Борис Сапожников

Интербеллум 5

Вверх по реке

I

Он был самым обычным офицером, каких десятками выпускают военные академии по всей империи. Выше среднего роста, одет с иголочки, чисто выбрит, носит щегольские усики ниточкой. Видимо, считает себя просто неотразимым для дам. Я-то не дама, так что не могу судить, но такие обычно и вправду успехом у женщин пользуются. Вот только с женщинами у нас было туго. Ближайший офицерский бардак, где риск подхватить дурную болезнь немного ниже среднего, располагается далеко от нашей линии окопов. Ближе к полковому штабу, а может, и армейскому — столь ценным ресурсом, как чистые шлюхи, командование никогда не рискует.

— Терпеть таких не могу, — заявил Миллер, глядя нового офицера, — обычно с их появлением начинаются неприятности.

С Беном тут было не поспорить — опыт подтверждал его слова. Правда ему никогда не нравились новые офицеры, как бы они не выглядели. Всех их он скопом записывал в источник неприятностей. И, надо сказать, ошибался редко.

— Имена, фамилии, звания, — выпалил, как по писанному, офицер, глядя на нас.

— Для начала представьтесь, — ответил я без обычной ленцы, которую приберегаю для особенно неприятных офицеров. — А то может быть, вы обращаетесь к старшим по званию.

— Обер-лейтенант фон Линдад, — офицер сумел даже прищёлкнуть каблуками в нашей грязи, — назначен командиром штурмовой роты.

— Свежее мясо, — кивнул Миллер, однако Линдад сумел проигнорировать его с истинно дворянским презрением.

— Не обижайтесь на моего товарища, — усмехнулся я, — вы ещё не в курсе наших обычаев и прозвищ. Они могут звучать довольно неприятно, тем более для титулованной особы, но, поверьте, иные заслужить дорогого стоит.

— Я так и не знаю, с кем имею честь вести беседу, — заметил обер-лейтенант.

— Это гауптманн Миллер, — представил я Бена, — мой заместитель и правая рука, а я тут за начальника разведки не то полка, не то всей дивизии. В последнее время не разберёшь.

Моё имя ему ничего не сказало, а вот званиями мы отличались всего на пару буковок, но эти две буковки всё решали. Спесивый фон Линдад был обер-лейтенантом, а я оберст-лейтенантом, и теперь выходило, что он должен отдавать мне честь и вытягиваться в струнку, когда я обращаю на него внимание.

— Садитесь, обер-лейтенант, — кивнул я ему, — если опасаетесь запачкать брюки, накройте табуретку бумагами вон оттуда.

Я указал на заваленный картами складной столик в углу блиндажа.

— Но это же… — глаза обер-лейтенанта фон Линдада округлились, став размером с пятигульденовую монету.

Шуточка, конечно, дежурная, но на новеньких действует безотказно. Особенно, на таких, как фон Линдад, — только вчера из училища.

— Они прошлогодние, — усмехнулся я. — Устарели ещё когда вы, герр обер-лейтенант, штаны в училище просиживали.

Смутившийся фон Линдад присел к нашему столу, накрыв перепачканный неизвестно чем табурет парой развёрнутых карт.

— Какие новости в глубоком тылу? — спросил у него Миллер.

— В штабе дивизии планируют новый штурм, — не удивил нас Линдад. — Хотят отомстить за Большой провал.

Мы с Миллером переглянулись: конечно, хотят. После того, как сапёры Альянса — само собой, ублюдки-недомерки — подвели контрмину под нашу минную галерею и взорвали уйму динамита, проделав в траншеях такую дыру, что будь у врага силы для контратаки, то фронт мог бы и посыпаться. Но за семь месяцев проклятой осады сил уже ни у кого не осталось. Грёбанный трирский урб[1] перемалывал подкрепления с невероятной скоростью: людей, технику, лошадей, орудия, боеприпасы. Всё, что попадало сюда, стремительно превращалось в кашу из грязи, крови и железа — тщательно перемешанную и хорошенько взболтанную.

— Кто-то хочет вернуть себе эполеты, — сардонически усмехнулся Миллер, — а то погоны на плечи давят.

После Большого провала головы полетели знатно. Кое-кто даже под суд угодил, хотя вины особой ни за кем не было — просто враг сумел переиграть нас. Война — здесь такое на каждом шагу. Однако в Гаттерлине жаждали крови и пришлось кинуть Генеральному трибуналу кусок, чтобы газеты могли раструбить о процессе над виновными в Большом провале. Теперь же командованию нужно было срочно что-то предпринять, чтобы вернуть себе хотя бы тень былого расположения кайзера и Генерального штаба.

— Наверное, — пожал плечами фон Линдад, — потому сюда и нагнали столько штурмовых рот. Два полных драгунских полка — Намслау и Алленштайна. Вместо лошадей самоходные бронированные повозки, вы, наверное, слышали о таких. В каждую забирается отделение бойцов, и они катят себе к вражеским траншеям. Никакие пулемёты не страшны.

— Значит, на них хотят сделать ставку, — в голосе Миллера не было вопросительных интонаций, — тогда мой тебе совет, обер-лейтенант: заверши до атаки все дела на этом свете. Невесте напиши, родителям — попрощайся со всеми. И письма до боя отправь — вряд ли от тебя много останется.

К чести фон Линдада он не побледнел от этих слов: то ли знал, что остаётся после попадания крупнокалиберного снаряда в бронированную самоходную повозку, то ли выдержку имел лучше, чем я о нём сначала подумал.

— Не только на них, — ответил он. — Эшелоны с боеприпасами продолжают прибывать. Планируется несколько дней беспрерывного артобстрела, чтобы расчистить как можно большую площадь. Возможно, снести один или два форта.

Мы с Миллером снова переглянулись — пальцев на руках и ногах не хватит, чтобы сосчитать сколько раз командование пыталось обратить ситуацию в свою пользу, закидывая позиции врага тысячами снарядов.

— Артобстрел, конечно, дело хорошее, но вряд ли он поможет против минных заграждений, — заменил Миллер.

— Именно за этим меня и отправили к вам, — кивнул фон Линдад. — Командование поставило перед разведкой дивизии новую задачу…

— Которой уже лет сто скоро будет, — скривил губы в сардонической ухмылке Миллер.

— Достать карту минных полей нам поручают перед каждым серьёзным штурмом, — пояснил я напрягшемуся Линдаду.

Стерпеть такое неуважение ему не позволила бы сословная спесь. Лицо молодого обер-лейтенанта украшали несколько весьма впечатляющих шрамов, выдающих в нём любителя «мензурного фехтования».[2]

— И после каждого штурма, — добавил Миллер, — их обновляют, так что полученные нами карты годны только на то, чтобы под зад себе подстелить.

Быть может, фон Линдад даже подозревал нечто подобное, однако не выполнить приказ он не мог. Даже если тот отдавал откровенным издевательством со стороны начальства.

— В общем, герр обер-лейтенант, ничего нового вы нам не сказали, — усмехнулся я. — Но раз уже пришли, то выслушайте пару советов. Когда поведёте в атаку свою роту, держите строй как можно реже. Забудьте учебники по тактике: они написаны сто лет назад и не учитывают современных реалий. В фортах Недрева стоят пушки, которые могут разнести ваших «лошадок» на куски одним снарядом, но они не станут тратить их на каждую машину — будут бить по двум-трём сразу. Поэтому держите дистанцию в десять метров между машинами. Как только доберётесь до линии траншей, сразу выводи людей, не жди сигналов, чтобы тебе не говорили даже на инструктаже перед атакой. Как только машина остановилась — это мишень. Накроют из миномётов, и поминай, как звали.

— И запомни ещё одно, — легко, как обычно, перешёл на «ты» Миллер, — никогда, запомни, никогда, не выводи людей из машин через борта. Только сзади — пусть вас прикрывает броня ваших «лошадок».

Это было для него больной темой. Миллер всегда ратовал за скорейшее десантирование из боевых машин, и с ним сложно было поспорить. Но ровно до того, как вражеские пулемётчики не выкосили три полуроты драгун, выпрыгнувших с бортов «шютцепанцеров» и не защищённых бронёй.

Слегка ошеломлённый его напором, фон Линдад кивнул, и поспешил выйти из нашего блиндажа.

— Ты производишь на людей неизгладимое впечатление, Бен, — заявил я.

— Я же говорил: впереди неприятности, — проигнорировав мою реплику, буркнул Миллер.

И снова с ним было не поспорить.

— Собери людей, — приказал я. — На той стороне нас уже ждут.

Я почти уверен: командование Альянса уже в курсе планов нового штурма Недрева. У них разведка поставлена не хуже нашего, а деньги все любят, и чем дальше от линии фронта, тем проще менять на них жизни солдат. Раз так, значит, враги понимают, скоро мы заявимся за свежей картой минных заграждений, и нас ждёт несколько далеко не самых приятных сюрпризов.

Для ударного отряда дивизионной разведки нас было удручающе мало. По уставу у меня в подчинении должен быть взвод автоматчиков, два взвода штурмовиков в полной выкладке, какой позавидовали бы и драгуны фон Линдада, и целых три пулемётных расчёта с новенькими лёгкими «машинками» «Манн». Это не считая внушительного парка техники из трёх автомобилей и одного «шютценпанцера» с зенитной пушкой или огнемётом — по выбору.

Само собой, ничего этого у меня не было. Кроме Миллера я располагал десятком самых отпетых негодяев, каких нам удалось вытащить из цепких лап трибунала. Ребята, конечно, те ещё, однако если держать их так крепко, как умудрялся делать это Миллер, то для нашей работы они подходят чуть лучше, чем идеально. Все в прошлом офицеры, совершившие поступки «не сочетающиеся с высоким званием или честью мундира». Были тут жулики и проходимцы всех мастей, несколько отчаянных сорвиголов и парочка откровенных психов, по которым дом скорби плачет. Только насильников я не держал — этих, по моему мнению, надо расстреливать на месте: они попросту разлагают армию изнутри, превращая её в банду мародёров и убийц.

— Они никак не будут ждать нас во время обстрела, — заявил Миллер. — Мы уже однажды провернули этот трюк, надеюсь, он сработает снова.

— Не стоит считать дю Тассена дураком, — покачал головой я. — Он способен учить уроки с первого раза — его бойцы будут на чеку во время обстрела.

— А ежели рвануть пару галерей, что в запасе остались? — предложил гоблин Епрыук, которого все звали просто Тонкий, потому правильно выговорить его имя мало кто мог.

В мой отряд он попал за воровство — постоянно тащил что-то со складов. Его хотели поставить к стенке, не разбираясь, однако я взял его под свою опеку и не прогадал. Тонкий оказался невероятно талантливым инженером, творящим с техникой настоящие чудеса. Собственно, для своих изобретений он и тащил всё, что под руку попадётся, не задумываясь, кому оно принадлежит. О столь высоких материях гоблины, как правило, почти не имели представления.

— Думаешь, командование согласует?

Большой провал был тщательно продуманной операцией, разработанной Миллером. Под его командованием находились едва ли не все федератские[3] части, состоящие из гоблинов, полуросликов и гномов. Руководить ими было, наверное, ещё сложнее, чем моим сбродом, однако Миллер каким-то чудом справлялся. К Недреву сейчас тянулись два десятка подкопов и минных галерей, которые по команде, забьют взрывчаткой под завязку, чтобы разнести как можно больше укреплений грёбанного урба. Те несколько галерей, что врагу удалось обнаружить и подорвать, лишь сыграли на руку общему плану. Именно поэтому в прессе устроили такую шумиху, а кое-кому пришлось расстаться с чином или вовсе пойти под суд. В Недреве должны поверить, что им удалось переиграть нас в подземной войне.

— А если и не согласует, ты сам говорил, командир, что на Недрев хотят швырнуть туеву хучу снарядов, — развёл руками Тонкий. — Я и сам был недавно на станции, — что он там делал, лучше не спрашивать, чтобы потом не врать кому не следует, — так там эшелоны с боеприпасами разгружать не успевают. Может же одна или две галереи рвануть от случайного попадания снаряда, а?

— Они проложены надёжно и от снарядов любого калибра защищены, — отрезал недолюбливающий всех гоблином оптом и конкретно Тонкого в частности гном Крорин.

— Так никто и не говорит о случайной детонации, — рассмеялся Тонкий, — а только о «случайной», — он скрюченными пальцами показал «кавычки», — детонации. Сечешь разницу?

— Это может нарушить планы командования, — возразил Миллер. — Нас за преждевременный подрыв галереи никто по головке не погладит.

— Они их когда подрывать собирались? — всплеснул руками Тонкий. — Сразу после обстрела же — так что изменит одна «случайная детонация»? Да и ты ж меня знаешь, Слепой, я всё оформлю в лучшем виде. Не подкопаешься.

— Можно обойтись и без ваших случайных детонаций, — заметил Эггарт Эллоу, полурослик, приятель Крорина, не разделявшей неприязни к гоблину. — Я говорил с ребятами, роющими галереи. Одна из них подходит почти вплотную к первой линии траншей, идущих вокруг Недрева. Полчаса-час работы киркой — и мы внутри.

А вот это мне понравилось куда сильнее, чем идея Тонкого со «случайной детонацией».

— И не надейся, — указал на Эггарта пальцем Миллер, — никто тебя в рейд не возьмёт. Ты слишком ценный специалист.

Авантюрист до мозга костей — что обычно не свойственно народу полуросликов — Эггарт Эллоу мечтал о том, чтобы отправиться с нами. Он был не самым плохим стрелком и с автоматическим «майзером» управлялся лучше многих. Вот только стрелков и получше него много, а такого специалиста по минно-взрывному делу и подземной войне днём с огнём не сыскать. Поэтому в бою полурослик давно уже не бывал, и недели не проходило, чтобы он не ошарашил меня очередным рапортом. Все они, само собой, тут же отправлялись в печь — я даже не читал. Рисковать таким специалистом дураков нет.

— Я возьму троих, — сказал я полурослику, — мне в этом деле толпа не нужна.

Мои слова хотя бы немного примирили Эггарта с положением дел, однако менее мрачным он быть не перестал.

Обстрел начался точно по часам — по нашим артиллеристам можно время сверять. Сотни громадных орудийных стволов такого калибра, что и представить страшно, одновременно швырнули в сторону укреплений Недрева снаряды размером с не самый маленький дом. Казалось, над лесом чёрных труб, напоминающих заводские, разгорелся пожар. Вот только загорелось по-настоящему совсем в другом месте. Крепостные стены, валы и форты Недрева затряслись от попаданий: во все стороны полетели обломки камня, кирпичи и куски тел. Много кому не повезло угодить под первый обстрел. Пушки Недрева ответили противобатарейным огнём — вот только со снарядами у них там куда хуже, чем у нас: приходится экономить — а потому наши артиллеристы почти не опасались ответных залпов, легко подавляя вражеские батареи.

Грохот стоял такой, что мыслей своих не слышишь, и я поспешил под землю. От меня не отстал и Миллер с двумя штурмовиками, которых отобрал для этого дела. Оба были не из моего отряда — в такие рейды мы никогда не брали своих. Вытаскивать кого-то кроме Миллера я не собирался, как и он потащил бы только меня. Остальные, как бы цинично это не прозвучало, не более, чем расходный материал, которым можно пожертвовать. Именно поэтому никого из своих бойцов я с собой и не взял.

Мы долго шли по длинному, хорошо укреплённому тоннелю. Копали его гномы и полурослики — народ основательный. А вот по подкопам и галереям работы гоблинов ходить страшно: кажется, что они в любой момент завалятся тебе не голову, настолько небрежно всё сделано. Никаких осветительных приборов тут не было — для высоких инспекций вешали лампы, однако мы обходились без них. Тоннель почти идеально прямой — не заблудимся. Несколько рудничных ламп, сделанных из снарядных гильз, висели в самом конце, освещая группу чумазых полуросликов. Эггарт среди них оказался самым чистым — собственно, так я его и узнал.

— Командир, — радостно заявил он, — всё даже лучше, чем мы думали.

Он жестом подозвал нас к самой стене тоннеля — той, что отделяла нас от вражеских позиций.

— Послушайте, — с заговорщицким видом произнёс полурослик.

Ждать чего бы то ни было пришлось несколько минут. Миллер уже начал проявлять нетерпение, а оба штурмовика, не знакомые с нашими методами работы, вообще поглядывали с удивлением. Наверное, подумали, что чокнутые разведчики окончательно посходили с ума.

Однако наше ожидание не оказалось напрасным. Вскоре стена тоннеля начала слегка вибрировать, а на полу под нашими ногами запрыгали мелкие камушки и прочий мусор.

— За этой стеной железная дорога — ветка, что идёт к одному из фортов, к какому — не скажу, — без особой нужды объяснил нам Эггарт. — Сейчас по ней повезли новую порцию снарядов для орудий.

— С какой периодичностью ходят поезда? — спросил у него Миллер.

— Дрезины, — снова без надобности поправил его Эггарт, похоже, из чистого желания досадить за то, что его не взяли в рейд, — для поездов там места мало будет. Четверть часа примерно.

— В среднем двенадцать с половиной минут, — поправил его педантичный гном — единственный представитель этого народа в группе. Издали его было не отличить от полуросликов, но теперь выдавала короткая, всклокоченная борода. Даже на фронте гномы не отказались от своих традиций, хотя бороды их часто становились настоящим рассадником вшей. — Дважды прошли с опережением — через десять минут. Один раз с опозданием, но и тогда до четверти часа не дотянули. Тринадцать с половиной минут, если быть точным.

— Значит, у вас восемь минут на то, чтобы пробить дыру в этой стенке, — заявил я, — достаточных размеров, чтобы могли пробраться мы. А после того, как мы окажемся на той стороне — заделать её обратно.

Рабочие не стали тратить время на слова — сразу принялись за дело. За это я уважаю полуросликов с гномами: они из тех, кто сразу берётся за кирку, а не сотрясает воздух. Гоблины в этом плане куда хуже: уж эти-то обожают трепаться по делу, и особенно, без.

Через семь с половиной минут мы стояли в другом тоннеле: куда более основательном, со стенами из бетона и узкоколейкой, проложенной под ногами. За нашими спинами сапёры споро маскировали пролом.

— Проверить оружие, — приказал я штурмовикам, хотя в этом не было никакой нужды, — и за мной.

Мы бодрой рысцой пустились по тоннелю, стараясь не обращать внимания на шпалы, уложенные, как обычно так, что по ним ходить очень неудобно. Вскоре пол под нашими ногами снова задрожал, рельсы чуть слышно зазвенели друг о друга. Никаких ответвлений или хотя бы технических ниш нам так и не встретилось, и я вскинул руку, останавливая отряд.

Придётся брать дрезину на абордаж — риск велик, но отступать уже просто некуда. Убежать от неё нам вряд ли удастся.

Выкрашенная в серый автодрезина ослепила нас светом мощных фар. Не знаю, заметили там кого или нет, но скорость не сбавили.

— Огонь! — выкрикнул я, первым нажимая на спусковой крючок.

Говорят, где-то уже появились автоматические винтовки, и ими даже вооружают отдельные гвардейские полки, что переформируют в столице. Нажимаешь на спуск — и она сама выдаёт короткую очередь в три патрона. Очень удобная штука, наверное. Но у нас были самозарядные карабины Г-99 — надёжные и компактные. Для подобного рейда лучше не придумать.

Пули застучали по кабине дрезины, раздался звон стекла. Палили мы почти вслепую, стараясь не попасть в фары. Битые окна никто не заметит, а вот если дрезина приедет с одной фарой придётся долго объясняться с теми, кто встретит нас, чтобы принять боеприпасы. Наградой нам стали несколько криков боли и ответные выстрелы — неприцельные, но шальные пули никого не щадят.

Само собой, тормозить никто не собирался.

— Граната! — закричал я, первым бросаясь ничком. Миллер со штурмовиками не отстали от меня.

Трюк простой, как полгульдена, но работает почти всегда. Никому не хочется наехать на гранату, особенно когда ты везёшь боеприпасы. Истошно заскрипели тормоза, из-под колёс дрезины посыпались снопы искр.

— Вперёд! — скомандовал я, подскакивая на ноги и прижимая приклад карабина к плечу.

Теперь мы стреляли по смутным фигурам в кабине дрезины — не самые удобные мишени, но всё лучше, чем вслепую палить. Они платили нам той же монетой: пули теперь рикошетили от стен и пола тоннеля куда ближе ко мне.

— Вперёд! Вперёд! Вперёд!

Подбадриваемые моими командами штурмовики и Миллер бросились к дрезине, стреляя на бегу. У нас было меньшее минуты, пока водитель её, поняв, что его «купили», заведёт мотор. Остановить дрезину во второй раз у нас уже точно не выйдет.

Отшвырнув карабин, я рывком забросил себя на подножку дрезины. В правой руке уже удобно лежала рукоятка «фромма». Две пули достались колдующему над приборной панелью машинисту. Он рухнул на неё ничком — по металлическому полу под его телом начала растекаться чёрная в тусклом свете единственной в кабине лампочки лужа крови.

Рядом захлопали ещё выстрелы — Миллер со штурмовиками быстро разделались с остальными солдатами. Я даже оглядываться на них не стал, знал, что дело сделано.

Открыв дверцу кабины, я выкинул оттуда труп машиниста и склонился над приборной панелью. Управлять автодрезиной несложно — один рычаг и несколько кнопок — вот и вся премудрость. Я как раз завёл машину, когда через заднюю дверцу вошёл Миллер.

— Всё чисто, — доложил он, протягивая мне карабин. — Не стоит в следующий раз так разбрасываться имуществом. Тебе-то всё равно, а отписываюсь за утраченное имущество я.

— Постараюсь, — традиционно ответил я, ставя карабин рядом с панелью.

— Штурмовики помнят, что им надо молчать, как рыбам? — спросил я у Миллера, когда дрезина снова покатила по рельсам, оставив трупы экипажа позади. — Их акцент выдаст за милю.

— Тут вроде должны быть астрийские части, — пожал плечами он. — Если что постараюсь свалить на них акцент, но парни не дураки: знают, когда держать рот на замке.

— Надеюсь.

Не то, чтобы я сильно сомневался в умственных способностях штурмовиков, просто не привык полностью доверять кому-то, чьего имени даже не знаю. Миллер представлял их обоих, однако я сразу выбросил их имена и звания из головы. Так проще, когда имеешь дело с расходным материалом.

Однако я зря думал о штурмовиках хуже, чем они были. Ребята отлично справились с разгрузкой боеприпасов. Миллер управлялся с краном, установленным позади кабины, а штурмовики молча руководили солдатами, принимающими снаряды из прицепного вагона. Обошлись одними жестами, вполне понятными по обе стороны линии фронта.

Заднего хода у дрезины не было, и я пустил её дальше, на первой же развилке переведя стрелку в направлении, обозначенном как «склад». Вот теперь начиналось самое сложное.

Нам с Миллером не привыкать теряться в толпе, отделываясь от вопросов многозначительными репликами. А вот штурмовики к такому не привыкли, и были слабым звеном во всей операции. Я даже подумывал, не приказать ли обоим перемотать лица бинтами, имитируя сломанные челюсти. Но два человека с одинаковыми травмами выглядят слишком подозрительно. Тем более на складе боеприпасов такой цитадели, как Недрев. За безопасностью тут следят очень хорошо.

Следуя жестам сигнальщика с флажками, я загнал дрезину в нужный бокс, и мы поспешили покинуть её.

— Смена закончилась, — сказал я дежурному, закидывая карабин на плечо отработано-усталым движением и ставя неразборчивую закорючку напротив отметки об окончании чьего-то рабочего времени.

— Повезло, — кивнул тот, даже не заглянув в журнал. — А я только заступил. Сильно трясёт?

— Есть такое.

Я ничуть не кривил душой: форт, где мы разгружали снаряды, то и дело сотрясался, как будто вот-вот развалится. И не было ни одного прямого попадания — снаряды ложились близко, но ни разу не ударили в сам форт.

Главный секрет проникновения на вражеский объект — это внешний вид. Надо сохранять спокойствие, даже если увидишь вдруг розалийского короля или герцога Олайского, и шагать себе дальше с самым деловым видом, какой только можешь на себя напустить. Само собой, не забыв прежде отдать честь или упасть на колени — в зависимости от того, кто перед тобой.

Так мы и шагали по коридорам укреплений Недрева, ища дорогу к ближайшему штабному помещению. Там-то и начнётся настоящая работа, и как всё оберётся, я не мог сказать. Всякий раз, когда я доходил до этой части, всё шло как-то иначе — ни разу сценарии не повторялись. Когда-то уходили со стрельбой и взрывами, прямо как в грошовых романах, а бывало покидали расположение врага, прежде чем кто-то успевал понять, что случилось. И мне отчаянно хотелось, чтобы и в этот раз вышло также, но у судьбы или святых, или кого бы то ни было, имелись свои планы на нас.

Мы вошли в первый же штабной бункер, какой нам попался. К нам обернулись пара розалийских офицеров и ещё один в трирской форме. Миллер аккуратно прикрыл за нашими спинами двери, штурмовики остались по ту сторону: их задачей было отпугивать всех своим грозным видом.

— Господа, — обратился я офицерам, — это диверсия. Лишь от вас зависит: умрёте вы легко и быстро или же придётся помучиться.

К чести их стоит сказать: все схватились за оружие, но я был быстрее. Мой «фромм» дважды рявкнул, прежде чем они успели достать пистолеты из кобур. В бетонном мешке штабного бункера выстрелы ударили по ушам, как обухом, гильзы зазвенели по полу в повисшей тишине. Тишина пахла пороховым дымом и немного кровью из простреленных рук двух розалийцев.

— Вы все уже мертвы, господа, — заявил я, — как видите, я сразу честен с вами. И сразу озвучил все альтернативы. Быстрая и чистая смерть или мучения. Времени у нас немного, значит, пытать вас будем жестоко. Теперь всё ясно?

Менее резвые офицеры убрали руки с кобур, те же, кому я прострелил ладони, пытались зажимать раны. Кровь стекала между их пальцев на пол.

— Мне нужна карта минных заграждений этого участка, — продолжал я, намерено не меняя тона, — и я от вас получу сведения о ней. Уверен, хоть кто-то из вас знает, где она находится. Альтернативы я уже озвучил вам, так что выбор за вами.

— Здесь нет предателей! — выпалил старший по званию офицер с нарукавными знаками команданта. Он был одним из тех двоих, кому я прострелил руку.

— Боль, — шагнул к нему Миллер, доставая нож, — делает предателями самых стойких.

Розалиец собрал слюну, чтобы смачно плюнуть ему в лицо, но прежде я врезал ему под дых, а затем добавил рукояткой пистолета по шее. Командант повалился к нашим ногам, скрипя зубами от боли.

— Теперь вы понимаете, что шутить мы с вами не собираемся, господа, — продолжал я тем же ровным тоном. — Командант ещё жив только благодаря своему званию — любого другого я бы уже прикончил.

Я шагнул ближе ко второму розалийцу с простреленной рукой и сдавил ему пальцы, которыми он зажимал рану. Офицер с лейтенантскими нашивками на пропитавшемся кровью рукаве мундира побледнел и застонал сквозь зубы.

— А вот вы, — я поднял правую руку с «фроммом», — для нас, думаю, бесполезны ввиду слишком низкого чина.

Я дважды нажал на спусковой крючок — два выстрела ударили по ушам, две пули врезались в живот стоящего в паре шагов офицера с нашивкой су-лейтенанта[4] на плече. Он повалился на пол, скрючившись в позе зародыша.

Лейтенант, которого я продолжал держать за раненную руку, рефлекторно дёрнулся, но я пальцев не разжал, и он застонал от боли.

— Хватит! — вскрикнул трирский офицер. — Карта в центральном-шесть, — он для верности указал на схеме, висящей на стене, нужный штабной бункер.

— Жалкий… — прохрипел у нас под ногами командант, но договорить не сумел — Миллер прикончил его двумя выстрелами в голову.

Как и было обещано, мы быстро и чисто покончили со всеми в бункере. Кажется, трирский офицер хотел что-то сказать — он даже вскинул руки в жалкой попытке защититься. Вот только это его не спасло.

— Закладывай гранаты под тела — и уходим.

С этим Миллер справлялся лучше меня. Минировать тела — практика гнусная, но сейчас надо привлечь как можно больше внимания к этому бункеру. Тогда шансы уйти из того, где хранится карта минных заграждений, немного подрастут.

Когда с этим делом было покончено, мы вышли в коридор и вместе со штурмовиками направились к центральному-шесть. Система тоннелей и переходов, связывающих между собой укрепления Недрева, за прошедшие с начала осады месяцы настолько выросла и усложнилась, превратившись в настоящий подземный город, чьи улицы изредка выходят на поверхность, что без указателей давно уже не обойтись. Мы следовали им, и чем дальше, тем меньше мне нравилось, что они уводят нас всё глубже и глубже.

— Это же почти центральный донжон старой крепости, — сказал Миллер, пока мы шагали по пустому коридору и появилась возможность поделиться опасениями друг с другом.

— Название должно говорить само за себя, — пожал плечами я. — Да и с каждым разом карту прячут всё надёжнее.

— Попахивает ловушкой, — заметил Миллер.

— Просто воняет, — кивнул я, — но раз уж влезли, без карты возвращаться глупо.

Но нас обоих интересовал один вопрос — положили ли в эту мышеловку сыр? Ответ на него ждал нас в штабном бункере центральный-шесть.

Мы снова вошли внутрь, как к себе домой, только штурмовиков на сей раз оставлять по ту сторону не стали. Слишком уж высокие чины то и дело шастали по коридорам в этой части укреплений. Кто угодно может прицепиться, а услышав чудовищный акцент, поднять тревогу.

Внутри нас ждали вовсе не штабные офицеры, а один мой очень неприятный знакомый и с ним отряд бойцов, вооружённых новенькими астрийскими пистолет-пулемётами «Ригель». Для встречи он надел на полевую форму золотые полковничьи погоны — этот ублюдок вообще любил глупые эффекты. И, надо сказать, они ему удавались.

Когда мы вошли, он стоял спиной к двери и обернулся к нам, демонстрируя новенькие погоны. Левая рука, как пришитая, лежит на рукоятке сабли, правой же он подкручивал лихой кавалерийский ус.

— Я уже начал опасаться, что не дождусь вас, — произнёс граф Хоттек, начальник контрразведки Недрева, громадная заноза в заднице что у нас, что у собственного командования. Несмотря на то, что воевали в урбе розалийцы, контрразведкой руководил астрийский граф, из-за запутанной системы командования в Священном Альянсе не подчиняющийся никому в гарнизоне Недрева. И этим граф Хоттек пользовался напропалую. Конечно, если бы он оказался не настолько эффективным руководителем, то быстро расстался бы с должностью — да только его можно обвинить в чём угодно, но только не в отсутствии результатов. И, похоже, я вполне могу стать одним из них.

— Думаете, их хватит, чтобы с нами справиться? — кивнул я в сторону астрийских штурмовиков, одетых в полевые мундиры, но под ними видны были белые рубашки с отложными воротниками и чёрные галстуки — гвардия.

— Чтобы нашпиговать свинцом четверых — вполне, — кивнул граф. — Я, конечно, предложу вам сложить оружие, но…

— Можете поцеловать меня в задницу, — отмахнулся я и, падая на колено, вскинул к плечу приклад карабина.

Недавно поступивший на фронты Г-99 — самозарядный карабин, сам по себе был отличным оружием. То, что не приходится передёргивать затвор после каждого выстрела, уже сильно облегчает работу по уничтожению врага. Однако, когда Тонкий прослышал о том, что есть уже автоматические винтовки, стреляющие очередями, что твой пулемёт, он загорелся этой идеей. Несколько недель гоблин сидел в своей мастерской, делая редкие вылазки на склады за деталями и оборудованием, которое ему было нужно. Миллер тогда клял его на чём свет стоит, ведь именно ему приходилось общаться с разъярёнными снабженцами, у которых пропадало то, что сумел стащить Тонкий. Такими мелочами, как запрос или декларация, гоблин пренебрегал. Но итог оправдал всё. Самозарядные карабины Г-99, переделанные Тонким, теперь могли стрелять короткими очередями в три патрона.

И это стало крайне неприятным сюрпризом для графа Хоттека и его гвардейских штурмовиков.

Они были достаточно опытными бойцами — и вскинули свои «ригели», как только мы начали действовать. Они вполне могли залить всё помещение свинцом, прежде чем мы сделаем и пару выстрелов. Но три винтовочные пули имперского калибра[5] вместо одной серьёзно склонили чашу весов на нашу сторону. Мы успели скосить почти половину отряда штурмовиков, прежде чем те открыли огонь. «Ригели» застучали словно взбесившиеся швейные машинки.

Я перекатом ушёл от длинной очереди, выбившей крошку из бетона там, где я находился мгновение назад. Снова нажал на спусковой крючок — и целившийся в меня гвардеец повалился на пол с тремя пулями в груди и животе.

От стандартных моделей наши карабины отличались ещё и увеличенным магазином. Какой прок от стрельбы короткими очередями, если в запасе только пять патронов. Хитрые магазины, что поставил на наши карабины Тонкий, давали возможность сделать пять очередей — полтора десятка пуль дают серьёзное преимущество даже над автоматчиками.

Ещё двое гвардейцев Хоттека повалились на пол, срезанные Миллером и одним из моих бойцов. Второй штурмовик из моего отряда стрелял из пистолета — левая рука его висела плетью, а рукав стремительно пропитывался кровью. Плохо. Парень уже не жилец.

Отвлекаться не стоило. Взгляд в сторону чуть не стоил жизни мне самому. Я едва успел нырнуть вниз, уходя от новой очереди. Гвардеец повёл следом за мной стволом пистолет-пулемёта, однако тот внезапно перестал тарахтеть, стукнул бойком вхолостую. Враг выдернул опустевший магазин — и это было большой ошибкой. Лучше бы попытался застрелить меня из пистолета, может, и успел бы.

Я даже не в него выстрелил первым: пока он не представляет опасности. Я всадил три пули во вскинувшего пистолет-пулемёт гвардейца, целящегося в Миллера, а потом прикончил и того, кто сменил магазин. Тот как раз наводил оружие на меня, наверное, считая, что я снова отвлёкся, став лёгкой мишенью.

Я считал выстрелы и знал, что эта очередь опустошит магазин моего карабина. Так что характерный звонкий удар бойка не стал для меня новостью. Я не стал перезаряжать оружие, выхватил пистолет и нож и ринулся в рукопашную. К этому штурмовики Хоттека оказались не совсем готовы, но стоит отдать им должное: сориентировались быстро.

Первым делом я едва не схлопотал очередь прямо в лицо — в последний миг успел отбить в сторону ствол «ригеля» ножом. Дважды выстрелил в штурмовика, и прежде чем тот рухнул на пол, перехватил его, используя как живой щит. Девятимиллиметровые пистолетные пули даже на такой дистанции не пробьют тело насквозь, чтобы навредить мне. И всё равно, когда сразу трое врагов развернулись в мою сторону и всадили в труп, которым я прикрывался длинные — в десяток патронов каждая — очереди, мне стало не по себе. Не за каменной стеной же.

Однако покойник спас меня ничуть не хуже, я толкнул его на врагов и следом оказался среди них. Пистолет-пулемёт «Ригель» удобное оружие для боя на короткой дистанции — из него можно легко нашпиговать противника свинцом. Однако когда враг оказывается вплотную, как я, он становится не столь удобен, как пистолет или нож.

Быстрые удары и выстрелы в упор — я разделался со всеми тремя за считанные секунды. Знаю, выглядит это неприятно, особенно, когда я остаюсь стоять над трупами, залитый кровью. На это я и рассчитывал, потому что эти трое были последними штурмовиками в штабном бункере.

Я шагнул к замершему у стола графу Хоттеку. Тот за всю перестрелку даже не вынул из кобуры пистолет. Это ему жизнь и спасло.

— Ваше сиятельство, — произнёс я, нацеливая на Хоттека клинок боевого ножа, залитый кровью по самую рукоятку; она капала графу прямо на сапоги, но тот не замечал, — вы устроили замечательную западню, но угодили туда сами. Как вы считаете, голова начальника контрразведки Недрева, достаточно хороший трофей, чтобы оправдать мою неудачу?

Искать карту минных заграждений времени уже не оставалось. Тревогу уже подняли, и нас ищут все свободные силы гарнизона. Да и где нас найти, они тоже в курсе — вряд ли Хоттек проводил всю операцию втайне.

Граф ничего не ответил мне. Что такое риторический вопрос он, конечно, знал.

— Снимайте портупею, — велел ему я, — прогуляемся немного.

— Вы же понимаете…

— Портупею, быстро! — перебил его я.

Граф почёл за лучшее подчиниться. Портупея с саблей и кобурой с пистолетом, которая так и осталась застёгнутой, со стуком упали к нашим ногам.

— Руки за голову — и вперёд, — указал я за спину ножом.

Лишь после того, как граф подчинился, я обернулся глянуть, как обстоят дела у моих бойцов. Штурмовик с простреленной рукой сидел у стены — глаза его уже остекленели. Он схлопотал длинную очередь в грудь — его просто нашпиговали свинцом. Миллер и второй штурмовик отделались царапинами, не заслуживающими особого внимания.

На выходе из штабного бункера нас ждали — с обеих сторон стояли бойцы гарнизона: гвардейские штурмовики, вроде тех, кто прикрывал Хоттека, и солдаты в сине-серых розалийских мундирах. Что интересно: все вооружены «ригелями» — не будь с нами такого заложника как граф, в один миг оказались бы покойниками. Никакие навыки не спасут против такого количества.

— Шагайте к ближайшему выходу на поверхность, — велел я Хоттеку, подталкивая в спину стволом карабина.

Пока мы выходили из бункера, Миллер вернул мне оружие и даже магазин поменял, что весьма любезно с его стороны.

— И без шуточек, ваше сиятельство, — добавил я. — Ориентироваться по указателям мы умеем не хуже вашего.

Так, сопровождаемые толпой солдат недревского гарнизона, мы и шагали по коридорам, прикрываясь графом Хоттеком.

— Худшей операции я не припомню, — буркнул Миллер.

— Попались, как дети, — кивнул я, стараясь не показать врагам, как на самом деле устали мои руки. Ещё немного и карабин начнёт плясать, а это ни к чему хорошему не приведёт.

Адреналин схлынул, усталость медленно, но верно начала давить на плечи. Карабин наливался свинцом, держать его твёрдо стоило больших усилий. Да и следить за указателями не так просто, как я сказал графу. Сопровождающие нас солдаты то и дело норовили закрыть их, чтобы мы потерялись и лабиринте тоннелей и коридоров. Дважды я останавливался, уткнув карабин в спину графу прямо между лопаток.

— Скажите своим людям, — медленно и разборчиво, чтобы все поняли каждое слово, сказал я в первый раз, — чтобы перестали закрывать спинами указатели. А если вы попытаетесь свернуть не туда, я всажу вам три пули в спину, прежде чем меня изрешетят.

Во второй раз я для убедительности ткнул Хоттек стволом карабина не в спину, а затылок. И изъяснялся уже не так вежливо.

Мы уже подходили к лестнице, ведущей на поверхность. Слышны были отзвуки не столь уж дальних попаданий снарядов нашей артиллерии. Я начал думать, что хотя бы сейчас удача повернулась к нам лицом. Но не тут-то было.

Колоссальной силы взрывы сотрясли до основания укрепления Недрева, свалив всех нас с ног. Солидная часть стены и пола просто исчезли в пламени, а следом куски бетона и земли обрушились на нас кошмарной лавиной.

Сапёры подорвали минные галереи.

II

Сколько времени пришло до того, как я пришёл в себя, не знаю. Я лежал среди кусков бетона и комьев земли. Всё вокруг провоняло гарью, кровью и содержимым кишечников нескольких десятков людей. И не только людей. Когда умирает столько народу разом всегда сильнее всего воняет дерьмом.

Графа Хоттека и след простыл — то ли завалило так, что не видно, то ли сумел сбежать прежде чем я очнулся. Хотя в его гибель я не верил: слишком уж скользкий он тип, чтобы вот так сгинуть под завалом.

Я кое-как сел, убедившись, что ничего не сломано и ран на теле нет. Внимание моё привлёк негромкий стон — я обернулся и едва не потерял сознание снова. Рядом со мной — руку протяни — лежал Миллер. Или точнее то, что от него осталось. Левая рука ниже локтя и левая нога на середине голени были перебиты кусками бетона. Чтобы освободить его, придётся резать по живому. И к несчастью, Миллер уже начал приходить в себя. Вот почему — почему! — я не очнулся хотя бы на десять минут раньше.

— Ты прости, друг, — наваливаясь на него, прошептал я прямо в ухо Миллеру, — тебе сейчас будет очень больно. Но иначе никак.

Я сунул ему в рот свою перчатку, и он рефлекторно сжал её зубами. Я не стал спрашивать готов ли он, или ещё какую-нибудь чепуху, что лезла на язык — чудовищно не хотелось калечить единственного друга. Миллер давно стал для меня куда больше, чем боевым товарищем — через слишком уж многое мы прошли вместе. Но я стиснул зубы едва ли не крепче, чем он, и начал работать ножом. Быстрыми, отточенными движениями резал сухожилия и мышцы, проходя между перебитыми костями. То и дело клинок скрипел по ним, и я даже представлять себе не хотел, какую боль испытывал в этот момент Миллер.

Но наконец работа моя было закончена. Из пары ремней, снятых с трупов, я соорудил жгуты, чтобы Миллер не истёк кровью, и только после этого вытащил у него изо рта перчатку. Кричать с заткнутым ртом непросто, однако Миллер каким-то образом сумел сорвать голос. И я не был этому удивлён. Сейчас он мог только глухо стонать.

— Обстрел прекратился, слышишь, — сказал я ему. — Сейчас в атаку пойдут, попробуем смешаться с раненными.

— Укол, — прохрипел Миллер. — Давай.

Я пошарил по карманам и вынул пару готовых шприцев с болеутоляющим.

— Только не спать, — сказал я. — Глаза не закрывать даже. И говори со мной, понял? Иначе никаких уколов.

— Понял, — просипел Миллер. — Коли давай.

Я сделал ему сразу две инъекции, чтобы хоть как-то приглушить боль, и сразу же взвалил на спину. Миллер застонал и повис на мне будто мешок.

— Не спать, Бен, — толкнул я его локтем.

— Пошёл ты…

Такой ответ меня вполне устроил.

Я выполз на край воронки, оставшейся после подрыва минной галереи, и обнаружил почти прямо перед собой здоровенную брешь в стене, опоясывающей Недрев. К ней вёл длинный распадок, оставшийся на месте подкопа — там, где земля провалилась после колоссального взрыва. В самой бреши спешно организовали неглубокую траншею, где уже засели в ожидании наступления наших войск солдаты гарнизона. Пушки подтянуть не успели, зато пулемётов — в основном старых, но проверенных временем и войной «мартелей» — притащили с десяток, наверное.

Снова толкнув Миллера локтем, чем спровоцировал поток ругательств, я пополз через распадок к траншее. Пока полз, — медленно, чтобы не заметили, да и Миллера старался без нужды особо не тревожить — пушки на ближних фортах открыли огонь. Крупнокалиберные орудия окутывались облаками порохового дыма — дульных вспышек отсюда было не увидеть, как и результатов их выстрелов.

— Где-то там, — говорил я, пока полз по распадку, — наши парни в броневозках уже катятся сюда. Как думаешь, Миллер, они будут нормально высаживаться? Не с бортов?

— Если не идиоты, то не с бортов, — отвечал он. — Я видел, сколько там пулемётов — они всё свинцом зальют.

— Катить надо к самому брустверу, — продолжал я.

— Да, иначе броня не спасёт. «Шютценпанцер» от пуль надёжно укроет, а чем ближе, тем меньше шансов, что с форта угостят.

Словно отвечая на его слова, орудие форта огласило округу новым выстрелом, послав снаряд в сторону наступающих.

— Вот и пулемёты заговорили, — произнёс Миллер, когда мы подобрались к самому тылу траншеи. — Сейчас парням несладко придётся.

Проверенные временем и годами войны пулемёты «Мартель» звёзд с неба не хватали, однако благодаря простой конструкции и водяному охлаждению ствола оставались едва ли не самыми популярными на всех фронтах. Их производили почти все страны Аурелии, поставляя в армию, где они никогда не залёживались на складах. Конечно, наши лёгкие пулемёты «Манн» или розалийские «Шатье» превосходили их, однако для массовой войны все предпочитали именно «мартели». Их дробный перестук, как будто гвозди в жестяное ведро сыплются, ни с чем не перепутаешь.

К нему вскоре присоединились сухие щелчки винтовок: розалийцы и трирцы, обороняющие Недрев, палили густо, патроны не экономили. Сейчас речи не шло о меткости: солдаты создавали огневой заслон, стараясь остановить врага, не дать ему забраться в траншеи, где пойдёт яростная рукопашная схватка.

Мы с Миллером залегли в десятке метров от тыла траншеи. Бойцы гарнизона дураками не были и выставили у распадка пост. Трое часовых с винтовками бдительно глядели в нашу сторону. Мне повезло найти укрытие, но ближе подобраться уже не выйдет, особенно с Миллером на спине. Точно обнаружат, и мундиры нас не спасут — в такой обстановке нас, скорее, пристрелят для верности, чтобы не разбираться, шпионы мы или нет.

Оставалось ждать начала рукопашной, тогда у меня появится шанс подобраться к посту и снять часовых без лишнего шума. Ну а после в суете и неразберихе попытаться выбраться из траншеи и добраться до своих.

— Гранаты пошли, — выглянул из укрытия Миллер. Движение причинило ему новую боль, и он заскрипел зубами, однако колоть его не стал, да и Миллер сам не попросил об этом. Понимал, что ещё одна инъекция не столько утихомирит боль, сколько отправит его на тот свет.

Я тоже глянул и увидел, как в траншею градом посыпались «колотушки» — противопехотные гранаты. Кто-то из обороняющихся пытался выкинуть их, но мало кто успел. Наши солдаты передерживали гранату перед броском, чтобы лишить врага малейших шансов. Риск, конечно, немалый: если не рассчитаешь, граната рванёт у теня в руке; но получить её обратно мало кто хотел. За первой волной почти сразу полетели новые, а только отхлопали и они, угостив всех своей смертоносной начинкой из сотен осколков, через бруствер полезли наши штурмовики.

Первыми шли федераты: орки и полугиганты в громоздких кирасах и шлемах с забралами. Они чем-то напоминали рыцарей из романов, да и вооружены были примерно так же. Тяжёлые топоры и булавы, залитые свинцом и обмотанные колючей проволокой или утыканные гвоздями. Многие прикрывались щитами из стального листа, что только усилило сходство с воинами прежних времён. Почти ни у кого не было огнестрельного оружия, лишь один из десяти поливал траншею из лёгкого пулемёта «Манн», который мог держать как винтовку.

В этот момент казалось, что траншею точно возьмут. Кто может противостоять такой мощи и ярости. Драка на бруствере шла жестокая, розалийцы с трирцами не собирались пускать к себе наших штурмовиков. Среди обороняющихся было немало орков и просто здоровяков, что могут поспорить с нашими федератами. Дубинки, топоры, боевые ножи — всё шло в дело, пуская кровь, мозжа кости, раскалывая черепа, как орехи. Люди и нелюди скатывались с бруствера, валились в траншею, молотили друг друга, пытаясь любым способом прикончить врага, прежде чем тот сумеет сделать то же с тобой.

Война и особенно рукопашная схватка обнажает в людях самое тёмное, что есть в них. Говорят, они превращают в животных, но это не так: ни один самый лютый зверь не способен на такую жестокость.

За федератами последовали простые солдаты — все без винтовок, лишь со штыками и пистолетами в руках. Они прыгали прямо в гущу свалки, паля почти без разбору и пуская в ход холодное оружие.

Теперь понять, кто одерживает верх, вообще не получалось. Сотни людей теснились в траншее, перегородившей брешь в стене, исступлённо уничтожая друг друга.

Пушки форта снова начали палить — к нашим войскам шло подкрепление. Ещё одна волна броневозков — и траншею вполне могут взять. И это станет новой вехой в осаде. Впервые наши бойцы прорвутся за линию стен урба-крепости.

Вот только командование врага решило этот вопрос по принципу «так не доставайся же ты никому». Как только через бруствер бросилась вторая волна штурмовиков, снова возглавляемая могучими, закованными в сталь федератами, крупнокалиберные орудия соседних фортов обрушили на брешь свои снаряды. Земля снова затряслась под нашими ногами, как будто опять взорвались минные галереи. За несколько минут орудия смешали с грязью сотни солдат, не разбирая кто свой, а кто враг.

Когда пушки фортов снова развернулись в сторону линии фронта, в траншее остались только трупы.

— Бесчеловечно, — произнёс Миллер, откидываясь на землю, — но эффективно.

Печальная судьба постигла и пост в тылу траншеи, так что мне никто не помешал забраться в неё, ненадолго оставив Миллера одного, и обобрать нескольких солдат. Лезть через линию фронта в чужой форме — не лучшая идея.

Война быстро отучает от брезгливости, и я легко надел на себя форму с покойника. С Миллером всё было сложнее. В итоге мы решили просто срезать с него изорванный розалийский мундир, а наш — накинуть сверху. Даже самый подозрительный часовой не заподозрит в настолько изувеченном человеке вражеского шпиона.

В путь через линию фронта мы отправились ночью. Я снова полз, таща на спине непрерывно ругающегося от боли Миллера. Полз по трупам. Полз через воронки, оставленные снарядами. Нырял в них, когда над «ничьей землёй» взлетали осветительные ракеты. Каждый раз опасался наткнуться там на солдат — врагов или своих, не так важно. Перекатывающегося через край пристрелят сразу, без разговоров — не то место, чтобы вопросы задавать. Опасался нарваться на мину — кто же знает, сколько ещё подарков от розалийских сапёров осталось ждать своего часа. Опасался лучей прожекторов, шарящих по «ничьей земле» — рядом с каждым таким стоит пулемёт, и если кому-то померещится движение, то в ту сторону сразу полетит длинная очередь. Не раз и не два распластывался по земле, когда где-то начитал строчить пулемёт. Казалось, бьют именно в нас. Миллер стонал сквозь зубы, а когда опасность проходила стороной, осыпал меня совсем уж непристойной бранью. Но я лишь улыбался, слыша, что он жив.

Мы говорили всю дорогу. Пересказывали байки и анекдоты, над которыми не смеялись никогда. Вспоминали бойцов, с кем ходили в такие вылазки. Перемывали косточки командованию, отправившему нас в очередной раз за картой минных заграждений. Не раз сошлись на том, что худшей операции, чем эта, у нас ещё не было. Изгалялись, стараясь перещеголять друг друга в эпитетах по адресу графа Хоттека. Гадали сумел он пережить взрыв минной галереи. Сошлись на том, что сумел — ублюдки вроде него так легко не умирают.[6]

Но вот впереди зашарили прожектора нашей линии окопов — вот теперь начиналась самая опасная часть. Я поднялся на ноги, не давая Миллеру свалиться и стараясь держать обе руки на виду, и в полный рост шагнул в луч света.

К счастью, бой не так давно закончился, и раненные ещё позли к нашим окопам. А потому вместо пулемётной очереди нас встретил окрик:

— Стой, кто идёт?!

У меня отлегло от сердца.

— Будем жить, — прохрипел Миллер у меня за спиной и потерял сознание.

III

Штабные чины всюду одинаковы: они выглядят как штабные, и мундир не имеет значения. Я повидал многих: наших, альянсовских, альбийских — лигистов, врать не буду, не доводилось, но уверен, и они не слишком отличаются, хотя кто их там знает. Всех их, штабных, объединяет одно: форма на них сидит слишком хорошо, потому что всегда подогнана по фигуре, и не важно, кто перед тобой: зелёный лейтенантик, только вчера из училища или зрелый оберст, начинавший в окопах. Через месяц вдали от линии фронта они становятся лощёными, наедают брюшко, даже те, кто пытается поддерживать форму, тщательно ухаживают за собой — за этим следят денщики. С полевым офицером ни за что не спутаешь.

Вот и сейчас я стоял перед ними в чистом мундире, чисто выбрит, однако, всё равно, на фоне троих сидящих в кабинете офицеров выглядел так, словно только из траншеи вылез.

— Присаживайтесь, — кивнул мне старший — и по возрасту (ему на вид можно было дать около пяти десятков), и чином (как все штабные, он носил на полевой форме погоны — на его плечах красовались золотые оберста), — разговор у нас будет довольно долгий, и не сказать, чтобы приятный.

На иное я и не рассчитывал, конечно.

Вернувшись из госпиталя, где навещал Миллера, я узнал, что мой отряд расформирован и, хуже того, парней уже раскидали по другим разведподразделениям. Я же лишился должности начальника разведки и был переведён в оперативный резерв. Само собой, я понимал, что за провал операции по головке не погладят, но чтобы настолько сурово обходится — это уже явный перегиб. Меня как будто хотели показательно выпороть, чтобы другим командирам разведки сразу ясно стало, что и столь успешного прежде офицера могут легко вышвырнуть, будто нашкодившего котёнка, стоит только не оправдать доверия.

— Вы угодили в весьма неприятную ситуацию, — продолжил оберст, когда я сел на стул напротив него, а два других офицера оказались по бокам от меня. — Дело в том, что вся операция была не более чем фикцией — детищем графа Хоттека. Никакого лейтенанта фон Линдада нет в списках нашей дивизии.

— Если быть точным, — встрял молодой лейтенант, сидящий справа от меня, — он чистился в дивизии бригадного генерала фон Карштадта, но погиб две недели назад.

— Значит, граф подослал ко мне своего шпиона, — кивнул я. — Весьма мило с его стороны.

— Никакого приказа выкрасть карту минных заграждений не было, — подтвердил мою догадку оберст. — Хоттек умело сыграл на нашей общей усталости от военной рутины этой бесконечной осады.

Я умел читать между строк и понимать настоящий смысл сказанного. Оберст почти в открытую говорит, что никаких последствий провал операции, которой и быть-то не должно, за собой не повлечёт. Вот только роспуск моего отряда и снятие с должности говорят о прямо противоположном.

— Именно поэтому вас решено не только снять с должности начальника разведки дивизии, но и перевести в колонии.

Я едва удержался от того, чтобы вскочить на ноги. Перевод в колонии — это могила. Война там идёт на несколько лет дольше, нежели в Аурелии, и заканчиваться не думает. Однако если офицера снимали с фронта и отправляли туда — это было не слишком почётной ссылкой. И обратного перевода ждать не стоит.

— Прежде чем вы начнёте возражать, — слегка хлопнул по столу оберст, — я скажу, это не ссылка. Вы отправляетесь в колонии с определённым заданием. Выполните его — и можете рассчитывать на место начальника разведки любой дивизии по вашему выбору. Кроме того, ваш друг, гауптманн Миллер, что лежит сейчас в госпитале, получит лучший уход и самые передовые имплантаты, какие только производит наша промышленность. Гарантирую, пока вы будете разбираться с этим дельцем в колониях, его поставят на ноги.

Меня покупали — я понимал это, и был готов продаться со всеми потрохами. Не за должность — на неё мне было плевать. Дальше фронта не пошлют, меньше взвода не дадут, а как правильно использовать офицеров моей специализации в штабах знают отлично. Так что оказаться на передовой с гранатой в одной руке, а в другой — сапёрной лопаткой, перемотанной колючей проволокой, у меня мало шансов. Я не боюсь ничего подобного — и не в таких передрягах бывать приходилось — однако знаю, что прагматизм нашего командования всегда берёт верх. У меня не было семьи, не было близких людей. Я часто шутил, что родился на войне и для войны — и отчасти это было правдой. Но благодаря Миллеру меня появилась мечта, и воплотить её мы должны вместе, никак иначе. Мы лелеяли её в грязных траншеях, выживали только благодаря ей — нашей общей мечте. И теперь, без имплантатов, он останется бесполезным инвалидном, место которому в одном из тысяч домом призрения, где он вряд ли долго протянет.

Штабной оберст со своими подручными хорошо изучили моё дело, и знали чем меня можно купить.

— Что я должен сделать в колониях? — спросил я.

— Правильный вопрос, — кивнул штабной оберст. — Вы должны найти одного человека — полковника Конрада. Подробное досье на него вам предоставит лейтенант, — он указал на того, кто выдал реплику про судьбу настоящего фон Линдада, — у вас будет достаточно времени, чтобы ознакомиться с ним. А пока, будьте любезны, — ещё один кивок тому же лейтенанту, — выдайте краткую выжимку, чтобы ввести оберст-лейтенанта в курс дела.

— Полковник Конрад Корженёвски, — без запинки выдал сложную для уроженца Экуменической империи фамилию уроженца восточных провинций лейтенант, — более известен, как полковник Конрад. Он знаком вам?

— Не лично, — ответил я.

Кто не знает полковника Конрада, отца воздушно-десантных войск, автора концепции небесного абордажа. Вместе с генералом фон Маргом они сумели пробиться через косность военной бюрократии и буквально лбами пробить стену непонимания всех новых идей, царящего в генеральном штабе Континентальной Коалиции. Благодаря этим, тогда ещё молодым, офицерам именно у нас первыми появились войска, падающие прямо с неба на головы врагам. Карьерная судьба развела этих двоих — фон Марг стал первым генералом воздушно-десантных войск, подчиняющимся лично маршалу имперской авиации, а вот звезда полковника Конрада закатилась почти сразу после начала войны. Последнее, что я о нём слышал, — это новость о переводе всего особого полка небесных абордажников Конрада во главе с ним самим в колонии. О причинах оставалось только гадать.

— Тогда воздержусь от предыстории, — сказал лейтенанту оберст, — уверен, вам она известна ничуть не хуже чем всем нам.

— Мне неизвестно только, за что именно полковник оказался в колониях, да ещё и со всем своим полком, — предпринял я попытку прояснить ситуацию.

— Всё, сказанное далее, не подлежит разглашению, — заявил третий офицер, гауптманн со значками контрразведчика на рукаве. Подобные открыто носили только в глубоком тылу: контрразведчиков ведь никто не любит, особенно свои. — И единственной мерой наказания на нарушение будет смерть.

Сколько раз меня стращали подобными словами, я уже и не упомню.

— Как вы знаете, война в колониях идёт давно, — начал как-то издалека оберст, — и многие сильные мира сего были готовы к тому, чтобы так оно и оставалось. Где-то там, — он указал пальцем наверх, — в штабах и бальных залах королей, если верить слухам, конечно, разрабатывали даже идею ведения войн в особых зонах — в Афре, на востоке Экуменики, на другом континенте. В общем, подальше от Аурелии.

— Но на всём поставила крест гибель дирижабля с наследниками нашей империи и Астрии, — не то, чтобы нужно было это говорить, все и так хорошо знали эту историю. Она послужила отправной точкой в войне.

— Есть мнение, что именно полковник Конрад со своим особым полком небесных абордажников стоит за гибелью наследников Экуменики и Астрии, — заявил оберст. — А в колонии его убрали для того, чтобы спрятать, пока не уляжется пыль.

Вот только вместо поднятой пыли заварилась кровавая каша, которую мы расхлёбываем уже третий год — и конца-края не видно.

— Его так надёжно спрятали, что теперь не получается найти? — попытался пошутить я. — И для этого вам нужен я?

— Вы содействовали ведомству особых операций при Управлении имперской безопасности, — особых вопросительных ноток в голосе лейтенанта не было.

— Я не уполномочен обсуждать данные вопросы с кем бы то ни было.

Стращали меня в тот раз ничуть не хуже, чем сейчас.

— И вы содействовали устранению…

— Я могу лишь повторить сказанное, — перебил я лейтенанта, у которого от возмущения чуть очки в квадратной оправе с носа не свалились.

— Хорошо сказано, — усмехнулся оберст, — но, должно быть, вы теперь понимаете, зачем вас пригласили?

— Не понимаю причин, — прямо выразился я.

— А вот тут нам поможет лейтенант, которого мы столь невежливо перебиваем уже не в первый раз.

— Пять дней назад были получены сведения о том, что особый полк небесных абордажников Конрада Корженёвски без приказа покинул расположение, захватив два штатных дирижабля. Воспользовавшись ими, полковник со своими людьми пересёк границу с розалийскими колониями и контакт с ним был потерян. С тех пор он не выходит на связь.

— И вы хотите, чтобы я отправился в колонии, нашёл там полковника Конрада, и?.. — Я намерено замолчал, не окончив фразу, давая понять, что хочу слышать её финал от тех, кто вызвал меня сюда.

— Действуйте по обстоятельствам, — произнёс оберст. — В этом вопросе вам предоставляется полная свобода действий.

А вот это уже что-то действительно новенькое — похоже, никто не знает, что делать с полковником Конрадом. С одной стороны, он герой, вот только слетевший с катушек герой опасен для родины куда больше, нежели сотня вражеских.

Вот к чему я не привык за годы службы — так это к свободе выбора. Конечный результат моих действий всегда известен — будь то гибель генерала Альянса или получение плана грёбанных минных заграждений или подрыв плотины, оставляющий без электричества целые кварталы города, к которому подходят наши войска. Я всегда был волен лишь в выборе средств — здесь меня никогда не ограничивали. И потому слова оберста поставили меня в тупик.

Оставалось надеяться, что я получу ответ в подробном досье полковника, которое вручил мне перед уходом лейтенант в очках с квадратной оправой.

IV

Если есть на свете ад, то он расположен в Афре. Проклятая земля, которая может порождать лишь ненависть, убивая все нормальные человеческие чувства. Как вообще выживать при чудовищной жаре днём и холоде ночью. Да, рядом с Великой рекой климат помягче, именно поэтому большая часть здешних примитивных государств зародилась тут, однако не стоит думать, что в данной местности можно найти хотя бы минимальный комфорт.

До Мзизимы, крупного морского порта на восточном побережье Афры, я добирался без малого месяц. Сначала в крохотной каюте номерного транспортного дирижабля, затем на в не сильно превосходящей её размерами каюте на грязном пароходе, название которого я даже прочесть не смог. Всё это время я потратил на изучение досье полковника Конрада. Лейтенант в очках с квадратной оправой постарался на славу, и у меня руках было едва ли не всё, что знает о Конраде Управление имперской безопасности.

Это была биография выдающегося человека, который просто не мог закончить свою жизнь нормально. Он всегда стремился быть первой скрипкой, начиная с кадетского корпуса. Таким сложно в жизни: их недолюбливают преподаватели, откровенно презирают товарищи, считая, что им всё слишком легко даётся, зачастую не замечая, что объект из презрения ночами не спит, зубря предметы; они не в чести даже у офицеров-воспитателей, потому что придраться к ним не за что, а очень хочется. После пары лет в 33-м фузилёрном графа фон Роона полку, молодой обер-лейтенант начинает штурм комиссии по войскам Генерального штаба со своим предложением о создании небесных абордажников. К тому времени дирижабли давно и прочно заняли своё место в военной машине почти всех государств Аурелии, и вопрос конфликтов непосредственно в воздухе стоял особенно остро. Однако косность нашего генералитета преодолеть практически невозможно — так казалось, наверное, в то время молодому обер-лейтенанту Корженёвски. Опусти он в тот момент руки, отмахнись от своих идей и предложений, быть может, я не плыл бы сейчас в Афру на грязном пароходе. Но, не знаю уж к несчастью или наоборот, Конраду удалось найти союзника в своей борьбе с косностью — им стал такой же уроженец восточных провинции империи Филипп фон Марг.

Старший товарищ — фон Марг родился на пару лет раньше Конрада, да и чин уже имел приличный — полковник — поддержал инициативу молодого лейтенанта. Правда, при этом несколько изменил общее направление с абордажа вражеских дирижаблей на высадку пехоты прямо на голову ничего не подозревающему врагу, а ещё лучше где-нибудь в глубоком тылу. Действуя в таком ключе, им удалось пробить стену косности штабных генералов-чинуш, и им дали разрешение на тренировку Первого экспериментального батальона при военно-воздушном флоте империи.

Добравшись до этого, я нашёл вклеенную фотокарточку — перепечатку, само собой, но очень хорошего качества. На ней два молодых человека в новенькой форме десантных войск стоят, закинув друг другу руки на плечи. Сразу видно, что у них ещё впереди. Конрад только получил нашивки гауптманна, перескочив через звание, а фон Марг пока ещё полковник, но скоро уже примерит генеральский мундир.

Собственно, на этой фотокарточке всё и заканчивалось. Каким бы подробным ни было досье Конрада, оно обрывалось здесь. Характеристику личности полковника оно давало хорошую, однако как он изменился, что за человеком стал в колониях, мне оставалось только гадать.

Отдельным приложением шёл список наград — на некоторых имелись приписки, за что именно они получены. У большей части эта графа оказалась пуста. Не такой уж простой была служба Конрада в 33-й фузилёрном — полку с определённой репутацией.

Перед тем как сойти с парохода я наведался в машинное отделение и швырнул в топку, полученную от лейтенанта в очках с квадратной оправой папку с досье на полковника Конрада. Делать мне больше нечего — таскать её с собой по Афре.

Из грязного, как пароход, на которым я туда приплыл, города Мзизима я отправился в Додому — столицу наших колоний в Афре. К счастью, все крупные города колоний связывала железная дорога, охранявшаяся летучими отрядами, созданными по инициативе Льва Афры, поддержанной имперским комиссаром колоний.

Железная дорога была достаточно хороша — особенно по меркам колоний. Паровоз упрямо тянул связку вагонов, я любовался видами саванны — когда ещё увидишь столько дикой природы. В Аурелии всё настольно застроено, что деревья подчас встречаются только в городских парках — в кварталах знати. Здесь, правда, с деревьями тоже было туговато — в основном равнина всех оттенков жёлтого цвета. Самым интересным в этом пейзаже оказались всадники в форме цвета хаки, скачущие вдоль путей, да странные животные, населяющие саванны. Я не знаю, как они называются, но к большинству приближаться бы стал, очень уж злобный у них вид.

Вокзал оказался именно таким, как я ожидал: пыльным, шумным и полным самых разных личностей. Я сразу заметил шустрящих в толпе карманников, им хватило одного взгляда, чтобы держаться от меня подальше. Вообще, с военными тут предпочитали не связываться. Носильщики также обходили меня стороной — вещей-то при себе я имел — кот наплакал, и вовсе не выглядел таким уж пышным господином, кто ради небольшого деревянного чемодана станет нанимать человека.

На входе в вокзал меня ждала пара крепких чернокожих парней в колониальной форме с закатанными по локоть рукавами и тощий, будто высушенный царящей здесь жарой, лейтенант. Все трое щеголяли широкополыми шляпами, и я понял, что надо при случае разжиться такой же — весьма удобный головной убор.

— Оберст-лейтенант, — обратился ко мне тощий, — мы здесь, чтобы проводить вас к полковнику фон Вирхову.

Это немного удивило меня — не думал, что Лев Афры знает о моём прибытии, не такая уж я большая шишка.

— Для меня будет честью встретиться с легендарным Львом Афры, — кивнул я.

Мы прошли через вокзал, выстроенный в имперском стиле, правда из местного желтоватого крошащегося камня, что несколько разрушало монументальность, давно уже ставшую главной чертой нашей архитектуры.

Нас уже ждал неплохой автомобиль — «Странник» довоенной модели с брезентовым пологом вместо крыши. Лейтенант уселся за руль, один из здоровяков отправился крутить кривой стартёр, чтобы запустить двигатель. А мы со вторым чернокожим расположились на потёртом диване заднего сидения. После нескольких рывков стартёра чихающий и кашляющий, словно больной туберкулёзом, двигатель удалось запустить, и здоровяк заскочил на переднее сидение рядом с шофёром. Что мне сразу бросилось в глаза: крепыш поднял с пола двуствольный дробовик Сегрена, уперев его приклад рядом с ногой, чтобы легче было вскинуть и стрелять из окна.

— Мы поедем за город, — пояснил, не оборачиваясь лейтенант, — полковник Вирхов сейчас в лагерях. А по дороге всякие звери встречаются. Рядом с вами ещё один дробовик, надеюсь, вы знакомы с ними?

Кое в чём Альянс нас превосходил по части вооружения. Наше командование до сих полагалось на винтовки и пулемёты, в крайнем случае — карабины, считая дробовики исключительно охотничьим оружием, которому не место на войне. Вот только умникам из Генерального штаба и особенно тамошней комиссии по вооружению не приходилось бывать в траншее, когда «окопная метла» становится лучшим выбором того, кто хочет пережить ещё один бой.

Я поднял с пола дробовик, прикинул вес и понял, что он заряжен. Ствол его оказался аккуратно забит пробкой, вынуть которую труда не составит. Мы также поступали, чтобы грязь не попадала. Цевьё, вместе с курком, предохранительной скобой и спусковым крючком было замотано в промасленную тряпку, спасающей от вездесущей пыли.

— Заряды усиленные, — предупредил меня шофёр, — отдача очень хорошая.

Я поблагодарил его кивком и устроил дробовик рядом с ногой, как сделали оба здоровяка. Заодно проверил и пистолет — просто, на всякий случай, мне так привычней. Сидящий рядом со мной чернокожий крепыш показал, где лежат патроны, их в автомобиле оказалось довольно много.

— Все усиленные, — прокомментировал шофёр, ловко руля на узких улочках Додомы, то и дело давя на клаксон и для верности добавляя щедрые порции отборных ругательств.

Местные явно знали авто — с ними тут вообще туго было — и спешили убраться с дороги. Успевали, правда, не все — вот на этих-то нерасторопных и обрушивался лейтенант.

Однако всерьёз они меня удивили, когда автомобиль, покинув пределы города, остановился для заправки. Бензина на всю дорогу не хватило, и примерно на полпути лейтенант заглушил мотор. Дороги тут были весьма условные, узнать, что едешь не по совсем уж дикой местности можно было лишь по километровым столбам да нечастым указателям в тех местах, где предполагались развилки. К слову, ни один из указателей не мог помочь добраться до лагеря полковника фон Вирхова.

Стоило автомобилю остановиться, как оба крепыша выскочили из него — мы с лейтенантом от них не отстали. Первым делом солдаты вытащили из багажника пулемёт «Манн» на треноге и установили его рядом с автомобилем, и только после этого достали канистру. Пока они наполняли бензобак мы с лейтенантом встали к пулемёту.

— Всё настолько серьёзно? — спросил я. — Мы же в глубоком тылу?

— Нет тут спокойных мест, — ответил тот, следя через линзы бинокля за горизонтом. — Альбийские колонии недалеко, а там недобитые щелкуны отсиживаются. Да и имошаги пошаливают.

О ком он говорил, я представлял себе слабо, однако переспрашивать не стал. Не скажу, что названия местных племён и народов так уж сильно интересовало меня.

— Не нравится мне эта пыль, — продолжил лейтенант, передавая мне бинокль.

Я приложил его к глазам и глянул в указанном им направлении. В пылевом облаке уже можно было заметить лошадиные ноги и морды, а вот всадников пока ещё не рассмотреть.

— А это разве не наш патруль? — спросил я, возвращая лейтенанту бинокль.

— Вряд ли, — покачал тот головой, — они столько пыли не поднимают.

— Имошаги, — буркнул за нашими спинами один из чернокожих солдат, — с альбийской стороны скачут.

— У моих ребят глаз верный, без всякого бинокля, — усмехнулся лейтенант. — Заправили? — спросил он, не оборачиваясь.

— Так точно, — ответил тот же солдат.

— Доставайте винтовки, — приказал лейтенант. — Покажем имошагам, что они зря к нам снова лезут.

Тут он был прав — верхом или на мотоциклетах у нас ещё был шанс оторваться от всадников, а вот автомобилю с конём в скорости не поспорить. Значит, принимаем бой. Не в лучших условиях, но «манн» даёт нам хорошее преимущество перед врагом.

Оба чернокожих солдата встали рядом с нами, держа в руках винтовки. Лейтенант подровнял треногу, уперев приклад пулемёта в плечо. Мне оставалось только встать на место подносчика.

Лейтенант поднял рамку прицела, выставляя его на максимум, но я остановил его.

— Надо подпускать как можно ближе. С максимальной дистанции ты разве что одно-двух зацепишь, а патронов у нас не так много.

В коробе, что положили рядом с пулемётом, по моим прикидкам не больше пары лент по полторы сотни патронов каждая. С той, что уже заряжена получается меньше пятисот. Даже если экономить, стрелять нужно почти в упор.

— Имошаги — меткие сукины дети, — буркнул лейтенант. — Подберутся метров на двести пятьдесят-триста — и поминай как нас звали. Перестреляют.

— Это не «Мартель», — усмехнулся я. — Мы их приголубим с верных четырёх сотен метров.

Он глянул на меня с недоверием, но передвинул прицел на четыреста. Оба солдата сделали несколько шагов вперёд, укрывшись за указательными столбами, вырезанными из местного камня. Место для заправки автомобиля лейтенант выбрал с умом.

Первые пули засвистели куда раньше, чем всадники подобрались к нам на четыреста метров.

— Обычное дело, — бросил лейтенант, — хотят, чтобы мы головы пониже держали.

Он поплотнее прижал приклад «манна» к плечу — видно было, что пулемёт этой системы ему в новинку. Лейтенант явно привык к «мартелю» и теперь волновался, готовясь стрелять из не самого знакомого оружия.

— На четырёхстах, — принялся напутствовать его я, — клади пули веером — бей густо, чтобы зацепить побольше. А как пройдут отметку в двести переходи на кинжальный огонь. Не давай им навалиться кучей.

Он кивнул мне, приник к прикладу, высунув от усердия язык между зубов. Это выглядело комично, даже когда на тебя скачут несколько десятков всадников, палящих из винтовок. И тут застрекотал «Манн». Прежде мне ни разу не доводилось слышать его так чисто — обычно на фоне длинных очередей звучат не только ещё далёкие вопли и редкие выстрелы, но и масса самых разных звуков. Хлопают миномёты, сухо щёлкают винтовки, орут раненные, свистят командиры. А тут пулемёт строчил практически в тишине — я даже заслушался на минуту. Не забывая, конечно, придерживать ленту.

Лейтенант водил стволом слева направо и обратно, одной длинной очередью выкашивая ещё плохо различимых с такого расстояния врагов. Имошаги валились в пыль, кони падали, задирая ноги, всадники вылетали из сёдел. Но это не останавливало их — они неслись на нас, ещё громче улюлюкая и чаще стреляя из винтовок, как будто для того, чтобы придать себе храбрости.

Когда же они пересекли видимую только на рамке прицела отметку в двести метров, лейтенант перешёл на безжалостный кинжальный огонь. Короткими очередями он расчленял общую массу всадников, заставляя их сбиваться ближе друг к другу, становясь очень удобной групповой мишенью. Тут к нему присоединились оба чернокожих солдата, метко стреляющих из винтовок, — почти каждая пуля выбивала из седла имошага.

Я не забывал соединять ленту, чтобы лейтенант мог вести огонь без остановки. Больше советов я ему не давал — он и так отлично справлялся. Кинжальный огонь «Манна» заставил врагов — тех, кто выжил и был поумнее, конечно — убраться восвояси. Мы с лейтенантом добили ленту им в спины, чтобы неповадно было снова лезть. Да и стрелки добавили неплохо, сняв с сёдел нескольких имошагов.

— Справились! — воскликнул лейтенант, поднимаясь на ноги. Это проявление эмоций удивило меня — настолько сильным оно было. Я не ожидал подобного от прежде подчёркнуто сдержанного офицера. — А вам воевать не доводилось прежде?

Вот тут был самый скользкий момент. Меня о нём предупредили отдельно перед отправкой в колонии. Большинство солдат и офицеров здесь не знали о войне, идущей в Аурелии. Они сражались многие годы в колониальных стычках, считая, что дома-то всё в порядке, что им есть куда возвращаться. Никто из сосланных сюда с фронта офицеров не проговорился о том, что дом сейчас превратился в кошмарное, перепаханное траншеями и опутанное колючей проволокой поле боя. Даже самые отпетые циники понимали, как это скажется на людях, воюющих здесь, а потому предпочитали держать рот на замке. И так во всех колониях: Коалиции, Альянса и даже Альбийского Содружества, хотя те присоединились к войне в Аурелии лишь в этом году.

— Учения в условиях, приближенных к боевым, — ответил я.

Лейтенант понимающе усмехнулся — похоже, после схватки с имошагами меня признали за своего. Ну или мне хотя бы удалось сделать первые шаги на этом пути.

У нас ушло немного времени на то, чтобы упаковать обратно в багажник пулемёт с сильно опустевшим коробом и обе винтовки. До лагеря, где ждал меня полковник фон Вирхов, добрались без лишних приключений.

Сам лагерь представлял собой небольшой городок из вполне основательных строений. Скорее всего, прежде это была крупная деревня местного племени, теперь занятая нашими военными. Периметр охраняли вышки с пулемётами — не «маннами», а «мартелями» — а между ними были натянуты настоящие тенёта колючей проволоки. На въезде лейтенант остановился, дважды просигналил и нас впустили внутрь, оттащив внушительных размеров заграждение. Настоящими воротами никто не озаботился — тут и стен-то не было.

Полковник Эмиль Пауль фон Вирхов, более известный как Лев Пустыни, выглядел именно таким, каким я представлял его по газетным статьям. В последнее время с газетами было туго: на фронте их быстро пускали на самокрутки и вместо туалетной бумаги, зачастую даже не читая. Однако незадолго до войны, да и в первый её год, на новости с той стороны моря ещё обращали внимание. Вирхов тогда мелькал на передовицах с завидной регулярностью. И сейчас его можно фотографировать для газеты: мундир выглажен, поле шляпы лихо заломлено наверх, сапоги и амуниция едва ли не сверкают. Он стоял, опираясь на стол, застеленный картой, в подчёркнуто непринуждённой позе.

Лейтенант, сопроводивший меня в ставку полковника, лихо козырнул и доложил о выполненной задаче. Не забыл упомянуть и о нападении имошагов.

— Вы отлично справились, — кивнул ему без тени покровительного тона в голосе фон Вирхов. — Я рад, что не ошибся в выборе.

— Оберст-лейтенант отлично управляется с новым оружием, — добавил мой сопровождающий. — Без его помощи нам пришлось бы туго.

Вирхов кивнул в ответ и отпустил лейтенанта. Когда мы остались одни, он тут же спросил у меня:

— Вы ничем не выдали себя?

Я понял, что он в курсе реального положения дел в Аурелии, однако с ответом не торопился.

— Я отлично осведомлен о том, что на родине идёт война, и уже не первый год, — заверил меня полковник, — так что можете говорить свободно.

— Возможно, несколько переусердствовал, — пожал плечами я, — но когда на тебя несётся толпа всадников с винтовками, в первую очередь думаешь о выживании.

— Вы поступили верно, просто с каждым месяцем всё сложнее скрывать истинное положение дел. Мы не получаем подкреплений из Коалиции, только ручное стрелковое оружие — да и то в основном устаревшие «арканы». Пулемёты колониальному комиссару приходится добывать с боем, а пушки и миномёты мы вообще забыли, когда получали. Что-то получается клепать самим, но этого мало даже для войны наших масштабов.

— Я всего лишь оберст-лейтенант, а не генерал кригс-комиссар. Помочь вам я не в силах.

— Понимаю, — кивнул фон Вирхов, — просто иногда хочется выговориться, а здесь — некому. Я получил депешу от колониального комиссара и намерено принял вас тут, в лагерях, подальше от города и лишних ушей.

Он жестом предложил мне присаживаться на складной стул и сам сел напротив. Разговор ожидался долгий.

— Вы здесь из-за Конрада — это я и без депеши понял бы. За ним рано или поздно должны были кого-нибудь прислать. Коалиция не любит, когда у неё воруют полки и дирижабли.

— Вы были с ним знакомы, полковник?

— Конечно, был — я знал его как умного и интеллигентного человека. Таких мало в армии, а уж в колониальной — и того меньше. У нас тут вежливость, как вы понимаете, не в чести — контингент не тот. Конрад выделялся на фоне остальных офицеров в виндухукском собрании. Нам с ним хотя бы было о чём поговорить.

— И что же подтолкнуло его к дезертирству?

Я намерено использовал жёсткий термин для определения действий Конрада, чтобы подчеркнуть серьёзность моего вопроса.

— Здесь кто угодно сойдёт с ума, а уж от безделья мозги закипают вдвое быстрее. Его небесным абордажникам нечего было здесь делать — не с кем бороться. Поначалу он изводил их тренировками и учениями, ждал, когда его вместе с полком вернут в Аурелию. Как и все штаб-офицеры он был в курсе начала войны. Однако прошёл год, начался второй, а приказ о переводе всё не приходил. Вот тогда-то, кажется, он начал слетать с катушек. Конрад не пил, как почти все, кому нечего делать, не шлялся по борделям, не играл в карты. Он, кажется, вообще потерял вкус к жизни. Он часами сидел и читал классиков — в основном каких-то замшелых философов, ну и современных тоже. Забросил полк, переложив всё на своего адъютанта, почти не появлялся в расположении. Прежде он поддерживал себя в форме, мог запросто на утреннюю гимнастику к солдатам заявиться и с ними полный курс упражнений пройти. Просто чтобы показать, что не отстаёт от них. А потом обрюзг, набрал лишний вес. Ему несколько раз перешивали форму, чтобы сидела как следует, но он всё равно превращался в сущего борова.

Вирхов сделал паузу, налил нам обоим по стакану пива — местного, но приятно холодного, и продолжил.

— И вот однажды он вышел из своего дома в парадной форме, даже кожаный плащ нацепил, хотя, наверное, не раз пожалел об этом. Он пришёл в расположение полка, поднял всех по тревоге, приказал грузиться в дирижабль — и отчалил. Его абордажники привыкли подчиняться каждому его слову, а экипаж не стал рисковать. Дирижабль несколько раз видели над Великой рекой: он шёл курсом на юго-восток, ближе к розалийским колониям. Но это только предположения — где он сейчас, понять невозможно.

Ловите конский топот — так говорят в восточных провинциях. Именно этим мне придётся заниматься. Не самое благодарное дело.

— Кроме этих туманных сведений, чем вы можете мне помочь?

— Колониальный комиссар уже выделил в ваше распоряжение пароход «Нэлли», что пойдёт под нейтральным флагом, чтобы обеспечить вам хотя бы иллюзию безопасности. Но сильно на неё рассчитывать не стоит. Кроме того, вам выделят сопровождающих. Я распоряжусь, чтобы они прибыли как можно скорее для знакомства.

Он вышел из кабинета, оставив меня в компании с кружкой теплеющего пива. Не то чтобы я был большим любителем этого напитка, однако давать ему нагреться стало бы преступлением, и пока ждал возвращения полковника, я допил пиво.

Увидев, с кем пришёл фон Вирхов, я едва не взялся за оружие. Ведь он пропустил вперёд импозантного веспанца в костюме, лишь отдалённо напоминающем военный мундир, и громадном фетровом сомбреро. Вслед за ним вошёл ещё один веспанец, одетый попроще, зато с патронташем через плечо и «майзером» в кожаной кобуре на поясе. Оба покуривали тонкие сигарки, и я понял, что не притронулся к своему запасу с самого прибытия в Додому. А сейчас, почуяв запах неплохого табака, понял, насколько сильно хочу курить.

— Позвольте представить вам, — произнёс вернувшийся фон Вирхов, — генерала Элиаса и полковника Кукарачу.

Я встал со стула и пожал им обоим руки. Если старший, генерал Элиас, был дипломатичен, то полковник Кукарача решал проверить меня на крепость. Однако моё рукопожатие оказалось ничуть не слабее, и мы сошлись на ничьей. Кажется, этим я вызвал уважение у Кукарачи.

— Скажу сразу, — вальяжно расположившись на стуле (адъютант фон Вирхова быстро принёс ещё пару для новых гостей), сообщил мне Элиас, — мы не веспанцы. Мы уроженцы Рагны — это колония Альянса по ту сторону океана. Незадолго до войны там произошла революция, однако нам не удалось отстоять свободу, и многим пришлось бежать от репрессий.

— Далеко же вы забрались, — решил я проверить Элиаса на прочность.

— Колониальное правительство Коалиции помогало нам во время революции, и не отказало в приюте после того, как многие из нас вынуждены были покинуть родной край.

Я не стал спрашивать у него, как борец за свободу от колониального ига может брать деньги и оружие у таких же угнетателей, как те, с кем он воюет. Да и ещё после бежать к ним. В конце концов, генерал Элиас и его повстанцы были нашими союзниками, а остальное не важно.

— Сколько бойцов вы выделите мне? — спросил я, больше не пытаясь поддевать генерала.

— Всех, кто у меня остался, — ответил тот, затягиваясь сигаркой.

Тут я не выдержал и попросил Кукарачу прикурить. Пара сигар всегда со мной — даже на фронте я старался не оставаться без приличного курева — а вот спичек или зажигалки не нашлось. Рагнийский полковник-повстанец протянул мне свою — в золотом футляре. Приняв её с благодарностью, я раскурил сигару. Не остался в долгу и Лев Пустыни, задымив дорогими сигаретами, хотя и местного производства. Такие и в Аурелии в лучшие годы стоили весьма не дёшево.

Вскоре кабинет фон Вирхова наполнился клубами табачного дыма.

— У меня не так много людей, — продолжил генерал Элиас, — и я отдаю вам лучших. Здесь, под защитой Льва Пустыни, останутся их семьи.

— Вы не сказали, сколько их будет, — напомнил я.

— Пятеро, — кажется, эти слова произносить генералу было особенно тяжело. — Но это лучшие мужчины Рагны, что отправились вместе со мной и Кукарачей в изгнание.

— Мне бы хватило и меньшего числа, — заверил я генерала. — Я привык действовать в составе группы из двоих-троих человек.

— Но кто-то же должен охранять пароход, пока вы будете заняты делами на берегу.

Я кивнул, принимая вполне разумный довод полковника Кукарачи.

— Думаю, самое время осмотреть наш пароход и познакомиться с остальными моими бойцами.

— Тогда я передаю вас генералу, — кивнул фон Вирхов, гася сигарету в пепельнице, вырезанной из поделочного камня.

Мы с рагнийцами откланялись, и генерал с полковником повели меня прямиком к пристани.

Как оказалось, лагерь охранял стратегический объект: удобную бухту, где можно было швартоваться приличного размера судам. В основном это были баржи, глубоко сидящие в грязной воде Великой реки. Они везли какие-то ящики и бочки вниз по течению — к дельте и портам. Вверх же шли транспорта, полные местных ополченцев. Молодые парни валялись на палубе, страдая от жары, ведь вся тень доставалась офицерам и сержантам, да ещё немного — настоящим солдатам, несущим караул с винтовками на плечах. Борта транспортов щетинились стволами пулемётов, устаревающих, но надёжных и проверенных временем «мартелей».

На фоне этих речных мастодонтов пароход «Нэлли» выглядел каким-то несерьёзным. Небольшое аккуратное судёнышко, выкрашенное в белый и красный цвета, казалось просто образцом неказистости. Чёрная труба торчала вертикально, над ней курился дымок, говорящий о том, что машина работает на холостом ходу. Значит, «Нэлли» готова отправиться в плавание хоть сейчас. Меня это полностью устраивало — ночевать в лагере совершенно не улыбалось. Терзало меня какое-то странное предчувствие, что лишним временем я не располагаю. Уж на что-на что, а на интуицию я привык полагаться.

— Я отправлюсь вместе с вами, — по дороге, что заняла минут десять, сообщил мне полковник Кукарача. — Мои бойцы не примут командира со стороны, а завоёвывать у них авторитет, думаю, вам некогда.

Я согласно кивнул, стараясь не слишком часто стирать пот с лица и шеи. Здесь, рядом с Великой рекой, переносить жару оказалось сложнее. Влажность поднялась, и пот буквально пропитал мою форму. Он ручьями стекал по лицу, неприятно щекоча кожу под воротником мундира.

— Да и сказать по чести, мои парни — те ещё дикари, — усмехнулся Кукарача, — держать их в узде — врагу не пожелаешь. Тем более, если не знаешь, кто на что особенно падок.

— Как ваш лучший человек, Чунчо Муньос, — глянул на него генерал Элиас. — Уж он-то известно на что падок.

— А кто не любит женщин, генерал, — прищёлкнул пальцами Кукарача. — В конце концов, Чунчо же не скопец, да и мы с вами тоже.

— За его лучшего друга я бы не поручился в этом вопросе, — покачал головой Элиас, и я понял, что путешествовать мне придётся в весьма пёстрой компании.

Вот только тогда я даже представить себе не мог насколько.

Чунчо Муньос оказался типичным рангийцем — его даже с уроженцем Веспаны не спутаешь. Дочерна загорелый, в щетине и курчавых волосах — седина, хотя Чунчо ещё довольно молод, вряд ли старше меня. Но больше всего обращали на себя внимания его глаза — у Чунчо был взгляд отчаянного храбреца, каких зовут не иначе как сорвиголовами.

Лучшим другом Муньоса, о котором говорил генерал, был высокий, сильно сутулящийся уроженец Аурелии, скорее всего, даже Коалиции или самой Экуменической империи по прозвищу Святой. Светлые волосы его выгорели на солнце, а вот кожа сохранила бледность. Черты лица у Святого были правильные, но такие тяжёлые, что это делало их неприятными, особенно вкупе с глазами навыкате. Казалось, он смотрит тебе прямо в душу, как следователь на допросе. Поверх одежды он носил коричневую рясу, что и самом деле придавало его сходство со святым с какой-нибудь древней фрески.

Третий и четвёртый бойцы оказались полными противоположностями. Старина Эрнандес давно шагнул за порог пяти десятков лет, но был крепким, как старый дуб. Такие могут и в самом преклонном возрасте воевать не хуже молодых, полагаясь на опыт там, где других выручает сила или ловкость. А Пеппито по прозвищу Деточка вряд ли отпраздновал двадцатый день рождения — он был самым молодым среди рагнийцев, и как я понял через несколько дней после начала нашего плавания по Великой реке, остальные относились к нему как своеобразному талисману, считая, что паренёк приносит всему отряду удачу.

— Ничего так посудина, — крикнул давно уже обосновавшийся на борту «Нэлли» Чунчо. — Ладная, как старая вдовица, и, пари держу, характер у неё покладистый. Раз уж управляется с ней такой увалень.

Он указал на капитана парохода, оказавшегося гномом с совершенно лысой головой. Казалось, волосы у него с макушки переползли на лицо, отчего борода росла, хоть и густая, но какая-то неопрятно клочковатая. Да ещё и пряди в ней были частью пегие, частью чёрные как смоль. Гном покосился на Чунчо, однако ничего говорить не стал. Он только хмыкнул и направился к шканцам, где был установлен штурвал.

— Разрешите подняться на борт, — произнёс генерал Элиас.

Фраза была, скорее, ритуальной, вряд ли гном сумел бы помешать нам, однако вежливости никогда не бывает много. Капитан кивнул нам и махнул рукой, приглашая подняться по широкому трапу.

— Надеюсь, мои парни вели себя прилично? — спросил у него Кукарача.

— Нет, — буркнул гном себе под нос. — Расползлись по моей красотке, как тараканы. А этот, — он махнул в сторону Чунчо, — хуже всех. Горланит и горланит, как петух на заборе.

Тот явно слышал слова гнома, однако при генерале и полковнике ничего говорить не стал. Хотя я отсюда видел, как его распирает от слов капитана «Нэлли».

— При мне присмиреют, — посулил Кукарача, кивнув взгляд на Чунчо, и тому этого взгляда вполне хватило.

— Вы сможете отчалить сегодня же? — поинтересовался у капитана Элиас.

— Тут не море, — пожал широкими плечами гном. — Раскочегарим машины и вперёд. Только нас тут и видели.

— Тем лучше, — кивнул Элиас. — А пушка на носу надёжно закреплена?

— Тут не море, — повторил гном, — ветра нет, штормов не бывает. Не сорвёт.

Только после слов генерала я обратил внимание на накрытую брезентом пушку, стоящую на носу парохода. Сначала она показалась мне какой-то надстройкой, однако теперь я сам себе удивился, почему сразу не узнал характерные очертания трёхдюймовки — основного полевого орудия нашей армии.

— Под чьим флагом мы пойдём? — спросил я.

Этот вопрос интересовал меня больше всего.

— Трирских колоний, — ошарашил меня капитан. — Моя красотка «Нэлли» приписана к Гондокоро, что в Анклаве.[7]

Вот уж воистину ирония судьбы, ничего не скажешь. Из-под трирского урба угодить на палубу парохода с портом приписки в колониях того же королевства. Правда, у Трира есть одно неоспоримое преимущество — он до сих пор формально числится нейтральной страной, а значит, у нас куда меньше шансов получить залп береговых батарей даже в розалийских или альбийских колониях. Отличный выбор, если разобраться, ведь границы чужих владений нам точно придётся пересекать, и возможно не один раз.

— Каюта на «Нэлли» только у меня, — твёрдо заявил капитан, — остальные спят в общем кубрике. Там уже повесили гамаки для вас. Матрацами тоже поделюсь — запасец есть кое-какой. А вот остальное — ваше. На харч отдельный сбор будет, если желаете есть не то же, что матросы. И на палубе спать — не сметь!

Правила были простыми и понятными. Поначалу казалось, что соблюдать их будет не слишком сложно. Но когда всё шло так, как нам хочется.

Первым делом я понял, почему капитан отдельно запретил спать на палубе. Конечно же, там было бы намного комфортнее, чем в душном, провонявшем потом и давно немытыми телами общем кубрике. Где висят наши гамаки, понять оказалось несложно — под ними не валялись ничьи вещи. Я считал, что за годы войны привык ко многому, и меня уже ничему не проймёшь. Оказалось, ошибался. Даже после траншейного ада, в котором мы гнили месяцами, в грязи, поливаемые дождём, а снег и морозы воспринимая едва ли не как милость святых, одна мысль о том, что придётся ночевать в этом кубрике приводила в уныние. Хотя, наверное, вернувшись в траншеи где-нибудь под Недревом или ещё где, замерзая и стуча зубами от сырости, я с теплотой буду вспоминать путешествие на «Нэлли». Есть такое свойство у человеческой памяти: нынешний момент, когда претерпеваешь очередные мучения, кажется чем-то бесконечно худшим в сравнении с тем, что уже удалось пережить.

Мы побросали вещи под гамаками и поспешили вернуться на палубу. Как раз на борт поднимались последние матросы — веселиться в военном лагере было особо негде, и ночевать они предпочитали на пароходе. Как только капитан удостоверился, что вся команда в сборе, он поднял сигнал к отплытию.

— Солнце садится, — заметил Кукарача, — мы пойдём в темноте?

— Тут не море, — ответил капитан своей любимой присказкой, — рифов нет. Выйдем на фарватер и пойдём потихоньку.

Он вёл пароход, уверенно направляя его между более крупных судов. Хотя уверен, мелкие рыбачьи лодки, возвращающиеся с промысла, доставляли ему больше хлопот, нежели здоровенные баржи. Последние он обходил как стоячих, подавая сигналы свистком. А вот юркие лодки и баркасы то и дело выныривали буквально из-под носа «Нэлли», заставляя капитана отчаянно ругаться.

— Да и придавлю парочку, чтоб другие осторожней были, — рычал себе под нос гном.

Однако он несколько раз рыскал носом, чтобы не разнести какого-то совсем уж наглого или просто нерасторопного рыбака.

Когда солнце коснулось краем речной глади, на «Нэлли» зажгли фонари, чтобы в темноте на нас никто не налетел. Поворчав немного, капитан передал штурвал гному помоложе — тот был коротко стрижен, да и бороду носил не столь впечатляющую, как капитанская, сам же отправился в каюту. Четверо рагнийцев ушли в кубрик ужинать и спать — у меня и у Кукарачи не было аппетита, да и сон не шёл. Мы отправились на нос корабля, ближе к пушке, чтобы никому не мешать и дымили сигарами, глядя в ночную тьму.

Не знаю, долго бы мы так простояли молча, но тут заявился Чунчо с парой тарелок и стаканами.

— Правильно сделали, что не пошли с нами, — сказал он, плюхаясь на палубу, но прежде всучив нам тарелки с едой. — Жратва тут нормальная, но жара, когда плиты на кухне раскочегаривают, просто адская. Кусок в горло не лезет.

Мы с полковником сели рядом с ним на брезент, укрывающие орудие, и принялись за еду. Есть аппетит или нет, побеждает солдатский инстинкт, когда есть еда ещё надо есть — потому что не знаешь, когда покормят в следующий раз. Чунчо достал из-за пазухи бутыль с чем-то мутным, накрытую третьим стаканом.

— Кукурузная, — заявил он с гордостью, — прямо как у нас на родине гонят.

Я не стал отказываться, хотя пить крепкий алкоголь на такой жаре — пусть и немного спавшей после захода солнца — не очень-то тянуло. Кукарача тоже не проявил особого интереса к содержимому бутылки, и Чунчо глянул на него каким-то тяжёлым взглядом.

— Стареешь что ли, а? Раньше могли такую в четверть часа уговорить, и ты тут же слал меня за добавкой.

— А ты всегда доставал, — усмехнулся Кукарача.

— Конечно, — продемонстрировал крупные зубы в улыбке Чунчо, — не будь я Чунчо Муньос! А вот тебе, похоже, полковничьи погоны на плечи давят.

— Давят, Чунчо, ещё так давят, — согласился Кукарача. — Это называется ответственность.

— А, — вскинул руку, лишь каким-то чудом не расплескав содержимое стакана, Чунчо, — ты слишком много времени проводишь с Элиасом. Я уважаю генерала, за него в огонь и в воду — ты же знаешь! — но он слишком много думает. На то он и генерал, верно? Чтобы думать за всех.

Ничего не ответил ему полковник, лишь протянул стакан и Чунчо налил в него ещё мутного кукурузного пойла.

— Вот теперь узнаю тебя!

Мне показалось, что Кукарача сделал это для того, чтобы вернуть хорошее настроение Чунчо. Сам-то он пребывал в какой-то почти меланхолии.

— Вам не нравится задание? — спросил я у полковника напрямик. Не был желания ходить вокруг да около.

— Не понимаю, ради чего нам придётся пройти почти всю Великую реку, — честно ответил тот, — рискуя своими жизнями. Союзнический долг — смешно ведь. Коалиция поставляла нам однозарядные винтовки «Аркан» и такие разбитые «мартели», что из них стрелять страшно было.

— А я воровал для нас «леферы» и однажды увёл новенький — ещё в масле! — пулемёт, — встрял Чунчо, но Кукарача не обратил на него внимания.

— А теперь нас загнали в эти колонии, святые знают где, — продолжил Кукарача как ни в чём не бывало. — Нас просто убрали с глаз долой, как полковника Конрада, по чью душу мы идём.

— Да он же чокнутый совсем! — воскликнул Чунчо, от выпитого став ещё громогласней. — После того раза вообще слетел с катушек!

— Какого того раза? — зацепился я.

Но рагнийцы ни из чего тайны делать не собирались.

— Он успел тут немного повоевать, — пояснил Кукарача, — против небесных пиратов. Они сильно шалили, грабили конвои, нападали на суда и дирижабли, не выбирая особо жертв. Вот Конрад и решил, что пора с ними разобраться, у него-то полк был из абордажников, самое то для такого дела. Он замаскировал свой дирижабль под толстопузого купца и принялся курсировать туда-сюда. На второй день его атаковали. С пиратами его парни — само собой, легко справились, а от офицеров пиратских узнали, где их база. Как оказалось, они продолбили настоящее укрытие в Кайзеровой горе — это вулкан такой, потухший давно, его нашли твои соотечественники и назвали в честь своего правителя. Вот только они так долго в путешествии были, что не знали, кто сейчас империей правит, потому и назвали его Кайзеровой горой. Он стоит в таких землях, что никому не нужны. Живут там какие-то племена, но совсем уж дикие, вроде даже железа не знают. Эти дикари у пиратов за рабов были: обслуживали их, приносили еду, меняли женщин на ерунду всякую, что им вожаки кидали, как кости собакам. У них там и причальные мачты имелись свои, и мастерские, и много всего. Пираты те, надо сказать, всех сильно достать успели, до самых печёнок, и фон Вирхов смог объединённую армию против них сколотить. Представляешь себе, здесь и объединённую армию? Чтобы и Альянса войска, и Коалиции, даже от Содружества пара полков была. Они осадили гору, а в это время Конрад ночью подвёл дирижабль к горе на большой высоте, да и высадил на головы пиратам своих парней. На планерах, представляешь? Они тихонько опустились на гору, и ударили в тыл пиратам. Когда утром на кольях, что торчали на виду у всей цитадели, оказались насажены головы вожаков, большая часть обороняющихся предпочла сдаться. Ну а тех, кто дрались, перебили очень быстро. С моралью, сам понимаешь, у них было не ахти.

— А потом Конрада судить хотели за это, — буркнул помрачневший оттого, что спиртное в бутылке закончилось, Чунчо. — Мол, не всех вожаков пиратских убивать надо было. Тьфу! — Он перегнулся за борт и сплюнул.

— И после этого Конрад взял дирижабль и скрылся со всем полком? — спросил я, хотя этот вывод просто сам собой напрашивался.

— Лев Пустыни вам этого не рассказал? — не слишком убедительно изобразил удивление Кукарача. — Почему я не удивлён.

Похоже, пираты играли какую-то роль в планах воюющих в Аурелии держав, в том числе и Коалиции. А может быть, их цитадель в недрах Кайзеровой горы скрывала нечто, что не должно выйти наружу. Далеко не все договорённости, даже с пиратами, остаются лишь устными, многое — порой слишком многое — попадает на бумагу и может скомпрометировать правительства государств, а то и блоков.

Действительно, ничего удивительно в том, что об этом фон Вирхов промолчал, нет.

— Только вот башню Конраду как раз после этого дела сносить и начало, — заметил Чунчо. — Ещё до всей этой гадской истории с судом.

— Это правда, — кивнул Кукарача. — Конрад сильно изменился после той битвы. Я считал, что ему только легче станет, ведь снова в настоящем деле побывал. И его парни показали себя с самой лучше стороны. Но нет. Его словно подменили.

— А я тебе говорю, всё дело в том ублюдочном культе, вот что!

— Культе? — когда полковник промолчал после яростной реплики Чунчо, проявил закономерный интерес я.

— Да кое у кого из пиратов с головой не совсем в порядке было, — ответил Кукарача, которому не очень-то хотелось развивать эту тему. — Они там поклонялись какому-то кровавому божку и, вроде, даже успели его призвать, а Конрад с ним справился или как-то так. Что там было на самом деле, знает только полковник.

Справиться с божком или демоном — далеко не тривиальная задача, и вряд ли нечто подобное под силу даже полковнику Конраду. В первый год войны на полях сражений демоны появлялись с завидной регулярностью, вот только контролировать их, набирающих силу от страданий и смерти сотен солдат и мирных жителей, становилось всё сложнее. И очень часто они вырывались из опутавших их заклятий, учиняя такую кровавую бойню, что представить страшно. Именно поэтому чем дальше, тем реже противники использовали помощь столь ненадёжных и опасных союзников.

— После той горы голова у Конрада потекла, верно говорю, — повторил в очередной раз Чунчо. — Ну, вспомни, полковник, он же до того был вроде Элиаса — весь из себя правильный, вежливый, выкал всем, а что потом стало, а? Ну, ведь так же, а? Так!

— Угомонись, Муньос, — бросил ему Кукарача, — и иди спать. Мы тебя в кубрик не потащим, а иметь дело с капитаном будешь сам, когда он найдёт тебя храпящим на палубе.

— Да всё равно скучно с вами, — запустил пустой бутылью в воду Чунчо, и шатающейся походкой убрался вниз. Грязные тарелки он оставил нам.

— Он славный парень, наш Чунчо Муньос, — усмехнулся Кукарача, явно желая сменить тему, — помогал нашему делу в Рагне. Вот только он так кичится кражей винтовок и пулемёта, но забывает сказать, что он их продавал. Разменивал верность на звонкое золото. Конечно, большую часть он пускал на новые авантюры, но и на выпивку и баб тратил немало.

— Я всегда считал, что за деньги воюют куда лучше, чем за идеалы, — не встал я на сторону полковника. — Твёрдая и гарантированная оплата всегда привязывает куда крепче идеи. Ведь в окопах, когда тебя жрут вши, в идее очень легко разувериться, а вот мысли о золоте греют даже когда ты по уши в дерьме.

— Я считал, что наёмничество изжило себя ещё триста назад.

— В прежнем виде, да, — оседлал я любимого конька. Делать было нечего, мы отлично сидели на палубе парохода и дымили очередными сигарами, и я решил поделиться с ним своими идеями. Точнее теми идеями, что не давали нам с Миллером спиться от тоски в траншеях, как многим из офицеров, потерявших веру в идеалы на этой войне. — Всегда можно вывести идею на новый уровень. Не прежние банды и наёмные армии, скорее, что-то ближе к синдикату или гильдии. Объединение профессиональных солдат со своими правилами ведения войны и чёткими принципами, которые преступать нельзя.

— А заодно и мощной карательной армией для тех, кто будет их всё же преступать.

В темноте мне было плохо видно лицо Кукарачи, однако показалось, что он скривил губы в издевательской улыбке.

— Возможно, — согласился я.

— Идём-ка спать, — поднялся на ноги полковник, щелчком отправляя окурок сигарки за борт. — Такие разговоры не стоит вести на ночь глядя. И толковать о кровавых местных культах тем более.

Я отлично понимаю намёки, особенно высказанные почти прямым текстом, и поднялся следом. Сигару я не докурил и до середины, а потому привычно загасил о подошву ботинка и сунул в карман. Как тут с табаком, я не знаю, но остаться без него совсем, мне не улыбалось.

Мы оставили грязные тарелки и стаканы в раковине на камбузе (малознакомый с корабельной терминологией, кое-что я всё же знаю). Тот был отделён от кубрика лишь формальной перегородкой из пропитанной жиром занавески.

Пусть дневная жара и спала, и наверху царила приятная прохлада, но, когда мы спустились с палубы, меня словно кулаком в лицо ударили. Я даже остановился на пару секунд на верхней ступеньке трапа, привыкая в чудовищной духоте, вони и храпу. Что ж, в этих условиях мне жить ещё, одни святые знают сколько, — придётся осваиваться поскорее.

V

Однако путешествие на «Нэлли» оказалось скорее приятным, чего я даже не ожидал. Большую часть времени мы проводили на палубе, даже ели тут, откровенно эксплуатируя Пеппито. Армейские традиции — гонять молодых в хвост и в гриву явно были в чести и среди рагнийских революционеров. Правда, частенько совесть просыпалась у Эрнандеса, и тот отправлялся на камбуз вместе с парнишкой.

«Нэлли» шла на юго-восток, чётко следуя фарватеру Великой реки. Мимо нас то и дело проплывали деревни и даже небольшие города — все со своими пристанями. Но пока нигде капитан не давал приказа причалить. Наш пароход обгоняли самоходных баржи, вроде тех, что стояли рядом с лагерем фон Вирхова. Они шли вверх и вниз по реке, везя грузы, людей и животных. Транспортная сеть в Афре развита не очень сильно, из-за разногласий и стычек на границах колоний стянуть её просторы железными дорогами не получалось, а потому в этой части Чёрного континента Великая река оставалась самой удобной транспортной артерией. Несмотря на войну, идущую в Аурелии, договор о нейтральном статусе Великой реки все страны и блоки соблюдали свято — никто не хотел таскать грузы по бездорожью, да ещё и с риском угодить если не в зубы к какому-нибудь чудовищу, так на ужин к племени людоедов, науськанному соседом. Поначалу, конечно, непривычно видеть баржи под флагами колоний Альянса, полные рекрутов и ощетинившиеся пушечными и пулемётными стволами, мирно расходящимися с точно такими же, только идущими под флагом Коалиции или Альбийского Содружества. Потом перестал обращать внимание на гербы вообще.

Сновали по Великой реке и суда поменьше, вроде нашей «Нэлли». Они ловко лавировали между громоздких барж, то и дело перекрывавших фарватер, словно играя в пятнашки. И если наш капитан — гном рассудительный и к авантюрам явно не склонный — чётко следовал правилам поведения на воде, то многие игнорировали их, идя на неоправданный риск. Несколько раз мелькали быстрые пакетботы, которым все уступали дорогу. По большей части быстроходные суда были дизельными и легко обходили всех остальных.

— На такой лодочке мы быстро добрались бы куда надо, — заметил Кукарача, провожая взглядом очередной обогнавший нас, как стоящих, пакетбот. — И осадка у него поменьше — пройдёт почти везде.

Но о такой роскоши, как собственный дизельный пакетбот, я мог только мечтать. Какой бы серьёзной ни была порученная мне миссия, она не делала меня настолько важной персоной.

Первую остановку «Нэлли» сделала в деревне с весьма интересным названием — Шлюшья. Большая часть команды — её составляли в основном люди — тут же отправилась на берег с понятной целью. Чунчо с Пеппито и Эрнандесом от них не отстали.

— Принесёте дурную болезнь, — посулил им на прощание Кукарача, — останетесь здесь.

— Да не волнуйся ты! — крикнул сбегавший по сходням Чунчо, маша рукой. — Она к нам не липнет!

— Уж что-что, а женщин он выбирать умеет, — усмехнулся Кукарача, — и ведь, подлец такой, никогда не платит, а они его на руках носят.

— Противно смотреть на это логово блуда, — произнёс тяжёлым тоном Святой, глядя на деревню, где из домов уже выбирались представительницы древнейшей профессии, встречая очередных гостей. Каждое слово Святого будто пуд весило — так он их проговаривал, и акцент уроженца Экуменической империи в его голосе сейчас звучал как никогда сильно.

— Ничего, — хлопнул его по плечу Кукарача, — когда вернутся, построю на палубе, и будут как миленькие тебя слушать.

— Жаль, только мои слова до сердец их не доберутся, — вздохнул Святой и ушёл в кубрик, чтобы не глядеть на «логово разврата» и то, что творят там его товарищи.

— Дурных болезней тут нет, — заявил спустившийся со шканцев капитан. — Шлюшья деревня живёт с одного — и если кто-то тут подхватит «розалийский насморк» или триппер, то сюда больше ни один корабль не зайдёт.

— А мы на какой предмет тут остановились? — поинтересовался у гнома Кукарача.

Общаться с командой предпочитал он — формальный глава, как старший по званию, среди военных. Я оставался, скорее, его молчаливой тенью: никуда не лез, но всегда держался рядом с полковником.

— Угля набрать и воды в котлы. Шлюшья деревня не просто так тут стоит — для небольших кораблей, вроде моей красотки, это завсегда первая остановка. Да и баржи, если не самоходные, многие тут причаливают. Вот когда местные золотишко лопатой гребут.

По виду деревни нельзя было сказать, что кто-то тут гребёт золото лопатой. Она мало отличалась от остальных — разве что домов побольше. Но те, в которых жили, разительно отличались от тех, где принимали клиентов. Первые были крепкими, стояли на прочном фундаменте, и видно, что их регулярно подновляют. Вторые же только для вида подкрашивали и ремонтировали, лишь когда совсем разваливаться начинали, они стояли кривые, кособокие, будто привалившиеся друг к другу пьяницы.

Несмотря на заверение гнома, вскоре тоже сошедшего на берег договариваться о покупке угля, я не пошёл в деревню.

— В любви предпочитаешь чувства? — спросил у меня Кукарача. Мы вместе сидели в тени от пароходной трубы на полупустой палубе. — И как это сочетается с идеей о честном наёмничестве?

— Ровнять наёмников и проституток давняя идея, — пожал плечами я, — но точно также можно относиться к профессиональному солдату. Сейчас даже рядовые получают какое-никакое жалование из казны, выходит, они такие же проститутки, как дамочки, что обслуживают Чунчо и остальных?

— Не знаю, я всегда дрался за идею.

— А Чунчо? — махнул я рукой в сторону Шлюшьей деревни, где Муньос как раз пытался обаять миловидную дамочку и, кажется, вполне преуспевал в этом. — Ты сам говорил, что он продавал вам краденные винтовки.

— Чунчо-то, — рассмеялся Кукарача, и я впервые услышал его заразительный, воистину рагнийский, смех, — та ещё шлюха, верно! Потому его эти дамочки и обожают — принимают за свою.

Ближе к полудню к кораблю подошёл большой грузовик, в чьём кузове теснились мешки с углём. Оставшиеся на борту матросы под зычные команды капитана принялись грузить их в трюм, опустошая прямо в угольную яму. Вскоре на палубе стало трудно дышать из-за чёрной пыли, оседающей на кожу и одежду, лезущей в рот, набивающейся в ноздри. Мы с Кукарачей покинули-таки «Нэлли», засев в ближайшем питейном заведении. Оно оказалось приложением к борделю, расположенному на втором этаже, и пока мы сидели, потягивая местное пиво и покуривая сигары, чтобы отогнать мошкару, к нам подсели несколько дамочек с весьма недвусмысленными предложениями. В конце концов, я не выдержал и сходил к бармену, доходчиво объяснив ему, что девочки — ни самые лучшие, ни самые дешёвые, ни те, что между ними — нас с другом не интересуют. Нам нужна выпивка, остальное пускай оставит при себе.

В общем мы нормально посидели, пока команда грузила уголь, а те, кто во время погрузки шлялся по девкам, после мыли палубу. Чунчо сотоварищи, однако, возвращаться на борт «Нэлли» не спешил.

— И когда мы отчаливаем? — спросил я у капитана, когда мы покинули заведение и поднялись к нему на шканцы.

— Сейчас грузовая вахта получит премиальные, прогуляет в их деревне, а как вернутся все — отчалим.

Видимо, Чунчо узнал об этом сразу, как сошёл на берег, а потому с возвращением не торопился.

Наконец, ближе к шести вечера, когда солнце нависало уже над водами Великой реки, подкрашивая их багровым, все матросы поднялись на борт «Нэлли». Чунчо с Пеппито и старым Эрнандесом и тут от них не отстали. Но если матросы тут же отправились кто в кубрик, кто на вахту, рагнийцев ждало нечто иное.

— У орудия стройся! — как на плацу гаркнул Кукарача, и все четверо его бойцов кое-как сформировали ровную шеренгу. — Святой, два шага вперёд. — Одетый в коричневую рясу рагниец выступил вперёд. Понявший всё сразу, Пеппито издал страдальческий стон, однако его тут же оборвал окрик полковника: — Разговорчики! — А следом Кукарача обратился к Святому: — Расскажи нашим падким до доступных прелестей и плотских утех товарищам о вреде того времяпрепровождения, которому они предавались в деревне.

Проповеди Святой умел читать длинные и затейливые. Поначалу ими можно даже заслушаться — так красиво он подбирает эпитеты для обличения порока. Вот только когда длится его речь более часа, а ты не можешь шелохнуться, стоя в строю, проповедь превращается в настоящее мучение. К счастью я не был подчинённым Кукарачи и вместе с самим полковником убрался на шканцы к капитану.

«Нэлли» покинула Шлюшью деревню, и снова потянулись однообразные дни. Интересней всего было, пожалуй, наблюдать за природой — как меняется по мере нашего продвижения на юго-восток. Саванны сменялись равнинами, кое-где стали попадаться купы деревьев, а вскоре и небольшие рощицы. Чем дальше мы шли, тем больше становились эти рощицы, постепенно перерастая в настоящие леса.

— До Зелёного пояса уже недалеко, — сообщил нам капитан. — Чуют мои старые кости, скоро быть дождю.

И действительно, уже ночью начался самый настоящий тропический ливень. Тяжёлые капли барабанили по палубе, в кубрике, где ещё недавно царила удушающая жара, теперь некуда стало деваться от сырости. Вещи толком не высыхали, даже если их вешали на камбузе над раскалёнными плитами. Теперь огонь в них не гасили на ночь: ливень, хлеставший три дня и четыре ночи без перерыва, сильно сбил температуру. После захода солнца на палубе уже не поторчишь, покуривая сигару и попивая кукурузное пойло: слишком холодно стало.

— Скоро новая деревня, — сообщил нам капитан. — Угольная. Там борделей нет, надолго останавливаться не будем.

Причина, почему представительницы древнейшей профессии не устроили здесь ещё одного аванпоста, была проста и очевидна. Чем дальше мы плыли на юго-восток, к истокам Великой реки, тем меньше нам попадалось кораблей. Первыми пропали баржи — они перестали попадаться нам ещё пока по берегам тянулись равнины. Затем и пароходы, вроде нашего, стали редкостью, а после — их и вовсе как ливнем смыло. Остались только редкие пакетботы да рыбачьи лодки, ведущие себя всё более нагло, словно считая, что теперь именно они хозяева всей реки. И всё же, раз деревня, где пароходы заполняют ямы углём, стоит на берегу, значит, торговля им идёт, и не только такие, как мы — случайные гости в этих местах — бороздят тут Великую реку.

Угольная деревня встретила нас тишиной, как будто там вымерли все. Однако, завидев «Нэлли» из нескольких хижин вышли люди. Они разительно отличались от обитателей Шлюшьей деревни. Если в первой жили смуглые мужчины и женщины, чертами лица чем-то отдалённо напоминающие уроженцев юга Аурелии, то здесь нас встретили чернокожие, каких мне прежде видывать не приходилось. Я дрался против розалийских солдат из колоний, которые, вроде бы, где-то здесь находятся, но никогда мне не доводилось видеть людей с кожей какого-то почти стального цвета. Может быть, под не таким ярким и жарким солнцем Аурелии они теряли этот оттенок.

Все принявшие сходни «Нэлли» и оставшиеся стоять на небольшой пристани Угольной деревни мужчины были молодыми, крепкими, и все носили оружие. В основном рычажные «леферы» с «мартелями» и ещё какие-то длинные, явно местного кустарного производства. Почти все мужчины щеголяли голыми торсами, накинув на плечи шкуры каких-то хищников или просто вязанные плащи с капюшонами. Штанам же предпочитали набедренные повязки, а обувь и вовсе плели из тростника, наверное. Возглавлял их одетый вполне прилично чернокожий, вооружённый длинным копьём, которое, скорее всего, было даже не оружием, но служило для обозначения его статуса.

По совету капитана, мы с Кукарачей спустились вместе с ним по сходням. Видимо, военных тут уважали, и гном решил, что наше присутствие добавит ему авторитета на переговорах. Как только мы сошли на берег, капитан обратился к вождю с короткой речью на местном наречии — я не понял ни слова, однако раз нас пригласили в большой и самый крепкий из домов деревни, значит, начало переговорам положено.

Мы расселись за круглым столом: вождь, чья одежда аурелийского покроя смотрелась странно, мы с Кукарачей и наш капитан. Кроме вождя от местных, был ещё кто-то вроде жреца или шамана — чернокожий в длиннополом балахоне, скрывающем его фигуру полностью. Он брил голову начисто, сняв даже брови, а на носу его красовалась стальная оправа от очков, но почему-то без линз. Наверное, очки тут считались признаком мудрости. Выглядело немного комично, если не ловить взгляд самого шамана или жреца — внимательный и весьма недружелюбный. Каждый раз, когда он смотрел в глаза, казалось, что это хищник, оценивающий тебя. Прикидывающий, добыча ты или же достойный противник.

— Мы продадим вам уголь, — радушно заявил вождь, легко переходя на язык Аурелии, — у нас его полно в ямах лежит. Хорошо, что он не портится.

— А отчего же его так много? — спросил Кукарача. — Скверные времена настали?

— Прежде к Большому мосту шли баржи одна за одной, — посетовал вождь, говорил он довольно свободно, особенно когда привыкаешь к манере коверкать слова, — он жрал людей как Я-Те-Вео[8]. Ненасытная утроба!

Большой мост — единственный мост через Великую реку, за который постоянно идёт самая настоящая война. Без перерывов она длится уже больше десяти лет: контроль над переправой оспаривают Коалиция и Альянс, не желая уступать стратегическое преимущество. Воистину ненасытная утроба у войны — сколько в неё жизней не кидай, а ей всё мало будет. Здесь кровь льётся — не хватило, теперь ей и Аурелию подавай.

— Так что же, драка за мост закончилась? — удивился наш капитан.

— Теперь по Реке никто не возит туда ни людей, ни грузы. Боятся демона.

— Демона? — кажется, вопрос задали мы все трое хором.

— Выше по течению, между нами и мостом поселился демон, — впервые вступил в разговор шаман. Говорил он куда чище вождя и слов почти не коверкал. — Его породила кровь, пролитая в воды Реки на мосту, и жизни, что были отняты там, и страдания тех, кто умирал там в муках. Теперь он жрёт всех, кто идёт по Реке к мосту. Прокляты те воды, и покуда мост не рухнет в Реку, никому более не пройти к нему.

— И откуда стало известно о демоне?

— Корабли пропадать стали, — пожал плечами вождь, — сначала грешили на разных бандитов речных — хватает у нас в округе всякого люда. Военные суда не трогали — все думали, боятся их пушек и пулемётов. А потом пропала целая баржа с солдатами. Даже не пропала, её прибило к опоре моста. Пустую. Почти. Там только двое или трое остались — и те разума лишились напрочь. Бормотали о тумане над водой и руках, что лезут из стен и утаскивают в туман.

— А вы откуда знаете об этом? — спросил я.

— Тех бедолаг, что пережили нападение демона, нам на попечение оставили, пока за ними сушей не приехали, — пояснил вождь, — Они как с баржи сошли, обратно ни в какую: дрались, орали, бились в судорогах, пена изо рта шла.

— Демона боялись, его тень висела над той баржой, — добавил шаман.

И всё же мы пренебрегли их предупреждениями, заполнили ямы углём, который нам продали за бесценок — всё равно никому он тут не нужен. Печей, несмотря на ночной холод, тут не было, местные обходились дымными очагами.

Сразу после отплытия мы собрали импровизированный военный совет прямо на шканцах. Капитан сам стоял у руля, отправив нескольких матросов высматривать первые признаки появления тумана. Кукарача зачем-то приказал расчехлить пушку, хотя вряд ли трёхдюймовое орудие поможет против демона. Пеппито и Эрнандес занялись этим, а Чунчо со Святым забрались к нам на шканцы. Полковник вкратце пересказал им нашу беседу с вождём и шаманом Угольной деревни, и тут Святой удивил всех.

— Нет там никаких демонов, — заявил он. — Этот трюк проворачивали речные пираты на Мараньоне, и довольно долго им сопутствовала удача. Мараньон — самая большая река на юге Ариша, вроде Великой реки, но течёт почти строго с запада на восток и впадает в океан. По ней тоже ходят целые флотилии, а по берегам растут джунгли, зовущиеся сельвой и полные разных диких племён. Вот одно из этих племён или даже несколько повадились так разбойничать на Мараньоне. Туманы там — во влажных джунглях — явление нередкое, да и шаманы их, когда надо, наколдовать могли, и когда через область, затянутую туманом, проходили корабли в богатым грузом, дикари тихонько подплывали к ним на лодках, а потом начинали кошмарить команду. Сначала стаскивали за борт зазевавшихся матросов и пассажиров, потом били стёкла в иллюминаторах и убивали случайных жертв ударами копий, могли ночью забраться на борт и перерезать вахту у штурвала. В итоге, на корабле начиналась паника и он терпел крушение где-то в землях тех племён или их союзников. А дальше с людьми расправлялись самым жестоким образом: кто-то отправлялся в котёл, кто-то в постель к вождям и их приближённым. Имущество же разграблялось. Выпотрошенные остовы кораблей только играли им на руку, поддерживая легенду.

— И как же всё выяснилось?

— О, — встрял Чунчо, перебив уже открывшего рот Святого, — это даже я знаю. Где-то всплыли вещички с пропавших кораблей, кое-кто сложил два и два, потряс кого надо и до деревень тех племён добрались колониальные войска. Драка, говорят, была жаркой!

— Два года ушло на то, чтобы уничтожить все деревни тех племён, — добавил Святой. — Сельву выжигали огнемётами. И всё равно, поговаривают, что солдат колониальных войск полегло вдвое больше, чем дикарей. Даже если считать всех убитых в деревнях — с женщинами и детьми. А тогда не пощадили никого.

— Весьма поучительно, — кивнул Кукарача. — Говорят, ту операцию разбирают в военных академиях Аришалии. Но как это поможет нам?

— Мы предупреждены, полковник, — усмехнулся я, — а значит, вооружены. Осталось только выбрать верную стратегию поведения.

Туман пришёл на второй день после того, как «Нелли» ушла из Угольной деревни. Он мгновенно сгустился так, что вытянутую руку видно не было, и это стало для нас сигналом. Никто больше не шатался без дела по палубе: матросы ходили группами по трое-четверо, и один из них всегда был вооружён. Как правило, это были рычажные винтовки Лефера или Мартеля — капитан открыл арсенал, но там даже «арканов» не нашлось, только такое вот старьё. Правда, содержали их в идеальном состоянии, так что осечек быть не должно. Однако куда важнее был пулемёт — тоже старенький, видавший виды, но всё ещё надёжный «мартель», установленный на шканцах. Его до поры спрятали за высоким ограждением капитанской рубки. За ним сидел Чунчо, а гномы — сам капитан или первый помощник — были при нём за второго номера. Пеппито, Эрнандес, Кукарача, Святой и я сам улеглись вдоль бортов «Нэлли» с оружием наготове. Как только кто-то из дикарей сунется на борт, его ждёт весьма тёплая встреча.

Первым посчастливилось столкнуться с врагом мне. Сначала они подплывали в тумане к «Нэлли», и, лёжа у борта, я слышал, как их лодки стукаются об её корпус. Потом принялись бить в барабаны и завели какой-то дикарский напев. Затем обрушились на борта парохода, колотя по ним вёслами и, наверное, вообще всем, что под руку попадётся — лишь бы потяжелее. Даже зная о том, что это дел рук людских, всё равно где-то внутри задавался вопросом — а что, если нет? что, если это демон обрушил на обшивку «Нэлли» свою тысячу кулаков. И лишь когда через борт перепрыгнул первый вооружённый копьём дикарь, сомнения оставили меня.

Чернокожий воин, пренебрегший даже набедренной повязкой, тихонько шлёпнул пятками по деревянному настилу верхней палубы. Голым он, кстати, не выглядел из-за множества татуировок, покрывающих его кожу. Глянь он себе под ноги, увидел бы меня, однако его куда больше волновал отбившийся от группы матрос. У того прихватило живот, и он помчался в гальюн. Туземец шагнул к нему навстречу, вскидывая короткое копьё для стремительного смертельного удара, он никак не ожидал, что кто-то поднимется с палубы у него за спиной. Я перехватил ему горло ножом, удерживая левой рукой, и швырнул за борт. Через мгновение послышался плеск упавшего в воду тела. Матрос, бежавший в гальюн, замер, глядя на меня. Я махнул ему рукой, чтобы бежал дальше, не то не ровен час нагадит прямо на палубу, сам же нырнул обратно к борту.

Стоило телу дикаря упасть в воду, как тут же барабаны забили в другом ритме, и я понял: атака началась!

Теперь не было смысла прятаться, я встал на ноги и отошёл на пару шагов от борта. Пускай лезут: мне есть чем их встретить.

Их оказалось много — очень много. Раскрашенные, покрытые татуировками с ног до головы дикари, вооружённые копьями, ножами и топорами на коротких рукоятках. Они разом полезли на борт «Нэлли», оглашая округу боевыми кличами. Я всаживал в них пули одну за другой, отправляя дикарей обратно в реку. Вот только во «фромме» у меня всего восемь патронов, а врагов оказалось куда больше. Так что очень скоро пришлось пустить в дело нож — перезаряжать пистолет было некогда.

Краем глаза я заметил, как Чунчо с первым помощником капитана выкатили пулемёт. Старый, но надёжный «Мартель» застучал швейной машинкой, пули прошили туман, закручивающийся за ними спиралью. Они били по невидимым лодкам туземцев, разнося их в щепу, попутно убивая тех, кто лез на борт. Матросы сбивались в плотные группы, прикрывая стрелков, в основном они орудовали баграми и пожарными топорами. Так что очень быстро всё скатилось в банальную рукопашную — прямо как в окопах.

А вот Кукарача дрался любо-дорого посмотреть. Он стрелял в дикарей из карабина Лефера, приканчивая врага одним выстрелом. Стоял на месте, прижавшись спиной в надстройке, словно памятник самому себе, и убивал дикарей. Никто не подобрался к нему на расстояние удара. Пеппито прикрывал его с одного бока, а Эрнандес — с другого. Святой вместе с капитаном дрались на шканцах, не подпуская дикарей к пулемёту. Чунчо же орал что-то неразборчивое, поливая лодки из «мартеля», первый помощник только успевал ему ленту подавать.

Я же вертелся на палубе, щедро раздавая удары ножом, перехватывая копья, вгоняя клинок по самую рукоять под дых, чтобы уж наверняка отправить очередного дикаря на тот свет. Я отдался бою, полностью, без остатка. Наверное, отчасти перестал быть человеком, обратившись в зверя. Зверя войны, спущенного с поводка. Точно также я убивал в траншеях, где от каждого удара с врагов сыпались вши. И в тесных казематах старинных фортов, переоборудованных для современной войны. И воронках, полных жидкой грязи, в которой поровну намешано крови, воды и земли. Палуба «Нэлли» ничем не отличалась от других полей сражений, где я убивал. Мои руки по локоть обагрились кровью, одежда пропиталась ею насквозь. Клинок затупился, скрежеща о кости, а после я и вовсе потерял его, всадив в череп особенно настырному дикарю. Но ножей у меня всегда много — никогда не знаешь, где оставишь тот, которым дерёшься, и лучше иметь парочку про запас.

А потом барабаны забили в новом ритме, и те дикари, что остались живы, бросились прочь с палубы «Нэлли». Вот только их лодки, почти все, разнёс из пулемёта Чунчо и теперь азартно палил по пытающимся добраться до берега вплавь. Кое-кто присоединился к нему, подбежав в борту. Но меня не привлекало это развлечение.

Я глянул на наручные часы, оказалось, с начала схватки не прошло и десяти минут. Как всегда, время в бою растянулось до бесконечности. А потом я увидел его и понял: опасность ещё не миновала.

Туман расступился, словно по чьей-то воле, и я увидел его. Он стоял на берегу в окружении не то воинов-телохранителей, не то слуг или рабов. Выше среднего роста, всё тело его покрывали затейливые рисунки татуировок, кажущиеся живыми, когда он двигался. Из одежды на нём была лишь набедренная повязка да высокий головной убор из перьев, в который были вплетены пряди волос. Лицо его закрывал рисунок в виде белого черепа. Он вскинул руку — меж пальцев сверкал самоцветом огненный шар.

Вот кто навёл туман на Великую реку. Здесь Афра, а не аришская сельва, даже в Зелёном поясе не настолько влажно, чтобы мгла скрыла целый кусок водной глади. Без сильного волшебника — или шамана — тут точно не обошлось. И он наконец показался.

— Чунчо! — крикнул я, беря командование в свои руки. Не слишком правильно, но когда нас вот-вот испепелит могучий шаман, не до политесов. — Правый борт! Длинная очередь по той твари!

Стоит отдать ему должное: Муньос сразу понял о ком я. Развернув пулемёт, он дал длинную очередь по шаману. Тот вскинул руку, и пламя из ладони растеклось перед ним щитом, закрыв от пуль.

— Не давай ему продохнуть! — бросил я напоследок и кинулся к пушке.

Ворочать установленную на поворотном станке трёхдюймовку будет очень непросто, но и не с такими задачами на фронте справлялись. И всё же без пришедших на помощь рагнийцев я бы не сладил с пушкой так хорошо. Пеппито с Эрнандесом куда быстрее меня начала разворачивать орудие — сказывалась сноровка, полученная в гражданской войне. Как только они навели пушку, я приник к прицелу. О панораме[9] можно было только мечтать, на этой трёхдюймовке стоял дуговой прицел с угломерным визиром. Такие уже редко встретишь в Аурелии — слишком устарели, однако здесь, наверное, и не такое попадается.

Наш пароход продолжал двигаться, пускай и не быстро, и это больше всего мешало целиться. Да и время поджимало — я не знаю, сколько патронов осталось у Чунчо. У меня просто нет времени на промахи и треугольник ошибок. Пулемёт может умолкнуть в любую секунду, и тогда от смерти нас будет отделять лишь то время, что нужно шаману, чтобы собрать силу для нового огненного удара.

Пот градом катился у меня по лицу и шее, смешиваясь с подсохшей уже кровью. Я выставлял значения на прицеле, заставляя Пеппито с Эрнандесом сдвигать ствол всё сильнее. Надо решаться, иначе пропадёт даже призрачный шанс попасть в шамана.

— Снаряд в казённике? — спросил я.

— Фугас, — ответил Эрнандес.

То, что надо!

Я выдохнул, отступил на полшага — рагнийцы последовали моему примеру — и дёрнул спусковой механизм.

Орудие оглушительно рявкнуло, полыхнуло пламя дульной вспышки, а следом на месте шамана со свитой взлетели к небу комья земли. Фугасный снаряд почти в упор не то, с чем может справиться даже самый сильный маг. Может быть, прикончить шамана и не удалось, но на берегу его больше не было. Да и туман начал как-то подозрительно быстро рассеиваться.

— Мы уделали его! — выкрикнул Чунчо. — Сделали гада!

И его крик мигом разрядил обстановку. Пропало напряжение боя, все, кто ещё мог держаться на ногах, кричали вместе с рангийцем, потрясая оружием. Те, у кого сил не было совсем, падали на палубу, поддерживая товарищей лишь криком. Ясную голову не сумел сохранить никто, но это и нормально: профессиональных солдат в команде «Нэлли» не было, а пережить настоящее сражение, да ещё и ордой дикарей, далеко не всякий вояка останется после такого равнодушным. О простых людях и гномах и говорить нечего. Многим из них предстоит просыпаться в холодном поту, заново переживая тот кошмар, через который они прошли только что. И это нормально, это значит, что они остались разумными существами, не опустились до уровня диких животных.

Такое происходит на фронте, известны случаи даже коллективного помешательства, когда целые взводы превращаются в лютых зверей. Они теряют всякое представление о морали и живут по диким законам, словно волки в стае. По-своему такие бойцы даже полезны, особенно в роли штурмовиков, но в своём отряде я таких не держал никогда. Зверю доверия нет — он всегда может вонзить клыки в того, с кем только что дрался рядом лишь потому, что жажда крови всё ещё гложет его.

Когда же начали собирать убитых и тащить в кубрик раненных — это всех отрезвило. Настоящего врача на «Нэлли» не было, кое-какими навыками обладал второй помощник капитана — кряжистый человек, напоминающий высокого гнома, да ещё кок, умевший не только резать, но и шить. К ним присоединился Святой, не боящийся запачкать руки в крови, и по словам Кукарачи имевший медицинское образование.

— А кто он такой? — спросил я у полковника, когда мы сидели на шканцах, глядя, как матросы отдраивают палубу от пятен крови.

— Святой, — глянул на меня Кукарача, словно прикидывая стоит ли говорить, но решил не запираться. — Он из экуменических колонистов — их общины есть на севере нашего края. Часть их вошла в Аришалию, другие достались нам. Они бежали из-за каких-то религиозных притеснений, о которых я ничего не знаю. Обосновались в новой земле, пытались построить там рай, и были на пути к этому. Но потом началась грызня между Аришалией и колониями Альянса, в основном веспанскими и розалийскими. Настоящей войны не вышло, а вот репрессалии — так в тех местах называли пограничную войну — разорили множество хозяйств. Среди них были и те, что принадлежали выходцам из Экуменической империи. Таких, если честно, большинство было, ведь они не подчинялись ни одной из сторон, а потому их считали своей добычей и те, и другие.

Да уж, оказаться в такой ситуации врагу не пожелаешь. Решив отстоять свою независимость, колонисты остались без защиты.

— Тогда-то они и взялись за оружие, — продолжил Кукарача. — Многие хозяйства сгорели, но и фуражирам аришалийцев и веспанцев с розалийцами пришлось туго. Отравленные колодцы, заражённые стада овец и коров, просто выстрелы из кустов, взрывы на железной дороге. И всё же между молотом и наковальней долго не проторчишь, колонистов просто выдавили. Кто-то ушёл на юг Аришалии, осваивать новые земли, заводить там фермы, другие подались к нам — в Рагну. Святой был из вторых. Его семья поселилась у нас, его гасиенда была богатой, едва ли не лучшей. Его отец купил её за бесценок у государства, потому что владевшие ей аристократы из Веспаны давно разорились, и земля вместе с постройками приходили в запустение. Семья Святого работала упорно — от зари до зари. Я знаю, потому что мы жили по соседству. А потом нашёлся какой-то ушлый и преуспевающий родственник прежних хозяев земли. Он подмазал кого надо, и расторг сделку. Семье Святого выплатили те деньги, которые они отдали за разорённое хозяйство, и велели собирать вещи. Стерпеть этого отец семейства не мог, и взялся за оружие снова. Святой от него не отстал.

Финал истории немного предсказуем.

— В перестрелке погибли почти все родные Святого, а сам он выжил только чудом. Его вытащил из горящего дома Чунчо Муньос, и теперь они вроде как братья.

— А тот что там делал? — удивился я.

— Конечно, пришёл посмотреть, чем можно поживиться после солдат, — пожал плечами Кукарача. — Но услышал крики и кинулся в огонь. В этом весь Чунчо — может, им движут и не лучшие помыслы, но он всегда готов помочь тому, кто попал в беду.

Я глянул на Чунчо, который сейчас преспокойно покуривал на корме, как будто и не прошло меньше четверти часа после схватки с дикарями. Представить, что он кидается в горящий дом, чтобы спасти незнакомого ему человека, я не мог.

VI

То, что мы приближаемся к Большому мосту, все узнали задолго до того, как на горизонте появилась его впечатляющая громада. Построенный неизвестно когда и неизвестно кем, каменный мост опирался на массивные быки толщиной с двух-трёх крепких людей. Люди на его фоне казались муравьями — сотни их облепили пролёты, застроив баррикадами и более серьёзными сооружениями. Однако ещё до того, как мы увидели его, по реке поплыли первые трупы. Их прибивало к берегу у большой излучины, не давая большей части тел уплыть ниже по течению. Там их вытаскивали из воды баграми и уносили к громадным кирпичным ямам крематориев. Хоронить в топкой почве никто никого не собирался — тела обирали до нитки, а после сжигали.

Но прежде трупов, плывущих по воде, были звуки — такие привычные мне за годы в траншеях. Я и не думал, что смогу отвыкнуть от них. Стрёкот пулемётов и злобное уханье полевых орудий, вроде установленной на носу «Нэлли» трёхдюймовки. Сейчас пушку снова накрыли чехлом от греха подальше. Несмотря на нейтральный флаг вооружённый корабль вполне могли потопить из простой предусмотрительности. Вскоре я услышал и сухое щёлканье винтовок — палили густо, пачками, боеприпасы не берегли. Похоже, нам не повезло подойти к Большому мосту в разгар очередного обострения конфликта.

До самого моста «Нэлли» не добралась: нас остановил паровой катер под флагом колоний Коалиции. Он перегородил фарватер, нацелив на наш пароход всё своё вооружение. Пушку — точно такую же трёхдюймовку, что пряталась у нас на носу под брезентовым чехлом — и два спаренных «мартеля». Более чем серьёзный аргумент.

Над рубкой катера взметнулись флаги, я их читать не умел, однако капитан сразу же пояснил их значение.

— Приказывают швартоваться на их берегу. Если продолжим движение вверх по течению, нас расстреляют.

Я отлично понимал, что кроме орудий самого катера на нас сейчас нацелены ещё парочка с берега. Просто мы их не видим, а потому кивнул капитану, чтобы тот подчинился. Да тот и сам не горел желанием геройствовать попусту.

Он вообще после схватки с дикарями стал мрачен, слишком уж дорого обходилась ему наше путешествие. Из нудноватой, но вполне безопасной прогулки по Великой реке, оно превратилось в унесшее жизни пяти человек из команды предприятие. Ещё трое останутся калеками и никогда больше не ступят на палубу. Серьёзный удар по команде, ведь набрать новых ему просто негде.

Как только сходни упали на пристань, к нам на борт поднялся вахмистр в потрёпанной, не раз чиненной, но чистой форме колониальных войск Коалиции. Его сопровождали пара бойцов: один — чернокожий, второй — орк с обломанным левым клыком.

— Документы, — потребовал вахмистр, требовательно протягивая ладонь с обкусанными ногтями.

Капитан протянул наши бумаги — они были в идеальном порядке, к тому подписаны не только колониальным комиссаром, но и Львом Афры, чьё слово значило тут намного больше. И ценилось тем сильнее, чем дальше ты находился от Додомы.

— Цель визита? — теплоты в голосе офицера не добавилось, однако и подозрительность почти ушла.

— Идём вверх по течению, — ответил я. — Ищем полковника Конрада.

Из своей миссии я секрета делать не стал. На продуманную «легенду» времени нет, а если попадусь на вранье, меня живо в расход пустят. Тут с трибуналами туго, и чем дальше от Додомы, тем их меньше.

— Он тут давно пролетал, — прищурился вахмистр, — а вы появились только сейчас, когда ублюдочные розалю, решили снова полезть через мост к нам.

Мы стояли молча, глядя друг на друга. Отвечать ему я не стал.

— Значит, так, — решил вахмистр. — Пароход постоит здесь, а вы, — он указал на меня, Кукарачу и капитана, — за мной. Пускай командир решает, что с вами делать.

Сразу на дно не пустили — уже неплохо.

Командовал обороной моста полковник фон Клоц — невысокого роста, крепко сбитый, и, если бы не чисто выбритое лицо, его можно принять за гнома. Мундир на нём был такой же не раз латанный, как на сопровождавшем нас вахмистре, однако чистый и даже отглаженный. Полковник представился первым, пожал руки и выглядел довольно приветливо. Что удивляло после приёма, устроенного вахмистром.

— У нас тут очередная драчка с розалю наметилась, — пояснил он, хотя не умолкающий ни на секунду стрёкот пулемётов и басовитое уханье полевых орудий, говорило обо всём лучше него. — Собрали внушительную толпу чёрных ублюдков пополам с орками — им даже оружия толком не дали, представляете, лезут на укрепления с топорами и саблями, ружьё у каждого третьего в лучшем случае. И так пятый день с восхода до заката. В ямах не успевают трупы сжигать!

Он перевёл дух и налил всем воды из зачарованного графина. Выпить глоток почти ледяной воды оказалось невероятно приятно. Лишь лишившись определённых благ понимаешь, насколько к ним привязался. Можно сколько угодно жаловаться на холодную воду из бочки, в которой по утру приходится разбивать лёд, чтобы напиться. Однако на такой жаре, что царит в Афре, нет ничего лучше пары глотков такой вот ледяной воды.

— А тут прибывает снизу ваш пароходик, хотя по реке уже несколько месяцев никто не ходит. Демона, видите ли, боятся, а вы, значит, не испугались, да?

— Нет больше демона, — решительно заявил я. — Ну или в ближайшее время он никого не тронет.

— Вы, значит, с ним справились?

Теперь я заметил нехороший блеск в глазах фон Клоца. Да и вахмистр с обоими бойцами не торопился покидать кабинет. Полковник прощупывал нас, пытался понять, кто такие эти странные люди с парохода и чем ему грозит наше прибытие.

— Не было никакого демона, — объяснил я, — а только сильный шаман, который наводил туман и племя, а может, и несколько племён дикарей. Они убивали команды и грабили корабли. Нам удалось если не прикончить, то неплохо потрепать этого колдуна. Если пройтись по окрестным деревням, можно будет много интересного найти.

Полковник помолчал какое-то время, задумчиво помял большим пальцем угол рта. Поймал себя на этом и тут же положил руку на стол.

— И как вы справились с шаманом? — спросил он, наконец.

— Снаряд из трёхдюймовки он слопать не сумел, — усмехнулся я.

Фон Клоц глянул на вахмистра, и тот кивнул в ответ. Опытный вояка сразу понял, что скрывается под брезентовым чехлом на носу нашей «Нэлли».

— Знаете, — полковник сел свободнее, сложив руки на груди. — Я бы хоть сейчас пропустил вас, но заварушка на мосту связала всех нас. У розалю на том берегу неплохая артиллерия — они лупят по нашему берегу, но и на вас отвлекутся. Я-то прикажу своим канонирам не стрелять по вашему пароходу, а вот за ребят с того берега поручиться не могу. Спасёт вас трирский флаг или нет, не знаю. Сами же понимаете, стреляют не по флагу, а по обводам.

Он предлагал нам задержаться у него в гостях. Возможно, до завершения очередного обострения конфликта вокруг Большого моста. А может быть, и дольше — пока не разберутся с деревнями дикарей, что могут стоять за нападениями на корабли. И вряд ли у нас есть возможность отказаться. Не то, чтобы моя миссия была такой срочной, однако торчать здесь неизвестно сколько в мои планы никак не входило.

Я хотел уже возразить, сказав, что мы готовы идти не свой страх и риск, однако тут распахнулась входная дверь. На пороге стоял взмыленный курьер. Радио и полевому телеграфу срочную новость не доверили, что не было такой уж редкостью даже на фронте.

— Навалились! — выпалил курьер. — Собрали силы и навалились так, как не было ни разу.

— Вахмистр, — тут же вскочил со стула фон Клоц, — передайте приказ всем на мост.

Полковник обернулся к нам.

— А вам пока лучше вернуться на пароход, — заявил он. — Возможно, именно сейчас решится судьба Большого моста.

— Капитан, — велел я гному, — возвращайтесь на «Нэлли» и ждите меня. Полковник?

— Я с тобой, — махнул рукой Кукарача. — Погляжу хоть поближе на ваших розалю.

Фон Клоц спорить не стал, велел нам следовать за ним.

Вахмистр с обоими солдатами давно покинул кабинет полковника, и мы с Кукарачей были единственными сопровождающими фон Клоца. Стремительным шагом тот пронёсся по коридору штаба, располагавшегося в небольшом домике всего в нескольких сотнях метров от укреплений. Задержался только в комнате связистов, заглянул туда буквально на пару минут, отдав приказ связаться с «этим понтярщиком», и направился к выходу.

Оружия мы с собой с «Нэлли» брать не стали. Конечно, у меня был при себе нож, что я не спешил афишировать, однако кобуру с пистолетом пришлось оставить на пароходе, чтобы не провоцировать вахмистра. Перед тем как выйти из здания штаба фон Клоц вооружился самозарядным карабином и такие же предложил нам с Кукарачей. Мы отказываться не стали. Судя по захлебывающемся стрекоту пулемётов и частому уханью пушек, на мосту сейчас очень жарко.

Рядом с укреплениями мы оказались через считанные минуты. Туда уже спешили другие солдаты, занимая позиции. Они падали в любое укрытие и тут же начинали стрелять по врагу. А Альянс и в самом деле попёр сильно — таких наступлений я с первых попыток деблокады Недрева не помню.

По широким пролётам Большого моста бежали десятки солдат — в основном чернокожих или орков — потрясая холодным оружием. Прикрываясь ими как щитом куда осторожнее, наступали бойцы в астрийской колониальной форме, вооружённые новенькими пистолет-пулемётами «Ригель». Они поливали передовые укрепления длинными очередями, заставляя наших бойцов пригибать головы, чтобы не поймать пулю. Пушки Альянса лупили часто — фугасные снаряды то и дело взрывались на передовых позициях, подбрасывая в небо куски баррикад и человеческих тел. Наши орудия отвечали им, оставляя в рядах наступающих кровавые просеки.

Полковника фон Клоца вызвали вовремя — ещё немного и нас просто сомнут, задавят числом, бой вырвется за пределы моста, что ограничивают врага. И тогда нам точно конец. Мы с Кукарачей даже до «Нэлли» добраться не успеем. Я подумал, что надо было принимать предложение фон Клоца и убраться на пароход. Приказать капитану идти под мостом на свой страх и риск — всё равно шансов выжить будет больше чем сейчас.

Первым, что я заметил, была совершенно неэффективная работа пулемётчиков. Пускай их тут было много, и на каждые пять «мартелей» приходился один лёгкий «манн», они не могли сдержать наступление врага. Здесь, в колониях, никто ещё не понял, как отбивать атаки волнами, заставляя противника, даже имеющего многократное численное преимущество отступать из-за несоразмерно больших потерь.

— Полковник, — обратился я к фон Клоцу, — может быть, вы сочтёте нахальством мои слова, но я хотел бы дать вам несколько советов относительно устройства обороны.

— Валяйте, — кивнул тот, дважды выстрелив в наступающих врагов, — я готов принять советы от кого угодно.

Мы с ним и Кукарачей укрылись за прочной баррикадой, сложенной из каменных блоков. Она явно была чем-то вроде командного пункта фон Клоца, откуда он руководил обороной на передовой.

— «Мартели» должны стрелять не по своим участкам, чтобы увеличить сектор поражения. «Манны», наоборот, перейти на кинжальный огонь, разбивать группы врагов, не давать им собраться для рукопашной. Стрелкам сосредоточиться на штурмовиках с «ригелями» и пулемётами «Шатье», а не тратить патроны на оборванцев, что прут первыми.

— Дельные слова, — кивнул фон Клоц, и тут же отправил нескольких курьеров на передовую.

Конечно, выполнять его приказы было сложно, особенно пулемётчикам за «мартелями» — стрелять не по врагу, что бежит на тебя, а по тому, что атакует соседа, надеясь только на другого соседа, что прикрывает тебя, весьма непросто. На фронтах в Аурелии для этого есть корректировщики, часто эту роль на себя берут вторые номера пулемётного расчёта, они не дают первому номеру сбиться и начать палить по врагу, прущему на их позицию. И всё же в пулемётчики отбирали людей с крепкими яйцами, и авторитет полковника фон Клоца стал неплохим подспорьем. Очень скоро «мартели» стали бить куда эффективнее, выкашивая вооружённых только холодным оружием людей и орков целыми рядами. С «маннами» управлялись более опытные солдаты, они выделяли сбивающихся в группы врагов, уничтожая их кинжальным огнём, с безжалостной эффективностью.

И розалю дали слабину — потери от пулемётного огня оказались слишком велики. Наступающие цепи начали залегать, ища укрытия среди трупов и остатков укреплений, разнесённых артиллерией на куски.

— Вот так! — крикнул фон Клоц. — Съели!

Он отправил курьера к артиллеристам, чтобы активнее вели противобатарейный огонь, оставив в покое мост. Теперь на его пролётах и пулемётчики справятся, а пушки пускаю заткнут вражеские орудия с того берега.

А потом к врагу подошли подкрепления, и я понял, что мы обречены. Видимо, командование Альянса решило взять Большой мост любой ценой — и они пустили в бой всё, что у них было. По пролётам застучали тяжёлые сапоги гигантов-наёмников в тяжёлой броне, со штурмовыми щитами, вооружённых боевыми дробовиками «Сегрен». Они прикрывали орков и людей в кирасах и шлемах с пулемётами «Шатье», плюющимися длинными очередями, и астрийцев с «ригелями». А перед ними по мосту бежали, наверное, около сотни полуголых чернокожих и орков с саблями и топорами в руках. Они неслись вперёд, подгоняемые резкими свистками, а когда и ударами плетей от надсмотрщиков. Вопль этой толпы, что гонят на убой, слышен был, наверное, и по сторону Белого моря.

Вот оно — истинное лицо войны в колониях. Такого себе никто на фронтах в Аурелии себе не позволял.

Анфиладный огонь пулемётов не мог остановить этот вал. Почти сразу все позабыли о приказах фон Клоца, и палили длинными очередями по бегущим полуголым солдатам. Те валились на залитый кровью мост и тут же гибли под ногами несущихся следом. Надсмотрщиков с электрическими стрекалами и кнутами они боялись куда сильнее чем врагов.

Может быть, щит из пулемётов и сдержал бы натиск. Каким бы широким не был мост, концентрацию огня бойцы сумели создать просто колоссальную. Между нашими укреплениями и врагом даже воздуха считай не было — только пули. Они врезались в тела, одевая волну наступления кровавой пеной. Но не одних лишь штурмовиков со щитами и ручными пулемётами прикрывала толпа полуголых людей.

— Твою мать, — процедил сквозь зубы я, услышав до боли знакомый звук.

Я различу его всегда, хотя он вроде не такой уж громкий. Даже на фоне перестука пулемётов и хриплого уханья орудий этот пронзительный вой буквально ввинчивался в уши. И почти всегда он означал смерть.

— Что?.. — спросил у меня фон Клоц, но ответ на его невысказанный вопрос опередил мои слова.

На передовые позиции нашей обороны обрушились мины. Четыре почти одновременных взрыва перепахали передовые баррикады, заставив замолчать пару пулемётов. Но визг не прекращался, мортирки, чаще называемые миномётами или бомбомётами, стреляли так быстро, как им в ствол успевали закидывать новые снаряды. Следующие мины не слишком отстали от первых — и ещё два пулемёта с нашей стороны замолчали. А резкий свист летящих нам на головы мин не прекращался.

Я понял, что это конец. Снова родилась мысль кинуться к пароходу — в творящейся неразберихе штурма нас могут попросту не заменить. Но я оставался офицером Коалиции и, в первую очередь, Экуменической империи. Конечно, за годы на фронте я несколько разуверился в идеалах, за которые сражаюсь. Вот только если сбегу, эта озверевшая от крови и боли — своей и чужой — толпа накинется на таких же солдат, какими я командовал в траншеях. Их же голыми руками станут рвать, и тем, кто погибнет сразу ещё повезёт. Ведь если кто-то выживет, то станет игрушкой для жестоких забав — отыграться за свои страх и боль после боя, особенно такого тяжёлого, хочется всем. И вряд ли издеваться над выжившими станут полуголые бойцы, скорее уже наёмники со штурмовиками. Однако от этого бессмысленные пытки не станут менее изощрёнными. Идти на пулемёты страшно даже в броне и когда тебя от них отделяет толпа пушечного мяса.

Ещё когда мы забежали в укрытие, я заметил прислонённую к стенке снайперскую винтовку. Не М-4, какие были у меня в отряде, обычная модификация «аркана» с установленным прицелом.

— Пристреляна? — спросил я у фон Клоца, беря винтовку.

— Конечно, — ответил тот, как мне показалось, слегка обижено. — Но эти грёбанные мортирки отсюда не видно.

— А я не отсюда стрелять собираюсь, — усмехнулся я, закидывая винтовку на плечо.

Хорошо, что прицел её закрыт чехлом: мне с оружием придётся проделывать довольно сложные трюки, и очень надеюсь, я его нигде серьёзно не приложу. По крайней мере, не настолько, чтобы повредить прицел.

Великий мост не был плоским: над его пролётами возвышались длинные устои, без них, наверное, вся эта конструкция просто не выдержала бы такого количества людей. Карабкаться на них оказалось даже проще чем я думал. Сделанные из какого-то камня они были сильно выщерблены и потрёпаны времени и непогодой. Я легко находил где зацепиться и на что опереться, даже нож ни разу доставать не пришлось. Я старался не думать, что снайпер живёт три выстрела, а мне при самом удачном раскладе придётся сделать как минимум четыре. Сменить позицию всё равно не выйдет.

Забравшись на самый верх устоя, я пристроил винтовку и снял чехол с прицела, обходясь при этом одной рукой. Опору для ног я нашёл хорошую: длинную трещину в камне, на которой можно было стоять без риска свалиться, но чтобы не упасть, приходилось левой держаться на глубокую щербину. Не самая удачная позиция для стрельбы, но других тут просто не было.

С такой высоты открывался отличный вид на поле боя. Мост был завален трупами полуголых людей и орков. Тех почти не осталось, однако наступающим следом за ними наёмникам и штурмовикам уже почти нечего было опасаться. Мортирки подавляли наши пулемёты один за другим. Мины не переставая свистели, обрушиваясь на укрепления. Если лёгкие «манны» ещё успевали перетащить на вторую линию обороны, но с громоздкими «мартелями» это не сработало. Их попросту бросали, стараясь забрать хотя бы ящики с запасными лентами. Анфиладный огонь слабел с каждым упавшим на оборонительные позиции снарядом.

Найти в ближнем тылу расчёты мортирок оказалось проще простого. Они и не скрывались особо, ведь их выдавали длинные следы порохового дыма, остающиеся после каждого выстрела. Расстреливать их расчёты толку мало: скорее всего на смену придут новые, не такая уж сложная наука стрелять из миномёта. Тут нужно действовать хитрее — ловить момент для выстрела. Как только второй номер, называемый снарядным, достаёт мину из ящика и сдёргивает предохранитель с взрывателя, у них с первым номером, заряжающим, остаётся не так много времени, чтобы забросить снаряд в ствол мортирки. Нужно действовать быстро, потому что если снарядный уронит мину с взведённым взрывателем, им обоим конец. Именно в этот момент и надо стрелять.

Я навёл перекрестье прицела на грудь снарядного, следя больше за его руками. Вот очередной предохранитель полетел в сторону. Снарядный протягивает мину заряжающему, готовому отправить её в короткий полёт к нашим оборонительным укреплениям. И в этот момент я нажал на спусковой крючок.

Всё-таки снайперская винтовка фон Клоца оказалась не совсем обычным, хотя и модифицированным «арканом». Она толкнула меня в плечо, словно бешенный лошак. От неожиданности я едва не слетел с устоя.

Наградой мне стал взрыв, уничтоживший мортирку вместе с расчётом. Мне не нужно было смотреть в прицел, чтобы знать, что произошло после моего выстрела. Покачнувшийся от попадания пули в грудь снарядный выронил мину, та упала между ним с заряжающим. От удара о твёрдую поверхность сработал взведённый взрыватель, и мина рванула, отправив их обоих на тот свет, а заодно серьёзно покорёжив мортирку.

Но праздновать победу рано, остались ещё три, и действовать надо быстро. Очень скоро меня засекут, а бежать некуда. Надо торопиться.

Передёргивать затвор, вися на одной руке, совсем непросто. Это уже из разряда эквилибристики, но меня учили и не такому. А когда науки, полученной, признаться, довольно давно, и опыта, заработанного на фронте, не хватало, приходилось импровизировать. Как сейчас, например.

Второй снарядный оказался удивительным неумёхой. Он долго возился с предохранителем, дважды пальцы срывались и ему приходилось начинать сначала. Заряжающий гаркнул на него, наверное, поторопил или просто выругался. Однако моё терпеливое ожидание было вознаграждено сторицей. Неумёха протянул мину заряжающему прямо над открытым снарядным ящиком. Это стало для меня настоящим подарком. Да, мины в ящике не взведены, но от удара и взрыва несколько запросто могут сдетонировать, подорвав остальные снаряды.

Я плавно нажал на спусковой крючок. На сей раз я был готов к сильной отдаче, и лишь поморщился от боли в плече. Я всё-таки не снайпер, чтобы привыкнуть к ней.

Сперва прозвучал один взрыв, и я уже было посетовал, что массовая детонация не произошла. Однако вслед за первым прогремела целая серия взрывов, идущих по нарастающей. Весь ящик боеприпасов взлетел на воздух, не оставив от расчёта и кровавых ошмётков.

Удача изменила мне сразу после успеха — вполне в духе этой переменчивой дамочки. Я поймал в прицел третьего снарядного, ожидая пока он достанет из ящика мину. Этот оказался более умным или его впечатлил взрыв, уничтоживший расчёт соседней мортирки. Он всё делал как по учебнику: медленно, но без ошибок. И пока я ждал его, сосредоточившись, чтобы не упустить момент, по мне дали длинную очередь.

Кажется, враги палили, скорее, наобум, понимая, что где-то наверху сидит снайпер, лупили почти вслепую. Однако пули защёлкали по камню мостового устоя в опасной близости от меня. Пора прыгать — другого выхода у меня нет, но прежде надо покончить с третьей мортиркой. Остались какие-то секунды, прежде чем мина будет готова, и можно жать на спусковой крючок.

Я всем телом чувствовал, что пули ложатся близко — бьют рядом со мной. Это чутьё не раз спасало жизнь, но теперь я старался подавить его, не обращать внимания. Ещё немного. Вот-вот. Взрыватель мины готов, снарядный протянул её заряжающему…

Два события произошли одновременно. Я нажал на спусковой крючок, всадив пулю в грудь второму номеру расчёта. И меня самого нашли вражеские пули.

Боль рванула правую ногу, будто злой пёс зубами вцепился. Стопа выскользнула из трещины, я изо всех сил сжал левую руку, стараясь удержаться на устое. Пальцы свело от напряжения, я почти не чувствовал их. По ноге текла кровь, скапливаясь в ботинке. Я лихорадочно пытался найти опору, но никак не мог снова зацепиться носком за край трещины. Каждое движение вызывало новые взрывы боли в ноге.

Да ещё и пулемётчики поняли, где я, и начали стрелять прицельно. Выбора у меня не осталось. Либо разжимаю пальцы и лечу в реку, либо тоже лечу в её воды, но уже смертельно раненным или вовсе покойником. Я стиснул зубы, мысленно попросив прощения у фон Клоца, бросая его винтовку, а потом отпустил выемку и полетел.

Это было долгое падение, и оно, действительно, больше напоминало короткий полёт. И пока летел, увидел много всего интересного.

Они заходили на атаку с запада — со стороны солнца. Я и не думал, что оно уже так низко. Два звена по пять машин. Винтокрылы. Их редко встретишь в небе над Аурелией: слишком медлительны, из-за чего становятся лёгкой добычей для аэропланов. Пускай те и хуже вооружены, однако в небе скорость решает всё. А вот в Афре, где аэропланов почти нет, винтокрылы оказались более востребованы. Хотя и тут вряд ли их так уж много — дорогие и сложные в обслуживание летающие машины нечасто поднимают в воздух. К примеру, ради обороны Большого моста.

Я врезался в воду, прежде чем винтокрылы ударили по пехоте и наёмникам Альянса. Удар выбил из меня весь дух, как будто паровым молотом по спине приложили. В первые мгновения после удара, оглушённый падением, я просто погружался, даже не пытаясь сопротивляться. Осознание, что я тону пришло, когда боль от удушья резанула лёгкие. Я изо всех сил — а их оказалось на удивление много — толкнул себя вверх, к свету. Не притупи боль в раненой ноге холодная вода Великой реки, я бы наверное не сумел спастись. И так бедро словно злой пёс зубами рвал, правда, зубы оказались туповаты.

Вырвавшись на поверхность, я несколько раз судорожно глубоко вздохнул, так что аж в груди заболело. Голова кружилась от потери крови. После предельного напряжения мышцы сводило от усталости. Я знал, что мне нужно, и прибегал к вита-инъекциям лишь в крайнем случае. Но сейчас именно такой и был — без укола я до берега не доберусь.

Разработанные незадолго до начала войны вита-инъекции спасали меня и моих бойцов не раз. Вот только как и к любому препарату к составлявшему их основу, концентрированному аквавиту постепенно вырабатывалось привыкание. И чтобы добиться результата, с каждым разом нужно всё больше и больше инъекций. Поэтому сейчас я достал из герметично закрытой сумки на поясе сразу пару шприцов и, не задумываясь о последствиях, всадил себе подряд две вита-инъекции.

Боль в ноге совсем утихла. Сведённые судорогой от напряжения мышцы расслабились и даже получили немного сил. Прежде от двух инъекций я был готов плясать после суток в траншее и трёх ранений, а теперь получил лишь небольшую подпитку. Мог бы добавить ещё одну, но заплатить за неё придётся тремя, а то и пятью днями в лазарете. Этого я позволить себе не могу. Так что стиснув зубы, поплыл к берегу. Благо течение здесь не особенно сильное и далеко меня от моста не снесло.

Пока выбирался из воды на мосту творилась настоящая резня. Пройдя первый раз на бреющем полёте винтокрылы открыли закреплённые под днищем коробы с флешеттами.[10] Их характерное, пугающее завывание ни с чем не перепутать. Стальные стрелки размером с карандаш, флешетты, почти не применяются в Аурелии — траншеи надёжно защищают, да и вообще бомбы куда опасней. Однако в Афре это успевшее устареть оружие применяют, как оказалось, и весьма успешно.

Десять машин, десять коробов, один заход на бреющем полете — и атака на наши позиции захлебнулась в крови. Даже самый плотный анфиладный огонь не может сравниться по урону с этой смертью с небес. Стальные стрелки срезали закованных в броню наёмников и штурмовиков с той же лёгкостью, что и бегущих перед ними обезумевших от боли и крови полуголых солдат. От флешетт не было спасения, они несли гибель на острие, обрушиваясь на столпившихся на мосту врагов с устрашающим воем.

И это сломало их. На пороге победы, им оставалось всего несколько шагов до рукопашной, когда уже никакая поддержка с воздуха не спасёт, враги обратились в бегство. Первыми побежали немногие оставшиеся в живых полуголые солдаты, мешая ещё сохранявшим порядок, несмотря на потери, штурмовикам с наёмниками двигаться вперёд. Пулемёты на укреплениях застучали чаще, кинжальным огнём разбивая группы врагов. Когда же десять винтокрылов снова прошлись над мостом, их стрелки принялись поливать мост из установленных на носу спаренных авиационных «мартелей».

Менее скоростные, чем аэропланы, что сказалось на эффективности флешетт, винтокрылы шли над мостом словно нарочито медленно. Длинные очереди спаренных пулемётов выкашивали врагов, не оставляя тем никаких шансов на спасение. Этого не выдержали уже и дисциплинированные наёмники с штурмовиками. В их группах не осталось, наверное, никого не раненного, хотя бы легко, и командиры отдали приказ отступать, не сохраняя строя. По подразделениям разберутся в тылу — если добегут.

Я лежал на берегу, перематывая простреленную ногу подмокшим бинтом, и смотрел, как винтокрылы проходятся над артиллерией. Расчёты пушек спасались бегством, понимая свою беспомощность против авиации. Нога ниже раны уже начинала неметь из-за тугого жгута, что я наложил самому себе. Вряд ли сделал всё правильно, но уж как получилось. Оставалось надеяться, что ампутировать не придётся. Это будет крахом всей миссии.

С этой мыслью я и потерял сознание.

VII

Тем самым понтярщиком, которого поминал фон Клоц, оказался майор Келгор — командир авиаполка, прикрывающего Большой мост. Весь его полк, собственно говоря, состоял из тех десяти винтокрылов, что спасли положение в недавнем сражении. Келгор был образцом имперского офицера — вместо колониального носил чёрный мундир авиатора, правда, фуражку заменил широкополой шляпой. После продолжительных дождей снова установилась сухая и жаркая погода, а на позициях у моста тени нигде не было.

Я провалялся в переполненном госпитале почти неделю. И если то, что я видел в отделении для офицеров, было кошмаром, то в крыло для рядовых я вовсе заходить не решился бы. Собственно, я хотел сбежать оттуда ещё в первые дни, но ранение оказалось слишком уж неприятным. Ударная доза аквавита спасла мои кости, вот только никакие препараты не заменят потерянной крови. У меня просто не было сил, чтобы подняться на ноги и уйти. С кормёжкой в госпитале тоже было плохо. На тамошних харчах я бы ещё неделю пролежал, прежде чем сумел бы на ноги подняться. Выручил кок «Нэлли» и рагнийцы, таскавшие мне еду трижды в день.

Выбравшись из госпиталя, я первым делом отправился к фон Клоцу. Что дела на «Нэлли» в порядке, я знал от капитана. Тот несколько раз навещал меня, и хотя был довольно хмур, и словно хотел мне сказать что-то, но не решался, говорил, что на пароходе всё хорошо. А потому я решил найти полковника и переговорить с ним насчёт нашего отплытия. Я и так непростительно задержался у Большого моста.

Полковника фон Клоца и майора Келгора я нашёл под навесом, установленном над тем самым командным пунктом, откуда мы наблюдали за ходом сражения за мост. Тут же поставили небольшой складной столик и расстелили на нём карту окрестностей. Фон Клоц представил Келгора, и тот крепко пожал мне руку. Скидку на то, что я только что из госпиталя, майор делать не стал.

— Сразу скажу, полковник, — обратился я к фон Клоцу, — я хотел бы отплыть сегодня же. Если вы сможете помочь углём и провиантом, я буду вам признателен.

— Вот насчёт вашего отплытия я бы и хотел с вами поговорить, — кивнул мне тот. — Точнее разочаровать. Я реквизирую ваш пароход.

— Нет! — отрезал я. — Вы видели мои бумаги, видели, кем они подписаны…

— А вы видели госпиталь и что там творится! — перебил меня фон Клоц. — У меня на руках десятки раненных, которые умрут без нормального ухода и медикаментов. А их у меня нет! Майор привёз с базы прикрытия всё, чем там смогли поделиться, но и этого мало! У нас не хватает хирургов, фельдшеров, сестёр милосердия… Да проще сказать, что есть. Почти ничего — и это скоро закончится!

— Много вы всё равно на «Нэлли» не погрузите, — пожал плечами я, — даже если штабелями на палубе складывать.

— Мы отремонтировали баржу, что прибило к нашему берегу, — объяснил фон Клоц. — Ту самую, что рекрутов везла. Самоходной она уже не будет, но ваш пароход её отлично потянет вниз по течению. Силёнок его машины это должно хватить.

Думаю, капитан обиделся бы, услышь он последнюю фразу. Его мрачный вид и желание рассказать мне что-то получили объяснение. Лучше бы гному не держать так крепко язык за зубами!

— И я здесь не просто так, — усмехнулся майор Келгор. — Мой друг, фон Клоц, рассказал в общих чертах о вашей миссии, и я готов вам помочь.

Интересно, кто рассказал о том, что сегодня собираюсь уйти, наконец, из госпиталя. С врачами я этим не делился, а вот Чунчо (он приносил мне еду последним), кажется, проговорился. У Муньоса же язык без костей — уверен, весь лагерь знает, что мы собираемся вскоре покинуть окрестности Большого моста.

Судя по всему, Келгор и был тем самым понтярщиком, о котором упомянул фон Клоц ещё в штабе. Это определение как нельзя лучше подходило разудалому майору. Вот только много я таких на фронте повидал — и кое-кто из них на поверку оказывались пустышками, опасными для своих людей куда сильнее, чем для врага.

— Так что вы хотите мне предложить, майор?

— Пока мы возили медикаменты и медперсонал сюда, — пустился в объяснения тот, — пришёл срочный вызов из Додомы. Прямо из третьей секции Генштаба[11]. Моему полку поставлена задача в кратчайшие сроки взять вот эту деревеньку. — Он постучал по карте пальцем. — Место там крайне интересное — прежде была розалийская колония, точнее лагерь Безымянного легиона. Потом её захватили местные повстанцы, перерезав ночью гарнизон. Они-то, вроде как, там и торчат сейчас.

— А зачем эта деревня нашей разведке?

— Тут и начинается самое интересное, — усмехнулся Келгор. — Нашей разведке откуда-то стало известно, что розалийский пакетбот по ошибке пристал именно в этой деревне. Он вёз какие-то очень важные сведения из местности у истоков Великой реки. И как вы думаете, о ком шла речь в депеше, ради которой в такую даль погнали пакетбот?

Гадать не приходилось, а потому я задал более логичный вопрос.

— А как об этом узнали в третьей секции в Додоме?

— Они обычно не делятся подобными сведениями, — кивнул он, — но тут очень уж попахивало подставой, и я был очень настойчив. Мне ответили скупо, но вроде не наврали. В штабе колониальных войск Альянса у нас есть несколько своих людей, и от них стало известно, что полковник Конрад начал натуральным образом пиратствовать в верховьях Великой реки. Нападает на воздушные суда под флагом Альянса. Пакетбот должен был доставить приказ о его ликвидации на одну из баз Безымянного легиона. Но его капитан что-то напутал и причалил к деревне, захваченной повстанцами.

Значит, Альянсу известно хотя бы примерное местонахождение Конрада. Это много — очень много. А наша разведка охотится за расположением баз Легиона, что вполне логично.

Безымянный легион много крови попил нам на фронте — хорошо подготовленные, отлично мотивированные бойцы, получившие навыки профессиональных партизан, умеющие действовать в самых разных условиях. К тому же совершенно не обременённые таким понятием как мораль. Их не брали в плен, да и сдаваться они не спешили — у легионеров всегда была последняя граната для себя и тех врагов, кому не повезло оказаться рядом.

— Тогда мне и в самом деле повезло, — согласился я. — А у вас найдётся место для меня и моих рагнийцев?

— Совершенно случайно у меня образовался один пустой винтокрыл, — с серьёзной миной заявил майор. — Люди болеют и гибнут чаще машин, так что свободных мест у меня, на самом деле, хватает.

— Тогда последний вопрос. — Я опёрся на край столика, решив надавить на Келгора, а заодно дать отдых ноге — она уже начала побаливать. Не самый хороший признак. — Зачем это тебе? — резкий переход «на ты» всегда сбивает с толку. — Вот лично тебе, майор?

— Всё просто, оберст-лейтенант, — выделил Келгор тоном моё звание, мой напор его ничуть не смутил, — я не авиатор, а воздушный десантник. Из «птенцов фон Марга». Дезертирство Конрада ударило по нему, да и по всем нам, я вот, сюда загремел вообще вместе с целым полком. И вынужден торчать тут, в колониях, из-за того, что у Конрада резьбу сорвало.

В такую мотивацию я могу поверить. Деньги и месть, а ещё амбиции — они движут людьми куда чаще тех слов, которыми их прикрывают. Келгор надеется, что после смерти Конрада его вернут в Аурелию. В том, что меня отправили с конкретным приказом, а не тем размытым напутствием, что было на самом деле, уверены и фон Клоц, и сам Келгор. Я и сам порой не могу поверить, что наш Генеральный штаб оказался настолько бесхребетным в этом вопросе.

— Тогда я собираю людей, и через четверть часа мы будем у вас, — заявил я.

— Зачем так долго ждать? — пожал плечами Келгор. — Ваши люди уже в винтокрыле.

Точно Чунчо проболтался, а эти двое успели уже всё обстряпать в лучшем виде. Мне оставалось только отправиться вслед за майором к утрамбованной площадке за лагерем войск, обороняющих Большой мост. Там стояли пять винтокрылов: два лёгких, из тех, что решили исход недавнего сражения, и три более основательных транспортника. В одном из транспортов меня уже ждали рагнийцы.

— Наконец-то! — выпалил Чунчо. — Надоело уже тут сидеть!

Я молча забрался в винтокрыл, взял к Кукарачи свои нож и кобуру с пистолетом. Майор Келгор забрался на место рядом с пилотом и подал тому знак поднимать машину в воздух. Остальные, видимо, ориентировались на него, потому что спустя пару секунд крутили уже все винты.

Я ожидал, что внутри винтокрыла будет очень шумно, однако мотор его работал почти беззвучно. Вполне можно поговорить, не прикладывая никаких усилий, чтобы перекричать посторонний шум.

— Удивлены? — обернулся ко мне Келгор. — Это не просто винтокрылы, — с гордостью заявил он, — гвардейские машины! На всех эфирные приводы — магия и наука рука об руку, можно сказать. Благодаря им мои машины легче воздушных шаров и двигатели для винтов нужны слабенькие, почти не шумят. Потому мы всегда и заходим со стороны солнца — враг не смотрит на небо, пока им на голову не начинают сыпаться флешетты.

Я кивком поблагодарил майора за объяснение и мрачно посмотрел на рагнийцев. Настроение у меня было не лучшее, а боль в ноге, которую я никак не мог пристроить удобно, отнюдь не улучшала его.

— Кто? — задал я один короткий вопрос.

— Не надо устраивать разнос моим людям, — вместо ответа произнёс Кукарача, сделав ударение на слове «моим». — «Нэлли» бы всё равно не пошла дальше. В команде осталось матросов на одну полную вахту — драка в тумане стоила нам куда дороже, чем ты хочешь замечать. Капитан несколько раз говорил об этом со мной, пока ты был в госпитале. А тут ещё и подвернулась такая удача.

Нельзя сказать, что был во всём неправ. Я не хотел видеть потери среди матросов «Нэлли», а они были велики. Многие умерли через несколько дней после схватки из-за того, что на пароходе не было нормальных врачей, нужного количества медикаментов и инструментов, а главное — места. Большая часть вопреки первому приказу капитана лежала на палубе под навесом из брезента и листьев, потому что в душном кубрике они бы точно перемёрли все. Да и предложение майора Келгора иначе как большой удачей не назовёшь.

— Вы бы и с полной командой не прошли дальше, — заявил майор, снова оборачиваясь к нам. — Выше по течению начинается Огненная дуга, и сейчас там очень жарко. Думаете, розалю только на Большом мосту полезли? Как бы ни так! На дуге — сужении реки, где от одного берега до другого на простом понтоне доплыть можно — тоже драка идёт, не приведи святые. Похоже, наши друзья из Альянса очень сильно обиделись на Конрада за его пиратские выходки и решили обострить войну. Восемь из десяти моих боевых машин сейчас на Огненной дуге прикрывают наш берег от вражеских атак.

Да уж, Конрад сумел разворошить осиное гнездо — в колониях заваривается такая каша, что и не расхлебаешь. Вот и ещё одна причина, по которой меня отправили по его душу. Чем выше я поднимаюсь по Великой реке, тем больше мне становится понятно.

— Заходим, — спустя какое-то время сообщил нам Келгор. — Сейчас парни с боевых машин проутюжат внизу всё флешеттами, а после настанет наш черёд.

— А вы свои запасы тратить не спешите?

Я видел, что на корпусе десантных винтокрылов закреплены короба, точно из таких же врагов на мосту осыпали флешеттами.

— У нас запасы для особого случая, — усмехнулся майор, — молитесь святым, чтобы они нам сегодня не пригодились. Вы лучше скажите, с пистолет-пулемётами обращаться умеете?

— Мы больше по части карабинов, — хлопнул по прикладу своего устаревшего, но надёжного «лефера» Кукарача. — Святой неплохо с пулемётами управляется.

— Вон там, позади вас, короб с оружием, — указал майор. — Там пять пистолет-пулемётов «Шетцен» и один лёгкий «Манн». Вооружайтесь.

Чунчо первым сунулся в короб — наверное, его тяга к оружию сыграла немалую роль в том, кем он стал. Муньос вытащил оттуда пистолет-пулемёт «Шетцен». Их не слишком любили на фронте — ни солдаты, ни командиры, ни, особенно, интенданты. Солдаты, потому что стреляющий пистолетными пулями «шетцен» обладал весьма слабой убойной силой. Против штурмовиков в кирасах он и вовсе бесполезен. Интенданты же за кошмарный расход боеприпасов — на отделение, вооружённое «шетценами» полагалось две с половиной тысячи патронов на один день боёв.

— Не, — покачал головой Муньос, — больно мудрёная машинка. Карабин надёжней.

— Тогда мне один передай, — велел я. — И магазинов штуки четыре.

К «шетцену» шли не стандартные магазины, за форму прозванные «улитками», а коробчатые. В них патронов меньше, зато обращаться с ними намного удобнее. Один я тут же зарядил, три закрепил на поясе. Восьми десятков патронов должно хватить.

Святому Чунчо передал пулемёт «Манн» с барабанным магазином.

— Пока ленту заряди, — приказал Келгор. — Возможно, на месте высадки будет жарковато, и нам придётся пройтись над ним. Тогда ваш приятель в рясе прикроет нас.

Святой пристроил пулемёт на специальной вертлюжной сошке, а Муньос зарядил в него ленту, уходящую в тот же короб с оружием.

— Пять минут до захода на атаку, — впервые за всё время полёта подал голос пилот винтокрыла. — Дыма нет.

— Будет жарко, — хищно оскалился Келгор, беря у меня «шетцен» и магазины к нему.

Как и все десантники, он пойдёт в бой вместе со своими людьми — на острие атаки.

— Две минуты, — сообщил пилот. — Дыма нет.

И без пояснений Келгора я понимал, что отсутствие дыма на месте высадки означает, что оно не зачищено. Вполне возможно, нам придётся покидать винтокрыл под огнём.

Пеппито встал слева от Святого, взявшегося за пулемёт, Чунчо — справа, взяв на себя роль его второго номера.

— Минута, — объявил пилот. — Красный дым. Повторяю — красный!

И снова объяснения не требовались — на месте высадки будет жарко.

— Один круг, — приказал Келгор, передёргивая затвор «шетцена», — и идём на снижение.

— Есть один круг и снижение, — повторил пилот.

— Открывай дверь! — крикнул нам майор, и Пеппито тут же рванул на себя створку.

Внутрь ворвались звуки боя. Стрекот спаренных «мартелей» боевых винтокрылов и частый перестук «маннов». Святой поспешил добавить к ним свой. Подавшись вперёд, он принялся поливать деревню внизу длинными очередями.

Я ничего не видел со своего места. О том, что идёт бой мне говорили слух и обоняние. Пулемётный перестук дополняли частые крики и треск пламени. В нос бил запах гари — войны без огня не бывает. Других пока не было, мы ещё слишком высоко, чтобы до нас добрались остальные «ароматы войны». Но скоро от них будет не продохнуть.

Пилот вёл машину по широкой дуге, давая возможность Святому перестрелять как можно больше врагов. По корпусу винтокрыла щёлкали винтовочные пули, но вреда нанести не могли, хотя лупили по нам густо — пачками. Когда же своеобразный круг почёта завершился, винтокрыл начал снижаться. Святой длинной очередью добил ленту и снял пулемёт с сошки. Чунчо прихватил из короба несколько барабанных магазинов, решив, видимо, и дальше быть его вторым номером.

— А теперь вперёд! — рявкнул Келгор, первым выпрыгивая из винтокрыла.

Он распахнул свою дверцу и просто шагнул в пустоту. Нам ничего не оставалось, как последовать его примеру. Долго висеть в одной точке винтокрылу слишком опасно — у врага может найтись что-то помощнее винтовок, да и от случайной пули пилот не застрахован.

Лететь, правда, было недалеко. Меньше метра. Я ожидал большего расстояния и пребольно ударился ботинками о твёрдую землю. Тут же ушёл в перекат, чтобы не стать мишенью, и пополз к ближайшему укрытию. Рядом залегли Чунчо со Святым, поливавшим врагов экономными очередями. Они отлично прикрывали нас, и мы с Кукарачей и Эрнандесом, оказавшимся поблизости, поползли вперёд. Не самый благородный вид перемещения, однако лучше пузом по земле, чем в полный рост в неё уйти. Полковник со старым бойцом несколько раз останавливались, чтобы выстрелить по врагам, пока я не одёрнул их.

— Хватит патроны тратить. Доберёмся до тех мешков — оттуда и постреляем.

Оба послушали меня, и дальше мы ползли без остановок.

Я знаю, как сложно бежать или ползти под вражеским огнём, не отвечая. Обороняющие деревню чернокожие повстанцы палили часто, хотя с меткостью у них были большие проблемы. Пули так и свистели над нами, не причиняя вреда.

Наконец, мы добрались до мешков с песком, видимо, бывших одной из линий обороны местных повстанцев. Мешки были основательно побиты пулями с обеих сторон, но хоть какое-то укрытие. Я обернулся к Чунчо и Святому, махнул, чтобы бежали к нам. Пришла наша очередь прикрывать.

Я подал пример Кукараче с Эрнандесом, быстро высунувшись из укрытия и дав короткую очередь по врагам. Пули «шетцена» в основном дырявили доски баррикады, где засели враги, но главное: мне удалось заставить их держать головы пониже. Один из чернокожих попытался кинуть в нас гранату, но его срезал выстрел Эрнандеса — несмотря на возраст, глаз у него был меткий. Граната упала под ноги убитому, и его товарищи тут же бросились из укрытия, ставшего для них смертельно опасным. Вот только снаружи их ждали наши пули. Ни один повстанец не добрался до другой баррикады — мы перестреляли их всех.

В десятке шагов от нас за мешки с песком упали Келгор с Пеппито. Они пробежали отделяющее их от укрытия расстояние, ссутулившись и пригнув головы. Безрассудно, зато быстро. Впятером мы смогли обеспечить хорошую плотность огня, и вскоре к нам присоединились Чунчо и Святой. Снова заговорил их пулемёт.

— Ах как он поёт, — восторгался Чунчо. — Ну что за птичка, а! Как поёт!

Святой короткими очередями разносил наспех собранные баррикады повстанцев, давая нам возможность разделаться с оставшимися без прикрытия врагами.

— Да сколько ж их там? — удивился Эрнандес, срезая метким выстрелом очередного чернокожего, выскочившего из-за разбитой пулями баррикады.

— Мяса всегда хватает! — крикнул ему Келгор. — Для их командиров закидать трупами врага — не самая дурная тактика.

Тут он был прав. Нам удалось лихой атакой создать плацдарм, закрепиться, вот только подкрепления ждать неоткуда. Майор располагал всего двумя взводами десантников, и в обоих уже были потери. Везло только нам. Но враги и не думали отступать, а вовсе наоборот — они атаковали. Как только к повстанцам подошло подкрепление из глубины деревни, они толпой бросились на нас.

— Твою в гробину мать! — заорал Келгор. — На это расчёта не было!

Мы палили изо всех стволов так часто, как только могли. «Манн» в руках Святого уже начал перегреваться — в его характерном перестуке послышался неприятный кашель. Наш пулемётчик вынужден был давать очереди всё короче и короче.

— Похоже, нам придётся сегодня нюхнуть фосфотана, — усмехнулся майор, и сожаления в его голосе не было ни на грамм.

Так вот, что скрывалось в коробах, прикреплённых к корпусам десантных винтокрылов. Фосфотан — грязная огненная смесь, её заливают в огнемёты и используют в зажигательных бомбах. Зеленоватое — цвета медной патины — фосфотановое пламя и его характерную вонь ни с чем не перепутаешь.

Келгор вынул ручную ракетницу и запустил в небо красный сигнал. Теперь нам оставалось только держать головы ниже.

Канистры с фосфотаном обрушились прямо на головы бегущих к нам повстанцев. Пламя вспыхнуло мгновенно: фосфотану даже искры не нужно, ему достаточно оказаться на воздухе. Зеленоватый огонь поглотил всё в мгновение ока. Людей, остатки баррикад, продырявленные нашими пулями ближайшие постройки. Горела сама земля. Мы вынуждены были отойти назад, чтобы и нас не зацепило. Да и жар фосфотан давал такой, что рядом находиться невозможно.

На нас выбегали объятые зеленоватым пламенем фигуры, в которых нельзя было узнать людей. Мы стреляли в них из милосердия — опасности они уже не представляли.

Когда же пламя спало нам открылась кошмарная картина: десятки скорчившихся на земле почерневших тел. Смерть их была страшной — они прогорели до костей, заживо взойдя на собственный погребальный костёр. Их плоть стала жирной копотью у нас под ногами, когда мы пошли вперёд. А кости стали хрупкими от жара и трещали под подошвами наших ботинок.

Рагнийцы помрачнели. Пеппито упал на колени, и его долго рвало, а после он не мог подняться на ноги — такая слабость одолела. И лишь майор Келгор втянул полной грудью воняющий фосфотаном и сгоревшей плотью воздух.

— Нет аромата лучше, чем запах палёных черномазых!

По лицу его расплылась широкая улыбка, как будто он вдыхал чистейшую амброзию.

Я понял, что под личиной боевого офицера и неисправимого понтярщика скрывается настоящих психопат. Достаточно хитрый, чтобы не обнаруживать себя. Но иногда, в такие моменты, как нынешний, его подлинная сущность берёт верх.

— Вперёд! — крикнул Келгор. — Добьём их!

И мы с рагнийцами пошли в атаку на остатки повстанцев, добивая их. Они не пытались сдаться, но деморализованные дрались ещё хуже прежнего. Кто-то пытался спастись бегством, бросив оружие и помчавшись к джунглям. Этих добивали с винтокрылов или короткими очередями из пулемётов. Келгор никого не собирался оставлять в живых.

Когда же схватка закончилась, нас всех удивил Чунчо. Они со Святым подошли к Кукараче. Чунчо мялся, то и дело поглядывал на товарища в рясе с пулемётом на плече. Святой лишь придерживал «манн», словно тот ничего не весил. Чунчо только что не приплясывал, будто припадочный, видно было, что ему не хочется говорить. Однако взгляд Святого понукал его не хуже кнута.

— Послушай, командир, — обратился Муньос к Кукараче, — а ведь выходит, мы против мятежников дрались. Таких же, как мы сами, а? Разве это правильно?

В этом был весь Чунчо — во время схватки его ничуть не волновало, в кого он стреляет. Совесть проснулась только теперь. То чувство, что он считал совестью, и чьим олицетворением был Святой. Мятежник в рясе с пулемётом на плече.

— Они дерутся против колониальной власти, — продолжал Чунчо. — Против угнетения, а мы, что же, за угнетателей дрались сейчас? Как же так получается, командир?

Кукарача нахмурился — у него нет ответа на эти вопросы. Слишком уж они неприятные. Слишком много правды в словах Чунчо и в тяжёлом взгляде Святого. Недоумение написано на лицах Пеппито и Эрнандеса.

Положение спас майор Келгор. Тот оказался поблизости от нашего отряда, и ухватил Чунчо на рукав.

— Идём-ка, приятель, — заявил он. — Все идём — я покажу вам кое-что интересное. Только если кто желудком слаб, лучше не ходить. Мясная кладовка уцелела, так что мне есть, что вам показать. Поглядите, каковы эти повстанцы и борцы с угнетателями.

Я почти знал, что увижу, однако не отстал от остальных. Пускай, мне куда интересней было посмотреть на пакетбот, чем на запасы мяса в деревне. Чьё оно, я отлично понимал.

Келгор ногой выбил хлипкую дверь большой хижины. Ещё подходя к ней, мы ощутили холод — видимо, чары местного шамана ещё не успели рассеяться. А может, и сам шаман ещё жив, сидит где-нибудь тихонько и молит духов, чтобы его не нашли. Майор втолкнул Чунчо внутрь, и рагниец едва не растянулся на застланном большими листьями полу. Хижина вся была забита коробами, обложенными льдом, не тающем на жаре.

— Вот, погляди, — сорвал с первого короба крышку Келгор, — как тебе? — Он вынул оттуда несколько кусков освежёванного мяса и кинул под ноги Чунчо. — Думаешь, это свинина? Говорят, на вкус похоже — сам не пробовал. — Он открыл другой короб и бросил на пол ещё пару кусков мяса — на сей раз не освежёванного. — Это были жители деревни, — объяснил он. — А может, и пары окрестных тоже. Обычные крестьяне. Со жратвой у повстанцев туго, а взять с деревень почти нечего, там и так народ с голодухи мрёт. Вот и забирают эти борцы с угнетателями местных, и те отправляются прямиком в котёл.

Келгор прошёл через всю хижину, пиная ногами попадающиеся короба и кучи начинающего таять льда.

— А вот вам деликатес. — Он распахнул занавеску и нашим взглядам предстали пять обезглавленных тел, подвешенных вверх ногами к балке. Пол под ними пропитался кровью. — Белое мясо. Так они называют нас. Кстати, — он развернул к себе ближайший труп, — скорее всего, это матросы с пакетбота.

Майор поднял руку покойника, продемонстрировав нам затейливую татуировку. Похожие были у матросов с «Нэлли». Матросы что на морских, что на речных кораблях всегда составляли отдельную касту, не считающуюся с политикой государств и блоков. Они украшали себя татуировками почти в каждом порту, где оказывались, и по этим рисункам знаток может прочесть путь от «зелёного» юнги до настоящего морского — или речного — волка.

Из всех не выдержал только Пеппито. Молодой парень вывалился из хижины, куда вошёл вместе с остальными. Он рухнул на колени, извергая в грязь всё, что ещё оставалось в желудке, пополам с желчью. Кукарача побледнел, но держался, Эрнандес склонился над Пеппито и просто похлопывал несчастного по спине. А Святой замер с побелевшим лицом и произнёс:

— Тут всё надо сжечь дотла.

— А ты начинаешь понимать, приятель, — хлопнул его по плечу, проходя мимо, Келгор.

Майор сделал нам с Кукарачей знак следовать за ним. Мы с радостью убрались подальше от мясной кладовой, куда десантники вместе с Чунчо и Святым уже закатывали бочки с горючим, найденные в большом амбаре. Келгор привёл нас с полковником в самый крепкий дом во всей деревне. Дом отличался от остальных хижин, сложенных из веток и крытых листьями. Он явно остался с тех пор, как здесь располагался тренировочный лагерь Безымянного легиона. Слишком уж узнаваемый стиль: сразу видно, что здание построено военными и для военных. Конечно, повстанцы тут хорошенько похозяйничали, устроив настоящее логово с пятнистым от плесени ковром на полу и приличной мебелью, доведённой до кошмарного состояния. Более-менее пристойно выглядел крепкий стол с изрезанной ножами столешницей и несгораемый шкаф в углу. Шкаф был заперт на крепкий замок, но искать к нему ключи или подбирать отмычки Келгор не собирался.

— Если что-то интересное в этой грёбанной деревне есть, — заявил он, — то оно точно лежит в этом шкафу.

— Крепкая штука, — оценил Кукарача, по его лицу видно было, что он пытается всеми силами выкинуть из головы увиденное в мясной кладовой, — такую динамитом только возьмёшь.

— Обойдёмся кое-чем поинтересней, — усмехнулся Келгор, театральным жестом доставая из кармана пузырёк с густой жидкостью цвета медной патины.

Концентрированный фосфотан — ядрёная штука. Он и с толстым металлом замка, запирающего несгораемый шкаф, легко справится. Что Келгор нам и продемонстрировал, пролив содержимое пузырька на замок. Тут же по металлу заплясали язычки невероятно жаркого пламени. Не прошло и двух минут, как пузырёк опустел, а на месте замка образовалась аккуратная дыра. Келгор распахнул дверцу шкафа, демонстрируя нам его содержимое.

Внутри лежали патроны пачками, несколько «майзеров» и аришский пистолет «Мастерсон-Нольт» — довольно удачный, но калибры у нас с аришами разные, а потому популярности в Аурелии этот пистолет не получил. Кроме оружия и патронов нашлось место какому-то количеству золота в слитках и мешочкам, о содержимом которых оставалось только догадываться. В Афре гномьи кредиты не в ходу, тут даже в колониальных центрах предпочитают расплачиваться звонкой монетой, а потому золото ценится куда выше, чем в Аурелии. Карты лежали на самом дне шкафа, сложенные стопкой. Келгор вынул их всех, расстелив на столе.

На изучение карт ушло немного времени. Мы сразу отбросили старые, пожелтевшие, оставшиеся, наверное, от прежних хозяев из Легиона и брошенные ими за явной бесполезностью. Интерес для нас представляли две. Первая досталась Келгору — за ней майор и охотился. На неё были аккуратно нанесены места расположения лагерей Безымянного легиона с точными координатами. Правда, она немного устарела, ведь и деревня, где мы находились, числилась одним из лагерей. Судя по «легенде», она была перевалочным пунктом, где уходящие на задание легионеры получали оружие, боеприпасы и снаряжение, необходимые для выполнения. Вторая же была нужна мне. Это была карта верховий Великой реки, где широким кругом отмечалась зона, в которой орудуют небесные пираты Конрада.

— Приличный кусок, — покачал головой Кукарача. — На его исследование уйдёт уйма времени.

— Начнём отсюда, — указал я на знак, отмечающий заброшенную факторию по добыче ценных пород древесины. — А там уж как пойдёт.

— Вам остаётся лишь полагаться на удачу, — покачал головой Келгор, складывая свою карту. — Даже с воздуха этот район не особо разглядишь. Там же непролазные джунгли.

— Но нам нужно всего лишь найти место, где прячется полк солдат и дирижабль, — пожал плечами я. — А судя по этой карте, больших кусков суши в этом районе нет.

— Разумно, — потёр подборок майор. — Давайте посмотрим на пакетбот и прикинем, что ещё можно сделать.

Пакетбот оказался не самой большой лодкой, правда, с дизельным мотором и кабиной для рулевого. Остальные члены команды могли довольствоваться лавками вдоль обоих бортов, на которых вполне можно спать. Не самые худшие условия для путешествия. Тем более, что под одной из лавок обнаружился приличных размеров брезентовый тент. Если нас застанет ливень, его можно растянуть над всем пакетботом. Стойки и крепления для этого имеются. Из оружия на корме стоял пулемёт «Шатье» на вертлюге такой длины, что стрелять можно в любую строну — слепых зон почти нет.

— Не хотите поменяться? — спросил я Келгора. — «Шатье» на один из ваших «маннов».

Пара его десантников вместе с Пеппито и Святым в это время грузили на пакетбот бочки с горючим. Их должно хватить на наше путешествие, и даже на то, чтобы потом добраться до Большого моста останется.

— Допустим, я даже не против — не худшая машинка этот «шатье», — усмехнулся майор. — Да только где я вам быстро достану патроны к «манну»? В деревне всё оружие розалийское или астрийское — не нашего калибра. А после драки к штатным «маннам» осталось от силы три сотни патронов, и то если перетрясти все короба и барабаны. Черномазых тут оказалась многовато — не рассчитывал, что их столько будет, когда готовился. В следующий раз буду предусмотрительней.

Из небольшого машинного отделения пакетбота вылез Эрнандес — тот оказался знатоком разных механизмов, из-за чего генерал Элиас и отправил его с нами. Мало ли что случится в дороге — хороший механик всегда пригодится.

— Двигатель в полном порядке, — заявил пожилой рагниец, вытирая пальцы ветошью, — хоть сейчас можно отчаливать. Бак почти полный.

Я умел управлять с малыми судами, да и особой сноровки тут не требовалось, так что мы решили стоять вахты у руля с Эрнандесом, сменяя друг друга.

С Келгором прощались без особой теплоты. Всё же тот был психопатом, а подобных ему я недолюбливал. И майор отлично чувствовал это. Но как бы то ни было в бою он показал себя решительными командиром и умелым бойцом — и за это я его уважал. Мы пожали друг другу руки — также крепко, как и при знакомстве.

Это рукопожатие напомнило о ранении. Как ни странно, нога больше не болела, несмотря на все рывки и перекаты во время схватки. Стоило почуять порох, и я быстро пришёл в себя. Война для меня — лучшее лекарство. Завтра утром, конечно, нога снова разболится, но это я переживу.

— На ночь глядя отчаливать собираетесь? — удивился Келгор, глядя на Святого, отвязывающего канат, крепивший пакетбот к причалу.

Ночевать в деревне ни у кого желания не было. Пускай грёбанную мясную кладовую и сожгли, на её месте только пятно копоти осталось, столько горючего вылили на стены и пол хижины. Но оставаться в выжженной фосфотаном деревне вместе с начинающими смердеть и разлагаться на жаре десятками трупов, мы не собирались.

— Не море, — усмехнулся я, становясь к штурвалу. — Вырулим.

Эрнандес завёл двигатель — и тот весело затарахтел. Я прокрутил штурвал, разворачивая пакетбот носом к фарватеру. Махнул на прощание шагающему к своим машинам Келгору. Мы продолжили путь на юго-запад: к истокам Великой реки и логову полковника Конрада.

VIII

Как я думал: нога подвела на следующее утро. Мы не слишком долго шли по реке — главное: уйти как можно дальше от деревни, чтобы больше не чуять в воздухе вонь сгоревших тел. Ближе к полуночи нашли место, где причалить и остановились на ночлег. Эта ночь стала первой, когда выставили часовых — «Нэлли» шла без остановок в безлюдных местах и надобности в этом просто не возникало.

Я искренне порадовался, что утром стоять за штурвалом — очередь Эрнандеса. Нога прострелила болью, стоило мне только слезть с лавки. Я едва ковылял, и сама мысль о том, что придётся стоять несколько часов, вызывала тошноту. С питанием тоже стало хуже: мы разогревали концентраты на небольшой плитке, установленной на корме. Занимались этим Пеппито и Святой попеременно. Если честно, я подумать не мог, что настолько привыкну к нормальной пище.

За первым же завтраком ко мне подсел Кукарача. Мы какое-то время хлебали похлёбку из концентрата, сдобренную консервированной тушёнкой, прежде чем полковник произнёс:

— Скажи, ты где повоевать успел?

Я какое-то время скрёб ложкой по дну тарелки. Потом кинул туда остатки куска хлеба, чтобы не осталось ничего. Какой бы ни была еда я привык доедать её всю.

— С чего ты взял, что я воевал?

Отвечать вопросом на вопрос не слишком вежливо, но мне всё равно.

— Могу подробно рассказать, но ты и сам всё знаешь. Я полковник революционной армии, но это не значит, что я какой-то самоучка. Я с отличием закончил Веспанскую Генеральную военную академию. И в настоящей войне поучаствовать довелось, как понимаешь. Я в состоянии отличить боевого офицера от того, кто только за партой стратегию и тактику изучал. Сначала я думал, что ты диверсант и убийца, посланный, чтобы избавиться от неугодного власти Конрада. И драка с дикарями подтвердила догадку. А вот потом начались странности. Ты очень уж ловко раздавал приказы на мосту, и фон Клоц послушался тебя. Ты привык не только убивать, но и командовать людьми — офицерами в том числе. Ты знаешь приёмы современной войны, неизвестные ни здесь, ни у нас. Мы просто не умеем так воевать. Твой трюк с пулемётами на мосту — ничего подобного в академии не преподавали.

— Генеральная академия Веспаны славится своей косностью, — отмахнулся я. — Там же в штыки всё новое воспринимают. У вас там пулемётному делу учат разве?

— Смешно, — без улыбки ответил Кукарача. — Не думай, что сможешь своими шуточками меня в сторону увести. У тебя есть военный опыт, и заработал ты его не здесь и не у нас. Где же?

— Восточные провинции, — ответил я первое, что в голову пришло. Конечно, рагнийцу не должны быть особо интересны события в Аурелии, даже война, что охватила весь континент. Но раз он ничего о ней не знает, то и я просвящать его не собираюсь. — Там частенько бывает жарко — очень уж соседи у Коалиции с той стороны беспокойные. А гнать толпы на убой там тоже умеют.

Кукарача какое-то время смотрел на меня в упор, как будто хотел взглядом выжать ещё что-то. Но я сосредоточился на доедании хлеба, размокшего в жирных остатках концентрата. Полковник явно не до конца поверил мне, однако и на лжи поймать не мог, а потому вынужден оставить в покое. Пока я снова не дам ему почву для новых подозрений. Я отлично понимаю, что мои действия при атаке конных разбойников и особенно на Большом мосту дают весьма веские поводы. Но оба раза у меня просто выбора другого не оставалось — сбежать и дать врагу захватить переправу через Великую реку я просто не мог. Да и героически гибнуть, отражая атаку, у меня не было ни малейшего желания.

Вечером того же дня, отстояв вахту за штурвалом, я уселся за раскладной стол, кое-как устроив ноющую от напряжения ногу. Рана уже не болела, но я всё же не был уверен, что нога не подведёт меня, если придётся драться. Расстелил на столе карту, захваченную в деревне, прикинув по ней наше местоположение. Мы вплотную приблизились к отмеченной красным кругом зоне, где орудовал Конрад. Кукарача сел напротив меня — кажется, ему было неловко после нападок за завтраком.

— Местность тут напоминает сельву, — махнул рукой, охватив оба берега Великой реки, полковник. — Здесь сложно найти место для дирижабля. Твёрдой земли считай и нет вовсе — всё подтоплено.

— На фактории мы оставим пакетбот, — сказал я, — и вглубь лесов двинемся пешком. Вот сюда, — указал я примерно в центр круга. — Будем искать твёрдую землю.

— Думаешь, мы найдём эту лодку на том же месте?

— А кому её здесь красть? — пожал плечами я. — Фактория заброшенная, по крайней мере, если верить карте. Замаскируем пакетбот, как сможем. Что ещё нам остаётся?

— Припасов на долгие поиски не хватит. Мы не рассчитывали, что придётся топать на своих двоих, да ещё и натуральной сельве.

— На пакетботе останется прилично брикетов пищевого концентрата и тушёнки. В крайнем случае, вернёмся на факторию и пополним запасы.

— Если лодка ещё будет стоять там.

На эту реплику я ничего отвечать не стал.

От фактории, до которой мы добрались спустя пару дней, остались только остовы нескольких домов. В самом большом можно было опознать лесопилку, похоже, в прежние времена тут не только заготавливали древесные стволы, готовя к отправке вниз по течению, но и распускали их на доски. Чем были ещё два здания, оставалось только гадать.

— Святой, остаёшься на пулемёте, — велел Кукарача. Полковник был ревнив по части командования своими людьми, и ему вовсе не нравилось, когда кто-то кроме него отдаёт им приказы. — Пеппито, при нём вторым номером. Эрнандес, на тебе машина, быть готовым отплыть по первому приказу. Чунчо, с нами.

Не дожидаясь рагнийцев, я первым спрыгнул в воду с тросом в руках. Закрепить его в топкой прибрежной почве было сложной задачей. Но оказалось, владельцы фактории позаботились об этом. Деревянная пристань давно сгнила в здешнем влажном климате, а вот крепкие каменные кнехты остались целы. Толстые тумбы глубоко врыты в землю и должны выдержать пакетбот. Я как раз заканчивал привязывать к ним трос, когда ко мне подошли Кукарача с Чунчо.

— Не нравится мне тут, — произнёс Муньос, поводя стволом своего «лефера» туда-сюда. — Как будто следят за нами. Мурашки по коже.

Таким предчувствиям я привык доверять — и своим, и чужим. Не раз и не два благодаря им я и мои люди оставались в живых.

— Треугольник, — не думая о подозрениях и ревности Кукарачи, скомандовал я. — Я на острие, вы — за мной. Прикрывайте.

Я взял наизготовку пистолет и боевой нож. Рагнийцы, ни слова не говоря, последовали за мной, держа наготове «леферы». Мы вышли на берег, теперь под ногами почти не хлюпало. У меня тоже по спине бегали мурашки — за нами следит не одна пара глаз. Но их обладатели умеют отлично прятаться и пока ничем не обнаружили себя. Остаётся и дальше играть роль приманки, медленно шагая к ближайшему зданию.

Мы вошли в него. Наверное, прежде это была какая-то контора. В дальнем углу догнивали остатки большого стола, а в другом — стоял несгораемый шкаф. Он был прикручен к полу, и увезти его не получилось. Встречающие нас бойцы были не такими уж призраками. Пару раз я краем глаза ловил стремительное движение, но не подал виду.

— Мы же идём прямо в западню, — не выдержал Чунчо, когда я подошёл к дверному проёму, ведущему на задний двор. — Там нас можно голыми руками брать.

Я отмахнулся от него раздражённым движением и первым переступил порог. Конечно, он был полностью прав: на захламлённом всяким гниющим тут уже не первый год мусором заднем дворе мы становились идеальной мишенью. Но как ещё спровоцировать устроивших засаду напасть на нас?

Стоило нам всем троим пройти несколько шагов, выйдя из развалин здания, как они, наконец, появились. Оливковая форма, закрашенные камуфляжем лица, пятнистые плащи на плечах, и береты с зачернёнными кокардами Безымянного легиона. Все вооружены дробовиками «Сегрен» или астрийскими «ригелями». Все были полуорками, орками и чернокожими людьми, кроме командира. Тот носил на рукаве нашивку су лейтенанта, и даже под камуфляжными полосами была видна его светлая кожа.

— Стоять, — приказал он нам. В голосе су лейтенанта звучал розалийский акцент. — Оружие на землю.

— Ещё чего, — усмехнулся я, направляя пистолет ему прямо в лицо.

Их было шестеро: все стояли, используя заросшие мхом и травой остатки какой-то техники и просто кучи кирпича от обвалившейся задней стены здания, как укрытия. Дистанцию выдержали идеально: и из «ригелей» не промажешь, и мы не успеем добраться до них, чтобы схватиться в рукопашную, нас прежде нашпигуют свинцом. Однако я держался нагло, словно этого не понимал.

— Оружие на землю, — повторил су лейтенант, — повторять не буду.

— Да ты уже повторил, — раздался голос, на сей раз с явным акцентом уроженца юга Экуменики.

Молодой человек, можно сказать, юноша, шагал со стороны развалин амбара. Он был одет чёрную форму десантных частей Коалиции, причём не колониальный, а континентальный мундир. Шагал открыто, не таясь, заложив пальцы за офицерский ремень. Даже погоны на плечах носил, чего обычно не позволяли даже такие отчаянные сорвиголовы, как десантники. Тот же Келгор ограничивался нарукавными знаками. Для своего чина, а был юноша капитаном, он был очень молод.

— Не ожидали? — растянул тонкие губы в издевательской улыбке юнец. — А мы тут как тут. Вы охотились на нас, а мы вас поймали.

Четверо солдат в такой же чёрной форме, как у юноши, поднялись с земли, нацелив стволы карабинов в затылки легионерам.

— Ба, — протянул юноша, — бах! — крикнул он, выхватывая короткоствольный пистолет из кармана и всаживая пулю прямо между глаз су лейтенанту.

Этот выстрел — и выкрик — стали командой для десантников. Четыре карабина слитно рявкнули, разнося головы легионеров. Последний оставшийся в живых, здоровенный полуорк к двуствольным «сегреном», крутанулся, чтобы хоть одного врага с собой прихватить, но схлопотал пулю в затылок от юноши. Полуорк покачнулся, будто не мог поверить с свою смерть, и повалился ничком на кучу кирпичей.

— Спасибо, — обратился к нам юноша, — что идеально сыграли роль приманки. Но, увы, мы не можем оставить вас в живых. И ваш пакетбот мы реквизируем, само собой.

Десантники уже взяли нас на прицел. Я понял, что действовать надо быстро и осторожно. Сейчас неверный жест и не то слово могут стоить всем нам жизни. Однако я забрался в такую даль вовсе не для того, чтобы умереть от рук тех, к кому послали.

— Я здесь, чтобы встретиться с вашим командиром, — заявил я, убирая оружие, — полковником Конрадом Корженёвски.

Мои слова произвели на юношу впечатление, хотя тот и постарался этого не показать. Он перезарядил свой карманный пистолет, чтобы потянуть время.

— И чем вы можете подтвердить свои слова? Кроме мундира и акцента, конечно.

— В пакетботе есть документы.

— Приглашаете в гости?

— Всегда рад соотечественнику.

Я жестом велел рагнийцам опустить винтовки. С пятью бойцами нам не справиться без потерь, а мне вскоре будет нужен каждый человек. Юноша приказал десантникам убрать оружие — по крайней мере сразу убивать нас не будут. Уже хороший знак.

— Соберите с легионеров всё, что может пригодиться, — велел он, — и тащите в лодку. Сама судьба послала её нам — не придётся тащиться с трофеями пешком.

Пока солдаты деловито обирали убитых, мы с молодым капитаном и рагнийцами направились к лодке.

— Вы вели себя удивительно нагло, — заметил юноша по дороге. — Как будто были уверены, что вас спасут.

— Нас не пришлось бы спасать, — ответил я. — С шестью легионерами мы способны справиться без чьей-либо помощи. Да и их командир допустил ошибку, когда начал болтать. Прикажи он начать стрелять из засады — вот тогда мы были бы покойниками.

Я ничуть не кривил душой, говоря это, и шёл на осознанный риск. Сыграл со смертью — и выиграл. На сей раз.

— К тому же, — добавил я, — мне удалось заметить кое-кого из твоих бойцов. Чёрная форма не лучший камуфляж в этих джунглях.

Юноша внимательно посмотрел на меня, как будто подозревая, что я издеваюсь над ним. Но я продолжал шагать с каменным лицом. Я и в самом деле заметил именно чёрные силуэты — камуфляж легионеров был слишком хорош.

— Вы стали отличной приманкой, — сменил тему капитан. — Мы с легионерами давно срисовали ваш пакетбот и опознали его. Он никак не мог вернуться настолько быстро. Видели бы вы, как он удирал от нас, когда шёл вниз по реке! За ним гнались на дирижабле, закидывали бомбами, пытались десантироваться. Но эти ребята из легиона оказались крепкими орешками — ушли.

Теперь понятно, почему пакетбот пристал в той деревне. Им нужен был ремонт после атак дирижабля, и выбирать уже не приходилось. Тем более, что по их карте деревня всё ещё числилась форпостом Безымянного легиона.

Мы расселись на лавках, и я выложил на складной стол, за которым мы обычно ели, свои документы. Юноша долго изучал их, похоже, подписи больших чинов из Генерального штаба и внушительная печать его совсем не впечатлили. Однако он вернул мне бумаги и, как мне показалось, начал испытывать чуть больше уважения. Но не доверия.

— Адам, — представился он, но руку протягивать для пожатия не стал. Видимо, прочтя моё имя в документах, капитан решил, что невежливо и дальше оставаться анонимом. — Адам Оцелотти.

— Странная фамилия, — не удержался я.

— Мои родители эмигрировали из Исталии, — ответил он. — А ваше замечание странное для того, кто путешествует в компании веспанцев.

— Рагнийцев, — поправил его Кукарача, предпочитавший молчать, пока мы с юношей болтали.

Чунчо тоже был на удивление тих, понимал, что путешествие наше подходит к концу, и очень скоро всех нас ждёт развязка.

— Тем более, — кивнул Оцелотти.

Его десантники уже забирались в пакетбот, складывая на корме всё, что взяли с покойников: оружие, ремни вместе с сумками, обувь, камуфляжные плащи.

Ещё по дороге я заметил, что форма Оцелотти пускай и выглядит прилично, но чинена не один раз. Ботинки он носил легионерские, как и остальные десантники, а не знаменитые сапоги на шнуровке, которыми те отличались от других солдат армии Коалиции. Большая часть кожаной амуниции тоже была трофейной. Оно и понятно: свою взять попросту неоткуда, вот и приходится перебиваться, чем придётся.

— Мой боец встанет у руля, — распорядился Оцелотти.

Я возражать не стал, и Эрнандеса за штурвалом сменил рослый десантник.

Вскоре пакетбот двинулся дальше вверх по Великой реке. Мы были в двух шагах от логова полковника Конрада, и я понимал: настоящая опасность ещё впереди. Мы проделали длинный путь, он близится к концу, и каким будет финал нашего долгого путешествия, зависит только от меня. И от того, что представляет собой теперь полковник Конрад Корженёвски.

Оцелотти недолго сидел с нами. Он убрался к своим людям, оккупировавшим корму. Лишь Святой продолжал нести вахту у пулемёта, но к нему никто не поднимался. Как и не покушались на пост Эрнандеса, почти безвылазно сидевшего в крошечном машинном отделении.

— Нам никто даже глаза не завязал, — сказал подсевший к нам с Кукарачей Чунчо, — значит, точно в расход пустят.

— Валяй, — махнул ему я, — смотри во все глаза. Думаешь, запомнишь дорогу?

Это было невозможно просто потому, что надо обладать совершенной памятью, чтобы ориентироваться в подтопленных Великой рекой джунглях, куда завел пакетбот новый рулевой. Мы давно покинули основное русло, уйдя в одну из многочисленных проток. Вода тут была застоявшаяся, покрытая ряской, которую разрезал, словно полотно, нос нашего пакетбота. Казалось, мы плывём в море грязи, она налипала на борта, превращая пакетбот в подобие какого-то болотного чудовища, вроде тролля. Скрюченные словно древние старцы деревья вокруг опускались почти в самой воде, склоняясь над нашими головами. С их веток свисали полотнища какой-то поросли — вроде мха — шевелящейся, несмотря на то, что ветра не было. Все старательно избегали касаться их — настолько омерзительны были эти лохмотья. Иногда мимо проплывали какие-то островки, поросшие травой и кустарником столь же неприятного вида.

— Интересно, кто может жить в таких местах? — поинтересовался Чунчо, державший на коленях заряженный «лефер».

Однако бойцы Оцелотти выглядели вполне спокойными, видимо, агрессивной фауны тут не водилось. А из хищников на двух ногах самыми опасными были мы.

Руины, где обитал Конрад со своим полком, вынырнули словно по мановению волшебной палочки. Вот только что мы плыли через настоящее озеро застойной воды, превратившейся в жидкую жижу, раздвигая носом низко висящие лианы и полотна шевелящегося мха, а в следующий миг перед нами развалины величественного города. Даже в том виде, в каком он пребывал сейчас, город производил сильное впечатление. Он был выстроен в манере, довлеющей надо всем. Над окрестностями и над людьми, живущими в нём. Здания без крыш насчитывали три-четыре, а некоторые пять этажей — какой высоты они были прежде, во времена расцвета выстроившей город цивилизации, оставалось только гадать.

Когда мы подошли поближе, я разглядел много всего интересного. Сборные щитовые конструкции — из таких в кратчайшие сроки возводили целые военные городки прямо в чистом поле. Я насмотрелся на них за годы службы и легко опознавал с первого взгляда. Казармы и склады, а ещё громадный ангар, где явно находится дирижабль. Вот только кроме ангара я заметил ещё кое-что, и не один я на борту пакетбота оказался такой глазастый.

— Я не я буду, если это не грёбанная причальная мачта, — выдал Чунчо, указав на металлическую конструкцию, виднеющуюся между зданий. Она была такой большой, что даже исполинских размеров дома не могли скрыть ещё всю.

— Самой мачты нет, — сказал я, — это только основание.

— Видал я такие у нас, — кивнул Муньос. — У нас их из-за ветра разбирали. Матчу поставить плёвое дело — десятка три рабочих и полдня делов.

Тут он был прав: собрать мачту легко и просто, имея даже не самых квалифицированных рабочих. А в людях у Конрада недостатка не было. Кроме его солдат по городу расхаживали местные. Высокие смуглые люди ничуть не походили на чернокожих, скорее их можно принять за родичей имошагов и прочих уроженцев севера Афры. Они носили минимум одежды, а тела их украшали затейливые узоры татуировок. Ни один из местных не носил при себе никакого оружия, и солдаты смотрели на них свысока. Однако и среди аборигенов невооружённым взглядом видно было неравенство. Большая часть их работала, таская ящики и бочки, впрягаясь в гружёные телеги вместо тягловой скотины. За ними присматривали солдаты, не особо зверствуя, раздавая пинки и зуботычины, скорее, от скуки. Но были и те, кого не привлекали к физического труду, они без видимых занятий слонялись по развалинам и к рабочим относились куда хуже, чем солдаты. На моих глазах один такой бездельник повалил наземь задевшего его плечом соплеменника, шагавшего с пустой корзиной, и принялся избивать ногами. Солдаты смотрели на это с интересом, но не думали вмешиваться. Хоть какое-то развлечение.

— И кто эти люди? — спросил я у Оцелотти, стоящего вместе со мной и Кукарачей на носу пакетбота.

— Затерянное племя какое-то, — пожал плечами тот.

Наверное, какой-нибудь исследователь отдал бы правую руку за то, чтобы найти их и весь этот город. Солдатам же на это наплевать.

— А отчего не всех к работе приставили? — влез Чунчо. — Что за бездельники у вас бродят?

Он не переставал удивлять меня. По словам Кукарачи, Муньос ни дня не работал, жил воровством, потом разбоем, однако при этом обладал исключительным чувством социальной справедливости. Легко мог разграбить и спалить усадьбу какого-нибудь плантатора, а после раздать все деньги и ценности беднякам, всю жизнь горбатившимся на этого человека.

— Местная аристократия или кто-то вроде, — ответил Оцелотти. — Работяги за них горой — вот и не трогаем. В первые дни полковник хотел уровнять всех, но эти, — он махнул рукой в сторону группы рабочих, тащивших телегу, заваленную фруктами, — пахали за себя и за них, а те, — он указал на сидящих в тени бездельников, — и палец о палец не ударили. Работяги им и так большую часть своей еды отдавали. А когда кто-то из наших силой пытался лодырей к делу пристроить, так сами работяги на него и накинулись. Мы пристрелили парочку для острастки, но приставить к делу дармоедов так и не смогли.

Оцелотти спрыгнул на каменную пристань, передав трос первому же попавшемуся работяге. Мы с Кукарачей последовали за ним, нам никто не препятствовал. А вот когда на берегу оказался Чунчо, Оцелотти махнул солдатам, и двое десантников тут же подошли к рагнийцу. Карабины у обоих висели на плечах, однако сразу стало ясно: Чунчо с нами не пойдёт.

— Ваши люди пока посидят у нас в казарме, — сказал Оцелотти. — Вы же сколько времени на супе из концентратов? А там их угостят нормальной едой.

— А мы? — спросил я.

— Полковник сейчас в штабе, — ответил Оцелотти. — Думаю, он уделит вам время.

— Я останусь со своими людьми, — заявил Кукарача. — Твои дела с полковником меня не интересуют. Я в них лезть не хочу.

Я отлично понимал его и сам бы с удовольствием держался от подобных вещей подальше.

Оцелотти вообще никак не отреагировал на слова рагнийца, просто направился к одному из восстановленных зданий. Видимо, оно служило полку штабом. Я мне оставалось только не отстать от него. Разваленный город был весьма велик и на поверку представлял собой настоящий лабиринт. Без провожатого я тут точно заблужусь.

Не знаю, уж чем тут занимались в штабе полка: обстановка внутри здания царила сонная. На местах находились всего пара дежурных, да и те откровенно в потолок поплёвывали. Вообще тут царила какая-то партизанская атмосфера — от дисциплины одна только видимость. Конечно, откровенных нарушений нет, но к рутинным обязанностям, вроде караулов, относятся спустя рукава. Пока шли к штабу я видел часовых, охранявших склады. Они стояли расслабленные, привалившись спинами к стене, сняв винтовки с плеч. На меня пялились, как на явление святого, да и на рагнийцев в порту глядели примерно также. Гости тут явно бывают не часто.

Сам Конрад сидел за массивным, вырезанным из местной древесины столом, и что-то сосредоточено писал. Он изменился с тех пор, как было сделано фото, на котором я увидел его. Погрузнел, раздался в талии, и это только подчёркивало его рубленные, какие-то прямо крестьянские черты лица. Полковник наголо брил голову — даже бровей не оставлял. В отличие от Оцелотти он носил оливковую рубашку с коротким рукавом, а колониальный мундир висел на спинке соседнего стула.

После рассказа Льва Афры о том, что полковник надел парадный континентальный мундир, да ещё и кожаный плащ, когда уводил дирижабль, я ожидал, что и сейчас он будет одет так же. Особенно, после чёрных мундиров десантников Оцелотти. Правда, большая часть солдат в городе носила колониальную форму, а кое-кто и вовсе куртки легионеров только со знаками различия Коалиции.

Конрад поднял голову и почти минуту глядел мне в лицо. Я рискнул встретить его взгляд и словно в чёрные зрачки стволов «сегрена» уставился. Мне стоило больших усилий не опустить глаза.

— Садитесь, — пренебрегая приветствиями, произнёс полковник, указав нам с Оцелотти на стулья напротив него. — Я ждал кого-то вроде вас, — продолжил он. — Посланца от Генерального штаба. Знаю, они никогда не оставят меня в покое.

— Когда оберст Экуменической империи начинает заниматься пиратством, — ответил я, — это заставляет чинов Генерального штаба очень сильно нервничать. Честь мундира, сами понимаете.

Я намерено назвал его оберстом, а не полковником, подчёркивая, что это дело Экуменической империи, а не всей Континентальной коалиции.

— С каких это пор законные реквизиции стали называться пиратством? Я действую открыто, под флагом Коалиции.

— И от кого вы получили приказ о рейдерстве и реквизициях?

— Приказы мне давно уже не нужны. Я без них знаю, что нужно делать.

Я поднялся на ноги, одёрнул полы мундира, понимая, что сейчас, возможно, подписываю себе и рагнийцам смертный приговор, но иначе поступить я не мог.

— Полковник Конрад Корженёвски, — произнёс я, — вы обвиняетесь в дезертирстве и разбое от имени Континентальной коалиции. Я прибыл, чтобы доставить вас на суд военного трибунала. Сопротивление будет расценено как открытый мятеж.

Мои слова повисли во влажном воздухе. Воцарилась тишина. Тяжёлая, давящая на плечи. Было слышно, как жужжат вьющиеся под потолком эскадрильи мух.

— Адам, — обратился полковник к Оцелотти, — выйди.

— Но…

— Никаких «но», Адам, — отрезал Конрад. — Выйди из кабинета и закрой за собой дверь. Плотно.

Оцелотти подскочил на ноги, словно марионетка, которую дёрнули за все нитки разом. Он чётко отдал честь, будто на смотре, и почти строевым шагом вышел из кабинета. Дверью хлопать не стал — всё же он был слишком уравновешенным человеком для подобных жестов.

— А вы сядьте уже, оберст-лейтенант, — велел мне Конрад, и я опустился на стул, понимая, что и дальше стоять перед ним глупо. — Что это за цирк перед моим офицером? Вы не хуже меня знаете — все действия, что я предпринимаю, полностью законны. Война в Аурелии развязала мне руки.

— Война, о которой не знают ваши люди. К тому же, приказов о рейдерстве на торговых путях противника, вам никто не отдавал. Как бы вы ни пытались играть словами, но вы дезертировали вместе со всем полком, поставив всех своих людей вне закона.

— Довольно этих глупостей, — отмахнулся Конрад. — Идёт война — и с этим фактом ни вы, ни колониальное руководство ничего поделать не можете. Они ведут себя так, словно имеют надёжный тыл, будто им есть куда возвращаться. Они не воюют здесь также, как дерутся в Аурелии.

— Да что вы тут можете знать о войне в Аурелии, — усмехнулся я.

Даже сам удивился, как это вырвалось у меня. Будто само собой — прорвалась вся горечь, копившаяся внутри годы на фронте.

— А хотел бы, — рявкнул Конрад, стукнув кулаком по столу. — Наше место там, — он махнул рукой куда-то за спину, имея ввиду Аурелию, — на настоящей войне. Всеми своими реквизициями я хотел показать Генеральному штабу, что способен на большее. Довольно держать меня здесь!

Он перевёл дух, и не дожидаясь что я скажу, продолжил.

— Но раз они не захотели вернуть меня на подлинный театр военных действий, я принесу настоящую войну сюда.

— И как же вы хотите сделать это?

— Думаете, стану делать из своих планов тайну, — откинулся на скрипнувшую спинку стула Конрад, сложив руки на объёмистом животе, — останетесь разочарованы. Я не собираюсь секретничать.

Он поднялся со стула и откинул шторку, за которой скрывалась подробная карта верховий Великой реки. Один объект на ней был помечен, как особо важный, и даже обведёт красным кругом.

— Вот тут, — указал именно туда Конрад, — находится мощная радиовышка. Через неё идут сигналы по всем колониям Альянса в Афре. Она принимает сообщения из метрополии, так что её мощи должно хватить для открытого вещания на весь регион.

Я не стал спрашивать, что хочет передать всем, кто его услышит, полковник Конрад. Услышав его слова, я вспомнил, что говорил мне Лев Афры. Казалось, это было несколько лет назад.

— Вы понимаете последствия, полковник? Вы принесёте в колонии не войну, а хаос.

— Пусть так, — кивнул он. — Однажды я уже стал жертвой чужой игры, но больше не позволю никому манипулировать собой. А вы? Как насчёт вас, оберст-лейтенант? Вы желаете стать автором своей судьбы, перестав плясать под дудку кукловодов, которых никогда не увидите?

— О ком вы? Я здесь по приказу…

— Вы не знаете тех, кто отдаёт приказы, — отмахнулся Конрад. — Я тоже считал, что действую на благо родины, более того, что своими действиями мы сумеем отсрочить начало войны.

— Терактом над Полдавийскими горами?

— Представьте себе, да! — Конрад снова сел на стул и теперь подался вперёд. Он явно не мог прежде никому выговориться, ведь в тайну его участия в уничтожении дирижабля вряд ли было посвящено даже высшее колониальное руководство. — Тот брак, что газеты выдавали едва ли не как основание для объединения Альянса с Коалиции, создавал больше напряжения в обоих блоках, чем разрежал его. Он оставлял слишком много вопросов — и первый из них: кто будет главным? А на него ответа не было. Сам брак наследников мог послужить поводом для войны. И тогда меня вызвали в Генеральный штаб, но беседовали со мной вовсе не те, кого я рассчитывал там увидеть. Нет. Это были, конечно, не сами кукловоды, но очень близкие к ним люди. Мне предложили захватить тот злосчастный дирижабль и передать наследников в надёжные руки.

— Но что-то, как всегда, пошло не так, верно?

— Совершенно верно, — кивнул Конрад, ушедший с головой в воспоминания. — Я взял лучших людей, мы идеально высадились на борт «Надежды», вы ведь помните, что тот дирижабль носил это имя, и начали операцию по захвату. Всё шло как по учебнику: быстро и без лишнего насилия. Без единого выстрела.

Он замолчал на несколько секунд, глядя в потолок, как будто среди носящихся там мух, пытался разглядеть события минувших лет.

— А потом кукловоды показали меня. В машинном отделении мои парни обнаружили бомбу, установленную на неизвлекаемость. И таймер на ней показывал, что взорвётся она через четверть часа. Были и другие бомбы: в гондоле и в баллонах. Мы не искали их, я видел, как «Надежду» окутало пламя взрывов. Одного устройства для этого было бы мало.

— И что же вы сделали?

— Думаете, пытался спасти всех этих расфуфыренных придворных и виновников торжества? — рассмеялся Конрад. — Нет, оберст-лейтенант, я пришёл в бальный зал, где мои люди собрали всех, и приказал открыть огонь. Мои солдаты привыкли подчиняться безоговорочно — и через пять минут все были мертвы. Мы направились на спасательную палубу, и знаете, что там нашли? Точнее не нашли? Шлюпки. Спасательных шлюпок на борту «Надежды» просто не было. Всё было решено заранее, а я и мои люди назначены козлами отпущения.

— Как же вам удалось спастись?

— Благодаря агенту кукловодов, который заложил бомбы и привёл их в действие. Он-то как раз умирать не собирался и припрятал на спасательной палубе парашют. Мои люди поймали его до того, как он им воспользовался. Я попрощался со всеми своими бойцами, заглянул каждому в глаза, чтобы запомнить не только имя, а потом прыгнул. Спасся. Один. А дирижабль «Надежда» взорвался в небе над горами уже в Трире.

Он снова замолчал, и я не нарушал тишины. Понимал: сказано ещё не всё.

— Официально меня и моих бойцов, конечно, над Полдавией не было, а их гибель стала проходить как инцидент во время учений. Дальнейшее вам известно, оберст-лейтенант.

Снова тишина и молчание. Только мухи жужжат под потолком.

— И что вы теперь будете делать, оберст-лейтенант? Продолжите служить кукловодам или возьмёте судьбу в свои руки, как сделал это я?

— А вы подумали, что станется с вашими людьми после того, как вы объявите о войне в Аурелии? — вопросом на вопрос ответил я.

— Это как отсечение гангренозной конечности: больно, может показаться жестоким, зато избавляет организм от опасной инфекции. Той, что может убить его весь. Пускай те, кто слаб, и не сможет принять новость и войне на родине, умрут: покончат ли с собой, как считают в Колониальном комиссариате, или сойдут с ума, или что угодно ещё. Не важно. У меня останутся только самые крепкие. Полк выживет и станет сильнее прежнего.

Вот теперь я понял, что Конрад — психопат хуже майора Келгора. Тот был просто жестоким ублюдком, но не пускал своих людей в расход с такой лёгкостью, как Конрад. Ушедший в джунгли полковник, потерял связь с реальностью, он не понимал, что творится вокруг, начал считать себя чем-то большим, нежели был на самом деле. Гибель людей на «Надежде» сломила его — теперь он готов жертвовать кем угодно ради самых туманных целей.

Принести войну и хаос в колонии, потому что его не отправили на фронт. Обойтись со своими людьми даже не с жестокостью, а с отменным равнодушием. В его словах не было последовательности, не было мысли. Слушая полковника, я не понял, ради чего он всё это затевает. Обида, попытка вывести на чистую воду таинственных кукловодов, которые могут существовать только у него в голове, желание отомстить всем, до кого может дотянуться… Я слишком здравомыслящий человек, чтобы понять Конрада.

— А знаете что, — внезапно поднялся на ноги полковник, — давайте решим всё по-мужски. Вы — дворянин?

— Не титулованный, — ответил я, вставая следом.

— Отлично, меня тоже титулы стороной обошли. Пара сабель здесь найдётся, их будет довольно для того, чтобы разрубить все узлы.

— Вы бросаете мне вызов, полковник?

— Точно так, — дёрнул подбородком Конрад, — и не на мензурную дуэль, а на поединок до смерти. Вы готовы?

— Всегда, — ответил я, решив подыграть безумцу.

— Тем лучше, — кивнул он. — Моим секундантом будет Адам, он навестит вас.

Полковник сел за стол и вернулся к изучению бумаг. Не прощаясь, я покинул его кабинет.

Выйдя из штаба, я понял, что не представляю, куда мне идти. Я не знаю, где поселили рагнийцев, и даже дорогу до пристани, где можно расспросить солдат, не найду. Но не успел я шагнуть за порог, как меня перехватил солдат, велевший следовать за ним. Оцелотти и в этом проявил удивительную последовательность.

Он вообще был полной противоположностью безумцу Конраду: уравновешенный и заботящийся обо всём. К примеру, о том, чтобы я не шлялся по городу, и не увидел чего-то, что мне видеть не положено.

Солдат проводил меня до двухэтажного здания, где поселили рагнийцев. Что здесь располагалось прежде, не знаю, но теперь оно представляло собой нечто вроде офицерского общежития. Небольшие комнаты и общая столовая — она же место сбора и общения всех проживающих. Правда, когда я туда вошёл, там сидели одни рагнийцы, с удовольствием уписывая местную стряпню. После нескольких дней на супе из концентратов, она и правда показалась мне пищей богов.

Оцелотти пришёл почти через час. То ли Конрад его не сразу вызвал к себе, то ли дела у капитана какие-то были. Он был мрачен, даже показной весёлости в нём не осталось ни на грош. Оцелотти уселся напротив меня, взял из общей миски кусок твёрдой лепёшки, макнул в острый соус и сжевал, явно не чувствуя вкуса. Это странное блюдо на закуску Чунчо вытребовал у местных поваров — оказалось на удивление аппетитно. Правда, Оцелотти его не оценил.

— Полковник велел мне переговорить с вашим секундантом относительно кондиций дуэли, — наконец, выдавил из себя капитан.

— Ты ведь понимаешь, что это безумие, — в обычной своей непосредственной манере перешёл с ним без предупреждения «на ты» Кукарача. — Полковник слетел с катушек, и даже ты не можешь этого отрицать.

— Он был мне вместо отца, — негромко, как будто говорил с самим собой, произнёс Оцелотти. — У меня не было жизни, кроме армии, и я всегда ориентировался на него. Подал рапорт о переводе в небесные абордажники и был на седьмом небе, когда он пришёл с резолюцией «зачислить в полк».

— Война, капитан, ранит по-разному, — сказал я в ответ, хотя, вроде бы, и невпопад. — Кто-то остаётся без рук или ног, другие теряют разум.

— Я не понимаю, как это могло случиться, — покачал головой Оцелотти. — Он всегда был лучшим, всегда шёл первым, всегда был примером для полка. Мог запросто прийти на утреннюю гимнастику и пройти её со всеми, да так что парни вдвое моложе завидовали. А что теперь… Полковник почти четверть часа рассуждал об офицерской чести и что все вопросы надо решать поединком на саблях. Только после сообщил о вашей дуэли и потребовал найти сабли. Он уже решил, что вы будете драться ими, а не стреляться. Я напомнил, что выбор оружия за вами, раз уж он вас вызвал, и полковник отправил меня к вашему секунданту за кондициями дуэли.

— Я в этом деле не силён, — развёл руками Кукарача, — у нас всё больше стреляются. Заходят двое с двух сторон в пустой трактир, например, и выходит оттуда только один. А все эти кондиции и прочее у нас не в чести. Я и кодекс уже забыть успел.

— Передайте полковнику, что раз он выбрал за меня оружие, то за мной выбор места и времени, — ответил я. — Мы сразимся на радиостанции перед тем, как он передаст всем своё сообщение.

— О чём вы? — неподдельно удивился Оцелотти, и я понял — вот мой шанс! Упустить его будет преступлением.

— О сообщении, которым полковник Конрад хочет перевернуть все колонии, — произнёс я. — А вы разве не в курсе? Он готовит операцию по захвату радиостанции Безымянного легиона, чтобы передать оттуда новость о войне.

— Войне? — глянул на меня Оцелотти, и к нему присоединились Кукарача со своими рагнийцами.

Сейчас был самый тонкий момент, я ступил на очень тонкий лёд. Один неверный шаг — и окажусь на том свете намного раньше, чем сумею хоть что-то сделать с Конрадом.

— Войне в Аурелии, — кивнул я. — Той самой, о которой, ты, Кукарача, догадывался по моим действиям. — В столовой кроме нас никого не было, однако я всё равно стал говорить немного тише. — Аурелия охвачена тотальной войной — в неё уже втянуты Священный Альянс и Континентальная Коалиции, недавно влезло и Альбийское Содружество. Мы перепахали родину траншеями и удобряем её сталью и кровью.

Последние слова, конечно, были не моими — я их где-то прочёл, даже не помню, где именно. Но сейчас они пришлись как нельзя кстати.

Рагнийцы восприняли новость относительно спокойно — для них Аурелия не была родиной, а на помощь великих держав в борьбе с колониальным режимом они давно не надеялись. Оцелотти же спал с лица. Он сидел, уставившись в столешницу, как будто царапины все пересчитать хотел.

— Я должен поговорить с полковником, — поднялся он на ноги после минут пяти молчания, но я удержал его.

— Сядьте, — сказал я. — Вы сейчас на взводе и вам не стоит идти к полковнику. Это может закончится плачевно, и о результате вы будете жалеть.

Оцелотти послушал меня и сел обратно.

— Теперь полковник хочет транслировать всем колониям эту новость, — сказал я. — Отомстить неизвестно кому за то, что его не вернули на фронт.

— А о войне он от вас узнал? — глянул мне в глаза Оцелотти.

— Конечно, нет, — отмахнулся я. — О ней известно многим большим чинам в Колониальном комиссариате и армии. Но от большей части населения её пока скрывают.

После моих слов в Оцелотти словно что-то оборвалось. Я разрушил его последнюю надежду на то, что полковник Конрад лучше, нежели тот есть на самом деле.

— Выходит, он всё знал и не говорил нам — своему полку. Клялся, что у него не будет секретов от его офицеров, но нарушил клятву. Какие тогда ещё он мог преступить, а?

Оцелотти явно говорил сам с собой, не понимая, наверное, что слова произносит вслух. Мы с Кукарачей и остальными рагнийцами сделали вид, что ничего не слышали.

— И как вы хотите поступить с полковником? — немного придя в себя, спросил у меня Оцелотти.

— Я уже говорил, что есть те, кто оставил на поле боя разум, душу, если угодно, — пространно ответил я. — Для них есть свои дома инвалидов — и число их растёт с каждым годом войны.

— А как же обвинения, которые вы ему бросили? Как быть с дезертирством полка? С мятежом и нападением на суда Альянса? Что будет с полком?

— Вы выполняли приказ невменяемого человека и не несёте за его действия ответственности, — заявил я весьма решительным тоном, однако в собственных словах не был уверен до конца. — Ваш полк уникален, и ему найдётся, чем заняться на фронте, будьте уверены.

Оцелотти помолчал ещё пару минут, машинально взял из полупустой миски ещё кусок лепёшки, сгрыз так, не макая в острый соус.

— И что вы планируете предпринять?

— Вернуть Конрада и весь ваш полк в Аурелию, конечно, — не слишком весело усмехнулся я. — И как прикрытие операция по захвату радиостанции подойдёт идеально.

— Я расскажу остальным офицерам о войне, — сказал Оцелотти, — только так смогу гарантировать их лояльность.

— Я дал вам эту информацию, капитан, — пожал плечами я, надеясь, что не слишком переиграл с показным равнодушием, — и теперь уже вам решать, что с ней делать.

Подготовка в операции не заняла много времени — полк Конрада вообще был удивительно мобилен. Прошло не больше двух суток с нашего прибытия, прежде чем дирижабль поднялся в воздух, взяв на курс на радиовышку Безымянного легиона. Но нас на его борту не было. Мы отправились на разведку днём раньше на том же пакетботе, на котором приплыли в затерянный город. Кажется, и десантников Оцелотти выбрал тех же, что спасли нас на развалинах старой фактории.

Конрад даже не поинтересовался, отчего я захотел присоединиться к разведчикам. Он нашёл для себя решение моего вопроса, и как будто, вовсе выкинул меня из головы.

Перед отправлением мне пришлось выдержать не самый приятный разговор с Кукарачей. Полковник насел на меня, как только Оцелотти ушёл из столовой. Мы по-прежнему говорили вполголоса, что, как мне показалось, только распаляло Кукарачу.

— Ты не просто молчал, ты лгал мне, — наседал он. — Я не терплю врунов в отряде. В Рагне мы таких, как ты, в расход пускали. А знаешь почему? Потому что все в отряде должны верить друг другу — без этого отряд не выживет.

— Мы не на гражданской войне, — покачал головой я. — И наш отряд не партизаны. Отправляясь сюда из Аурелии, я подписал уйму бумаг о неразглашении и за нарушение там всюду грозит только одно.

— А почему решил сейчас раскрыть карты? — прищурился Кукарача. — Этот Оцелотти — пижон дешёвый, а ты на него взвалил такую ответственность.

— Может, он и пижон, но точно не дешёвка.

— Если за нами придут громилы Конрада, — хохотнул со своего места Чунчо, о ком мы успели позабыть, — значит, ты оказался не прав.

Муньос кинул в плошку с острым соусом сразу несколько кусков лепёшки и ел из один за другим, выуживая пальцами.

Однако никто за нами не пришёл, и на следующее утро наш пакетбот отчалил, взяв курс на радиовышку.

IX

Стоит сказать: легионеры умеют прятать свои лагеря и важные объекты. Как Конраду удалось узнать о радиовышке, я не знаю. Её даже с воздуха заметить практически невозможно. Тут либо сыграла роль банальная удача: кто-то оказался очень наблюдательным в нужный момент. Либо информацию о вышке получили другим способом: выбили из пленных или купили в обмен на товары, захваченные с торговых дирижаблей Альянса. Охраняли вышку по первому разряду.

Мы с Оцелотти покинули пакетбот, скрывающийся в тени нависающих над самой водой ветвей, и забрались в дебри. Несколько раз нам пришлось обойти по периметру территорию, занимаемую лагерем Безымянного легиона, в центре которого торчала рядом с самыми высокими деревьями радиовышка. Кроме нескольких десятков легионеров — в основном местных чернокожих, орков и разного рода метисов, среди них попадались и уроженцы Аурелии, но все в чине от лейтенанта и выше — постоянно патрулирующих территорию, мы разглядели прилично секретов, откуда торчали стволы пулемётов «Шатье» и вполне открытых огневых точек, где округе грозили стволы более серьёзного калибра, прикрытые бронещитами. Солдаты и офицеры были вооружены либо астрийскими «ригелями», либо самозарядными карабинами. Опоясывало территорию лагеря минное поле, правда, буйная растительность сыграла с легионерами злую шутку — мины легко обнаруживались по пятнам засохшей травы и мёртвому кустарнику. Зенитные пулемёты торчали ближе к радиовышке и на ней самой, вместе с камуфляжем это делало её похожей на странную ель, которой точно нет места во влажных лесах Зелёного пояса Афры.

— Ты заметил, — опустив бинокль, спросил я у Оцелотти, — старших офицеров?

— Парочку, — кивнул тот. — Все инвалиды. Один руку в кармане держит, но видно, что у него её ниже локтя нет. А у второго вместо ноги протез — качественный, но ещё не прижился. Он прихрамывает, хотя и скрывает это, а иногда пытается потереть колено, но тут же отдёргивает руку.

В наблюдательности Оцелотти было не отказать. Я заметил ровно то же самое, и добавить к его словам мне было нечего.

Вернувшись на пакетбот, я рассказал обо всём рагнийцам, а через десять минут все расселись на палубе. Оцелотти забрался на брезентовую крышу, накрывающую рубку управления, и принялся посвящать нас в детали плана по захвату радиовышки.

— Атака дирижабля будет масштабным отвлекающим манёвром, — заявил он. — Пока все будут смотреть вверх, мы подойдём к пристани и как можно аккуратнее снимем её охранение. Размеры лагеря позволяют простреливать его со стороны реки почти до самой вышки, так что с пакетбота у нас будет хорошее прикрытие.

Пулемёт «Шатье» на вертлюге заменили на «манн» и выдали ещё один — так что плотность огня можно создать весьма приличную. Должно хватить.

— Рагнийцы остаются на пакетботе, — продолжал капитан. — По два человека в расчёте и вы, полковник, на всякий случай. Патронов нам выделили достаточно, так что беречь их смысла нет — палите так как в последний раз.

Эти слова привели Чунчо, большого любителя пострелять, в полный восторг. А вот мне и Кукараче совсем не понравились. Конраду вовсе не обязательно удерживать лагерь, ему достаточно передать сообщение с вышки, а после убраться подобру-поздорову на дирижабле. А что будет с пакетботом и его экипажем, полковника ничуть не волновало.

— Если станет совсем горячо, — как будто почувствовал напряжение Кукарачи Оцелотти, — бросайте оба пулемёта и уходите. Чтобы выйти на Великую реку, держите курс строго на восток, на всех протоках выбирайте те, что ведут в ту сторону. Лагерь не так далеко от главного русла расположен, а легионеры вряд ли пустятся за вами в погоню. Им будет не до вас.

— В этом случае ждите меня трое суток у моста, — добавил я, — а после отправляйтесь в Додому. Сообщите обо всём Льву Афры, пусть уже он и генеральный комиссар колоний решают, что делать дальше.

— Не планируешь возвращаться? — спросил у меня Святой.

Он редко говорил со мной, и потому я был сильно удивлён его прямым вопросом.

— Когда будет решён вопрос с Конрадом, — ответил я, — моя миссия здесь закончится. Тем или иным образом.

— Святые не будут наблюдать за тобой, — произнёс он, — так что пожелаю удачи.

Кажется, мне удалось добиться уважения — пускай и высказанного в столь странной форме — даже у него.

— Когда начинаем? — спросил Чунчо, потому что после нашего короткого диалога со Святыми повисла пауза.

— С первыми взрывами, — усмехнулся Оцелотти, соскакивая с крыши рубки на палубу. Пакетбот лишь слегка покачнулся из стороны в сторону. — Их мы отсюда прекрасно услышим.

Тут он оказался прав: начало атаки дирижабля на лагерь было не проспать. Полковник Конрад решил не мелочиться с отвлекающим ударом и обрушил на легионеров всю мощь своего небесного крейсера. Я тогда ещё не знал, что в его распоряжении оказался не просто дирижабль, но оснащённый эфирными приводами бронированный воздушный корабль, вооружением превосходящий почти все в своём классе. Не будь целью атаки захват радиовышки, он смог бы перепахать весь лагерь в считанные минуты, не оставив там никого живого.

— Вперёд! — выкрикнул стоящий на носу пакетбота, Оцелотти. — Чем скорее будем там, тем меньше наших парней погибнет!

Машина затарахтела, набирая обороты, Эрнандес снова встал к штурвалу, уверенно ведя пакетбот по руслу безымянного притока Великой реки, на берегу которого стоял лагерь легиона. Поначалу я опасался, что звук работающего двигателя выдаст нас, однако чем ближе мы подходили к лагерю, тем сильнее грохотали взрывы снарядов и бомб, что обрушивал на голову врагу дирижабль Конрада. Зенитные пулемёты захлёбывались длинными очередями, но по всей видимости причинить вред небесному крейсеру не могли.

Когда до лагеря осталось всего-ничего с борта пакетбота в воду соскользнули двое бойцов, вооружённых одними ножами. Их задачей будет снять охранение причала, открыв нам дорогу. Их действия стали своего рода сигналом для остальных — мы начали готовиться к бою.

Все десантники Оцелотти взяли с собой пистолет-пулемёты «Ригель», в случае чего к ним проще будет найти боеприпасы во вражеском лагере. Мы же с капитаном единственные остались верны пистолетам. Я вооружился автоматическим «майзером», взяв три запасных магазина к нему. В подобного рода операции всегда удобно иметь оружие, которое может выпустить во врага сразу три патрона — даже самым крепким оркам этого обычно хватает. Оцелотти же отдал предпочтение аришалийским револьверам, словно в подражание тамошним пастухам он взял их два, чтобы стрелять с обеих рук. Всё же несмотря на профессионализм, в некоторых вопросах капитан был настоящим мальчишкой — неисправимым понтярщиком, как охарактеризовал бы его полковник фон Клоц. Святой встал к пулемёту на корме, выпрямив спину, словно и в самом деле преобразился в некоего воинственного святого. Кланяться вражеским пулям он явно не собирался. Его вторым номером будет Эрнандес, который стоял за штурвалом. А вот Чунчо и Пеппито не преминули воспользоваться защитой, укрывшись вместе со своим «манном» за высоким бортом пакетбота, да ещё и несколько мешков с песком, специально для этой цели прихватили. Угол обзора они сократили и довольно прилично, но зато им теперь почти ничего не угрожает. Хотя, скорее всего, враги будут на Святого смотреть — и вот в том, что он останется цел, у меня были сильные сомнения. Однако переубеждать рагнийца я бы точно не взялся.

Лишь Кукарача остался, можно сказать, не у дел. Увидев, что я быстро закончил с подготовкой к бою, полковник подошёл ко мне. Он странно мялся, словно не хотел заводить этот разговор, однако что-то внутри распирало его. И распирало даже сильнее, чем когда он насел на меня в офицерской столовой.

— Как ты считаешь, — наконец, решился он. Я не прерывал его, просто ждал, поглядывая на берег, где уже скоро должен показаться причал, — генерал Элиас знает обо всём?

О чём именно уточнять не было смысла. Видимо, мысль о возможном предательстве — а молчание о войне в Аурелии Кукарача явно воспринимал именно так — революционного командира не давала полковнику покоя с тех пор, как он узнал новости от меня. По моему горькому опыту — подобные мысли разъедают человека изнутри, заставляя его самого додумывать и делать выводы. Никогда из подобного не выходит ничего хорошего. Так что я был только рад, что Кукарача нашёл в себе силы спросить.

— Я думаю, что не знает, — ответил я, даже не покривив душой. — Вас не сильно волнуют дела в Аурелии — для вас это не родина, и что там происходит вас не особенно касается. Однако пока там идёт война, рассчитывать на поддержку революции против Веспаны не стоит. Коалиции дерётся на своих рубежах, и за океан там пока никто не смотрит. Генерал Элиас это понял бы не хуже твоего.

— И что же? — прищурившись глянул на меня Кукарача.

Ему явно хотелось верить мне, однако победить недоверие рагнийцу было не так-то просто.

— Он может поступить как Конрад, например, — пожал плечами я. — Забрать вас и отправиться драться здесь за свободу какой-нибудь веспанской колонии или просто против Альянса. Я не знаком с генералом, но не думаю, что он стал бы сидеть сложа руки, верно?

— Да, — больше самому себе кивнул убеждённый Кукарача, — да, верно. Сидеть бы точно не стал.

Он вернулся к рубке пакетбота, взял снайперскую винтовку. Я видел, как он её пристреливал и был рад, что полковник прикроет нас. Два пулемёта это хорошо, а когда к ним присоединяется снайпер — ещё лучше.

Наконец, показались доски причала. Все подобрались, готовясь к возможной встрече, однако на пристани нас уже ждали боевые пловцы. Они сидели, укрываясь за каким-то ящиками, а о том, что здесь было охранение, говорили лишь несколько бурых пятен на мокрых досках. Тела явно уплыли уже вниз по реке. Оба бойца вооружили трофейными «ригелями» и ждали только нашего появления.

В лагере творилось настоящее светопреставление. Самого дирижабля я не видел, а вот результат его стрельбы замечал очень хорошо. То и дело к небу взлетали целые фонтаны земли, часто вместе с телами тех, кому не повезло попасть под удар. Зенитные пулемёты тарахтели, не переставая, пули давно разорвали полог листвы, накрывающей лагерь, и посрезали ветки деревьев. Вечная полутьма, которую давал полог, развеялась и вышку освещал столб солнечного света. Правда, рядом маячила тень дирижабля.

Было во всей этой картине нечто символичное — наверное, некто более склонный к мистицизму подобрал бы нужные слова. Но у меня их было. Я человек слишком приземлённый, лишь порой замечаю нечто подобное — глаз сам собой цепляется — а после снова сосредотачиваюсь на насущных делах. Вот как сейчас.

Пулемёты хлестали плетьми длинных очередей невидимое с нашего места днище дирижабля. Десантники не рисковали высаживаться с него под таким плотным огнём, однако с небесного корабля били куда угодно, но только не по вышке. Многие зенитные пулемёты в лагере были подавлены, их покорёженные стволы торчали вверх, а рядом валялись трупы солдат. Но вышка с лихвой компенсировала эти потери.

— Эти пулемёты — наша главная цель, — указал Оцелотти. — Убираем их быстро и аккуратно. Вперёд!

И мы один за другим спрыгнули на доски причала. Пловцы присоединились к нам.

Все взгляды в лагере были обращены в другую сторону, и я даже не стал доставать «майзер». Ограничился ножом в правой руке — пока мы не подняли шума от него будет больше толку.

Мы продвигались максимально скрытно, разделившись на пары. Со мной, конечно же, отправился сам Оцелотти. Меняя укрытия, пригнувшись, мы почти бежали к вышке. Система боевых жестов у десантников почти не отличалась от той, к которой привык я, и мы легко обходились без слов. Вот только укрытия, что мы выбирали для себя, частенько оказывались заняты. Легионеры прятались от падающих снарядов и бомб, стараясь лишний раз головы не поднимать.

Поначалу всё шло без эксцессов — мы легко убирали легионеров. Те не ожидали нападения со стороны реки. Мы с Оцелотти не раз пускали в дело ножи, быстро и чисто перерезая глотки, а после пережидая обстрел в укрытиях вместе с трупами. Обоим к такому не привыкать.

А потом то ли кто-то сработал нечисто, то ли случай вмешался — этого уже не узнаешь. Мы с Оцелотти как раз подбирались к новому укрытию, опередив остальных. Вышка уже маячила в считанных десятках метров, когда я услышал длинную очередь из «ригеля». Его треск ни с чем не перепутать. Как бы не тарахтели зенитные пулемёты и не хлопали взрывы снарядом дирижабля, резкий треск длинной очереди «ригеля» расслышали, наверное, все в лагере.

Сидевшие в укрытии, к которому подбирались мы с Оцелотти, легионеры заозирались, и, конечно же, увидели нас. Они ещё только вскидывали карабины, а мне в руку будто сам собой прыгнул «майзер». Я даже не понял, как это случилось, просто почувствовал знакомую тяжесть. Оцелотти сумел даже опередить меня — его аришалийские револьверы рявкнули в унисон, отправляя двоих легионеров на тот свет. Я нажал на спусковой крючок — «майзер» привычно дёрнулся от отдачи. Оставшийся в укрытии легионер повалился на тела товарищей. Три пули в грудь с убойной дистанции пережить не получится ни у кого.

Мы убрали врагов без лишнего шума, но было поздно. По всему лагерю затрещали «ригели» — бойцы Оцелотти отстреливались от легионеров. Заговорили оба пулемёта на пакетботе, прикрывая нас. Несколько самых зарвавшихся легионеров повалились на землю, остальные попрятались обратно в укрытия. В дело пошли гранаты.

— Вперёд! — крикнул Оцелотти, первым выскакивая на открытое пространство. — Не спать! Окружай их!

Пока враги не поняли, сколько нас, надо заставить их пригнуть головы. Они ошарашены. Их обстреливает дирижабль, а теперь ещё и со стороны реки появились какие-то солдаты, которых прикрывают пулемёты. То, что нас всего шестеро, никто в лагере ещё не понял. И это надо использовать.

Мы промчались последние метры до радиовышки. Я почти расстрелял магазин «майзера». Легионерам не откажешь в выучке и отваге, они не отступали, и не бросали оружия. Стоило нам с Оцелотти приблизиться к их укрытиям, они открывали огонь, либо кидались в рукопашную. Исход, впрочем, всегда был один: мы с капитаном были самую малость быстрее, и это раз за разом перевешивало чашу весов в нашу сторону. Наконец, мы подобрались к самой вышке, теперь начиналось самое сложное.

Подниматься по вертикальным лестницам на площадки с пулемётными гнёздами, да ещё и оставив за спиной лагерь легионеров, для которых ты идеальная мишень. Редко мне приходилось действовать в худших условиях, однако деваться некуда. Я полез первым, Оцелотти прикрывал меня, стреляя из своих револьверов с двух рук с такой отменной меткостью, что оставалось только диву даваться. Стоило любому врагу высунуть голову и навести мне в спину «ригель» или карабин, как он тут же падал с парой дыр в груди. Оцелотти ни разу не промахнулся.

Первых пулемётчиков я убрал чисто. Они даже не смотрели вниз, сосредоточившись на дирижабле. «Майзер» в ход пускать не стал, обошёлся ножом. Как только с врагом было покончено, я перегнулся через край платформы, где они сидели, и махнул Оцелотти, чтобы забирался. Пока он лез я навёл пулемёт на лагерь и дал длинную очередь по легионерам — они были у меня как на ладони. Без второго номера управляться с зенитным пулемётом оказалось не очень удобно, но на одну длинную очередь меня хватило. Никто не рискнул поднять головы, пока Оцелотти лез по лестнице.

Зенитчики были уязвимы для атаки снизу, они просто ничего не могли поделать с нами. Рядом захлопали выстрелы, потом бахнула граната — и ещё один пулемёт на радиовышке замолчал. Третий заткнул снова я. Второй номер решил, что сумеет справиться со мной, и ждал в засаде. Он держал верх лестницы под прицелом, считая, что хорошо прячется. Вот только от того, что он долго подавал ленту, руки у легионера начали немного трястись. Не настолько сильно, чтобы промахнуться, но я услышал, как позвякивает магазин его «ригеля».

Слух вообще интересная штука, особенно когда ты долго тренируешься выделять нужные тебе звуки. Казалось бы, вокруг царит настоящая какофония: строчат зенитные пулемёты, грохочут взрывы снарядов дирижабля, трещат «ригели», — и всё равно я отлично слышу, как совсем негромко, хотя и довольно близко от меня позвякивает в гнезде дисковый магазин пистолет-пулемёта.

Рисковать попусту я не собирался. Достал гранату, выдернул чеку, освобождая взрыватель, подержал её в руке, чтобы не оставить врагу никаких шансов, и швырнул вверх. Граната дважды стукнула о металл платформы и взорвалась. Я тут же преодолел последние перекладины, выскочил с пистолетом в руке. Но мне осталось только добить легионеров. Полуорк, всё ещё сжимающий в руках «ригель», попытался навести оружие на меня, но взорвавшаяся прямо под ногами граната превратила его ниже пояса в кровавое месиво. Я выстрелил ему в грудь из милосердия. Пулемётчика взрывом лишь контузило, он только приходил в себя, однако в руке уже держал пистолет. И ствол его смотрел мне в грудь. Не будь легионер контужен, он имел шансы ранить меня, а то и вовсе застрелить. Я всадил ему короткую очередь в грудь — парень крепкий, зачем лишний риск. Пустая бравада, какой мог похвастаться Оцелотти мне совершенно чужда.

Ещё два зенитных пулемёта замолчали — плотность огня, прикрывающего радиовышку, сильно упала. И полковник Конрад решился на следующий шаг. Маневровые двигатели дирижабля зашумели, тень его накрыла нас. К перестуку зенитных пулемётов добавились резкий стрёкот «маннов» небесного крейсера. Из пушек даже самого малого калибра по вышке стрелять опасались, а вот поливать врагов длинными очередями уже не стеснялись.

Когда мы с Оцелотти забрались по лестнице на уровень с кабиной управления радиовышки, на настил рядом с нами упали сразу несколько тросов. Прыгать с парашютами десантники не стали — высота не велика, можно и рискнуть. Они скользили по тросам, держа наготове «ригели». Почти одновременно с нами и первой волной десантников с дирижабля, на настил рядом с кабиной забрались оставшиеся бойцы Оцелотти. Без потерь среди них не обошлось: трое из шести бойцов не добрались до цели.

Оцелотти первым шагнул к кабине и едва не схлопотал пулю. Лишь каким-то невероятно стремительным движением ему удалось уклониться. Он тут же ответил, пальнув из обоих револьверов. Я даже не заметил, когда они оказались у него в руках. Вряд ли промахнулся, но этот мало — изнутри открыли ураганный огонь. Может быть, «Шатье» и не лучший пулемёт, однако на убойной дистанции он показал себя с наилучшей стороны. Я упал на металл настила, стреляя больше на удачу, поразить невидимого пулемётчика шансов у меня не было. Десантники последовали моему примеру, давая короткие очереди внутрь кабины. Чтобы заткнуть пулемёт, хватило бы пары гранат, однако разносить оборудование, ради которого затеян весь рейд, в планы Конрада точно не входило. Даже из «ригелей» внутрь стрелять довольно опасно, а потому ни о каком огне на подавление не стоило даже мечтать.

Выстрела снайперской винтовки я не слышал, но никто, кроме оставшегося на пакетботе Кукарачи, не мог подстрелить пулемётчика. Как только тот замолчал, я и Оцелотти одновременно бросились к кабине. Десантники отстали от нас всего на пару шагов. Легионеры едва не успели снова открыть по нам огонь из «шатье». Их подвела собственная выучка. Один из бойцов схватил пулемёт, однако прежде чем дать по нам очередь, решил сменить позицию. Правильный выбор, когда тебя может пристрелить снайпер. Однако мы с Оцелотти опередили легионера. Прикрывавшие его товарищи вскинули «ригели» и тут же повалились со свинцовыми гостинцами от меня и Оцелотти. Пулемётчик уже упал на новой позиции за укрытие из мешков с песком и передёргивал затвор. Я прыгнул в его сторону, перекатился через плечо, нажал на спусковой крючок, на удачу отправляя три пули. Это заставило пулемётчика дёрнуться, задержаться на долю секунды. В бою это очень много. К примеру, вполне достаточно, чтобы стрелок, вроде Оцелотти, всадил врагу пулю прямо между глаз. Пулемётчик упал ничком, уткнувшись лбом в приклад «шатье».

На то, чтобы добить последних легионеров, защищавших кабину радиовышки, у нас ушло несколько минут. Они оказались крепкими орешками, к тому же нас сдерживала необходимость беречь оборудование. Однако десантников было больше, в выучке они не уступил врагу, так что исход короткой, но жестокой схватки оказался вполне предсказуем.

Как только с последним легионером в кабине было покончено, Оцелотти забрался на её крышу и пустил в небо зелёную ракету. Конечно, в лагере ещё шёл бой, вот только оказавшись под перекрёстным огнём с пакетбота, дирижабля и радиовышки, откуда по легионерам сверху били уцелевшие зенитные пулемёты, захваченные десантниками, враги просто не могли головы поднять. Если бы не принцип Безымянного легиона никогда не сдаваться, они бы, наверное, уже подняли белый флаг. А может, просто понимали, что пощады ждать не приходится, и предпочли гибель в бою бесславной — и вполне возможно мучительной — смерти в плену.

Полковник Конрад спустился не на верёвке, а в одноместной гондоле. Он облачился в чёрный континентальный мундир с серебряным шитьём, и даже кожаный плащ нацепил. Наверное, потел под ним кошмарно. Он кивнул нам с Оцелотти, вошёл в кабину, переступая через тела легионеров и не боясь запачкать сапоги в крови.

— Настроено? — спросил полковник у связиста, подойдя к станции широкого вещания. — Меня должны слышать по всем колониям.

— Так точно, — отрапортовал тот, протягивая ему микрофон.

— Отлично, — кивнул Конрад, поправляя фуражку, словно на смотре, и садясь на стул перед радиостанцией. — Всем выйти, — не оборачиваясь, чтобы проверить, выполнили ли его приказ, велел полковник, беря в руки микрофон.

Десантники покинули кабину, однако мы с Оцелотти не спешили следовать за ними. Когда последний из солдат закрыл за собой дверь, капитан шагнул к Конраду и задал вопрос, которого я ждал и опасался. Вот сейчас — именно сейчас — всё решится.

— Что вы хотите передать всем?

— Ты не выполнил мой приказ, Адам, — произнёс ровным тоном полковник. — Почему?

— Потому что имею право знать, что вы хотите передать по всем колониям, — ответил тот, — как имеют на это право и все в полку. За что мы дрались сегодня?

— Вы дрались, потому что я отдал такой приказ, — отрезал Конрад, — остальное вам знать не нужно.

— Когда вы сообщите о войне в Аурелии нам? — напрямик спросил Оцелотти. — Все колонии узнают сегодня, а нас вы не сочли достойными этого знания.

Конрад обернулся к нему, увидел меня, и на его лице отразилась целая гамма чувств. Главенствовала среди них ненависть.

— Ты, — невозмутимость изменила ему, в голосе полковника звучал гнев, — конечно, кто же ещё. Приплыл смущать моих людей.

Он поднялся на ноги, глянул Оцелотти прямо в глаза.

— Принцип необходимого знания, — произнёс он, — его никто не отменял. Когда придёт время, я сам вам всё сообщу.

— И когда же это время должно прийти?

— Когда я решу, Адам! — повысил голос Конрад. — Не раньше!

Он развернулся ко мне, полные ненависти глаза нацелились на меня двумя пистолетными дульными срезами.

— Ты пришёл ко мне и принялся разлагать мой полк изнутри. Не стоило играть в благородство и давать тебе шанс на дуэли.

— Верно, — кивнул я. — Надо быстро отдать приказ прикончить меня и моих людей сразу и утопить тела в реке. Или скормить вашим ручным людоедам.

Кое с какими особенностями рациона аборигенов, делящих руины с полком десантников, мы познакомились случайно. Их, в общем-то, никто не скрывал, просто не обращали внимания. Шлявшийся без дела по разрушенному городу, Чунчо наткнулся на мясную кладовую, вроде той, что мы сожгли в деревне повстанцев. Нам с Кукарачей стоило больших усилий остановить его и Святого, пылавших праведным гневом и желавших поступить со здешними людоедами также, как и с повстанцами.

— Твои действия, Адам, прямой мятеж, — попытался надавить на Оцелотти Конрад. — Ты не хуже меня знаешь, как он карается.

— А ваши действия, полковник, предательство, — вскинул голову капитан. — Когда мы покидали лагерь под Додомой вы дали нам, всему полку, слово чести, что у вас нет от нас секретов. И тогда уже держали один за пазухой.

— Необходимое знание, Адам…

— Дерьмо это! — вспылил Оцелотти. — Полное, грёбанное дерьмо! Я ни разу не спросил, что стало с призраками из вашего личного отряда.

Конрад повернулся ко мне — взгляд его ожёг меня словно удар плетью. Я в ответ только головой покачал. Пересказывать Оцелотти все подробности нашей с полковником беседы я не стал. Поверил ли моему жесту Конрад? Вряд ли, но это значения уже не имеет.

— И что теперь? — спросил полковник. — О чём вы сговорились за моей спиной?

Вместо ответа Оцелотти кинул на стул перед Конрадом наручники — снова красивый жест. Однако на Конрада он подействовал как нельзя более эффективно.

— Значит, суд, — понял он. — Лишение чина, наград и расстрел.

Он взял в руки стальные браслеты, покрутил так и этак, словно не знал, что это такое. Потом уселся в кресло.

— Я ждал чего-то подобного, — продолжил Конрад, всё ещё вертя в руках браслеты наручников. — Просто рассчитывал, что пришлют не одного человека. Надеялся на последний бой.

— Хотел и всех нас уложить в могилу, чтобы потешить своё раздутое самолюбие, — почти выплюнул Оцелотти.

— Тебе никогда не понять меня, — пожал плечами Конрад. — Не обижайся, но мы с тобой личности слишком разного масштаба. Ты рождён подчиняться, идти за лидером.

— А ты, значит, из породы лидеров, — усмехнулся Оцелотти, — как предсказуемо.

— Надевайте наручники, полковник, — велел я, прекращая их перебранку. — Для вас война закончилась.

Не знаю, почему Конрад решился на этот отчаянный шаг, наверное, думал, что у меня приказ убить его в случае сопротивления, и решил закончить жизнь в схватке.

Он вскочил на ноги, отшвыривая наручники в сторону, в правой руке его появился «майзер». Ствол его смотрел в лицо Оцелотти. Я ничуть не сомневался в том, что Конрад выстрелит — он решил покончить с капитаном, считая того предателем. Не сомневался я и в том, что Оцелотти легко уклонится и, скорее, все всадит в ответ Конраду пулю между глаз. Может быть, это и к лучшему — потом он мне никаких претензий предъявить не сможет. Сам убил. Однако я решил иначе, наверное, потому, что не желал Конраду смерти.

Полковник был ближе ко мне, чем к Оцелотти, и я успел отреагировать на его действия быстрее. Ударом ноги выбил из рук Конрада пистолет, и врезал ему локтем в горло. Быть может, прежде Конрад и был неплохим бойцом. Вот только слишком давно не уделял времени тренировкам и поддержанию себя в форме. Он попытался перехватить мою руку, но двигался слишком медленно. Мой локоть врезался ему в горло, но я бил не насмерть. Полковник надсадно кашлянул и упал на колени. Без жалости я добавил ему ребром ладони по шее, и Конрад растянулся на металлическом полу вещательной рубки.

Наручники на него надел Оцелотти. Он упёрся коленом в спину полковнику, завёл ему руки за спину и застегнул на запястьях браслеты наручников.

— Грузим его и убираемся отсюда, — сказал он, поднимая бесчувственного полковника на ноги.

С моей стороны возражений не было.

Спустя полтора часа на дирижабль подобрали всех десантников в разгромленном лагере Безымянного легиона. Тела убитых мы тоже взяли с собой, чтобы не оставить никаких доказательств причастности полка к нападению. По привычке десантники забрали из лагеря всё ценное: оружие, пулемётные ленты, ящики с патронами. Не тронули только личные вещи легионеров — до такого никто не опускался. Все понимали разницу между сбором трофеев и мародёрством.

Мы втроём стояли на обзорной площадке дирижабля. Я, Кукарача и Оцелотти. Капитан был мрачен, думая, о чём-то и не спешил делиться с нами. Полковник тоже был погружён в размышления, рассеяно глядя на проплывающие внизу джунгли.

— Что будет с полком теперь? — наконец, спросил Оцелотти.

— Останетесь при Льве Афры, — ответил я. — Приказ о рейдерской деятельности в тылу колоний Альянса уже подписан задним числом, так что никакой ответственности не будет. Каша тут заваривается очень крутая — Альянс и Содружество наседают с двух сторон. Похоже, настоящая война пришла и в Афру.

— Из-за действий Конрада?

— Рано или поздно это бы произошло, — пожал плечами я. — Вы разве что ускорили события, и это, наверное, к лучшему. Слишком долго этот котёл вяло бурлил — теперь под него подкидывают новые дрова.

— И что дальше? Тотальная война. В Аурелии, здесь, а потом повсюду?

— Скорее всего, — согласился я.

— Значит, и до нас доберутся рано или поздно, — заметил Кукарача. — Осталось только немного подождать.

В его словах было столько горькой иронии, что захотелось как-то поддержать полковника. Хлопнуть по плечу, уверить, что не так уж и долго ждать, пока тотальная война перекинется через океан и доберётся до его родной Рагны. Сомнительное утешение, конечно.

— Они ослабнут, — неожиданно для меня продолжил Кукарача, — не смогут присылать подкрепления в колонии. И это наш шанс — шанс на революцию, освобождение от ярма.

Он крепко сжал кулак, как будто сдавливал в пальцах шею веспанского губернатора.

— Верно, — кивнул Оцелотти. — Война не может идти вечно, и когда она закончится, мир будет совсем другим.

Он обернулся и посмотрел нам в глаза.

— А что вы собираетесь делать после войны?

— Вернусь со своими людьми на родину и освобожу её от веспанского ярма, — убеждённо заявил Кукарача. — Только когда мой народ вздохнёт свободно, я начну жить по-настоящему.

Прежде я не замечал за ним такого революционного пыла. Однако и о родине его мы почти не говорили — полковнику просто не представлялось возможности продемонстрировать его.

— А ты? — глянул на меня Оцелотти. — Что будешь делать ты?

— У меня есть мечта, — ответил я, — солдатская мечта, если хотите.

Я поделился с капитаном десантников и мятежным рагнийским полковником самым сокровенным. Тем, о чём говорил только с Миллером — единственным человеком, которого могу с уверенностью назвать своим другом. Они слушали меня, а под нами проплывали джунгли и вилась широкая лента Великой реки.

Конец.

Январь — февраль 2021 года

Примечания

1

Урб-крепость Недрев входит в состав формально нейтрального королевства Трир.

2

Мензурное фехтование (также мензура, студенческое фехтование) — проходящие по строгим правилам фехтовальные поединки на острых саблях-шлегерах между двумя представителями студенческих объединений, либо учащихся военных академий в государствах Аурелии.

3

Армия Континентальной Коалиции делится на имперскую армию и союзников-федератов, как правило, представителей не-людских рас.

4

Су лейтенант — звание в розалийской армии соответствует младшему лейтенанту.

5

Имперский стандарт или имперский калибр — устоявшееся название для винтовочных пуль калибра 7х57мм, и пистолетных калибра 9х19 мм, основного для всех видов ручного оружия Аурелии.

6

Когда и при каких обстоятельствах закончил свою жизнь граф Хоттек вы можете узнать, если прочтёте второй рассказ из сборника «Интербеллум. Noir».

7

Трирский анклав или просто Анклав — общее названии колоний Трира в Афре.

8

Название хищного растения позаимствовано авторов из книги Дж. Буля «Земля и море» 1887 года, где рассказывается о плотоядном растении «Я-Те-Вео» (что можно перевести как «Теперь-я-вижу-тебя»), которое, как говорят, ловит и ест больших насекомых, но иногда пытается съесть и человека. Это плотоядное растение, как утверждается, произрастает в основном в джунглях Центральной и Южной Америки, но встречается и в Африке, и на берегах Индийского океана.

9

Артиллерийская панорама — перископический прицельный механизм артиллерийского орудия, предназначенный для обеспечения прицеливания как при стрельбе прямой наводкой, так и при стрельбе с закрытых позиций, не требующий при этом нахождения наводчика на оптической оси объектива, что позволяет последнему укрываться за щитом орудия. Панорама представляет собой коленчатую оптическую трубу, состоящую из поворотной головки, неподвижного корпуса и окулярной трубки.

10

Флеше́тта (также Флаше́тта) — металлическая стрела-дротик размером с карандаш. Особый тип авиационного оружия, разработанный в начале войны и применявшийся ВВС противоборствующих сторон при атаках скоплений пехоты и кавалерии противника.

11

Третья секция Генерального штаба Экуменической империи, а по факту всей Континентальной коалиции, занимается военной разведкой.

Content

Борис Сапожников
Интербеллум 5
Вверх по реке

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

Примечания