы она и Агнес, если бы в пещере пряталась она? Агнес вспомнилось, с каким грозным видом мать обводила взглядом новые и старые лица членов Общины, пока не нашла ее. И как она обратилась не к ней, а к Вэл. Как глупо сжималось ее сердце. Как нелепо было желать чего-то или чувствовать хоть что-нибудь. Но Агнес не дала мысли развиваться и направила ее по обратному пути, вновь вспомнив момент, когда скрестились их взгляды. Неужели в них не было мгновенного затишья, когда буря вдруг утихла в душе обеих? «Если бы только можно было остаться там», – думала Агнес. Эта мысль, это стремление помогли ей восстановить равновесие и удержаться на ногах. От нее расслабились ее рука и плечо, и ладонь скользнула в руку матери, пока они шли к пещере.

* * *

Глен лежал ничком на шкуре у входа в пещеру, закинув руку за голову. И был похож на кучку брошенных веток. У Агнес снова защемило сердце. С ним в пещере она провела всего пару ночей, а потом он настоял, чтобы она вернулась в лагерь. Он не желал, чтобы она превратилась в изгоя. Вчера она к нему не заглядывала: слишком много накопилось дел. Но без нее он оставался совсем один. Пока они приближались к пещере, Агнес вглядывалась в лицо матери и пыталась распознать эмоции на нем. Будет ли она теперь составлять компанию Глену? Захочет ли он видеть ее? Агнес не могла припомнить, видела ли его злым после того, как мать уехала. И крепилась, готовясь к вспышке, какой бы она ни оказалась.

Ее мать пощекотала пальцем ноги подмышку Глена, он опустил руку и уставился на нее.

– Ты вернулась, – хрипло выговорил он.

– Вернулась, – сказала она.

– Я слышал радостные вопли.

Оба засмеялись.

Агнес нахмурилась. Никто не вопил. Она смотрела то на одного, то на другого, ее глаза метались туда-сюда, как кузнечики. Это было совсем не то, чего она ждала.

– Извини, что не встал. – Глен перекатился на бок.

– Ничего, – ответила мать.

– Ослабел.

– Знаю.

– Давно тебя не было.

– Да.

Он помолчал.

– Все хорошо, – наконец произнес он, и Агнес поняла, что он правда так считает.

Она удивленно заморгала. Почему он не злится? Мать даже не извинилась.

Глен приподнялся повыше, сел, прислонившись к камню.

– Вот уж не думал, что ты вернешься.

– Едва сумела. – Она повела взглядом в сторону Агнес, но в глаза ей не заглянула.

– Лучше бы не сумела, – сказал Глен. От этих слов Агнес вздрогнула. И от его голоса. Он звучал грустно.

Глен освободил место рядом с собой на шкуре, и мать легла с ним.

– Эх, бедняга, – сказала мать. – Ничего от тебя не осталось.

Она укрыла их обоих шкурой, Глен попытался отогнуть ее, но она не дала. Так они и лежали молча. И, кажется, забыли, что Агнес рядом. Она присела к их ногам.

Открытые глаза матери были настороженными. Поблескивали, отражали свет, блуждали по тощему и жалкому телу Глена. Потом она закрыла глаза, и оба затихли, будто заснули. И выглядели так мирно. Агнес даже представить не могла, что они вновь будут такими. Ее родители, окутанные тихим гулом, предвестником сна. У Агнес задергалась нога. Она изнывала от желания лечь с ними, но ее не покидало странное ощущение, что она будет лишней.

Выждав несколько минут, она юркнула под шкуру, к ногам родителей. Свернулась клубочком, нащупала щиколотку матери и схватилась за нее. Но мать выдернула ногу. Агнес приняла это как знак, что она и вправду лишняя, и уже была готова выбраться из-под шкуры. Но тут мать снова вытянула ногу, прижала ее к боку Агнес. И Агнес вцепилась в ее щиколотку так, чтобы больше она ее не выдернула.

Глен вздохнул.

– Все изменилось.

– Вижу.

– Нет, дело не только в этом.

Агнес затаила дыхание, чтобы услышать, в чем еще. Глен приподнял голову, будто чтобы посмотреть на нее. Она крепко зажмурилась.

Мать прокашлялась и сменила тему:

– И ты не спросишь меня, почему я уехала?

– Я знаю, почему. Твоя мать умерла. – Он понизил голос.

Несколько минут она молчала.

– Но, когда умерла твоя мать, ты не уехал, – наконец напомнила она.

– Я не любил свою мать, – сказал он.

– И я твою не любила.

Они засмеялись.

– Тебе полегчало? – спросил Глен.

– Нет. – Она вздохнула. – Так как тут теперь дела?

– Не очень. А как в Городе?

– Не очень.

Оба снова засмеялись.

Агнес не видела в этом ничего смешного.

– Карл за главного?

– В основном.

– И всех это устраивает? – В вопросе матери прорвался упрек.

– Вообще-то нет. Но многих – да. Новоприбывшие ходят за ним хвостом.

– Ясно. – Она помолчала. – Тебе следовало быть за главного, как раньше.

– Главным я не был никогда, Беа. Все мы были равны. – Он вздохнул, утомленный разговором.

– Это настоящего консенсуса никогда не было.

– Нет, был. – Если Глену когда-либо случалось повысить голос, то в эту минуту он его повысил.

– Мы устраивали обсуждение. Ты что-нибудь предлагал, и мы с тобой соглашались.

– Не совсем верно.

– Не совсем, но достаточно. И способ действовал.

Глен вздохнул.

– Теперь решения принимают Карл и его люди.

– Например, морить голодом вас с Агнес. Или еще кого-нибудь, насколько я успела заметить. Как так вышло?

– Паре Новоприбывших поручили распоряжаться едой.

– И тебе дают меньше, чем остальным?

– Нет, ничего подобного.

– Но…

– Просто в первую очередь они заботятся о своих. Вероятно, на подсознательном уровне. Они даже сами не понимают, что творят. В смысле, все они очень славные. Хорошая группа, – заключил он, и Беа хмыкнула.

– Опять это твое умение во всем видеть светлую сторону. Не может быть, чтобы они не понимали, что творят.

– Ну, тебе, наверное, виднее. – Тон был резким. Он вымотался, растерялся и где-то в глубине, кажется, злился. Агнес почувствовала себя глупо: как она раньше этого не замечала?

Она услышала, как мать коротко втянула воздух, будто собираясь парировать, и напряглась всем телом, приготовившись донести свою точку зрения. Но кончилось все медленным и протяжным выдохом.

Оба вновь замолчали.

Агнес услышала, как мать ерзает, придвигаясь к Глену. И тихо спрашивает:

– Так ты хочешь, чтобы я от них избавилась?

Глен усмехнулся.

– Я имею в виду, убила их?

Глен взорвался хохотом, переходящим в судорожный кашель. Агнес посмотрела на мать: та тихонько усмехалась, довольная краткими моментами радости Глена. Смеха от него Агнес не слышала с тех пор, как мать уехала от них. И еще раньше. Она вдруг поняла, что он почти перестал смеяться еще до рождения Маделин.

Отдышавшись, он прижал к себе мать.

– Я скучал по тебе.

– И я по тебе скучала. – Мать прижалась к нему сильнее, осторожно попытавшись отодвинуть ногу от Агнес. Та схватилась покрепче.

– Ну что я могу сделать? – Голос матери зазвучал тонко и жалобно. Как когда-то у Агнес. Когда она жила в Городе. Когда слишком многое было намного больше и сильнее ее. И не подчинялось ей. Когда она еще не понимала, что вообще может хоть чем-то управлять.

– Будь хорошей, – ответил он. – Просто будь хорошей.

Агнес услышала, как они поцеловались.

– Каким же кретином я себя чувствую из-за того, что притащил вас сюда, – признался Глен. – Вас обеих.

– Ты ведь знаешь, что было бы, если бы ты этого не сделал.

– Глупо было с моей стороны не понять, к чему все идет. Я думал, группа людей, желающих жить здесь, разберется, как здесь правильно сосуществовать.

– А если мы отделимся от остальной Общины?

– Мне кажется, безопаснее считаться частью целого, чем потенциальным врагом.

Мать кивнула.

– И потом, Инструкция запрещает разбиваться на группы.

– Мы же не хотим рассердить Инструкцию.

– Беа.

– Извини.

Агнес почувствовала, как они поерзали, теснее приникая друг к другу. Потом Глен расслабился, погружаясь в сон. Но она знала, что мать не спит. И что обе они прислушиваются к дыханию Глена.

Птицы уныло переговаривались с сородичами в зарослях полыни где-то возле ног Агнес. Темная туча протянулась по небу, как раскисшая тропа.

– Почему ты вернулась? – шепотом спросила Агнес, не зная, чего больше в ее словах – вопроса или жалобы.

Приглушенный ответ матери скользнул вниз по ее коже, поверх сжавшегося тела Глена.

– Потому что я нужна вам с Гленом.

Агнес ощетинилась. На миг, как когда-то давно, мать стала для нее открытой книгой. И уже не озадачивала ее.

– А вот и нет, – возразила Агнес.

До ее уха долетел вздох матери.

– Ну и почему же я тогда вернулась, Агнес?

– Потому что мы нужны тебе, – собрав всю уверенность, чтобы эти слова прозвучали как можно убедительнее, объяснила Агнес.

– И это тоже верно, – согласилась мать. Ее голос казался таким же плоским, как тени, которые подкрадывались к ним теперь, когда солнце достигло зенита и двинулось на снижение. Больше она ничего не добавила.

Молчание удивило Агнес. Даже если насчет матери она не ошиблась, облегчения ее догадка не принесла. А знание, чем руководствовалась мать, не означало понимания ее поступков. Даже если мать в самом деле нуждалась в ней, Агнес все равно не понимала, что это за нужда. Зажав руки между коленями, она съежилась, чтобы согреться самой.

* * *

Агнес обнаружила, что ее мать тенью следует за теми, кто занимался утренними делами, будто пытается заново научиться им. В тот день с утра хлопотали главным образом Новоприбывшие, которые почему-то так и не освоили толком свои обязанности. По-видимому, они не знали, как поступить с ее матерью, поэтому она просто стояла в сторонке, наблюдая, как они суматошно раскладывают кашу, а потом кое-как наводят порядок в кухонной зоне, – стояла, скрестив руки на груди и нахмурив брови. Агнес предположила, что мать не столько заново учится, сколько критически оценивает их.

Когда еду убрали, миски вымыли, подбросили дров в костер и раздули огонь, Фрэнк поднялся, вытер ладони о джинсы – потому что он по-прежнему носил джинсы, хоть они и были уже тщательно заплатаны полосами кожи вапити, – и подошел к ее матери.

– Привет, – сказал он, протягивая руку.

– Привет, – ответила она.

– Я Фрэнк.

– Привет, Фрэнк, – сказала она, но своего имени не назвала.

Он выжидательно улыбался. Не дождавшись продолжения, кивнул Агнес. Она нехотя кивнула в ответ и бочком, медленно подошла к ним.

Фрэнк улыбнулся.

– Привет, Агнес.

– Привет.

Беа он сказал:

– Значит, ты и есть мама Агнес?

– Я, – ответила мать.

– И ты вернулась из Частных земель?

– Что, прости?

– Решила вернуться?

– Да. Из Города.

– А-а… – Фрэнк нахмурился. – А я думал, ты уезжала в Частные земли.

– Не знаю, с чего ты это взял, но я была в Городе.

– Слышал от кого-то. Что ты сбежала с каким-то Смотрителем в Частные земли и там у тебя другая семья.

– Чушь. Моя семья здесь. – Она сжала плечо Агнес и притянула ее к себе.

Фрэнк указал на Агнес:

– Кажется, это ты мне говорила.

– Что, правда? – спросила мать.

– Нет, – сказала Агнес. – Я говорила, что ты умерла.

Мать поморщилась. Она поняла.

Фрэнк с беспокойством смотрел на них.

– Ну, вообще-то я не помню, кто что говорил. Но это же не важно, так? – Он рассмеялся. – Представляю, – продолжал он, – как ты гордишься своей девочкой. Когда мы только познакомились, я уж подумал, что она и есть вожак Общины.

– Как интересно. И насколько я, по-твоему, горжусь?

– Ну… – протянул Фрэнк, перебегая взглядом с одной на другую и обратно, – я бы сказал, чертовски гордишься.

Все кивнули и умолкли, словно в ожидании, когда мать скажет, как она гордится. Но Агнес знала, что не скажет. Тем более по указке какого-то чужака. Мать не любит, когда другие решают, какие чувства она должна испытывать. А еще Агнес видела, что мать недолюбливает Новоприбывших. Не добавив ни слова, мать покинула лагерь. Снова направилась к Глену. Агнес застыла, опустив руки, уязвленная тем, что ее не позвали с собой. И не решилась явиться к Глену незваной, как раньше, не задумываясь.

Мать вернулась, и остаток дня только и делала, что знакомилась и беседовала с каждым. Агнес никогда еще не видела ее настолько общительной. С Оригиналистами она обнималась и перешептывалась. Сначала с Хуаном. Смеясь, они о чем-то беседовали как заговорщики. «Рассказывай все», – услышала она шепот Хуана. Потом Дебра обняла ее мать и не давала высвободиться, пока сама не решила, что хватит. Мать обнялась даже с доктором Гарольдом. Никто, похоже, не держал на нее зла из-за внезапного отъезда. Кроме Вэл, отметила Агнес. «Но это потому, что Вэл хочет защитить меня», – подумала она. Ее мать к Вэл не подходила, а Вэл делала вид, будто не замечает, что мать обходит всех по очереди. К Карлу мать подходила за день несколько раз, как будто вспоминала, что хотела ему что-то сказать. Она клала ему руку на плечо, говорила, и они принимались смеяться или становились серьезными. Как будто затевали очень важное дело, хотя никогда прежде у них не было никаких важных дел. Агнес видела, что Вэл наблюдает за ними. И весь день хмурится.

Переходя к Новоприбывшим, мать не стала скупиться на сияющие улыбки. Держалась искательно и скромно. Придвигалась к Новоприбывшему, касалась его руки. Снова подошла к Фрэнку и в считаные секунды рассмешила его.

Познакомившись впервые или повторно со всеми, всех умаслив, задобрив и очаровав, мать отступила на второй план и стала наблюдать. Если она оказывала помощь в делах, то не руководила, не высказывала свое мнение, вообще говорила мало. Только смотрела. Теперь она изучала изменившиеся за время ее отсутствия методы работы Общины.

Агнес смотрела, как ее мать наблюдает за остальными. И хотела знать, что видит мать, чтобы понять, о чем та думает. Выясняла, что замечает мать в каждом из них по прошествии времени или при первом наблюдении.

Агнес видела, что Фрэнк крупный, рослый, но слабый. Кожа у него на животе сморщилась и обвисла, будто он только что родил. Еще недавно упитанный мужчина. Обладатель пивного живота. Агнес заметила, что кончики пальцев у него сплошь в пятнах, порезах и струпьях – как у каждого из них, когда они только прибыли сюда. У людей, непривычных к шероховатости коры и камней, к танинам в кожах и скорлупе орехов, к природной пище. Но если у остальных Новоприбывших к этому моменту руки, как и следовало ожидать, покрылись мозолями, то у Фрэнка они были по-прежнему изранены. Он трудился не так старательно, как все, хотя всегда был вроде бы занят каким-нибудь делом. Впрочем, к нему прислушивался Карл, а это кое-что значило.

Агнес заметила, что мама Патти недовольна тем, сколько времени Патти проводит с Селестой. А еще – тем, как много времени Фрэнк проводит с Карлом. Мама Патти отвлекалась какой-нибудь работой в лагере. Старалась заниматься делом, чтобы скрыть, что ей одиноко, скучно и что ее не покидает чувство, будто ею пренебрегают. Агнес видела, что Ховен и Долорес общаются с Джейком чаще, чем со своей матерью Линдой, которая тоже почти все свободное время проводила с Карлом, если тот не был занят с Вэл или Фрэнком. Или с Хэлен, отметила Агнес. Ее мать потратила уйму времени, наблюдая за Карлом. За Карлом с его седеющими висками – их Агнес прежде не замечала. Только теперь она увидела, что Дебра скрывает легкую хромоту. Агнес чувствовала себя глупо, потому что раньше упускала все это из виду.

Она обратила внимание на то, что Вэл носит мешковатую куртку Карла, сшитую из оленьей кожи, будто прячет – или оберегает – живот. Так она делала всякий раз, когда надеялась, что забеременела, а это случалось часто. Ей страстно хотелось ребенка. Но у нее только что прошли месячные. В тесном соседстве Общины скрыть такие подробности частной жизни было невозможно. Агнес посочувствовала Вэл, опасаясь, что та до последнего вздоха будет недовольна, если не исполнится ее заветное желание.

В куртке Карла Вэл казалась миниатюрной, хотя на самом деле выглядела здоровой, почти пухленькой. И тут Агнес бросилось в глаза, насколько похудели остальные Оригиналисты. Новоприбывшие выглядели так, словно частично сохранили городской жирок. Карл и Вэл казались крепкими и здоровыми. Но остальные Оригиналисты отощали, стали похожи на тени прежних членов Общины. И самым чахлым среди них был Глен.

Агнес смотрела, как ее мать наблюдает за Гленом, и у нее разрывалось сердце. Только теперь она увидела, что Новоприбывшие стараются избегать Глена, когда он приплетается в лагерь за едой и с безмятежным выражением лица ждет своей порции, стоя в очереди. Его ноги неестественно изогнулись, спина сгорбилась, торчали ребра. Все перечисленное встречалось и у других, все это Агнес видела и прежде. Но что она заметила впервые и, как она знала наверняка, заметила ее мать, – как он спотыкается. Ноги все чаще подводили его. Походка стала неувереннее, чем у Новоприбывших, непривычных к камням и корням, которыми земля в природе отличается от гладких бетонных полов и выровненных улиц Города. Разница была значительна. Ноги Глена, казалось, позабыли, как устроена земля. Изъян принадлежал к числу тех, избавиться от которого будет непросто.

* * *

Тем вечером Беа присоединилась к Общине, собравшейся вокруг костра после ужина. В такие моменты у каждого появлялась возможность расслабиться. Именно тогда рассказывали истории или делились воспоминаниями. Беа знала об этой традиции. Понимала, что у многих есть к ней вопросы. Агнес считала, что именно поэтому мать избегала появляться у костра так долго, как только могла. После ее возвращения прошло уже три дня. Когда Беа села, вокруг поднялся шепот. Карл объявил: «Пришла наша рассказчица». Кое-кто даже зааплодировал. При свете костра было видно, как зарделась Беа, усаживаясь поудобнее. Она говорила негромко, и Община придвинулась ближе.

До Города она добиралась на четырех грузовиках и грузовом самолете. Первым делом она приняла душ и мылась, пока не израсходовала всю суточную норму воды. Потом, спустя двадцать четыре часа, она приняла душ еще раз – и опять потратила всю норму. Потом объедалась спагетти и картофельными чипсами. Потом несколько дней ее тошнило. А потом еще несколько дней она не решалась выйти из здания. Город был шумным и ярким, солнце бликовало на каждой поверхности. Задернув все шторы, она несколько дней не вылезала из постели, свернувшись клубочком. Сидящие вокруг костра прикрыли глаза, представляя, как и они сделали бы то же самое. А когда наконец она собралась с духом, то вышла и занялась кое-какими делами, объяснила она, поморщившись при этом воспоминании, и Агнес поняла, что эти дела были связаны с бабой. А потом, сказала Беа, она просто осматривалась.

– И что же ты видела? – спросили ее.

– Видела несколько прекрасных закатов – из-за смога. Смога стало больше, чем раньше. А здания – выше, хотя я думала, это невозможно, и закаты так красиво отражаются в их стали и стекле.

– А еще что?

– В продаже столько разных овощей, такие яркие цвета. Я могла бы вечно стоять и глазеть на них.

– А что ты ела?

– Ну… – Она смущенно помедлила. – Очереди были неимоверно длинными, и зачастую к тому времени, как я доходила до прилавка, почти весь свежий товар уже успевали разобрать. Выходить надо было с самого утра. Так что я в основном ела картошку и зеленый перец. – Она заметила, что все разочарованы. – Но несколько раз я исхитрилась купить немного красивых на вид фруктов и зелени. – Она сама оживилась.

– И?..

– Они были хороши. – Взгляды со всех сторон так и подстрекали ее продолжать. – С виду идеальны. – Она покачала головой. – Но не такие, какими запомнились мне. Цвета красивые, а вкуса маловато. По сравнению с ними здешний дикий лук изумителен.

Слушатели неловко заерзали.

– Ну, а что еще ты видела? – Вопрос Дебры прозвучал резковато.

– Я ходила в магазин, где продают кухонную утварь, и все кастрюли и сковородки там были такими симпатичными и чистенькими.

Они ждали.

– И?..

Она задумалась, ее молчание никто не спешил прервать.

– Честно говоря, – снова начала она уже не таким бодрым тоном, – я видела в основном всякие ужасы.

Новоприбывшие закивали. Оригиналисты спросили:

– Другие ужасы? Или те же, что и раньше?

– Те же, только хуже.

Она рассказала, что мусора на улицах стало больше. И что смог теперь висит низко, как туман, так что приходится идти сквозь него. О длинных очередях, змеящихся по улице у каждого магазина. О драках, вспыхивающих из-за какой-нибудь брокколи.

Рассказала, что в уже существующие здания вселяют все больше и больше людей, потому что новые строить негде.

– Вдобавок песка для бетона уже не осталось.

– Что?

Беа пожала плечами.

– Слушайте, я правда не знаю. Просто слышала, и все.

На ее этаже в каждой квартире теперь, похоже, живет не одна семья, а несколько. Но, несмотря на все это, добавила она, несколько детей в их доме уже умерло. И она перевела на Агнес взгляд увлажнившихся глаз. У Агнес дрогнуло сердце, она попыталась вспомнить имена своих друзей. Глен же запомнил их – почему же она не смогла? Теперь они уже мертвы. А она нет.

Беа сказала, что гораздо больше народу теперь живет на улице, но куда деваются все эти люди после начала комендантского часа, она не знала.

– Под землю, – будничным тоном объяснил Фрэнк.

Мама Патти шлепнула его.

– Пусть она говорит, – велела она. Мама Патти будто захмелела, слушая Беа. Словно втайне она обожала Город со всеми его пороками.

– У самой границы Города есть лагеря. Кажется, они уезжают туда. Но как они пробираются через пропускные пункты – понятия не имею.

Фрэнк шепнул «под землей» одной стороной губ, дальней от жены.

– А деревья, та горстка уцелевших деревьев, рассеянных по всему Городу и обнесенных оградами? Все погибли. Кто-то взорвал их все до единого. Какая-то контркультурная группа.

Новоприбывшие опять закивали.

– Банды, – беззвучно выговорил Фрэнк.

– Насилие повсюду, а не только в некоторых районах. На улице мне постоянно было страшно. Тебе в дверь звонят, а открывать нельзя. Небезопасно.

Новоприбывшие закивали и на это. Похоже, все перечисленное было им знакомо. Беа повидала в Городе то, что оставили там они. Мало из того, что она рассказывала, было им в новинку, но все же они, казалось, надеялись услышать что-то другое.

Беа погрузилась в молчание, и лица у всех, особенно у Оригиналистов, стали разочарованными. Не на такие новые истории о Городе они рассчитывали.

Не так давно, вспомнила Агнес, у костра рассказывали про ее мать. В этих историях ее называли Дезертиршей. Фантазировали, как могла сложиться ее жизнь. Эти истории называли Балладами, в них случались совершенно невероятные повороты, как и во многих других. В финале некоторых Баллад она возглавляла новую Администрацию и велела снести все здания в Городе, вот только оставалось неизвестным, где после этого будут жить люди. Но для ответов на такие вопросы истории у костра не предназначались. Недавно, после сезона, проведенного в горах, Хуан рассказал Балладу, в конце которой Беа открывала границы штата Дебри, чтобы и другие могли попасть туда.

– Но мы же этого не хотим, – возразила мама Патти. – Разве не так?

Все переглянулись поверх костра и замотали головами. Никто не хотел, чтобы здесь прибыло людей. Особую неприязнь эта мысль вызывала у Новоприбывших.

– Если впустить сюда еще людей, скоро здесь будет как в Городе, – заявил Фрэнк.

Тогда Линда взялась продолжать рассказ, и Беа благополучно вернулась в Город, где на окраине нашла убежище крыс и стала предводителем их банды. Она вышла замуж, снова забеременела и на этот раз родила выводок крыс с человеческими руками. Вместе со своей крысиной бандой она возглавила Сопротивление, чтобы свергнуть Администрацию.

– А что такое «Администрация»? – спросил Кедровая Шишка. Никто ему не ответил.

Поначалу, когда отсутствие матери еще было свежим в памяти и мучительным, Агнес ненавидела эти рассказы. Первые из них она не слушала. Но со временем втянулась, пыталась внести в рассказы свою лепту и поняла, что ей нечего добавить. Оказалось, она не в состоянии представить, чем занята в Городе ее мать. Он должен был измениться. Ее мать наверняка изменилась. Поэтому казалось немыслимым, что мать в самом деле там.

Тогда-то Агнес и положила начало новому циклу Баллад.

– Вы ведь знаете, что до Города она так и не добралась, да? – спросила Агнес однажды ночью у костра.

На миг все умолкли.

Потом Дебра закивала.

– Я слышала, она погибла где-то в Паровых землях.

– А я – что она попала в тюрьму и теперь вкалывает на Рудниках, – подхватила Линда.

И тут всевозможные сценарии посыпались как из мешка.

– Она так скучала по зелени, что устроилась работать в Теплицы.

– Ее изгнали из Города, она скрывается где-то на Нефтеперегонках.

– Промышляет мошенничеством на Новом Берегу.

– Производит Мясо™.

– Поступила на службу во Флотилию.

– Она в Частных землях, – высказалась Вэл.

Услышав это, кое-кто из Новоприбывших завистливо застонал. Они считали, что Частные земли в самом деле существуют, и Агнес знала: будь у них выбор, они предпочли бы отправиться туда, а не в Дебри.

Но вмешался Карл:

– Да ладно тебе, Вэл. Нет никаких Частных земель.

Но если бы были, все считали бы, что их предали. И Вэл об этом знала.

– Она в Сельхозугодьях, молочко пьет, – сказал Хуан.

Все с вожделением застонали по молоку.

– Она сидит вон там, на холме, – сказала Агнес. – И наблюдает за нами.

В глубине души каждый счел это предположение самым правдоподобным.

В постели они заползли, думая о том, как Дезертирша следит за ними. Некоторые решили, что она умерла, потому что представлять ее в виде духа было не так жутко, как в виде следопыта из плоти и крови. Этого и добивалась Агнес. Чтобы остальные считали ее мать умершей. Ей надоело быть единственной, кто верит в это.

Сейчас ее мать, сидевшая по другую сторону костра, казалась усталой и опустошенной. Ее плечи поникли, словно она, призывая видения Города, истратила свою силу.

– Хотите узнать что-нибудь еще? – невнятно спросила она, пытаясь изобразить увлеченность. И произвести впечатление на остальных – Агнес ясно видела это. Теперь она сама Новоприбывшая, или так ей казалось. Агнес догадывалась, что эти ощущения матери не по душе.

Хуан прокашлялся.

– Итак, теперь мы знаем, что Город ужасен. – Он огляделся, и все закивали. Некоторые закатили глаза. Мать опустила голову, словно в смущении. Она всегда считалась лучшей рассказчицей. Но эту историю рассказать было непросто. Хуан ободряюще продолжал: – Но я бы хотел узнать… – для пущего эффекта он сделал паузу, – тебе довелось попить молока?

Слушатели смущенно захихикали. Им хотелось приятных воспоминаний, а не предостережений. Мать рассмеялась почти с удовольствием, словно у нее появилась цель. Ее лицо вновь осветилось воодушевлением, и она переспросила:

– Довелось ли мне попить молока? Попить молока!

Агнес встала и ушла от костра.

Она слышала, что мать наконец завладела вниманием группы. Попала в струю. Община охала, ахала и хихикала, и мать отзывалась все тем же странным смехом. Должно быть, сейчас она все выдумывала. Или же не выдумывала, а пропускала все плохое. Как в таком ужасном месте могло быть столько счастливых людей?

Агнес свернулась клубком в ногах постели и поежилась. Глен спал по-прежнему в пещере. Согреть шкуры в одиночку Агнес не удавалось. Вот почему здесь было так здорово иметь семью.

Она засмотрелась в небо и долго лежала без сна, провожая взглядом летучих мышей над головой и блуждающие звезды. Наконец она услышала, как остальные расходятся по постелям, а разговоры у костра утихают до невнятного бормотания.

Мать явилась беззвучно. Откинула верхнюю шкуру и легла под нее, подтянув колени к груди и отодвинув ступни подальше от дочери.

Агнес фыркнула.

Мать шепнула:

– Не понимаю, почему ты все-таки не ляжешь повыше и не поспишь в тепле.

– Потому что я сплю здесь, в ногах. – И она добавила: – Может, Глен придет.

– Не придет. – Мать схватила Агнес за руку и за ногу, подтянула к себе и прижала к своему животу. Острый подбородок Беа уперся Агнес в макушку.

– Понравилось тебе весь день следить за мной? – замурлыкала мать. Агнес поерзала. – Незачем все время на меня смотреть. Никуда я не денусь.

Агнес обмякла, как добыча. Только сейчас до нее дошло: она не спускала с матери глаз из опасения, что та снова уйдет. Просто не могла ей довериться.

– Понимаю, ты злишься на меня. Но когда-нибудь перестанешь. – Мать говорила спокойно, будто гипнотизируя ее. И вместе с тем раздражала, гладя по недавно начавшим отрастать коротким волосам. Агнес ощутила укол, пришли воспоминания об утешительной боли, о том, как мать в детстве распутывала и расчесывала ей волосы при электрическом свете у них в квартире.

– Мне жаль, что я уехала, – продолжала она, – но теперь я вернулась. У меня имелись свои причины, понимаешь?

Тело матери быстро согрело постель, Агнес растаяла от тепла и улеглась поудобнее рядом с матерью. Она так соскучилась по этим ощущениям. Ей казалось, будто она только что сбросила некую тяжкую ношу, которую тащила много миль. И теперь у нее горели мышцы, постепенно расслабляясь.

Самой себе Агнес вновь стала казаться самой младшей. Где-то глубоко, где она хранила воспоминания о тяжелой болезни, таились и другие моменты, когда она чувствовала себя лучше лишь в материнской постели. Для того чтобы узнать что-нибудь об окружающем мире, о жизни или о себе самой, Агнес надо было угнездиться рядом с матерью.

Она испустила вздох облегчения – такой длинный, что он прозвучал почти скорбно.

– А ты правда напилась молока до отвала? – спросила она.

– Иногда приходится давать людям то, чего они хотят.

Агнес нахмурилась, и мать, наверное, почувствовала движение ее бровей рукой, потому что добавила:

– Попила немножко, дорогая. Все время пить его чересчур дорого.

– Расскажи, какое оно.

– Прохладное, сливочное. Как холодная родниковая вода и животный жир. Обволакивает весь рот. А когда мучает жажда, утоляет ее даже лучше, чем вода. Если оно холодное.

– Я помню.

– Правда? А помнишь, каким неприятным вкусом оно отзывается после того, как проглотишь его? Словно за одну минуту успело протухнуть во рту. Гадость.

– Оно всегда было таким?

– Мне кажется, наши вкусы изменились. Но не могла же я им это сказать. Не хочу испортить молоко для всех сразу.

– Но из-за тебя теперь они будут тосковать по нему.

– Уж лучше тосковать по тому, чего не можешь получить, чем считать, что нет ничего достойного такой тоски.

– Тогда почему рассказала мне? – Агнес обожала молоко.

– Потому что ты справишься.

Агнес покраснела. И поняла, что это похвала. Она придвинулась ближе.

– О чем еще ты им не рассказала?

– А ты уверена, что хочешь знать?

Агнес с жаром закивала.

Мать рассказала ей, что в Городе есть живность. И не только крысы в отдельных районах, но и другие. Никто их не видит, потому что они выходят по ночам, после наступления комендантского часа. Но она выходила из дома, оказывалась одна на безлюдных улицах под башнями из стали, стекла и камня, и видела светящиеся глаза в переулках, видела, как зверье шныряет повсюду. Крысы, конечно, а еще – еноты, опоссумы, змеи, койоты. А перед завершением комендантского часа они снова прятались по своим убежищам. Она рассказала Агнес, что звезды смотрелись в Городе даже лучше, чем здесь. Об этом она даже не подозревала, потому что никогда не бывала на улице после наступления комендантского часа, когда в Городе гасили свет. Но среди ночи смог рассеивался как по заказу для нее, и она видела пыль галактик.

– Это значит, что мы вернемся? – спросила Агнес. Вдруг мать провела там столько времени нарочно для того, чтобы подготовиться к их неизбежному возвращению. Ей же никогда не нравилось здесь, в Дебрях. Агнес точно знала.

Но мать вдруг стала суровой и пугающей.

– Нет, – отрезала она. – Мы не сможем вернуться никогда.

– Почему?

– Потому что нам нечего там делать. Там нет ничего и ни для кого. И теперь все больше людей понимают это.

– Как Новоприбывшие?

Мать коротким ворчанием признала, что и они тоже.

– Ручаюсь, чем дольше мы пробудем здесь, тем больше Новоприбывших увидим. Но можешь мне поверить: что бы ни случилось, в Город мы не вернемся.

– А если нам придется уйти? – Агнес с трудом сглотнула. О таких перспективах она прежде не задумывалась. Но мать, вернувшись, привезла с собой обратно большой мир. И он повлиял на представления Агнес о своем будущем.

– Не придется.

– А если все-таки? Куда еще нам деваться?

Мать помолчала, понизила голос и сказала:

– Я уведу нас в Частные земли.

Агнес ждала, что мать сейчас рассмеется. Всякую конспирологию мать терпеть не могла, а существование Частных земель было самой грандиозной из всех известных ей конспирологических теорий. Раньше мать говорила, что Частные земли – то, во что верят люди, когда теряют всю надежду. И отзывалась о них пренебрежительно. От Джейка и Близнецов Агнес узнала о Частных землях много нового. Их родители и остальные взрослые Новоприбывшие верили в них все. А Джейк и Близнецы – нет. Они родились в этом мире и принимали его таким, какой он есть. И представить себе не могли, что существует некая тайная альтернатива. С какой стати?

– Но… – рискнула возразить Агнес, – Частных земель не существует.

Мать придвинулась к ней и прошептала:

– Вот и я раньше так думала. Но это еще одно, чего я не рассказала остальным, – она кивнула в сторону костра. – Они правда существуют. И я знаю, где они.

– Где? – Агнес казалось, что она говорит с ребенком, придумавшим собственный мир.

– Здесь рядом. Надо пересечь выступ Рудников, и мы на месте, на одном из углов. По-видимому, это гигантская территория.

– Ты пыталась туда добраться? – спросила Агнес, уже зная, что пыталась наверняка. Если она столько продержалась в ужасном Городе, значит, лишь из-за стараний попасть куда-нибудь, где будет лучше.

– Нет, разумеется. Я старалась вернуться к тебе.

– Наверняка ты пробовала. Потому тебя и не было так долго.

– Не настолько долго, – возразила мать так, будто не могла смириться с истинной продолжительностью своего отсутствия.

– Тебя не было очень долго, – воскликнула Агнес.

– Агнес, – предостерегающе произнесла мать.

– Неужели ты по мне не скучала? – выпалила Агнес из-за стены, которой себя окружила.

– Конечно, скучала.

Агнес рывком села.

– Так как же ты могла?..

Мысль, которая раньше никогда не приходила ей в голову, вонзилась ледяным пальцем между глаз. «И я бы поехала». Агнес потратила столько времени, гадая, почему уехала мать, что не успела задаться вопросом, почему мать не схватила ее за руку, бросившись бежать. Не позвала «идем, идем» и не побежала не прочь от Агнес, а вместе с ней. Агнес не додумалась представить возможности этой жизни для себя, потому что не додумалась и мать. Думала ли она вообще?

Мать шикнула на нее и притянула к себе на колени.

– Иди обратно, – шепнула она и изо всех сил по-хозяйски прижала Агнес к себе. – Я люблю тебя сильнее, чем ты в состоянии понять, – сказала она. – Ради тебя я готова на все. – И почти зарычала: – Ты моя, – предъявляя права на Агнес как на создание, неспособное существовать без нее.

Агнес закаменела, отдернула руки и ноги, съежилась, отползла под угол шкуры и свернулась. Агрессивных прелюдий материнской любви она не желала. А хотела, чтобы ей потерли спину, погладили по щеке. Пошептали, уткнувшись в шею. Ласково взяли за руку. Хотела, чтобы не пришлось задавать вопросы. Или теряться в догадках. Хотела признаний, которых не пришлось бы требовать. Яростную любовь матери она ненавидела. Потому что яростная любовь долгой не бывает. Яростная любовь прямо сейчас означает, что потом любви не будет – по крайней мере возникнет такое ощущение. Агнес хотела нежную мать, способную любить ее совершенно одинаково каждый день. Она думала: «Нежные матери не убегают».

Мать не стала пытаться вновь завладеть ею. Только поглядела на Агнес и закрыла свои блестящие звериные глаза.

Агнес возненавидела свои мысли, которые не позволят ей вновь уютно свернуться рядом с матерью. Не дадут бросаться к ней, не задумываясь, не тревожась и не возмущаясь. Не разрешат ей забыть те клубы пыли, в которых скрылась мать. Но без нее Агнес снова задрожала. Утратят ли материнские прихоти свое значение хоть когда-нибудь? Ее усыпили пар напрасно пропадающего материнского дыхания и настойчивый стук собственного сердца.

* * *

Утром Агнес проснулась в тени. Солнце от нее загораживали Близнецы, на лицах которых читалось недовольство. Матери нигде не было видно.

– Идем, – хором позвали Близнецы.

Агнес потянулась, выбираясь из постели, и молча последовала за ними.

– Мы кое-что решили, – начала Селеста, когда они отошли на край лагеря.

– Да, – подтвердила Патти. – Мы решили, что с твоей матерью выходит какая-то путаница.

– Ты говорила, что она умерла. Как же вышло, что она не умерла?

– Я думала, что умерла, – объяснила Агнес.

– Ты наврала?

– Нет! – воскликнула Агнес. – Я думала, что она правда умерла, – снова пробормотала она.

– Ну, а ты рада, что все-таки нет? – спросила Патти.

Агнес задумалась о ночном разговоре, о том, как она расслабилась в материнских объятиях, как единственное прикосновение способно утешить, а его отсутствие – вызвать боль. Как она мерзла, просыпаясь одна. И не могла припомнить, чтобы ощущала такую же пустоту, пока мать отсутствовала все это время. Агнес согревалась сама. А теперь словно острее всего ощутила отсутствие матери именно тогда, когда до нее можно было дотянуться.

Она пожала плечами.

– Наверное. Не знаю. – Она помолчала. Близнецы тоже молчали. – Ваши мамы вас когда-нибудь бросали? – спросила она.

Патти помотала головой, и Агнес ей поверила.

– Ни в жизнь, – ответила Селеста. – Но не потому, что она меня любит. Просто слишком боится расстаться со мной. И терпеть не может что-нибудь делать сама. Даже к яме с дерьмом не в состоянии сходить одна.

– Правда?

– Да. Днем приходится мне ходить с ней.

– А если тебя нет рядом?

– Может, находит еще кого-нибудь, но, если честно, по-моему, просто терпит. А по ночам… – Она умолкла. – Зря я разболталась.

– О чем?

– Она просто писает прямо возле своей постели.

– В спальном кругу?

– Ага. Будит меня, чтобы я покараулила, потом заворачивается в какую-нибудь шкуру и приседает. Смехота.

– Какая гадость, – заныла Патти.

– Ее еще никто не застукал?

– Один раз. Она уже заползла обратно в постель, как вдруг кто-то говорит: «Ай-яй, нехорошая Хэлен».

– И кто это был?

Селеста закатила глаза.

– Карл, кто же еще.

– Бе-е… – выдохнула Патти, подступая ближе к Селесте.

– А утром он что-нибудь сказал?

– Наверное. Мама точно трахнулась с ним, вот он и не стал возражать.

– Что?! – взвизгнули Агнес и Патти.

– Ну да, – подтвердила Селеста. – Они трахаются вовсю.

– С Карлом? – переспросила Агнес.

– Да Карл с кем только не трахается.

– С моей мамой – нет, – возразила Патти.

Селеста вскинула брови, переглянувшись с Агнес.

Некоторое время они шли молча.

На плечо Агнес легла рука, Селеста подстроилась к ее шагу и наклонилась к ней.

– У нее наверняка были свои причины, – сказала она и пожала плечами. – Ведь так?

Агнес повторила движение плечами.

– Наверняка.

Близнецы привели Агнес к недавно найденному месту, которое прозвали Пятачком, – с красивым видом и мягкой порослью травы, похожей на пушистое одеяло. Это место принадлежало Маделин, но Близнецы об этом не знали, и Агнес не стала им объяснять. Они бы только ужаснулись и перестали бы приходить сюда. А Агнес считала, что Маделин не повредит компания.

Джейк был уже там, прислонился к камню, подсунув под голову заячью подушку, которую она ему сшила. Заметив это, Агнес улыбнулась. Подушки выглядели здесь нелепо, впрочем, как и он сам в каком-то смысле. Его черные джинсы снизу истрепались в лохмотья. Но Агнес помнила, что почти так же они выглядели, когда она впервые увидела Джейка. Это были не следы испытаний, а стиль. Верх его парусиновых высоких кедов был по-прежнему идеально отогнут, белые резиновые мыски – по-прежнему белые, хоть он и проходил в этой обуви много-много сезонов. Челка быстро отрастала. Еще немного – и придется снова предлагать подстричь его. Агнес покраснела.

Им не разрешалось делать из меха лишние вещи. Он должен был служить только для тепла. Для шапок и подкладки варежек. Или чтобы оборачивать его вокруг шеи или талии в самые холодные дни. Этого зайца она поймала, потому что он был хромым и трясся в зарослях полыни. Один. Прыгнув вперед, она схватила его за уши, когда он бросился наутек и запутался в узловатых ветках. Он был еще слишком молод, чтобы знать, как надо удирать. Агнес терпеть не могла ловить живность вот так. Это было несправедливо. Не настолько она плохой охотник, и она считала, что звери заслуживают шанса стать лучше. Мало того, охотиться на молодую добычу – это против правил. Но зайца, по-видимому, бросили его мать и остальной выводок. Поэтому казалось, что поймать его вот так и быстрым движением свернуть ему шею будет гораздо гуманнее любого другого исхода, который мог быть ему уготован.

Ей следовало сдать мех во владение всей Общины, и мясо тоже. Но она оставила себе и то, и другое. Джейку она объяснила, что подушку он должен прятать. Было приятно иметь с ним общий секрет. И вместе с тем приятно вместе нарушать правила. Так что он доставал подушку, только когда отходил подальше от лагеря. Только в присутствии Агнес и Близнецов. Подушка была мягкая, и Агнес нравилось смотреть, как он касается ее щекой или рассеянно поглаживает, рассказывая ей, что интересного повидал за день, или когда хочет вспомнить Город, потому что из всех Новоприбывших он, похоже, сильнее всего скучал по прежнему дому.

Они уселись в кружок, Джейк достал свою сумку. Вытащил кожаный мешочек, развязал тесемки и отдал Патти.

– Каждому по кусочку, – напомнил он.

Патти вытащила ломтик вяленой зайчатины и передала мешочек Селесте.

Селеста заглянула внутрь.

– Тебе самый большой достался, – пробормотала она. Выбрала себе кусок, нахмурилась и передала мешочек Агнес. Когда мешочек вернулся к Джейку, он посчитал остатки.

– Еще четыре штуки, – объявил он, взяв одну себе. – По-моему, пора пополнять запасы.

Тот хромой заяц стал первым. Потом они поймали еще двух, высушили мясо, задубили кожу. У Близнецов тоже появились тайные подушки. Но они хранили их в тайном месте.

– Кто хочет проверить ловушку? – спросил Джейк, пока они задумчиво жевали мясо.

Селеста ответила:

– Я схожу.

Она поднялась и скрылась в густых кустах, где они устроили ловушку, изготовленную Агнес из нескольких веток и плоского камня.

Несколько минут спустя послышался шорох и шаги.

– Попалось? – спросила Агнес.

– Что попалось?

Все обернулись на новый голос.

На Пятачок вышла Беа.

– Что попалось? – снова спросила она, хмурясь и пронзая взглядом Агнес, будто уже знала ответ.

Агнес промямлила:

– Ничего.

– Что вы здесь делаете? – продолжала расспросы ее мать голосом, в котором пугающе смешались спокойствие и возмущение.

У Агнес пересохло во рту. Мать огляделась, скривив рот в гримасе гнева, смешанного со скорбью. Агнес проследила направление ее взгляда и увидела то, что видела мать. Нелепую обувь Джейка. Как Патти пришила к своим штанам заплатки – так теперь они развалятся раньше, чем если бы она их вообще не трогала. Агнес увидела, насколько близко сама она сидит к Джейку. И как их колени время от времени соприкасаются легко, как бабочки. Агнес подобрала ноги, обхватила колени и покачнулась. Поджала губы. Агнес увидела то, что видела ее мать, – как они с комфортом расположились в том месте, которое принадлежало Маделин. Вполне возможно, сама Агнес лежала на кучке обглоданных и выбеленных костей. Самой себе она казалась чудовищем.

– Отвечайте, – потребовала мать.

– Ничего.

Агнес заметила, как задрожала рука матери, пока она поднимала ее, чтобы провести по лбу и протереть глаза. Еще раз оглядевшись, мать уставилась на Джейка.

– Что это?

– Подушка, – ответил он.

– Откуда она у тебя?

Он кивнул в сторону Агнес.

– Я сделала ее для него, – сказала Агнес.

– Мы не тратим мех на подушки, Агнес. Ты же знаешь.

– Но это была просто одна шкурка, – солгала она.

– Пусть пользуется шкурами, как все. Если хочешь оказать услугу, покажи ему, как складывать шкурку, чтобы получилась как бы подушка.

– У тебя же есть подушка, – напомнила Агнес.

– Была, – поправила ее мать. – А теперь нет. И сделана она была не за счет Общины.

– Попался! – Из кустов выскочила Селеста, держа за уши зайца. Он дрыгал ногами и раскачивался в ее вытянутой руке. Кажется, кости таза у него были переломаны, но он выжил. Заметив Беа, Селеста замерла. Перевела взгляд на зайца. Он издал жалобный крик – звал на помощь кого-то из друзей-зайцев, кто мог его услышать.

Мать окинула взглядом Селесту, зайца, Агнес, ее близость к Джейку и попытку Патти тайком дожевать мясо.

– Подушка – это ладно, – заговорила мать, – но честное слово, Агнес! Охота не по правилам? Сокрытие пищи от Общины? Это неприемлемо.

– С каких это пор тебя волнует Община? – выпалила Агнес и вскочила. – Пьешь себе молоко, нарушаешь комендантский час… Нам было лучше, пока мы думали, что ты умерла.

Кто-то ахнул. Агнес не знала, откуда донесся звук, но не удивилась бы, узнав, что он вылетел из ее собственного пересохшего горла.

Лицо матери исказилось от изумления. Она отвесила Агнес пощечину.

Птицы в кустах замерли и умолкли. Джейк вскочил, но не сошел с места.

Лицо матери ярко полыхало.

– Думаешь, если ты прокладываешь путь во время переходов, то уже взрослая? Взрослые следуют правилам или отвечают за последствия. А тебя до сих пор от всего ограждают. Я не всегда смогу тебя защищать, Агнес.

Селеста фыркнула.

– Когда это ты вообще ее защищала? – поинтересовалась она. – Я что-то не заметила.

– А ты еще кто такая, на хрен? – вскипела Беа.

Селеста захлопнула рот. И стала казаться младше своих лет, почти ребенком, готовым расплакаться. Она поспешно свернула зайцу шею, словно в попытке вернуть себе прежние позиции.

– Здесь можно влипнуть по-крупному, Агнес, – продолжала мать. – Это не игра.

– Знаю я.

– Да ну?

Ее лицо омрачилось тревогой, которую быстро вытеснил гнев. На что она так злилась? Агнес заметила, как мать перевела взгляд на обмякшего зайца – за долю секунды до того, как вырвала его у Селесты. Та осталась с пустыми руками, облепленными клочками шерсти.

– Этот заяц не ваш, – заявила мать и потрясла им, осыпая капельками крови из разинутого заячьего рта Близнецов и Джейка. – Он принадлежит всем. А ты… – Она повернулась к Агнес, ее глаза налились кровью. – Это место, – рявкнула она, указывая на землю, – вообще не твое.

Призрачные ощущения возникли у Агнес глубоко внутри. Знакомые, но будто обросшие паутиной. Она затопала ногами. Стиснула кулаки.

– Ненавижу тебя, – отчеканила она, превращая каждое слово в подобие твердого камня, который скатывался с ее языка и тяжело падал к ногам матери.

Одним движением, без промежуточных стадий мать сдалась и обмякла, и картины большего отчаяния Агнес еще не видела никогда. На краткий миг их взгляды встретились. В глазах матери застыл вопрос, такой же отчаянный, как ее поза, такой же острый, насущный и исполненный стремления. А потом, как при затмении, этот беспомощный взгляд был заслонен другим – жестким, устрашающим, начисто лишенным любви.

Она отвернулась, обдав Агнес через плечо своим странным новым смешком:

– Само собой, ты меня ненавидишь. Я же твоя мать.

С зайцем, бьющимся о ее бедро и орошающим землю каплями крови, она скрылась в кустах. Снова стала неприступной.

* * *

Подойдя к постели тем вечером, Агнес увидела, что на шкурах неподвижно лежит Глен. А рядом с ним – ее мать. Они соприкасались руками, сцепились согнутыми крючком указательными пальцами, но в остальном их тела лежали порознь. В небо они таращились, как парализованные, впавшие в кому, мертвые. Но, пока Агнес стояла над ними, Глен через силу улыбнулся. Края его век были красными, улыбка матери – натянутой и неприветливой. И все же Глен с матерью раздвинулись, освобождая место для нее между ними. Она не поняла.

– Иди, ложись сюда на ночь, – позвал Глен.

Мать отодвинулась чуть ли не за край постели. «Наверное, чтобы быть как можно дальше от меня», – подумала Агнес.

Она легла между ними. Мать и Глен снова взялись за руки поверх нее. Мать ерзала, перебирала пальцы Глена, казалась чем-то озабоченной или нервничающей. Агнес задумалась, не в ее ли словах причина. Раньше она никогда такого не говорила. И в действительности не питала к матери ненависти. Но мать посмеялась над ней. Как будто ждала этих слов.

Агнес слегка повернулась к матери. Ей вспомнилось, как часто она прокрадывалась к ней в комнату ранним утром. Агнес просыпалась слишком рано, еще до того, как небо светлело от солнца, и тело с разумом не давали ей снова уснуть. И мать ложилась в ее кровать на бок. Всегда доступная ей, даже во сне. Агнес пристраивалась к ней, сворачивалась клубком, и мать машинально обнимала ее одной рукой. Только так Агнес удавалось подремать, пока не начинал трезвонить будильник матери.

Она попыталась придвинуться к матери, но та отвернулась. Ее напряженное тело стало барьером, стеной. Глен пытался притянуть Агнес обратно к себе, но она схватила мать за плечо, заставляя повернуться.

– Прости, мама, – шепнула она, пробуя лечь ближе, уткнуться в ее шею, в ее мягкую щеку.

Но мать на этот раз откатилась и поднялась, встала на ноги. Бесшумно, как зверь.

Агнес села. Глен потянул ее к себе, побуждая снова лечь.

– Ложись спать, – беспокойно заныл он.

Но она выдернула руку.

Мать прокралась на другой конец разложенных по кругу постелей. Остановилась возле шкур Карла и Вэл, нырнула к ним. Их освещало колеблющееся пламя костра. Из всех постелей смотрели любопытные глаза. Минуту погодя послышался растерянный стон, а потом еще сонная Вэл выкатилась из-под шкур на холодную землю. Спросонья Вэл взмахнула руками, хватаясь за воздух, потом разом проснулась, встрепенулась и полезла обратно к Карлу, под шкуры. Но Беа высунулась наружу, размахнулась и ударила Вэл кулаком в лицо. Агнес услышала, как хрустнули кости. Как вскрикнула от боли Вэл. Как негромко ахнула вся Община в спальном кругу. Вэл схватилась за нос, но мать отбила руку Вэл и нанесла еще удар. И еще. Вэл завизжала, взвыла, потом забулькала носом и отвернулась. Сжалась, закрыв лицо руками и хрипло дыша изувеченным носом.

Агнес увидела, как ее мать ногой отпихнула скорчившееся тело Вэл подальше от постели, под неясный свет полумесяца.

Оттуда, где теперь лежала с Карлом ее мать, доносился шум какой-то возни, борьбы, потом Агнес услышала звуки, которые было невозможно спутать ни с чем. Животные звуки. Означающие то, что она бесчисленное множество раз видела в природе, но так и не примирилась с увиденным. Ее мать скакала верхом на Карле, как на лошади. И это обычное житейское дело, в котором, как казалось Агнес, она уже разобралась, снова стало выглядеть странным. В ней нарастало негодование. Все, кто спал поблизости, беззастенчиво глазели на них. Воя от ярости, Вэл уползла прочь, прихватив по дороге шкуру с постели доктора Гарольда и утащив с собой. Он не стал ее отнимать.

Наконец Агнес сумела отвести взгляд от шокирующего зрелища и вскочила. Чтобы остановить мать. Чтобы потребовать объяснений. Чтобы наказать ее. Утешить Вэл. Ударить Карла. Она не знала, какое из чувств сильнее остальных. Но, едва она поднялась, чужая рука схватила ее запястье и грубо рванула обратно. Это был Глен.

– Сиди здесь, – велел он.

– Но Глен…

– Сиди здесь, – прошипел он, стиснув ей руку, словно кандалами.

– Но…

Прежде чем она успела продолжить, он зажал ей рот. Она почувствовала, что он дрожит, переполненный эмоциями. Гневом. Горечью. Чем именно, она не смогла определить. Таким она его еще никогда не видела.

– Ничего, – выговорил он. Голос прозвучал словно из густых камышей в глубине его горла.

Она задумалась о своей недавней ссоре с матерью. О том, какой сломленной выглядела мать, прежде чем издала понимающий смешок. До конца дня Агнес больше не перемолвилась с ней ни словом. За ужином мать держалась в стороне. Болтала понемногу со всеми, с людьми, которыми раньше не уделяла ни единой мысли. Агнес увидела, как мать запрокинула голову, засмеявшись каким-то словам доктора Гарольда. Не кого-нибудь, а доктора Гарольда! Потом мать устроилась рядом с Карлом, чтобы съесть свою долю ужина. Они сдвинулись до странности близко, вплотную друг к другу, жарко зашептались о чем-то среди обычной за ужином беспечной болтовни. Их разговор казался серьезным, даже напряженным. И как же близко, невозможно близко они сидели.

Агнес встряхнула головой, избавляясь от этого видения, сбрасывая его на землю. Она чувствовала себя больной.

– Глен, это я виновата, – сказала она.

– Нет, не ты.

– Мы поссорились.

– Ты не виновата, – сказал Глен. – Сейчас ты не понимаешь, но поверь мне, в этом нет твоей вины.

Как же она устала от непонимания. От незнания, что и как устроено, она считала себя чужой в этом мире.

Глен больше ничего не добавил. Он зажмурился и замычал. Наклонился ниже, замычал на ухо Агнес, словно наполняя ее этим пением – таким знакомым, хоть ничего подобного Дебра и Хуан никогда не пели у костра. Этой песни не было среди тех, о которых Патти, Селеста и Джейк пытались рассказать ей, когда разговор заходил о музыке, по которой они скучали. Она засела в памяти с давних времен ее детства. С тех пор, когда она болела. Эта песня доносилась до нее из-за прикрытой двери. Глен с матерью слушали ее по вечерам, когда допивали вместе бутылку вина. Когда лязг приборов по обеденным тарелкам звучал для нее, как тихий колокольный звон, возвещающий какое-то начало. Глен мычал ей в одно ухо и прикрывал другое теплой ладонью. И она снова очутилась в своей постели, на матрасе, где сохранился неглубокий отпечаток ее тела, потому что слишком много времени за свою короткую жизнь ей пришлось провести лежа, перенеслась обратно туда, где ей не просто нездоровилось, но там, как она понимала сейчас, она была счастлива.

Она крепко зажмурилась, по ресницам скатились горячие слезы.

Раньше, в тот же день, после пощечины и зайца, Джейк спросил Агнес, как зовут ее мать.

– А почему ты спрашиваешь? – Частица ужаса осела в ней глубже прежнего. Ей не хотелось думать о матери.

– Потому что я заметил, что никто – то есть никто из нас, новичков, – не зовет ее по имени. Все мы просто называем ее твоей мамой. «Мама Агнес».

– Вот так и зови, – сердито огрызнулась Агнес, не подумав, что еще это может означать.

А теперь, даже с зажмуренными глазами и закрытыми ушами, Агнес чувствовала нарастающее вокруг костра напряжение. Неподвижность навостренных ушей, которые ловили затягивающий ритм движения тел, возглас Карла «Беа!», звук, который, должно быть, издала ее мать – хриплое ворчание, скорее всего, вырвавшееся сквозь стиснутые зубы. Никто не желал спать, когда рядом творилось нечто настолько важное, когда менялся известный им мир. Прислушивались даже олени, жующие росистую траву на краю лагеря. И время от времени мекали, обращаясь к своим детенышам и парам, убеждаясь, что они рядом и в безопасности. А потом всхрапнули в ночь за пределами их видимости – «друг или враг? Друг или враг?», – отпугивая незваных гостей. И Агнес отчетливо услышала, как издалека отозвался волчий вой. «Враг».

Новоприбывшие называли незнакомку, пришедшую из безлюдных мест, «мамой Агнес», потому что так она разрешила называть ее.

Теперь же они знали ее имя.

Часть VI

До Кальдеры

Они ждали Собирателей, которые должны были скоро вернуться с гор с урожаем кедровых орехов, когда появился одинокий Смотритель верхом на лошади.

Смотрителей они не видели уже три зимы. А может, и все четыре. Агнес как-то еще удавалось помнить, что считать зимы – все равно что считать годы, но она уже сомневалась в том, сколько их прошло. Времена изменились, с тех пор как верховодить начали Беа и Карл. Зимы стали мягче. Пожароопасный сезон удлинился. Искать воду было все труднее. В горах они теперь проводили меньше времени. Когда закончился их последний Большой переход, Беа и Карл отказались от кочевых маршрутов через всю карту, как в былые времена. Вместо этого они держали Общину у обширной котловины в окружении невысоких горных цепей. Котловина была неплохой. Здесь нашлось все, что им требовалось. Виды были не слишком живописные, но люди устроились здесь с большим комфортом. Останавливались на одном и том же месте по два раза. По три. По пять. Задерживались надолго. Едва обнаружив Котловину, они продолжали движение в ее окрестностях, не отходя далеко от нее.

Но порой это означало необходимость длительных экспедиций для собирательства или охоты в тех местах, куда раньше, в предыдущие сезоны, они могли просто откочевать все вместе. Когда Собиратели уходили за кедровыми орехами в предгорья и горы, это означало, что остальной Общине придется ждать их на одном месте гораздо дольше, чем раньше. Как и Охотников, которые в зависимости от времени года выслеживали дичь в тех же предгорьях или горах. Лагерь простаивал на одном месте более длительный срок. На одном собрании Общины даже зашел разговор о том, чтобы построить коптильню попрочнее. Понадежнее. Ее разве что не решились назвать капитальной постройкой, хотя именно это имели в виду. И никто не сказал: «Нам нельзя». Или: «Нам запрещено». Или: «Это полностью противоречит правилам». Они обсуждали этот вопрос, словно обычной для кочевников практикой было возводить постоянные строения здесь, в штате Дебри, с его строгим запретом «не оставляй следов».

Всему виной был Большой переход номер пять.

Пятый Большой переход выдался изнурительным и тяжким. Гораздо изнурительнее и тяжелее Третьего или Четвертого, а те – намного хуже Первого или Второго. Пятый Переход больше напоминал марш-бросок. А Смотрители были как угли у них под ногами, опаляющие невыносимым жаром. Стоило им появиться, Общине приходилось подхватываться и плестись дальше. Казалось, Смотрители являются к ним всякий раз, как только они останавливаются перевести дух. Их запасы таяли на глазах, им разрешили сделать лишь несколько остановок возле рек – остановок, продолжительности которых едва хватило для охоты и обработки добычи, чтобы пополнить мешки с провизией. Так что они охотились, чтобы есть каждый день, жевали вяленое мясо, перебивались пеммиканом и надеялись, что их постели, мешки и одежда прослужат долго, а когда надежды не сбывались, занашивали их до состояния лохмотьев.

В этом переходе они потеряли новорожденного Новоприбывшего. Первого ребенка, родившегося за долгое время. И эта смерть тоже стала первой за некоторое время. Утрата далась с неожиданным трудом для группы людей, привыкших к утратам. Линда, которая даже не хотела еще детей, проплакала дни напролет.

Но что еще можно добавить о переходах на данный момент? Сколько требуется времени, столько они и занимают. Оказываются трудными настолько, насколько труден рельеф, и не более того. Погода меняется. Хоть они и увидели что-то новое, это были лишь вариации на темы, с которыми они успели познакомиться во время прошлых переходов. Холмы, которые выглядели так, будто двигались, отличались от предыдущих лишь тем, что почему-то новые, казалось, двигались быстрее. Но на самом деле не двигались ни те, ни другие. Их верхушки казались острее, скорее как рога, чем как языки прошлых холмов из прошлых переходов. И на них царило полное затишье. Община до сих пор слегка задерживала дыхание, поднимаясь на них, даже теперь, по прошествии долгого времени.

Не то чтобы они утомились или им наскучило это окружение. Как привилегия воспринималось именно единообразие. Возможность войти в ритм. Блаженствовать в одном месте так долго, чтобы уже ничему не удивляться. Сырые леса с тяжелым навесом веток нравились бы им в любом случае, даже если бы они разучились бояться саламандр, которых находили под каждой гнилушкой. И все так же вычерпывали бы скользкие мешочки с бисером икринок из каждой наполненной водой впадины, какая им попадалась. Не для того, чтобы восторгаться, а потому, что они могли. И хотели есть. Да и были ли они вообще когда-нибудь искателями приключений?

Если в суровом Пятом Большом переходе и было что-то светлое, так только то, что завершился он в тихом и мирном месте. Там, куда, казалось, не заинтересованы наведываться Смотрители. А может, как надеялась Община, у Смотрителей хватает и других забот. Порой Глен вслух высказывал беспокойство насчет исследования. На третью зиму их блужданий вокруг Котловины, не нарушенных ни Смотрителями, ни указаниями идти на Пост, он задался вопросом, почему им больше не раздают опросники, не берут кровь на анализ и не проводят осмотры и что означает отсутствие всего перечисленного. Но остальных это не тревожило. По исследованию никто не скучал.

– А я и не говорил, что скучаю по нему, – уверял Глен, но этого и не требовалось.

После того как выпал последний снег, Вэл наконец забеременела. И округлилась, стала краснощекой и пошатывающейся, как желудь в скорлупе, к тому времени, как появился тот Смотритель верхом на лошади. Он казался скорее видением, нежели человеком. Столько времени прошло, он никак не мог быть настоящим. Смотритель не представился.

– Вам надлежит двигаться дальше, – процедил он, не слезая со своей кобылы в серебристую крапинку. – Вы пробыли здесь слишком долго.

– А вы здесь слишком долго не бывали, – откликнулась Беа.

– У нас много дел, – бесстрастно отозвался он и прикрыл глаза, будто вспоминал страшный сон. Потом вздохнул. – Мы ведь на работе, знаете ли. И эта работа не из легких. Так что будьте добры, помогите мне справиться с ней побыстрее. – Он устало ущипнул себя за переносицу. – Вы пробыли здесь слишком долго. Пора двигаться дальше.

– А с чего вдруг на лошади? – спросила Беа.

– Прошу вас, не уходите от разговора.

Беа сделала наивные глаза.

– А что такого-то? Просто хочу узнать. Обожаю лошадей. – Она почесала кобыле подбородок, и та довольно всхрапнула.

– Исследования показали, что грузовики наносят слишком серьезный ущерб экосистеме.

– Вам для этого понадобилось проводить исследования?

Смотритель нахмурился.

– Нет, конечно. Но мы не знали, насколько велик ущерб. Грузовики оставляют суперслед. – Его лицо болезненно исказилось при мысли, сколько суперследов он оставил на этой земле. – Так что теперь все мы передвигаемся верхом. – Он неловко сполз с седла.

– Большая перемена, – сказала она.

– С этой новой Администрацией одни большие перемены.

– Что же это за Администрация такая? – спросил Карл.

Все взрослые засмеялись, особенно Новоприбывшие. А пока смеялись, Смотритель что-то записывал, сведя брови.

Покончив с записями, он велел:

– Отправляйтесь.

– Нам надо дождаться, когда вернутся наши Собиратели, – сказала Беа.

– А где они?

– В горах.

– А вы почему не в горах вместе с ними?

– Потому что мы здесь.

Разраженным жестом Смотритель снова открыл блокнот.

– Собирательством вы должны заниматься все вместе, – выговаривал он сквозь зубы и яростно царапал ручкой, записывая их прегрешения. – Вы никого не должны ждать. Вы же кочевники. Вам нигде не разрешается просто ждать. Вам положено: первое – держаться вместе; второе – не прекращать движение, третье – всеми делами заниматься во время переходов. – Из оставшихся после подсчета пальцев сложилась двустволка.

– Мы вынуждены останавливаться для охоты, собирательства и обработки добычи, – напомнила Беа.

– И потом, даже кочевые народы в конечном итоге оседают на одном месте, – добавил Карл. Высказывание было совершенно не свойственным ему, но в этом году он подвернул ногу, с тех пор переходы ему немного разонравились.

В эту минуту Смотритель и заметил их коптильню. И покачал головой, не веря своим глазам: «Ну вы даете». Он обошел вокруг коптильни, откинул полог, сделал снимки, еще что-то записал. Потом вынул из заднего кармана фляжку, из рюкзака – спичечный коробок, поплескал на коптильню жидкостью из фляжки, чиркнул спичкой и бросил ее. Вспыхнуло пламя.

Строительство коптильни заняло у них целое лето – время ушло главным образом на то, чтобы разыскать дерево для постройки в предгорьях и перетащить в лагерь. Столько утомительной работы им еще не доводилось выполнять. Даже в те времена, когда они, казалось, годами только и делали что кочевали. Оказалось, сооружение постоянных построек потруднее переходов. Они смотрели, как горит коптильня. И ничего не могли поделать. Нарушение правил было очевидным.

– А вы не боитесь, что огонь распространится? – Голос Беа дрогнул от гнева и, похоже, толики грусти.

– Да нет, не особо. Лошадь у меня быстрая. – Он подмигнул Беа.

Она плюнула ему под ноги.

– Берегите себя, – ехидно добавил он и после нескольких неудачных попыток, чертыхаясь, снова влез в седло. Кивнул в сторону пылающей коптильни, крикнул: «Никаких следов!» – и галопом умчался прочь.

В тот день натаскать воды они еще не успели, поэтому огонь потушили несколькими шкурами со своих постелей. И закашлялись от едкой вони и дыма горящей оленьей шерсти и кожи.

На следующий день они послали охотников в предгорья за мясом.

Их беспокоило, что с началом кочевой жизни они утратят права на эту землю, хоть они и не имели на нее никаких прав. Поэтому сворачивать лагерь не стали. И остались в нем вопреки всем доводам рассудка. На этом настаивало их чутье.

* * *

Пока Охотники охотились, а Собиратели продолжали заниматься собирательством, Агнес и Глен помогали Дебре и Джейку с шитьем. Сестра, Брат и Кедровая Шишка тоже были рядом, но только завязывали на жилах узлы, а потом выслушивали упреки Дебры.

С оседлой жизнью у них прибавилось еды, начался рост ввысь и вширь, возникла потребность в новой одежде. В первую очередь для Агнес. Может, раньше она и вправду была слишком тощей, как считала ее мать, но теперь ее щеки, казалось, пружинили, чуть колыхались, задетые кончиками пальцев. Больше она уже не напоминала ходячий скелет. У нее наметились формы, хоть и еле заметные. Она сомневалась, что их видят другие, зато сама видела отчетливо. Когда она ложилась, ощущения были иными. Тело совсем иначе соприкасалось с землей. Вдобавок она еще и вытянулась. И теперь была ростом почти с Вэл. Когда они стояли рядом, смотрела Вэл прямо в нос. Но при этом она оставалась одной из самых низкорослых в Общине. Гораздо ниже, чем ее мать, которая ростом не уступала мужчинам.

Агнес наблюдала, как Глен осторожно отделяет пучки жил от оленьего сухожилия. У него снова появились брыли, они дрожали, пока он водил пальцами вверх и вниз по сухожилию. Первым распоряжением ее матери после того, как она присоединилась к Карлу на посту лидера группы, стало возвращение Глена в число кухонных работников Общины, и с тех пор его порцию и порции других Оригиналистов никто не урезал. Прежние работники клялись и божились, что и не думали урезать их, но Оригиналисты заметно пополнели за сезон, прошедший после введения новых порядков. Беа даже велела увеличить порцию Глена на некоторое время, пока он не окреп, не восстановил силы и его походка не стала тверже. Обязательным стало требование, чтобы Глен участвовал как минимум в одном разговоре в день с кем-нибудь из членов Общины, кроме Агнес. С ним беседовали поочередно. Оригиналистам подчиняться этому требованию было нетрудно, ведь они давно знали Глена, но неуютно под недовольными взглядами Карла. Однако если Глена игнорировали, недовольство демонстрировала Беа. Порой быть Оригиналистом оказывалось нелегко.

А Новоприбывшим – еще труднее. Им стоило немалых трудов воспринимать Глена как часть Общины. До сих пор он всегда держался на периферии и шел позади всех. Правда, Агнес уделяла ему много времени, приносила еду, промывала раны, которые он зарабатывал, постоянно спотыкаясь и ударяясь обо что-нибудь, и этим давала понять, что он в некотором смысле свой, но Новоприбывшим не верилось, что именно он был первым в этой группе, с него началась Община в штате Дебри, хоть так им и рассказывали. Основателем они по-прежнему считали Карла, и тот не спешил исправить их ошибку. И даже после того, как они узнали всю правду, все равно предпочитали думать, что это был Карл – сильный, решительный, жесткий, когда требовали обстоятельства. Карл им нравился больше. История Карла, рассказанная им самим, звучала лучше.

Но как выяснилось, грандиозные планы руководства у Карла отсутствовали. Никакой повестки дня или путей дальнейшего развития. Он просто хотел быть лидером и чтобы все решалось с его ведома. Однажды достигнув такого положения, он довольствовался тем, что поддерживал установившийся порядок.

Руководство осуществляла Беа. Но не возбуждала деструктивные настроения, а заставляла Общину придерживаться правил гораздо строже, чем когда-либо. «Не будем давать Смотрителям никаких поводов вспоминать о нас, – повторяла она. – Для нас идеальной станет ситуация, когда они вообще забудут, что мы здесь». Каждый пункт Инструкции соблюдался неукоснительно. До выхода к Котловине.

Солнце поднималось по дуге над их склоненными головами. Агнес чувствовала, как ногам становится горячо. Сидя, она вытянула их перед собой. Сделав паузу, она накрыла тканью голову Глена, чтобы ее не напекло солнцем.

Размягчая жилы во рту, Агнес наблюдала, как Джейк сшивает вместе куски оленьей замши. Он делал лоскутное одеяло. Его пальцы белели от напряжения, с которым он протаскивал через замшу костяную иголку с вдетой в нее жилой. Ладони были полностью покрыты мозолями. Когда он прикасался к Агнес, кончики его пальцев казались шероховатыми, как высохшие стручки. Он говорил, что этих прикосновений почти не ощущает. Поэтому иногда проводил по ее коже щекой, кончиком носа, внутренней поверхностью запястья. Тем местом, где еще сохранилась чувствительность. Он стал ее спутником жизни. Так они решили. У них будет семья, они вырастят потомство, а когда оно подрастет настолько, чтобы самому заботиться о себе, отправят его на поиски собственной земли, чтобы изучать ее. И заведут новых детенышей.

– А в каком возрасте, как думаешь? – спросил Джейк.

– Думаю, пожалуй, годам к шести, – ответила Агнес.

Джейк побледнел.

– Что?..

– Ты не согласен? – Она впитывала его молчание, вглядывалась в недоверчивое выражение на его лице. – Думаешь убедить меня подождать до семи или восьми?

– Агнес, это слишком рано.

Теперь недоверчивым стало ее лицо.

– Медведи справляются в два года. Почему же наши дети не смогут?

– Потому что мы не медведи.

– Наши дети будут лучше медведей!

Впрочем, она сомневалась, действительно ли может найтись хоть что-нибудь получше, чем медведи.

– Тебе ведь было лет шесть, когда ты приехала сюда?

– Пять, кажется. Не помню.

– Вот и представь себя в этом возрасте. Хотелось бы тебе остаться совсем одной? Самой добывать еду, защищаться от хищников. Тебе – пяти- или шестилетней? В одиночку?

Когда она только приехала сюда, само собой, в Дебрях от нее не было никакого толку. Но только потому, что раньше она жила в Городе. Знала постели и чистые тарелки. Знала унитазы. Знала про городских хищников, но там они были другими, и опасности другого рода. Ей потребовалось время, чтобы приспособиться и узнать о новом месте. Но ей казалось, что уже к следующей весне у нее развились все способности и навыки, чтобы вести за собой Общину, если бы в то время ей позволили. Уже тогда о выживании в здешних местах она знала почти все то же, что и сейчас. Чего она толком не понимала, так это людей, и в этих вопросах мало что изменилось. А вот выживание – его она понимала. Его она научилась понимать здесь одним из первых. И в самом деле, что тут было еще, кроме него? Охота, обработка добычи, чтение следов, источники воды, примитивная одежда и укрытия, погода, разные дары и угрозы со стороны флоры и фауны. Как выжить в одиночку в грозовую ночь. Как выжить в одиночку, если знаешь, что где-то поблизости затаилась большая кошка. Как выжить в одиночку, когда слышишь шаги и не знаешь, чьи они. Все это трудно в любом возрасте. Но шестилетний ребенок наделен логикой и разумом. Если понадобится, он может своим умом спастись от страха. Если останется один. Мать бросила ее, когда ей было – сколько? Лет десять? Одиннадцать? Двенадцать? Было очень трудно, но не из-за готовности выживать. И если бы ее бросила вся Община, она расстроилась бы, но все равно выжила. И при чем тут возраст?

– Ну, не знаю, – протянула она. Джейк по-прежнему смотрел на нее с сомнением. – А по-твоему, каким должен быть возраст?

– Лет шестнадцать-семнадцать. Или какой считается совершеннолетием.

– Совершеннолетием? А что это?

Джейк раздраженно опустил голову. Агнес почувствовала, как в ней закипает кровь. Ей вовсе не хотелось баловать своих детей. Она не знала, сколько ей сейчас лет. Может, четырнадцать-пятнадцать, а может, пятьдесят девять. Иногда ей казалось, что она старше всех остальных. Она уже давно водила их за собой во время переходов. И прекрасно могла бы выжить без посторонней помощи, спасибо большое. Она смелая. Она ловкая. Наблюдательная. Умеет позаботиться о себе. И о Джейке. И о ребенке. И о тех, кто еще рядом с ней. Пока в ее заботах есть необходимость.

– Давай лучше не будем, – сказал Джейк, видимо, предчувствуя, что Агнес подыскивает доводы.

Она согласилась. «Родительская философия», как называл ее Джейк, была им ни к чему, потому что каждый месяц у Агнес шла кровь.

Близнецы говорили, что ей нужно заняться настоящим сексом, чтобы забеременеть, а то, чем они занимаются, – это никакой не секс. Агнес знала, что этот ненастоящий, но какой настоящий, не представляла. Джейк считал, что они просто слишком молоды. И думал, что переходы слишком тяжело им даются, чтобы прямо сейчас заводить детей. И погода тоже чересчур непредсказуема. Он заранее стыдился, что придется обо всем рассказать Глену. Боялся матери Агнес. Ведь новорожденный – обуза для Общины, разве нет? Так что спешить незачем, постоянно повторял он.

– Но ты ведь хочешь детенышей, да? – допытывалась она.

Джейк закатывал глаза.

– Я называю их детьми, и да, я не прочь иметь нескольких.

– Потому что кажется, будто ты в этом не уверен.

– Нет, уверен.

– Тогда ладно. – Она потянулась к его штанам, но он перехватил ее запястья.

– Прошу тебя, Агнес. Ты слишком агрессивна.

Этим он вечно озадачивал ее, потому что как еще себя вести, она не знала. И пыталась подбираться к его штанам осторожнее, надеясь, что так не встревожит его. Но он все равно уклонялся.

Она вежливо расспрашивала. Рассудительно приводила доводы. Напоминала всю известную ей статистику, говорящую о необходимости роста населения в штате Дебри. И о том, чтобы вроде как застолбить здесь место. Она представить себе не могла, чтобы олень-вапити пускался на такие ухищрения ради спаривания. И даже однажды схитрила, уверяя, что муравейник, рядом с которым они сидели, построили муравьи редкого ядовитого вида, так что теперь им надо как можно быстрее раздеться и убедиться, что эти муравьи не пробрались им под одежду. Но, когда Джейк, раскрасневшись от их наготы, разделся, поверив, что она просто хотела уберечь его от муравьев, ей стало стыдно за свою хитрость. И она ушла, бросив ему напоследок, чтобы оделся. В прошлый раз, когда они остались вдвоем, она решила действовать прямо. Повернулась к нему спиной, задрала тунику, толкнула его задом, и они оба повалились на землю.

Он откатился.

– Нет, я же тебе сказал.

Она в досаде стиснула кулаки.

Он улыбнулся.

– Побьешь меня?

– Нет. – Она убрала руки за спину, чтобы разжать пальцы и сделать вид, будто и не стискивала их.

– Можем заняться чем-нибудь другим.

– Ладно, – согласилась она, повела его в густые заросли полыни и там они стали тереться друг о друга, не снимая одежды. Не то чтобы это ей не нравилось. Вздыхать и бороться с Джейком было приятно. Они хихикали и повизгивали, как играющие ласки, а потом всегда чувствовали себя спокойно и расслабленно, будто лежали на воде ленивой реки. Просто она не видела в этом смысла. У нее имелись потребности. И эти игры их не удовлетворяли.

Агнес медленно вытянула изо рта размягчившуюся жилу, и Джейк вспыхнул, хоть вроде бы и не смотрел на нее. Она услышала сигнал возвращающихся Собирателей. Сочные, приятные гудки в полую кость, длинные и короткие.

А потом сразу же затрубили Охотники – в рожок, который Карл выточил из рубчатого перламутрового рога горного барана.

Агнес вскочила, сунув влажную жилу в руку Джейка.

– Над этой я уже потрудилась как следует.

– Надеюсь. – Он смущенно улыбнулся, глядя, как поблескивает от ее слюны жила у него на ладони.

Охотники и Собиратели приближались, и Агнес уже видела четыре заячьих головы, висящие уши которых подскакивали при каждом шаге. Хуан нес на плечах оленя. Впереди Ховен вел своих оленей, вероятно, чтобы не пугать их запахом убитого.

Оленями Ховена были самка и олененок, которые недавно подобрались к границам лагеря Общины у Котловины. Они, видимо, искали защиты от хищников и надеялись, что люди таковыми не окажутся. Однажды утром Ховен пришел покормить их кедровыми орешками. Ему говорили так не делать, но он не слушал, а может, не желал следовать правилам. Он был молодым. Новоприбывшим. У него имелись свои представления.

Взрослые долго совещались насчет Ховена и диких оленей, которых он кормил, приводили доводы в пользу и против нарушения правил. Одни утверждали, что, когда олени понадобятся им в качестве еды, это будет ценный запас. И потом, олени доставляли Ховену радость, а он обычно был мрачным и замкнутым. Другие просто возражали: «Нам нельзя одомашнивать диких животных. Даже если это выходит случайно. Мы здорово влипнем». – «Но ведь они и так живут рядом с нами, – напоминали те, кто выступал за оленей. – С какого момента они считаются нашими?» – «Когда мы начинаем кормить их», – заявляли противники оленей. «Так ведь уже накормили, значит, они уже наши». Сторонники оленей возликовали, противники завыли, и так громко и сердито, что Карлу и Беа пришлось призвать всех к порядку. Оленей решили оставить.

– Наша первая попытка животноводства, – сказали они, изображая жизнерадостность.

– Но мы здесь не ради этого, – подхватила Дебра, вожак противников оленей. – Народ, это в самом деле опасный прецедент. – Она покачала головой.

– Знаешь, – сказал Карл, – еще нам полагалось сразу же покинуть эту Котловину, и если уж тебе приспичило следовать правилам, почему ты никуда не спешишь?

– Ой, да заткнись ты, Карл, – отмахнулась Дебра, сердито надвигаясь на него. Но Фрэнк тут же преградил ей путь. Выглядел он внушительно. Чем дольше он жил здесь, тем больше грузнел, а не сбрасывал вес, как большинство остальных. Дебра попятилась. Но она была права. Одомашнивание шло вразрез с правилом. Даже Агнес читала его. Это было правило номер два на второй странице Инструкции.

Теперь олени повсюду следовали за Ховеном по пятам, а всех остальных сторонились.

Ховен довел оленей до спального круга, где они, пережевывая полынь, улеглись рядом с его постелью и с любопытством потыкали носами в оленьи шкуры на ней. Когда Ховен спал, они клали ему поперек груди тонкие шеи.

Община занялась обработкой принесенной добычи. Линда развела огонь в коптильне. После пожара им удалось залатать ее. И она снова работала почти так же, как прежде. Свежевальщики сняли шкурки с зайцев и принялись скоблить их скребками. Карл и Близнецы трудились над оленем. Карл благодаря своей силе мог ворочать тяжелую тушу, а Близнецы ловко и чисто свежевали, потрошили и разделывали ее. Освежевать оленя мог любой из них, но только у Близнецов шкуры получались безупречными, а куски мяса выглядели красиво.

Мясо в коптильню загрузили к середине ночи. Шкуры выскоблили, вымочили и растянули еще при дневном свете. Куски мяса резали возле костра, а потом передавали нарезанные полоски по цепочке и развешивали в коптильне.

Потом все повалились на постели, где уже спали младшие дети.

С первым лучом солнца, когда они проспали всего несколько часов, в лагерь въехали пятеро Смотрителей верхом на лошадях. Другие Смотрители, не тот, что приезжал раньше. Формы на них были новыми. Прежние, зеленые, исчезли. Эти были водянисто-голубые, со свежими белыми платками, повязанными вокруг шеи. Только жетоны возвещали, что они по-прежнему Смотрители; правда, Община кое-кого из них знала в лицо.

За спиной Смотрителей висели ружья. Спешившись, они взяли ружья на изготовку.

– Что тут происходит? – Карл потянулся и протер глаза. Слова прозвучали невнятно из-за широкого зевка.

– Мы здесь, чтобы вы покинули эту землю, – объявил один из Смотрителей. Он был явно за главного – приехал на самом рослом коне, его шляпа отличалась от шляп остальных.

– Нет, я о другом: что это за костюмы? Какие-то новые.

– Это не костюмы, а форма.

– Ну, все равно они новые.

– Так и есть. – Старший Смотритель подтянулся. Похоже, ему нравились новый облик и хрустящая свежесть одежды. Ботинки на нем тоже были новенькие.

– Вы прямо как из армии.

– У нас новый мандат.

– Какой?

Смотрители обменялись долгими и многозначительными взглядами. Старший ответил:

– Он засекречен.

– Как так?

– Потому что засекречен.

– Нет, как так вышло, что у вас новый мандат?

– Потому что и Администрация новая.

– Быстро же они, – заметил Карл.

Община засмеялась.

– Нечего умничать, – одернул их старший Смотритель. – Вы должны продолжить путь. Как вам было приказано. Неоднократно.

– Вообще-то всего один раз, – уточнила Беа.

– Одного раза более чем достаточно. Твою ж мать! – Плечи старшего Смотрителя опустились, когда он заметил оленей Ховена, лежащих на его постели. – Это еще что такое?

– Что именно? – спросила Беа. Олени поднялись на ножки-веточки и застыли над Ховеном, который сел на своей постели и протер глаза. Все вместе они заморгали, уставившись на Смотрителей.

Старший Смотритель указал на оленей:

– Вот это.

– А, да просто олени, – отмахнулась Беа.

– Слишком уж удобно они тут у вас пристроились.

– Да мы как раз собирались их прогнать.

– Вам этого делать не полагается.

– Делать что? Прогонять их?

– Прекратите. Не полагается допускать, чтобы олени бегали за вами, как собачонки.

Олени стояли с вызывающим видом, насторожив уши, будто понимали, что речь идет о них.

Бородатый Смотритель сделал вид, что кидается к оленям, но те лишь наклонили головы.

Смотрители уставились на Карла.

– Бывает, – пожал он плечами.

Мать-олениха наклонилась к Ховену и принялась тыкаться носом в его сжатый кулак, пока он не открыл ладонь. Олениха лизнула ее.

– Они так просят соль, – своим обычным тонким и тихим голосом объяснил Ховен, его бархатистые волосы блестели на солнце.

Старший Смотритель покачал головой. Достал из кобуры пистолет.

– Вы же понимаете, я должен их уничтожить. – Он повернулся к Карлу. – Если только вы не хотите сделать это сами. Вы ведь здесь за старшего?

Карл нахмурился.

Беа выступила вперед.

– Я, – сказала она.

– Они уже не дикие. И будут подавать другим плохой пример, – продолжал Смотритель и снял пистолет с предохранителя. Олени внимательно смотрели на оружие в его руке, надеясь, что это еда. Их большие глаза подрагивали в глазницах, уши пошевеливались, вбирая всю природу вокруг них, все знаки и сигналы. Агнес казалось, что они улыбаются.

– Jovencito, ven acá rápido, rápido, – прошипела Линда и торопливо замахала рукой, зовя сына к себе.

Но старший Смотритель быстро сделал несколько шагов к животным и выпустил пулю сначала в голову олененку, затем оленихе, и они рухнули на землю, содрогаясь и дергая ногами в пыли, захрипели, тонко вскрикнули и замерли.

Ховен сидел неподвижно, пытаясь оправиться от потрясения. Капали слезы. Олени упали рядом с ним, одна из нежных шей легла поперек его щиколотки. Кровь брызнула Ховену на грудь и на лоб над глазом. Лужицей растекалась по его постели. Линда бросилась к нему.

Старший Смотритель метнул в мальчишку победоносный взгляд.

– Парень, видно, в самом деле любит оленей, – обронил он.

Карл ринулся к нему, но Беа встала между ними.

Старший Смотритель обернулся к своим людям.

– Это нарушение закона, так что, пожалуй, мы прихватим их с собой. – Он покрутил пальцем, и четверо других Смотрителей подхватили оленей и швырнули их поперек конских спин. Олени свисали с них, болтая красными языками, кровь пузырилась, вытекая из пулевых ран, как из подземного родника. Лошади нервно заржали. Им не нравился груз смерти у них на спинах. Но Смотрители не спешили в седло. Они вернулись к Общине, держа ружья у груди.

Старший Смотритель бросил:

– Ну?

– Что «ну»? – спросила Беа.

– Чего ждете?

– Может, извинений?

Смотрители загоготали, Беа надменно рассмеялась вместе с ними.

– Не дождетесь, – сказал старший Смотритель.

– Тогда, видимо, указаний.

– Начинайте сборы.

– Сейчас?

– Да.

– А вы так и будете стоять здесь и смотреть?

– Ну, немного-то мы поможем. – Он улыбнулся. Смотрители направились к коптильне, отремонтированной, исправной и действующей коптильне, и снова подожгли ее. Потом сели на лошадей и ускакали.

Община потратила еще несколько шкур, чтобы потушить огонь. Осмотрела то, что еще можно было спасти. Привела в порядок лагерь, приготовила завтрак и тупо уставилась на костер, пока дети, за исключением Ховена, вопили и дрались, бегая вокруг. Никто даже не принимался за сборы. Вместо этого Охотников опять отправили в предгорья на ближайшие день-два – за заменой шкур, пожертвованных огню, и мяса, пропавшего в коптильне.

Два утра спустя они услышали непрестанный механический стрекот, у Котловины поднялся ветер. Вдалеке они увидели низко летящий прямо к ним вертолет. И вскоре уже отплевывались от пыли и закрывали уши и глаза. Вертолет завис над ними. Хрипло заорал мегафон:

– Вам приказано немедленно покинуть этот лагерь.

– А поспать сначала нельзя? – крикнул Карл.

– Вам приказано немедленно покинуть этот лагерь.

– Так это ненастоящий вертолет, – сказал Фрэнк. – Слишком маленький. Наверняка дрон.

– Для дрона великоват, – возразил Карл.

– А для вертолета слишком мал.

– Может, дроны теперь стали крупнее.

– Или вертолеты мельче.

– Да просто гребаная игрушка Смотрителей, – встряла Вэл.

Громкий шум – грохот, лязг, треск, вой – вдруг обрушился на них, и все зажали уши.

Птицы разом взлетели из кустов. Дети расплакались.

– Вам приказано немедленно покинуть этот лагерь, – услышали они сквозь индустриальную какофонию.

Они переглянулись.

Беа громко вздохнула и крикнула:

– Ну что ж, похоже, пора нам попрощаться с нашей уютной Котловиной.

Все кивнули. Зажимая уши, они бродили по лагерю и собирали вещи. Здесь они пробыли долго. И уже не помнили, как лучше укладываться. И скарба накопилось слишком много. Как они ухитрились им обрасти? Как вышло, что у них собралось еще что-то, кроме провизии? На сборы им понадобились два дня. К тому времени вернулись Охотники. Добытое мясо пришлось просто бросить на поживу падальщикам. Некогда было свежевать, разделывать, резать полосками, вымачивать, растягивать, коптить и вялить. Все пропало зря. Они ходили по лагерю в поисках микромусора, и все это время штука, которую они теперь звали железной птицей, висела над ними, хрипло приказывала им уходить, несколько раз улетала – видимо, за топливом или на подзарядку, но они даже представить не могли куда.

Закончив сборы, они остановились под железной птицей и посмотрели вверх, прикрывая ладонями глаза.

– Что теперь? – крикнула Беа.

Желтый свет моргнул на брюхе птицы, будто передавая сообщение.

– Ждите указаний, – монотонно отозвалась она, сделала резкий разворот и улетела, оставив у них в ушах призрачное эхо скрежета и грохота. Они сели на свои узлы из оленьей замши и стали ждать. Позднее в тот же день на горизонте появилось быстро движущееся облако пыли. Послышалось конское ржание и топот копыт. Это были пять Смотрителей в таких же свежих и чистых формах, как раньше. Старший Смотритель молча вручил Беа конверт.

Внутри обнаружилось новое предписание: «Мы открываем новый Пост! Отправляйтесь к вершине Кальдеры на торжественную церемонию открытия!» По углам листочка были от руки нарисованы воздушные шарики.

– Устраиваете вечеринку? – спросила Беа.

Старший Смотритель пожал плечами:

– А что такого? Часто, что ли, у нас открываются новые посты?

– А нас зачем приглашаете?

Старший Смотритель продемонстрировал в широченной улыбке сразу все свои зубы.

– Так это потому, что Пост для вас.

– Открытие назначено на конкретное число?

– Нет, мы проведем его, когда вы доберетесь туда.

– Значит, вы готовы к празднованию в любое время?

– Да, а что вас не устраивает? – Разговор ему надоел.

– Вы хоть представляете себе, сколько времени нужно, чтобы туда добраться?

– Для меня – недель шесть, если каждый день преодолевать достаточное расстояние. А для вас? – Он усмехнулся. – Шесть месяцев. Минимум. – Остальные Смотрители загоготали за его спиной.

Взрослые закивали, но от Агнес смысл его слов ускользнул.

– А сколько это будет лун? – спросила она.

Старший Смотритель фыркнул.

– Много. Никогда не видел ничего медлительнее, чем ваш караван.

Беа закатила глаза.

– Да-да, уже слышали. Знаете, у нас ведь тяжелая ноша.

– Ну так избавьтесь от лишнего. Уверен, настоящие кочевники не таскают с собой столько барахла.

– Мы и есть настоящие кочевники.

Смотрители снова заржали.

Беа скрестила руки на груди.

– А еще с нами идут дети, из-за них нам приходится замедлять шаг.

Лицо Агнес вспыхнуло. Она топнула ногой.

– Неправда! Это мне приходится дожидаться вас! – К глазам подступили слезы. Она хороший вожак.

– Не о тебе речь, – оборвала ее мать. – Я говорю о детях.

Это ошеломило Агнес. Она не знала, что мать относится к ней как-то иначе, чем просто к ребенку. Думала, что мать видит в ней только ту странную девчонку, которая подражала ей в пещере. Мать отмахивалась от нее, но со временем у нее проявились способности. И хотя мать редко казалась довольной, когда Агнес вела за собой остальных, она никогда не вмешивалась. Поначалу так решил Карл, все началось во время отсутствия ее матери. Но мать умела быть пренебрежительной с кем угодно. Значит, такое отношение могло просто означать, что мать считает ее равной себе.

Беа скептически уставилась на старшего Смотрителя.

– Вообще-то на нашей карте Кальдера не обозначена – пользы от нее никакой. – Она заглянула в конверт. – Есть новая карта?

– Когда вам понадобится карта, тогда и получите, – ответил он и без предупреждения прицелился из ружья вдаль и выстрелил. Грохот выстрела полетел прочь от них через Котловину, нигде не задержавшись, встряхивая сухие ветки полыни и распугивая жуков, полевок, птиц, которые еще оставались в округе.

Пятеро Смотрителей верхом на лошадях согнали их вместе, как скот.

– Давай, давай, давай, – торопили они.

Вынужденная действовать, Беа повела спотыкающуюся Общину в обход Котловины. Она ни за что не позволила бы Агнес вести их одной и держалась на шаг впереди, как бы торопливо ни старалась идти Агнес.

Почти половину сезона – видимо, до середины осени, – Смотрители гнали их прочь от обжитой Котловины. На закате Смотрители уезжали и возвращались утром, чтобы заставить Общину продолжать путь. Они довели их маршем до высокогорных пустынь, где они провели столько лет. Вынуждали углубиться в полынное море, выбирать плохие места для лагеря вместо удобных. Обходили стороной хорошие источники воды и выводили их только к медлительным, маловодным ручьям или к кишащим личинками стоячим водоемам. Там, куда их гнали, дичи было мало. Как и тени. С трудом верилось, что этот выбор маршрута – вовсе не преднамеренная жестокость. У старшего Смотрителя была привычка посвистывать весь день в седле, пока Община с трудом переставляла ноги.

Котловина осталась далеко позади. Их загнали в самую бесплодную из высокогорных пустынь, где у них просто не могло возникнуть желания медлить. Однажды вечером Смотрители уехали и на следующее утро не появились. И назавтра тоже. Вместо себя они оставили новую карту и больше не возвращались. Их работа была выполнена.

* * *

Оригиналисты увидели Кальдеру сразу после прибытия. В первый же день. И не потому, что от нее было рукой подать до Среднего Поста – хотя, определенно, они располагались по соседству, – а из-за ее высоты и одиночества на такой высоте. Она грузно сидела на горизонте, треугольник вверх углом – белый зимой и зеленый летом, с расколотой вершиной, в которую могло провалиться что угодно. Далеко внизу протянулась первая горная цепь, какую они исследовали. Эта цепь лежала тенистым горбом на горизонте. Кальдера высилась особняком.

Агнес запомнила ее как белую шапку на лысой, опаленной солнцем макушке высокогорной пустыни. Бесконечной пустыни, с ее ржавой почвой и запахом камфары после дождя. С разметавшей ветки полынью, кустами и травой. А еще там была она. Треугольная шапка, имущество какого-то недотепы.

– Она как пирамида из снежков, – объясняли Новоприбывшим, которые никогда ее не видели.

– Как бесцветный воздушный змей, торчащий из песка.

– Геометрически правильный приставной столик под мрамор.

– Клин белой пиццы с откушенным уголком.

– Белая пицца… – пробормотала Патти.

Одно Оригиналисты знали о ней наверняка: доступ к Кальдере закрыт.

На прежней карте в том месте, где должна быть Кальдера, красовался черный кружок. А черные круги означали «Не входить».

На новой карте Кальдера была нарисована вверху по центру – белый треугольник с красным флажком, торчащим из проваленной верхушки. Повсюду вокруг нее неряшливые зеленые треугольники изображали деревья.

– А разве картам не полагается содержать точную информацию? – хмыкнула Вэл, обхватив обеими руками свой надутый живот.

– Про карты лучше не начинай, – предупредила Беа.

– Да просто они вечно оказываются неправильными. Кто их рисует? Кто-нибудь из их долбаных детей?

– Здесь есть все, что нам нужно. Обозначена вода, есть топографические метки, типы рельефа показаны разными цветами. Чего тебе еще?

– Ну хорошо, а вот это что такое? – спросила Вэл, указав на пространство между тем местом, где они стояли, и Кальдерой. Оно имело цвет плотной бумаги, на которой была распечатана карта.

– Это… – Беа сверилась с обозначениями, – да тут ничего особо важного.

Вэл фыркнула.

– Спорю на десять кедровых орешков, что особо важным это место окажется сразу после того, как мы попадем туда.

– Да что с тобой?

– А с тобой? Прямо запала на эту карту. Может, это ты ее малевала или еще что?

– Уймись, Вэл, – вмешался Карл. – Ты ведешь себя просто глупо.

– Нет, это вы глупые! – выкрикнула Вэл, вставая в воинственную, даже угрожающую позу. И вдруг зажала рот ладонью и забарабанила ногтями по животу, будто пытаясь отвлечься. Карл посмотрел на нее и закатил глаза. Так что Агнес пришлось похлопать ее по спине, и Вэл, всхлипывая, схватила ее за руку и сжала. Вэл была сама не своя. Или, подумав немного, Агнес решила, что сейчас видит Вэл в ее крайнем проявлении.

– Нам надо найти воду, – сказала Беа. – Хорошую воду. – Она принялась тыкать пальцем во все кажущиеся голубоватыми пятнышки на карте между их нынешним местоположением и Кальдерой. – Пожалуй, вот куда мы должны направиться. – И она указала на довольно большую голубую кляксу в нескольких днях пути от них. – А вот эта голубая линия, должно быть, – ручей. Примерно на полпути. Будем надеяться, что он не пересыхает.

– Ну, в Кальдере у нас наверняка будет вода, так что вот, – вставил доктор Гарольд.

– Вода нам понадобится гораздо раньше, Гарольд, – сказала Дебра.

– Да знаю я, Дебра. – Он агрессивно улыбнулся.

– А мы точно знаем, что в Кальдере вообще есть озеро? На карте же самый верх не показан, – заметил Фрэнк.

– Там два озера, – пробормотала Беа, измеряя расстояния расставленными пальцами.

– Откуда ты знаешь? – спросил Карл.

Беа подняла голову.

– А, Боб как-то рассказывал. Говорил, что там одно хорошее озеро и одно плохое. Хорошее пригодно для питья и купания.

Дебра взвизгнула.

– Для купания!

– Когда это он успел тебе столько наболтать? – нахмурился Карл.

– Уф, черт! – Кряхтя, Беа поднялась и разогнула колени. – Во время приема. В наш первый день, – пояснила она Новоприбывшим. – Мы увидели Кальдеру на горизонте. Вот я и спросила про нее.

– И до сих пор не забыла?

– Шутишь, что ли? Все я помню.

– Поверить не могу, что ты не рассказала мне про озера, – укоризненно произнесла Дебра.

– Дебра, ты бы сбежала в тот же день.

– И сбежала бы, ты права. – Они рассмеялись. Дебра обожала озера и начинала хандрить, когда по пути попадались только мелкие речушки и мутные ручьи.

Агнес заглянула в карту через материнское плечо. С первого же взгляда ей стало ясно, что те озера, к которым стремилась мать, уже не озера. Об этом говорили их контуры. У озер контуры были ярче, синее, чем внутренняя часть, будто они предназначались, чтобы служить барьером между разными временами, между «тогда» и «сейчас». То же самое она видела у соленых и щелочных озер, хотя они были закрашены бледно-голубым. Контур вокруг этой бледной голубизны тоже был синим. Темно-синим. Жадно-синим. Границей между «тогда» и «сейчас». Или между тем, что они надеялись найти, и тем, что найдут.

Агнес начинала воспринимать карту как рассказ, а не частицу истины. Как то, что меняется в зависимости от их потребностей. А не то, на что надо ориентироваться в жизни. Это скорее предложение, чем предписание. Следовать ему необязательно. Понимают ли это остальные? Она отметила положение солнца в небе и повернулась по кругу, вглядываясь в каждый ломоть земли, оказывающийся перед ней. И могла бы с легкостью назвать места, к которым вел путь в каждом из этих направлений. По карте получалось, что она всякий раз оказывалась права. У остальных тоже есть чувства. Так почему же они до сих пор пользуются картой, которая направляет их так же часто, как сбивает с пути?

Потому что им так велели. Потому что в Инструкции сказано, что они должны постоянно сверяться с картой. Вот почему. Потому что на карте отмечены Посты, а Посты – это важно. Но Агнес могла указать, где на каждом из ломтей земли находятся эти Посты. Неужели остальные не могли? Даже новый Пост на Кальдере. Если он на Кальдере, значит, ей известно, как до него добраться. Нет, карта бесполезна, мало того – она подвергает их опасности. Это последняя рука цивилизации, от которой они никак не отцепятся.

– Нам надо просто идти за животными, – вмешалась Агнес.

– Что? – спросила ее мать.

– Если мы пойдем за животными, они покажут нам, где вода.

Мать улыбнулась.

– Отличная мысль, милая. – Она потрепала Агнес по макушке. – Но у нас уже есть четкий план, и мы будем следовать ему. Я им полностью довольна.

* * *

Они рассчитывали дойти до озера через несколько дней, но полумесяц уже превратился в полную луну, а озера все не было. Однажды они наткнулись на ручей и двинулись вдоль него, но он почти пересох. Выдачу воды ограничили. Агнес опять предложила следовать за животными, но мать шикнула на нее.

«Должно быть, теперь уже близко», – сказала она.

И впрямь близко. Вскоре они поняли, что озеро совсем рядом. Мало того – они уже несколько миль идут по нему. Огромное озеро – вернее, бывшее когда-то огромным. А теперь от него осталось только озерное ложе. Нет, бывшее ложе. Озеро, которое не было озером уже для тех, кто жил несколько поколений назад. И наполняла его теперь лишь высокая колышущаяся желтоватая трава. Травяное озеро. А на карте оно было ярко-голубым, цвета утоления жажды.

– Я же говорила – карты вечно врут! – закричала Вэл.

– Да заткнись ты, Вэл! – выпалила Беа. – Ручей же на карте был! – Она судорожно грызла костяшки пальцев.

– Значит, пойдем к следующему озеру на карте, – решил Карл. – Беа?

– Не понимаю, как так вышло, что озера здесь нет, – бормотала она, не переставая обгрызать пальцы, словно говорила сама с собой.

– Карта старая, – предположил доктор Гарольд.

– Но здесь же все не так, как должно быть.

– Ну, а как должно? – мягко спросил Глен.

Она заморгала, тревожно уставившись на него.

– Там сказано, что здесь должна быть вода.

– И все это вранье, – дерзко перебила Вэл.

– Не мешай думать, – оборвала ее Беа. И стала дышать размеренно и глубоко. – На этом маршруте должна быть вода. Она нужна нам. – Голос звучал убито. – Сегодня ставим лагерь здесь.

Община принялась на скорую руку разбивать лагерь. Костер не разводили. Только не здесь, среди моря сухой травы. Так что на ужин достали вяленое мясо. Раскатали постели. Почти все были слишком заняты, чтобы заметить, как Беа пробормотала: «Пойду прогуляюсь» – и скрылась в высокой траве. Но Агнес заметила. Выждав время, улизнула и нашла след матери – дорожку чуть разворошенной, раздвинутой травы, которую она оставила за собой.

Путь матери пролегал широкой дугой, будто она решила ходить по заросшему травой озеру кругами, но после недолгой ходьбы вслепую Агнес заметила вдалеке над травой верхушку дерева, а чуть поодаль от места, где она стояла, трава заканчивалась. Она подкралась к самому краю травяных зарослей и выглянула между грубых стеблей.

Мать стояла перед деревом, что-то держала в руке и щурилась, глядя на неизвестный предмет. Потом порылась в сумке и вытянула блокнотик и короткий карандаш, привезенные из Города. Нацарапала что-то, вырвала из блокнота листок, скомкала его и сунула в дупло на дереве. Потом отступила от дерева, запрокинула голову, разглядывая ветки так, словно прикидывала, как половчее забраться на них. А потом обернулась и направилась к тому месту, где пряталась Агнес.

– Можешь выходить, Агнес! – крикнула она в траву.

Вспыхнув, Агнес нерешительно вышла на открытое место.

– Ты же знаешь, что можешь просто спросить у меня.

– Но ты не ответишь.

– Ну, спросить-то все равно можно. – Мать усмехнулась.

– Что ты делала?

– Передавала привет своей подружке-белке.

– Мам.

– Агнес.

– Что происходит?

– Ничего, в том-то и дело. Порой мне нравится оставлять что-нибудь за собой. Неизвестно, кто и что найдет то, что я оставила. Это одна из мелочей, благодаря которым я здесь все еще в своем уме.

Агнес поняла, что расспросами больше ничего не добьется, и рассердилась на мать, которой вздумалось затеять игру.

Беа заметила ее недовольство.

– Когда мне будет о чем тебя известить, – пообещала она, – я скажу. – Она ущипнула Агнес за щеку. – Не взрослей так быстро. – И она рассмеялась, увидев, как Агнес отмахнулась от ее руки. Она знала, что это разозлит Агнес еще сильнее, на то и рассчитывала.

Мать положила ладонь на плечо Агнес, сжала его, и так они двинулись обратно через траву. Несмотря на все попытки придать этому жесту оттенок материнской заботы, Агнес понимала, что на самом деле ее конвоируют.

В ту ночь мать легла с ней, и стоило Агнес пошевелиться и приоткрыть глаза, проверяя, уснула ли мать, всякий раз оказывалось, что мать смотрит на нее настороженными и блестящими янтарными глазами. «Спи давай, Агнес», – напевно, но твердо шептала она. Наконец Агнес с досадой уснула и не удивилась бы, узнав, что мать всю ночь не сомкнула глаз, лишь бы не дать дочери улизнуть и выяснить, что спрятано в дупле.

Когда Агнес проснулась, было уже поздно. Ее слегка мутило. Тело не слушалось. Сказывалась нехватка воды. Она полежала, пытаясь загородиться от восходящего солнца, а оно, как нарочно, светило ей прямо в глаза – ей единственной.

Утро в лагере началось вяло. Люди едва шевелились, измученные жаждой. Уложив вещи, все понуро собрались в круг. Там, где они спали, трава осталась примятой, и казалось, что изгородь из высокой травы окружает их со всех сторон.

Беа ровным тоном произнесла:

– Вчера я ходила на разведку к тому скоплению озер.

– И?.. – поторопил Карл.

– По-моему, это дохлый номер. Так что, думаю, нам надо поступить, как предлагала Агнес. – Она повернулась к Агнес. – Идти вслед за животными.

Беа улыбалась ей, а глаза чутко поблескивали. У Агнес затрепетало сердце, разрываясь между гордостью и омерзением, любовью и гневом. Мать соврала Общине. Вместе с тем назначила Агнес главной. Где-то глубоко внутри Агнес прятала улыбку. И ничего не могла поделать, даже когда у нее заныл живот. Ненавистно было думать, с какой легкостью к ней возвращается любовь к матери. И как трудно подолгу негодовать после нанесенного ею оскорбления. Она всегда будет любить мать. Даже когда мать этого не заслуживает. Ее переполнял стыд и вместе с ним – острая тоска. Агнес подавила улыбку, заставила ее отступить в глубину. И увидела, как в тот же момент сдержала улыбку ее мать.

* * *

Агнес знала, что они уже несколько дней следовали звериными тропами, и никто больше этого не замечал. А она отчетливо различала их среди единообразия полынного моря еще несколько закатов назад. Видела сломанные ветки, а уходя вперед, прослеживала призрачный путь, связующий воедино их торчащие кончики. И такие тропы расходились от нее во все стороны. Они пересекались, и чем дольше она шла, тем заметнее они сходились, как в воронку, образовывали широкую тропу, протоптанную сотнями живых существ.

Когда Общине попалось первое из скоплений этих существ, Агнес остановилась, подбоченилась и спросила:

– Видите?

Днем ранее налетела гроза, окатила их дождем во время перехода через равнину. Им удалось собрать несколько глотков воды в чашки и шапки, сложенные ковшиком ладони, разинутые рты, подставленные небу. Но земля стремительно впитала влагу, и едва прошел дождь, как она уже вновь ощущалась сухой под ногами.

А здесь, в низине, собралось и задержалось больше дождевой воды. Этот источник воды был, по-видимому, надежным, регулярно посещаемым, со сплошь истоптанными берегами. Полыни на них почти не осталось.

Живность у воды излучала истому. Вапити устроились на земле, прохладной под их мокрыми телами. Бизоны стояли ногами в воде и помахивали хвостами. Птицы снижались и взлетали, поддерживаемые восходящими влажными потоками. Зайцы мыли за ушами. Все было тихо, не считая периодических посвистываний и вскриков часовых, выставленных животными для охраны от хищников.

Община разбила лагерь в стороне от водоема, чтобы ненароком не попасть под копыта. Готовили еду и разбирали постели в молчании под стать умиротворенной тишине, воцарившейся у водопоя в сумерках. Щелкали летучие мыши, гудели насекомые. Живность покрупнее невнятно перекликалась, пока на землю спускалась ночная темнота. И когда все будто бы уже улеглись и угомонились, на минуту поднялся шум. Трубили вапити, всхрапывали бизоны. Крякали утки. Повизгивали какие-то мелкие грызуны, а вдалеке выли волки. Как будто все желали друг другу спокойной ночи. Странно было больше не чувствовать себя одинокими.

Когда вода в низине совсем замутилась и животные двинулись дальше, Община собралась и последовала их примеру. Так люди и держались у воды, кочуя вместе с живностью от одного водопоя к другому.

С тех пор как они покинули травяное озеро, Вэл совсем раздулась, у нее началась одышка. Она то и дело обхватывала живот руками, будто пытаясь удержать внутри его содержимое. Посреди одного из разговоров она вдруг забыла, что хотела сказать, ее тело судорожно сжалось, начались схватки. Вэл и хмурилась, и радовалась тому, что это наконец-то случилось.

Птенца Цапли она родила под рев живности у третьего водопоя. И назвала его Птенцом Цапли словно для того, чтобы никто не перепутал его с одной из млечно-белых птиц, как на цыпочках вышагивающих по илу. Роды были легкими и быстрыми, и Вэл осталась очень довольна этим. Птенца Цапли вымыли и завернули в новую перевязь из оленьей замши, которую сшила для него Дебра. Весь лагерь суетился, устраивая поудобнее мать и новорожденного, но вскоре все угомонились, и день прошел как любой другой. Только к общему хору голосов прибавился новый. Громкий и пронзительный.

Агнес заметила, что животные у водопоя очень заинтересовались новыми звуками из их лагеря. Самки и матери подходили к лагерю поближе, нюхали воздух, возбужденные и настороженные. Прядали ушами. Птенец Цапли кричал, как любой другой новорожденный. Жалобно, отчаянно и требовательно. Агнес поняла, что животные хотят помочь. Показать Вэл, как успокоить малыша. Как кормить его. Как защищать. Они считали Птенца Цапли своим, и при этой мысли Агнес ощутила краткий укол ревности.

Но, шагая впереди всей Общины, она гордилась тем, что ведет ее как представитель еще одного вида, участвующего в массовой миграции. Просто вида, который ищет воду, как все остальные. Не то чтобы это ощущение она не испытывала каждый проведенный здесь день. Что она просто еще одно животное. Но теперь как-то изменились масштабы этих ее представлений. Стал чувствоваться размах. Она часто видела животных: стада оленей, пары ястребов, стаи волков. Стада вапити были самыми крупными группами животных, какие им только попадались за все время, если не считать птичьих стай. Но у птиц в стаях не было таких оббитых копыт, как у вапити, такой же слипшейся от пота шерсти.

Окидывая взглядом обширную равнину и видя, как все животные, словно единое целое, идут в одном направлении, движимые одними и теми же потребностями, она чувствовала себя частицей этого места так, как никогда прежде. Раньше она не сознавала, что ощущает свою отчужденность от него. Но каким-то непостижимым образом догадывалась. Дело было в зависимости Общины от пожарных кранов с водой. От карт. От необходимости являться к Смотрителям. Они никогда толком не жили сами по себе. Так, как жило все это зверье изо дня в день. Никогда – вплоть до нынешних времен. А теперь она вела их за собой. Ей вспомнился разговор с Джейком сразу после его прибытия, когда он спросил, сколько еще, по ее мнению, она здесь пробудет. Он понятия не имел, что штат Дебри будет вечно, ведь в то время он только прибыл и растерялся. Но она никогда и не считала, что они когда-нибудь уедут отсюда. Когда они покидали Город, мать не называла это поездкой, приключением, еще чем-нибудь временным. Она сказала: «Это наш новый дом». При мысли об отъезде отсюда у Агнес перехватило дыхание. Она словно вновь стала апатичной кашляющей малышкой, носовые платки которой окрашивались кровью. Неспособной утвердиться силой в этом мире. Но теперь она не такая. Она уже не та маленькая девочка, с любопытством наблюдающая издалека, из-за спины матери или Глена. Робко протягивающая руку, чтобы потрогать мокрый нос оленя, влетающая в только что сплетенную пауком утреннюю паутину и удивленно вытирающая с лица росу и шелковые нити. Теперь она вожак-вапити. Точка, в которой сходится гусиный клин. Альфа-самка. Она – частица всего, что есть вокруг. Все зависит от нее.

Агнес рванулась вперед. Услышала, как Вэл кричит ей подождать. Как Глен хрипло просит не спешить. Как мать приказывает ей остановиться. Но она лишь завопила в ответ и припустила быстрее. Вспугнула оленя, который шарахнулся в сторону. Гуси в небе уменьшились в размерах, поднимаясь выше, подальше от такого экстаза. Это был последний вздох маленькой девочки. Агнес усмехалась. Она прошлась колесом, снова завопила. Будь у нее в руках что-нибудь, чем можно вырыть в земле глубокую яму, она закопала бы себя маленькую. Вместо этого она издавала хлюпающие звуки, делая вид, будто роется в своих внутренностях. Потом выразительной пантомимой изобразила, как вырывает что-то из себя – сердце этой девочки, – и с последним воплем швырнула им в гусей, а они загоготали и повернули в сторону, осыпая ее пометом.

Потом Агнес дождалась, когда ее догонят остальные.

* * *

Чем ближе они подходили к предгорьям, тем зеленее и мягче становился окружающий мир. Вес воздуха изменился. В каждом вдохе опять была вода, и вскоре они надеялись найти ее, проточную, чистую и доступную, в мелких родниках и ручьях. Проходя мимо одиноко растущих кедровых сосен, они собирали шишки, чтобы вышелушить их позднее. Мешок вызвался нести Кедровая Шишка. «Это из-за моего имени», – объяснил он. И нес его с серьезностью, которая вызвала у Агнес смех – немного обидный, сообразила она, заметив, как другие улыбаются сосредоточенности Кедровой Шишки. Наконец впереди показались самые верхушки гор, и Община повернула к ним. Все мигрирующие стада и стаи остались позади. К водопою. И чувство товарищества. Защищенность среди своих.

Глен снова исхудал и обносился, осип и ослабел. Хромал он даже от привычных простых движений, а не потому, что перенес травму. И скрывал это, как только мог. По ночам он опять кашлял, а утром опасливо делал шаг и морщился, еще шаг – и морщился, будто даже легкие движения причиняли ему боль. Теперь у Общины была вода, но недавние лишения не прошли для Глена бесследно.

Однажды ночью, после того как они ушли от последнего водопоя, Агнес увидела, как в сумерках Глен уходит прочь, волоча за собой единственное одеяло. Агнес пыталась присоединиться к нему, но он запретил. Читать изменения в физическом состоянии Глена Агнес начала так же, как другие читают на небе признаки перемены погоды. Ореол вокруг луны означал дождь. Когда Глен исчезал из лагеря, надвигалось что-то плохое.

Беа понадобилось несколько ночей, чтобы заметить, что Глен опять спит у самого края лагеря. То, что мать так долго ничего не замечала, подкрепило предположение Агнес: она не только плохая мать, но и плохая жена. «Как будто я нуждалась в подтверждении», – думала Агнес.

– Почему ты не сказала мне, что он уходит? – проворчала мать, кидая мусор в костер.

– Думала, тебе все равно.

– Конечно, мне не все равно, – напряженным шепотом возразила мать. – Ты знаешь, почему он так делает?

– Может, умирает, – ответила Агнес.

Лицо матери вспыхнуло.

– Что ты сказала?

Агнес сглотнула.

– Может, он умирает, – тише и пугливее повторила она. Потому что так и думала. Так поступают многие животные, когда умирают. Она приготовилась продолжить объяснения. Но Беа повернулась к ней лицом, диким не только от ярости, но и от страха, и сделала такое движение вперед, будто собиралась дать Агнес пощечину. Агнес сжалась, уверенная, что сейчас ощутит ладонь матери на своей щеке. Но пощечины так и не последовало. Агнес приоткрыла один глаз и увидела, как мать уходит от костра точно в ту сторону, куда ушел Глен, словно он был истинным севером. К тому времени, как Агнес уснула, мать еще не вернулась. Ее не было в лагере, когда Агнес проснулась с первым появлением серебристого утреннего света.

Она нашла их сидящими вместе так далеко от костра, что его свет казался отсветом на горизонте, а не мерцающим пламенем. И присела на корточки неподалеку, у старой сосны, но если они и заметили ее, то не подали виду. Они вели себя, будто остались вдвоем где-нибудь в укромном уголке, а не под открытым небом.

Глен полусидел, привалившись к своим пожиткам. Его клочковатая седая борода скрадывала щеки, но Агнес знала, насколько они впалые. Он казался клочком кожи – слишком маленьким и потрепанным, чтобы на что-нибудь сгодиться.

Беа устроилась рядом – придвинулась вплотную, почти прислонилась к нему. Рядом с ней стояла грубо вырезанная деревянная миска, в руке Беа держала тряпку. Окунула ее в миску и извлекла, с тряпки капало. Мокрой тряпкой она провела по груди Глена.

Глен вздохнул, и его плечи распрямились, будто она как-то сумела снять с них зажим, гладя его по грудине. Он откинул голову.

Агнес озадаченно наблюдала. Как он может расслабляться от ее прикосновений после того, как она сначала сбежала, а потом бросила его ради Карла? Как может принимать ее любовь? Нежность должна сопровождаться еще чем-нибудь, чтобы иметь значение, – чем-нибудь вроде верности.

После того как Беа ушла к Карлу, она стала следить, чтобы о Глене заботились. Но, насколько видела Агнес, на себя эти заботы не брала. До сих пор Беа держалась на расстоянии. Если и наблюдала за Гленом, то издалека. Возможно, эта обособленность матери и создавала ощущение, что ее любовь к Глену кончилась. А теперь, здесь, оказалось, что это совсем не так. Порой Агнес сомневалась в мотивах матери и предполагала, что она руководствуется некими скрытыми желаниями. Но на этот раз Агнес не усмотрела никакой двусмысленности в том, как мать нежно целовала Глена в щеки, в виски, закрытые глаза и лоб, а он улыбался блаженно и печально, а потом, когда она поцеловала его в губы, он потянулся к ней всем телом. Он был влюблен. Как и, похоже, ее мать. Агнес вспомнилось все время, проведенное без нее, после того как мать бросила их. На ее памяти Глен ни разу не выказал гнева. Словно был убежден, что она поступила так лишь в силу необходимости, поэтому он не вправе ее винить.

Сидя в тени, Агнес смотрела, как Беа лежала в объятиях Глена, и ее голова на его костлявой груди слегка приподнималась при каждом вдохе. Глаза обоих были закрыты, но они не спали. У Агнес потеплело в груди, ей вспомнилось, как они годами спали вместе. Мать и Глен – обнявшись, она сама – в их ногах. Глядя на них сейчас, Агнес впала в уныние. Ей снова хотелось в семейную постель, быть той, с кем они хотели проводить время, отведенное для нежностей. Скучают ли они по ней прямо сейчас? Скучают ли по тому, как она держалась за их щиколотки?

* * *

Община задержалась на одном месте на несколько ночей и обработала фазанов, которых наловили Охотники.

Теперь, когда Глен держался поодаль от всех, Беа стала ложиться вместе с Агнес. Но при этом старалась свернуться в клубок как можно туже – нарочно, как думала Агнес, которая то и дело просыпалась и мерзла всю ночь. Ей не хотелось так спать. Однажды ночью Агнес пожертвовала теплом костра и отправилась на поиски Глена.

Поначалу ей показалось, что и он развел костер. Но потом она поняла: все, что она видела – зарево на горизонте, черная змея дыма, ускользающая в темнеющее тускло-синее небо, – находится намного-намного дальше от нее, и это вовсе не костер. Может, какие-то остатки заката. А дым – не что иное, как иллюзия.

– Привет, детка, – услышала она голос Глена.

– Как ты узнал, что это я?

– Понял по звуку шагов.

Агнес загордилась Гленом – тем, что он отличает ее приближение, – и вместе с тем смутилась, что ее так легко узнать.

– Не волнуйся, – уловив ее разочарование, добавил Глен. Подойдя ближе, она увидела, что он улыбается. – Я отличаю только твои шаги. И лишь потому, что провожу много времени, прислушиваясь к ним. Никто другой не сумел бы тебя услышать.

– Хорошо. – Она присела рядом с ним на корточки. – Ты можешь вернуться в лагерь?

– Я бы лучше остался здесь.

– Но я мерзну, когда сплю.

– А как же твоя мама? Она вроде бы говорила, что спит с тобой.

– Да, но не согревает меня. Ей не нравится, когда я прикасаюсь к ней.

– Да нет же, ей нравится.

– Нет, она отодвигается, когда я тянусь к ее ноге.

– Может, просто во сне.

– Нет, она не спит. И делает это нарочно.

– Агнес, в это мне трудно поверить.

– Это правда. Она не хочет быть со мной. Я ей не нравлюсь. – Агнес стало тесно в груди, как будто подступал приступ кашля. Глаза увлажнились.

– Твоя мама очень любит тебя. Все, что она делает, – только ради тебя.

– Неправда.

– В основном правда.

– Она многое делает для себя.

– А ты разве нет?

Этот довод показался Агнес нечестным. Ведь она ничья мама. Но этого она не сказала.

– Ты же нет, – возразила она.

– Конечно, и я тоже.

– Нет, только не ты, и уж точно не стал бы так делать, если бы у тебя были родные дети.

Глен с невнятным возгласом нахмурился.

– Что-то не так?

– Я думал, у меня есть мои родные дети. Смешная девчушка, которая иногда болтает глупости. Например, что у ее папы нет детей.

– Ты же понимаешь, о чем я. На самом деле ты мне не папа.

– Я считаю иначе, – сказал он.

– Знаю. Просто я думала о Маделин.

Глен вздрогнул, как от удара.

– О-о…

– Прости.

– Нет, ничего. Приятно слышать ее имя. Я и не подозревал, что ты его знаешь.

– Знаю.

– Тебе мама сказала?

– Нет.

– Ты сама услышала?

– Да.

Глен улыбнулся.

– Все-то ты слышишь, да?

Агнес улыбнулась и гордо кивнула:

– Это моя работа.

– Нет. – Он снова нахмурился. – Твоя работа – быть молодой.

– Извини, что сказала ее имя.

Он усмехнулся.

– Говори сколько хочешь. Его приятно слышать, я не обманываю. – Он продолжал улыбаться. – Но речь не о ней, потому что ее здесь нет. А ты есть. И ты – моя девочка. А если бы и она была здесь, я относился бы к Маделин так же, как к тебе. Как относится к тебе твоя мама.

– Хм-м… – В этом Агнес сомневалась.

На земле перед ними блеснули два янтарных глаза.

– Мышь, или крот, или моль, или тролль? – спросил Глен.

– Тролль, – ответила Агнес.

– Вот и я так подумал. Кыш, тролль. – Он повысил голос, и неизвестное существо порскнуло прочь. Глен откашлялся, потом сказал: – Иногда я ругаю себя за то, что держу тебя здесь. Думаю, надо было нам уехать, когда тебе полегчало.

– Не смей, – решительно прервала Агнес.

– А?

Агнес хотела добавить что-то еще, но, едва открыв рот, поняла, что захлебывается нарастающими чувствами. Она смотрела на черное небо, на почти невидимую линию горизонта. Слушала, как летучие мыши щелчками прощупывают свое окружение и находят ее. Легкий ветер приятно холодил кожу после знойного дня. Она сидела вдвоем с Гленом, ее отцом, под открытым небом, среди животных и неподалеку от Общины. Кем бы она была сейчас, если бы они не приехали сюда?

– Хочу не уезжать никогда, – сказала она.

Глен притянул ее к себе и поцеловал в лоб.

– Знаю, что хочешь, – все еще хмурясь, подтвердил он.

– Пожалуйста, давай вернемся в лагерь, – попросила Агнес. – Мне одиноко по ночам.

– А как же мама?

– Пусть идет спать с Карлом. Ей все равно хочется к нему. – Агнес чуть вздрогнула, сказав такое Глену. Это было жестоко.

Но Глен лишь рассмеялся, тонко и опустошенно.

– Ох, Агнес! Того, чего ты не знаешь о своей матери, хватит, чтобы заполнить каньон.

– Я знаю больше, чем ты думаешь.

– М-да?

– Знаю, что она считает, будто защищает нас.

– Но?.. – подсказал Глен.

– Мне не нужно, чтобы она меня защищала. И тебе тоже. И даже если бы нам требовалась помощь, есть другие способы.

– Твоя мама знает, что делает. И я знаю. Мы одна команда.

– Как ты можешь так говорить, если она с Карлом?

Глен с расстановкой, настойчиво повторил:

– Я знаю, что она делает. – Он словно старался придать этим словам истинность. – И она это знает. Мы одна команда.

Агнес уставилась на него.

– Ты дурак, – негромко сказала она. Понимала, что это обидно, но не смогла подобрать другого слова.

Глен моргнул. Ей показалось, что его глаза на миг увлажнились, но из них не выкатилось ни слезинки.

– Может быть, – согласился он.

Они умолкли. Паузу в разговоре заполнил кроличий сыч. Облако поспешило спрятать луну. Агнес передернулась.

Глен нарочито потянулся, потом хлопнул себя ладонями по бедрам.

– Но я, – громко, с наигранной веселостью заговорил он, – отвечу на твой вопрос: да, я вернусь в спальный круг. Здесь у меня чертовски мерзнут ноги.

Агнес улыбнулась. Она помогла Глену встать, отметив, как у него трясутся колени. Но он сохранял равновесие без ее помощи. Она собрала его постель, и они пошли. Ей казалось, будто она самая младшая в стаде, а он – самый старший и важный. Понятно, что больше никто так о нем не думал, но рядом с ним она испытывала гордость. И не считала, что ему обязательно быть вожаком, чтобы его признавали важным, хотя ей было ясно, что в стаде все устроено иначе. Перебросив его постель через плечо, она освободила руку и взяла Глена под локоть.

Всю дорогу Агнес улыбалась и не перестала, даже когда заметила, что за их приближением следит ее мать с осунувшимся и недовольным лицом. Они дошли до края лагеря, и Беа поднялась со своего места и направилась к постели, где спала вместе с Агнес. К тому времени, как они достигли спального круга, она подхватила свою шкуру. Скованно улыбнулась Агнес, и та попыталась повторить ее улыбку, чтобы подразнить мать. Но вместо обиды заметила в материнских глазах смех. На Глена она не обратила внимания, направилась туда, где расположился Карл, и положила свои шкуры на его постель.

Переведя взгляд на Глена, Агнес с удивлением обнаружила, что он не провожал мать взглядом. Он улыбнулся Агнес. Ущипнул ее за щеку.

– Спать пора. Готов, Иов? – спросил он.

– Никакой я не Иов, – возразила она.

– Нет, значит? – Он почесал в затылке. – Ни за что бы не подумал… – Все это он обычно говорил ей всякий раз, когда они готовились к выходу из квартиры. В те давние времена, когда она была маленькой девочкой, а он – другом ее матери и они собирались выйти в суровый и многолюдный мир за пределами их уютного дома.

* * *

Пока Община ужинала, а горизонт поглощал солнце, Агнес вдруг насторожилась. Она оглядела сидящих вокруг костра и увидела, что почти все замерли, тревожно прислушиваясь. Все головы были повернуты в ту сторону, откуда донесся единственный хруст.

Они вглядывались в сгущающиеся сумерки. Агнес разглядела тень человека с сутулыми плечами. Как будто он сунул руки глубоко в карманы. Но подробности тонули в тусклом свете и зарослях полыни вокруг него.

– Ты кто еще такой? – крикнул Карл тени.

Тень дрогнула, присела и съежилась. По волосам скользнул красноватый отблеск солнца.

– Отвали на хрен! – заорал Карл.

Тень бросилась прочь, оглядываясь через каждые несколько шагов, мелькали белки глаз, язык вываливался изо рта.

– Ему нужна вода, – сказала Дебра.

– Нам самим она нужна, – отрезал Карл.

– У нас есть вода. – Дебра перевела взгляд на Беа.

Беа сказала:

– Никакой воды.

Община сделала вид, будто вновь засмотрелась на огонь с его пляшущими языками. Все покрепче сжали пальцы на своем примитивном оружии.

– Мы с Хуаном подежурим до утра, – решил Карл.

Тень исчезла, и этой ночью ее присутствие больше не ощущалось.

На следующий день Община была на взводе, все то и дело отрывались от работы и смотрели вдаль, ожидая возвращения крадущейся тени.

Следующей ночью она вернулась. На этот раз подошла ближе и гораздо больше напоминала человека. С отросшей щетиной, как у трупов. Как у того мертвеца на хребте с его мертвой бородой. У дяди Брэда. При этом воспоминании Агнес язвительно усмехнулась. Неизвестный был в хлопковых шортах и городских ботинках на тонкой подошве. Баллон для воды болтался у него вокруг торса, сдутый, пустой. Неизвестный встал на колени. Простер руки ладонями вверх. Глаз он не поднимал, взгляд отводил в сторону.

– Ему нужна вода, – сказала Дебра.

– Нам самим она нужна, – напомнил Карл.

– У нас есть вода. – Дебра опять посмотрела на Беа.

Беа вздохнула. Махнула рукой.

– Дайте ему чашку воды.

Карл ударил себя ладонью по бедру, крепко сжав бескровные губы. Но встал и нашел деревянную чашку, брошенную на землю. Не отряхнув, он наполнил ее водой и пошел прочь от костра, но не к неизвестному, а вправо от него, чтобы вынудить его ползти за водой.

Община опять смотрела на костер. Все услышали шорох и стон напряжения. Потом хлюпнуло, судорожно вздохнуло, закашлялось. И стало тихо. Ложась спать, все полагали, что и неизвестный улегся прямо там, где выпил воду. В ту ночь дежурство несли Фрэнк и Линда.

В самую рань их разбудил визг. Визжала Дебра. Она стояла, кутаясь в шкуру. Неизвестный в хлопковых шортах лежал на ее постели, свернувшись, как мокрица. Он таращил глаза, напрягал мышцы, готовясь к бегству, но не двигался с места.

– Ну все, хватит, – сказал Карл. – Вставай.

– Простите, – выговорил неизвестный, прикрывая рот ладонями.

– Вставай.

– Я замерз, – послышалось с земли.

– Вставай.

– Можно мне капельку супа?

– Вста-вай.

– Я хороший работник.

Карл схватил его под руки, поставил, и какой-то момент неизвестный оставался скрюченным, с ногами, поджатыми к груди, и телом, зависшим над землей. Потом он медленно опустил ноги, и они увидели, что он очень рослый и жилистый. Карл окинул его оценивающим взглядом. Он мог оказаться как очень сильным, так и совсем слабым.

– Идем, – велел Карл и повел неизвестного обратно к зарослям.

Карл повернулся и уже собирался обратно в лагерь, когда человек в шортах протянул к нему руку. Это был жалобный жест, отчаянный, даже скорбный. Таким его увидели все. Но Карл принял его за проявление агрессии, схватил неизвестного за руку и попытался вцепиться ему в горло. Каждому из них досталась пощечина. Они пытались оцарапать друг друга, но мешали согнутые запястья, затрудняя каждое движение. Община впервые увидела, как дерется Карл. И оказалось, что не очень-то умело.

Мужчины двигались по кругу, шаркали ногами, будто танцевали, каждый пытался дать другому оплеуху и в то же время не получить ее самому. Наконец Карл нанес удар незнакомцу в лицо, и тот упал на колено, держась за нос. Карл пнул его по согнутой ноге, незнакомец упал на бок, закрывая руками лицо и прижимая колени к груди. Вставать он не стал.

Карл вернулся в лагерь, день Общины продолжался.

Они убирали после завтрака. Занимались мелкими хозяйственными делами, наводили порядок, будто ждали гостей. Переворачивали мясо в коптильне, растягивали шкуры. Собиратели небольшими группами разошлись на промысел. Они делали что могли, лишь бы отвлечься от присутствия чужака. Но нервничали, поэтому справлялись плохо. Проскребли дыру в одной из шкур. Уронили мясо в коптильный костер. Испортили целую партию кедровых шишек.

Во время ужина незнакомец подполз ближе в земляной коросте, свесив язык. Карл направился к нему, схватил за воротник флисового свитера и потащил его вялое длинное тело обратно к границе лагеря.

Незнакомец уселся между кустами полыни, точно в том же месте, где рухнул утром. Срывал листья и медленно жевал их. Голод они не утоляли, в конце концов от них ему должно было стать плохо. Засыпая, все слышали, как он уползает прочь. Слышали, как ударила в землю струя поноса и как заскулил неизвестный.

Утром Дебра вновь застала его запутавшимся в ее шкурах, и Карл выгнал его за пределы лагеря и снова с ним подрался. Они исполнили тот же танец, что и накануне, но на этот раз он закончился гораздо быстрее. После нескольких поворотов на пыльном танцполе Карл нанес удар и свалил своего партнера с ног.

Тот же цикл повторился в следующие две ночи и два утра. Дебра перебралась спать к Хуану. Утром неизвестного заставали в постели Дебры, блаженствующего в уюте и одиночестве. И Карл опять выволакивал его из лагеря.

На третий вечер у костра Дебра объявила:

– Вчера я отнесла ему объедки.

– Это запрещено, – с горечью отозвался доктор Гарольд.

– А мне плевать, – сказала Дебра. – Сегодня я сделаю то же самое.

– Дебра, почему? – спросила Беа.

– Потому что хочу снова спать в своей постели, – бросила она. Хуан нахмурился, глядя на нее, она нахмурилась в ответ. – Во сне он брыкается.

– А она тянет одеяло на себя, – ответил он. Оба протерли осоловелые от недосыпа глаза.

– Сам он не уйдет, – хрипло подал голос Глен. – Может, обсудим, как быть?

– Предоставьте это мне, – заявил Карл. Этим разговор и закончился.

Когда все стали расходиться по постелям, Карл направился туда, где скорчился неизвестный, и пнул его. Все увидели, как неизвестный пытался распластаться по земле, но Карл не дал ему, пнув в живот.

– А ну лежать, – скомандовал Карл, хотя было ясно, что неизвестный не собирается отбиваться. Карл ударил его ногой по спине и оседлал. Оттянув голову за волосы, он нанес четыре удара ему в лицо. Потом отпустил волосы, и неизвестный уронил голову на землю так, будто там ей и было место. Карл наклонился к нему, словно собираясь поделиться секретом, и некоторое время нависал в такой позе, пока остальные затаили дыхание. Затем Карл вернулся в лагерь и заполз в свою постель, где ждала Беа.

Утром неизвестный неумело развел костер. Его губы были вспухшими и лиловыми. Щека раздулась, как защечный мешок бурундука.

Те, кто должен был готовить завтрак, взялись за дело, неизвестный внимательно наблюдал за ними, мысленно делая заметки. Когда все расселись вокруг костра, чтобы перекусить, он тоже сел. И когда каждому дали по миске подгорелого риса, он тоже получил свою.

– Это Адам, – объявил Карл.

– Привет, Адам, – сказали все.

Адам пытался улыбнуться, но никаких эмоций не отразилось на его перекошенном лице.

– Расскажи нам немного о себе, Адам, – попросила Дебра.

Тогда-то они и услышали, что в штате Дебри есть и другие люди. И что те находятся здесь уже некоторое время. И скоро приедут другие.

С трясущимся от гнева подбородком Карл заявил, что кем бы ни были эти люди, они останутся Нарушителями. Но Адам сказал, что имя у них уже есть. Они назвались Отщепенцами.

* * *

Сестру, Брата и Кедровую Шишку разбудил страшный сон, в котором им завязали глаза и потащили в лиловой ночи куда-то в грязные берлоги Отщепенцев. Все трое рассказывали, что видели дикаря, которого, как было известно взрослым, не существовало на свете. Этот дикарь был сплошь покрыт грязью, изо рта у него капала кровь животных. Наверное, такими дикарями жителям Города представлялись члены Общины. Но, скорее всего, те, другие люди, выглядели как Адам. Их городская одежда испачкалась и повисла на них мешком, и тем не менее это была городская одежда. Вдобавок они обросли, но было все еще видно, как именно профессиональный парикмахер подстриг их в последний раз. Подошвы их обуви потрескались, но оставались резиновыми подошвами. У них все еще сохранились джинсы. И не успевшие разбиться очки. Они выглядели не частью Дебрей, а их жертвой. Напрашивался вопрос: Адам, похоже, безобиден, а как насчет остальных?

По словам Адама, Город, каким его знала Община, не шел ни в какое сравнение с нынешним, потому-то люди и бежали оттуда, пускались в рискованное путешествие, лишь бы спрятаться в последнем месте, где это еще было возможно. В последних дебрях. И всякий раз, когда Новоприбывшие пытались понимающе кивать, напоминая, что еще не так давно жили в Городе, Адам нацеливал на них палец и рявкал:

– Нет, вы не понимаете. Ничего вы не понимаете.

Его рассказов хватило на несколько дней. Но однажды вечером он замолчал. Они решили, что неплохо было бы познакомить нового слушателя с их собственными рассказами – о том, как все начиналось, с Балладами, которые они сложили сами. И Хуан принялся рассказывать их, расхаживал вокруг костра, возбужденно блестел глазами, строил гримасы, жестикулировал. В Городе он играл в любительском театре, объяснил он всем, и они услышали об этом впервые.

Адам слушал его в первую ночь вежливо, во вторую – рассеянно. В третью выставил вперед кулак с поднятым большим пальцем и повернул руку пальцем вниз.

– Фу-у! – протянул он, перебивая рассказ Хуана о злополучной охоте. Хуан замер.

– Что, прости? – спросила Беа.

– Я сказал «фу-у». – Адам высунул язык. – Все ваши истории – скукотища. И если уж на то пошло, годятся только слезу выбивать. – Он потер кулаками глаза, будто плакал: – Ы-ы-ы, хнык. Лишения? Да вы еще легко отделались! Вы, ребята, просто взяли и вошли. Небось вас еще на грузовом самолете привезли.

Община молчала, поскольку это была правда.

– Вы вошли в штат Дебри через двери, и они были широко распахнуты. Чуть ли не красная ковровая дорожка раскатана. Так вот, если хотите узнать про лишения, я вам про них расскажу. Нам пришлось бежать из Города. И грузового самолета, чтобы доставить нас, не нашлось. Пришлось добираться сюда пешком. Когда нам везло и попадался какой-нибудь грузовик, приходилось платить водиле. И так продолжалось много месяцев подряд. Всю дорогу мы старались не попасться властям. Во всяком случае, те, кто выкарабкался. А это удалось далеко не всем, вот так-то. Так? – гаркнул он, и они вздрогнули, кое-кто послушно закивал. – Но мы пробыли здесь долгие годы, а вы об этом даже не догадывались. Все мы знали, кто вы такие. Все видели ваши голые задницы, когда вы срали. А вы даже не подозревали, что мы существуем.

Община была ошарашена.

Карл зацепился, за что смог.

– Долгие годы? – переспросил он. – Тогда почему же твоя одежда еще почти новая?

– А я и не говорил, что я провел здесь годы. Мы. Они. Отщепенцы.

– Как же ты ухитрился отыскать их, если даже мы их никогда не видели?

– Видимо, искать умею лучше, чем вы.

Это разозлило Карла.

– А по-моему, ты бывший Смотритель, которого уволили, крышу у тебя снесло и уезжать ты не захотел.

– Нет, я – Отщепенец. Я у них в команде. Мы не соблюдаем чужие правила. Мы устанавливаем свои. – Адам согнул руку, демонстрируя бицепс. От усилий рука затряслась. Он все еще выглядел истощенным донельзя. Трудно было определить, сочиняет он или говорит правду.

– Вы не соблюдаете правила, а влетает нам, – упрекнул Карл. – Винят во всем нас.

Адам снова принялся тереть глаза.

– Хнык-хнык, мать твою. А ты попробуй побыть в бегах 24/7.

– Нам незачем бежать, – возразил Карл. – Потому что нам разрешено находиться здесь.

Адам ощерился, в нем взыграла зависть.

Беа встрепенулась.

– Важное отличие. Нам разрешили находиться здесь. Вам – нет. Кстати, мы могли бы прямо сейчас связаться со Смотрителями и известить их, что у нас тут Отщепенец. Пожалуй, так нам и следует поступить.

Впервые за весь разговор вид у Адама стал растерянным, а не высокомерным.

– У вас есть телефон?

– Само собой, есть, – хохотнула Беа. Телефона у них не было.

Адам побелел.

– Пожалуйста, не надо! – Он пополз на коленях к Беа. – Прошу вас, обратно мне нельзя. Больше я ни словом не помяну Отщепенцев. Я буду хорошим. Обещаю.

При виде сжавшегося от страха Адама всякое желание угрожать ему пропало. Беа кивнула.

Адам с дрожью поднялся и ушел спать под дерево, а Дебра возмущенно уставилась на Беа.

– Это было подло, Беа, – осудила она.

Дебра ушла за Адамом – Агнес решила, чтобы утешить его. Видимо, она и объяснила, что телефонов у них нет, потому что разговоры в духе «Отщепенцы то, Отщепенцы се» возобновились. Порой казалось, что Адам фанатеет от Отщепенцев, но не обязательно причисляет себя к ним.

После этого случая Дебра и Адам стали неразлучны, что всерьез расстраивало доктора Гарольда.

– Не понимаю, зачем мы пригрели этого… беженца, – бормотал доктор Гарольд всякий раз, когда его кто-нибудь мог услышать.

– Да хватит уже! – вскипела Дебра. – У него столько же прав быть здесь, сколько и у нас.

– А вот это уже заведомая ложь, – парировал доктор Гарольд. – Прав быть здесь у него нет никаких. А у нас – все сто процентов. У нас есть официальные бумаги.

– Мы в свободной стране, – возразила она.

Хуан фыркнул.

– Ничего подобного, Дебра. – Он все еще дулся с тех пор, как спал вместе с ней.

– И вообще, это против правил, – негромко продолжал доктор Гарольд.

– С каких это пор ты стал таким приверженцем правил? – огрызнулась Дебра.

У доктора Гарольда отвисла челюсть.

– Дебра, я всегда был их приверженцем, – явно уязвленный, напомнил он. – Неужели ты не знала?

Дебра раздраженно и отчужденно пожала плечами.

– Адам! – резко позвала она, тот рывком поднял руку с того места в спальном кругу, где устроился, и она ушла укладываться вместе с ним.

Доктор Гарольд удрученно потупился. Мама Патти потрепала его по руке.

Принять решение, как поступить с Адамом, оказалось непросто. Его приставили к мелкой лагерной работе. Справлялся он неплохо, но не блестяще. Обучать его премудростям им не хотелось, потому что все, что они узнали и усвоили за годы, теперь казалось ценностью. Это были знания, которые они считали нужным оберегать и держать в секрете. Поэтому они разделывали мясо, дубили шкуры, штопали, чинили и зашивали, оббивали наконечники стрел, провеивали рис, шелушили кедровые шишки, фильтровали воду, отвернувшись от него. Дебра показала ему, как шить жилами, хоть ее и просили не делать этого, но в остальном от него прятали навыки и тайны. Они не знали, враг он или нет. Но понимали, что он им не друг.

И все же Адам узнал о том, что они предпочли бы скрыть от него.

– Зачем вы идете к Кальдере? – спросил он однажды вечером после того, как долго скрывался в тени. Карл и Беа прокладывали предполагаемый маршрут на ближайшие дни.

– Куда нам велено, туда и идем, – сказала Беа.

– Хм-м…

Они возобновили обсуждение, но уже шепотом.

– А зачем вам велено туда? – снова вмешался он и прищурился. – В смысле, вы вообще в курсе?

– Разумеется, в курсе. Там будет вечеринка.

– Вечеринка? – взвыл от смеха Адам.

– Да, на Кальдере новый пост, они устраивают вечеринку в честь открытия.

– Единственное, что есть на Кальдере, – это их Хижина, их особое место для сборищ. Можете мне поверить, на вечеринку в Хижине Смотрители вас ни за что не позвали бы. Они вас ненавидят.

– Неправда. – Беа села прямее. – Эту вечеринку устраивают для нас.

– Хм-м… – снова промычал он, поглаживая подбородок и всматриваясь в Беа. – А я-то думал, ты вроде как с мозгами.

– Не начинай, – прервал его Карл.

Адам вскинул руки.

– Эй, я же просто говорю, что не стал бы доверять Смотрителям. Особенно если бы они позвали меня на вечеринку. Ну и что они сделают, когда вы туда доберетесь, – зажарят вас на открытом огне?

Беа закатила глаза.

– Не болтай чепухи. Мы знаем Смотрителей с давних времен. Да, среди них есть говнюки. И даже много. Но не все. У нас с ними тесные отношения.

Адам снова взвыл, но на этот раз не объяснил, что его насмешило.

– А я, – вмешалась Хэлен, – дождаться не могу, когда мы туда придем. Мне так нужна славная вечеринка.

– Мне всегда хотелось увидеть Кальдеру, – сказал доктор Гарольд. – Раньше нас к ней не пускали.

Взгляд Адама прыгал по их лицам.

– Поразительно! Вы просто идете туда, куда вам велят идти, и не идете туда, куда вам запрещают. «Слушаюсь, сэр, никак нет, сэр». В смысле, надо отдать вам должное: чтобы попасть сюда, требовалось проявить фантазию. Но слушайте, неужели вы с тех пор затормозились в развитии? Что с вашей свободой воли? Разве не ты разглагольствовал о ней, Карл, – во всех этих дурацких интервью, которые раздавал целую вечность назад?

– Тебе что, еду получать надоело? – пригрозил Карл.

Адам вскинул руки вверх.

– Я никого не хотел обидеть, – заверил он. Хотя явно хотел. Хихикнула только Дебра.

Адам расположился у огня, взгромоздив ноги на Чугунок и пожевывая прутик.

– Просто я знаю, что на вашем месте я бы не пошел. – Он пожал плечами.

Беа обожгла его взглядом.

– А тебя никто и не зовет, – будничным тоном ответила она. – Иди себе куда хочешь. А мы пойдем к Кальдере. Завтра же утром.

Адам хмыкнул.

– Как вижу, решение принято единодушно.

– Разговор окончен, – прервал Карл. – Спать можешь вон там. – Он указал на темный край лагеря. – Вместе с Гленом.

– Можешь лечь со мной, Адам, – вмешалась Дебра, ехидно улыбаясь Карлу.

Агнес посмотрела на Карла: его лицо было свирепым. Перевела взгляд на мать и увидела, что она тоже злится, но совсем по-другому.

Засыпая, Агнес слышала их отрывистый, раздраженный шепот.

* * *

Общину разбудил визг. Дебра. Она стояла у своего места, завернувшись в шкуру. И не сводила глаз с постели у ее ног. Обычно в последнее время там спал Адам, но сейчас постель была пуста – если не считать лужицы крови на шкурах.

Карл встал на колени над лужицей и окунул в нее палец. Принюхался. Лизнул. Скривился.

– Заячья, – объявил он.

– Откуда ты знаешь? – спросила Дебра.

– По вкусу ясно. – Он приглашающе взмахнул рукой. – Сама попробуй.

Кое-кто попробовал. Все дружно кивнули.

Кровь была заячьей.

– Дилетантство, – язвительно процедил Карл. – Он что, думал, мы не попробуем кровь на вкус?

Весь лагерь был разворочен. Пропал мешок с мясом, материалы для шитья и заплат, две шкуры, которые только закончили дубить, и Чугунок.

– Вот сукин сын, – высказался Фрэнк.

– Ну, ему определенно помогли, – решил Карл. – Сам бы он Чугунок не уволок.

Дебра шмыгнула.

– Он сильнее, чем ты думаешь.

– Почему ты защищаешь его? – спросил Карл.

Лицо Дебры скривилось.

– Не знаю. – Она расплакалась и бросилась на постель, прямо в лужу крови.

Все собрались в тесный круг. Одни считали, что Адам действовал в одиночку и заранее подготовил похищение. Другие – что он снова связался с Отщепенцами и те помогли ему. А может, все было подстроено с самого начала. И он был лазутчиком. «Кротом». Но кем бы он ни был, прежде всего он мерзавец.

Агнес считала, что, скорее всего, ему как раз хватило сил, чтобы унести все похищенное в одиночку. Вот почему он взял лишь один мешок с мясом. Несколько человек утащили бы больше.

Двинулись по следу, чтобы выяснить, куда могли унести Чугунок. Обнаружили сломанные сучки, отпечаток ноги, содранную кору и огрызок вяленого мяса на опушке леса, на пути к Кальдере.

– Ну, теперь мы знаем, куда он ушел, – сказала Хэлен.

– Или они, – прошептала мама Патти.

– Думаю, нам следует попытаться опередить его, – объявил Карл. – С этой железякой он далеко не уйдет. – Кулак Карла дергался, он сжимал и разжимал пальцы, будто уже видел прямо перед собой Адама.

Дебра опять всполошилась:

– Не бей его.

Агнес не могла припомнить, видела ли Дебру плачущей когда-либо прежде – даже когда ее жена уехала в самом начале. Или когда погибла Кэролайн. Агнес и не думала, что Дебра способна лить слезы. Она присела рядом со скорчившейся Деброй и положила ладонь ей на спину.

– Мне так жаль, Дебра.

– Не надо ее утешать, – сказала Беа. – Это она во всем виновата.

– Я? – взвизгнула Дебра сквозь всхлип. – Ты сама сказала ему, что в Кальдеру ему нельзя.

– А ты первая предложила дать ему воды.

– Но это ведь ты разрешила, – возразила Дебра. – Ты лидер. Твое дело запрещать. Так что ты и виновата, – разрыдалась она.

Агнес не могла припомнить, чтобы когда-нибудь слышала, как рыдает Дебра. Видимо, у Дебры выдался необычный день.

Беа сжала в кулаки опущенные по бокам руки. И выглядела так, словно за ее стиснутыми зубами теснилась целая лавина слов. Но она подавила их и сказала только:

– Надо попытаться выследить его. Этот котел представляет для нас слишком большую ценность. И в мешке было много мяса. А с наступлением зимы пеммикану нет замены. И, мать твою, хватит уже рыдать, Дебра.

* * *

Они быстро собрались и двинулись в сторону леса, виднеющегося на шлаковом конусе.

Лес раскинулся перед ними. Густой, с высокими деревьями, но не дремучий, как казалось на опушке. Под навесом ветвей птицы порхали с дерева на дерево, все звуки повторяло эхо, хоть и непонятно почему. По прошествии пары дней Агнес сквозь прогалины в растительности разглядела что-то вроде дюн. Рассеянные шлаковые конусы у подножия Кальдеры. Их верхушки были песчаными и голыми, склоны поросли редкими чахлыми елками. Когда-то они были бурлящими вулканическими котловинами, но с тех пор давно уснули.

Двигались быстро, лагерь ставили ненадолго, спали всего несколько часов по ночам, жевали вяленое мясо на ходу. Их вел Карл. Он походил на волка, учуявшего под самым носом мясо. Детям порой приходилось бежать, чтобы не отстать от остальных. Люди растянулись по лесу длинной вереницей. Мучительнее всего переход давался Глену. После пары ночей он едва успевал дойти до лагеря к тому времени, как пора было вставать и идти дальше. И наконец не смог за ними угнаться. Упал на колени, сгорбился, тряс головой, тяжело дышал. Агнес осталась с ним. А Карл уже прокладывал тропу за пределами видимости.

– Мама! – позвала Агнес. Мать сразу возникла впереди на тропе и увидела Глена. Мгновение казалось, что она сейчас рухнет, но она лишь сердито гаркнула:

– Всем бросить вещи – сегодня разбиваем лагерь. – И она кинула на землю свою ношу и поспешила в ту сторону, куда Карл устремился в одиночку.

Все побросали то, что несли, и бесцельно затоптались на месте. Кое-кто из Новоприбывших раздраженно поглядывал на Глена, некоторые Оригиналисты тоже. «В прошлом им случалось расставаться с людьми. Но это же Глен. И это совсем другое дело, – думала Агнес. – Или нет?»

Матери не было довольно долго. Разбили лагерь – нечто среднее между ночным и рассчитанным на длительную стоянку, поскольку не знали, сколько пробудут здесь. Развели костер, но вместо полноценных постелей разложили в круг по одной шкуре на семью.

Возвращающихся Агнес услышала раньше, чем увидела. Два злых, перебивающих друг друга голоса. Когда вдалеке показалась Беа, ее глаза бегали, зубы были сжаты. Она упала на землю рядом с Гленом, скорчившимся у костра. Они оказались настолько близко, что могли соприкоснуться, но она до него не дотрагивалась. Вместо этого грызла ногти. Карл появился следом за ней, каждым движением выражая бешенство. Ходячий скандал. Но он держал рот на замке.

Дебра подала голос первой:

– Долго мы здесь пробудем?

– Пока все не отдохнем и не сможем продолжить путь, – бесстрастно ответила Беа.

Карл вышагивал в стороне, у молодой поросли деревьев. Временами он останавливался, взмахивал рукой, словно собираясь заговорить. Но молчал. Только закладывал руку за спину и снова принимался вышагивать туда-сюда. Все молчали, не глядя друг на друга. Наконец Карл унес свою шкуру в лес. Агнес думала, Вэл с Птенцом Цапли последует за ним, но она осталась на месте. И, кажется, едва заметила, что он ушел.

Атмосфера в лагере слегка разрядилась. Беа исторгла из себя длинный страдальческий вздох. Дебра достала мешок с вяленым мясом и пустила его по кругу.

Агнес пересела поближе к матери.

– Что ты сказала Карлу?

– Что мы сильны лишь настолько, насколько силен самый слабый из нас.

– А он что?

Она покачала головой:

– Глену просто надо отоспаться. Завтра он будет в порядке. И я поведу, чтобы мы держали нормальный темп.

– Вести могла бы я, – предложила Агнес.

Но мать только взглянула на нее. Вид у нее был усталый и встревоженный.

– Нет, я не хочу, чтобы ты шла впереди. Мало ли на что мы наткнемся.

Как раз в ту минуту истошный вопль Птенца Цапли эхом отразился от древесных стволов, и Агнес вздрогнула.

Мать рассмеялась.

– По-твоему, это громко? Никакого сравнения с твоими воплями. Соседям из-за них даже пришлось перебраться на другой этаж.

– Неправда. – Агнес невольно расплылась в улыбке.

– Да, пришлось, – заверила мать. – Так громко ты орала. Такой поднимала шум. И не из-за коликов, как Птенец Цапли. Просто тебе нравилось вопить. Ты так радовалась. И я ничего не имела против.

Агнес слушала Птенца и пыталась представить себя настолько же крошечной, но не могла. Теперь она была гораздо старше и так отдалилась от своего детства, что с трудом вызывала его в памяти. Покраснев, она обхватила себя руками. Слишком много времени прошло с тех пор, как у нее в последний раз шла кровь, и она задумалась, не прекратились ли кровотечения из-за беременности. От этой мысли она слегка улыбнулась. Пока ей не хотелось делиться с кем-нибудь своими догадками. Они казались тайной, которую надо бережно хранить. Хотя бы некоторое время. Наконец-то она убедила Джейка заняться сексом по-настоящему. Он раскраснелся, его голос прозвучал так тихо, что ей пришлось переспрашивать: «Что?» «Я люблю тебя», – прошептал он, уткнувшись ей в шею. Об этом она ничего не знала. Но когда он сначала напрягся, а потом замер и его глаза закатились к небу, она поняла, что внутри у нее впервые появилась чья-то жизнь.

– Зачем ты это сделала?

– Зачем я сделала что?

– Родила меня? Родила ребенка?

Агнес сомневалась, что когда-нибудь решится задать этот вопрос. А когда мать уставилась на нее так, будто была потрясена этой мыслью, вызвавшей в ней бурю чувств, которыми она не желала делиться, Агнес пожалела, что все-таки решилась.

Несколько раз мать открыла и закрыла рот, не издавая ни звука.

– Даже не знаю, что ответить.

Агнес попыталась помочь:

– Ну, может, просто тебе хотелось быть мамой?

Она считала, что дать такой ответ довольно просто.

Беа улыбнулась. Ее глаза увлажнились, она коснулась щеки Агнес, будто смахивала с нее грязь.

– Что-то вроде того. – И она рассмеялась, увидев, как по лицу Агнес скользнула досада. Агнес перестала хмуриться и улыбнулась. Она всегда улыбалась, чтобы вызвать у матери смех.

– Пожалуйста, полным ответом, – нараспев попросила Агнес и протянула маленькую руку к бахроме на материнской тунике. Мать тоже теребила бахрому, их пальцы сталкивались.

– Если коротко – да, я хотела быть мамой.

– Ясно.

– А полный ответ, видимо, такой: я хотела быть моей мамой. Жить ее жизнью. Жизнью, про которую знала, как она сложится. Чтобы и с ребенком, и со всем остальным было хорошо. Но это необязательно означает, что мне хотелось такую жизнь. Просто я считала, что так и будет. Знаешь, я ведь не склонна к авантюрам.

– И все так и было?

– О нет, все было совсем не так.

– Почему?

– Ну, к тому времени мама уже вырастила меня. И я считала, что все сложится нормально. Но, когда у меня появилась ты, я вдруг поняла, что никакой определенности нет. Мы очутились в самом начале нашего общего пути, на котором могло случиться что угодно. Теперь-то это очевидно, но тогда это осознание почему-то потрясло меня. И когда ты заболела, я поверила в это с трудом. Помню, как я думала: «Этого просто не могло случиться». И я испугалась. Не перепугалась насмерть, конечно, но я хорошо помню, как сильно боялась, когда ты была маленькая.

Агнес и без материнских объяснений знала, что иметь ребенка – это и хорошо, и плохо. Это постоянно читалось на ее лице.

Нервничая, Агнес произнесла:

– Интересно, будут ли у меня дети. – Она надеялась, что ее слова прозвучат небрежно и не выдадут, почему она об этом заговорила.

Беа улыбнулась:

– Если ты хочешь, тогда будут.

– Как думаешь, я справлюсь?

– По-моему, ты справишься прекрасно.

– А больно будет? – Агнес пока еще смутно представляла, как это будет, но, по ее предположениям, это должно было случиться в густом лесу среди ночи или среди запахов плайи, где ее крики боли вспугнут разлетающихся с криками птиц. Она слышала, как рожали женщины, и думала, что это ужасно. Но вдруг ей вспомнилось увиденное тайком тельце Маделин, которое извлекла из себя мать. Судя по виду, мать не особо мучилась, в основном молчала, пока все не кончилось, и лишь тогда сжала кулаки и разразилась криком.

– Безусловно, больно будет, – подтвердила Беа. – Но родовые муки не длятся вечно. Это лишь начало. Быть мамой означает еще многое другое.

– Например?

Беа усмехнулась.

– Например… – начала она и повторила: – Например… – И она крепко прижала к себе Агнес. Та заерзала, но высвободиться не смогла. Она кашляла и отплевывалась, кряхтела, всеми доступными способами выражая недовольство. Но Беа только смеялась и крепче сжимала ее в объятиях, качаясь вместе с ней так, будто она снова стала младенцем. В материнских руках Агнес всегда чувствовала себя намного младше. Ее ноги разметались по коленям матери, руки были бесполезно, вроде кукольных, прижаты к бокам. И она отдалась ритму, строгой материнской любви и уже почти, вот-вот была готова уснуть.

Агнес проснулась теплая и довольная, потому что все они, Глен, Беа и Агнес, спали, прижавшись друг к другу у костра. Как одна семья после возвращения матери они не спали еще ни разу. И не занимались другими делами. Солнце резало на ломти просветы между деревьями, готовясь отделиться от земли. Остальной лагерь, похоже, спал. Агнес смотрела, как дрозд спешит к ней, будто с важным сообщением. Вдруг он замер. Потом снова заторопился. И остановился. А потом дрозд улетел, солнце заслонила тень, и ее пробрал озноб. Она зажмурилась. Лицо Карла загородило свет, уставившись на них сверху. Он молчал. И не стал будить ее мать или Глена. Они лежали вместе, мать положила голову на свои сложенные на боку Глена руки, вжалась плечом в его живот, и его костлявое тело изогнулось вокруг нее, защищая и оберегая. Карл немного помедлил и, крадучись, удалился, успев охватить их взглядом блестящих глаз.

* * *

Через три дня походка Глена снова стала уверенной и бодрой. Он встал в очередь за завтраком и съел полную миску каши. Помог убрать после завтрака, хоть это была и не его работа. Потом обошел лагерь в поисках микромусора, хоть они еще и не начинали укладываться. И с его лица не сходила самая странная из улыбок, какие только видела Агнес. Он казался умиротворенным. По-видимому, отдых сотворил с ним чудо. Агнес заметила, как мать в предыдущие дни довольно поглядывала на него. Будто восхищаясь собственным достижением.

После завтрака Карл созвал всех на собрание к костру.

– Мы уже отдохнули, пора двигаться дальше. К счастью для нас, с Чугунком Адам не мог уйти далеко. Но мог сменить направление. Вот я и хочу отправить по его следу пару групп в разные стороны. После того как солнце начнет снижаться, встретимся здесь. И еще успеем до темноты пройти немного. Линда, Хуан и Хэлен, идите в сторону заката. Мама Патти, доктор Гарольд и Джейк, идите на восход. А мы с Фрэнком и Гленом направимся прямо в гору. Остальные ждут здесь с Вэл и Беа.

– Постой, – растерянно сказала Беа. – Глен должен остаться. Я пойду вместо него.

– Беа, я хочу пойти, – с той же странной улыбкой заверил Глен. – Это из-за меня мы потеряли след Адама. Вот я и хочу помочь найти его.

Беа прищурилась, глядя на него.

– Нет. Это неудачная затея. Ты должен остаться здесь.

На них глазели со всех сторон.

– Нет, Беа, я должен внести свой вклад. Карл прав.

Глаза матери вспыхнули, она уставилась на Карла.

– Что это значит – «Карл прав»? Что сказал Карл?

На ее лице отразилась нескрываемая паника вперемешку с ехидством, но Карл по-прежнему выглядел невозмутимым и скучающим.

– Я просто не могу сдаться. Не для того я приехал сюда.

– Ты приехал сюда потому, что от этого зависела жизнь нашей дочери, или ты забыл? И потому что тебе нравилось прикидываться пещерным человеком.

Глен поморщился.

– Это некрасиво, Беа.

– Плевать. По следу ты не пойдешь. Пойду я.

Карл вмешался:

– Я не хочу, чтобы ты уходила отсюда. Здесь нужен старший. Без обид, но нельзя просто взять и оставить детей под присмотром одних только Вэл и Глена, который, как ты сама говоришь, слишком слаб для ходьбы. Мы не знаем, кто скрывается в округе. Вдобавок ему предстоит идти еще много дней, так что пусть лучше начинает сразу.

– Беа, – сказал Глен, – мне это нужно.

– Может, для разнообразия все же прислушаешься к Глену? – поддержал Карл. – Он-то понимает, как важно нам сохранять подвижность. Как важно оставаться гибкими. Иначе мы не выживем.

Беа уставилась в упор на Карла, потом на Глена. Казалось, она сейчас расплачется. Но вместо этого она издала надменный смешок.

– Ну что ж, если Глен настаивает, кто я такая, чтобы останавливать его?

Глен приложил ладонь к щеке Агнес.

– Пока, милая.

Он пожал руку ее матери и долго не отпускал, а его странная утренняя улыбка исчезла, уступив место грустной гримасе с опущенными уголками губ.

Агнес наблюдала, как мать осмысливает все полученные сведения, пытается разобраться, что из них правда, а что нет. Карл и Глен не сводили глаз с Беа, пока она держала Глена за руку, с трудом сохраняя невозмутимое выражение. Агнес заметила глубоко в ее глазах недоверие. Откровенную тревогу. От этого у Агнес дрогнуло сердце. Она поняла, что впервые с тех пор, как вернулась мать, видит, как они с Гленом общаются прилюдно. Даже когда они спали вместе у костра, они не говорили друг с другом при всех. Проснувшись, мать молча уходила, а Агнес занимала ее место, продолжала согревать Глена и составлять ему компанию.

Глен разжал пальцы первым, но ему пришлось высвобождать руку из пальцев матери силой – так отчаянно она цеплялась за него.

* * *

Все остальные уже вернулись к тому времени, как Карл и Фрэнк пришли в лагерь только вдвоем. Карл нес на шее лису с вывалившимся из пасти вялым розовым языком. Он остановился перед Беа.

– Уверяю, это был несчастный случай, – начал он, не глядя ей в глаза и закаменев лицом. – Я пытался остановить его, но он велел оставить его в покое. – Карл дернул головой в ту сторону, откуда пришел. – Милях в двух вверх по склону.

Карл встал на колени, вынул нож для свежевания и занялся лисой, глаза которой были настолько мертвыми, что казались нарисованными крестиками.

Не говоря ни слова, Беа метнулась в ту сторону, откуда пришел Карл. Агнес следовала за ней в нескольких шагах, бесшумно, не зная, известно ли матери, что и она здесь. Угнаться за матерью было трудно. Агнес не помнила, когда в последний раз видела, чтобы мать шла так стремительно. Вдруг она остановилась. Нет, она помнила.

Она смотрела, как мать бежит в гору кратчайшим путем, всецело сосредоточившись на своей цели, и вновь увидела, как она несется к тому грузовику, вскакивает в кабину к водителю и исчезает. Но на этот раз матери было не к кому бежать. И некуда уезжать. Агнес твердила это себе, будто в голове у нее щебетала птица. Она перешла на бег, чтобы догнать мать, следовать за ней на безопасном расстоянии, как часто делала раньше.

В лесу Беа позвала Глена, и спустя некоторое время Агнес услышала его отклик: «А, привет!» По голосу было слышно, что он невозмутимо и неопределенно пожал плечами. Он повторил «привет», чтобы Беа отыскала его. А когда она подбежала и склонилась над ним, прижав ладони к его лицу, он улыбнулся, и в голосе зазвучали нежность и тоска.

– А, привет, – повторил он, печально улыбаясь ей.

Беа разрыдалась.

Агнес замерла.

– О, нет, о, нет, нет! – Беа упала на колени. – Что же ты натворил? – Она сжала его лицо в ладонях.

– Упал, – ответил он.

Его нога была неестественно вывернута в верхнем суставе, колено направлено почти назад. Виднелась розовая внутренность глубокой раны сбоку на голове. Агнес подползала все ближе, пока не очутилась рядом с ними. И увидела скапливающуюся у него в ухе кровь.

– Тебе, должно быть, очень больно, – сказала Беа.

– Адски.

– Но ты такой спокойный, – удивилась Агнес.

– Я счастлив видеть вас обеих. – Он улыбнулся, и тогда Агнес заметила следы слез на его пыльном лице. Уже высохших. Его глаза подрагивали. От шока.

– Карл сказал, что это был несчастный случай, – сказала Беа. – Правда?

Глен пожал плечами.

– Ага. – Он улыбнулся Беа, потом Агнес, глаза начали заполняться слезами. – Несчастный случай.

Никто из них даже не заикнулся о том, чтобы доставить его в лагерь. Помочь ему было нечем. И это понимали они все.

Глен вздохнул.

– Наверное, надо было все же уйти в Частные земли, – произнес он, взглянув на Беа.

Она положила голову ему на грудь.

– Ох, Глен… – У нее сорвался голос.

Глен облизнул палец и потер ей щеку.

– У тебя нелепый вид.

Беа рассмеялась сквозь слезы.

А Глен продолжал:

– Нет, я серьезно. Ты выглядишь глупо. Все глупо. Вся эта история. Поезжай домой, – велел он. Как будто только что пробудился от сна – уверенный, с ясным взглядом.

Беа выпрямилась.

– Что ты имеешь в виду – «поезжай домой»?

– В смысле, домой. Все это дурость. Цель достигнута. Агнес здорова. Тебе вовсе незачем больше вести такую жизнь, понимаешь? Вот и отправляйся домой.

Беа поднялась на ноги. Скрестила руки спереди на своей одежде из оленьей кожи, словно стесняясь ее. Минуту она, казалось, не знала, как быть. Потом пнула в сторону Глена комок земли.

Он усмехнулся и протянул руку к ее щиколотке. Схватился за нее, потирая за косточкой большим пальцем.

– Ну вот, злишься на то, что совершенно логично. Моя злюка Беа.

– Нет! – выпалила она.

– Всегда такая злая, – продолжал он, гладя ее по икре. – Это первое, что мне в тебе понравилось. Ты добивалась своего. И добилась. Ты только посмотри на нее. – Он кивнул на Агнес. – А теперь езжай домой.

– Нет никакого дома. – Ее голос снова сорвался.

– Вот видишь, опять ты за свое. Конечно же, дом есть.

Она пнула его уже не в шутку, и он поморщился.

– У меня есть для нас планы, и над ними уже ведется работа.

Агнес подступила ближе, инстинктивно желая защитить Глена, но он, кажется, не оскорбился.

– Прости, что расстроил их, – сказал он, проводя ладонью вверх по ее икре, твердой и рельефной, как канат, мышце, запыленной и грязной. – Я люблю тебя, Злюка Беа. Пожалуйста, увези Агнес домой.

– Не командуй мной, – огрызнулась Беа.

– Все кончено.

– Ты не знаешь, каково теперь в Городе.

– Знаю, что скверно. И всегда было скверно, и мы все сделали правильно. Поезжай домой. Подумай, как быть дальше. Ты верно говорила, эта затея с самого начала была дурацкой.

– Никогда я такого не говорила.

– Еще как говорила. Твердила постоянно. И была права.

– Не надо так.

– Сделай это ради Агнес. Теперь она сильная. Больше она не нуждается в твоей защите так, как прежде.

– Не решай за меня, как мне быть с дочерью.

Углы его растянутых в улыбке губ опустились. Он стряхнул пыль с ее ноги и оставил ее в покое. Мышца дрогнула. Глен со стоном перекатился на бок, свернулся клубком, как мог. Пропащая нога волочилась за ним.

Агнес смотрела, как мать стоит над Гленом, вперив взгляд в его спину, в оленью шкуру на ней, вытертую местами до кожи, потому что никто ни разу не дал ему новой шкуры для одежды, даже необработанной, чтобы смастерить из нее что-нибудь. Охотником он был никудышным, а если ему удавалось добыть что-нибудь, он никогда не приберегал хорошие шкуры для себя. Агнес вспомнила, сколько штанов он сшил для нее из шкур оленей, которые сам принес с охоты. Все остальные давали ей какие-нибудь мелочи для одежды или лоскуты на заплатки. Как всем детям. А она никогда не замечала, чем жертвовал Глен с его скудными возможностями, и при этом сам был вынужден обходиться малым.

– Тебе самому следовало делать больше, – обвинила его Беа, глотая слова от гнева и отчаяния. Она поставила ногу на потертую шкуру и толкнула его безвольное тело.

– Пожалуйста, не пинай меня больше. – Он сжался сильнее, прикрывая голову ладонями, словно в ожидании побоев. – Если ты не заметила, мне и без того несладко.

Беа снова толкнула его ногой.

Размахнувшись, Агнес пнула мать в ногу.

– Эй! – воскликнули в один голос Глен и Беа.

Неожиданно строго Глен сказал ей:

– Не смей пинать свою мать.

У Агнес брызнули слезы.

– Но она же тебя пинает.

– Ей меня можно. А тебе ее – нельзя. Ты меня слышишь?

Агнес не помнила, когда Глен повышал на нее голос. У нее путались мысли. Стало жарко и трудно дышать. Она крепко зажмурилась. «Посчитаю до десяти, – думала она. – И тогда все станет понятным». Она сосчитала до десяти и открыла глаза.

Рука Глена лежала на ступне Агнес, его улыбка была грустной, налитые слезами глаза смотрели на нее.

– Слушай, я тебя люблю.

Агнес знала, что и ее глаза увлажнились, но не чувствовала слез.

Всхлипывая, Беа стащила с себя куртку, сшитую незадолго до окончания последних снегопадов, – теплую, пушистую, еще пахнущую дымом и зверем, – и укрыла Глена.

– Спасибо, – сказал он, подтягивая к себе рукав куртки и засовывая край в рот. Он закусил край и застонал. Звук был зловещий и яростный.

Он взглянул на Агнес.

– Я тут подумал… – произнес он невнятно сквозь шерсть куртки. – Может, тебе стоило бы поучиться в школе?

Беа пощупала его лоб.

– У тебя бред?

– А вот и нет.

– У тебя рифма, – сказала Агнес и криво, как смогла, улыбнулась ему.

Глен закашлялся и содрогнулся. Поежился под курткой.

У Агнес перехватило горло, стало стыдно за глупые слова. На сердце словно лег валун.

Но тут Глен вдруг произнес «ха-ха-ха» своим новым, отстраненным, почти шутовским голосом, и – невероятное дело – все они рассмеялись. Мать и Глен хохотали раскатисто, до слез на глазах.

Смех оборвался, Агнес увидела, как улыбка медленно сходит с лица Глена. Следила за каждым подергиванием мышц, наблюдала, как она исчезает, потому что она могла быть для нее последней. Она чувствовала, что он уходит. Посмотрела на мать. Чувствует ли она?

– Ш-ш-ш, – сказала Беа, хотя никто не издавал ни звука. Словно заранее пресекая любые разговоры, а может, в попытке успокоить всех. Все еще прижимая ладонь к щеке Глена, она добавила: – Агнес, по-моему, тебе пора возвращаться.

– Почему? – Ее голос прозвучал пронзительно, не подчинился ей.

– Потому.

– И ты тоже идешь?

– Нет, я задержусь ненадолго.

– Я не хочу уходить. – Агнес упала на колени рядом с Гленом. Он все еще улыбался – печально, через боль, но твердо. Она сжала кулаки на коленях.

– Агнес, – сказала мать, – я хочу, чтобы ты вернулась и сообщила остальным, что мы здесь. Хочу, чтобы ты побыла там, пока я не вернусь. Передай, пусть никуда не уходят. Скажи Карлу, чтобы не уходил.

– Нет. Ну пожалуйста.

– Агнес, иди в лагерь.

Глен коснулся ее ступни.

– Все хорошо, – сказал он. – Можно попрощаться прямо сейчас.

Агнес не сдвинулась с места. Она понимала, что больше не увидит Глена никогда, и уже это было плохо. Но ей не верилось, что она увидит еще когда-нибудь и мать.

– Агнес, – опять твердо сказала мать.

Агнес прижала пальцы к губам, погрызла кончики.

Глен мягко вынул изо рта ее пальцы и пожал ей руку.

– Она вернется, я обещаю.

От лица матери отхлынула кровь, а Агнес вспыхнула, жарко и явно. Понимающе.

Что они станут делать без Глена, когда больше некому будет им переводить?

Агнес склонилась и поцеловала Глена в лоб.

– Дорогая моя дочка, – сказал он. Его губы были сухими, улыбка таяла на коже, но глаза влажно блестели, глядя на нее. – Невозможно гордиться больше, чем я горжусь тобой, – признался он.

Мать взяла Агнес за плечо, поставила ее на ноги, развернула и движением вытянутой руки отправила в сторону лагеря.

Агнес медленно зашагала прочь. Потом остановилась.

– Агнес, – предостерегающе произнесла мать.

Она снова сдвинулась с места и каждые несколько шагов останавливалась в ожидании, когда мать снова прикажет ей идти вперед. А когда перестала слышать приказы – наверное, только потому, что уже была далеко, или потому, что они просто отвлеклись от нее, – остановилась и прислушалась.

Их голоса звучали тихо, разобрать удавалось лишь некоторые слова. Пожалуйста. Никогда. Скоро. Точно так, как когда она, маленькая, лежала в своей маленькой комнате, в маленькой розовой кровати, и слушала, как говорят на кухне взрослые, готовя ужин, которым не поделятся с ней, – особенный ужин, каких ей не дают. Звон бокалов, стук бутылки с вином по столу. Легкая музыка, счастливый смех или озабоченные голоса, если у них серьезный разговор. Все это она восстанавливала по частицам, просто глядя в темноту своей комнаты, а снаружи темнел Город после наступления комендантского часа. И она всегда чувствовала себя защищенной.

Дело было не в том, что сейчас они говорили меньше. В сущности, как и тогда, она не могла разобрать смысл. Скорее, улавливала чувства, заключенные в звучании их голосов. Вроде уюта и расслабленности. Это звучание было таким же, как тогда. Знакомым. Отношение людей друг к другу всегда сквозит в голосе. В том, как они общаются, думая, что их никто не слышит.

Агнес вернулась в лагерь и, не дожидаясь темноты, юркнула в постель из шкур, на которой когда-то в прошлом спала вместе с родителями. Джейк подошел и нырнул под шкуры. Попытался обнять ее, но она его оттолкнула. Это постель ее семьи. Он предпринял еще попытку подползти поближе, как будто знал, что нужно Агнес, лучше, чем она сама, так что она пнула его. Он вскрикнул от неожиданности и удрал. Дрожа, Агнес пролежала в полусне, пока солнце заходило и вновь всходило. Утром Джейк принес ей еду, к которой она не притронулась. Смотрела, как захватывают миску муравьи, и думала обо всей еде, отданной ей Гленом. О еде, которую он не съел сам, в итоге ослабел и умер. И о том, как радостно принимала она эту еду, как бездумно, потому что была ребенком и знала, что именно так люди поступают в отношении детей. Она считала, что если будет нести больше груза во время переходов, то этого хватит, чтобы помочь ему, защитить его. А ему требовалось гораздо больше.

На следующий день, как только они выстроились в очередь за ужином, ее мать вышла из темноты, вернувшись в лагерь. Куртка снова была на ней. На левой руке виднелся мазок крови Глена.

В первую очередь она подошла не к Агнес, а к Карлу. Он положил руку ей на плечо, она ее стряхнула. Они перебросились несколькими словами – сначала серьезно, даже зло, приглушенными голосами. Потом уже мягче. И просто тише. И наконец засмеялись. Смеясь, Беа беззаботно запрокидывала голову. От ярости перед глазами Агнес вспыхнули звезды.

После ужина Беа наконец подошла к ней у костра. Обняла ее и поцеловала в лоб.

– Глен так любил тебя, – сказала она.

Агнес стояла неподвижно, закаменев, словно ее мать была хищником, а сама она – добычей. Ей хотелось удрать. Хотелось броситься к матери на шею и зарыдать. Она не шевельнула ни единым мускулом.

Беа сжала ее крепче.

– Агнес, если хочешь плакать, это нормально.

Агнес пробормотала:

– Ладно.

Мать взяла ее за плечи, всмотрелась в лицо, но Агнес отвела взгляд. Смотрела, как рыжие жучки выползают из дерева, спасаясь от огня, губящего их дом. А видела перед собой, как мать смеялась вместе с Карлом. Как мать бежала к тому грузовику. И вспоминала, как сама держала Карла за руку во всех переходах, которые они проделали, пока матери не было с ними.

Мать сказала:

– Я перенесу свою постель, будем опять вместе. Думаю, будет отлично. Ты хочешь?

– Нет, – ответила Агнес. – Мне и одной хорошо.

– Уверена? – спросила мать.

Ее голос звучал разочарованно, и сердце Агнес дрогнуло, потом рухнуло в пятки.

– Да, – подтвердила она.

– Ладно. – Мать опять попыталась обнять ее.

– Он умер? – спросила Агнес, все еще упорно глядя в землю. Конечно, умер. Но ей хотелось услышать это от матери.

– Да, умер.

– Тебе пришлось убить его или он умер сам? – Пересохшие губы Агнес натянулись, во рту стало горько, желудок судорожно сжался. Голос звучал ровно.

От этого вопроса у матери задрожали колени. Казалось, она сейчас не устоит на ногах и свалится в костер.

– Агнес… – выдохнула она. Но потом с трудом выговорила: – Он умер.

– Ты провела обряд? Дождалась грифов? И койотов? – Ей хотелось налететь на нее ураганом. Хотелось быть беспощадной.

Впервые за весь разговор Агнес взглянула на мать. Хотела увидеть нанесенный ей ущерб. Заметить, что ей больно так же, как самой Агнес. Так же, как было больно Глену.

Лицо матери будто заволокла туча. Глаза были красными, кожа вокруг них побагровела, как от удара. Полосы на ее лице, промытые слезами, слились одна с другой, так что лицо стало почти чистым. Она выглядела, будто плакала, и плакала навзрыд несколько дней подряд. Как же тогда она могла смеяться вместе с Карлом? Агнес поперхнулась воздухом. Запаниковала. Лишь сейчас она поняла, что по ее вине в отношениях между ними возникли трудности нового рода там, где раньше было только горе. То, что они могли разделить друг с другом. Агнес окатила волна стыда, вызвала мгновенное желание упасть на колени, уничтожить все только что сказанное. Но обратного пути не было. Слишком поздно. Почему мать упорствует в своем стремлении быть множеством разных людей одновременно, когда Агнес она нужна единственная? На лице матери отразилась буря, похоже, она была не в ладах даже с собой. Такими глазами мог бы смотреть олень, которому Агнес собиралась перерезать горло. Это был и поток отчаяния, и пронзающий его удар молнии. И ей стало ясно, что надо держаться, покрепче опереться на ноги. Потому что этот удар молнии – последняя защита.

Мать повернулась к костру и теперь стояла плечом к плечу с дочерью. Не глядя на Агнес, она сказала:

– Есть вещи, которых ты не понимаешь. Тебе кажется, что да. А на самом деле нет. Надеюсь, тебе никогда и не придется.

Впервые за все время Агнес поверила, что на этот счет мать права. Она взглянула на профиль матери при свете костра. Он был страшен.

– Я люблю тебя, – яростно выпалила мать. – И знаю, что ты любишь меня.

Глаза Агнес наполнились жгучими слезами раскаяния. Она протянула руку, но мать зло отпрянула, и Агнес замерла.

Мать продолжала медленным и самым жестким тоном, какой Агнес когда-либо слышала от нее:

– Но если тебе не нравится то, что ты видишь, Агнес Дэй… – Мать плюнула в костер. Плевок зашипел на раскаленном угольке. – Тогда лучше закрой свои сраные глаза.

Весь свет ночи погас.

Мать отвернулась от нее и ушла спать к Карлу.

* * *

Ошибиться в том, что они достигли вершины Кальдеры, было невозможно: теперь ветер дул им не в спину, а в лицо. Земля вокруг казалась плоской, но лишь потому, что они долгое время провели на горном склоне. Им уже довольно давно не попадалось удобных точек обзора. Но здесь, на самой высокой вершине окрестностей, они видели, откуда пришли. И оценили протяженность своего маршрута с бесконечными подъемами и спусками, по которому они двигались все прошлые сезоны. У Кальдеры имелась широкая полоса холмистых предгорий. Они увидели множество шлаковых конусов, торчащих там и сям на поросшей деревьями местности. Верхушки некоторых были голыми. Но попадались и небольшие вулканы, прежде бурлящие черные кратеры которых теперь почти доверху заросли деревьями.

Вдалеке они увидели несколько дымовых шлейфов и во все стороны до горизонта – подернутое мутью небо. Костры в полынном море. Костры в горах. Воздух пах гарью. Все это придавало вершине вид старинной фотографии места, которого уже не существовало.

Они снова шагали под горку. Их переход продолжался по собственно Кальдере, кратеру вулкана. Ране в нем. В кратере стояла зловещая тишина, словно вокруг не было ничего живого. В отличие от любых других ландшафтов, где они побывали, пустынных и вместе с тем кишащих жизнью.

Из-за поворота показались озера. Одно черное и одно голубое. Чем ближе они подходили, тем заметнее черное превращалось в насыщенное тускло-зеленое, а голубое становилось белым, как облачное небо над ним.

Берега озер заросли высокими соснами с самой зеленой хвоей, какую только Агнес видела за долгое время, и высокими ржаво-оранжевыми стволами. Здоровые деревья. Не чахнущие от жажды, на каких они насмотрелись в последнее время. Этим с избытком хватало воды из озер и талых снегов. Нарядные краски ландшафта портила лава. Ее обсидиановые потоки, дотянувшиеся до озер, походили на стеклянные пальцы. Повсюду в других местах эти пальцы были грубыми и шероховатыми, камни – острыми, полыхающими багрянцем и коварными. Утесы и пики из пемзы окружали озера и края Кальдеры. Между озерами пролегал поток лавы, который затвердел после того, как образовал завиток, будто ураган вокруг собственного глаза.

– Обязательно поплаваем в этих озерах, – благоговейно прошептала Дебра. – Мне плевать, насколько они холодные.

Они ускорили шаг.

Под ногами хрустели камни, звук рикошетом отражался от дна кратера, к которому они спускались. Вместо того чтобы пробираться по лесу, они выбрали путь по застывшей лаве, хоть подлесок и был чистым. И даже мертвым. А тропа – свободной. Но им хотелось иметь свободный обзор. Неизвестно, кто еще мог здесь оказаться. Вполне вероятно, только они. Ощущение, что они одни, было отчетливым. След Адама они больше так и не нашли. Но вполне возможно, он таился где-то поблизости. И, наверное, другие Нарушители вместе с ним.

Высоко над головой парили хищники, хотя Агнес не слышала ни певчих птиц, ни насекомых, ни настороженного цоканья белок. Но должно же быть здесь хоть что-то живое. Пусть даже только для того, чтобы кружащим в небе хищным птицам было чем кормиться. Потом она увидела, как большой орел спикировал к воде, окунул в нее когти и взлетел с крупной рыбиной. Значит, в озерах кое-что водилось.

– Наконец-то приличное место для рыбалки, – сказал Карл.

Они спустились ниже и нашли строение – видимо, это и был тот самый Пост на Кальдере. Он был заколочен и, похоже, простоял в таком виде некоторое время. Строение обветшало, часть окон забили досками. Оно напомнило Агнес давно увиденный снимок из книги или журнала. Бревенчатую хижину. У горного озера. С большим залом и огромным окном высотой в три этажа. И двумя расходящимися крыльями – должно быть, в них размещались комнаты для многочисленных гостей. Дом, построенный для развлечений. Наверняка Хижина Смотрителей.

Они вполсилы попробовали двери, но внутрь никому из них не хотелось. Снаружи дул бриз, солнце играло на поверхности озерной воды. Перед Хижиной растянулся песчаный пляж. Живописные скалы отгораживали его с обеих сторон. Это было красиво. От недавней тревоги не осталось и следа, пока они разбивали лагерь на берегу. Карл послал детей за ветками и занялся изготовлением удочек. Из своей сумки он извлек блесну и леску, которые хранил с тех пор, как прибыл сюда. Возможно, из всех вещей, бывших при них с самого начала, уцелели только они. И еще Инструкция. И несколько книг и ножей.

В ту ночь они расположились полукругом у костра на берегу озера. Звезды казались ближе, чем когда-либо прежде. Они мерцали – крупные, как подвешенные в небесах светильники. Ветер уносил запах костра. Дым поднимался к небу. Впервые они обратили внимание на сильный запах от воды и горячих камней, остывающих под вечерним небом. Их желудки были полны приготовленной на огне рыбой. Пальцы стали липкими от рыбьего жира. Они выковыривали из зубов чешуйки и жгли мелкие косточки в костре.

Утром они проснулись и не нашли, чем заняться. Рыбы осталось достаточно для завтрака, обеда и ужина. Лагерь был разбит, топлива для костра хватало с избытком.

– Неужели у нас не осталось никаких дел? – спросил доктор Гарольд.

– А чем мы обычно занимаемся, когда есть время? – спросила Линда.

– Охотимся, свежуем, дубим, коптим, шьем, собираем… – отозвался Карл.

– Но пока еще ничего не начали, и у нас всего полно, – возразила Линда. – Так что устроим…

– Выходное утро? – подсказала Дебра.

И, прежде чем кто-нибудь успел ответить, помчалась к озеру, стаскивая одежду через голову.

За Деброй последовали Линда и доктор Гарольд. Потом Вэл с Птенцом Цапли и Карл. Фрэнк с мамой Патти. Вскоре все уже были раздеты и плескались в воде.

Только взрослые умели плавать по-настоящему. Остальные пытались понять, как это делается, забредая поглубже в большие ручьи. И пару раз – в редко попадающиеся широкие реки, на участки с самым медленным течением.

Малыши брызгались у самого берега. Подростки беспечно забредали так глубоко, что едва доставали ногами до дна. Взрослые рассекали воду плавными гребками и ныряли, взмахивая ногами, как рыбьим хвостом.

Мать научила Агнес плавать в первой же реке, возле которой они разбили лагерь. А до того, еще в Городе, заставляла ее тренироваться, задерживать дыхание под водой в ванне. Когда у Агнес заканчивался воздух, она фыркала и выскакивала из воды, молотя руками, а мать уже держала наготове полотенце, чтобы вытереть ей лицо.

– Вот видишь! – говорила она. – Ты запаниковала, но с тобой все в порядке. Вода не причинит тебе вреда, если знаешь, как себя в ней вести.

На реках в первые дни мать держала Агнес за талию и велела ей окунуть лицо в медленно текущую воду. Агнес сначала била по воде руками, потом успокоилась и начала грести, а материнские руки постоянно поддерживали ее на плаву.

Она видела, как Дебра учила плавать Кедровую Шишку. И как Сестра с Братом учились у Хуана. Все они чуть не утонули. Правда, научились быстро. Но теперь недолюбливали воду. И держались поближе к берегу, а если и заходили в воду, то лишь по пояс.

Агнес подплыла к Джейку и Близнецам. Они прыгали на цыпочках, встав в кружок и глядя то в небо, то на прозрачную воду.

Сквозь воду Агнес было видно, как пальцы их ног задевают песок. Вода казалась маслянистой, но, когда она поднимала руку, стекала с нее легко, не оставляя ничего, кроме ощущения натянувшейся от холода кожи. Никакого ила. Или слизи. Чистая вода. Сделав несколько гребков, она подплыла туда, где сразу начиналась глубина, окунулась с головой и посмотрела в сторону дна. Далеко-далеко внизу донные дюны будто шевелились от каждого движения ее ног. Впереди почти отвесная каменная стена уходила вниз настолько вертикально, как только может уходить склон, чтобы все еще считаться склоном.

Агнес вынырнула, огляделась и заметила мать, кувыркающуюся в воде чуть поодаль. Просто через голову, потом с прогибом в спине, спиной вперед, со скрещенными щиколотками и ступнями. Неуклюже. Смешно. Мать была похожа на девчушку, какой была, наверное, когда в последний раз кувыркалась под водой. Она вынырнула, выпустила изо рта струю воды и усмехнулась.

Однажды, еще в Городе, после очередного урока дыхания в ванне, мать забралась в ванну вместе с ней.

– А теперь сядь вот так, – сказала мать, скрестила ноги и выпрямилась. – Мы так делали, когда я была маленькой. Глупо, но смешно. Не знаю, получится ли так же смешно в ванне. Но давай попробуем.

– Ладно, – тонким, высоким голоском отозвалась Агнес. Сидящая напротив нее в ванне мать казалась огромной. Ее было так много. Настолько больше кожи, лица и ног. Настолько больше волос. Агнес помнила ощущение, будто в ее мать могут вместиться целых десять Агнес. Потом вспомнила, что сама вышла оттуда. Что жила там, дышала водой внутри у матери.

– Представь, что мы под водой, – заговорила мать. – Наши волосы плавают вокруг нас в воде, как когда ты лежишь на дне ванны. – Мать взлохматила собственные волосы, чтобы они разметались и как будто шевелились в воде. И взлохматила волосы Агнес. – Представь, что мы задержали дыхание. – Мать надула щеки и вытаращила глаза. – А теперь, – продолжала она, – вытяни руку вот так. – И она выставила левую руку вперед ладонью вверх. – А другую держи вот так. – Она собрала пальцы в щепотку – все, кроме оттопыренного мизинца. – Как будто держишь чайную чашку, – пояснила она. – А теперь пей свой чай – вот так. – Она поднесла сложенные щепоткой пальцы к вытянутым трубочкой губам. – Это подводное чаепитие, – заключила мать, попивая воображаемый чай из воображаемой чашки в ванне, где вода едва доходила ей до бедер.

Игра выглядела нелепо, потому что ни одна из них не находилась под водой. От нелепости обе захихикали, и какие бы гримасы ни строила Агнес, – всего лишь пытаясь подражать матери, – они смешили ее мать до слез.

Агнес улыбнулась, вспоминая, как они дурачились вдвоем, и нерешительно поплыла в ту сторону, где продолжала резвиться в воде Беа.

Заметив ее, Беа перестала кувыркаться и настороженно зависла в воде. И не сводила внимательных глаз с Агнес. С тех пор как не стало Глена, Агнес избегала ее. И считала, что и мать ее избегает. Она не знала, что сказать, чтобы стало лучше. Чтобы извиниться. Получить прощение. Потому не говорила ничего. Но впервые за долгое время мысли о матери порадовали ее. По такому случаю требовалось что-нибудь предпринять.

– Хочешь, устроим чаепитие? – робко спросила Агнес.

Мать выпустила воду изо рта фонтаном. И с облегчением улыбнулась:

– Еще бы! Ты помнишь, как?

– Кажется, да, – ответила Агнес, выставила вперед руку ладонью вверх, собрала пальцы щепоткой и вытянула губы, чтобы отпить глоток, все это время не переставая работать ногами.

Мать рассмеялась.

– Надо еще сесть, скрестив ноги.

Агнес поджала ноги, опрокинулась, ушла под воду, рассмеялась. Забила в воде ладонями, чтобы всплыть.

– Так, а теперь попробуй под водой.

Агнес погрузилась под воду.

Мать тоже нырнула и стала смотреть, как Агнес пытается удержаться прямо с воображаемой чашкой в руке. Улыбнулась, указала вниз, вниз и погрузилась глубже. Агнес всплыла, чтобы набрать воздуха, и последовала за матерью.

Вес воды над головой и вокруг нее помог Агнес сохранить позу с прямой спиной, и несколько мгновений она сидела и пила чай, не подгребая руками, чтобы оставаться под водой.

А матери поза чаепития далась без труда. Она легко поднимала руку к губам и опускала. И не надувала щеки, а будто держала весь запас воздуха глубоко внутри. Глаза матери казались стеклянными и прозрачными, как вода вокруг нее. Она выглядела так, будто сидела за столом у них дома. Если бы не волосы. Ее волосы разметались вокруг, как ветки полыни. Мать оказалась красивее русалок из сказки в ее любимой потерянной книге.

Агнес взглянула в сторону дна. Песчаная рябь пропала. Она вдруг обратила внимание на тишину и неподвижность вокруг. Только отдавался в ушах стук. Ее пульс. Она перевела взгляд на мать и увидела, как пульсирует жилка у нее на шее. С каждой дрожью на шее матери она слышала удар у себя в ушах. Единственным звуком под водой было слаженное биение их сердец, движение их крови. А потом, когда мать не выдержала и рассмеялась, цепочка пузырьков всплыла из ее рта, словно от нее ускользала сама жизнь. Агнес захотелось поймать все пузырьки до единого и проглотить их, чтобы сохранить навсегда.

Она ощутила горестную тоску по матери, словно та была далекой и недосягаемой. В воде Беа будто отгородилась листом стекла. Агнес потянулась к ней, но расстояние оказалось слишком велико, и схватиться за нее она не смогла. Попробовала еще раз, но мать ускользнула от ее руки и улыбнулась. Она думала, это игра. И Агнес отрицательно затрясла головой, в тревоге выбросила вперед обе руки, показывая, как мать нужна ей, наконец поймала пригоршню шевелящихся в воде материнских волос и потянула ее к себе.

Лицо матери исказилось, изо рта вместе со стоном вырвалась цепочка пузырьков, она оттолкнула руку Агнес. И нахмурилась, глядя на нее. Но вдруг на ее лице отразилась паника, она дернула Агнес к себе, обхватила за талию и заработала ногами, всплывая вместе с ней на поверхность.

Высунувшись из воды, Агнес закашлялась, отплевалась и поняла, что пыталась дышать под водой. Но даже не заметила этого, настолько сосредоточилась, пока силилась дотянуться до матери. И теперь ей казалось, будто она только что проснулась. Единственным доказательством, что она видела вовсе не сон, стало ее окружение. Вода. Скалы. Обнявшие ее руки матери, помогающие доплыть до берега. Будто оглушенная, она смотрела, как солнечные блики поблескивают на базальтовых скалах, на белом и черном обсидиане. На восковые пучки сосновых иголок. Казалось, блестит вся Кальдера.

Селеста, Патти и Джейк смотрели, как ее вытаскивают на берег.

– Молодец, Агнес, – высказалась Селеста. – Форма что надо. – Близнецы заржали.

Агнес было все равно. Она просто разрешила тащить ее, невесомую, надежно удерживать ее голову над поверхностью, а тело – в прохладной воде, обвитое рукой матери, как в реках в первые дни после приезда, когда она была еще просто малышкой, маминой девочкой, которая только что выросла и перестала быть ею. Но в ту минуту она снова чувствовала себя ребенком. И пока ее тащили к берегу, болтала руками и ногами и тпрукала губами.

Беа довела Агнес до костра и укрыла своей курткой. Остальные все еще купались. Агнес слышала, как эхо их голосов отражается от склонов Кальдеры и звучит как далекие голоса призраков.

– Не вздумай больше купаться, – сказала мать.

– Ладно, – согласилась Агнес.

Мать вскинула брови.

– Ладно? Ну что ж, ладно.

Мать ожидала спора, а Агнес не хотелось больше спорить. Позволив матери хлопотать вокруг нее, она обмякла и уставилась на костер. Ей вспомнилось, как она болела. И как тепло ей становилось, когда о ней заботились, укрывали одеялами плечи, отводили волосы от глаз. Вытирали слюни, или сопли, или кровь, если она кашляла. Держали за руку, пока она медлила между бодрствованием и сном. Болеть ужасно, но, когда за тобой ухаживают, это приятно. Она соскучилась по этим ощущениям, ей стало понятно, что мать по-прежнему заботится о ней, причем постоянно. Но втихомолку. Тайно. Продуманно и рационально. А это не то же самое.

Многие уже наплавались и теперь лежали на воде. Руки были раскинуты, головы покачивались. Люди, казалось, спали. Солнце скользило по небу, по своему ежедневному пути. Каково это – каждый день двигаться одним и тем же маршрутом?

Агнес положила голову на плечо матери, еще прохладное после купания.

– Нам придется уехать отсюда? – спросила Агнес. Эти слова, произнесенные вслух, стеснили ей грудь.

– А почему ты спрашиваешь?

– Да я задумалась, закончится ли исследование теперь, когда Глена больше нет.

Тело матери закаменело под головой Агнес.

Мать вздохнула.

– Исследование может продолжаться и без Глена.

Агнес застыдилась, что вообще назвала его по имени. Его не было с ними с недавних пор, а казалось, будто прошли годы. Но вместе с тем ее не покидало ощущение, что на самом деле он никуда не делся. Просто уединился, чтобы никому не мешать спать своим кашлем. И ее бросало то в горе от его отсутствия, то в предвкушение, что он вот-вот вернется. Она не хотела, чтобы ее выселили из этого уголка надежды. Агнес с матерью вновь умолкли. Глен был у них общим. Агнес казалось, что обе они слегка досадуют на это – каждая предпочла бы сохранить его полностью своим.

Она смотрела, как стрекоза патрулирует границу воды и суши, высматривая мелких насекомых. Казалось, слышится быстрая дрожь прозрачных крыльев – так или иначе, Агнес была уверена, что слышит какой-то звук. Однажды ей показалось, что в желудке у нее бьется сердце, и она попросила Джейка послушать.

– Да это просто твои кишки, – сказал он.

– Нет, – ответила она. – Там что-то еще.

Но вскоре после этого у нее начало кровить, и сильно. Она была разочарована и еще сильнее сконфужена тем, что тело подвело ее. О явном выкидыше она коротко сообщила Джейку и отвечала на его вопросы уклончиво, пока он не перестал задавать их. Ему хотелось понять, что она чувствует. А она и сама не знала. Не понимала, почему плачет по комочку крови, у которого, как оказалось, еще нет сердца. Она водила пальцами по склизкому сгустку, пытаясь его найти. Сердца не было. Ей хотелось сказать матери, но было стыдно. Ее мать потеряла Маделин, сердцебиение которой Агнес слышала сама. Мать прикладывала ее ухом к своему животу и говорила: «Ну-ка, т-с-с…» И оно было там. Как испуганный зайчонок. Маделин была целым, настоящим младенцем, просто еще не выросшим. А у Агнес родился бессердечный комок крови. Так что она скрыла от матери как беременность, так и ее потерю.

Но странность, о которой, как она обнаружила, ей хочется расспросить мать, заключалась не в ожидании и потере недоразвившегося ребенка, а в тревоге, которая охватила ее перед кровотечением и продолжалась даже после него. Тревоге, что ее ребенок пострадает или уже пострадал. Это смутное, но ошеломляющее чувство накатывало на нее в разные моменты. Когда она ложилась спать. Когда ее пронзало словно током, и она понимала, что это общаются ее тело и ее ребенок. И даже когда больше она не была беременна, ощущения ползающих в животе муравьев свербили у нее, усиливали тревогу. Теперь многое ощущалось по-другому. Потому что не стало Глена. Но не только. Она чувствовала это, но не могла описать словами. А если их конец уже предопределен? Но расспрашивать мать о таком было невозможно. Слишком уж по-человечески это выглядело. Все эти рассуждения, беспокойства и приготовления. Не похоже на нее. Как будто ребенок преобразил ее, хоть она с ним не успела даже познакомиться.

На мелководье дети и подростки затеяли старинную игру «Марко Поло» – водяные пятнашки. Взрослые подплыли, чтобы присоединиться к ним. Визг и крики эхом отражались от скал, и казалось, что новых исследователей зовут из-за деревьев, с верхнего края Кальдеры.

– Адам сказал правду? – спросила Агнес. – Что люди уже хлынули в штат Дебри?

– Полагаю, масштабы явления сильно преувеличены, но, в сущности, это не ложь.

– Это значит, нам придется уехать?

– Агнес, почему ты так зациклилась на отъезде?

– Потому что я не хочу обратно в Город.

– Но с чего вдруг ты встревожилась, что мы туда поедем?

Агнес пожала плечами.

– Теперь все по-другому.

Мать не стала просить объяснений.

– Постарайся не беспокоиться. И потом, отъезд отсюда – это еще не конец света. – Мать помолчала и пригладила свои спутанные волосы, будто решая, что сказать дальше. – Есть еще Частные земли.

– Опять они! – Агнес рывком выпрямилась. В ней вскипел гнев. – Видимо, это и есть большой план, над которым ты работала. И ты, наверное, все уже продумала.

Мать фыркнула:

– Между прочим, да.

– Ладно, и как же ты доставишь нас туда?

– Есть один человек, – сказала мать.

– А деньги?

Беа удивилась.

– Что ты об этом знаешь?

– Знаю, что без денег никак. Мне Новоприбывшие рассказали.

– М-да. – Она прищурилась. – Деньги у нас есть.

– На всех?

Беа пожала плечами.

– Посмотрим. Но для нас безусловно хватит.

Агнес поняла, что это значит «нет». И что в какой-то момент в будущем мать намерена бросить остальных. У Агнес это не вызвало потрясения. Такой была жизнь в Дебрях. Не поразилась она и тому, что мать, похоже, приняла это решение, не задумываясь. Скорее, шок у Агнес вызвала готовность матери рискнуть, полагаясь на одну лишь веру.

– Кто этот человек?

– Один мой знакомый.

– Давно ты его знаешь?

– Некоторое время.

– Когда ты с ним познакомилась?

Мать задумалась.

– Примерно в то же время, как мы уехали из Города.

– А он надежный, этот твой знакомый?

– Агнес, – тон матери стал резким, – конечно, он надежный. Думаешь, я связалась бы с тем, кому нельзя доверять?

Но Агнес неотступно думала только о том, что некий человек готов отвезти ее мать куда-то в несуществующее место, если она отдаст ему все свои деньги. Надежностью тут и не пахло.

– Как его зовут?

– Милая, не беспокойся, – сказала мать.

– Мама.

– Этого я тебе не скажу.

– А Глен знал?

Мать поморщилась.

– Он знал достаточно.

Агнес показалось, что ее предали. Мать замыслила увезти ее отсюда и даже не спросила, чего хочет она сама.

– Но мне здесь нравится.

– Нельзя же торчать здесь вечно.

– Почему?

– Да просто нельзя, и все, Агнес, – ответила мать так, будто мысль была предельно очевидной.

– А мне этого никто не говорил. – Резкостью она попыталась прикрыть неуверенность в голосе. Она загнала поглубже свои чувства, грубо обтерла лицо, чтобы не дать воли слезам и страху.

Мать сдалась и попыталась смягчить разговор.

– Послушай, скорее всего, нам и не придется уезжать. Я не хочу, чтобы ты изводилась от тревоги. Что бы ни случилось, для нас у меня есть план. Постарайся на этот раз довериться мне. Частные земли для нас – реальный выход. Поверь, я сумею переправить нас туда. И мы прекрасно заживем.

– Мне и тут нравится.

– Так и мне тоже, – призналась мать. – А план просто запасной.

Но Агнес не поверила ей.

* * *

Через два дня после того, как они достигли вершины Кальдеры, разбили лагерь, долгие часы плескались в озере и отъедались рыбой, во время уборки после завтрака издалека донесся шум шагов, отраженный стенами Кальдеры. Казалось, идет целая армия, многочисленное, тяжело обутое полчище, но они уже успели узнать, что Кальдера усиливает любые звуки. Так что они насторожились, но не перепугались. Пока шаги приближались и слышались все громче, Община схватилась за колья и ножи, луки со стрелами, большие камни – все, что попалось под руку. И все вместе они двинулись на звук, держа оружие наготове.

Несколько Смотрителей колонной по одному вышли из леса. А из-за спин Общины раздалось «бип-бип» клаксона. Вздрогнув, они обернулись и увидели выезжающий из-за Хижины фургон. Из него выскочил Смотритель Боб и жизнерадостно отсалютовал им.

Мать засмеялась.

– Как это вы забрались так высоко? – крикнула она ему, пока приближались он и другие Смотрители из фургона.

– Да вот взяли и заехали, – ответил Смотритель Боб. – С другой стороны есть временная дорога, – пояснил он.

Агнес заметила, как несколько Смотрителей заухмылялись, услышав это признание, и вспомнила, что для некоторых из них все это игра. Она наблюдала за Смотрителем Бобом, с любопытством гадая, какая роль выпала в этой игре ему. Он просто улыбался обычной улыбкой Смотрителя Боба.

Они собрались на берегу, в атмосфере воссоединения отдалившихся друг от друга членов одной семьи. Смотритель Боб пожал руки старожилам Общины, которых, казалось, смутил этот жест. Потрепал по макушке Агнес, произнес: «И последний по порядку, но не по значению…» – оглядываясь в поисках кого-то еще. Не нашел, нахмурился и обнял Агнес за плечи. Ростом он был такой же, как Глен. Чуть крепче и коренастее, но ровесник Глена. Он пожал плечо Агнес. Это было приятно.

– Вы же вроде бы говорили, что тут прошел ремонт, – напомнила Беа.

– Так и есть. Видели бы вы, что тут творилось раньше.

– Но дом заколочен, – возразил Хуан.

– Просто на всякий случай, чтобы его не разгромили.

– Кто его мог разгромить?

Смотрители переглянулись.

– Может, зайдем, сядем и поговорим? Только лидеры.

Карл и Беа вышли вперед.

– Почему это только лидеры? – спросила Дебра.

– Потому что надо принять кое-какие решения.

Агнес тоже выступила вперед.

– Я лидер.

– Если ты ведешь нас, это еще не значит, что ты в самом деле лидер, – сказал Карл.

– А по мне – значит, – вмешалась Дебра. И Вэл поддержала:

– И по мне тоже.

– Если надо принимать решения, я хочу, чтобы участвовала Агнес, – вмешалась Селеста. – Хочу, чтобы там был один из нас.

– «Один из нас»? Ты о чем?

– Из детей, – пояснила Селеста.

Карл ответил:

– А я думал, вы уже не дети.

– У нас другие ценности, не такие, как у вас, так что на этот раз я не хочу, чтобы нас валили в одну кучу со взрослыми.

Фыркнув, Беа направилась к Хижине. Карл последовал за ней, Агнес тоже. Войдя в Хижину, Агнес заметила коробку блокнотов с карандашами – точно таких же, как у матери. И стянула один. За столом расселись новые Смотрители. Никто не звал ее в комнату. Агнес сама заняла место и стала ждать, когда растерянное молчание Смотрителей иссякнет.

– Все в порядке, – сказала Беа, указав на Агнес. – Ей сюда можно. – Но на нее мать все равно посмотрела, качая головой.

Два Смотрителя встали по обе стороны двери, сложив руки спереди на ремнях и расставив ноги. «Они охраняют дверь», – подумала Агнес. Еще один занял пост у двери в глубине коридора, другие – по обе стороны высокого огромного окна, обращенного к озеру. Через окно Агнес видела Общину. Дебра и Кедровая Шишка плавали, остальные готовили ужин. Джейк и Близнецы блуждали в кустах под окном – любопытствовали, а может, пытались защищать ее, пока два Смотрителя не отвели их обратно в лагерь.

Смотритель Боб занял место во главе стола и сообщил о запахе пожара, который они учуяли, и о передвижении волчьей стаи в окрестностях.

– На случай если вам посчастливится ее увидеть, – добавил он.

Как обычно, он лучился улыбками, голос звучал добродушно. Но его сосед то и дело скрипел зубами и закатывал глаза. Его представили как начальство Смотрителя Боба, на форме у него было на одну полоску больше, чем у Смотрителя Боба. Всего на одну, но разница казалась огромной. Смотритель Боб часто на него посматривал. И явно старался угодить своему Боссу, хотя оставалось неясным, удается ему это или нет.

Смотритель Боб помолчал, потом прокашлялся.

– Так, а теперь о важном. Исследование завершилось.

Карл и Беа заморгали с глупым видом, как олени.

– И что это значит для нас? – спросил Карл.

– Ну-у… – Смотритель Боб улыбнулся. – Это значит, что вы должны уехать домой.

– Домой… – повторил Карл.

– В Город.

– Что? – Голос матери прозвучал резко и сердито. Хоть она и уверяла Агнес, что у нее есть план для непредвиденных ситуаций, услышанное оказалось для нее полной неожиданностью.

– Погодите, – отозвался Смотритель Боб. – Возможно, мы предложим вам другой выход. Но от вас нам понадобится кое-что взамен. – Он метнул взгляд в своего Босса. – Мы уже несколько лет боремся с одним бедствием. С тем, которое старались скрыть от вас. В целях исследования. Но мне стало известно: для вас уже не секрет, что среди нас появились Нарушители.

Карл улыбнулся, довольный тем, что прижилось выбранное им название, потом быстро нахмурился, пытаясь скрыть неуместную радость.

Беа изобразила удивление, открыла рот, чтобы дать понять, в каком она шоке. Но Смотритель Боб вскинул руку.

– Ни к чему, Беа, – сказал он. – Мы знаем про Адама.

Беа снова притворилась удивленной, всем видом как бы спрашивая: «Откуда?»

Последовал тот же рассказ, который они уже слышали от Адама, но на этот раз он звучал реалистичнее и правдоподобнее. Группа людей – никто не знал, насколько многочисленная, – жила в Дебрях уже несколько лет. Скорее всего, они проникли сюда со стороны Рудников, но вполне могли и где-нибудь в других местах. Люди, которые сбежали из Города, потому что истощили там все свои ресурсы и не смогли бы выжить, теперь выживали здесь. Поначалу в их присутствие не верили. Одни Смотрители считали его вполне возможным. Другие отрицали. Смотритель Боб смущенно склонил голову. Лично он считал, что быть того не может. Мало-помалу собрались доказательства. На камеры, реагирующие на движение и установленные в лесу, попали размытые изображения движущихся фигур далеко от тех мест, где находилась Община. Свидетельств было собрано достаточно, чтобы подтвердить: группа мало того что здесь, но и пробыла уже в Дебрях какое-то время. И людей в ней много.

– А какое отношение это имеет к нам? – спросил Карл.

– Нам нужна ваша помощь. Нам самим не суметь внедриться в эту группу. Но мы подумали, может, удастся вам.

– Что мы должны делать?

– То же, что и всегда, – ответил Смотритель Боб. – Кочевать, охотиться, жить. Но в заранее определенном месте. Мы засекли, в каком квадрате они, скорее всего, скрываются. Туда мы вас и доставим. Я присоединюсь к Общине, выдавая себя за одного из нас. При мне будет маячок, я извещу штаб, когда мы найдем их.

– И если мы согласимся, нам можно остаться?

Смотритель Боб улыбнулся:

– Не совсем так. Разумеется, на время установления контакта вы останетесь здесь. Но, как только засечем Нарушителей и отловим их, мы обеспечим вам транспортировку в Частные земли.

Карл рассмеялся:

– Мать твою, Боб.

– Понимаю, это не штат Дебри, но…

– Да херня это, вот что это такое. Нет никаких Частных земель.

– Уверяю, они есть. И если вы нам поможете, то будете жить там до конца своих дней и вам не придется возвращаться в Город.

Разозлившись, Карл начал было подниматься, но Беа схватила его за руку, дернула и заставила сесть рядом. И яростно шептала ему на ухо, пока он не обмяк нехотя на своем месте.

– А если нам не удастся войти с ними в контакт? – спросила Беа. – Что, если наша попытка окажется неудачной? Мы все равно попадем в Частные земли?

Смотритель Боб и его Босс переглянулись, вскинув брови. Босс насупился, Смотритель Боб с улыбкой повернулся к Беа:

– Мы нисколько не сомневаемся, что вы их найдете.

– Но ведь раньше никогда не находили, – напомнила Беа. – Это Адам нашел нас. Почему вы считаете, что теперь нам известно, как их найти?

– Вы же нашли того покойника, – обронил Босс. Он переводил взгляд с одного лица на другое и явно испытывал глубокое недоверие к тому, что видел.

– Он был одним из них?

– Да.

– Но он же был мертв. И не мог прятаться.

Босс резко откинулся на спинку стула. Агнес не поняла, что вызвало его раздражение. Босс махнул Смотрителю Бобу, словно разрешая продолжать.

– Нам известно, что они хотят встретиться с вами, – сообщил Смотритель Боб.

– Они хотят нас обокрасть, – поправил Карл.

– Вполне вероятно.

– Откуда вы знаете?

– Разведка донесла.

– Какая еще разведка? Откуда?

– Засекреченная информация.

Беа фыркнула:

– Ой, да ладно.

Но Боб вскинул руку, призывая ее к молчанию, и она сразу притихла.

– Это важная операция. Мы должны пресечь это нарушение. И тем самым предостеречь всех, кто не прочь последовать по стопам уже прибывших.

– Дать им понять: «Не вздумайте», – добавила Беа то, что осталось недосказанным.

– Да.

Агнес посмотрела в окно. Увидела Общину и обширную экосистему Кальдеры вокруг. Люди в ней были как пылинки. А сама Кальдера – как пылинка на карте. Им понадобилось несколько сезонов, чтобы добраться до нее от Котловины, до которой они тоже шли несколько сезонов.

– Но здесь же полно места, – подала голос Агнес.

– Ты о чем? – спросил Смотритель Боб.

– В смысле Дебри же огромные. Если несколько человек останутся здесь – ну и что?

– В штате Дебри происходят изменения. Он получил новый статус. Никому нельзя находиться здесь.

Агнес хмыкнула:

– Как же это возможно – Дебри и без людей?

Ей ответил Босс:

– Исследование наглядно показало, что присутствие в Дебрях людей представляется невозможным.

Агнес сочла это нелепостью.

– Но вы бы даже не узнали, что мы здесь, если бы мы спрятались. От нас не осталось бы никаких следов.

Босс ехидно заулыбался:

– Если бы вы попробовали спрятаться, мы живо отыскали бы и выловили вас.

Прежде чем Агнес успела возразить, ее мать прошипела:

– Тихо, Агнес.

Карл сказал:

– У меня вопрос. Почему бы нам самим просто не взять с собой маячок и не нажать кнопку, чтобы подать сигнал, когда мы их найдем? – Он явно приуныл. Мало того, что привычной жизни пришел конец, так еще и работать сообща со Смотрителями?

Смотритель Боб и Босс переглянулись, решая, что сказать. Потом Смотритель Боб улыбнулся.

– Эту задачу мы вам не доверим. – Он пожал плечами. – Сожалею.

Агнес сжалась, ожидая, что от такого ответа Карл рассвирепеет, сочтет, что его недооценили. Но он подумал и, как ни странно, сказал: «Логично», – соглашаясь с предложением. И добавил:

– Но только если за старших по-прежнему будем мы.

Боб вскинул руки ладонями вперед, жестом благосклонной капитуляции.

– Ну конечно! Я буду рядом только для того, чтобы нажать кнопку. – Он улыбнулся. – И немного развлечься. Я не прочь отдохнуть от формы.

Босс закатил глаза, резко и неодобрительно поджал губы, но Боб продолжал улыбаться.

– А что, если мы откажемся помочь?

– Ну, мы-то искренне надеемся, что не откажетесь.

– Но что, если нет?

– Как мы уже сказали, исследование закончено, – напомнил Босс. – Вы заполните кое-какие бумаги. И отправитесь по домам. В Город. – Он скрестил руки на груди. – Завтра же.

– Сделка выгодная, – добавил Смотритель Боб льстивым, убаюкивающим голосом, каким Агнес подманивала тощих, бедствующих, изголодавшихся зайцев, которые уже заметили ее, но еще не успели дать деру. Он уставился на Беа и улыбался, пока не устал держать улыбку. Его лицо стало непроницаемым, на миг он нахмурился, и Агнес заметила, какими усталыми все они выглядят. Какие грязные и мятые на них формы, как криво торчат язычки ботинок, как выбиваются из-под ремней полы рубашек. А обычно они смотрелись такими официальными, гордыми и опрятными.

Беа повернулась к Карлу и долгое время вглядывалась ему в глаза. Потом засмотрелась в окно на Общину, в которой каждый радовался проведенному здесь дню, расслаблялся, и, вероятно, думала, каково было бы отдыхать все время. Или о том, как все они будут плакать в автобусе по пути в Город. Агнес так и не смогла угадать, какие расчеты она строит. Но тем не менее удивилась, когда мать произнесла:

– Ладно. Мы согласны. Мы поможем. – Она кивнула Карлу, и тот угрюмо кивнул в ответ. Мнения Агнес она не спрашивала. Не спрашивал никто. И Агнес держала его при себе. Она услышала все, что ей требовалось.

Они встали из-за стола и направились к своим. Босс с явно недовольным видом уставился на Смотрителя Боба. Возможно, хотел просто вышвырнуть их, а Смотритель Боб ухитрился выиграть для них лишнее время. Агнес смотрела, как Босс проверяет двери, что-то шепотом говорит Смотрителям, стоящим возле них на страже, поглядывает на ее мать, Карла, Смотрителя Боба и на саму Агнес. Она поймала взгляд его глаз цвета неба в сильный зной. Цвета пустоты. Насколько она понимала, Смотритель Боб доверял этому человеку как своему боссу – ей было известно, что люди склонны доверять начальству. И понимала, что так же поступает ее мать, доверяя Смотрителю Бобу. Но сама Агнес ему не доверяла. Нисколько.

* * *

У костра Беа объявила Общине известие так, словно это было очередное предписание. Так, словно им посчастливилось задержаться здесь подольше. А потом получить подарок в виде отдыха и мирной жизни в Частных землях.

– Значит, нас вынуждают выдать тех несчастных? – нахмурилась Дебра.

– Нарушителей, Дебра, – резко поправил Карл.

– Или отправляться домой, – подтвердила Беа. – Завтра же.

Она повторила это уже несколько раз, желая, чтобы из ее объявления в памяти у всех задержалось именно это условие. Беа состроила грустную гримасу – как заметила Агнес, притворную, и догадалась, что каким-то образом происходящее вписывается в план матери. Но как, сообразить не могла.

– Значит, выбор все-таки был? – пронзительно воскликнула Вэл и разразилась кратким и жутким смехом. – Значит, вот что выбрали вы от имени всех нас? – Она адресовала этот вопрос Карлу, с отвращением выплевывая слова.

– Сделка выгодная, – ответил он Вэл тем же льстивым голосом, какой они слышали от Смотрителя Боба.

Вэл покачала головой. И в отчаянии обернулась к Агнес:

– И ты тоже, Агнес?

Агнес смотрела поверх голов на стену Кальдеры, пытаясь зацепиться за что-нибудь надежное, хоть за что-нибудь. Она чувствовала, как внимательно смотрит на нее мать.

– Нет, – ответила она.

– Агнес, – предостерегающе произнесла мать.

Агнес встретилась с ней взглядом.

– Я остаюсь здесь. Останусь и исчезну. Как Нарушители.

У Беа приоткрылся рот. Карл зло сплюнул.

– Черта с два. Это не тебе решать.

Но Селеста перебила его:

– Мы не сможем нести все, что нам понадобится, – стала прикидывать она, уже зная, что их будет меньше.

– Придется бросить большую часть вещей. Мы не сможем взять книги. И нашу кухню. Инструкция нам не понадобится. Чугунка больше нет. Можно взять только что-нибудь для тепла. Немного еды и воды. Ножи. Оружие. Только то, что можно унести на спине. Привязанным к спине.

– Но нам нужны все наши вещи, – возразил Хуан. Агнес поняла, что он имеет в виду в основном свои краски.

– Начнем все заново, – сказала Агнес. – С новыми мисками, постелями и одеждой. Нам понадобится только самое-самое необходимое. Но мы найдем все, что нужно, когда отыщем место, где можно спрятаться. Мы уже делали это прежде. Когда были новичками. И сделаем снова.

Мать смотрела на нее, словно только что получила оплеуху.

Карл выпалил:

– Мы не разделимся. Мы останемся все вместе, иначе ничего не выйдет.

– Не командуй ею! – завопила Дебра, придвигаясь к Агнес. – И мной тоже не смей командовать, Карл.

– Еще как посмею. Я лидер. Так вот что я вам скажу: ничего вы не смыслите. Если кто-нибудь из нас сбежит, всем нам пиздец. Нам ни за что не доверят установить контакт с Нарушителями, если половина из нас удерут и сами станут Нарушителями. И нас отправят обратно в Город. Всех до единого. – Голос Карла сорвался, по спине Агнес пробежал холодок. – Если вы сбежите, вы лишите нас любого шанса, какой у нас еще остается.

– Необязательно, – возразила Вэл, но уже не так уверенно. Она прикусила губу.

– Да ладно, Вэл, – язвительно протянул Карл. – Пошевели своим умишком.

– Скотина! – взорвалась Вэл, и тут с воплем проснулся голодный Птенец Цапли, привязанный у нее за спиной. – Черт, – буркнула Вэл, сунула руку глубоко за пазуху и пристроила ребенка к груди. А когда подняла голову, по ее лицу струились слезы. – Да блядь, – всхлипнула она в ладонь, пока малыш сосал.

Карл прав, поняла Агнес, и Вэл, видимо, тоже это осознала. Смотрители ни за что не наградят оставшихся. Только заметят, кто улизнул. И накажут всех и каждого. Кто-то коснулся ее руки, она отпрянула, думая, что ее хотят схватить. Но это был Джейк. Он ощупью нашел ее пальцы и крепко сжал их.

– Но ты же терпеть не можешь правила, – с упреком сказала Вэл Карлу сквозь слезы.

– Но и драпать и прятаться, как беженец, тоже не собираюсь. Я имею право находиться здесь. – Он вскинул голову. – А бегство – это трусость.

Вэл рассмеялась. Но слезы лились у нее ручьем, и она так тряслась, что Птенец Цапли выронил сосок и снова заверещал.

– Честно говоря, не понимаю, что тут смешного, – хмыкнул Карл и оглядел остальных. – Из-за того, что вы предлагаете, все мы влипнем.

– Смотрителям нельзя доверять, Карл, – умоляюще протянула Вэл. – Ты же знаешь. Они заботятся только о себе. Почему ты считаешь, что они не выловят нас, как только закончат облаву на Нарушителей?

– Им я доверяю больше, чем шайке, которая вторглась сюда без приглашения и навредила нам, всем остальным. – Пена вскипела у него в уголках губ, и Агнес поняла, что Карлу горько. Ему сначала дали нечто особенное, а потом отняли, и ему требовалось срочно найти виноватых. Вэл кивнула и сделала шаг к Агнес. Только тогда Агнес заметила, что положение членов Общины изменилось. Люди подступали ближе или к ней, или к ее матери. Молча принимали решение, от которого зависела вся их оставшаяся жизнь.

Она взглянула на мать, которая вдруг стала непривычно молчаливой. Лицо матери было непроницаемым. Где-то у себя в голове она блуждала в лабиринте расчетов.

Фрэнк подал голос:

– А по-моему, очень легко поверить им на слово, что Частные земли существуют. Мы все смотрели видео.

– Мы не смотрели, – возразила Агнес. – Те, кто входил в Общину изначально. Мы покинули Город, уверенные, что Частные земли – это байка, выдумка сумасшедших. И вы ждете, что теперь мы поверим, будто они реальны, – мало того, что мы поедем туда жить? Кто мы такие, чтобы жить там? Что такого мы сделали, кроме как предали других, желающих того же, чего хотим мы? Просто быть здесь. Мы можем сбежать все вместе. Мы умеем прятаться.

Селеста за ее спиной зашипела: «Патти» – и замахала рукой. Родители Патти стояли за спиной Беа и шепотом звали дочь к себе. Бедная Патти застыла между двумя группами. Взрослые Новоприбывшие всегда рвались в Частные земли. Сделка со Смотрителями, должно быть, казалась им чудом, и они не хотели его упустить. Но младшие Новоприбывшие относились к будущему иначе, как свойственно молодежи.

– Обратно я не собираюсь, – сказал Карл. – Твоя мать рассказала мне все, что я должен был узнать о Городе. А теперь – и о Частных землях. – Агнес поняла, что он обращается только к ней. Его взгляд был пристальным, хоть голос и дрожал. – В этом мы должны быть едины, – добавил Карл.

– А, так теперь тебе понадобилось единодушное решение? Консенсуса захотел! – Дебра рассмеялась. – Замечательно.

– Заткнись уже, Дебра, – огрызнулся он.

– Иди на хер, Карл. Все, кончилась твоя власть.

– Даже не надейся. – Карл нацелил палец ей в лицо.

То, что случилось потом, заняло всего несколько секунд, но Агнес показалось, будто прошло несколько закатов и восходов, в итоге она была измотана, оголодала, изнывала от жажды и опустошенности, но в голове у нее прояснилось.

Стремительно, как заяц, Карл рванулся в сторону Хижины с криком: «Смотрители!»

Точно так же быстро Джейк настиг его и повалил на землю. Джейк, жилистый и отчаянный, придавил его колено и схватил его за стопу, пока все стояли, разинув рты. Карл взвыл и попробовал рывком перекатиться, чтобы вырваться, но он был надежно прижат к земле. Агнес видела, как в Джейке сработали инстинкты, и знала, что он вот-вот перенесет вес тела и повернет руку так, что нога Карла будет непоправимо сломана. С переломом он останется беззащитным. И не выживет. Смотрители бросят его здесь умирать. Или, если ему повезет, сжалятся и подвезут туда, откуда он сумеет добраться до Города. Неужели и это тоже – смертный приговор?

Задыхаясь, Карл жалобно заныл:

– Умоляю, умоляю.

– Стой! – крикнула Агнес.

Джейк замер, глядя на нее.

– Ты его убьешь.

– И что? – Джейк набычился.

Агнес думала о Глене. О его умении воспринимать спокойно что бы то ни было, о его вывернутой ноге и о том, как он даже тогда оберегал их. И покачала головой.

– Нет, – сказала она.

Злой и пристыженный Джейк быстро выпрямился, отпустив ногу Карла. Взглянуть в лицо остальным он не смог и вдруг бросился бежать к лесу, крича:

– Агнес, скорее!

Теперь и Агнес увидела, что убегает не только он. Линда, Долорес и Ховен похватали все, что смогли, и бросились, тяжело нагруженные, к поросшему деревьями склону. Селеста тянула в лес Патти, Патти обливалась слезами, протягивала руку к отцу с матерью, но продолжала упорно переставлять ноги, убегая с Селестой. Хэлен, Фрэнк и мама Патти звали дочерей, но гнаться за ними и не думали. Едва закинув сумки на плечо, Близнецы прибавили ходу и больше не оглянулись ни разу. Дебра улизнула вместе с Кедровой Шишкой, но Сестра и Брат жались к Хуану, который потрясенно стоял за спиной Беа. Вэл с Птенцом Цапли преспокойно уходила прочь, не выказывая страха и не паникуя. Птенец сосал, привязанный сбоку, и Вэл не желала растрясти его.

Агнес поняла, что и сама движется прочь, но почему-то не чувствовала этого. Самой себе она казалась закаменевшей, неподвижной. Ее безмолвная мать тоже выглядела ошеломленной, ее лицо мрачнело, как грозовые небеса, Карл катался по земле у ее ног – вероятно, уже успев серьезно пострадать. Мать стояла, протягивая раскрытые пустые ладони, ее плечи были одновременно напряженными и поникшими, как изгиб валуна. Агнес смотрела, как дергаются ее губы, будто она хочет открыть рот и тоже позвать на помощь Смотрителей, чтобы Агнес схватили. Смотрела, как вздрагивает материнская рука, и думала, что мать тянется к ней, чтобы удержать ее – или просто попрощаться. Агнес нерешительно попятилась, наблюдая за отражением на материнском лице эмоций, которым она не давала воли. С ней остались лишь несколько членов Общины. Все, кто предпочел бежать, уже разбежались.

В глазах оставшихся Агнес видела саму себя. Слишком дикую, даже неуправляемую и эгоистичную до мозга костей, и если раньше все это шло им на пользу, то теперь ее инстинкт выживания пробуждал в них неприязнь. Она снова посмотрела на мать и ощутила чуть не сбившее ее с ног желание прижаться к ней, но не под шкурами у костра, обхватив пальцами холодную материнскую щиколотку. Ей хотелось свернуться в объятиях матери в собственной кроватке или в ее широкой постели, на диване у окна, смотреть в окно на белесое небо, вести прежнюю жизнь в городской квартире, потому что другой жизни они не знали. И если бы они не приехали сюда, если бы она не узнала другой жизни, неужели не была бы счастлива с тем, что у них есть?

– Мама… – Агнес сделала еще шаг назад.

Губы матери сложились в тонкую твердую линию, она торопливо рванулась к Агнес, протягивая руки.

Агнес бросилась бежать.

* * *

Агнес забралась на груду камней и посмотрела вниз – сердитая, растерянная и напуганная тем, что потеряла всех сразу. Куда убежал Джейк? А Долорес с ее матерью и братом? Близнецы? Вэл с Птенцом Цапли? Как все могло измениться так внезапно? Дремучий лес на шлаковом конусе жался к Кальдере, как паразит. А за ним она увидела фары, приближающиеся к Кальдере со стороны пустыни. Машина. Большая. И тут ладонь зажала ей рот.

– Не дай им тебя услышать, – прошипела на ухо ей мать. Агнес окатила волна облегчения, пока мать тащила ее за деревья.

Она попыталась затормозить пятками.

– Мам… – прошипела она.

– Молчи.

– Мама! – взвизгнула Агнес, и мать от неожиданности остановилась.

– Хочешь, чтобы нас поймали?

– Куда мы идем? – яростным шепотом спросила Агнес.

– К восточным предгорьям Кальдеры.

– Зачем? – У Агнес дрогнул голос. Она была сбита с толку, пальцы матери, сомкнувшиеся тисками вокруг ее руки, злили ее.

– Чтобы встретиться с Бобом.

– Ни за что. К Смотрителю я не пойду.

– Придется. Все спланировано.

– То есть? Что спланировано?

– Как попасть в Частные земли. Мы пытались добиться, чтобы нас доставили поближе к границе, а уж потом собирались бежать, но по твоей милости теперь нам придется прятаться в каком-нибудь грузовике. А путь отсюда долгий. И уж точно не самый приятный. Но вряд ли нас поймают.

– О чем ты говоришь?

– О моем плане! – Мать сжала кулаки, вид у нее стал диким. – О том плане, который мы разработали вместе с Бобом. Он собирался доставить нас к границе и переправить через нее в Частные земли. – Она нахмурилась. – И не надо так на меня смотреть. План отличный, Агнес.

– Так мы поэтому пришли в Кальдеру? Чтобы встретиться с Бобом?

– Да, чтобы у него появился повод поскорее доставить нас к границе.

– Но почему?

– Потому что нас собирались отправить обратно в Город!

– Значит, нет никаких Нарушителей, которых надо найти?

Беа широко раскрыла глаза.

– Этого я не говорила. Нарушители здесь есть. Те, о которых рассказывал нам Адам. Отщепенцы. Мы их не видим, но они нас видят.

– Значит, Адам тут ни при чем?

– Нет, Адам оказался неожиданностью. Но полезной.

– И ты сообщила Бобу про Адама?

– Пришлось.

– Но как? Мы уже много лет не заходили на Посты.

– Мы оставляли друг другу записки.

– Где?

– В деревьях, – пробормотала мать.

Травяное озеро. Агнес вспомнила, как мать сунула что-то в дупло в стволе дерева. Значит, для Боба.

– И давно?

– С тех пор как я вернулась. С тех самых пор мы общались. – Мать выглядела пристыженной, разоблаченной. Она вновь показалась Агнес невообразимо сложной и загадочной. На миг. А потом на ее лице проступил страх.

– Почему он согласился пойти на такой риск ради нас?

– Потому что мы друзья.

– Мам!

– Он тоже хочет туда. Дело не только в том, что исследование закончилось. Всему штату Дебри конец. Бобу надо куда-то деваться.

– И он едет с нами?

– Больше некуда, – раздраженно сказала мать.

– Разве он не женат?

– С каких это пор у тебя такие старомодные взгляды? – возмутилась мать.

– Он женат?

– Нет! – выпалила она. – Уже нет. И это не важно. – Она покраснела. – А план хороший. Продуманный. Ты должна пойти со мной.

– Сейчас?

– Сейчас!

Агнес поняла: то, что люди принимали за силу и лидерские качества ее матери, могло быть просто отчаянием, маниакальным стремлением выжить. Есть ли разница, она не знала. Разве ее не должно быть?

– Я не пойду.

– Агнес. Тебя найдут. Отправят обратно. Или еще хуже.

– Я остаюсь здесь.

– Ради чего? С кем? Все разбежались.

– Мы найдем остальных, как ты нашла меня. – Агнес подала сигнал сбора. Мать снова зажала ладонью ей рот.

– Я не нашла тебя, Агнес. А выследила. Легко, между прочим. Как смогут выследить и Смотрители.

В панике мысли Агнес перескочили на другое.

– Но ведь Частных земель даже не существует.

– Естественно, они существуют.

– Откуда ты знаешь?

– От Боба.

– А он как узнал?

– Он там побывал!

– Это он так сказал?

– Ну, вообще-то он знает людей, которые там побывали. Блядь, да не знаю я, Агнес. Знаю только, что нам надо идти. – В голосе проскальзывала приглушенная истерика.

Агнес скрипнула зубами. По поводу всех нелепых планов. Как могла она, Агнес, настолько отчетливо понимать что-то, если ее мать всем сердцем верила в нечто прямо противоположное? Она постаралась, чтобы голос звучал ровно:

– Понимаю, ты хочешь защитить меня, но Город – именно то место, где мы в конце концов окажемся, если пойдем к Бобу. Мы нужны им как приманка. Для нас нет другой награды, чем здешние места. Частных земель не существует. Он тебе наврал.

– Он бы не стал, – возразила мать, и эта вера выглядела такой простой. Единственным, во что следовало верить. И она, наверное, верила долгое время. Годами оставляла записки в дуплах деревьев, строила планы на то время, когда ей придется искать другой способ спасти Агнес и саму себя. Вероятно, она считала, что выбора у нее нет.

Агнес услышала отклик на сигнал. Подождала, прислушалась. Отклик повторился.

– Ну, что я говорила? Там кто-то из наших. Нам надо снова собраться.

– Ни в коем случае. – Мать снова схватила ее.

Агнес опять вырвалась.

– Я не поеду! – закричала она. – Мой дом здесь.

– Остановись! – Мать с отчаянием встряхнула ее за плечи. – Здесь ничей дом. – Она была так раздражена, словно Агнес не понимала чего-то очень простого о том, как устроен мир. – Не можешь же ты прятаться вечно.

Агнес оттолкнула мать. Брызнули слезы. «Еще как могу – сколько понадобится, столько и буду прятаться», – негодующе думала она. Эту землю она знала гораздо лучше, чем Смотрители. Ее не поймают. И ей казалось оскорбительным то, что мать считала иначе.

– С какой стати мне куда-то ехать с тобой? Ты же меня бросила.

– Опять ты об этом! – в досаде вскипела мать. – Почему бы не вспомнить, сколько было других случаев, когда я находилась рядом? Зачем сводить к одному все наши отношения?

– Потому что ты бросила меня одну.

– Ты была не одна.

– Ты оставила меня в Дебрях.

– Ты же ОБОЖАЕШЬ Дебри.

– Матери так не делают.

– Ну, а я сделала. – Слова вылетели у матери так стремительно, что она чуть не поперхнулась ими. – И что же дальше? Вот я – мать, которая тебя любит. И эта мать уехала. И эта же мать вернулась. И эту мать так и не простили.

– Правильно.

– Сама знаю. Не тебе объяснять мне.

Мать осела на землю, будто вместо ног ее держали рыхлые, разваливающиеся муравейники. Она раскинула колени, а руки сложила вместе, как для наручников, – словно просто взяла и отказалась от будущего, каким бы оно ни было. И Агнес сделала то же самое. Точно так же. Как тень.

– Понимаю, я причинила тебе боль, – заговорила мать. – Но я не хотела. Ни в коем случае. Ни разу за всю мою жизнь. И все-таки причинила. Мне жаль.

– Тебе не следовало этого делать.

– Но я сделала.

– Я хочу, чтобы ты сказала, что тебе не следовало.

– Не могу.

– Но почему?

– Потому что это была бы неправда. Для меня это было важно. И хоть и плохо для нас обеих, но, как мне кажется, пошло на пользу тебе. Привело к нынешнему моменту. И теперь у нас есть шанс. – Она покачала головой. – Я никогда не врала тебе, Агнес, и не собираюсь начинать сейчас.

– Лучше бы врала.

Беа заморгала. Растерялась.

– На самом деле ты так не думаешь.

– Нет, думаю. – Голос Агнес истерически взвился, кулаки сжались.

– Мне не следовало этого делать, – поспешно произнесла мать, стараясь выполнить желание Агнес. – Не следовало оставлять тебя. Это была ошибка. Я все испортила.

Конечно, мать и раньше врала ей – и обе знали об этом, – и все же насчет этой лжи оказалась права. Эта ложь упала к ногам Агнес, как мертвое животное. Ей стало тошно при мысли, что все это было напрасно. Хоть по лицу матери она и видела, что где-то в глубине души она тоже хотела бы никогда не оставлять ее, это не имело значения. Она ее оставила. И в конечном итоге все сложилось прекрасно. Никто не умер. Эта мать уехала. Эта мать вернулась. Эта мать любила ее. А Агнес не знала, как ее простить. И хотя от лжи становилось тошно, от истины было еще хуже. Не оставалось ничего другого, кроме как ждать, когда пройдет время.

– Я правда люблю тебя, мама, – прошептала она.

Мать всхлипнула. Ее лицо исказилось, будто она исторгала из себя все чувства, какие когда-либо испытывала.

Придвинувшись, она прижалась к Агнес, целовала ее в лицо и голову, тыкалась носом в шею, как делала, когда Агнес была маленькой.

– Неужели я ошиблась? И не надо мне было привозить тебя сюда? – Теперь мать плакала.

– Нет, мама, мое место здесь.

– Вот и я об этом. – Она всхлипнула. – Когда мы уедем, как же ты будешь жить?

– Но я никуда не уезжаю, – возразила Агнес.

– Остаться тебе нельзя. – Раздражение проступало сквозь всхлипы.

– Я не поеду.

– Только в этом и есть смысл. – В матери закипал гнев.

– Никуда я не поеду. – Агнес повысила голос и яростно сжала кулаки.

– Это самоубийство.

– Мама, я не еду с тобой.

Глаза матери свирепо задергались.

– Нет, едешь.

Беа схватила Агнес за руку, словно когтями. Издала жуткий вопль.

Но Агнес толкнула ее и схватила за горло. Мать поперхнулась, но пальцы не разжала. И тогда Агнес ударила ее кулаком в глаз, и все лицо матери исказилось от невыразимого изумления. Глаз покраснел и сразу вспух, она зашипела, разбрызгивая слюну, а Агнес нанесла еще удар, и мать ее отпустила.

– О нет, – выговорила она, не в силах дышать. Потом широко разинула рот и затряслась в приступе безумного, задыхающегося смеха.

Агнес отпустила ее горло.

Мать схватила ртом воздух, не сводя с Агнес потрясенных и сияющих глаз.

– О нет, – повторила она, и у нее изо рта вылетел пронзительный смех, какой Агнес слышала только от своей бабы.

Она вскочила.

– О нет, – еще раз сказала мать, и сквозь смех прорвались рыдания. Откуда-то снизу, словно из глубины живота. – О нет, нет, о нет.

Агнес отвернулась.

– Моя детка, – всхлипывала мать, разбрызгивая слезы и сопли. – О моя детка. Девочка моя, – она с силой заломила руки. – Надеюсь, ты все же останешься.

Агнес стала углубляться в лес, прочь от нагромождения камней. Прочь от матери.

– Какое же ты чудо, – послышались слова матери, обращенные не к ней, а к воздуху, к земле внизу, к небу, к лесу, к самой себе. – Видишь? Только посмотри на нее, – продолжала она, словно доверялась другу. – Взгляни на это чудо. Я все же была хорошей матерью.

«Неужели она пустила в ход последний довод? Нет. Что-то другое звучало в ее голосе. Может, таким способом она прощалась. А может, – думала Агнес, – только сейчас ее осенило, что это правда».

Агнес украдкой оглянулась. Ее мать согнулась пополам, скорчилась, как зверь, вцепилась скрюченными пальцами себе в грудь, глядя ей вслед. Всхлипывала. И улыбалась. Не просто улыбалась. Сияла.

На Агнес нахлынули и облегчение, и гнев. Она чувствовала себя достойной уважения и была свободна. И одна, одна, одна.

Сквозь деревья за спиной матери Агнес видела ломаную линию горизонта, где садилось солнце. Дневной свет погас, словно где-то задернули шторы.

Часть VII

Облава

В ту ночь Агнес спала на дереве. Оттуда она видела, как ее мать посидела в растерянности, потом поднялась, прихрамывая, зашагала вниз по склону на поиски Боба и вскоре скрылась за деревьями. До Агнес доносилось какое-то механическое жужжание. Всю ночь поблизости летал вертолет или дрон. Луч поискового прожектора скользил по склонам Кальдеры. Оставшимся членам Общины не предложат никакой сделки, в этом она была уверена. Им придется или тоже бежать, или усаживаться в автобус. А если все они попрятались? Но в лесу было тихо, если не считать шума, поднятого поисками. Животные, которые жили здесь, прислушивались. Пытались понять, чего ждать дальше.

Утром Агнес спустилась с дерева, чтобы разыскать остальных. Она подавала принятые у них сигналы, кричала болтливой белкой, раздраженной сойкой, тявкающим койотом и жалующимся ястребом. Наконец она услышала отзыв. За несколько дней, а может, и недель она сумела отыскать Близнецов, Вэл с Птенцом Цапли, Линду с Долорес и Ховеном, Дебру с Кедровой Шишкой и доктора Гарольда, удравшего в последнюю минуту. А потом, к счастью, нашла и Джейка.

Все вместе они углубились в лес на шлаковом конусе, стараясь затеряться в нем. Они знали, как надо прислушиваться. Как прятаться. И в лесу рассыпались по одному или парами, а не держались все вместе, но всегда оставались в пределах слышимости для одного-двух человек. В этом случае, наткнувшись на Смотрителей, они не попались бы им все сразу. Общий лагерь они не разбивали, чтобы Смотрители не подкрались к ним спящим. Но каждые несколько дней, когда тени деревьев становились особенно длинными, они собирались, просто чтобы побыть вместе.

Собираясь вместе, они порой недосчитывались кого-нибудь. Первым пропал доктор Гарольд. Они надеялись, что он решил предпринять одиночную вылазку или передумал. Когда исчезли Линда с Долорес и на зов вышел только Ховен, он был так перепуган, что несколько дней не говорил. Но в конце концов рассказал, что это были Смотрители. Сам он скрывался за деревьями, ловил белку. Он втиснулся в дуплистый пень и просидел там несколько дней, прежде чем наконец отважился покинуть убежище. На протяжении нескольких сезонов их становилось все меньше и меньше, а расстояние между ними и Кальдерой росло.

А потом получилось так, что откуда ни возьмись стали появляться люди, нерешительные и боязливые. Они выбирались из укрытий. Прислушивались, распознавали сигналы Общины, перенимали их и, расхрабрившись, являлись на зов, рассчитывая получить в обмен общение, хоть какую-то защиту. Друг? Друг? Друг? Это и были Нарушители. Они искали Отщепенцев.

Некоторые выходили к ним по одному, хотя было ясно, что они не всегда блуждали в одиночку. Другие оставались частью уцелевшей небольшой группы, которая благодаря плате, взяткам и длительной ходьбе пешком выбралась из Города и нашла путь в Дебри со стороны Рудников. Все они замечали в лесу незначительные метки – брошенные костры, оленьи копыта и внутренности, оставленные после разделки, застрявшие в дереве топоры. Мелкие улики, указывающие на присутствие других людей. Некоторые были одеты в плохо выделанные оленьи шкуры, которые недостаточно тщательно выскоблили, поэтому на них остались клочки мяса, и они распространяли запах гнили. Другие щеголяли новенькими ботинками, трекинговыми палками, кухонной утварью, спальными мешками вроде тех, с которыми Община прибыла сюда. Одна пара, которую они приняли к себе, рассчитывала пробыть в Дебрях больше года. В другой группе нашлись еще исправные часы. И эти люди точно знали, какой теперь день. Мужчины, женщины и дети. Бабушки и дедушки, одинокие матери и отцы, оставившие дома слабых здоровьем супругов. Или супругов, отказавшихся уезжать. Или тех, кого не посвятили в свои планы с самого начала. Все они бежали из Города, объясняли они, потому что им не оставалось ничего другого. А теперь они разделились и голодали. И говорили, что Смотрители неотступно преследуют их. Они слышали, что Отщепенцам годами удавалось жить в Дебрях незамеченными, что они обжились и каким-то образом избегали поимки. Они хотели с помощью Отщепенцев тоже стать невидимыми.

Отыскав Общину, эти бедолаги полным надежды шепотом спрашивали: «Это вы Отщепенцы?»

Агнес клала ладонь на плечо тому, кто задал вопрос.

– Нет, – отвечала она. – Но мы умеем все то же, что и они. Мы вам поможем.

Каждый день они расходились вереницей, которая казалась нескончаемой, разделялись и при необходимости снова собирались, словно клин перелетных гусей. Порой, шагая по лесу или равнине, Агнес была готова поклясться, что Дебри теперь кишат людьми.

* * *

Агнес притаилась в рощице близ предгорий на закате, напрягая слух в ожидании сигнала своей группы, когда вдруг услышала звук, который не спутала бы ни с чем, – свидетельство присутствия кого-то живого и любопытного на соседнем дереве. К тому времени им как-то удалось перебраться через горы на другую сторону и по полынному морю добрести до Котловины в надежде, что Смотрители по-прежнему редко наведываются туда.

Она стала подкрадываться ближе, перебегая от одного дерева к другому, пользуясь всеми усвоенными за свою жизнь навыками, чтобы оставаться незамеченной. Укрывшись за чахлой ольхой, она замерла и стала наблюдать за деревом, трясущимся так, как обычно не трясутся деревья. Потом совсем маленькая девчушка упала на землю, приземлившись, словно большая кошка, на четыре точки. В одежде из оленьих шкур, с замурзанным личиком и травой в растрепанных волосах. Девчушка широко разинула рот, словно собираясь завопить или расплакаться, но не издала ни звука. Однако спустя мгновение она навострила уши и бесшумно метнулась в сторону. С виду ей было не больше четырех лет.

Агнес подала сигнал. Прислушалась. Повторила. Небольшой лес некоторое время безмолвствовал. Потом она услышала нерешительный отклик. И тихонько двинулась в ту сторону, откуда он донесся.

Под деревом сидела сгорбленная женщина в одежде из шкур, прижимая к себе изможденную девочку в заплатанных джинсах с пятнами мочи и фекалий. Под глазами женщины виднелись лиловые круги. Губы пересохли и потрескались. Обе, по-видимому, были мертвы. Но младшая девчушка, которую Агнес уже видела, настороженно припала к земле, охраняя их. Она была деятельна и энергична и, посмотрев на Агнес, вдруг вскочила и забралась на дерево, под которым сидели покойницы.

– Привет, – сказала Агнес, дождавшись, когда девчушка оседлает ветку, протянувшуюся над ее головой.

– Привет, – мяукающим голоском отозвалась девчушка.

– Красивое у тебя платье.

– Грасиас.

– Это твоя мама?

– Да.

Агнес сочувственно улыбнулась.

– И моя сестра, – шепотом добавила девчушка.

Агнес кивнула.

– Ты знаешь, сколько ты уже пробыла здесь?

Девчушка пожала плечами.

– А сколько тебе лет?

Движение плеч повторилось.

– Ничего страшного. Это не важно. Теперь ты одна?

Девчушка кивнула, ее глаза округлились и на миг влажно блеснули, словно она разрешила себе осознать, в каком положении очутилась. А потом вдруг, удерживаясь на ветке дерева, она принялась бить себя в грудь. Снова разинула рот и стала выглядеть так, как раньше, будто громко рыдала, но не издавала ни звука. Но даже эта беззвучная вспышка необузданных эмоций была очевидна и естественна. Девчушка взглянула на Агнес и приложила палец к губам. «Тихонько», – произнесла она, несомненно, повторяя то, что в отчаянии твердила мать, чтобы живая и бойкая малышка не выдала их.

Вдруг Агнес насторожилась. Склонила голову набок. Девчушка тоже. Обе что-то услышали.

Агнес улыбнулась.

– Здесь у меня много друзей. И детей твоего возраста. Мы живем здесь. Хочешь познакомиться со всеми?

Девочка соскользнула с дерева легко, как стекает струйка воды. Ее ступни были грязными и загрубелыми, она не носила ни обуви, ни носков. Она остановилась рядом с трупами, не глядя на них.

– Давай скорее, – сказала Агнес, протягивая руку. Девчушка взялась за нее, но, едва приблизившись к Агнес, проворно забралась к ней на руки и положила голову на ее плечо.

Весь день Агнес несла девчушку на руках. Время от времени та засыпала у нее на плече. Во сне она иногда плакала. И обмочилась – Агнес заметила это, только когда струйка потекла по ее ноге. Но Агнес продолжала идти, нести дрожащую малышку, которая наконец смогла позволить себе быть испуганной и уставшей, и время от времени звала в ночной тишине товарищей, а когда поняла, что больше идти не сможет, уложила свою подопечную и легла сама.

Проснувшись утром, Агнес увидела детское личико в нескольких дюймах от себя. Девчушка разглядывала ее нос.

– Как тебя зовут? – робко спросила она.

– Агнес. А тебя?

Девчушка взглянула на нее тревожными, все понимающими глазами.

– Ферн[1].

– Красиво. Обожаю папоротники.

– Нет, не папоротник. – Она нахмурилась. – Полное имя – Фернанда. – И она далеко высунула язык, словно имя оставило неприятный привкус у нее во рту.

– Да, красивое имя.

– «Фернанда» значит «искательница приключений». Мне мамá говорила.

– Мне нравится.

– А все думают, что Ферн – просто растение.

– Это замечательное растение.

Девчушка прищурилась, глядя на Агнес.

– Я ищу кое-что тайное и особенное. Тебе можно доверять?

– Конечно.

Из-под одежды, оттуда, где ее грудь была обернута тканью, Фернанда вытащила карту.

– Aqui es donde guardo todo[2], – прошептала она.

Она расправила карту перед Агнес. Карта была нарисована детской рукой. Поверх старого расписания – кажется, автобусов. На карте были горы в виде перевернутых букв W и голубые U и V озер. Леса изображались зелеными кругами поверх частых коричневых линий. Карта не соответствовала ничему и могла соответствовать какому угодно месту.

Фернанда указала на размашисто и жирно нарисованную букву Х:

– Вот это место.

– А что там?

Ферн подняла на нее глаза, похожие на серебристую луну.

– Все хорошее, – благоговейно произнесла она.

– Ну что ж… – Агнес улыбнулась. – Попробуем найти это место. – Она встала и взяла девчушку за руку. Пока они шли, девочка беспокойно щебетала, Агнес невнятно отзывалась и прислушивалась, нет ли в кустах опасности.

Днем они продолжали блуждать, вечером звали остальных. Наконец на открытой равнине они услышали отклик. В брошенном койотами логове обнаружились несколько товарищей Агнес. Белки их глаз блестели при свете звезд, который проникал даже в их подземное убежище. Джейк и мальчик-найденыш, который сказал, что его зовут Яйцо. Вэл и Птенец Цапли. Дебра и Кедровая Шишка. Близнецы теперь опекали Ховена и подобранного чужого ребенка. Остальные прятались неподалеку. Теперь с каждым был ребенок. Во время дневных переходов они встречали детей, блуждающих в одиночку по Дебрям, где они порой выживали гораздо дольше опекунов, которые привезли их сюда.

Агнес вздохнула с облегчением, убедившись, что больше никто не пропал, но невольно подумала о том, какую страшную жизнь они ведут. По сравнению с тем, как они жили совсем недавно, нынешнее существование было ужасным. Ей вспомнились сестра и мать Ферн, найденные в лесу. По крайней мере, ее товарищи живы. И они вместе.

Они бродили по Дебрям, делали вид, будто ищут место, обозначенное на карте Ферн, хотя туда им пришло бы в голову идти в последнюю очередь. А на самом деле они старались просто ускользнуть от Смотрителей. И встречали новых людей. Обменивались с ними новостями об остальных, об изменениях в Администрации, о том, кто и где видел Смотрителей; предлагали спасительные пищу и воду, делили с ними убежища. С людьми, которые, скорее всего, должны были рано или поздно попасться или отделаться не так легко. Оказалось, что в Дебрях скрывается множество народу.

Смотрители нападали на них внезапно, как пумы, и будто не знали устали. В прежние времена, до Облавы, Агнес считала Смотрителей официальными лицами, ответственными, но слегка незадачливыми. Они или пропадали в Дебрях, или просиживали за письменным столом на Посту. Но теперь они верхом на конях преследовали беглецов по пятам. Подстегивали их, как высшие хищники. Нападали на них и казались неутомимыми. Оригиналисты, Новоприбывшие, те же Нарушители, из которых состояла теперь совершенно новая Община, беженцы в Дебри, превратились в подобие стада оленей, у которого нет другого выхода, кроме как спешить вперед. Их воля к жизни должна была иссякнуть раньше, чем закончатся земли, на которых они могли бы жить. Смотрители управляли ими с помощью правил. Скукой и монотонностью бумажной работы и бюрократии они маскировали свою сущность беспощадных охотников.

В конце концов, стало ясно, что новой Общине больше нельзя оставаться единой, даже если ее члены рассредоточивались по лесу, обменивались сигналами и встречались лишь на краткое время. Им требовалось разделиться по-настоящему. Они решили, что групп должно быть две. Каждый взрослый должен был взять под опеку ребенка. «Всем нужна компания», – объясняли они детям. Их старались развлекать чем могли.

– Это как игра в прятки, – объясняла Агнес детям, которые стояли каждый со своим опекуном, тревожно поворачивающим голову на любой подозрительный шорох. – Сейчас все мы спрячемся, а потом будем искать друг друга, – продолжала она.

Выражение лица Кедровой Шишки стало скептическим. Он вырос педантом и относился к правилам со всей серьезностью.

– А в прятках ищет только один человек и старается найти всех, – с упреком заявил он.

– Ну, а в этой игре, – ответила Агнес, – мы ищем друг друга.

– Можно же просто остаться всем вместе, – сказала Ферн.

– Нельзя.

– Почему?

– Потому что так в эту игру не играют.

– Но вместе гораздо веселее.

У Агнес сжалось горло.

– Это слишком опасно.

Ферн придвинулась к Агнес и громко прошептала:

– А мне показалось, ты говорила, что мы играем.

– Я соврала. – Агнес коснулась ее щеки. – Честное слово, больше я не буду.

У каждого из взрослых имелись при себе кое-какие припасы, шкуры, вода – то, что помогало им продержаться в одиночку, но ни один не носил с собой все, что им могло потребоваться. Свою ношу они привязывали к телу, чтобы было легче убегать.

Агнес смотрела на Джейка, который стоял, положив ладонь на плечо Яйца. И думала о том, как когда-то верила, что в его возрасте дети способны выжить в Дебрях в одиночку, если как следует подготовить их. Ей вспоминалось, что Яйцо до сих пор плачет каждую ночь. Но потом она перевела взгляд на Ферн, которая провела здесь большую часть своей жизни. А она смогла бы? Если бы понадобилось? «Не важно, – подумала Агнес, – потому что я бы ни за что ее не бросила». Джейк понимал это еще во время их давнего разговора, а она нет. Она улыбнулась Джейку.

– Я найду тебя, – пообещала она.

Взрослые быстро разбежались вместе с детьми.

Джейк кивнул, притягивая ее к себе. Они вместе на всю жизнь. Они выбрали друг друга. Джейк поцеловал ее в макушку. С той стороны, откуда они пришли, послышался треск. Что-то крупное. Может, медведь. Или пума. Если бы! Оба вздрогнули, будто успели забыться в объятиях друг друга. Словно простояли так несколько дней. И сразу же, как только раздался треск, схватили за руку своих детей и разбежались, не добавив ни слова.

* * *

Когда листья начали желтеть в скалистых отрогах небольшой горной цепи, как они выяснили, прибрежной, Агнес и Ферн повстречались с двумя женщинами, которые назвались Отщепенцами, дали им еды и воды и развлекли беседой, проведя вместе беззвездную ночь без костра. Они знали и много сплетен, и новостей о Смотрителях, которых Агнес помнила еще по давним временам, и рассказали о новом странном месте у границы штата Дебри – с постройками в один или два этажа, в окружении зеленой травы и цветов. Поделились они сплетнями и о новых людях в Администрации, о которых Агнес никогда прежде не слышала. О людях, которых, возможно, вообще не существовало. С другой стороны, было не важно, о чем именно они говорили. С тех пор как закончились снегопады, Агнес не виделась ни с кем, кроме Ферн. Интересно было опять послушать что-нибудь новое.

– Но откуда вы умудрились все это узнать? – спросила она.

– Мы со всеми говорим, – ответила зеленоглазая женщина.

– Но здесь же никого нет! – Агнес сдержала смешок. Голова Ферн лежала у нее на коленях, дыхание спящей девочки слышалось как ветер в ветвях деревьев.

Женщины переглянулись, разинув рты.

– Никого нет? Дорогая, да все, кто собой хоть что-нибудь представляет, уже здесь! Только они нипочем не скажут тебе, кто они такие.

– Мы тут как-то наткнулись на двух бывших президентов!

– И на того знаменитого актера – как там его? Из боевиков. Но он еле держался. Представить себе не могу, что он выжил. – Они прищелкнули языками.

– Да, а как-то раз мы встретили удивительную женщину. Она живет здесь уже много-много лет. Здесь она вырастила ребенка. И была известным лидером одной из самых первых общин, – продолжала зеленоглазая. – Она так много наговорила нам про свои подвиги, что мы вдруг поняли: ее историю мы уже слышали раньше. Ее называли «Балладой о Беатрис». А женщина эта была сама Беатрис.

Агнес чуть не поперхнулась.

– Не может быть!

– Она самая, – подтвердила женщина. – Она знала все то же, что было известно Беатрис. – И она пустилась перечислять факты о матери Агнес, которые мог знать кто угодно, но сердце Агнес все равно понеслось вскачь.

– Где вы ее видели? – прервала она, удивив своим тоном обеих собеседниц. Они переглянулись, между ними состоялся безмолвный, но продолжительный разговор.

– Поздно уже, дорогая, – сказала зеленоглазая женщина.

– Нам пора спать, – добавила другая, настороженно глядя на Агнес.

– Нет, пожалуйста, скажите, где вы ее видели? – настаивала она.

– Ну, это было не очень давно. – Женщина притворно зевнула. – Так что она, наверное, все еще где-то поблизости.

Хоть Агнес и знала, что этого не может быть, ей представилось, как мать притаилась на дереве над ней, готовая спрыгнуть и утащить ее. Ощутив на щеках влагу, она понимала, что на этот раз уйдет вместе с матерью.

* * *

На дне своей сумки она нашла блокнотик – в точности как тот, который мать всегда носила с собой, с засунутым внутрь спирали карандашом. Составила записку – наполовину рисунками, наполовину буквами, потому что, хотя мать учила ее писать, у нее не было причин учиться как следует. Свернув записку трубочкой, она оставила ее в дырке от выпавшего сучка на дереве, возле которого они провели ночь. Ей хотелось, чтобы мать сумела ее найти. На всякий случай, вдруг она ее ищет. Она оставляла записки в деревьях повсюду в уютных горах, по которым они бродили вдвоем с Ферн. Свой миниатюрный карандаш она затачивала об камни. И продолжала писать матери записки, пока в блокнотике не кончилась бумага. Тогда она стала оставлять мелкие предметы, зная, что мать поймет: их сюда положила она. Листья, желуди, завязанные узелком сосновые иголки.

Ей хотелось, чтобы мать нашла ее.

Но вместо матери ее нашел Смотритель Боб.

Однажды ясным утром на возвышенностях, после ночного ветра, нагнавшего туман, Агнес проснулась в тени там, где не могло быть никакой тени.

– Подъем, Агнес.

Она прищурила открытый глаз и увидела над собой Смотрителя Боба. Его усатое лицо сочувственно хмурилось.

Она услышала стук конских копыт по траве, возвестивший присутствие других Смотрителей. Протянула руку туда, где осталась Ферн, но ее рядом не было. Агнес вскочила.

– Не убегай, – предостерег Смотритель Боб. Форма на нем была новая. На этот раз алая, с рукавами сплошь в нашивках. Толстый жилет, прикрывающий грудь, блестел на солнце неестественно, как пластик. Пистолетов у него было два, по одному на каждом бедре, и он уже положил руку на один. Оружие сверкало на солнце по соседству с его обручальным кольцом. Шляпой и нашивками он отличался от остальных Смотрителей, которые держались поодаль, но были начеку, ожидая его приказов.

– Увы, время для игр кончилось, – сказал он.

– Теперь вы за старшего?

– Довольно давно уже, – ответил он и выпрямился – почти незаметно, но Агнес уловила его гордость. – Мне бы хотелось, чтобы на этот раз все прошло гладко, – продолжал он. – Я же всегда любил тебя.

Агнес услышала шорох в кустах за своей спиной.

Ферн вылетела из кустов с воплем:

– Агнес, Агнес, это оно! По-моему, это то самое место!

Смотрители выхватили оружие.

– Нет! – вскрикнула Агнес, раскинув руки.

Ферн замерла, ее глаза стали огромными и влажными, как озера. За уши она держала зайца, тот дрыгал в воздухе ногами в клочковатой шерсти. Смотритель Боб присвистнул сквозь зубы и махнул рукой. Смотрители опустили оружие.

– А это еще кто? – спросил Смотритель Боб, смягчив голос, чтобы не напугать девочку.

Агнес взмахом руки подозвала Ферн к себе и обняла ее.

– Это моя дочь.

Смотритель Боб улыбнулся:

– Что ж, мило.

Агнес крепче прижала к себе Ферн.

Смотритель Боб убрал руку с пистолета и снял с пояса пластиковые кольца. Надел их на запястья Агнес и защелкнул.

– Знаешь, ты ведь последняя из Общины.

– Вряд ли, – ответила она.

– Нет, я точно знаю, что мы выловили всех. Это было легко, как только вы разделились.

– Вот как?

– Ага. Надо было вам держаться всем вместе.

– Почему?

– Потому что без тебя, чтобы вести остальных, они стали легкой добычей. – Он мягко взял Агнес за локоть. – Надевать наручники на твою дочь я не стану. Не хочу ее пугать. Но следи, чтобы она вела себя хорошо. – И он улыбнулся ей обычной улыбкой Смотрителя Боба. Потом потянул их обеих вперед.

Смотритель Боб шел впереди и вел их за собой, как диких лошадей за новую жесткую узду. Пальцы Агнес, сжимающие руку Ферн, стали обжигающе-горячими от отчаяния. Неужели она оплошала? И могла предусмотреть что-то еще? А если бы она велела всем идти с ее матерью? В Частные земли? Тогда они были бы в безопасности? И все вместе?

Она остановилась.

– Где моя мать?

– Где твоя мать, я не знаю.

– Когда я видела ее в последний раз, она сказала, что идет к вам. Сказала, что вы обещали переправить ее в Частные земли. Вы сдержали обещание?

Усы Смотрителя Боба задергались, его лицо потемнело.

– Милая, нет никаких Частных земель.

– А как же сделка, которую вы предлагали? Она говорила, что у вас с ней есть план. Говорила, что вы обещали доставить нас туда, – продолжала Агнес. – Или вы этого не говорили?

Он сбавил шаг, его плечи напряглись.

– Люди много чего говорят. Но это не значит, что все сбудется. Твоя мать и я… – Он помолчал. – Мы так много сказали друг другу, – казалось, он собирался добавить что-то еще, но не стал.

У Агнес наконец сложилось четкое представление о том, что они сказали друг другу и почему. Мать сказала то, что от нее требовалось, чтобы он помог ей, помог ее дочери, ее семье. А Смотритель Боб сказал все, что хотел, просто потому, что мог.

В ней взметнулась злость.

Эпилог

По официальным данным, Облава продолжалась три месяца, но небольшая группа беженцев в Дебрях избежала поимки и прожила там тайно еще три года. Этот факт Смотрители не афишировали. Они продолжали поиски и, когда наконец отыскали всех, обошлись с ними отнюдь не по-доброму. Но это уже другая история.

Во время Облавы в штате Дебри были обнаружены и выдворены за его пределы почти две тысячи самовольно проникших туда людей. Там, где должны были находиться лишь двадцать человек.

Эта история получила название «Большой Облавы в Дебрях». А во время неожиданно прогрессивного, хоть и краткого периода ее называли «Смотрительским беспределом». Когда-нибудь, когда не останется никого из нас, бежавших от Облавы, чтобы не покидать Дебри, этот эпизод наверняка просто забудут.

Мне говорили, что я продержалась тринадцать лет – вместе с тремя последними беглецами. Когда меня все же отыскали, со мной была Ферн. Девчушка, которая знала лишь то звездное небо, под которым я повзрослела. Которой было известно только тепло шкуры вапити и радость от такой редкой находки, как дикая слива или переход через поле, заросшее диким луком с его свежим и горьковатым запахом, бьющим в нос. Я срывала перышко и совала ей в рот, и она усмехалась – с отвращением и вместе с тем понимающе. Все, что есть в природе, интуитивно известно и где-то в глубине понятно живому существу. Годы, проведенные в бегах вместе с Ферн, были хорошими. Я считала ее дочерью, хоть она и звала меня Агнес.

Когда я только приехала в Дебри, двадцать человеческих существ поднимали такой шум и суету, что луговые собачки выглядывали из нор. Олени резко поднимали головы. Ястребы нарезали круг за кругом у нас над головой. И никто из них не издавал шума. Хоть я и была тогда маленькой, это мне запомнилось навсегда.

Когда мы покидали Дебри, никаких дебрей там уже не было. Из кузова смотрительского грузовика мы видели Долину, в которой провели первые годы. Ту самую, с пещеркой, облюбованной моей семьей. Ближайшую к Среднему Посту. Из которой открывался вид на Кальдеру. Долину, которая первой из всех здешних стала ощущаться как дом. Долину Маделин. Желтая лента трепетала на ветру, размечая землю на квадраты так далеко, насколько хватало взгляда. Некоторые квадраты уже были перекопаны. На других стояли дома в разной степени достроенности.

– Что это? – спросила Ферн.

– Это дома.

– Что такое «дома»?

– Постройки, в которых живут люди.

– Как в Городе?

О Городе с его небоскребами Ферн знала только понаслышке. Кто знает, что рисовалось в ее воображении.

– Нет, таких домов, как эти, в Городе не увидишь. В этих будут жить всего по несколько человек. Может даже, только один.

– А ты жила в доме?

– Нет, я жила в Городе.

– Тогда откуда же ты про них знаешь?

– Видела в журналах.

– И кто будет в них жить?

– Важные люди.

Ферн вытаращила глаза.

– А мы будем в них жить?

– Нет, cariño, эти дома не для нас.

Мы проехали мимо приземистого большого каменного строения. Идеального прямоугольника с большими окнами по обе стороны от широких дверей и надписью над ними «Начальная школа Укромной долины». Из дверей никто не выходил. Наверное, никто пока не жил здесь. А может, шли праздничные дни, когда все семьи прыгают в машины и катаются по Приграничному шоссе. Нас провезли по центру городка – главной улице с небольшим продуктовым и прочими магазинами, мимо парка с детской площадкой, мимо «Библиотеки Укромной долины», и сразу после этого мы свернули на дорогу, которая протянулась впереди, уводя из городка и прочь от Дебрей. Все в городке было устроено в точном соответствии с некими легендарными картами, согласно тому, каким все было давным-давно. Значит, это и есть новый статус штата Дебри. Оказалось, Частные земли все-таки существуют.

Дорога из городка была чистой и покрытой свежим асфальтом. Посередине протянулась недавно нанесенная желтая линия. Дорога закончилась воротами и изгородью из колючей проволоки – вроде той, которую мы видели за Отравленной рекой. Пока за нами закрывались ворота, мы оглянулись и увидели Кальдеру, белую и отчетливую над крышами городка.

* * *

В центре временного пребывания переселенцев на окраине Города, куда поместили нас с Ферн, я не увидела ни одного знакомого лица, хотя предположительно всех нас, находящихся здесь, отловили в Дебрях. Был один мальчик, который мог оказаться Птенцом Цапли, но этот только начинал учиться ходить, а с тех пор, как я видела Птенца, прошли годы, полные перемен. Мальчик показался мне похожим на Карла и Вэл, но он почти не говорил и руки у него тряслись, когда он поднимал деревянные кубики, упорно пытаясь возвести из них башню. Когда я присела перед ним на колени, он меня не вспомнил. Его опекала женщина средних лет. Я спросила ее про Вэл, но она только покачала головой. Нет. Эта женщина отвечала «нет» на все мои вопросы, даже если они противоречили один другому. «Она здесь? Нет. Ее поймали? Нет. Она умерла? Нет». Я так и не поняла, знала ли она Вэл и в самом ли деле этот мальчик – Птенец Цапли. И я оставила их обоих в покое.

– А других таких же центров нет? – спросила я охранника после того, как осмотрелась и поспрашивала о Джейке, Вэл, Селесте и остальных, с кем мы познакомились в бегах и в укрытиях. Охранник угрюмо помотал головой. Всех, кого удавалось отловить, привозили сюда.

Не то чтобы я не поверила охраннику – просто не знала, как расценить их отсутствие. Где-то глубоко во мне сохранялось ощущение, что мои спутники должны быть живы и в другом месте. Хотя бы некоторые. Хотя бы Джейк. Я чувствовала это. Чувствовала его. Но что хорошего в этих чувствах, если Джейка со мной нет?

Другие беженцы, привезенные из Дебрей в центр, тоже уверяли, что скучают по товарищам. И божились, что те живы. Твердили, будто слышали о других центрах для переселенцев где-то в Городе, расположенных далеко один от другого у городской границы. Это означало, что все мы здесь, просто не вместе. Некоторых это приводило в ярость. В других вселяло надежду. Но кто мог определить, правда ли это?

Я искала мать, но так и не нашла ее. Она могла услышать о том, что нас поймали, потому что об этом некоторое время сообщали в прессе, но не приехала за мной. Не знаю, спаслась ли она. Мне хочется думать, что к моей матери, всегда умевшей поддерживать дружеские отношения со Смотрителями, проявили хоть какое-то милосердие.

В этих Дебрях я потеряла почти все, что у меня было. Все и всех. Я потеряла Джейка. Дважды у меня случались сильные и запоздалые кровотечения, и они тоже означали для меня потерю. Порой я скучала даже по Кедровой Шишке. Маленькая дикарка Ферн, девочка, которую я называла своей дочерью, на самом деле была дочерью другого человека, оставшегося в Дебрях. Она потеряла мать, сестру и в итоге встретилась со мной. С потерями я сталкивалась ежедневно, но иногда сильнее всего скучала по моей матери.

* * *

Так мы и остались только вдвоем – я и моя Ферн.

Ей сейчас, наверное, лет семь, она худая и неряшливая, как щенок койота, и такая же любопытная. Когда она была младше и мы прятались в Дебрях, порой ей надоедало передвигаться на двух ногах. И она припускала на четвереньках, да так быстро, что обгоняла любого из нас. Она пробежалась наравне с койотом, которого мы как-то встретили у ручья, и койот, убежденный в том, что это кто-то из его диких сородичей, долго тявкал и вертелся вокруг нее.

Здесь, в Городе, ее занимает решительно все – бетон, суета, признаки упадка. Она блуждает по округе с любопытством, будто это еще одни дебри, которые надо разведать. Еще один участок на карте, который нам только предстоит открыть для себя. Стать его частью. Она называет все, что видит вокруг, своими Новыми Дебрями. «Они и твои тоже», – говорит она мне. Но я знаю, что это не так.

У нее случаются беспокойные ночи, ей снятся мать и сестра. Снятся послания, которые она, взрослея, слышала от койотов, волков, вапити, сорок, квакш, сверчков и змей. Здешние послания разгадать невозможно. Их составляют извечное шипение, бульканье, гул и даже вой. Они исходят от Нефтеперегонок. Но Ферн внимательно вслушивается в них, как будто надеется когда-нибудь понять, о чем в них говорится.

– Должно же это быть хоть что-нибудь, Агнес, – говорит она. – Раз оно шумит.

И вот что я здесь обнаружила: если идти вдоль ограды от нашего центра переселенцев до дальней точки территории, где наша ограда сходится с другой под прямым углом, в ней есть дыра. Мы протискиваемся в нее и попадаем на заболоченную местность. Это болото граничит с Нефтеперегонками. Оно впитывает жар, исходящий от техники, и по ночам в прохладном воздухе над ним виден пар. По ночам, как и рассказывала мать, на этом болоте кипит жизнь. А днем может показаться, будто оно мертвое. Но это потому, что живые существа знают: они – редкость, а редкости сохраняются недолго. Мы пролезаем сквозь дыру в ограде, ждем, когда взвоют сирены комендантского часа и солнце наконец зайдет, и тогда тихонько начинает квакать лягушка. И ей вторит кряква.

Когда-нибудь кто-нибудь, кто не захочет, чтобы в ограде зияла дыра, найдет ее. Дыру заделают, выбраться будет невозможно. Ограда высокая, с колючей проволокой по верху и под напряжением. Я стараюсь подкопить денег на кусачки для проволоки, чтобы проделать новую дыру, и тогда вместо прежней, заделанной, у меня будет другая.

Возле дыры в ограде земля утоптана. Я знаю, что здесь бывают и другие. Иногда ночью, пока мы переговариваемся с лягушкой-быком, я даже слышу шорох и знаю, что его издает человек. И зажимаю ладонью рот Ферн, потому что даже во время Облавы она так и не научилась бояться того, чего не видит. Но я научилась. Теперь-то я знаю, как надо. Небезопасно выдавать свое присутствие там, где тебе не полагается быть. Мы постоянно вынуждены скрываться. Но, несмотря на скрытность, меня не покидает ощущение, что люди, которые приходят сюда по ночам, делают это по той же причине, что и мы. Чтобы сбежать из мира, каким мы знаем его сейчас. Узнать мир, каким он был когда-то.

Я привожу сюда мою Ферн по ночам вместо того, чтобы дать ей выспаться, потому что хочу, чтобы она помнила то, что знала в начале своей жизни. То, что я знала всю свою юность. Бывает, что я пытаюсь разбудить ее среди ночи, а она сонно трет глаза, хнычет и брыкается. Ей никуда не хочется идти. Она укрывается одеялом с головой. В конце концов, я выманиваю ее из постели, но боюсь, когда-нибудь не сумею. Когда она станет упрямой. Когда будет отличаться от меня. Что тогда останется для нас общим, если не это? Или окажется, что мы чужие люди? В такие моменты мне хочется схватить ее, изо всех сил прижать ее к себе, заурчать, уткнувшись ей в волосы, никогда больше не отпускать ее. Но она всегда остается равнодушной, вырывается, даже слегка закатывает глаза. Знает, что у нее есть все, что я только могу дать ей. В эти минуты я думаю о своей матери. Вот она никогда не делала того, чего я от нее ждала. А когда она глядела на меня, я не понимала, что значит этот взгляд. Ее взгляд, обращенный на меня, был острым, губы страдальчески кривились. Будто порой ей становилось больно даже просто смотреть на меня. Я ничего не понимала, пока мне не выпал случай заботиться о малышке Ферн: я смотрела на нее, видела все, что было и что будет, и весь этот потенциальный ужас и несомненная красота казались мне почти невыносимыми. Я отводила глаза со страхом, отвращением, переполненная любовью, на грани слез и смеха, и наконец-то, наконец-то, наконец-то начинала понимать мою мать.

* * *

Иногда я рассказываю Ферн истории. На которых я выросла. Из нашего дома в Дебрях.

Я рассказываю историю, которую сама сочинила, и в конце она спрашивает, как я назвала ее.

– Как назвала?

– Да, надо же дать ей название. Моя мама всегда давала. Например, «Сказка про волка и ласку».

– Ясно.

– Ну и как же называется твоя сказка?

– Это «Баллада о Ферн».

Ферн краснеет.

– Ой, нет, – стесняется она. – А вдруг она не получится такая же хорошая, как другие.

– Получится, – говорю я.

И я рассказываю ей и эту историю, и другие – со всеми их сложностями и путаницей, потому что как раз в этих сложностях и путанице и заключена правда. Порой кажется, что это единственный инстинкт, сохранившийся у меня. Единственный известный мне способ растить дочь. Так, как моя мать растила меня.

* * *

Через несколько месяцев после возвращения в Город я зашла в магазин товаров для ремонта. Продавец не сводил с меня глаз. В своей полосатой робе переселенца я просто не могла быть настолько состоятельной, чтобы что-нибудь купить. Я прошла к образцам краски и выбрала все цвета, которые помнила по своей прежней, дикой жизни. Я собрала эти образцы, разноцветные прямоугольники щедрых размеров, с номером и названием цвета в углу. Собрала их все, сунула в свою сумку и выбежала из магазина, легко удрав от продавца.

Вернувшись домой, я провела бессонную ночь, приклеивая каждый прямоугольник к стене, чтобы получилась мозаика, располагая цветные пятна и линии так, как мне помнилось. Как будто я смотрела с возвышенности поверх лоскутного одеяла изумрудных трав в сторону размытого пятна гор на горизонте. Пожалуй, даже в дождливый день, когда все краски кажутся размытыми по краям. Это был милый, тихий и уединенный уголок. Место, откуда не хочется уходить.

Когда проснулась Ферн, она дважды протерла глаза и воскликнула: «Я знаю это место!» – с безмятежной улыбкой на лице, голосом, чуть хрипловатым спросонья и от радостного удивления.

Благодарность земле и примечание автора

Действие этого художественного произведения происходит в будущем, любое сходство с реальным миром или реальными людьми – случайное совпадение. Однако я побывала в действительно существующих местах и условиях, изучала подлинные традиции, способы приготовления пищи и навыки людей, живущих племенами, а также ранних первобытных культур, пока занималась сбором материала, который лег в основу этого вымышленного мира. Я хотела бы выразить признательность племенам северных паютов, шошонов, ютов, кламатов, модоков, молала, банноков и уашо, под впечатлением от исконных земель которых появились земли, где жили и кочевали мои персонажи.

Отдельные благодарности

СПАСИБО ВАМ: Джози Сиглер Сибара – за ответственность. Хилари Лейхтер, Аманда Голдблатт и Хорхе Джаст – за тщательные вычитки. Арик Кнут, Джессамайн Чан, Хэзер Монли, Сюань Джулиана Ван, Деннис Норрис и Джон Макманус – за помощь на отдельных этапах или на протяжении работы в целом и за превосходные идеи. Азиза Мюррей, Бен Паржибок и Кэт Рондина – за выкрутасы с плайей. Беркли Карнин – за полезный вопрос. Сет Фишмен и Терри Картен – за множество вдумчивых прочтений и безмерную поддержку. Литературной программе Новой Англии (NELP) – за очень многое, но особенно за стол с почтой. Особая благодарность горячим источникам Саммер-Лейк, вода в которых на самом деле не настолько горяча.

Я признательна фонду National Endowment for the Arts, программе PLAYA в Саммер-Лейк, Центру искусств и экологии Ситки, поместью Грасс-Маунтин и Фрэнку и Джейн Бойденам, фонду Ucross Foundation, Центру искусств «Кальдера», конференции писателей Sewanee Writers’ Conference, художественной колонии Yaddo и колонии Макдауэлла за поддержку, финансирование, время и пространство.

Исследования для этой книги получились обширными и масштабными, но вдохновение пробудила в первую очередь книга «Археология Орегона» (Melvin C. Aikens, Thomas J. Connolly, Dennis L. Jenkins, Oregon Archaeology). Сара Грин и Фред Суонсон из Лесной службы США руководили походом, в котором родилась идея этой книги. Книги Алана Вайсмана помогли мне вообразить мир будущего. И благодаря целому собранию специалистов по первобытному образу жизни и энтузиастов, обнаруженному в Интернете, исследования применения мозга в дублении кож и других навыков выживания в дикой природе провести удалось на удивление легко.

Об авторе

Диана Кук – автор сборника рассказов «Человек против природы» (Man V. Nature), ранее – продюсер радиопередачи «Эта американская жизнь» (This American Life). Сборник ее рассказов вошел в финальный список номинантов на премию за дебютную книгу Guardian, премию Believer Book Award и премию «Лос-Анджелес таймс», учрежденную Артом Сейденбаумом за дебютное художественное произведение. Рассказы Дианы публиковались в Harper’s, Tin House, Granta и других изданиях, вошли в антологии «Лучший американский рассказ» (The Best American Short Stories) и «Рассказы, завоевавшие Премию О. Генри» (The O. Henry Prize Stories). В 2016 году Диана удостоилась стипендии фонда National Endowment for the Arts.

Сноски

1

Созвучно с англ. fern – папоротник (прим. пер.).

2

Здесь я все храню (исп., прим. пер.).

Content

Диана Кук
Новые Дебри

Часть I Баллада о Беатрис

Часть II Вначале

Часть III Большой переход

Часть IV Баллада об Агнес

Часть V Друг или враг

Часть VI До Кальдеры

Часть VII Облава

Эпилог

Благодарность земле и примечание автора

Об авторе

Сноски